Р. Б. Локкарт

Сидней Рейли: шпион-легенда XX века

Р. Б. Локкарт

Ас шпионажа

Предисловие

Для разведывательных служб всего мира, в том числе и для руководителей британской секретной службы (СИС), с которой сотрудничал Рейли, он оставался человеком-загадкой, наслаждавшимся чувством риска и опасности. Он равно хорошо разговаривал на семи языках и неизвестно откуда вынырнул на арену международного шпионажа. Никто, даже самые близкие сослуживцы не знали ни его национальности, ни настоящего имени. Тем, кому довелось быть знакомым с Рейли, казалось, что в нем живут несколько людей одновременно. По сути, он был тайной за семью печатями, которая исчезла из этого мира так же таинственно, как и появилась. Ближайшие друзья называли его «зловещим», враги признавали исключительную отвагу и неотразимое обаяние этого человека. Он азартно, с постоянством завсегдатаев казино и игорных клубов играл со смертью. Устоять перед его чарами не могла ни одна женщина.

Несмотря на сообщения в газетах о гибели Сиднея Рейли в тюрьме ГПУ в сентябре 1925 года, слухи о том, что он жив, постоянно всплывали в самых разных местах. Так было до 1945 года, а дальше – полное молчание. С годами правдивая информация о супершпионе окуталась еще большей тайной, причем не только для простых обывателей, но и для секретных служб многих стран.

Мировая пресса публиковала самые фантастические истории о разведывательной деятельности Рейли. Перед Второй мировой войной французские газеты, например, часто развлекали своих читателей захватывающими комиксами о подвигах этого мастера шпионажа. Но в этих рисованных историях не было ничего, кроме авторских вымыслов. Еще через несколько лет британское и российское правительства, скорее всего умышленно, предали имя Рейли полному забвению.

В 1931 году третья жена Сиднея Рейли, Пепита Бобадилья, издала книгу весьма мелодраматичного содержания под названием «Приключения Сиднея Рейли, британского шпиона-мастера». Захватывая лишь небольшой период времени, книга рассказывает о некоторых фактах жизни как самого Рейли, так и его жены. После выхода книги газета «Дейли мэйл» прокомментировала ее появление так: «Те, кто знал его [Рейли] достаточно близко, имеют право спросить: а весь ли материал основывается на фактах, нет ли в нем вымысла? В свою очередь, и Пепита прекрасно понимала, что ее творение в скором времени уйдет в небытие. Несколько лет спустя она призналась: «Мне хотелось бы написать новую версию, без всякой мелодрамы… Тогда она стала бы действительно «моей» книгой». Еще мой отец, сэр Роберт Брюс Локкарт, чье имя неразрывно связывали с именем Рейли в известном «заговоре Локкарта», целью которого было убийство Ленина, комментируя книгу Пепиты, писал: «Жизнь Рейли содержит несравненно больше потрясающих эпизодов, намного больше, чем в этой книге». А сэр Локкарт близко знал Сиднея на протяжении многих лет.

Лично я видел Рейли только в Праге, когда был совсем маленьким мальчиком. Тем не менее в моей жизни он остался воплощением тайны и объектом восторженного подражания. Большинство моих сверстников с интересом следило за тем, что творится в Европе, а особенно за драматическими революционными событиями в России. Именно с ними, как я и предполагал, была связана карьера моего отца, именно они будоражили мое юное воображение. Был ли отец государственным деятелем, дипломатом или каким-либо иным лицом, имеющим вес на международной арене, для меня все время оставалось загадкой, но тема России всегда оказывалась в центре горячих дискуссий. И как только разговор касался большевизма, тень Рейли сейчас же возникала где-то рядом. Когда близкие друзья нашей семьи расходились после регулярно проводившихся у нас вечеров воспоминаний, мои родители очаровывали меня подробными рассказами о захватывающей работе профессиональных разведчиков. Героями этих историй как раз и бывали наши гости, однако я был абсолютно уверен в том, что ни один из них не мог сравниться с великим Сиднеем Рейли.

Будучи мальчиком, я заслушивался шпионскими приключениями, которые мне рассказывал сэр Пол Дьюкс. Его выразительное лицо, его тонкие руки, совсем как у музыканта, совершенно не соответствовали образу человека, являвшегося одним из самых ярких агентов СИС. Было трудно поверить, что он выполнял задания разведки на бескрайних российских просторах, маскируясь то под рядового красноармейца, то под простого железнодорожника. Но ни он, герой моего далекого детства, ни кто другой из знакомых мне разведчиков не мог сравниться с Сиднеем Рейли. Я никогда не мог выудить о нем что-нибудь значимое, не мог найти того, кто приподнял бы завесу его тайны. Тогда я твердо решил, что когда-нибудь попытаюсь распутать этот клубок.

Когда началась Вторая мировая война, я был еще неопытным юнцом, только начинающим постигать азы разведывательной деятельности. Находясь на службе в морском разведывательном подразделении, я познакомился с Яном Флемингом, создателем легендарного образа Джеймса Бонда. Тогда Флеминг состоял в должности личного помощника контр-адмирала Дж. Х. Годфрея, командира военно-морской разведки Великобритании. Незадолго до немецкого «блицкрига» дочь контр-адмирала пришлось срочно эвакуировать из Франции в относительно безопасную Англию. Это было поручено нам. Думаю, подобное задание нельзя считать особо сложным, но уверен, что, если бы на нашем месте оказался Сидней Рейли, он бы вернулся в Англию не только с адмиральской дочерью, но и с секретными документами немецкого командования о начале боевых действий. В течение войны мои пути пересекались со многими секретными агентами. Некоторые из них постоянно балансировали на грани жизни и смерти. Другие, несмотря на важность возложенной на них миссии, жили спокойно, не рискуя. Честно говоря, я завидовал одному из своих друзей: работая на нашу разведку, большую часть войны он провел в Швейцарии. Но таких, как Рейли, можно было пересчитать по пальцам. Он являлся не только шпионом. Ему зачастую удавалось самостоятельно разоблачать вражеские разведывательные структуры, притом что наш отдел МИ-5 (контрразведка) и так работал достаточно активно. С какой-то степенью допущения деятельность контрразведки можно считать более безопасной, чем работу разведки. Однако лично я начал испытывать огромное уважение к МИ-5 с того дня, когда сам ненадолго попал под ее подозрение. Вскоре после того, как немцы вошли в Голландию, агент МИ-5 «засек» меня в лондонском ночном клубе в компании с нидерландским принцем Бернхардом. Поскольку принца подозревали в пронацистских настроениях, следующие три недели каждый мой шаг находился под тайным наблюдением контрразведки.

Незадолго до начала военных действий Японии на Дальнем Востоке мне пришлось контактировать с так называемой разведывательной службой «Y», расположенной в Сингапуре и занимавшейся перехватом и дешифровкой вражеских сообщений. Стоит ли говорить, насколько была важна работа этого подразделения. Я преклонялся перед давно не стриженными специалистами, работавшими над расшифровкой японских кодов за рядами колючей проволоки. В то время Сингапур кишел японскими агентами, скрывавшимися под личиной простых фотографов или парикмахеров. В Сингапуре я женился первый раз: моя жена работала секретарем в Дальневосточном штабе СИС. Многие из наших секретных агентов были китайцами. Они маскировались под кули и, написав донесения на тончайшей рисовой бумаге, прятали их внутри палочки из бамбукового тростника. Но при всем многообразии агентурной сети я абсолютно уверен в том, что ни англичане, ни американцы не имели в Японии ни одного агента, который мог бы хотя бы наполовину сравниться с Сиднеем Рейли.

Ни в Первую, ни во Вторую мировую войну, ни после них ни в одной стране мира мне не доводилось услышать ничего, чтобы кто-нибудь из реально существующих агентов составил мало-мальски достойную конкуренцию Сиднею Рейли. Даже вымышленные шпионские романы не всегда содержали столько драматических моментов, сколько было в настоящей жизни Рейли. Ян Флеминг написал свой первый роман о Джеймсе Бонде, работая управляющим иностранного представительства «Санди тайме». Я в то время сотрудничал с газетой «Файнэншнл тайме», и когда его книга стала бестселлером, я позвонил ему по телефону с поздравлениями. Казалось, что Флеминга совсем не обрадовал собственный успех. Всегда буду помнить его реплику: «Знаешь, – сказал Ян, – Джеймс Бонд просто осколок той ерунды, которая пришла мне в голову. Он отнюдь не Сидней Рейли!»

Я всегда считал, что правдивая биография столь легендарного человека обязательно должна быть издана. Не буду приносить извинений за недостаточную полноту этой биографии – слишком уж деятельность Сиднея Рейли наполнена всяческими секретами, слишком велика была его страсть к своему делу, слишком часто внедрялся он во вражеское окружение. По своей сути работа над данной книгой явилась главной разведывательной операцией всей моей жизни. Поиск разрозненных сведений, их тщательный отсев и переработка постепенно дали обобщенный портрет Рейли, а получившаяся в результате книга описала его жизнь практически без искажений. Теперь мой труд может соперничать с официальными секретными источниками. Каких-либо документов о Рейли в архивах СИС сохранилось чрезвычайно мало, да и добраться до них – дело нелегкое. Поэтому все, что содержит эта книга, базируется только на фактах, которые были доподлинно мне известны, или я мог их перепроверить наверняка. Я старался изобразить Рейли таким, каким он был на самом деле, хотя и это тоже оказалось очень нелегкой задачей, поскольку разные люди давали совершенно противоречивые данные о нем.

Хотелось бы еще отметить, что Сидней Рейли никогда не работал на циничных и безыдейных хозяев, полагающих, что мир создан только для них и больше ни для кого. Этот человек умел трудиться одновременно и душой, и телом. Величайшим удовольствием его жизни было выполнение заданий, перед которыми пасовали все остальные.

Считаю себя в неоплатном долгу перед множеством людей, без которых публикация этой книги оказалась бы невозможной. Более того, ее просто нельзя было бы написать без помощи друзей и коллег Рейли. В связи с этим я выражаю самую теплую благодарность члену конгресса майору Стивену Эли, баронессе Бадбергской миссис Элеоноре Бишоп, сэру Роберту Брюсу Локкарту, достопочтенному Рэндолфу Черчиллю, сэру Полу Дьюксу, Пепите Бобадилья, Альфреду Ф. Хиллу, А.Ф. Керенскому, сэру Реджинальду Липеру, миссис Лаудон Маклин, Джорджу Николсону, генерал-майору сэру Эдуарду Спирсу, полковнику Д.С. Тальботу и еще многим другим лицам, имена которых пока нельзя назвать вслух. Но более всего я благодарен бригадному генералу Г.Э. Хиллу, ближайшему коллеге Сиднея Рейли, помощь которого при подготовке этой книги оказалась бесценной.

Р.Н. Брюс Локкарт

Дичлинг, Суссекс

Глава 1

И этими неясными словами я начинаю свой рассказ.

Уодсворт

Дорога казалась скучной и не отличалась красотой придорожного пейзажа. Подобно большинству машин образца 1917 года, автомобиль, ехавший по этой ничем не примечательной дороге, был длинным и тщательно отполированным. Сквозь полумрак баварских сумерек посторонний наблюдатель различил бы в салоне неясные очертания двух людей в военной форме. Автомобиль вдруг начал притормаживать и наконец, жалобно чихнув мотором, остановился окончательно, слева от густой сосновой рощи. Теперь можно было заметить, что у пассажира, занимавшего заднее сиденье, на полковничьем кителе блестят медали, а его водитель одет в форму капрала.

Капрал обернулся, что-то коротко пояснил пассажиру и, открыв дверцу, вышел из машины. Подойдя к багажнику, он вынул из него сумку с инструментами. Потом, открыв капот, он принялся возиться с мотором. В течение нескольких минут было слышно лишь негромкое позвякивание металла о металл. Через какое-то время над крышкой капота появилась голова шофера.

– Герр оберет! – Голос капрала громко звенел в вечерней тишине. – Герр оберет, вы меня крайне обяжете, если поможете с одной штуковиной. Здесь нарушен электрический контакт. Если герр оберет любезно выйдет из машины и подержит маленькую гайку, пока я буду закреплять другой конец кабеля, автомобиль будет готов через несколько секунд.

Полковник, который даже в сгущавшихся сумерках выглядел одновременно и суровым начальником, и робким интеллигентом, выбрался из салона и, сдернув с рук дорогие кожаные перчатки, осторожно положил их на крыло машины. Склонившись над двигателем, пассажир внимательно посмотрел на то место, куда капрал указывал черным от масла пальцем.

Если даже полковник, тупо уставившийся на катушку зажигания, и понял, что тяжелый гаечный ключ стремительно опускается на его череп, то это ощущение длилось не более доли секунды.

Вытерев руки, водитель осторожно раздел обмякшего полковника и затем аккуратно положил тело в багажник. Чтобы быть уверенным в том, что смерть наступила окончательно, капрал крепко сжал горло офицера пальцами обеих рук. Через несколько минут он ослабил хватку, потом взвалил обнаженное тело на плечи и понес свой груз в сторону темневших неподалеку сосен. Сумерки уже превратились в темноту, но капрала это нисколько не смущало. Легко ориентируясь среди деревьев, он вышел к небольшой поляне, находившейся в самом центре рощи. Тело полковника рухнуло на траву. Убийца поднял с земли большую сосновую ветку, надежно скрывавшую свежевырытую могилу. На дне ямы лежала приготовленная заранее лопата.

Чтобы сбросить свою собственную форму и надеть ее на труп офицера, капралу понадобилось меньше пяти минут. Затем, скатив тело в яму, он принялся быстро работать лопатой. Когда могила была закопана, он снова прикрыл свежую землю сосновой лапой.

Голый водитель рысью бросился назад к дороге. Остановившись на обочине дороги, он минуту-две чутко прислушивался и, видимо не почуяв ничего подозрительного, подбежал к автомобилю, вынул из багажника полковничью форму. Бросив короткий взгляд на темневшую рядом кромку леса, он начал одеваться. Офицерские башмаки немного жали, но все остальное пришлось ему в самый раз.

Капрал, превратившийся в полковника, вытащил из-под водительского сиденья что-то похожее на большой табачный кисет. Его содержимое и водительское зеркальце быстро помогли ему изменить внешность. Тьма сгустилась окончательно, но практические навыки экс-капрала позволяли ему преображать собственное лицо в абсолютной темноте так же успешно, как и при ярком дневном свете.

* * *

В окна здания Генерального штаба Германии ярко светило солнце: время приближалось к десяти утра. За огромным прямоугольным столом в просторном конференц-зале собрались все те, кто стоял во главе немецкой армии – фельдмаршалы, генералы, адмиралы: фон Гинденбург, Людендорф, фон Шеер, Гиппер. В торце стола восседал Его Императорское Величество кайзер Вильгельм П.

Все стулья, за исключением одного, были заняты. Начало совещания откладывалось на полчаса из-за отсутствия начальника баварского отдела штаба, принца Рупрехта. Фон Гинденбург недовольно хмурился – для такого молодого офицера, как Рупрехт, опоздание должно быть верхом неприличия. Непростительного неприличия.

Едва часы пробили десять, двери конференц-зала распахнулись. Громкий щелчок каблуков на пороге, четкое отдание воинской чести, и опоздавший офицер безукоризненным строевым шагом вошел в помещение. С виноватым выражением на лице вновь прибывший полковник принес извинения за вынужденное опоздание – не успел выехать из Баварии, как его личный шофер неожиданно заболел. Пришлось отвозить его в ближайший госпиталь и вести машину самому.

Кивнув кому-то в знак приветствия, полковник занял свободный стул. Так Сидней Рейли стал посещать совещания высшего военного командования Германии.

Глава 2

– Кто родом вы?

– Я жребием доволен, хоть мой жребий

И ниже, чем мой род…

«Двенадцатая ночь»

Сидней Рейли – будем звать этого человека именем, под которым он наиболее известен, – родился на юге России, недалеко от Одессы, 24 марта 1874 года. Мать была обрусевшей полькой, отец, очевидно, полковником русской армии с неплохими связями при дворе Его Величества. Семья исповедовала католическую веру. Несмотря на принадлежавшие земли, род считался захудалым, из так называемых аристократов «второй ступени». Даже через много лет, рассказывая о своей жизни самым близким друзьям, Рейли никогда не упоминал свою подлинную фамилию. Известно только его христианское имя – Георгий. Воспитываясь наравне со школьными сверстниками и сестрой Анной, которая была на два-три года старше, он брал дополнительные уроки по истории, математике, иностранным языкам и правилам хорошего тона.

С ранних лет юный Георгий выделялся способностями, которые оценивались явно выше среднего уровня, а любознательность не имела границ. Но самое яркое проявление его индивидуальности заключалось в страсти к изучению иностранных языков. Уже в зрелые годы он часто ссылался на слова древнего мудреца, которые любил цитировать его учитель: «Знать иной язык – значит обладать иным духом». Глубокую веру в Бога он перенял от своего дяди, священника-католика из Одессы. В тринадцатилетнем возрасте Георгий увлекся искусством фехтования, и через некоторое время ему уже не было равных ни среди сверстников, ни среди старших подростков, включая молодых армейских кадетов. Двумя-тремя годами позже в Георгии открылась замечательная способность к меткой стрельбе из пистолета. А ведь он был еще так молод!

Будущий шпион экстра-класса преклонялся перед матерью и сестрой, но более всего уважал отца – и как армейского полковника, и как главу семьи. Казалось, что ему обеспечена блестящая военная карьера, однако, повзрослев, Георгий приобрел привычку спорить с теми, кто старше его и умнее, а это едва ли сочеталось с армейскими принципами. Он отказывался безоговорочно принимать точку зрения других людей, в том числе и своих родителей. Казалось, что утолить его жажду знаний невозможно. В оживленных дискуссиях начинал проявляться сильный характер. Доказывая свою правоту, Георгий бешено жестикулировал руками, забывая обо всем. Его сестра осуждала эту демонстративную невоздержанность брата, говоря, что такое поведение может быть простительным для итальянца, но никак – для русского аристократа.

Когда Георгию исполнилось пятнадцать лет, его мать серьезно заболела, и отцу пришлось выписать из Вены известного врача, еврея по национальности, который находился в их семье до полного ее выздоровления. Георгий и доктор в одно мгновение стали закадычными друзьями. Этот врач изрядно попутешествовал по миру. Особенный интерес мальчика вызывали рассказы о жизни в разных европейских столицах. Впервые он услышал, что существуют и другие уклады жизни, совсем не похожие на привычный российский стиль. С юношеской прямотой Георгий твердо уверовал: все люди яростно борются за пребывание в своей колее, но и пальцем не пошевелят для того, чтобы покинуть накатанную дорожку. В нем родилось отчаянное стремление к общению с молодыми людьми из других стран. Скучная перспектива службы в русской армии больше не привлекала Георгия, и как только мать окончательно поправилась, он объявил, что уезжает в Вену учиться на врача. Несмотря на недовольство всех членов семьи, он проявил упорство и назначил день своего отъезда. Его венский друг, считавший, что химия более перспективна, нежели искусство врачевания, посоветовал Георгию посвятить три года учебы именно этой науке.

И он окунулся в разгульную жизнь венского студента. Попав в новую космополитическую атмосферу, он испытывал несказанное удовольствие, знакомясь с людьми, близкими ему как по духу, так и по восприятию жизни, как среди профессоров, так и среди студентов. Георгий относился к той категории учащихся, которые, не в пример товарищам, познавали новое с завидным усердием, сторонясь вина и женщин. Венский врач относился к Георгию крайне благожелательно, и дружба, возникшая в России между доктором и сыном полковника, становилась все крепче и крепче. Кроме того, молодой студент принимал самое горячее участие в оживленных дискуссиях, то и дело проходивших в доме доктора после работы.

То, что Георгий рано или поздно обратит внимание на политическую жизнь студентов, казалось неизбежным. Огромная разница жизненных стандартов между богатыми и бедными слоями населения достигла такого аномального уровня, что пытливый молодой человек не мог найти этому факту удовлетворительного объяснения. Перелом в сознании произошел незадолго до вступления в небольшое университетское общество с явным социалистическим уклоном под названием «Лига просвещения». Маленькая группа молодых интеллектуалов встречалась раз в неделю за чашкой кофе. Эта организация казалась совершенно безобидной.

Однажды Георгий получил телеграмму из дома. В ней сообщалось, что мать почти безнадежно больна, и отец просил его немедленно приехать. У Георгия сжалось сердце, поскольку он хорошо знал, что доктор, уже дважды вытаскивавший мать из могилы, находился во Франции и никак не мог появиться в Вене раньше, чем через месяц.

Сдав багаж на вокзале, Георгий ненадолго зашел попрощаться с друзьями. Услышав, что он собирается в Россию, глава «Лиги просвещения» попросил его о небольшом одолжении – отвезти в Одессу одно письмо. По словам товарища, письмо было весьма срочным и его можно провезти под подкладкой плаща практически без риска. Обрадовавшись в душе, что сможет принести хоть малую, но реальную помощь общему делу, Георгий с готовностью дал свое согласие. Хотя, если бы его мысли не были так заняты состоянием матери, возможно, он бы и поинтересовался, зачем нужно было доставлять это послание с такими мерами предосторожности.

Приехав в Одессу, девятнадцатилетний Георгий был тут же арестован агентами царской охранки, обвинен в революционной деятельности и брошен в тюрьму. Недели, проведенные в одиночной камере на черном хлебе и воде, не могли охладить его бурных протестов против заключения. Георгий не имел никаких предположений о содержании письма и никогда не встречался с человеком, которому должен был его передать.

«Лига просвещения» являлась не такой уж безвредной организацией для России, как это могло показаться с первого взгляда. Письмо, которое вез Георгий, предназначалось для тайного марксистского кружка. Его содержание имело самое непосредственное отношение к подготовке революционного переворота. Уже только за это полагалась Сибирь. Убедившись в том, что Георгий не больше чем пешка, власти выпустили его на свободу.

Молодой человек был ошеломлен, когда, вернувшись домой, узнал, что его мать только что умерла. На похоронах Георгия страшно беспокоило, думают ли его родные, что он опозорил семью. Этот вопрос волновал его больше всего, даже смерть матери как будто отступила на второй план. Родственники, за исключением Анны, как могли, старались успокоить Георгия. От сестры же он не услышал ни единого слова утешения. Напротив, она его только обвиняла, а отец хранил странное молчание.

В тот день, когда Георгия выпустили из тюрьмы, один из его многочисленных дядей, питавший брезгливость ко всему, что связано с охранкой, сам того не ожидая, круто изменил жизнь будущего супершпиона. Зародыш великого Сиднея Рейли начал формироваться после того, как в присутствии всех дальних и близких родственников дядя скабрезно произнес:

– А чего же вы еще ожидали от грязного жидовского ублюдка!

Так открылся секрет, тщательно скрывавшийся от молодого человека на протяжении девятнадцати лет. Георгий не являлся законным сыном своего отца. Он появился на свет в результате связи матери с доктором Розенблюмом. Нужно сказать, что Георгий хорошо знал доктора и даже преклонялся перед его достоинствами. Ради сохранения чести семьи мальчик воспитывался в доме полковника полноправным членом, но, как сказал любезный дядюшка, дурная кровь наконец дала себя знать. Более того, имя мальчика было вовсе не Георгий, а Зигмунд. Именно так назвал его настоящий отец, доктор Розенблюм.

Мир в душе Георгия перевернулся. Его мать, католичка, которую он любил больше всех на свете, предала его! Георгия шокировало осознание того факта, что теперь он не сын русского полковника, а несчастный еврейский выродок. Его любимый отец – вовсе не отец, сестра – не сестра… Он выродок, да к тому же еще и еврейский… Его передернуло, когда он вспомнил фразу, которую довольно часто произносил в шутку: «Господи, благослови государя и покарай евреев!»

Не обращая внимания на рыдающую Анну, Зигмунд Розенблюм мысленно проклял свою семью. Бросившись в комнату, молодой человек схватился за перо и написал две короткие записки. Первая предназначалась Розенблюму: «Надеюсь, Ваша душа будет гореть в аду!», вторая – Анне: «Найдете меня подо льдом одесской бухты». Оба текста навсегда запечатлелись в его памяти, и даже много лет спустя он мог процитировать их слово в слово. Две короткие фразы на белой бумаге преследовали его в ночных кошмарах всю жизнь.

Покинув дом, ничего не видящий вокруг себя от горя, Розенблюм добрался до Одессы и опустил оба конверта в почтовый ящик. У ближайшего старьевщика он обменял роскошный костюм на рабочую блузу и с помощью знакомого моряка пробрался на готовое к отплытию британское судно. Корабль шел в Южную Америку…

«Заяц» был очень скоро обнаружен и представлен на суд капитана. С бравадой, в сложившихся обстоятельствах больше походившей на глупое упрямство, он назвал свою фамилию, которую теперь считал настоящей, – Розенблюм. Другими словами, молодой человек открыто объявил себя евреем. Казалось, он получал мазохистское удовольствие, издеваясь над самим собой.

* * *

Розенблюм прожил в Южной Америке, большей частью в Бразилии, целых три года. Ему доводилось работать и докером, и поваром, и на плантациях, и на строительстве дорог, и даже швейцаром в борделе, затерявшемся в грязном квартале Рио-де-Жанейро. Все это время Розенблюма нещадно преследовала одна и та же мысль: он – незаконнорожденный еврей, преданный собственной матерью. И все это время, хотя сам Розенблюм этого и не замечал, его характер становился все более закаленным.

* * *

В 1895 году три британских офицера прибыли в Бразилию с целью исследования глухих районов джунглей в бассейне Амазонки. Розенблюм, к тому времени в совершенстве овладевший португальским языком и отзывавшийся на имя Педро, нанялся в эту экспедицию поваром. Задуманное предприятие сразу началось крайне неудачно. В верховьях Амазонки из группы сбежали несколько носильщиков, до смерти перепуганные враждебно настроенными против пришельцев туземцами. Абориген-проводник и оставшиеся местные носильщики еще потерпели несколько дней, но когда офицеров свалила лихорадка, злоумышленникам пришла в голову банальная идея – убить спящими всех троих офицеров и сбежать, прихватив с собой багаж и оружие.

Немного найдется мест на земле, где природа столь оживлена в ночное время, как в Бразилии, но среди рева животных и птичьего щебетания Педро сразу различил подозрительный треск кустарника. Схватив револьвер одного из офицеров, он с легкостью отбил атаку нападавших, благо старые навыки стрельбы без промаха еще не были забыты… Один из офицеров умер, разделив судьбу многих путешественников, похороненных в зеленом океане амазонской сельвы. Оставшихся в живых Педро привел обратно в Рио.

Через некоторое время он вдруг обнаружил в себе некоторые перемены. Педро больше не передергивало от фамилии Розенблюм, а Бразилия стала казаться ничуть не хуже России. Англичане, обязанные своими жизнями «португальскому» повару, изумлялись образованности молодого человека, свободно разговаривавшего на нескольких языках.

Они тщетно пытались выяснить у Педро его происхождение и какими судьбами он очутился в Бразилии. В знак благодарности за свое чудесное спасение майор Фотерджилл, лидер британской партии и, как следствие, не стесненный в средствах, выдал Розенблюму чек на полторы тысячи фунтов, выхлопотал ему британский паспорт и лично сопроводил на корабль, отходивший в Англию.

Одесскому еврею, жизнь которого за последние три года потеряла всякий смысл, был предоставлен еще один шанс.

Истосковавшийся по цивилизованной жизни, двадцатидвухлетний Розенблюм сразу же сблизился с новыми британскими друзьями. Природное обаяние, которое он пронес через прожитые годы, обычно моментально снимало предвзятость суждений о нем со стороны окружающих, вызванную его еврейской фамилией. Он начал называть себя на германский манер, и уменьшительное от Зигмунда – Зигги постепенно превратилось в имя Сидней.

Новоиспеченный Сидней Розенблюм тратил свободное время у портных и в модных магазинах одежды. Во внешнем виде молодого человека появилась забытая опрятность, и люди на улицах начали оборачиваться на элегантного молодого человека со смуглой кожей и пронзительным взглядом больших темных глаз. Итак, стиль жизни, выбранный Сиднеем – теперь все называли его так, – требовал немалых денег. Полторы тысячи фунтов, полученные по чеку полковника, конечно, приличная сумма, но следовало побеспокоиться и о будущем. Он решительно отверг предложение майора Фотерджилла отправиться с ним в Россию по «делам службы». Офицер доверительно добавил, что имеет «некоторые связи» с британской разведкой. Мысль снова увидеть родину причиняла Сиднею страшные душевные переживания. В это же время, забыв о необходимости получения дальнейших средств к существованию, Сидней безудержно влюбился в женщину на несколько лет старше его. Избранница только начала приобретать себе имя в Лондоне, как начинающая писательница. Ее романтическая натура ответила взаимностью, и на последние триста фунтов влюбленная парочка отправилась в Италию. Под средиземноморским солнцем и благотворным влиянием Римско-католической церкви, без которого не обходился ни один аспект итальянского уклада жизни, Сидней вдруг вспомнил о католической вере, в которой воспитывался с детских лет. Розенблюму показалось, что его душа полностью очистилась, и ради свой любимой он был готов на все. Через много лет, анализируя прошлое, Сидней пришел к выводу, что эта страсть была одна из немногих досадных случайностей в его жизни. Розенблюм совсем не сердился, когда впоследствии писательница издала роман, высоко оцененный критикой. В основе сюжета книги лежали его собственные молодые годы. А писательницу звали Этель Лилиан Войнич. Свой роман она назвала «Овод».

Между тем молодые любовники отправились на Эльбу, где Розенблюм был покорен историей о взлете и падении Наполеона. С большими усилиями он наскреб 100 фунтов на покупку полотна с изображением императора на фоне Триумфальной арки и критическими замечаниями самого Бонапарта, написанными в углу картины собственноручно. Несмотря на то что много позже Сидней позволял себе и более дорогие приобретения, «стартовое» полотно широко известной коллекции Рейли было для него самым ценным. Посвященная Наполеону, эта картина в конечном счете была продана, вырученные средства пошли в фонд поддержки контрреволюционного движения в России.

Наполеон Бонапарт стал для Розенблюма чем-то вроде Бога. Личность этого императора породила в его душе новые честолюбивые амбиции. Находясь в Италии, Сидней внимательнейшим образом вникал в политическую ситуацию, его отчет на эту тему получил блестящую оценку Фотерджилла. Во Флоренции Розенблюм расстался со своей подругой, объяснив ей, что неотложные дела незамедлительно призывают его вернуться в Лондон.

Ознакомившись с подробным докладом об Италии, Фотерджилл, фактически являвшийся кадровым сотрудником британской секретной службы, понял, что его автор обладает незаурядными аналитическими способностями, особенно в вопросах политики. Несмотря на то что Розенблюм был еще очень молодым человеком, майор рассматривал его как потенциального агента весьма высокого ранга.

К удивлению обоих СИ (так обычно называли офицеров британской секретной службы) – и Фотерджилла, и его шефа, – Розенблюм кардинально изменил свою позицию. Теперь, после визита в Италию, он не просто добровольно просился в Россию, а энергично настаивал на этом, впрочем, с одной лишь оговоркой – он не должен нанести своей родине вред.

Глава 3

Он шел по городам, морям и землям.

Шелли

В 1897 году Розенблюм получил от британской секретной службы первое официальное задание. Будучи новичком, Сидней должен был выполнить относительно несложную миссию. Из отчетов, которые впоследствии стали приходить в Лондон из британского посольства в Санкт-Петербурге, следовало, что Розенблюм занимался выяснением степени российских притязаний (если таковые вообще имели место) к новым месторождениям персидской нефти.

Молодой человек, исчезнувший из Одессы четыре года назад и вернувшийся на родину в роли секретного агента, испытывал некоторое чувство стыда, но его доклады в Лондон были всегда точны и не предвзяты. Розенблюм полагал, что Россию, добывавшую достаточно своей нефти в Баку, интересовали лишь цены на персидские нефтепродукты. Дополнительно Сидней прислал в Лондон исчерпывающий материал о Транссибирской магистрали, строительство которой закончилось совсем недавно.

Работая в Санкт-Петербурге, молодой человек обрел новое увлечение. Двадцатитрехлетняя рыжеволосая красавица Маргарет Томас, приехавшая из Англии с шестидесятилетним мужем, министром Уэльса, не могла не обратить на себя внимания. Молодая женщина явно скучала, хотя не знала отказа ни в одной своей прихоти – ее муж Хьюго Томас слыл человеком удивительно богатым даже по министерским меркам. Огромная разница в их возрасте говорила сама за себя. По общему признанию, постоянное присутствие Хьюго чрезвычайно тяготило Маргарет, но разве могло это пустяковое препятствие удержать Розенблюма! Ему довелось сопровождать Томасов через Европу обратно в Англию, и в каждом отеле, где они останавливались на ночлег, номер Сиднея всегда оказывался напротив номера министерской четы.

Наконец приятное путешествие подошло к концу. Томасы отправились в собственный особняк в Паддингтоне, Вестборн-Террас, 6. Розенблюм остановился в апартаментах на Кеситор-стрит, 3. Благосклонно приняв доклады нового агента, руководство СИС предложило ему очередную миссию, но Розенблюм попросил отложить выполнение нового задания. Сидней пообещал своему куратору, что вернется к службе, как только решит накопившиеся вопросы «частного свойства».

Вопросы «частного свойства» поставила Маргарет. Розенблюм стал наносить регулярные визиты на Вестборн-Террас, причем стоило Хьюго заболеть частота посещений резко возросла. Познания в медицине у бывшего студента-химика казались несравненно глубже, чем у врача, практиковавшего Томаса. Кончилось это лечение тем, что Сидней начал сам выписывать рецепты для Хьюго. Однако здоровье старого министра отнюдь не улучшалось.

4 марта 1898 года Хьюго Томас написал завещание, в котором все свое состояние оставлял жене. Через несколько дней, несмотря на плохое состояние мужа, у Маргарет возникло странное желание вновь посетить Европу, взяв Розенблюма в качестве сопровождающего. Однако семейство добралось лишь до Ньюхэвена, где 13 марта в отеле «L & Р» Хьюго Томас скончался. Местный врач, решивший блеснуть знаниями латыни, дал заключение: «Morbus Cordis Syncope». В переводе это означало «сердечная недостаточность».

Безутешная супруга унаследовала роскошный особняк и восемь тысяч фунтов, а 22 августа того же года Маргарет и Розенблюм вступили в законный брак. При его официальной регистрации в Хольборне жених назвался Зигмундом Георгиевичем Розенблюмом, химиком-консультантом по профессии. Заодно обе стороны несколько повысили статус своих родителей. В итоге отец Розенблюма оказался крупным землевладельцем, а Маргарет объявила, что ее отец Эдуард Рейли Келлагэн – покойный капитан Королевского военного флота. В свидетельстве о браке с покойным Томасом отец Маргарет фигурировал как скромный моряк. Кроме того, она начисто забыла о своем первом муже, ирландском слуге в доме Хьюго.

После медового месяца, проведенного в Брюсселе и Остенде, молодожены поселились в Вестборн-Террас, придав дому еще больше роскоши, благо свалившееся богатство позволяло это сделать. Соседи поговаривали о Розенблюме как о «зловещем джентльмене, выдающем себя за русского графа». А супруги делали выезды исключительно в карете, запряженной парой великолепных лошадей. На запятках стоял лакей в ливрее с блестящими пуговицами и в белых перчатках.

СИ продолжали терпеливо ждать своего агента, надеясь, что рано или поздно Розенблюму надоест проматывать деньги и наслаждаться семейной идиллией. Однако, как удалось выяснить, за красивым фасадом, между развлечениями и удовольствиями семейной жизни, пытливый ум Розенблюма был занят очередным планом. За несколько месяцев своего брака Сидней убедил супругу продать дом в Паддингтоне и перебраться в более фешенебельный район Лондона, поближе к Вестминстерскому дворцу. 9 мая 1899 года молодая чета сняла апартаменты на Кэкстон-стрит. Все деньги, полученные и от продажи дома, и доставшиеся Маргарет по наследству, супруги положили в банк, причем счет был открыт на обоих.

Прошел почти год с того времени, как Розенблюм отпросился заняться вопросами «частного свойства», поэтому его телефонный звонок с просьбой о новом назначении, последовавший летом 1899 года, привел СИ в некоторое замешательство. Агент просил немедленной встречи, на которой Розенблюм без всяких обиняков заявил, что он готов к выполнению любого задания.

Видя нездоровый блеск в глазах молодого человека, СИ предположили, что все деньги супруги Розенблюма перекочевали в сейфы игорных домов Лондона. Однако он охладил их пылкое воображение, заявив, что не нуждается в получении задания немедленно, но в случае необходимости СИ могут на него рассчитывать. Далее последовал прозрачный намек на то, что сумма, выделяемая ему британской секретной службой, слишком мала для эффективной работы, но теперь… Теперь он располагает некоторыми свободными средствами. Поэтому он готов оставить жену, предающуюся светским развлечениям, и, наконец, заняться делом.

У СИ отвисли челюсти. Кто он, этот странный молодой человек, появившийся из бразильских джунглей, свободно говорящий на семи языках и знающий всю Европу как свои пять пальцев? По большому счету Фотерджилл даже не знал его национальности. Было известно только то, что Розенблюм без промаха стрелял из пистолета и говорил, что родился в России. Но и последний факт не имел никаких доказательств. Было что-то зловещее в этом агенте, который решительно отказывался говорить о том, что касалось его прошлого и настоящего, который появлялся и исчезал когда ему вздумается. Поскольку абсолютное большинство агентов работало только ради денег, Розенблюм приобрел особое отношение руководства. Кроме того, молодой человек обладал всеми необходимыми задатками для того, чтобы стать первоклассным шпионом. Может быть, соглашаясь на постоянное сотрудничество с Розенблюмом, британская разведка и шла на определенный риск, однако игра стоила свеч.

Итак, молодой человек вернулся в разведку, взяв при этом фамилию своей жены – Рейли. Майору Фотерджиллу, выписавшему ему новый паспорт, Сидней пояснил, что новая фамилия больше подходит для агента: называясь ирландским именем, ему будет легче убедить окружающих в своих антианглийских настроениях. Так в 1899 году родился Сидней Рейли, будущий король британского шпионажа.

* * *

Шпионская карьера Сиднея Рейли шла крайне быстро. За довольно короткое время он прослыл одним из самых профессиональных агентов, что для СИ было явлением крайне нетипичным. Он часто выезжал за границу, куда именно – до сих пор остается неизвестным. Одно можно утверждать точно: все эти миссии были относительно несложными. Во время коротких передышек, ожидая очередного назначения, Сидней с удовольствием проводил время с Маргарет. Британская разведка, по достоинству оценив агента, не скупилась на деньги. Возвращаясь в Лондон к шефу с очередным докладом, Рейли знал, что его ожидает чек на кругленькую сумму. В мгновение ока он тратил немногое из заработанного на модную одежду и пополнение «наполеоновской» коллекции, а большая часть выплаты проигрывалась в карты.

Начало Англо-бурской войны застало Сиднея в Голландии. Превратившись в немца, он отправился в Германию выяснить информацию о ее военных поставках в Южную Африку. Однако немецкий язык был одним из тех немногих, в котором Рейли еще не достиг совершенства. Кроме всего прочего, эта миссия никак не была связана с Россией – со страной, которой Сидней интересовался больше всего. Именно поэтому он более чем обрадовался, когда в 1902 году его отозвали из Германии. Теперь агент просил назначения в Персию.

В конце XIX века Людвиг и Роберт Нобели, те самые шведы, которые основали Нобелевскую премию мира, занимались разработкой нефтяных месторождений на Кавказе. Другими словами, по соседству с Персией начались перспективные геологические исследования, что не могло не заинтересовать британскую разведку. Объяснялось это весьма просто: на территории США практически все исследования в этой области уже завершились и нефтяная империя Рокфеллера беспредельно царила на международном рынке. Естественно, что в этих условиях внимание Европы было приковано к персидским месторождениям. В первую очередь в этом были заинтересованы три великие державы: Великобритания, Франция и Россия.

Программа французских исследований в Персии была свернута в самом ее начале благодаря умелым действиям русских дипломатов в Тегеране. Хотя Россия и вела собственные исследования внутри страны, ей совсем не хотелось допустить активные разработки по поиску нефти рядом со своими южными границами. В 1901 году Уильям д’Арси, прославившийся открытием нескольких золотоносных месторождений в Австралии, убедил персидского шаха продать ему эксклюзивные права на нефтяные разработки. Эта сделка обошлась ему в 10 тысяч фунтов. Британское правительство насторожилось, ожидая негативной реакции российских дипломатических кругов на такой «подарок». Нефтяные магнаты Европы беспокоились не меньше – им было необходимо знать, можно ли погреть руки на персидской нефти и если можно, то когда. Руководству британской секретной службы срочно требовалась достоверная информация. Рейли со своими русскими корнями показался лучшей кандидатурой на выполнение нового задания.

СИ пришлось серьезно потрудиться, убеждая Рейли в том, что его миссия не направлена против интересов России. В планы британского правительства не входило противостояние с русскими. Функция Рейли заключалась в детальной проверке слухов, приходящих из Тегерана, и разработке предложений по нейтрализации возможного недовольства официального Санкт-Петербурга. Министерство иностранных дел Великобритании получало достаточно подробные отчеты из своего посольства в Персии, однако разведка нуждалась в независимой экспертизе.

Итак, Рейли приехал в Персию, где правил шах, имевший официальный титул Короля королей, хозяина воздуха, земли и воды, империя которого начинается там, где восходит Луна, и заканчивается в бездонных морских глубинах. Называть владения шаха Мозафера эд-Дина «империей» можно было лишь с большой степенью допущения: Персия представляла собой каменистое плато с отвратительными дорогами, там свирепствовала черная оспа, и уже в семь утра воздух прогревался до тридцати градусов в тени.

Согласно легенде, Рейли являлся производителем некоего лекарственного средства. Сидя на верблюде, мнимый предприниматель от медицины пересек пустыню и прибыл в город Чиа-Сурх, неподалеку от Тегерана, где проживал некий господин Рейнольде, полномочный представитель д'Арси. Рейнольде и его коллеги в полной мере располагали информацией, которая интересовала Рейли. Несмотря на невыносимые условия, в которых приходилось работать людям д'Арси, несмотря на солнечные удары, набеги саранчи, черную оспу и нехватку воды, они были твердо убеждены, что обязательно найдут здесь нефть.

В Тегеране Рейли успешно получил заказы на новое лекарство, причем был принят в доме самого Атабека – главного визиря персидского шаха. Обаятельный молодой человек сразу же обрел друзей и в британском посольстве. Остроумный собеседник, подходящий для разговора практически на любую тему, свободно владевший несколькими языками, стал повсюду язвительно критиковать разработки, ведущиеся в Чиа-Сурхе. На этом фоне его случайные вопросы о возможности нахождения нефти в том районе казались совершенно невинными. Собрав всю достоверную информацию и сославшись на коммерческие дела, Рейли покинул Тегеран. Надо полагать, что персидские заказчики были крайне расстроены, так и не дождавшись от фальшивого фармацевта волшебного снадобья.

СИ получили подробнейший доклад, в котором отмечалось, что с открытием персидской нефти произойдет революционный переворот не только в британской, но и во всей мировой экономике. Если бы английская дипломатия нашла возможность «откусить» от тегеранского пирога свой кусок, то сокровища из «Тысячи и одной ночи» показались бы дешевыми безделушками. Бродя по всем этажам СИС, яростно жестикулируя длинными руками, что всегда выдавало его еврейское происхождение, Рейли настаивал на том, чтобы британское правительство немедленно выкупило нефтяную концессию д'Арси. Он был абсолютно убежден в том, что русские не станут протестовать и предоставят Великобритании беспрепятственно разрабатывать месторождения в северных провинциях Персии, если поделиться концессией с Санкт-Петербургом. В том, что нефть будет найдена, Рейли не сомневался ни на минуту, и тогда в экономике действительно наступит новая эра. Аналитический ум молодого человека сделал вывод о том, что перспективный альянс двух великих держав – Великобритании и России – может господствовать над всем миром.

К сожалению, правительство Великобритании очень осторожно отнеслось к выводам Рейли и не предприняло никаких практических действий. Тем не менее его отчет сохранили, и через несколько лет содержание отчета приведет к весьма плачевным последствиям. А пока Рейли ждала другая работа.

* * *

В то время Россия, арендовавшая у Китая полуостров Ляотан, превратила его в важнейшую военно-морскую базу на Тихом океане. СИ нуждались в детальной информации на этот счет. Несмотря на то что для Рейли подобная миссия означала шпионаж против своей родины, он взялся за новое задание. С разрешения руководства агент взял с собой Маргарет. Частые отъезды Рейли за границу «по делам бизнеса» привели к тому, что его жена начала крепко выпивать. Сидней очень надеялся, что путешествие в Китай и возобновление нормальных семейных отношений избавит ее от пагубной привычки.

После приезда в Шанхай Рейли получил скромное место в русской пароходной восточно-азиатской компании. За шесть недель работы он не только доказал новым хозяевам свои творческие способности, но и убедил их командировать его в Порт-Артур как представителя компании.

Работы по укреплению морской базы в Порт-Артуре велись невиданными до сих пор темпами. За строительством оборонительных сооружений наблюдали представители крупнейших мировых фирм по производству оружия. Там находились представители компаний «Крупп», «Шнайдер» и «Блом & Фосс». Именно от них Рейли и получал небольшие обрывки важной технической информации. Умело сложенные, они давали представление обо всей картине в целом. Порт кишел русскими контрразведчиками, однако Рейли удачно подкупил одного морского инженера и через него «заимствовал» чертежи и карты. Изучение проходило непосредственно за рабочим столом инженера, естественно, в то время, когда в офисе уже никого не было. Документы клались на стол между двумя листами стекла, а сделать качественные фотографии было уже делом техники.

Так или иначе, но проблемы у Рейли все же существовали. Маргарет к тому же крепко выпивала и стала склонна к истерии, давая мужу поводы для частых ссор. Кроме того, в русско-японских отношениях начала появляться напряженность. После того как в 1902 году был создан англо-японский альянс, Рейли серьезно забеспокоился, что его информация передается из Лондона в Токио, потенциальному противнику России. Чувствуя, что и над работой, и над личной жизнью нависла серьезная угроза, он принял единственно правильное решение. Во-первых, Рейли отправил Маргарет назад в Европу. Во-вторых, как уже он делал и раньше, передал в Лондон, что временно отходит от дел. СИ пришли в ярость, но поделать ничего не могли.

И Рейли отправился путешествовать по Китаю. Вероятно, это были лучшие дни его жизни, однако он сам никогда не распространялся на этот счет. Удалось установить, что Рейли примкнул к школе китайского мудреца Чжо Лиму, который познакомил его с различными религиозными течениями Китая. Измученной душе Сиднея требовалось успокоение. И в последующие годы жизни он часто цитировал излюбленные слова учителя: «Плохое приходит и уходит, но боль от него остается». И еще: «В каждом поколении рождаются мужчины, у которых особенно сильна склонность к лидерству. Я твердо убежден, что ты – один из них».

В провинции Сянь-Ци, в тени Великой Китайской стены, Рейли предавался изучению ламаизма. Сын Сиона, воспитанный в католической вере, стал буддистом. Много лет спустя коллеги Рейли по разведке часто подшучивали: «О, вон идет сороковое воплощение живого Будды».

Несмотря на внутреннее успокоение, обретенное в Китае под влиянием старца Чжо Лима, Сидней решил вернуться в Лондон. Приехав в Англию, Рейли узнал, что Маргарет уже год как исчезла, не забыв, однако, прихватить все деньги с общего банковского счета. Попытки навести справки о Маргарет оказались безрезультатными. Леди пропала без следа, если не считать сданные в магазин его личные вещи, включая и «наполеоновскую» коллекцию. В активе у Рейли осталось несколько сот фунтов, поступивших на его счет уже после ухода жены.

После некоторых колебаний СИ решили пойти на мировую со строптивым агентом, поскольку его профессиональные качества были безупречны. Пока Рейли находился на Дальнем Востоке, наличие нефти в персидских месторождениях было полностью доказано, но, как оказалось, в очень незначительном количестве. Он попросился обратно в Персию, однако мечту найти «нефтяное эльдорадо» для Британии пришлось отложить – Рейли дали очередное назначение в Германию.

Под властью кайзера Вильгельма II Германия больше походила на единый военный завод. СИ уже послали одного своего человека на завод Круппа, но не успели получить ни единого отчета: он таинственно исчез, едва добравшись до Германии. Британская разведка не сомневалась в том, что, вычислив агента, немцы просто убрали его без лишнего шума. Острая необходимость миссии была очевидна.

Через несколько недель обучения на фирме Шеффилда новоиспеченный сварщик с коротко остриженными волосами, грубыми немытыми руками, в потрепанной одежде и стоптанных башмаках появился в Германии. Прибалтийского немца родом из Ревеля звали Карл Хэн. Сам он, по легенде, был российским подданным и работал раньше в Санкт-Петербурге сварщиком на Путиловском заводе.

Военное производство Круппа постоянно расширялось, поэтому Рейли не составило труда быстро получить там рабочее место. Его трудовой день был долог, а труд тяжел. Несмотря на то что дополнительные цеха были построены совсем недавно, а другая, большая их часть еще только строилась, получить детальный план заводских сооружений оказалось совсем не легко. Охранники и часовые находились повсюду. Лишний раз отойти от рабочего места, не возбудив подозрений, казалось невозможным. Проблема была решена, когда Рейли заметил, что добровольцы из специальной аварийной команды, работающей по ночам, беспрепятственно перемещаются по всей заводской территории. В эту команду он и попросился.

Получив возможность относительно свободного передвижения, Рейли с помощью отмычки, захваченной с собой из Англии, и потайного фонаря нанес несколько визитов в конструкторское бюро Круппа. На чертежных досках располагалось такое огромное число различных чертежей, что Рейли пришлось провести некоторую «сортировку», выбирая из них лишь те, которые должны представлять наибольший интерес для СИС. При работе почти в полной темноте Сидней не имел практической возможности воспользоваться фотоаппаратом, да и брать его с собой было огромным риском. В тусклом свете потайного фонаря Рейли пришлось работать с обычной копиркой. Эта работа не была трудной, но отнимала огромное количество времени. Свободное передвижение по заводу как члена аварийной команды было лишь одной стороной медали. Оставалась еще одна проблема – он не мог пропадать часами каждую ночь, чтобы быстрее закончить копирование чертежей. И тогда Рейли пришла в голову замечательная идея. Ему удалось убедить пожарного, работавшего в аварийной команде, в необходимости нарисовать схемы помещений с подробнейшим указанием мест расположения всех огнетушителей и пожарных гидрантов. Скоро это было сделано, и планы были вывешены в помещении пожарного. Теперь все члены аварийной команды могли их изучать.

Рейли стал приходить к пожарному и запоминать наизусть чертежи заводских цехов. Придя домой, ему оставалось лишь аккуратно перечертить на бумагу то, что он запомнил. На беду, участившиеся визиты Рейли в пожарную часть вызвали подозрения. Несмотря на то что Сидней без особого труда ответил на все неуклюжие вопросы заводской администрации и местной полиции, он понимал, что времени у него оставалось в обрез. Единственный вариант заключался в том, чтобы выкрасть планы из пожарной части и навсегда исчезнуть из этого места.

Двумя днями позже Рейли купил железнодорожный билет до Дортмунда, который находился в двадцати милях от «места преступления». Там, на конспиративной квартире СИС, его ожидали деньги, одежда и новый паспорт. Четыре объемистых конверта, адресованных в Лондон, Париж, Брюссель и Роттердам, были надежно спрятаны под одеждой. Купив у местного шорника несколько кожаных поводьев, Рейли спрятал их под комбинезоном. Туда же отправились и ленты разорванной простыни.

«Убедить» пожарного оказалось делом совсем не таким легким, как вначале полагал агент. Стрелять было нельзя, тотчас же поднялась бы тревога, поэтому Рейли пришлось слегка придушить несговорчивого немца. Меньше чем через минуту пожарный был надежно связан. Сорвав со стены все планы завода, Рейли упаковал их в четыре заштампованных конверта. Если одно письмо не дойдет до адресата, то уж остальные три точно попадут в нужные руки.

Выбегая с территории завода, Рейли еще раз использовал тактику «сильных рук» по отношению к часовому на воротах. Придушенный сторож был крепко связан и завален кучей металлолома, валявшегося неподалеку.

Все конверты Рейли бросил в почтовый ящик на железнодорожной станции. Теперь он не беспокоился, что может быть схвачен. Когда поднялась настоящая тревога, шпион уже ехал в Дортмунд. На следующий день джентльмен в безупречном костюме, с британским паспортом в кармане следовал в Париж. Таможенникам и полицейским никогда не пришло бы в голову заподозрить в чем-нибудь надменного англичанина с изящным кожаным чемоданом.

* * *

Возвращаться с отчетом к СИ Рейли не торопился. Он решил задержаться на несколько дней в Париже, чтобы насладиться чистым весенним воздухом, который после грязи на заводе Круппа казался волшебным. Роскошь спальни в отеле «Рю де Пари», ласковое прикосновение к коже шелковой сорочки ручной работы, запах цветка из петлицы пиджака – все это воспринималось как давно забытое, почти нереальное. Нет, Рейли совсем не мог считаться богачом, Париж притягивал молодого человека множеством женщин изумительной красоты.

Но судьба приготовила ему еще один жестокий удар. Как-то раз утром Рейли остановился перед витриной на площади Святой Оноры и взглянул на привлекательную молодую женщину, выходящую из магазина. Это была его сестра Анна…

Пережив смерть матери и «потеряв» брата, Анна впала в длительную болезненную депрессию. Словно ребенок, она начала брать уроки игры на фортепиано и, в конце концов, занялась музыкой всерьез. Анна училась у лучших музыкантов Вены и Варшавы и потом приехала в Париж по приглашению великого Падеревского, привлеченного виртуозной манерой ее игры. Не так давно в нее безумно влюбился один польский офицер, приехавший в Париж следом за Анной и умолявший ее о женитьбе. Сестра Рейли не испытывала к офицеру ответного чувства, но молодой человек был так любезен, вежлив и предупредителен, что в итоге Анна ответила согласием.

Испытала ли женщина шок, увидев своего «покойного» брата живым и невредимым, осталось неизвестным. Но через несколько дней после злополучной встречи Анна покончила жизнь самоубийством, выбросившись из окна спальни парижского отеля. В короткой записке, адресованной Георгию, говорилось, что после всего произошедшего она не может выйти замуж за человека, которого не любит. По иронии судьбы Анна оборвала свою жизнь в то время, когда последнее ее письмо предназначалось воскресшему брату.

Немой от горя Рейли оставался в Париже до тех пор, пока, использовав имеющиеся связи, не добился вынесения официального вердикта следствия: «смерть в результате несчастного случая».

Самоубийство Анны привело его к глубокой депрессии. Все чувства Рейли были переполнены горечью. Жизнь превратилась в жестокую пытку. Два человека, которых он действительно любил в этой жизни, были мертвы. Сначала мать, «предавшая» его, теперь – Анна. Если бы в свое время он не проявил излишнего упорства и не ушел из жизни сестры, возможно, трагедии можно было избежать. Но жизнь продолжалась. Горечь потери не проходила, и легкая тень каждой женщины, случайно проходящей мимо, будоражила его память.

Вернувшись в Лондон, Рейли принял теплые поздравления СИ в связи с успешным выполнением германской миссии. Обычно честолюбивый агент был чувствителен к похвалам на свой счет, но пережитая драма сделала его совершенно равнодушным и к поздравлениям, и к перспективе двухмесячного отпуска. Получив свои деньги, Рейли снял апартаменты на улице Джеймса и исчез в Вест-Энде – районе игорных домов и борделей. Он не испытывал никакого желания попытаться выяснить о Маргарет что-нибудь новое.

Глава 4

Медея на его воротах! На троне у него Персей!

Байрон

В 1904 году лорд-адмирал Фишер стал первым морским министром. Теперь в стенах Адмиралтейства стали выдвигаться исключительно сильные аргументы в пользу полной замены каменного угля, использовавшегося прежде в Королевском военном флоте, на нефть. Фишер слыл настоящим «нефтяным маньяком» и даже создал при Адмиралтействе специальный Нефтяной комитет под председательством гражданского министра. Не ускользал от его внимания и тот очевидный факт, что Соединенные Штаты, в отличие от Великобритании, обладали достаточным запасом этого ценного сырья. Команда д’Арси обнаруживала нефть в Персии и в 1903-м, и в 1904 годах, однако в таком малом количестве, что о начале коммерческой добычи нефти в этом регионе речи не шло, пробные скважины быстро иссякали. С легкой руки д’Арси на персидские исследования безвозвратно ушло 225 тысяч фунтов. Все его акции перекочевали в банк Моргана как залог под большой кредит. Крупные британские финансисты, включая сэра Эрнеста Кассельса и Джозефа Лайнса, отказались от выплат. Пребывая в отчаянии от надвигающегося краха, д’Арси стал прикладывать усилия, чтобы убедить иностранных европейских банкиров выделить ему дополнительную ссуду.

Сложившаяся ситуация послужила предлогом для очередной командировки Рейли в начале 1905 года. Королевский флот Великобритании снова обратил свой взгляд на Персию в надежде, что нефтяные разработки там не так уж бесперспективны. Нефтяной комитет выделил требуемую сумму на продолжение исследований, поскольку именно Рейли, занимавшийся ранее в этом районе вопросами нефти, убедил руководство в том, что никто, кроме д'Арси, не сможет чего-либо добиться.

Рейли прекрасно помнил, как несколькими годами раньше он настаивал на том, чтобы британское правительство выкупило у д'Арси концессию, и агента поражала медлительность и недальновидность своего руководства. Рассматривая позицию России, Рейли задавал себе один и тот же вопрос: пойдет ли д'Арси на сделку с Санкт-Петербургом либо сочтет это излишним? Рейли приходил в ярость от мысли, что Британия так ничего и не сделала ради заключения соглашения с Россией по разработке персидской нефти, хотя он уже предлагал это несколько лет назад.

Со своей стороны СИ гарантировали Рейли, что вопрос о возможности заключения двусторонней сделки между д'Арси и русскими реально не может быть поднят, поскольку тот уже вел переговоры с французами. По словам руководителей разведки, кабинет министров Великобритании рассматривал возможность соглашения с Россией, и ранние рекомендации агента не прошли мимо ушей правительства.

В качестве пожеланий Рейли предписывалось работать с д'Арси крайне осторожно. Если французы заподозрят, что Англия проявила интерес к персидской нефти и направила в Персию своего агента, то даже в том случае, если д'Арси и не получит ссуду в частных банках, французское правительство само выделит средства.

* * *

Рейли исколесил весь Париж в поисках д'Арси, где он, по слухам, вел переговоры с Ротшильдом. Однако следов «нефтяного мастера» обнаружить не удалось. Поговаривали, что миллионер проявил небывалый интерес к выкупу нефтяной концессии и вел секретные переговоры с д'Арси где-то на юге Франции.

Для осуществления своей очередной миссии Рейли пришла в голову мысль выйти на ведущих банкиров-евреев. Сделав первые визиты к представителям большого бизнеса, он пришел к выводу, что еврей-полукровка сможет разыграть всю комбинацию лучше, чем полноценные евреи Ротшильды, вместе взятые.

В его богатом воображении уже оживали картины получения огромной денежной премии от правительства Великобритании за организацию выкупа концессии д'Арси. Рейли представлял осуществление своей давней мечты – создания мощного англо-русского нефтяного альянса на территории Северной Персии. Он уже видел, как благодарный русский император лично поздравляет незаконнорожденного еврейского сына.

Однако пора было спускаться с небес на землю и переходить от мечты к жизненным реалиям. Чтобы не вызывать подозрений, Рейли выдумал себе больного брата и, предварительно совершив небольшую экспедицию по парижским магазинам, в конце концов объявился в Ницце в длинной черной рясе французского кюре. Не требовалось особого ума, чтобы сообразить – приблизиться к д'Арси, находившемуся под неусыпным наблюдением Ротшильдов, проще всего было бы скромному священнику. Возможно, это вызвало бы некоторые вопросы, но не породило бы подозрений.

Из отеля Рейли информировал своих руководителей, что у него нет и доли сомнений в том, что ему удастся войти в близкое окружение богачей, отдыхавших на Ривьере, собирая взносы в пользу сирот, интересы которых он в настоящий момент «представляет». В первую очередь его интересовало семейство Ротшильдов. Собственная еврейская внешность беспокоила агента меньше всего – заботиться о сиротах можно находясь в любой вере или даже без веры вовсе.

Очень скоро до Рейли дошли слухи, что Ротшильды намерены собраться всей семьей в Каннах, где у них содержалась огромная яхта. Он тут же перебрался в маленький каннский пансион и совершил прогулку по морскому берегу, во время которой с простительным для священника любопытством рассматривал яхты, стоявшие вдоль причалов. После первых двух дней наблюдения Рейли появился на борту судна Ротшильдов. В Лондоне он внимательно изучал фотографии д'Арси, поэтому ему не составило бы труда узнать добродушную фигуру среди множества гостей. Рейли был уверен, что финансист не сходил на берег, возможно, он просто уснул на борту яхты.

Осознав, что поговорка «время – деньги» стала актуальной как никогда – д'Арси мог подписать договор с хозяевами яхты в любой момент, – Рейли решил действовать немедленно. Не успел он сделать и шага, как обнаружил объект своих поисков, прогуливавшийся по палубе вместе с компаньонами.

Великий агент не был бы таковым, если бы немедленно не вступил в беседу. Убедительный каскад безупречной французской речи сорвался с губ кюре, помогавшего себе не менее убедительными жестами. Его призывы быть сострадательным к бедным малюткам и сиротам могли бы разжалобить и камни. В первые минуты стоявшие вокруг люди казались ошарашенными и хранили молчание, однако уже вскоре на палубе возникла оживленная дискуссия. Еще несколько усилий эксцентричного кюре – и присутствовавшие полезли в карманы за чековыми книжками.

Приблизившись к д'Арси, который вряд ли мог догадываться об истинных намерениях священника, Рейли взял финансиста за руку и как бы случайно отвел его в сторону. Убедившись в том, что дальнейший разговор не коснется чужих ушей, француз-кюре перешел на безупречный английский и без обиняков сообщил, что прибыл сюда с важным предложением правительства Великобритании. Главный аргумент Рейли состоял в том, что Адмиралтейство готово работать с д'Арси на гораздо более выгодных условиях по сравнению с условиями, которые предлагает Ротшильд. Все, что требовалось от финансиста, – это согласиться на вечернюю встречу в «Гранд-отеле» за рюмкой аперитива. Д'Арси, конечно, умел считать деньги, поэтому, сославшись на крайнюю заинтересованность судьбой бедных малюток и вежливо извинившись, он покинул яхту, пообещав вернуться на борт несколько позднее.

Спускаясь по трапу, кюре ощупывал в кармане плотную пачку подписанных банкирами чеков. И через много лет он со смехом вспоминал, что нашел благотворительным взносам достойное применение: деньги Ротшильдов и других богачей пошли на собственный счет Рейли.

В «Гранд-отеле» агент дал финансисту детальную информацию о заинтересованности Уайтхолла в персидской нефти, пояснив, что, даже если Адмиралтейство и не выложит сразу столько денег, сколько может дать Ротшильд, все будущие финансовые неудачи д'Арси возьмет на себя британский Нефтяной комитет. Финансист, пораженный предложением Рейли, вернулся на яхту, еще не до конца поверив в услышанное, и заявил Ротшильду, что берет отсрочку на десять дней. За этот срок Рейли требовалось официально подтвердить выгодное предложение Адмиралтейства.

Через тридцать шесть часов Рейли уже докладывал СИ о предотвращении заключения договора между д'Арси и Ротшильдом. Официальный Лондон тут же подготовил финансисту письмо с подтверждением правительственного заказа. На следующий день письмо было подписано у гражданского министра Адмиралтейства и направлено во Францию. Великобритания просила д'Арси прекратить переговоры с Ротшильдом и приглашала его в Лондон для неотложных переговоров с Нефтяным комитетом. 5 мая 1905 года д’Арси уже находился в Великобритании.

Результатом инициативы Адмиралтейства явилось то, что в короткие сроки и при необходимой финансовой поддержке был сформирован новый Концессионный синдикат. Нефтяные исследования в Персии поручались английской нефтяной компании Бьюрмаха. Финансовые интересы д’Арси были надежно защищены. А Рейли?.. Рейли, выходит, перехитрил Ротшильда.

* * *

Подсчитать экономическую выгоду, которую получила Великобритания от договора с д’Арси, оказалось невозможным. В 16 часов по Гринвичу 26 мая 1908 года исследователи нашли то, что искали. С этого дня среди пустынных равнин Персии забили фонтаны, которые больше уже не иссякали. Нефть хлынула с таким избытком, что изменила экономические устои во всем мире. Появился новый источник живительной жидкости для кораблей, автомашин, аэропланов и промышленных предприятий. Сегодня топливные компании, владеющие иранской нефтью, получают доход не менее 4 миллионов фунтов стерлингов в год.

В 1909 году концессионеры сформировали англоперсидскую нефтяную компанию, 51 процент акций которой в 1914 году по рекомендации Уинстона Черчилля приобрело британское правительство. Даже к 1967 году интерес в обладании контрольным пакетом все так же сохранился. Сейчас миллионам людей во всем мире известно новое название старой компании. Это «Бритиш петролеум», или просто – «Би-Пи».

Рейли так и не получил ни какой-то сверхъестественной награды, как надеялся, ни царских подарков. СИ, как всегда, отметили его успех, и дело закончилось новым его назначением. Возможно, Рейли и был простым посредником, передававшим информацию для д’Арси, но каковы бы были последствия для Великобритании, не успей он вовремя? Не проявив должной смекалки, другой человек, обладавший меньшими способностями, не появился бы на яхте Ротшильдов в нужный момент, и дело было бы проиграно.

Старое чувство горечи вернулось к Рейли – горечи, которая потом вспыхивала снова ив 1907 году, когда было подписано англо-российское соглашение, и в 1914-м, когда британское правительство заняло твердые позиции в Персидской зоне. Каждое предложение Рейли, которое он выдвигал в своих старых отчетах, было реализовано лишь через несколько лет. За исключением щедрых на поздравления СИ, никто больше об этом и не вспомнил. Надежды секретного агента на крупную награду оказались призрачными.

Д’Арси вернул назад все ранее затраченные средства и заработал на нефтяной компании Бьюрмаха еще 900 тысяч фунтов. Будучи директором англоперсидской нефтяной компании, он умер в 1917 году баснословно богатым человеком.

Глава 5

Тайны – выгодный бизнес.

Эдмунд Бьюрк

Озлобленный на весь мир из-за смерти сестры Анны и отсутствия мало-мальски достойного вознаграждения за последнюю миссию с д’Арси, Рейли решил выйти из игры. Дополнительным моментом для принятия такого решения стала острая нехватка денег, которые являлись для него и главным источником энергии, и позволяли жить в роскоши, которую так любил Рейли. Итак, агент временно прекращал секретную деятельность и уходил в бизнес.

Считаясь квалифицированным химиком, обладающим не только знаниями, но и влиятельными связями, он без труда занял денег для «стартового» капитала, необходимого для начала аптечной торговли. Его партнером стал молодой американец по имени Лонг. Из Америки, где медицинские патенты приобретали все большую популярность, Лонг привез следующую полезную «формулу успеха»: ревматизм можно вылечить, выпавшие волосы можно восстановить, от всех остальных напастей следует принимать пилюли. Рейли решил, что эта формула отлично подойдет для легковерных британцев и, тряхнув старыми знаниями венского студента, скупил на континенте огромное количество самых разных пилюль.

Отойдя от мировой политики, с энергией, которая в последние годы била у него через край, Рейли и партнер принялись за дело, однако очень скоро к экс-агенту вернулось чувство неудовлетворенности, неумолимо наступала хандра. Как и раньше, он начал проклинать мать, отца, весь свой еврейский род. Очевидно, Рейли принадлежал к тому типу евреев, которые, отказавшись когда-то от своего иудейского имени, начинают по нему тосковать. Поддавшись минутному импульсу, он снова взял себе старую фамилию Розенблюм, хотя она и символизировала то, что он ненавидел больше всего в жизни.

Жилые комнаты Рейли на Кеситор-стрит были переоборудованы под контору, в которой и начала свое существование фирма «Розенблюм & Лонг. Производство и продажа лекарственных средств». Несмотря на неисчерпаемый запас энергии и энтузиазма, в бизнесе Рейли оказался человеком наивным и простодушным. Дела фирмы шли с крайне переменным успехом. Сама торговля шла достаточно бойко, но оптовые покупатели все время пытались надувать новичков, и вся энергия Розенблюма и Лонга уходила впустую. Их доверием постоянно злоупотребляли, и Рейли прикладывал все силы, чтобы фирма не обанкротилась. После четырех лет работы, не принесших фирме почти никакого дохода, предприимчивый Лонг убыл неизвестно куда, прихватив с банковского счета последние 600 фунтов. Возможно, эти четыре года были самой неудачной главой в жизни Рейли. Невзирая на разные неблагоприятные обстоятельства, в последующие годы ему удалось заключить ряд очень выгодных сделок, и он понял на собственном опыте, как нелегко зарабатывать деньги. После «сюрприза» от бывшего партнера Рейли стал остро нуждаться в деньгах. Неожиданная помощь пришла от некоего мистера Абрахамса, адвоката одного из кредиторов. Проявив жалость к «бизнесмену», он взялся разобраться в делах Рейли, несмотря на то что сам потерпевший с подозрением и явной неохотой принял помощь от еврея. Адвокат распутал финансовые дела Рейли, полностью расплатился с его кредиторами, и, к удивлению несостоявшегося бизнесмена, на его счету даже оказался положительный баланс в 160 фунтов. От денег за оказанную услугу Абрахаме отказался, после чего мнение Рейли о людях, в чьих жилах течет такая же кровь, как и у его настоящего отца, претерпело сильные изменения. После фиаско компании «Розенблюм & Лонг» он снова изменил фамилию на Рейли, но и в дальнейшем находил себе верных друзей из числа евреев.

* * *

После неудачи с торговлей пилюлями Рейли перепробовал много дел, пока в его жизни не появилась новая страсть, модная для того времени, – авиация. Он точно так же предался мечте об аэроплане, как когда-то о благодарности правительства Британии за персидскую миссию. Бывая в Париже по делам кое-как работающей «Розенблюм & Лонг», Рейли обязательно находил несколько часов для того, чтобы побродить вокруг ангаров Фармана, Блерио и других пионеров аэронавтики.

В 1910 году, когда «пилюльные» дела все-таки наладились, Рейли, не ставя перед собой никакой конкретной цели, но чувствуя, что что-то в его жизни должно измениться, посетил Франкфурт, где проходила международная авиационная выставка. Впервые воочию увидев пилотов, или, как говорили тогда на новом жаргоне, аэроменов, выполнявших фигуры высшего пилотажа, он забыл обо всем на свете. Эти небожители запросто беседовали с их поклонником Рейли, обладавшим природным даром приобретать себе новых друзей и так убежденно рассказывавшим о своих грандиозных планах организации международных выставок во всех европейских столицах. Для Рейли эти люди были новыми богами, уступавшими разве что Наполеону, его кумиру с молодых лет.

Может быть, только один из этих «богов» был Рейли не вполне по вкусу. Некто Джонс Вельсман, пилот, казался ему законченным шутом. Несмотря на заверения о своем блестящем выступлении, Вельсман умудрился в первый же день франкфуртской выставки разбить аэроплан при посадке. Оставшись без машины, он слонялся между ангарами, отпускал глупые шутки и помогал механикам возиться с двигателями.

На пятый день выставки произошла трагедия. У немецкого аэроплана отказал мотор, и, войдя в крутой штопор, самолет рухнул на землю. Вместе со всеми остальными, включая пилотов и механиков, Рейли кинулся к месту катастрофы. Пилот погиб, аэроплан превратился в груду развалин. Вельсман, который был первым, кто разбил самолет на выставке, суетился больше других. Он сразу же начал давать указания всем механикам, как быстрее демонтировать искалеченную технику и убрать ее с летного поля. Вскоре доставили инструменты, и куски бывшего аэроплана отправились в ангар. Джонс Вельсман, сконцентрировавший все внимание на двигателе, попросил Рейли ему помочь. Как только двигатель был освобожден от железных обломков и кусков порванной ткани, механики сразу же погрузили его на автокар. Рейли заметил, что Вельсман по какой-то причине сразу же прикрыл снятый мотор обломками хвоста аэроплана. Повернувшись к Сиднею, он еще раз попросил помочь ему с разгрузкой в ангаре, пояснив, что займет это не больше пяти минут. Почему-то он говорил вполголоса, а привычную дурашливость как рукой сняло. Рейли показалось, что в его тоне появились командные требовательные нотки.

Пока они пересекали летное поле, пилот пояснил, что хотел бы заменить на разбитом моторе магнето, вот и попросил Рейли о помощи. Вопросы казались лишними – интуиция никогда не подводила Сиднея: что-то здесь не так.

Работа по замене заняла считанные минуты. Когда двигатель снова появился в ангаре погибшего летчика, никто ничего не заметил. Дело в том, что немецкий пилот до полета имел неосторожность похвастаться перед Вельсманом магнето новой конструкции, установленном на двигателе его аэроплана. Действительно, германская армия постоянно использовала в вооружении новые передовые технологии. Покойный летчик был абсолютно прав, магнето оказалось технической новинкой, что было установлено благодаря действиям Вельсмана.

* * *

Рейли удивило не столько поведение Вельсмана, сколько то, что он знает о нем самом практически все. Джонс, если, конечно, он был Джонсом, служил инженером в Королевском военном флоте, однако в течение некоторого времени работал и на СИС.

Во Франкфурте Рейли и Джонс очень много беседовали о грандиозных перспективах, которые открывает эра авиации, а также о правдоподобии слухов о войне с Германией. Прикладывая громадные усилия по улучшению военного флота, немцы явно рассчитывали на борьбу с морской державой. В любом случае Рейли испытывал удовлетворение от мысли, что, если и разразится война, Россия и Англия наверняка станут союзниками.

Именно Джонс Вельсман оказался человеком, который снова предложил Рейли работать на разведку. Уж он-то знал наверняка, что СИ примут «блудного» агента с распростертыми объятиями!

* * *

Итак, Рейли снова попал в СИС. Его ждало новое назначение в Россию. На этот раз СИ давали агенту полную свободу действий. Даже посол Великобритании не подозревал о его миссии. СИ, как обычно, жаловались на недостаток фондов, а Рейли был слишком горд, чтобы принять мизерное жалованье. Вместо того чтобы дожидаться финансовой поддержки, он снял «плавающие» на его банковском счете 600 фунтов и заявил, что все остальное заработает сам, найдя себе приличное место в Санкт-Петербурге. Миссия Рейли не вписывалась в рамки классического шпионажа. Ему предписывался сбор сведений из русских источников, касающихся военных приготовлений германской армии и флота. Вероятность войны с немцами росла с каждым днем, и любая дополнительная информация о силе и намерениях Германии могла быть крайне ценной.

Рейли приехал в Санкт-Петербург, не имея никаких твердых идей, за исключением организации международной авиавыставки, на которую обязательно следовало пригласить немцев. С одной стороны, подобное мероприятие быстро принесло бы ему популярность и известность в обществе, с другой – у него была бы возможность контактировать с немецкими авиаторами, большая часть которых в той или иной степени имела связи в военных кругах.

В первый день после приезда Рейли спустился по Морской улице в ресторан «Кюба», в свое время упомянутый самим Пушкиным. Кухня этого заведения в то время считалась самой изысканной в Европе. Те немногие, средства которых позволяли бывать в таких местах, заявляли, что более вкусных блюд они не пробовали нигде: ни в России, ни за ее пределами. Обставленный в изысканном французском стиле, с обитыми дорогими тканями креслами для каждого посетителя, с шеф-поваром, выписанным из Франции, и официантами-татарами, ресторан по праву считался верхом роскоши.

Рейли пришел сюда, чтобы встретиться со своим старым другом еще по Порт-Артуру Борисом Сувориным, сыном владельца одной из главнейших российских газет «Новое время» А.А. Суворина. Сам Борис считался известным журналистом. Его популярность подпитывалась скандальной женитьбой на цыганской певице Варе Паниной. Суворин слыл убежденным англофилом. За столом он был не один. Человека, с аппетитом поглощавшего многочисленные закуски, звали Александр Иванович Грамматиков. Суворин же, на правах друга, называл его просто Саша. В Санкт-Петербурге Грамматиков был модным адвокатом в пике славы. Его предки, знатные греки по происхождению, попали из Турции в Крым по приглашению Екатерины Великой, после того как в XVIII веке этот полуостров стал одной из областей России. Поскольку крымские татары долгое время жили под турецким подданством, в Крыму царило исламское вероисповедание. Озабоченная Екатерина делала все возможное, чтобы там проживало как можно больше христиан. Среди этих христиан и оказались предки уважаемого адвоката.

Приняв любезное приглашение Суворина присоединиться к трапезе, Рейли тогда, конечно, не думал, что Саша Грамматиков вскоре войдет в число его самых близких друзей. На протяжении нескольких последующих лет эти два человека почти ежедневно приходили обедать в ресторан «Кюба», садились за один и тот же стол, в одни и те же кресла. Борис Суворин довольно часто составлял им компанию. Уже после революции 1917 года, когда «Кюба» превратился в грязный продуктовый магазин, проходя мимо, Рейли всегда вспоминал место первой встречи с Сашей. Первое впечатление, которое агент произвел на Грамматикова, было весьма размытым. Рейли показался ему человеком без особых задатков, но способным ввести в оживление любую компанию, беседуя на различные темы с милой непринужденностью. Но даже после пятнадцати лет близкого знакомства адвокат так и не отделался от мысли, что его друг скрывает какую-то тайну.

Именно во время первой встречи в «Кюба» Рейли поделился с собеседниками своим планом организовать воздушные гонки на дистанцию в 390 миль из Санкт-Петербурга в Москву. Под эгидой этого предприятия Рейли Суворин и Грамматиков организовали авиационный клуб «Крылья», больше известный как «Крылышки». Своих аэропланов у «Крылышек» не имелось, но кто мог составить им конкуренцию, кроме единственного в России Императорского аэроклуба? Рейли лично отправился к президенту «конкурирующей организации» Каунту Стенбук-Фермору и заручился его поддержкой в вопросах совместного спонсирования и приглашения зарубежных авиаторов. Не учел он только одного: в России практически не было авиаторов, способных совершить перелет из Питера до Москвы.

Суворин взял на себя организацию широкой рекламной акции проекта, Грамматиков – сбор денежных средств, и гонки все-таки состоялись. Правда, назвать это мероприятие гонками можно было с большой натяжкой – из десяти пилотов, вылетевших из Санкт-Петербурга, до Москвы добрался только один, замечательный русский авиатор Васильев. На Ходынском поле его поздравил Рейли.

* * *

Участие в важном предприятии сразу придало агенту вес в санкт-петербургском обществе, сведения о нем через газеты просочились и в Европу. Для Маргарет, жившей в последние годы в Брюсселе и пропившей почти все свои деньги, показалось, что лучшего момента для восстановления прежних отношений с мужем не найти. По ее мнению, Рейли наконец улыбнулась удача и, очевидно, у него должны иметься деньги. Собственные финансы Маргарет находились в плачевном состоянии, а перспектива жизни в Санкт-Петербурге выглядела чрезвычайно заманчиво. Она прибыла к мужу без предупреждения.

Возвращение исчезнувшей жены привело Рейли в ярость, однако Маргарет, обладавшая странным, почти гипнотическим влиянием на супруга, как, впрочем, и на почившего в бозе Хьюго Томаса, осталась в российской столице. Она поселилась с Рейли на Почтамтской улице и там продолжала прикладываться к бутылке. Однако появление Маргарет нисколько не повлияло на триумфальное исполнение агентом своей миссии, ставшей сверкающим бриллиантом в истории мирового шпионажа.

* * *

Для прикрытия своей тайной деятельности Рейли занял должность в головном представительстве все той же пароходной восточно-азиатской компании, для которой заключил пару весьма выгодных сделок в Шанхае. Обретя целый ряд полезных связей, он значительно укрепил свои позиции в российском деловом мире. Несмотря на умеренность в еде и напитках, его часто видели в самых роскошных отелях и ресторанах. «Умеренность» Рейли не распространялась на особ женского пола – он содержал по нескольку любовниц одновременно. В шпионской практике женщины обычно считаются потенциальным источником опасности, однако Рейли умудрился превратить их в часть своей агентурной сети. Он виртуозно комбинировал дело и удовольствие, приятное и полезное. Любовницы выбирались исключительно из тех женщин, мужья или любовники которых представляли интерес для разведки. Не забывая своего старого пристрастия к азартным играм, агент частенько появлялся в Купеческом клубе, где за карточными столами собирались известные люди столицы.

Рейли обычно чувствовал, когда следует остановиться, если карта «не идет». Этого нельзя было сказать о его коллеге по работе в восточно-азиатской компании, главном бухгалтере Хоффмане. Стремясь щегольнуть, он потерял над собой контроль и проиграл солидную сумму казенных денег. На следующий день азартный бухгалтер принял цианистый калий в одном из номеров гостиницы «Европейская».

Всего лишь за несколько месяцев пребывания в России агент Рейли не только приобрел вес в обществе и в деловых кругах, но и придал себе тот имидж, к которому стремился. Для петербургских друзей он стал бизнесменом с оттенком таинственности, без настоящей национальности и политических пристрастий, законченным космополитом, заядлым картежником и волокитой. Словно при игре в шахматы, агент в дебюте выдвинул вперед несколько пешек. Теперь следовало браться за более «тяжелые» фигуры.

* * *

Российский флот, изрядно потрепанный за время Русско-японской войны, наконец стал восстанавливаться. Пятилетняя программа его реконструкции, одобренная Думой и санкционированная царем, вступила в силу в 1911 году. Целевое правительственное финансирование было огромным, однако мощностей судостроительных верфей и оборонных заводов хватило бы лишь на то, чтобы выполнить десятую часть задуманного. Постройку большинства кораблей пришлось заказывать за границей. Почувствовав небывалые прибыли, судостроители во всем мире начали свирепую борьбу за контракты.

Франция, как союзник России, считала, что находится в привилегированном положении. Поэтому французское правительство предпочло действовать через своего военно-морского атташе. Этот человек прожил в Санкт-Петербурге уже много лет, был знаком с морскими чиновниками и, самое главное, знал им цену, то есть кого и за сколько можно подкупить. Великобритания, занимавшая лидирующее положение в мире по судостроению, полагала, что львиная доля заказов достанется ей. Немцы же, зная свое влияние при царском дворе и широкие связи в деловых кругах России, думали то же самое.

Обо всех этих обстоятельствах Рейли был прекрасно осведомлен. Учитывая службу в пароходной компании, ему не составило труда на определенном уровне обзавестись связями в российском Адмиралтействе. С помощником военно-морского министра и его очаровательной супругой Надин Массино он сошелся особенно близко, став желанным гостем в их доме. Знавшие Рейли люди говорили, что, если он пускал в ход свой шарм, устоять было просто невозможно. Ни морской офицер, ни его жена не были исключениями.

Умело подведя разговор к интересующей его теме, Рейли получил подтверждение, что превалирующий объем российских заказов будет, скорее всего, отдан Германии. В частности, Россия обратила внимание на гиганта мирового судостроения компанию «Блом & Фосс» из Гамбурга. Русские агенты, представлявшие «Блом & Фосс» в России, усиленно лоббировали ее на всех тендерах, однако Рейли удалось выяснить, что право окончательного решения остается за морским министром. Среди множества немецких фирм в Санкт-Петербурге работало представительство компании «Мендрошевич & Любенский». Рейли хорошо знал Мендрошевича, и в голове агента созрела блестящая идея.

Эта компания была относительно небольшой, но процветающей. Мендрошевич занимался продажей товарных вагонов для российских железных дорог. Еврей-самоучка преклонного возраста обладал умом, словно специально созданным для бизнеса. Любенский же появился в деловых коммерческих кругах только благодаря своей исключительной коммуникабельности. Несмотря на «благородное» окончание фамилии, Любенский не оправдывал ожиданий Мендрошевича.

Рейли удалось выяснить, что «Блом & Фосс» остановилась на трех фирмах, которым можно было доверить статус официального представителя в России. В числе кандидатов находился и Мендрошевич. Агент тут же нашел аргументы, убедившие Надин, что Мендрошевич – единственный достойный выбор. Помощник министра, который в короткое время стал относиться к Рейли как к пророку в деловом обществе столицы, пообещал Рейли, что назовет своему шефу лишь одну компанию.

Наняв извозчика, Рейли отправился прямиком к Мендрошевичу и между прочим начал нахваливать ему достоинства гамбургской фирмы «Блом & Фосс».

Старый еврей, известный в более узких кругах под именем Мендро, знал и без советчиков, что работа под эгидой «Блом & Фосс» сулит неплохие барыши. Прекрасно понимая, что судостроители озабочены поисками представителей, а Рейли имеет друзей в морском министерстве, Мендро сразу же понял, к чему идет дело. Ему хотелось выглядеть великодушным, поэтому он пообещал находчивому агенту за услугу 200 тысяч рублей сразу и 25 процентов от грядущих доходов. Рейли, нисколько не смутившись, потребовал 50, и умевший считать деньги Мендро согласился. Через две недели старик получил письмо от «Блом & Фосс», предлагавшее его фирме стать эксклюзивным дилером гамбургских судостроителей. На письме стояла одобрительная виза морского ведомства России.

Как только Рейли узнал, что назначение утверждено, он направился к Мендро и заявил, что, поскольку уважаемая компания «Мендрошевич & Любенский» стала официальным лицом не менее уважаемой компании «Блом & Фосс», ему необходим контракт. Еврей «сломался» во второй раз. Таким образом, Рейли законно установил себе фантастический доход и одновременно вошел в дела фирмы.

Работая в России самостоятельно, он не входил в контакт ни с одним из британских агентов, поэтому ему пришлось лично послать в Лондон неотложную шифровку. В ней он просил СИ немедленно прислать в Санкт-Петербург того, с кем можно обсуждать лишь чрезвычайно важные вопросы. Вскоре в столице появился… Джонс Вельсман.

Как и все гениальное, план Рейли отличался почти детской простотой. Итак, он начинал работать в России как торговый агент «Блом & Фосс». Стиль работы Мендро был ему хорошо известен, для пользы дела Рейли мог бы взять под контроль и весь бизнес. Друзьям из морского ведомства хотелось ознакомиться со всеми новейшими разработками германского судостроения – без этого они не соглашались начинать дело. Таким образом, через его руки пройдут все чертежи и спецификации.

Каждая отдельная доработка военно-морского флота Германии – состав брони, пушки, торпеды, двигатели – может быть известна теперь англичанам. Но оставался единственный вопрос: как отнесется британское правительство к тому, что крупнейшие заказы достанутся Германии, а не Англии? Джонс полагал, что сведения, которые сможет получить Рейли, по ценности перевесят заказы, однако утверждать этого стопроцентно не мог. Вместо окончательного ответа он пообещал доложить обо всем в Лондоне. Поскольку Рейли снова оставался без связи, Джонс не мог не поинтересоваться о сумме вознаграждения за проделанную работу, но строптивый агент отказался, заявив, что не нуждается в жалких подачках СИ: пусть его деньги считают немцы, он прекрасно сможет заработать сам.

Вельсман отправился в Центр, а Рейли начал действовать. Прежде всего он подал прошение об отставке из восточно-азиатской компании в связи с уходом к Мендрошевичу. Следующие три года Рейли трудился как фанатик, в то время как Мендро, откинувшись в кресле, лишь жадно пожирал глазами новые контракты для «Блом & Фосс», приходящие из морского министерства. В российском военно-морском штабе внимательно прислушивались к настойчивым предложениям Рейли надавить на немецких судостроителей, чтобы они не останавливались на достигнутом и продолжали разрабатывать очередные технические новинки. Следуя этим советам, заказчики стали требовать внедрения инноваций во все разработки.

Немцы смотрели на Рейли с естественным подозрением. Агенты крутились и около его дома, и около конторы, но, поскольку «Блом & Фосс» продолжала получать очередные заказы и с помощью Рейли немецкий бюджет исправно пополнялся, агенты были отозваны.

Британия и Франция, видя, как идут дела у германских конкурентов, приходили во всю большую ярость. Англичане, жившие в Санкт-Петербурге, отвернулись от Рейли и даже предлагали официально сообщить в британское посольство о его нелояльности. Великий французский картель «Шнайдер Крезо» был так взбешен, что в Россию лично приехал «мистер европейская тайна» Василий Захаров с поручением «выяснить, что за человек этот Рейли, в одиночку обведший вокруг пальца французских агентов». Предложив Рейли работу на французскую разведку, Захаров чрезвычайно удивился, когда тот ответил отказом. А ведь деньги, которые Захаров ему предлагал, превышали ту сумму, которую Рейли получал на бизнесе с фирмой «Блом & Фосс». С другой стороны, Германия приходила в восторг от его работы и, надо думать, дифирамбов в адрес Рейли вообще не было бы, узнай немцы, что копии всех чертежей прямиком отправляются в Лондон. Каждое изменение в чертежах и спецификациях приходило в посольство Германии в Санкт-Петербурге дипломатической почтой. Затем конверт с пометкой «Подлежит передаче в российское морское министерство» отправлялся в контору «Мендрошевич & Скуберский» (не без участия Рейли Любенского убрали из представительства, и на его место пригласили более способного банкира Скуберского). Надо ли говорить, что каждый такой конверт вскрывался ловкими руками агента.

Главная работа ожидала Рейли за закрытыми дверями квартиры на Почтамтской. С помощью специального парового пресса конверт открывался ровно настолько, чтобы «следы преступления» оставались незаметны. Часами ему приходилось прокатывать чертежи горячим утюгом и снимать на промокательную бумагу копии, ничем не отличавшиеся от оригинальных фотоснимков. Его только беспокоило, что рано или поздно кто-нибудь обязательно заметит несколько запоздалую доставку конвертов из конторы в министерство, поэтому трудиться приходилось как можно быстрее.

Работа по снятию копий проходила более чем успешно. За три года, вплоть до начала Первой мировой войны, британское правительство регулярно получало отчеты о каждой новой разработке или ее модификации. Речь шла о тоннаже, и о скоростях, о вооружении, и о составе команд, и даже о камбузном оснащении.

Через связи с одной из многочисленных любовниц Распутина Рейли удалось войти в близкие отношения с дворянскими кругами, где он начал распространять слухи об исключительной лояльности политических кругов Великобритании к России.

Самой большой проблемой для Рейли оставалась Маргарет. Его отношения с помощником военно-морского министра из разряда теплых, но деловых переросли в нечто большее. Ему ужасно хотелось «отбить» Надин у морского офицера. Для начала он предложил Маргарет 10 тысяч фунтов за согласие на развод, но когда та отказалась, Рейли в ультимативной форме дал ей сорок восемь часов на раздумье. «В противном случае развод все равно состоится, но только по причине смерти любимой супруги», – зловеще заявил Сидней. Зная, что Рейли слов на ветер не бросает, Маргарет благоразумно села на венский экспресс и исчезла за пределами России. Муж Надин оказался менее уступчив, однако Рейли предложил ему такую сумму, что тот, чуть поразмышляв, согласился на развод. За деликатное дело взялся Саша Грамматиков. Но если, получив официальный развод, Надин стала готова к новому замужеству, то сам Рейли оставался еще формально женатым. Принявшись наводить справки о Маргарет, он наконец выяснил, что из Вены супруга направилась через Белград в Софию, где по слухам примкнула к международному Красному Кресту. Рейли решил, что если не убил свою благоверную физически, то «уничтожит» ее другим способом: недаром журналист Суворин входил в число его близких друзей. Вскоре в газете «Новое время» появился репортаж из Софии, повествующий о катастрофе, случившейся на горной дороге, – машина болгарского Красного Креста сорвалась в пропасть. Погибли несколько медсестер, «включая миссис Рейли, совсем недавно покинувшую Санкт-Петербург».

Хотя все необходимое было проделано, Рейли пришлось выждать некоторое время, прежде чем жениться на Надин. Правда, дело о ее разводе неожиданно затянулось, и к началу 1914 года, когда в Европе грянула война, оно еще не было завершено. Чтобы не подвергать любимую женщину возможной опасности, Рейли отправил Надин в Ниццу, намереваясь присоединиться к ней, как только война закончится. Агент наивно полагал, что благодаря его усилиям позиции германского военного флота ослаблены и война закончится в самое ближайшее время.

1 августа 1914 года Германия объявила России войну. Роль, которую сыграл в ней Рейли, была поистине драматичной. Роль смелую и дерзкую.

Глава 6

Фортуна улыбается храбрецам.

Теренций

Уже через два дня после начала войны работа Рейли как сотрудника британской секретной службы временно прекратилась, поскольку он не мог не принять крайне привлекательное предложение от братьев Живатовских, контролировавших Русско-Азиатский банк. Находясь под впечатлением успеха Рейли в роли агента «Блом & Фосс», Живатовские предложили ему место представителя банка в Японии, а затем в США. Действуя в интересах русского правительства, он должен был скупать сырье для изготовления взрывчатки высокой мощности и некоторых других военных производств. Даже видавший виды Рейли изумился предложенным суммам жалованья и комиссионных. Он немедленно согласился с предложением.

Двумя неделями позже на платформе Николаевского вокзала он садился в транссибирский экспресс, не подозревая, что увидит Россию только через четыре года. Его провожали Грамматиков и Суворин.

Поскольку собственные запасы стратегического сырья в Японии были крайне скудны, Рейли провел в этой стране совсем немного времени. Вскоре он уже находился в Нью-Йорке, в городе, где темп жизни в полной мере соответствовал его темпераменту. Немецкие торговые агенты тоже не теряли времени даром, однако Рейли, который приехал из России всего несколько месяцев назад, прекрасно знал методы их работы. Это сослужило ему хорошую службу. Создав собственную агентурную сеть, он всегда был в курсе немецкой деятельности в США, как в коммерческой, так и политической областях. Сырье, необходимое России в войне, Рейли скупал с повышенной активностью, ощущая намного большее удовлетворение от содействия своей стране, нежели от получаемой прибыли. Британская спецслужба снова потеряла самого лучшего, но и самого строптивого работника, независимость которого порой приводила шефов разведки в ярость. Именно поэтому руководство СИС проинструктировало своих агентов в США не упускать Рейли из виду. Великобритания уже втянулась в войну, и пренебрегать разведчиками такого класса, как Рейли, было по меньшей мере расточительно.

Сэр Уильям Уайсмен, глава британской комиссии по скупке сырья в США, майор Норман Туэйтс и другие не менее маститые сотрудники разведки попытались оказать на Рейли давление и заставить вернуться «блудного сына» СИС под сень любящего руководства. Ссылаясь на чрезвычайную занятость, Рейли вежливо отвечал отказом. Он был готов обеспечить сэра Уильяма подробной информацией о немецких закупках в Америке, но о выполнении какой-либо миссии не могло идти и речи. Сейчас он работал в интересах своей родины.

Несколько позже, когда Германия, озабоченная расширявшимися американскими поставками армии союзников, попыталась саботировать этот процесс, начав серию взрывов на заводах-производителях сырья, Рейли, используя собственную агентуру, разоблачил сеть немецких вредителей. Естественно, он не ловил их с помощью своих агентов, а просто снабжал сэра Уильяма и майора Туэйтса детальной информацией о вражеских планах. Британская разведка пребывала в восторге. Хотя англичане и не хотели снижения объема поставок для союзников, широкая огласка немецкого саботажа привела бы к скорейшему формированию общественного мнения в пользу необходимости вступления США в войну против Германии. Поэтому было очень сомнительно, что Англия передавала американскому правительству всю информацию, добытую Рейли.

А сам Рейли продолжал получать удовольствие от выполняемой работы. Обретенную радость подкрепляло и присутствие Надин, которую он сразу после приезда в США вызвал с юга Франции. Правда, в Нью-Йорке ее задержала иммиграционная служба, заподозрив, что женщина прибыла к Рейли с «безнравственными» целями. Само собой, недоразумение быстро выяснилось, и Надин отпустили, однако Рейли предпочел отложить свадьбу. Поведав Надин о «смерти» Маргарет, в душе он надеялся, что отыщет след жены и разведется официально либо примет более «кардинальные» меры. Он придумывал разные причины, чтобы отложить сроки бракосочетания, однако Надин оказалась настойчивее, и в 1916 году в кафедральном соборе греко-православной церкви в Нью-Йорке состоялось их венчание. Рейли представился вдовцом, хотя фактически стал двоеженцем.

Тем временем страсти в обществе продолжали накаляться. Все больше и больше американцев продолжали настаивать на скорейшем присоединении армии США к войскам союзников, явно симпатизируя Великобритании и Канаде. Канадская армия набирала рекрутов в Соединенных Штатах, проводя красочные шоу, собиравшие толпы зевак. Осенью 1916 года у Рейли выдалось несколько свободных часов, и он отправился на одно из таких представлений, которое было организовано Королевским авиакорпусом Канады. Захваченный блестящим выступлением и повинуясь внезапному душевному импульсу, Рейли принял решение, которое впоследствии не только перевернуло всю его жизнь, но и вознесло на пик собственной карьеры. Не помогли ни уговоры сэра Уильяма Уайсмена, ни мольбы майора Туэйтса. Рейли твердо решил, что принесет наибольшую пользу, находясь в союзных войсках.

Он отправился к Уайсмену за советом. Сэр Уильям покривился, но, понимая, что Рейли тверд в своих убеждениях, дал ему протекцию для поступления в Королевский авиакорпус Канады, который через несколько месяцев отправлялся в Англию. Мгновенно свернув свои дела, что тут же привело в неописуемую ярость братьев Живатовских, и простившись с Надин, которой посоветовал оставаться в Нью-Йорке по крайней мере до окончания войны, Рейли выехал в Торонто.

Через месяц-другой, уже прибыв в Англию, он столкнулся лицом к лицу с пятидесятисемилетним капитаном Мэнсфилдом Каммингом. Это была первая встреча Рейли с новым шефом СИС. Мэнсфилд выглядел весьма колоритно: могучее тело напоминало квадрат, белоснежные волосы подчеркивали смуглое лицо и в довершение картины капитан ходил на деревянном протезе. Нового шефа отличали проницательный ум, всегда приподнятое настроение и глаза, которые вполне могли бы принадлежать не стареющему джентльмену, а хорошенькой девушке. Было известно, что в свое время Камминг слыл заядлым автомобилистом, не признававшим малых скоростей, и однажды, попав в аварию, лишился ноги. В коридорах разведуправления ходила невероятная история о том, как Мэнсфилд, придавленный разбитым автомобилем, отсек себе ногу ножом, чтобы освободиться из-под обломков. Иногда, разговаривая с новым сотрудником, он доставал легендарный нож из ящика стола и словно случайно всаживал его в свой деревянный протез, чем приводил собеседника в полуобморочное состояние. Преданный службе, новый шеф СИС пользовался всеобщим глубоким уважением коллег. Таким вот человеком был новый босс Рейли, хотя, учитывая характер их взаимоотношений, слово «босс» следовало применять с большой долей допущения. В свою очередь, и сам Камминг никогда не считал Рейли сотрудником разведки, характеризуя его как «человека безудержной храбрости, гениального агента, но настолько таинственно-зловещего, что я сам никогда бы ему целиком не поверил».

В начале 1917 года Рейли получил звание капитана Королевского авиационного корпуса Канады. В течение следующих двенадцати месяцев или немногим больше он выполнил несколько заданий в Германии, которые по дерзости исполнения вряд ли вписывались в рамки того, что делали другие агенты.

Работавшие с ним люди давали совершенно противоречивую информацию относительно того, чем же конкретно занимался Рейли в тот отрезок времени. Правда, по большому счету и другие периоды его жизни также не отличались широкой оглаской. К сожалению, большинство из этих свидетелей погибли. Либо не представляется возможным проследить их дальнейший жизненный путь. Записи в архивах секретной службы о деятельности Рейли в тот период уничтожены. Часто хвастая грандиозностью грядущих планов, Сидней весьма скромно отзывался об уже проделанном, иногда приводя пословицу: «Чем больше шума от коровы, тем меньше она дает молока». О своей работе в Германии он отзывался крайне сдержанно.

Только через несколько лет после окончания Первой мировой войны постепенно начали всплывать различные истории о его работе на немецкой территории, причем в большинстве случаев они просачивались из самой Германии. Говорят, будто в германской верховной ставке деятельности Рейли боялись больше, чем атаки целого армейского корпуса. Некоторые газетные заметки о его немецких миссиях, опубликованные в 1920–1930 годах, вне всякого сомнения, содержали недостоверные сведения, однако настоящая правда оказалась значительно фантастичнее вымысла. Майор Томас Кольсон, сотрудник британской разведки и биограф Маты Хари, утверждал, что ни один из известных в мире шпионов не достигал класса работы Рейли.

Неуловимый агент действовал за линией фронта то в Бельгии, то в Германии, маскируясь то под крестьянина, то под немецкого солдата или офицера, используя поддельные документы, чаще всего отпускные удостоверения по болезни. Под таким документальным прикрытием он мог перемещаться по вражеской территории практически без ограничений.

Только однажды, проходя через бельгийскую деревню в крестьянской одежде, он был арестован и, как подозреваемый то ли в дезертирстве, то ли в шпионаже, был доставлен в военно-полевой суд. Пришлось разыграть деревенского идиота. Причем, пока глупо ухмылявшиеся немецкие солдаты высмеивали прикинувшегося придурком Рейли, он узнал немало ценных сведений о внутренних перемещениях немецких войск. Короткий промежуток времени он даже служил в германской армии. Призвавшись в качестве рядового, Рейли умудрился представиться к офицерскому званию. И он это делал, рискуя каждую минуту быть раскрытым и немедленно расстрелянным. Однако не только Рейли успешно работал в центральной Германии и за линией Западного фронта. Например, знакомый по Нью-Йорку, его коллега майор Туэйтс под видом немецкого офицера действовал в Кенигсберге, в Восточной Пруссии. Со своим безупречным знанием немецкого и русского языков он мог с одинаковой легкостью работать как в той, так и другой стране.

Существует несколько версий встречи Рейли с кайзером, однако история, изложенная в первой главе этой книги, претендует на наибольшую правдоподобность. Именно в штабе немецкого главнокомандования Рейли услышал о планах массированного уничтожения английских кораблей вражескими подводными лодками, и именно благодаря Рейли британское Адмиралтейство оказалось готовым к отражению коварного нападения.

Довольно часто газеты повторяли, что Рейли, имевший звание младшего офицера в немецком штабе, обладал такими блестящими способностями, что был прикомандирован к свите кайзера для обсуждения стратегических вопросов в составе высшего военного совета. Полагаю, что факты, изложенные в подобных статьях, мягко говоря, преувеличены.

Рассказ о жизни Рейли был бы более полным, если бы представилась возможность подробнее разобраться в отчетах о германских миссиях агента, однако мы излагаем его биографию независимо от официальных документов. Но даже через пятьдесят лет после окончания его тайной деятельности у немцев ЦРУ продолжает восхищаться смелостью и находчивостью агента. Даже если некоторые записи и не были уничтожены, они никогда не станут достоянием широкой общественности. Думаю, придется удовлетвориться утверждением Туэйтса, что слава, которую снискали себе многие шпионы, в действительности должна принадлежать одному Рейли.

Возможно, грядущим поколениям покажется, что Сидней Рейли окутан тайной лишь как разведчик. Это не так. Тайной была окутана вся его жизнь.

Глава 7

Революции не делаются с приторными любезностями.

Лорд Литтон

После Первой мировой войны, потрясшей весь мир, следующим важнейшим событием мирового значения стала революция в России. Чтобы понять всю серьезность очередного назначения Рейли, кстати самого главного в карьере агента, необходимо знать подоплеку российских бурных событий того времени, причиной которых и стала миссия в Москве.

Российские цари столетиями считались деспотами, и даже если Николай II проявлял меньше жестокости, чем его предшественники, то авторитарность последнего царя ничуть им не уступала. Одна из грандиозных ошибок Николая II заключалась в неправильном выборе лиц, которых он привлек к управлению государством. К их числу относился Распутин, настоящее порождение ада, под влиянием которого находилась склонная к истерии императрица. Царь Николай фактически потерял контроль над теми событиями, которые произошли в измученной войной стране в 1916 году. Храбрая, но скверно экипированная российская армия отступала под немецким натиском, пока в голодных городах люди стояли в огромных очередях за хлебом. В Петрограде представители аристократии и богатых слоев буржуазии продолжали жить в разгульной роскоши, упиваясь шампанским, давясь икрой, предаваясь разврату. Российская знать постепенно теряла свой интеллектуальный потенциал и деградировала в чувственных удовольствиях и неприкрытом эгоизме. Любовь к женщине постепенно сводилась к физиологическому изыску.

Безусловно, такая ситуация не могла сохраняться долго. Идя навстречу все громче раздававшимся протестам со стороны наиболее дальновидных политиков-либералов, Николай II сменил кабинет министров, который, однако, очень быстро зашел в тупик. Каждый новый министр оказывался столь же недееспособен, как и его предшественник. Российская социал-демократическая рабочая партия, почувствовав подходящую для себя ситуацию, приступила к широкомасштабной революционной агитации.

11 марта 1917 года в Петрограде вспыхнул бунт, быстро перекинувшийся на Москву, а уже 15 марта было сформировано новое, «демократическое» правительство во главе с князем Львовым, включавшее в себя либералов, конституционных монархистов и социал-революционеров. На следующий день царь отрекся от престола.

По большому счету все эти события носили относительно мирный характер. Война с немцами продолжалась, но словно зловещее предзнаменование грядущей катастрофы большевистские газеты уже расклеивались на всех улицах. Будущие хозяева России, в большинстве своем жившие за границей, паковали чемоданы, ожидая удобного момента для возвращения на родину.

В стране все сильнее росли революционные и антивоенные настроения. У власти находилось Временное правительство, возглавлявшееся эсером Керенским, который, сохраняя приверженность к «мирной революции» с одной стороны, активно стоял за продолжение войны «до победного конца» с другой. Дисциплина в российской армии продолжала ухудшаться. Солдаты ходили оборванные и голодные, как и большинство российских обывателей. Война продолжалась, «хлебные» очереди становились все длиннее. Ленин уже чистил ботинки, чтобы тайно приехать из Швейцарии в Петроград, а в конце октября большевики решили действовать.

Предварительно убив своих офицеров, солдаты начали дезертировать с фронта. Офицеры, которым удавалось избежать смерти, лишались звания и изгонялись из армии созданными большевиками солдатскими комитетами. Управление армией на местах взял на себя Реввоенсовет, в состав которого входили как большевики, так и меньшевики. Когда Керенский объявил Реввоенсовет вне закона, революционно настроенные солдаты, моряки и рабочие, действовавшие по указке Ленина, засевшего в Смольном, приступили к решительным выступлениям. Правительство Керенского было свергнуто, и к ноябрю 1917 года весь Петроград находился под контролем Ленина. Москва пала через несколько дней. Новое правительство, оказавшееся у власти, стало изо всех сил проводить политику, направленную на заключение мира с Германией.

Нет смысла описывать известные события, закончившиеся словами Ленина о том, что «социалистическая революция свершилась», но беспорядок и хаос, воцарившиеся в стране, были ужасны. Уже на следующий день Россия узнала, что частная собственность стала общественной, а неграмотные железнодорожники управляют государством. По городам и весям лихо «загуляли» банды анархистов, грабя и убивая всех, кто попадался им на пути.

Мир пребывал в шоке. После потери России как союзника в войне с Германией во Франции и Великобритании началась политическая неразбериха. Правительства обеих стран были совершенно убеждены, что большевистский режим недопустим и должен быть уничтожен. Кстати, в МИД Великобритании тогда не оказалось ни одного чиновника, который владел бы русским языком, а лорд Керзон, никогда не слышавший о Марксе, принялся наводить справки, какая разница в терминах «марксист» и «большевик». Работа СИС в России практически была парализована, если не считать одного-двух агентов, выполнявших незначительные миссии, а дипломаты из соображений безопасности были отозваны в Вологду.

В январе 1918 года Ллойд Джордж по линии МИД Великобритании направил в Москву Роберта Брюса Локкарта в качестве главы британского консульства. Его главная задача заключалась в том, чтобы, разобравшись в мутном водовороте российских событий, установить отношения с большевистским правительством и попытаться оставить Россию в состоянии войны с немцами.

Прекрасно зная и саму страну, и российские нравы, отлично владея русским языком, Локкарт без труда быстро установил контакт с большевистскими лидерами, и особенно с Троцким. Локкарт был абсолютно убежден в пагубных последствиях заключения сепаратного мира между Россией и Германией. Если бы новое советское правительство заключило договор с войсками союзников, полное прекращение войны превратилось бы в реальность. Так или иначе, Великобритания колебалась: военное министерство твердо верило, что и Ленин, и Троцкий – агенты германской разведки. Троцкий, в свою очередь, говорил: «Ллойд Джордж – человек, играющий в рулетку, который ставит фишки сразу на все номера», а по словам Ленина, британский премьер «буржуй, лгун и карточный шулер».

В феврале 1918 года, когда военная и экономическая ситуации в России достигли критической точки, германские войска рвались к Петрограду. К марту даже яростный агитатор Троцкий униженно согласился на прекращение военных действий, приняв в Брест-Литовске кабальные условия мирного договора. В том же месяце большевистское правительство переехало из Петрограда в Москву. С точки зрения географического положения в новой столице было безопаснее, хотя свергнутому царю Москва никогда особо не нравилась.

Несмотря на то что союзники – и Франция, и Англия – полагали, что большевистские лидеры не больше чем изменники, ведущие хитрую игру на стороне немцев, у новых хозяев России альтернативы заключению мира не было.

В Лондоне и Париже все чаще слышались призывы к интервенции даже без согласия советского правительства. К сожалению, Уайтхолл продолжал игнорировать предупреждения Локкарта о том, что с большевиками проще договориться, чем входить с ними в конфронтацию. Это же мнение разделял и французский генерал Лавернь, находившийся в то время в Москве и высказывавший серьезные опасения относительно интервенционных планов. Французский посол Нулан, отсиживавшийся за сотни миль в более-менее безопасной Вологде, заявил, что не вступает в сделки с головорезами.

Так или иначе, но Лондон закрепился в намерении осуществить интервенцию. Со всех точек зрения большевики должны либо разорвать сепаратный мир, либо потерять власть. Брюса Локкарта обвинили в пробольшевистских настроениях, а его доклады игнорировались. Пока разрабатывался план интервенции, британская разведка считала, что в России может произойти еще нечто, способное ускорить падение большевистского режима. Этим «нечто» считали Сиднея Рейли, который получил кодовое имя СТ-1.

Проконсультировавшись с Мэнсфилдом Каммингом, Ллойд Джордж пришел к выводу о том, что если и найдется человек, способный в одиночку свалить целый режим, то им может быть только Рейли. Степень важности его работы в Германии оценили по достоинству, теперь он понадобился для того, чтобы осуществить невозможное. Камминг обладал достаточно проницательным умом, чтобы осознавать, как сильно заинтересован сам Рейли в свержении нового режима.

Несмотря на то что Рейли слыл человеком левых убеждений, казалось, что он достаточно сильно ненавидит большевистских лидеров, считая их сборищем трусливых подонков. Учитывая этнический состав большевистского правительства, во внимание принимался и гипертрофированный антисемитизм агента. Во главе России теперь стояли армяне, целая орда евреев, поляки, грузины, которые в большинстве своем отсиживались в безопасности за границей, ожидая своего времени. И действительно, в 1918 году только шесть членов Центрального исполнительного комитета являлись чистокровными русскими.

В конце апреля, когда во главе с Литвиновым в Лондон прибыла делегация большевиков на переговоры с Ллойд Джорджем, Рейли уже направлялся в Москву, чтобы выполнить самую величайшую миссию в своей карьере.

Его появление в России не прошло без неожиданных неприятностей. Уже в Мурманске он сразу был арестован английскими военными моряками, контролировавшими в этом порту интересы Великобритании, и посажен под замок на борту королевского судна «Глория». Адмирал Кемп, который «отвечал» за Белое море, вызвал на допрос Рейли майора Стивена Эли, родившегося и выросшего в России. До апреля 1918 года майор был шефом британской разведки в России, и его отозвали в Лондон накануне. В результате допроса было установлено, что Рейли имеет зашифрованное сообщение для Роберта Брюса Локкарта на микроскопическом кусочке бумаги. Само сообщение было спрятано в пробке флакончика от аспирина. Дальнейшие вопросы к Рейли отпали сами собой. Более того, вскоре Сидней и Стивен стали близкими друзьями.

Сорокачетырехлетний Сидней Рейли наконец добрался до Петрограда и поразился тем изменениям, которые произошли в городе с тех пор, как он его покинул. Да, памятник Александру III все еще стоял на площади Николаевского вокзала, чистые воды Невы плескались вдоль гранитных берегов, и золотой шпиль Петропавловки пронзал синий атлас неба, но всегда оживленный Невский проспект был совершенно пуст, если не считать валявшихся на тротуарах лошадиных трупов. Рейли заторопился в Москву. Его остановка в Петрограде объяснялась лишь необходимостью встречи с новым резидентом британской разведки Эрнстом Бойсом, сменившим майора Стивена Эли.

7 мая 1918 года Рейли прибыл в новую столицу. Лето уже вступало в свои права, пыль узких московских улочек вызывала тошноту, однако запах родного воздуха вызвал у агента чувство бодрости. Москва выглядела прекрасным городом только в неясности раннего утра, когда отсутствие народа давало иллюзию былого великолепия. После восхода солнца, когда улицы наполнялись москвичами, сразу становились видны страшные перемены. Только босоногие мальчишки-цветочники, как и в дореволюционное время, настойчиво предлагали прохожим свой товар. Знакомое чувство предвкушения сложной работы прибавляло Рейли энергии.

Что бы агент ни делал раньше, он всегда предварительно изыскивал тысячу способов выполнения задания, находя самый приемлемый. Для начала следовало договориться с большевиками, а потом уже добиваться победы. Он сразу же отправился в Кремль и сообщил открывшему от изумления рот часовому, что требует немедленной встречи с Лениным. К сожалению, встрече этих двух людей никогда не суждено состояться. Тем не менее в Кремле заинтересовались человеком, просившим о встрече с такой настойчивостью. Поэтому его проводили к Бонч-Бруевичу. Рейли сообщил ближайшему ленинскому соратнику, что имеет личное поручение от Ллойда Джорджа получить информацию о целях и намерениях большевиков в области внешней политики. Он также добавил, что британское правительство осталось недовольным докладом Роберта Брюса Локкарта.

Дерзость, с которой Рейли добивался визита к высшему руководству кремлевской иерархии, не имела границ. Однако подобный маневр не достиг поставленной цели, и Рейли избрал более хитрую тактику дальнейших действий.

С документами на имя некоего мистера Константина, грека из Леванта, Рейли возвратился в Петроград, где встретился со старым другом Сашей Грамматиковым, жившим в сравнительной безопасности благодаря Владимиру Орлову. Орлов, в прошлом убежденный монархист и носивший тогда фамилию Орловский, сумел втереться в доверие к большевикам и добрался до должности начальника петроградской ЧК. Он поставил в паспорт Константина штамп о проверке на благонадежность, после чего Рейли мог ходить по городу, не опасаясь проверок. На всякий случай агент снял квартиру под вымышленным именем турецкого коммерсанта Массино. Квартира, которая располагалась в доме на Торговой улице, принадлежала старому «объекту» его страсти Елене Михайловне. В ней обосновался импровизированный «персональный штаб» агента. Не задавая лишних вопросов, Орлов проштамповал второй паспорт, хотя и не понял, зачем для прикрытия Рейли выбрал девичью фамилию Надин.

Таким образом, агент жил в Петрограде как Массино, а в Москве как Константин. В южную столицу из Питера приезжал лояльный к новой власти турок, который благополучно «исчезал», едва появившись в Москве. То же самое происходило и с греком Константином по прибытии в Петроград. Такая предосторожность была необходима, поскольку в обоих городах на каждом углу маячили мрачные люди в длинных серых шинелях с маузерами на боку – порождение «чрезвычайки» Феликса Дзержинского. Не умея толком ни читать, ни писать, они лишь сознавали свою принадлежность к официальным органам исполнительной власти. В этих условиях даже «законное» появление на улице было сопряжено с риском, а подозрительное поведение служило поводом для ареста.

«Главный штаб» агента в Москве расположился в Шереметьевском переулке у племянницы Грамматикова Тамары. Она была актрисой МХАТа и снимала квартиру по этому адресу вместе с двумя подругами, тоже работавшими в театре. Уже через несколько дней сексуальный магнетизм Рейли стал привлекать внимание всего женского трио. Во время работы в России агент накопил немалое число побед над женщинами, причем помимо любви они оказывали ему неоценимую помощь в работе. Но сейчас Рейли все чаще и чаще замечал, что предпочитает постель Тамары всем остальным.

В Москве Рейли удалось организовать секретную встречу лидеров контрреволюционных организаций, которых было немало в городе. Он был крайне удивлен, обнаружив, что антибольшевистские настроения проникли не только в среду интеллигентов: в число заговорщиков входило достаточное количество «чистокровных пролетариев». Последний факт лишний раз убедил агента, что выполнение его миссии вполне реально. И уж если его великий кумир Наполеон, молодой офицер-корсиканец, сумел покорить всю Францию, то почему бы ему самому не завоевать большевистскую Москву? Как говорил позже Роберт Брюс Локкарт, Рейли всегда оставался человеком с замашками Бонапарта.

Итак, прежде чем открыто выступить против Ленина, необходимо было заранее сформировать альтернативное правительство. Так, например, российскую армию он видел под началом бывшего царского генерала Юденича, Грамматиков мог бы возглавить министерство внутренних дел, а старый друг по бизнесу Скуберский – министерство связи. Важность последнего места определялась тем, что после выхода телеграфа, телефонов и железных дорог из-под контроля большевиков о начале мятежа немедленно следовало оповестить контрреволюционные организации по всей необъятной России. Рейли намеревался всколыхнуть всю страну одновременно. Это гарантировало бы успех всего его замысла и после переворота позволило бы быстро провести демократические выборы и сформировать новое правительство.

Практически весь июнь и июль Рейли планировал работу будущего российского руководства и организовывал контрреволюционные ячейки в Москве и Петрограде. Для большей эффективности в обоих городах появились тайные явки, о которых знал только он один. Доклады о своей работе он передавал одному из людей Бойса в Москве, который, в свою очередь, переправлял их в генеральное консульство Великобритании. Самого Бойса он случайно встретил в Петрограде в компании капитана Кроми, английского морского атташе, совсем недавно вернувшегося в Россию после эвакуации посольства в январе 1918 года. С Локкартом Рейли встречался крайне редко. Встречи с ним проходили в одном из московских «штабов» агента: было крайне важно не скомпрометировать главу британской миссии.

Антибольшевистские настроения в России продолжали расти, число агентов-провокаторов увеличилось в десятки раз. В случае провала у Рейли оставался только один выход – пуля в висок. Массовые аресты, проводимые ЧК, стали обыденным явлением, и путешествия между Петроградом и Москвой превратились в крайне опасное занятие. В конце концов, выход был найден. Орлов выписал Рейли чекистский мандат на имя «товарища Рейлинского, уполномоченного сотрудника ЧК». Теперь Сидней получил полную и неограниченную свободу действий.

И все-таки однажды он чуть было не попался. Чекисты вышли на конспиративную квартиру, в которой Рейли проводил время с одной из своих многочисленных подруг. Пришлось спасаться бегством в одних носках. Агент исчез, словно по мановению волшебной палочки, оставив чекистам костюм, сорочку, нижнее белье и ботинки. При этом у него хватило наглости вернуться обратно часом позднее, почти счастливо-безмятежным и переодетым в новый костюм. Но рассказать, как ему в тот раз удалось уйти, Рейли категорически отказался.

Другой случай произошел в поезде, направлявшемся в Петроград. ЧК остановила состав, поскольку получила информацию о том, что в нем находится Рейли. Особой активностью в поимке британского шпиона отличался моряк-балтиец. Правда, он был выброшен из окна вагона, а Рейли, переодевшись в его бушлат, спокойно «отлавливал» сам себя.

Через некоторое время он обнаружил, что не одинок в своей тайной работе. В России активно действовал его французский коллега. Секретную службу этой страны возглавлял полковник Анри Вертамон, холеный низенький человечек, внимание которого тогда было приковано к Сибири, где скопилось огромное количество чешских военнопленных. В этом смысле сотрудничество с полковником могло оказаться для Рейли крайне полезным. Пока Роберт Брюс Локкарт вел переговоры с Троцким о переброске чехов на запад для ведения боевых действий против немцев, Вертамон старался убедить чехов выступить против России. Французские разведчики тайно запасали бомбы и динамит. Если бы двадцатилетнему чешскому генералу Гайде удалось осуществить переворот в Сибири, антибольшевистское движение вспыхнуло бы по всей стране.

6 июля 1918 года эсер Блюмкин, по иронии судьбы живший в отеле по соседству с Локкартом, совершил убийство германского посла фон Мирбаха. У контрреволюционеров появилась надежда, что этот теракт послужит причиной для разрыва сепаратного мира с Германией, большевистский режим рухнет, и Россия снова вступит в войну на стороне союзных войск.

В день убийства фон Мирбаха в Большом театре открылся Всероссийский съезд ВЦИК, собравший более 800 делегатов, большинство которых составляло «официальную оппозицию» большевикам. Одна из ее лидеров, Мария Спиридонова, начала выступление с резких нападок на Ленина, обвинив его в предательстве интересов крестьян и в том, что он «относится к ним, как к навозу». Гибель германского посла стала своеобразным сигналом к контрреволюционному мятежу. Большевистские лидеры не появились на открытии оппозиционного съезда, поскольку чекистские агенты заранее предупредили их о надвигающейся угрозе. Ручная граната случайно взорвалась в руках провокатора, и это вызвало панику в зале Большого театра.

Некоторые из заговорщиков поспешили разбежаться, однако повальные аресты, предпринятые людьми Дзержинского, прошли так быстро, что Рейли не успел подготовиться к такому развитию событий. Когда ему сообщили, что большевикам удалось предотвратить попытку переворота, он лично кинулся к Большому театру, но здание оказалось оцепленным красноармейцами, и все входы были перекрыты. Там, где великий Шаляпин когда-то исполнял партию Бориса Годунова, а позже коммунисты распевали «Интернационал», царила полная неразбериха. Опасаясь ареста Роберта Брюса Локкарта, присутствовавшего на съезде, Рейли немедленно уничтожил все компрометирующие документы.

Заговор потерпел сокрушительное поражение: лидер левых эсеров Александрович был застрелен, Спиридонову арестовали. Фанатичный поляк Дзержинский не моргнув приступил к политической мести. Надо отдать ему должное – этот апостол террора был не только фанатиком, но и талантливейшим организатором, уступая в этой способности, вероятно, лишь одному Ленину. Ответственный за зверства чекистов, за смерть ни в чем не повинных людей, он однажды сказал, что ради будущей победы коммунизма во всем мире он готов убить даже ребенка, который попытался бы этому помешать. Если Ленина можно назвать мозгом революции, то Дзержинского, безусловно, ее пламенем. Наступило время красного террора. Уже в течение следующих нескольких ночей тысячи людей были вытащены из своих постелей и брошены в подвалы «чрезвычайки». Десятью днями позже, 16 июля, была расстреляна вся царская семья. Трупы несчастных были сброшены в старую угольную шахту. С жуткой последовательностью Ленин уничтожал все, что было создано в России за 300 лет правления дома Романовых.

Как писал Роберт Брюс Локкарт в свой МИД, «большевики установили культ силы и жестокости, который еще не знала ни одна, самая авторитарная форма правления, известная человечеству; тысячи мужчин и женщин были казнены без объяснения причин. Еще больше людей были брошены в тюрьмы, аналоги которых можно найти разве что только в самых темных анналах индийской и китайской истории».

Несмотря на то что ни сам Локкарт, ни его коллеги не были арестованы, Троцкий издал приказ о запрещении свободного перемещения всех дипломатов союзных стран. К ним были приставлены соглядатаи для «охраны» от возможных на них покушений.

Встретившись с Вертамоном, Рейли потребовал, чтобы тот увеличил финансовую поддержку всероссийскому Союзу защиты Родины и свободы, возглавлявшемуся Борисом Савинковым. Союз, получавший помощь от французского правительства, силами нескольких тысяч своих боевиков уже захватил власть в Ярославле. Сам Рейли, использовавший собственные фонды на расширение контрреволюционной агентурной сети в Москве и Петрограде, не мог брать на себя дополнительные расходы.

Частично Рейли получал деньги от Локкарта в Москве, частично – через взносы добровольных помощников, как правило бывших крупных капиталистов. Еще одной доходной статьей бюджета агента стали теневые торговые операции. Большинство представителей аристократии и буржуазии сумело сохранить свои капиталы. Поскольку даже большевики не осмелились закрыть все увеселительные заведения, скопления бывших дельцов и промышленников наблюдались в кафешантане, что в Петровском парке, или в «Ночном клубе мсье Жана», работавшем до пяти утра и известном тем, что в прежние времена в его меню всегда значились «шампанское и бифштексы». Бывшие богачи вспоминали об этом с горестными вздохами, а Рейли собирал пожертвования. Таким образом он сумел получить миллион царских рублей – огромную сумму.

Объединение с французской разведкой давало агенту еще одно преимущество: выход на разведывательную службу Соединенных Штатов, курировавшуюся американским греком Каламатиано, прославившимся организацией нескольких антибольшевистских акций.

Энергия Рейли поражала любое, самое смелое воображение. В жаре московского лета, днями, а часто и ночами напролет, он работал со своей агентурной сетью в поисках возможных партнеров из высших кругов руководства страны. После провала мятежа левых эсеров он полностью реорганизовал структуру своей организации, удалив из нее ненадежные звенья, а заодно и тех, кто хотя бы на йоту подозревался в работе на ЧК. Постоянно в движении, от одного агента к другому, из кафе в кафе, с одной встречи на следующую, в Петроград и обратно в Москву – казалось, что «товарищ Рейлинский» находился одновременно повсюду.

В середине июля высадка союзных войск на севере России была неминуема, а 23 июля посольства Великобритании и Франции выехали из Вологды в Архангельск. Роберт Брюс Локкарт оказался в Москве в полной изоляции. Несмотря на то что политика интервенции не совпадала с его личными взглядами, но осознав, что она неизбежна, Локкарт был вынужден согласиться с этой мерой. Еще с начала июня в соответствии с указанием британского правительства он начал активно работать над подготовкой интервенционных планов, понимая, что эта акция направлена не против Германии, а де-факто против большевистского режима. Как писал позже Локкарт, «я делал все для того, чтобы гарантировать интервенционному движению по крайней мере шанс на успех».

4 августа войска союзников высадились в Архангельске, хотя число десантированных на берег было до смешного мало. Плохая организация и игнорирование советов Локкарта с самого начала обрекли интервенцию на провал. Реакция советского правительства оказалась незамедлительной. Штаб-квартира Локкарта немедленно реквизировалась «в пользу революции», чекисты провели настоящий налет на британское консульство. Бойс, принимавший сообщения Рейли и отправлявший их в Лондон, едва успел сжечь шифры.

Рейли, практически готовый к действиям, теперь оказался крайне стеснен в средствах для контрреволюционных и просоюзнически настроенных организаций. Однако Локкарт, исправно переводивший российские векселя в Лондон, скопил в одной из маленьких британских фирм ни много ни мало восемь миллионов четыреста тысяч рублей, что составляло по официальному курсу двести сорок тысяч фунтов стерлингов. Рейли также собрал все деньги, которые хранились в его «частном банке» на квартире Тамары, и через своих агентов распределил их между антибольшевистскими организациями. Суммы исчислялись в тысячах рублей. Кроме того, деньги пошли и к Борису Савинкову, и к генералу Алексееву, который боролся с красными на южном направлении в районе Дона.

В последнее время Рейли постоянно контактировал с другим британским агентом с кодовым именем ИК-8. Им был капитан Джордж Хилл, глава отдела военной разведки, впоследствии дослужившийся до бригадного генерала. Отличавшийся выдающейся храбростью, он был одним из первых офицеров, который применил аэроплан для разведывательных целей в Болгарии. Помимо этого, Хилл пять раз тайно вывозил алмазы из Москвы в Яссы, новую столицу Румынии. Его первое задание в Москве заключалось в сборе информации о перемещениях немецких войск, но, обладая незаурядными способностями, Хилл стал неофициальным советником Троцкого в организации собственной воздушно-разведывательной службы. В связи с этим он долгое время оставался главной головной болью полковника Рудольфа Бауэра, шефа немецкой разведки в России. Партизанские отряды, состоявшие в основном из бывших белогвардейцев и действовавшие в тылу германских войск, также были результатом энергичной деятельности английского капитана. Связь с Центром, столь необходимую для эффективной работы резидента, Хилл организовал через курьеров, как правило выходцев из Латвии и Эстонии. Как только союзники высадились в Архангельске, Дзержинский немедленно отдал приказ об аресте Хилла, однако в распоряжении шпиона находилось целых восемь конспиративных квартир. Сменив паспорт и превратившись из Хилла в Бермана, капитан успешно скрылся в подполье.

Естественно, в первую очередь Хилл встретился с Рейли и Локкартом. По общему согласию было решено, что Хиллу и Рейли следует действовать независимо друг от друга, но каждый день обмениваться информацией. Для ежедневных рандеву были назначены время и место на Тверском бульваре.

Еще до того, как Бойс сжег все шифры, телефонные и телеграфные провода, связывавшие британское консульство с внешним миром, перерезались с завидным постоянством. Теперь Рейли и Локкарту пришлось пользоваться дедовским «книжным» кодом, и прибалты Хилла, курсировавшие с шифровками от одного адресата к другому, оказались просто неоценимы. Иногда случайно чекисты хватали курьеров, но, как правило, все кончалось благополучно, поскольку большинство секретных сообщений писались на узких полосках бумаги, которые легко прятались в одежде.

Почти в то же самое время Бойс, которому приходилось курсировать между Петроградом и Москвой чаще, чем остальным, собирал неплохие денежные суммы за передачу информации от одной разведывательной службы другой. Анализируя и сопоставляя данные, ему удалось точно доказать, что большевики находятся в тайной связи с немцами, и британский кабинет министров также поверил, что Ленин и Троцкий – германские агенты. Исследуя вместе с Хиллом всю доставляемую корреспонденцию, Рейли обратил внимание на то, что все письма из разных концов России однотипны до крайности, словно их писал один человек. Придя к выводу, что документы, очевидно, подделаны, он предложил Бойсу продать их американцам, что тот и сделал, выручив у господина Сиссонса, главы миссии США в Петрограде, солидную сумму порядка 15 тысяч фунтов стерлингов.

Рейли продолжал финансировать контрреволюционные и оппозиционные организации, включая и религиозные. Поскольку марксизм рассматривался как религия антихриста, Рейли и Хилл передали Патриарху всея Руси Тихону два чемодана, в которых находилось 5 миллионов рублей. Очевидно, это было самое крупное «пожертвование» в истории Русской православной церкви. Через два года английский разведчик Пол Дьюкс, работавший в России, писал: «Во всей России только один человек, которого боятся все большевики, без исключения, сверху донизу – патриарх Тихон».

Красная армия в 1918 году представляла собой плохо организованную и весьма ненадежную группу вооруженных людей. Ее «элитой» считались латышские стрелки, по своей сути наемники. Вскоре после начала интервенции полковник Берзин через своего доверенного латыша Шмидхена письменно сообщил Локкарту, что латыши не желают воевать с войсками союзников, и попросил Локкарта помочь ему войти в контакт с интервентами. Выписав Берзину и Шмидхену два поддельных пропуска, Локкарт направил обоих к Рейли.

Визит «главного латыша» агент воспринял с нескрываемой радостью, поскольку именно солдаты Берзина охраняли здание театра, где проходили заседания ЦИКа. Что могло быть более подходящим, чем арест Ленина и Троцкого собственной охраной? Уже после нескольких встреч с Берзиным, состоявшихся в следующие сорок восемь часов, Рейли разработал план конкретных действий. Сейфы в квартире Тамары были почти полностью опорожнены от рублевых пачек, ставших дополнительными гарантами лояльности Берзина и его ближайших соратников. После успешного совершения переворота Рейли пообещал заплатить латышам еще большую сумму.

Заседание ЦИКа откладывалось до 6 сентября, но Рейли это мало беспокоило. Наоборот, отсрочка давала ему время поделиться подробностями осуществления переворота с Вертамоном и съездить на встречу с капитаном Кроми. С некоторых пор Бойс находился в Москве, а оставлять петроградского резидента в неведении было бы по меньшей мере неразумно. Вслед за этим события начали развиваться с нарастающей скоростью. На следующий день после того, как Рейли выехал из Москвы, ЧК разгромила несколько явочных квартир французской разведки. Вертамону пришлось уходить по крышам, а шесть его агентов, на квартирах которых люди Дзержинского нашли взрывчатку, были арестованы. Узнав эти новости, Хилл немедленно выслал в Петроград курьера предупредить Рейли о случившемся, но по дороге посыльный также был арестован чекистами. К счастью, у них не было оснований заподозрить связника в каких-либо отношениях с Хиллом или Рейли. Подробно согласовав с Кроми план дальнейших действий, Рейли сильно обеспокоился неожиданным провалом двух явочных квартир в Питере. Очевидно, ЧК за ним следила. Находясь в плену собственных амбиций, Рейли одновременно ощутил горечь сомнений: его честолюбивые планы могут не реализоваться. В тот же день число арестованных агентов резко возросло, и эйфория, охватившая было контрреволюционеров, пошла на убыль. Глава петроградской ЧК Урицкий, словно беспощадный мясник, расправлялся с арестованными.

31 августа эсерка Каплан дважды ранила Ленина выстрелами из пистолета, когда тот выходил с заводского митинга. Произошло настоящее чудо: он не умер на месте, однако тогда казалось, что шансов на выживание у него немного. Ночью к Роберту Брюсу Локкарту пришли вооруженные люди и отвезли его на Лубянку. Допрос вел сам Петере – второй человек в ЧК после Дзержинского. Он требовал ответа на главный вопрос: где находится Рейли? Сославшись на дипломатическую неприкосновенность, Локкарт отказывался давать какие-либо показания. Кроме того, Локкарту крупно повезло: буквально на глазах двух вооруженных охранников ему удалось уничтожить в туалете свою записную книжку. Поскольку в ЧК не пользовались туалетной бумагой, он применил исписанные блокнотные листы «не по назначению», не вызвав при этом у соглядатаев ни малейших подозрений. Ввиду отсутствия доказательств Локкарта пришлось отпустить, однако обретенная свобода оказалась недолгой. Комендант Кремля Мальков лично расстрелял Каплан, которая так и не узнала, удачной ли получилась ее попытка покушения. Правда, ходили слухи, что эта женщина приняла смерть с восторгом.

В день ареста Локкарта все еще находившийся в Петрограде Рейли понял, что его план потерпел крах. Давно небритый, в грязной рабочей блузе, он тщетно пытался связаться с Кроми. Рейли опоздал. Во время очередной облавы чекисты, разыскивавшие Сиднея Рейли, обнаружили капитана Кроми, который принялся яростно отстреливаться, держа по браунингу в каждой руке. Прежде чем пасть замертво под пулями красных, он успел застрелить комиссара и еще нескольких нападавших. Оставшиеся в живых чекисты выбросили тело Кроми со второго этажа. Даже просьбы английского капеллана произнести над ним молитву были с негодованием отвергнуты. Однако на следующий день голландский посланник, представлявший интересы Великобритании в Петрограде, все же добился от властей разрешения на похороны. На них присутствовал и посланник Швеции, который выразил глубокую симпатию и восхищение перед капитаном Кроми, геройски погибшим за свою страну.

Пытаясь отомстить за покушение на Ленина, Дзержинский снова пошел по пути террора. В Москве «показательно» расстреляли 500 человек, в Петрограде – 700. На волне «поиска потенциальных врагов большевизма», прокатившейся по всей России, с завидной систематичностью были казнены около восьми тысяч человек.

Красные газеты кричали: «Мы наполним наши сердца жестокостью, твердостью и хладнокровием, в них не должно быть места милосердию. Без всякого сожаления мы будем расстреливать наших врагов сотнями и тысячами, они захлебнутся собственной кровью. Да здравствует кровавый потоп». Необходимость террора СНК объяснял «соображениями безопасности». Петроградские большевики требовали уничтожения врагов тысячами, но дальше всех пошел Зиновьев. Будучи одним из самых приближенных к Ленину людей, он требовал казни десяти миллионов контрреволюционеров.

Пребывавший в невероятном волнении Рейли решил возвращаться в Москву. Имеющийся у него чекистский мандат во много раз снижал риск быть арестованным, но даже с таким документом Рейли не решался выходить из вагона на станциях. На всякий случай он доехал на поезде лишь до Клина, а до столицы уже добирался на лошадях.

Москва тем временем гудела от слухов про «заговор Локкарта», в газетах постоянно попадались фразы об «англо-французских бандитах», пытавшихся убить Ленина, Троцкого и свергнуть советское правительство. Самого Локкарта называли государственным преступником, а Рейли – его подкаблучником и шпионом. Газета «Правда» требовала передать «негодяев» в руки революционного трибунала и расстрелять. Там же публиковалась фотография самого Рейли с обещанием выплатить 100 тысяч рублей за его поимку живым или мертвым. Чекистам предписывалось расстрелять агента на месте.

Люди Дзержинского арестовали не меньше восьми женщин, которых подозревали в связях с Рейли. У каждой из них был свой собственный жизненный путь, их отличало разное происхождение – от актрисы до дочери консьержа. Но всех женщин объединяло то, что они были молоды и прекрасны. Неизвестно, подумывал ли Рейли о заключении с одной из них официального брака (в России 1918 года ничего не было проще). Один из общих друзей Локкарта и Хилла рассказывал, что каждая женщина яростно ревновала Рейли к остальным семерым соперницам. Судьбы этих жертв любви и революции так и остались неизвестными.

В сложившейся ситуации Сидней Рейли не осмеливался показываться ни на одной из явочных квартир. Вместо этого он «свил» гнездо на чердаке одного из домов по Малой Бронной, где уже обитал бывший белогвардеец. Этот человек не был знаком Рейли, но он явно не симпатизировал новой власти и, самое главное, никогда не задавал лишних вопросов. Не занимаясь контрреволюционной деятельностью, этот субъект, скорее всего, никогда не попадал под подозрение чекистов, и именно поэтому Рейли доверил ему передать записку Тамаре, которая, к счастью, осталась на свободе.

В ответном послании Тамары говорилось, что Локкарт снова арестован и посажен в лубянскую тюрьму. Но Хилл, слава богу, на свободе, хотя и находится в глубоком подполье. Под фамилией Берман, обросший густой бородой, Хилл занимался съемкой кинохроники для зарождающегося советского кинематографа и обещал на днях прислать Рейли своего человека. Пока что Хилл точно знал только одно: его организация не привлекла внимания ЧК.

Тем не менее и на квартире Тамары чуть было не стряслась беда. Не зная о ее связи с Рейли, чекисты нагрянули туда с рутинной проверкой. Успев спрятать под подол широкого платья толстую пачку банкнотов, Тамара приветливо встретила неожиданных визитеров, а в то время посланец Хилла удирал по черному ходу.

Поскольку положение Рейли стало совсем никудышным, к Тамаре была выслана связная, совсем молоденькая девочка, с сообщением от Хилла, что он готов сделать все для поддержки друга. Под видом швеи, предлагавшей дамам новые платья, связная благополучно добралась до квартиры Тамары. Неизвестно, чем она привлекла внимание других секретных служб, но вскоре Тамару посетил американский агент с сообщением для Рейли. То ли агент был слишком молод и неопытен, то ли он забыл об элементарной бдительности, но следом за ним в квартиру ввалилась целая толпа чекистских молодчиков. Тамара впала в истерику и как профессиональная актриса разжалобила их, однако американский посланец и обе ее подруги были задержаны. Следствием этого неприятного инцидента стал арест Каламатиано, который вскоре был расстрелян.[1]

Рейли выслушал невеселые известия без эмоций и попросил Тамару немедленно сообщить Хиллу, что он находится в безопасном месте и просит его прийти прямо сейчас. К своему удивлению, Хилл обнаружил Рейли спокойным и сосредоточенным. Казалось, что сейчас его волнуют лишь вопросы реорганизации созданной сети, чтобы возобновить борьбу как можно скорее. В качестве первого хода в новой партии Рейли предлагал следующее. Он лично отправится в ЧК и докажет непричастность Локкарта, содержавшегося в «одиночке», к эсеровскому покушению на Ленина. Хилл был категорически против, убеждая Рейли, что его просто-напросто арестуют и, возможно, расстреляют вместе с Локкартом. В интересах британской разведки Хилл предлагал Рейли как можно быстрее бежать из страны и лично доложить обо всем в Лондоне.

Другой вопрос, подвергшийся тщательному обсуждению, заключался в анализе причин их провала. Рейли был убежден, что никто из его собственных агентов не мог пойти на предательство. Детального плана мятежа не знал никто, кроме тех, кто его разрабатывал, а также командира латышских стрелков Берзина. Если Берзин и открыл большевикам замысел переворота, это могло случиться только в том случае, если он сам был подвергнут пыткам. Нельзя было сбрасывать со счетов и французов. Безусловно, Вертамону и его коллегам можно было доверять, однако Рейли хорошо помнил их постоянную связь с журналистом Ренэ Маршаном, московским корреспондентом парижской газеты «Фигаро». Агент не верил журналисту и подозревал, что именно он мог выдать большевикам план свержения советского правительства.[2]

В конце концов Хилл убедил Рейли в целесообразности «лондонского» варианта. Пока Хилл подготавливал исчезновение агента из России, Рейли в течение трех дней постоянно менял место своего нахождения. Спал он не раздеваясь и не снимая обуви. На четвертый день скитаний по надежным явкам Рейли пришлось остановиться в комнате, провонявшей дешевой махоркой и принадлежавшей проститутке в последней стадии сифилиса. Но даже и в этих обстоятельствах он каждый день встречался с Хиллом, который отдал ему свои личные документы. В самый последний момент Рейли сел на поезд, отходивший в Петроград.

В качестве подарка Хилл отдал ему пару чудесных черепаховых расчесок, которые Рейли постоянно у него выпрашивал. Как-то раз, когда они шли по улицам Москвы, мимо них промчался «роллс-ройс», в котором восседал Дзержинский. Машина была им знакома: как-то раз «железный Феликс» взял с собой Локкарта посмотреть на работу чекистов по разгрому банд анархистов. Увидев автомобиль, Хилл пошутил:

– Когда твои ребята опрокинут красных, может быть, ты подаришь мне «роллс-ройс» Дзержинского?

– Только в обмен на расчески!

В поезде Рейли познакомился с немецким дипломатом. Держась с уверенностью, дававшей свидетелям все основания полагать, что они коллеги, Рейли доехал до Петрограда в относительной безопасности и отделался легким испугом при затянувшейся проверке документов.

На всякий случай в Петрограде Рейли отсиживался на явке, не показываясь на улицу, целых две недели и только после этого рискнул выйти в порт. Единственное подходящее судно принадлежало немецкому предпринимателю и на днях выходило в Швецию. За 60 тысяч рублей немец согласился тайно вывезти агента из России. Рейли полагал, что корабль прямиком последует на Стокгольм, поэтому остановка в Ревеле, где располагалась немецкая военно-морская база, вызвала у него легкий испуг. Несмотря на урок, полученный в России, он продолжал оставаться самим собой, поэтому не упустил возможности поработать на разведку и накануне отплытия. Перед отправкой судна в Швецию он дерзнул напроситься на обед в офицерское собрание моряков, отправлявшихся на родину в Германию.

Пока Рейли добирался до Англии, история его шпионской деятельности в России усиленно раздувалась московскими газетами. «Надежным» источником информации действительно оказался французский журналист Ренэ Маршан. Кстати, по окончании Первой мировой войны он вернулся в Париж, где примкнул к коммунистической партии.

В российской прессе Маршана называли «честнейшим представителем общества, до крайности возмущенного предательством союзников». К усилиям Рейли освободить Россию от большевистского ига тоже был приклеен достойный ярлык. Они назывались «бандитскими методами, направленными на втягивание России в политический кризис и кровавый конфликт с Германией».

Так закончились мечты Рейли спасти Россию. Глупость французской разведки, допустившей человека со стороны в свои внутренние дела, помешала изменить ход мировой истории. Еще долгое время коммунисты пугали потомков зловещим «заговором Локкарта». Он нашел отражение даже в советском искусстве. Писатель Погодин написал пьесу «Вихри враждебные», с успехом шедшую на советских сценах, а в 1957 году по ней был поставлен художественный фильм.

Глава 8

Однажды начавшийся бой за свободу…

Байрон

В ответ на арест Локкарта в Москве англичане арестовали главу советской миссии в Лондоне Литвинова и заключили его в Брикстон. Большевикам пришлось пойти на заключение соглашения об обмене. В то время, когда Рейли добирался до Лондона окольными путями, Локкарт, Хилл и Бойс отправились туда 2 октября, сев на специальный поезд, шедший до финской границы и охранявшийся латышскими стрелками. Там их пути разделились: Хилл получил указание снова вернуться в Россию на несколько недель для организации ряда диверсионных актов; Локкарт, Бойс и несколько офицеров, следовавших с ними, 18 октября уже были в Абердине.

Рейли, выдержавший незапланированное путешествие из Ревеля в Швецию, отстал от них недели на две: он приехал в Лондон только в начале ноября. Камминг начал немедленно хлопотать о представлении агента к правительственной награде, однако, исходя из соображений секретности, о его награждении орденом Военный крест в официальной прессе не сообщалось вплоть до 1920 года. Правда, в то время, пока шеф разведки занимался наградными делами агента, из МИД послышались голоса, сомневавшиеся в добросовестности Рейли и необходимости проверки на лояльность самого Роберта Брюса Локкарта.

После долгих месяцев подпольной жизни в Москве и Петрограде, где несбыточной мечтой считалось даже помыться горячей водой, Рейли с наслаждением принял ванну и направился в отель «Савойя». Там его ожидали Локкарт и Бойс, которые за сытным обедом и бокалом шампанского желали услышать историю его бегства из России, которую он днем раньше поведал Каммингу. Прошло еще несколько дней, и в Лондон возвратился Хилл. Каковы же были его удивление, радость и восторг, когда он нос с носом столкнулся с Рейли, выходившим из кабинета шефа живым и невредимым. «Звезды» британской разведки постепенно собирались под крыло Камминга, причем Бойс и майор Стивен Эли получили повышение по службе, заняв важные посты в лондонском штабе СИС.

Несмотря на то что Рейли вновь настаивал на своем немедленном возвращении в Россию, решение об этом откладывалось до середины декабря. Его и Хилла переводили из ведомства военной разведки в соответствующий секретный отдел, занимавшийся сбором информации о надежности войск генерала Деникина, дислоцировавшихся на юге России.

11 ноября 1918 года между Антантой и Германией был заключен мирный договор, и даже отвращение к коммунизму не помешало Рейли радоваться этому событию вместе со всеми. А уже 12 ноября, одетый в безупречную форму Королевского авиакорпуса Канады, Рейли объявил друзьям, что устраивает вечеринку в «Савойе». К компании присоединились Роберт Брюс Локкарт и Рекс Липер со своими женами. В то время Рекс работал в иностранном отделе СИС и специализировался на России. Кстати, именно Липер выступил инициатором обмена Литвинова на Локкарта. Женщины, пораженные обаянием Рейли, одетого в ослепительный костюм и шелковую сорочку бордового цвета, с восхищением рассматривали его черепаховые расчески, не подозревая, где и при каких обстоятельствах они ему достались.

Понимая, что его ожидает очередная нелегкая работа, Рейли продолжал «расслабляться» по полной программе. На следующий день вместе с Локкартом он отправился в лондонский «Колизей», где выступала эмигрировавшая в Англию труппа русского балета, а после этого снова принялся кутить в «Савойе». К ним присоединился и Хилл, предварительно «стрельнув» у Рейли один из его роскошных костюмов. Тогда-то он и получил назад свои знаменитые расчески-талисманы. Вдобавок Сидней присовокупил к ним пару точно таких же расчесок из серебра, на которых было выгравировано «ИК-8 от СТ-1», заявив, что просит принять эти сувениры в знак компенсации за «роллс-ройс» «железного Феликса». Вечеринки с «московскими» друзьями продолжались весь следующий месяц. Поскольку в этот период рядом с Рейли не оказалось постоянной спутницы, он тряхнул стариной и, как много лет назад, очаровал немало лондонских проституток.

Верный ему Роберт Брюс Локкарт стал человеком, принявшим на себя все упреки за провал операции в России и сохранившим за Рейли незапятнанную репутацию. Более того, руководствуясь соображениями секретности, Локкарт вообще нигде не упоминал его имени, хотя только за октябрь – ноябрь 1918 года вопрос о «правильности» работы Локкарта в Москве обсуждался палатой общин не менее восьми раз. Особенно усердствовали Рамсей Макдональд и либерал от графства Северный Сомерсет Джозеф Кинг.

Оба почтенных мужа требовали от правительства крайних мер, вплоть до ареста Локкарта и составления детального отчета о его деятельности у большевиков. Однако и у Локкарта нашлись свои заступники. Государственный секретарь по иностранным делам Артур Бэлфоу и его помощник лорд Роберт Сисл удачно отразили все нападки и замяли умышленно раздувавшийся скандал.

Тем не менее Джозеф Кинг оказался весьма настойчив. 14 ноября он предпринял очередную атаку, выступив с критикой государственной политики Британии в отношении России и обвинив СИС в расточительном использовании денежных фондов. Понять суть претензий сомерсетского либерала поможет небольшая выдержка из одной его речи: «Я снова обращаю внимание на возмутительный случай с мистером Локкартом, который вернулся на родину 19 октября и доложил, что важные события, которых мы так ожидали, не произошли. Вот что говорит господин Литвинов в письме Троцкому о товарище Локкарте: «У этого джентльмена популярные демократические взгляды, он заслуживает самого доброго отношения»…

Пробыв в России совсем немного времени, мистер Локкарт потребовал у секретной службы денежные средства, которые затем были переданы некоему агенту с блестящими рекомендациями. Эти денежные переводы имели место не один раз. Кроме того, он предложил огромную сумму латышскому офицеру, солдаты которого должны были арестовать господ Троцкого и Ленина. Факты, на которые я указываю, хорошо известны государственному секретарю по иностранным делам, я уже неоднократно заострял на них внимание. И каждый раз я получаю ответ от сэра Бэлфоу, что он знал об этом и раньше».

Кинг обвинял правительство в умышленном замалчивании этих фактов, поскольку их огласка могла бы отрицательно повлиять на общественное мнение в преддверии выборов. «Мы можем быть абсолютно уверены, – говорил он, – что, пока не пройдут выборы в парламент, отчет Роберта Брюса Локкарта будет держаться в тайне». Не остался в стороне и Рейли, хотя упоминался он в речи Кинга лишь косвенно: «В последние месяцы мы могли наблюдать резкое возрастание денежных средств, перечисляемых секретной службой в Россию. Судя по имеющимся документам, не будет ошибкой заявить, что побит своеобразный рекорд: одному из агентов лишь за неделю было перечислено 120 тысяч фунтов. Что это за операции, которые осмеливается скрывать от нас правительство?»

Истеричные апелляции господина Кинга правительство оставило без внимания, не дав ему даже уклончивого ответа. Действительно, дать удовлетворительное объяснение, не раскрыв имени Рейли, было невозможно. Кроме того, детальный отчет о работе агента непременно вызвал бы следующий вопрос к правительству: «Почему численность интервенционных войск до абсурдности мала?» С другой стороны, если бы план Рейли удался, Ллойд Джордж непременно приписал бы все заслуги себе.

Тем временем большевики продолжали разыгрывать в Москве последний акт пьесы под названием «заговор Локкарта». Сидней Рейли и Роберт Брюс Локкарт были заочно судимы и приговорены к смерти, если они снова появятся на территории России. В число подсудимых по этому процессу попали также глава американской секретной службы Каламатиано, А.В. Фриде, бывший полковник русского Генштаба, его сестра Мария, одна из любовниц Рейли, Жан Моран, директор московской французской школы.

Мария была не единственной подругой Рейли на скамье подсудимых. Среди обвиняемых оказались мадемуазель Старжевская, работавшая в ЦИКе машинисткой, и мадемуазель Оттен, одна из актрис, проживавшая в квартире Тамары. Несмотря на то что государственный обвинитель Кириленко подверг огласке подробности сексуальных отношений молодых женщин с английским резидентом, он отметил, что «они играли пассивную роль в шпионской сети Рейли». В отличие от Каламатиано, Фриде и остальных обвиняемых Старжевская и Оттен избежали смертного приговора.

* * *

В середине декабря, в последний раз встретившись с Каммингом, Рейли и Хилл отправились на юг России. Дорога началась с неприятности: все билеты на судно, отходившее в Гавр, проданы, ночевать было негде. Но к счастью, на борту оказался возвращающийся в Польшу великий пианист Падеревский.[3] Увидев двух растерянных мужчин и узнав в одном из них Рейли, он приветствовал их как старых, давно потерянных друзей. Вопрос о билетах отпал сам собой не желая ничего слышать, Падеревский затащил Рейли и Хилла в свою каюту. Вспоминая о покойной Анне – сестре Рейли, – Падеревский впервые упомянул, что долгое время был близким другом матери Рейли.

Точно на Рождество оба британских агента прибыли на место. Под видом английских бизнесменов с верительными грамотами министерства внешней торговли Рейли и Хилл обладали великолепной легендой: они были призваны исследовать возможности торговых отношений между Великобританией и Россией. Ведя деловые переговоры с местными коммерсантами, они без труда оценивали силы и возможности Белой армии под командованием генерала Деникина.

Общие выводы от проведенной «инспекции» формулировались так: деникинская армия вполне боеспособна, однако управленческая деятельность штаба безобразна. Через две недели Хилл вернулся в Лондон для составления отчета своему шефу, оставив Рейли в России. Мысленно пожелав другу доброго пути, Сидней с тоской думал о том, что в нынешние времена относительно недлинная дорога в Англию лежит через Стамбул, Бухарест, Будапешт и Париж.

Рейли вернулся в Лондон в феврале 1919 года. Камминг с нетерпением ожидал Сиднея, чтобы дать и ему, и Хиллу новое поручение. Цель очередной миссии заключалась в участии в работе Парижской мирной конференции. В Европе ходили слухи, что на этом почетном форуме белые и большевики собираются представлять Россию независимо друг от друга. Оба агента отправлялись во Францию с целью информировать СИС о любых действиях обеих враждебных сторон.

Камминг предупредил шефа морской разведки адмирала Хэлла, что Рейли и Хилл прикомандировываются к британской миссии во Франции для работы на конференции в качестве «российских экспертов». Сначала они остановились в отеле «Мажестик», где традиционно проживали сотрудники морской миссии, но, опасаясь раскрыть истинную цель своего пребывания в Париже, в тот же день перебрались в «Мерседес» – отель, расположенный неподалеку от площади Этуаль.

Той же ночью в Париже появились два американских наблюдателя, которые привезли с собой заявление Чичерина, наркома иностранных дел Советской России. В нем говорилось, что большевики непременно примут участие в конференции. Кстати, один из американцев, Уильям Буллит, в дальнейшем работал в России по личному указанию президента Вильсона, а с 1933-го по 1936 год являлся полномочным послом США в СССР. Уже на следующее утро Хилл срочно сообщил о приезде американских посланников Уикхэму Стиду, главному редактору газеты «Тайме». А через сутки передовицы «Тайме» и «Дейли мэйл» вышли с карикатурами, изображавшими американцев, запускающих в небо воздушные шарики с надписями «предложения большевиков».

Случилось так, что в отеле «Мажестик» Рейли познакомили с Уинстоном Черчиллем, и с первой же встречи агент стал боготворить этого замечательного британского политика. В свою очередь, Рейли представил Черчиллю Бориса Савинкова, который к тому времени бежал из России, чтобы продолжать борьбу с большевизмом на Западе. Все последующие годы Черчилль всегда давал самую высокую оценку антибольшевистской работе Рейли и Савинкова. Во время работы конференции Рейли познакомился с еще одним интересным человеком. Им был майор У. Филд-Робинсон, также работавший на разведку Великобритании в парижском отделе СИС. С ним у Рейли завязались самые теплые отношения, сохранившиеся на долгие годы. Лишь Сиднею майор позволял называть себя фамильярно Робби.

Париж подарил Рейли еще одного верного друга, точнее, подругу, певицу Элеонору Той. Выступая практически во всех европейских столицах, она являлась важным звеном в сложной агентурной сети Камминга. Ночами напролет Той и Рейли стояли на балконе номера его парижского отеля, беседуя о жизненных ценностях и философских взглядах на смысл бытия. Той считала, что Рейли совершенно не разбирается в политических тонкостях, но ее привлекала целостность его мировоззрения и редкое великодушие.

По окончании конференции пути друзей разошлись. Хилл снова отправился на юг России для координации Белого движения на Кавказе, а Рейли уехал в Нью-Йорк, чтобы провести несколько недель с любимой Надин. Последний раз они виделись два с половиной года назад. Война изменила не только историю, но и самих людей. Надин тоже изменилась, причем не в лучшую сторону. Былая верность мужу ушла безвозвратно, и их встреча оказалась весьма прохладной.

Пока Рейли находился в Нью-Йорке, в Лондоне неожиданно возникли трудности. Проведя большую часть войны в Брюсселе, Маргарет прибыла в Англию искать примирения с мужем и первым делом отправилась в МИД выяснять, где находится ее любимый супруг. Услышав об этом, Камминг, знавший о личной жизни агента несколько больше, чем остальные, вызвал Хилла, уже «сидевшего на чемоданах», и поручил выяснить, сколько же жен у Рейли на самом деле.

Поиск какой-либо информации на этот счет оказался безуспешным, и Хилл предложил спросить об этом самого Рейли, когда он вернется из Нью-Йорка. Ответ Рейли был краток и категоричен: «У меня нет ни одной жены, следовательно, не о чем и разговаривать». Что происходило после этой фразы дальше за закрытыми дверями кабинета шефа, не знает никто. Известно только, что после той беседы Камминг вызвал Хилла и приказал прекратить расследование. Так же быстро, как и приехала, Маргарет вновь собрала чемоданы и отбыла обратно в Брюссель. Позже она призналась, что Рейли заплатил ей 10 тысяч фунтов, но главная причина столь быстрого отъезда экс-жены заключалась в другом. Он пообещал достать Маргарет хоть из-под земли, если она хоть когда-нибудь заикнется об их браке.

Камминг размышлял, где лучше использовать Рейли. В конце концов он предложил агенту находиться в Лондоне или Париже до тех пор, пока не прояснится ситуация в России и, соответственно, не будет определена государственная политика по этому вопросу. «Шаткая» позиция Уайтхолла по отношению к большевикам во многом объяснялась огромным числом беженцев всех рангов, покинувших Россию. С одной стороны, британское правительство еще лелеяло надежду, что контрреволюционно настроенные организации смогут опрокинуть «красную» власть, с другой – оно прекрасно видело, насколько дезорганизованы русская аристократия, буржуазия и эсеры, какая между ними огромная разница. В конце концов, у них просто не хватало денег на осуществление переворота.

Число беженцев из России продолжало расти. Поскольку Рейли часто общался с русскими эмигрантами в Англии и Франции, его помощь Каммингу в оценке достоверности той или иной информации не имела цены. При любом обсуждении «российского» вопроса Рейли и шеф всегда сидели за столом локоть к локтю. Когда мастер шпионских перевоплощений Пол Дьюкс в 1919 году вернулся из России, Рейли встретил его на платформе вокзала Кинг-Кросс. Где бы затем Пол ни отчитывался о проделанной работе, Каммингу в СИС или в Уайтхолле, Рейли всегда присутствовал на докладах, словно кровожадная пантера, притаившаяся в углу комнаты. В обычном жилом доме, где на трех верхних этажах под видом специального подразделения полиции разместилась секретная служба, Рейли, Дьюкс и Камминг подолгу вели жаркие споры о перспективах революции и контрреволюции в России.

Сняв апартаменты в Олбани, Рейли окружил себя экспонатами любимой «наполеоновской» коллекции и сотнями дорогих фолиантов. Впервые он завел себе личного камердинера по имени Алекс Хамфрейс, который, по мнению окружающих, выглядел так же хищно, как и сам хозяин. Дюжинами он заказывал новые костюмы в элитном ателье «Дж. Дэниэльс и K°», не скупился на шумные вечеринки в компании старых друзей Дьюкса, Локкарта, Хилла, Бойса и Эли. Но вскоре Рейли обрел и новых. К их числу относился сэр Арчибальд Синклер, личный секретарь Черчилля по военным вопросам. Ллойд Джордж усиленно выдвигал Синклера на лидерство в Либеральной партии Великобритании, и такая дружба могла оказаться крайне полезной. Еще одним влиятельным знакомым Рейли оказался сэр Бэзил Томпсон, начальник специальной полиции Лондона, который сам решал, кто из русских беженцев может получить вид на жительство, а кого следует немедленно депортировать, как большевистского агента.

Сидней был и радушным хозяином, и остроумным собеседником. С ним было легко разговаривать не только о России и русских, но и на массу других тем – история, искусство, бизнес, религия. После женитьбы с Надин он отказался от идей буддизма и стал восторженным поклонником греко-православной церкви, однако мог с увлечением рассказывать почти о любой религии мира. И если Иисус Христос был для Рейли величайшим героем на все времена, то Наполеон и Черчилль следовали, отстав всего на полшага. И все-таки главной темой бесед в его доме оставались Россия и ненависть к большевизму.

Кроме вечеринок в Олбани, Рейли получал огромное удовольствие от посещений кафе «Ройял», где майор Эли организовал «обеденный клуб», в который входили исключительно сотрудники СИС и МИ-5. Эти собрания не привлекали к себе внимания посторонних, поскольку члены клуба приходили в кафе пешком, оставляя такси в двух-трех кварталах.

Пока Рейли предавался роскоши в Вест-Энде, некая восемнадцатилетняя студентка из Художественной школы Святого Джонса помогала своей матери организовать бесплатный пансион для бедных. Сосредоточенная на внутреннем мире, она словно ребенок была беспредельно предана католической вере. Она была убеждена, что через крайне повышенное экстрасенсорное восприятие способна к «видениям», и даже предсказала расстрел царской семьи в 1918 году. В ее дневниковой записи значилось следующее: «В тот день я пошла купить картофель. Внезапно меня что-то остановило прямо на дороге, словно волшебный магнит притянул мои ноги к земле. Прямо передо мной открылась не серая улица и небо такого же грязного цвета, а гигантская православная икона, ожившая и заполнявшая собой весь мир. Тогда я была уверена, что передо мной икона Христа Спасителя».

Прошло немного времени, и она узнала из газет о казни Романовых. Увидев фотографию царя, девушка испытала шок, поскольку именно это лицо виделось ей на иконе. Подобные явления у студентки возникали еще не один раз, и она решила писать картины увиденного. Девушку звали Кэрил Хауслендер, и одна из студенток Художественной школы, русская эмигрантка, хорошо знавшая Рейли, поведала ему о неординарных способностях своей подруги, жившей в крайней нищете и преклонявшейся перед Россией. Сердце Рейли прониклось состраданием, и он пожелал познакомиться с работами студентки, однако это оказалось не простым делом – она была весьма скромна. Тем не менее он настойчиво стал добиваться личной встречи с молодой художницей.

Рейли покорил Кэрил с первого взгляда. Через некоторое время он стал для нее, по словам самой девушки, «чуть меньше, чем Господь Бог, спустившийся с небес на землю». Несомненно, Рейли делал для Кэрил неизмеримо больше, чем могла дать ему девушка, но эта любовь была, возможно, самой возвышенной за всю его жизнь. Он впервые общался с женщиной, не вступая с ней в сексуальные отношения. Сидней оказывал ей финансовую помощь, чтобы она могла продолжать учебу. Деньги он давал с согласия матери Кэрил, а самой девушке объяснял, что просто покупает у нее картины для себя. Получая громадное удовольствие от обсуждения различных религиозных идей, Рейли рассказывал ей о главных догматах буддизма, иудаизма и Русской православной церкви, несмотря на то что Кэрил была привержена католическому вероисповеданию.

Так или иначе, но их взаимоотношения не могли оставаться на уровне платонической любви бесконечно. Длинные огненно-рыжие волосы, совсем такие, как у Маргарет, в сочетании с коротко подстриженной челкой придавали Кэрил неуловимое сходство с классическими изображениями средневековых святых. Как позже писала Кэрил, «все мои предрассудки исчезли прочь, словно сухая трава, охваченная пламенем».

Несмотря ни на что, Рейли никогда не брал Кэрил с собой в путешествия; она оставалась лишь прекрасной частичкой его жизни в Лондоне.

* * *

Идея возрождения и активизации контрреволюционного движения в России полностью поглотила Рейли. Первая неудача 1918 года ничуть не смутила агента, и он не оставлял надежду на успех при второй попытке, в большой мере полагаясь на Савинкова. Веря в возможность переворота, британское правительство, однако, считало, что советская система террора и деспотии, какую еще не знала история, проявит себя не один раз. В сведениях, которые поступали в МИД, говорилось, что методы чекистов «сравнимы по своей жестокости разве что только с методами французских революционеров и испанских инквизиторов». Прилагаемые фотоматериалы были настолько ужасающими, что ни одна из газет не осмеливалась их публиковать. Сотни и тысячи ни в чем не повинных людей были казнены с невероятной жестокостью. Коммунисты стали первыми, кто придумал связывать свои жертвы их собственной одеждой. Затем несчастным переламывали ноги и руки, выкалывали глаза, отрезали пальцы, наносили штыком удары и лишь только после этого разбивали топором голову. Мужчин перед смертью кастрировали, большинство женщин, а иногда и десятилетних школьниц, подвергали групповому изнасилованию, некоторым отрезали языки. Сообщалось, что несколько сотен бывших белогвардейцев были связаны колючей проволокой и голыми опущены в погреба-ледники. Сколько же было всего сожженных и похороненных заживо, погруженных на баржи и утопленных, сброшенных в шахты, не мог точно сказать никто. Расстрелянные и обезглавленные считались счастливцами. Распиленных на куски скармливали уличным собакам, лежачих больных в госпиталях рубили топорами прямо на койках. Петроградские каналы, заполненные разлагавшимися трупами, лишь подтверждали правдивость сообщений. Только за один месяц население Петрограда уменьшилось на 100 тысяч человек. Немногим лучше оставалась ситуация и по всей стране. Даже крестьяне безжалостно уничтожались, если пытались протестовать против угона скота. Рабочие, недовольные рабскими условиями труда, приравнивались к саботажникам и расстреливались на месте.

Уголовники всех мастей выпускались из тюрем на свободу, а их места занимали ни в чем не повинные, голодные и испуганные мужчины, женщины и подростки, которые содержались все вместе в душных каменных мешках, кишевших паразитами. В камеры заходили лишь для того, чтобы забрать очередную партию приговоренных к смерти. Несколько сотен офицеров Черноморского флота обварили кипятком, а затем, полуживых, утопили в море. Некоторых старших офицеров привязывали к доскам и медленно, дюйм за дюймом заталкивали в корабельные топки.

Пока ошеломленный мир следил за ужасами, которые система под названием «коммунизм» несла огромной стране, Рейли тщательно продумывал варианты освобождения целого народа от ярма большевистских монстров. Однако в коридорах Уайтхолла все чаще раздавались голоса, не разделявшие его взглядов. Так, представитель Итона, никогда не бывавший в России, видел в Рейли выскочку, которому не должно быть никакого дела до международной политики. Кое-кто из МИ-5 обвинял его в левых настроениях. Слыша этот бред, те, кто хотя бы немного представлял себе разницу между большевиками, меньшевиками и эсерами и знал о приверженности Рейли идеям Савинкова, лишь удивленно приподнимали брови. Кроме того, поползли слухи, что большую часть денег, которые Рейли собрал для финансирования московского контрреволюционного движения, он попросту положил себе в карман.

Но хуже всего было то, что некоторые официальные лица явно выражали свое недовольство работой сотрудников СИС, хотя практически знали об этой работе крайне мало. Казалось, что они просто завидовали той доли политической власти, которой обладала британская разведка. Быть может, Рейли просто набивает себе цену? А кто может поручиться, что этот опаснейший зверь в джунглях шпионажа не двойной агент?

Им удалось посеять семена сомнений даже в душе Камминга, который лучше, чем кто-либо другой, знал о пользе, принесенной Рейли Великобритании. Безусловно, СИ были высочайшего мнения о работе агента, но, как и все остальные, знавшие Рейли, пришли в некоторое смущение, озадаченные таким поворотом событий. В обстановке глубочайшей секретности Камминг заново пересмотрел все прошлые заслуги Рейли, выясняя, что мог скрыть агент в процессе своей бурной деятельности. Грандиозные идеи, вынашивавшиеся человеком, который, похоже, страдал манией величия, были отвергнуты. Но, продолжая изучать характер агента, Камминг столкнулся с непредвиденными трудностями. Анализ его досье показывал, что этот человек соткан из сплошных противоречий: порой он мог быть безжалостным, иногда чувствительным и эмоциональным; в работе и в отношениях с друзьями Рейли казался ровным и дружелюбным; подозрения на недобросовестность в бизнесе исключались. С другой стороны, агент снискал себе славу игрока и бабника, утопающего в непозволительной роскоши, что не совпадало с общими представлениями о частной жизни профессиональных разведчиков, предпочитавших загородные семейные идиллии. В конце концов, Рейли был двоеженцем, возможно совершившим убийство ради достижения собственных целей. Но изумительная смелость агента не вызывала сомнений.

Для Камминга не существовало вопроса, продолжать ли ему «зависеть» от Рейли, его занимало другое – доверял ли агент самому шефу? Шеф опасался, что удар по самолюбию, вызванный провалом в Москве, произвел в характере агента необратимые перемены, которые не позволят ему эффективно работать в дальнейшем. Его ненависть к большевизму граничила с безумием. Обычно после подобных стрессов агент «ломался». После тщательного обдумывания всех факторов Камминг пришел к выводу, что бурная лондонская жизнь Рейли является своеобразной формой реабилитации, но тем не менее целесообразность его дальнейшего использования оставил под сомнением.

В то же время Рейли формально зачислили в постоянный штат руководства отдела военной разведки МИ-1С. Это было более чем странное назначение, учитывая специфику взаимоотношений между свободолюбивым Рейли и СИС. Агент никогда не скрывал, что предпочитает работать в том месте и в то время, которое выберет сам, зачастую не требуя никакого вознаграждения. После «московской катастрофы» Рейли быстро пришел в себя и не нуждался в восстановлении подорванного доверия в собственные силы. После того как Камминг усомнился в дальнейшей полезности агента и перевел его на «тихую» работу, Рейли начал хандрить. С максимально возможной тактичностью шеф намекнул, что теперь он слишком известный человек, враг большевизма номер 1, как его окрестили в России, и фотографии Рейли в анфас и профиль были известны самому ленивому большевистскому агенту. Следовательно… Следовательно, его карьере пришел конец.

Не стоит и говорить, что решение о своем переводе Рейли воспринял крайне болезненно. Неприятная беседа с шефом разбила его сердце, и, как позже говорил сам Камминг, этот разговор, очевидно, и для него самого был самым тяжелым за всю его карьеру. Стремившийся в Россию Рейли почти физически ощущал чувство ревности к Полу Дьюксу, который по заданию Камминга работал именно в этой стране. В самом деле, когда Пол впервые пришел «на ковер» к шефу, Рейли, присутствовавший при разговоре, одобрил выбор Камминга по назначению Дьюкса в Россию. После этого их дружба стала еще горячее.

Единственным возможным решением могло стать обращение к Роберту Брюсу Локкарту с просьбой о помощи, и Рейли написал ему письмо. «…Я убеждал СИ, что имеются серьезные обстоятельства, вынуждающие меня работать и дальше в случае, если речь идет о России и большевизме. Абсолютно уверен в том, что не имею морального права вернуться к бизнесу, пока эти обстоятельства существуют. Рискну также утверждать, что мои знания и опыт также примутся во внимание, и это позволит мне продолжить свою деятельность. Именно в деятельности подобного рода я нахожу отдых в своей непростой жизни. Обо всем этом СИ обещали доложить в МИД.

Думаю, будет излишним объяснять Вам мои собственные мотивации. Я уверен, что Вы поняли их без объяснений. Если Вы сможете что-нибудь сделать для меня в сложившихся обстоятельствах, моя благодарность не будет иметь границ. Нет ничего лучше, чем служить на пользу России под Вашим началом. Я не верю, что русские смогут успешно бороться с большевизмом без нашей максимально активной помощи. Спасение России заключается в громадном потенциале, заключенном в несчетном количестве людей, верящих в нашу поддержку».

Итак, можно ли было считать решение Камминга правильным? Если даже сам Камминг сомневался в собственной правоте, то надо ли говорить, какое действие произвело это решение на самого Рейли. Теперь его ненависть к большевикам воспылала десятикратно. После беседы с СИ у Рейли появилась единственная жизненная цель, которая навсегда стала его путеводной звездой. По собственным словам агента, она формулировалась так: «Отдать свою жизнь России в борьбе за освобождение от рабства».

Несмотря на то что мир международной политики отличается жесткими условиями игры, мир профессионального шпионажа живет по еще более жестким законам. Как станет видно позднее, британская разведка весьма беспринципно эксплуатировала таланты Рейли, умело спекулируя на его собственных целях. В конце концов Камминг согласился дать Рейли так называемый «символический статус», после чего жизнь агента могла снова круто повернуться. Безусловно, агент так и оставался человеком-загадкой, но Каммингу удалось выяснить отдельные нюансы его второй, менее известной жизни. Возможно, это помогло шефу уяснить и мотивацию его действий, и некий ореол секретности, которым окружил себя Рейли. Как известно, незаконнорожденный Леонардо да Винчи был гением. Приблизительно то же самое можно сказать и о Рейли с той лишь поправкой, что его гениальность нашла другое применение. Что касается Камминга, то он всегда мог бы найти тысячи путей заставить работать Рейли на себя, если бы вдруг почувствовал, что его решение ошибочно. Если бы даже антибольшевистский настрой агента по какой-либо причине пошел на убыль, шеф всегда смог бы использовать Рейли в других направлениях, не связанных с Россией. Главное, чтобы талант и энергия были нацелены в нужное русло. Однако пока все это находилось в области теории. Несмотря на всю противоречивость Рейли, предположить, что он откажется от своего главного жизненного кредо – борьбы с большевиками, казалось невозможным. Разногласия между Каммингом и военной разведкой продолжились.

* * *

В то время как в некоторых областях России остатки белогвардейских группировок активно противостояли большевикам, в Польше, Франции и Чехословакии среди эсеров продолжались жаркие дискуссии о дальнейших контрреволюционных действиях. Несмотря на споры, в эсеровской среде наконец была достигнута договоренность по общим вопросам, и их действия стали более-менее скоординированы.

Британское правительство направило свою миссию на юг России с целью поддержать все еще борющуюся с большевиками Белую армию Деникина, впоследствии перешедшую под командование генерала Врангеля. Прислушавшись к совету Рейли, Камминг отправил туда Хилла для устранения дезорганизованное™ в разведывательном отделе Деникинской армии. Усилия англичан оказались напрасными: войска были разгромлены красными, и почти 250 тысяч белогвардейцев рассеялись по Западной Европе. Несомненно, Деникин был хорошим солдатом, но его окружение, состоявшее преимущественно из политиков правого крыла, помешало ему развернуться в полную мощь.

В соответствии с приказом Камминга Хилл доложил все подробности Рейли, который находился в постоянном движении между Лондоном и Парижем, координируя действия многочисленных лидеров контрреволюционного движения в Европе. Для него было совершенно очевидным, что единый руководитель, дальновидный и властный, необходим, как воздух. Несмотря на то что Рейли и сам не отказался бы от этой роли, он понимал целесообразность сплочения разрозненных группировок вокруг одного имени, пользовавшегося авторитетом среди всех русских. Может быть, такого лидера не было и вовсе, хотя Борис Савинков казался единственной подходящей кандидатурой.

Уинстон Черчилль, страстный защитник интервенции, также находился под благоприятным впечатлением от Савинкова после их парижского знакомства. Видный британский политик был полностью согласен с Рейли: по сравнению с другими экспатриантами Савинков обладал наибольшим политическим весом и, самое главное, прекрасными организаторскими способностями, дававшими основания надеяться на успех контрреволюционного переворота. И наконец, он не относился к числу тех многочисленных «соратников», которые были бы способны получить правительственные деньги и благополучно исчезнуть.

Формально Савинков занимал должность военного министра в правительстве Керенского и на пятом десятке жизни снискал себе известность как герой событий в Ярославле в 1918 году. Смуглый, небольшого роста, лысоватый, он слыл заядлым курильщиком и любителем морфия. Все это, по мнению знакомых, включая и Уинстона Черчилля, нисколько не умаляло его смелости и решительности. В число поклонников Савинкова входил и Сомерсет Моэм, находившийся во время войны в России. Враги Савинкова часто называли его трусом, способным на храбрые поступки лишь под воздействием наркотиков. По их словам, невзирая на организаторский талант и личную разработку 33 террористических актов, включая убийство дяди царя Николая II, великого князя Сергея, он никогда бы не стал бросать бомбу сам. Что бы ни говорили, из более чем скромного списка кандидатов Савинков представлялся лучшим потенциальным лидером, и во многом благодаря Рейли «мятежный флаг контрреволюции» был поднят именно над его «кораблем».

Если даже Рейли немного и сомневался в правильности выбора, сомнения рассеялись под влиянием его кумира Черчилля, давшего Савинкову самую высокую оценку.

Глава 9

Кто к сей борьбе не склонен, пусть убирается!

Генри V

С благословения Черчилля и заручившись поддержкой шефа британской секретной службы, Рейли стал своеобразным поборником Савинкова и его идей на международной арене. В первую очередь он отправился во Францию и Польшу, где скопилось особенно много бывших белогвардейцев. Французское правительство, внимательно следившее за всем тем, что касалось России, выделило значительную денежную сумму, которая существенно способствовала повышению шансов на успех.

В 1920 году Польша и Россия вошли в состояние войны, причем поляки щедро финансировали действия партизан против Красной армии за линией фронта. Савинков, Рейли и Пол Дьюкс отправились в Польшу, чтобы в Варшаве провести совещание с полковником Булак-Балаховичем, снискавшим славу современного Робин Гуда. Огромный партизанский отряд, которым тот командовал, состоял в основном из бывших белых офицеров.

Обладая замашками махрового анархиста, Булак-Балахович где только можно «реквизировал» оружие, продовольствие и ценности. Он считал своим долгом физически уничтожать большевиков. Именно по этой причине для него были организованы поставки оружия и выплачивалась немалая денежная сумма. Росту антибольшевистских настроений способствовали и крестьянские мятежи на юге России, которые умело провоцировал Пилсудский.

Еще одним важным человеком, ради встречи с которым Рейли приехал в Варшаву, был агент британской разведки Макларен. Бывший офицер торгового флота, носивший в каждом ухе по золотому кольцу, он внешне походил на пирата. Этого яростного противника большевизма Рейли видел в роли главного казначея, которому можно было доверять распределение денежных средств на территории Польши.

Летом 1921 года Савинков и Рейли тайно созвали Антибольшевистский конгресс, на который были приглашены делегаты самых разных политических взглядов, в том числе и из самой России. Несмотря на то что подавляющее большинство участников принадлежали к партии эсеров, конгресс принял решение о необходимости установки рабочих контактов с бывшими белыми офицерами, оставшимися на территории России и лояльными к генералу Врангелю. Рейли присутствовал лишь на первом заседании конгресса, поскольку необходимость дальнейшего поиска дополнительного финансирования звала его в Прагу. Подробный отчет о своей работе конгресс поручил написать Д.В. Философову, который был для Савинкова приблизительно тем же, что и Макларен для Рейли.

«Буду с Вами откровенен, – писал Философов. – Я не мог избавиться от чувства стыда перед своими коллегами, с риском для жизни приехавшими из России и вернувшимися обратно ни с чем. Повторяю в сотый раз – все упирается только в деньги. Пресса готова, крестьяне жаждут освобождения, но без единой планирующей организации мы теряем всякую надежду на успех. Я очень беспокоюсь, что мы не сможем предотвратить или пресечь преждевременные мелкие мятежи. Особенно это относится к Петрограду, откуда после Вашего отъезда пришла подробная информация. Из этой информации следует, что стихийных бунтов можно ожидать в любой момент, но без финансовой поддержки они будут подавлены с самой высокой степенью вероятности. Даже талант Бориса Савинкова окажется бессилен без своевременной денежной помощи. Другими словами – деньги, деньги, деньги!

По приказу Центрального Комитета мы готовы поднять одновременное восстание в 28 точках России, включая Петроград, Смоленск и Гомель. Позднее присоединится Украина, с которой уже достигнута договоренность о координации действий. В настоящее время ведутся переговоры еще с десятью организациями».

Таким образом, преждевременный оптимизм Рейли сменился озабоченностью вопросами организации и финансирования. Несмотря на принятые конспиративные меры, слухи о прошедшем конгрессе достигли кремлевских стен. Это вынудило Философова написать Рейли еще одно письмо:

«Дорогой друг!

Высылаю Вам несколько документов, включая копии письма Чичерина к Г.А. Масловскому и ответа на него. Очень беспокоюсь, что названные большевики пойдут на любые меры ради физической ликвидации всех участников конгресса.

Духовно Ваш,

Д. Философов».

Ответственность, которую взял на себя Рейли, вынуждала его часто посещать Париж, где Савинков организовал свою штаб-квартиру. Туда часто приезжали и другие заговорщики, которые играли важную роль в организации главных звеньев всей сети. Там же обосновались многие из старых друзей Рейли. В их число входили и бежавший из России Александр Грамматиков, и работавший в парижском отделе СИС майор Филд-Робинсон. Майор Бойс, занимавшийся «русским вопросом» в Лондоне, также стал частым гостем французской столицы.

Поскольку к тому времени отношения Рейли с Надин окончательно подошли к логическому финалу, у него возник очередной пылкий роман. В свои сорок семь лет он все еще производил неотразимое впечатление на женщин, как на молодых, так и на старых. Двадцатитрехлетняя парижская актриса не стала исключением. Роман был полон огня и страсти. Молодая женщина, не только красивая, но интеллигентная и прекрасно образованная, не скрывала, что хотела бы видеть Рейли своим мужем. Смущенный агент, формально уже имевший двух жен – Маргарет и Надин, ответил отказом и, как ни странно, был правильно понят. Однако, забеременев, любовница, обливаясь слезами, снова начала настаивать на замужестве. Рейли вновь отказал, оплатив молодой женщине аборт. Утонченная натура француженки явно не вписывалась в привычную модель его отношений с женщинами, и им пришлось расстаться. Кстати, через несколько лет эта актриса, имевшая шанс быть миссис Рейли-третьей, стала звездой сцены, и ее имя гремело по всей Франции.

Чтобы утешить горечь утраты, Рейли отправился к Грамматикову. Вместе со старым другом он устроил ностальгический обед в ресторане «Мадлен а-ля Рюс», который был создан прежними владельцами «Кюба», успевшими сбежать из Петрограда. Грамматикову, занимавшемуся когда-то разводом Надин ради ее последующего замужества с Рейли, теперь снова пришлось брать на себя новые хлопоты. С формальной точки зрения это было совсем необязательно, так как брак Рейли и Надин тоже можно было считать незаконным. С другой стороны, Надин даже не подозревала о предыдущем браке Сиднея с Маргарет, и при любом развитии событий Рейли едва ли рискнул бы признаться. В качестве прощального подарка Надин получила великолепную коллекцию нефритов огромной стоимости.

Несколько позже Надин вышла замуж за Густава Нобеля, принадлежавшего к знаменитой шведской семье. Она умерла вскоре после окончания Второй мировой войны в Швейцарии, так никогда и не узнав о существовании Маргарет.

Несмотря на то что Рейли снова начал путаться с женщинами, работа всегда оставалась у него на первом месте. Посещая все европейские столицы, когда с Савинковым, когда без него, Рейли продолжал выискивать необходимые денежные фонды. По информации, приходившей из России, следовало, что практически все население страны находилось весьма далеко от состояния «всеобщего счастья», которое все время сулили большевистские лидеры. Такое положение дел вселяло оптимизм и уверенность.

Имея множество вариантов подъема всеобщего крестьянского восстания, Рейли и Савинков приехали в Прагу. Роберту Брюсу Локкарту, находившемуся в то время в столице Чехии, показалось, что теперь именно Рейли является реальным лидером, а Савинков уже играет вторую скрипку. Чехи пообещали оказать финансовую помощь. Много позже, в 1948 году, русские выпустили книгу с громким названием «Антинародная политика президента Т.Г. Масарика в документах», в которой утверждалось, что президент Чехии Масарик обещал Савинкову 200 тысяч рублей за убийство Ленина. Несмотря на то что книга содержала массу беспардонной лжи, даже неискушенный читатель мог легко заметить, насколько зорко большевистские агенты следили за каждым движением контрреволюционеров.

Существует забавный анекдот, касающийся визита Рейли в Прагу. В первый же день он отправился на обед в британскую миссию. После нескольких перемен блюд и изрядного количества выпитого Рейли принялся рассказывать собеседникам о себе и заикнулся, что родился в Одессе. На обеде присутствовал молодой секретарь, занимавшийся накануне оформлением его визы и видевший его паспорт.

– Как же так? – спросил он через стол. – В вашем паспорте местом рождения значится Типперери, а вы утверждаете, что родились в Одессе.

Рейли рассмеялся в ответ:

– Я приехал в Британию, чтобы работать на Британию. Поэтому мне нужен и британский паспорт, и британское рождение. А от Одессы «долог, долог путь до Типперери!». (Слова из популярной песни английских моряков. – Примеч. переводчика.)

В числе поклонников Савинкова, с которыми удалось познакомиться Рейли, находился бригадный генерал Эдуард Спирс, возглавлявший в Праге британскую военную миссию до самого окончания Первой мировой войны. Выйдя в отставку в 1920 году, он активно занялся частным бизнесом. Позднее генерал стал видным предпринимателем, широко известным в английских деловых кругах, но в то время он был еще слишком неискушен в вопросах коммерции. Когда ему предложили заняться радием, который в то время добывался только в Чехословакии, Рейли оказался именно тем человеком, который убедил бывшего генерала в огромных перспективах этого бизнеса. Уже будучи известным коммерсантом, Спирс говорил: «Рейли дал мне возможность стать настоящим бизнесменом, и без его своевременной поддержки я бы никогда не обладал тем, что имею сейчас».

За время работы в СИС генерал Спирс так и не сумел обзавестись полезными коммерческими связями. Он неподдельно изумлялся, выслушивая некоторые подробности работы Рейли в Генштабе Германии в годы войны, но более всего его поражала щедрость агента по отношению к эмигрировавшим из России музыкантам, игравшим в многочисленных пражских ресторанчиках.

В Чехии Рейли обычно останавливался в отеле «Пассаж», а по вечерам его часто видели в ночном клубе «Шейп руж», где за рюмкой сливянки он вел философские беседы с Элеонорой Той, которая теперь работала на Камминга в Центральной Европе. Забегая вперед, следует отметить, что впоследствии она стала личным секретарем Рейли в Лондоне.

А пока содержимое банковского счета Сиднея таяло с невероятной скоростью. На половину своего капитала Рейли вел роскошную жизнь в Европе. Недешево обошлись ему Надин и Маргарет. Кроме того, на требование выплатить значительную сумму причитающихся ему комиссионных американская железнодорожная компания «Болдуин» ответила отказом…

Но больше всего его разорял Савинков, которому вечно требовались дополнительные средства, несмотря на финансовую поддержку со стороны Франции, Польши и Чехии. В связи с этим Рейли приходилось залезать в собственный карман. Пополнение фондов из других источников было мизерным, от СИС Рейли не получал ничего. Великодушный к проблемам своих личных друзей, попавших в тяжелые послевоенные экономические условия, он часто ссужал их деньгами. Как правило, назад эти суммы не возвращались.

В Лондоне Рейли пошел на открытый контакт с представителем советского правительства Красиным. Уже через несколько минут беседы выяснилась ограниченность этого русского в политических взглядах. Казалось, этого человека вообще ничего не интересовало. Даже дипломатическую миссию он рассматривал лишь как средство личного обогащения. Несмотря на то что МИ-5 остро нуждалась в том, чтобы рядом с Красиным находился свой человек, даже исполнительный майор Эли наотрез отказался иметь с ним дело. Дипломат занимался исключительно переводом денег с банковского счета, на который медленно, но верно поступали средства кремлевских лидеров на случай их возможного бегства из России. Деньги переводились, естественно, на личный счет Красина. Когда в Кремле узнали об этой махинации, Красин был срочно отозван обратно в Москву, где вскорости «скоропостижно скончался». Красные так и не узнали, что с санкции СИС Рейли контролировал оба счета, и все деньги, «откачиваемые» Красиным, благополучно проходили мимо и в конце концов благополучно оседали у Савинкова.

Несмотря на все усилия, в июне 1921 года Рейли получил из Варшавы письмо, написанное рукой Макларена, следующего содержания:

«Положение отчаянное. На сегодняшний день положительный баланс составляет 700 тысяч польских злотых. Этого не хватит даже для того, чтобы выплатить нашим людям деньги за июль месяц. Савинков срочно уехал в Финляндию для работы с петроградскими тайными организациями. Теперь он не может вернуться обратно из-за элементарного отсутствия средств на дорогу».

Финансовое положение Рейли больше не могло обеспечить Савинкова. Более того, Сиднею пришлось покинуть Олбани и поселиться на более скромной Эдельфи-Террас, 5. Оттуда он не только продолжил работу с Савинковым, но и вспомнил о своем прежнем бизнесе в области химии, фармацевтики и, конечно, в торговле все теми же пилюлями от плешивости. Его знания о европейском рынке привлекали внимание торговцев и банкиров лондонского Сити. По просьбе компании «Хэлбер, Уэг и K°» Рейли снова отправился в Чехословакию с целью выигрыша весьма выгодного тендера. Не стесняясь давать взятки чиновникам, не брезгуя подкупать конкурентов, Рейли добился того, чтобы «Хэлбер» получила очень перспективный заказ.

Но бизнес не мешал Рейли продолжать организацию контрреволюционной деятельности против большевиков. Александр Федорович Керенский, бежавший из России по поддельному сербскому паспорту, был видной фигурой в антибольшевистском движении и имел самые лучшие рекомендации со стороны Роберта Брюса Локкарта. Несмотря на то что Савинков выполнял функции заместителя военного министра во Временном правительстве, Керенский никогда не беседовал с ним лично, с глазу на глаз. Встретившись несколько раз с Керенским в Праге в 1921 году, Рейли убедился, что между бывшим премьером и его коллегой по кабинету существуют значительные разногласия. В отличие от Савинкова Керенский обвинил Рейли в излишней доверчивости к эсеровским лидерам в вопросе распределения финансовой помощи Запада. Именно поэтому их контакты не носили долговременного характера, и письмо Рейли к Керенскому так и осталось без ответа.

«Прага, отель «Пассаж», 21 июля 1921 года

Дорогой Александр Федорович!

Очень надеялся встретиться с Вами сегодня, поэтому хотел бы узнать причины, по которым Вы не ответили на мое послание. Помнится, Вы обвинили меня в неосторожности. В интересах нашей работы, пожалуйста, объясните мне предпосылки подобного заявления.

Во вторник у меня была длительная встреча с В.М.З. (Владимир Михайлович Зижинов, один из лидеров движения эсеров. К 1967 году стал главным идеологом антисоветской прессы в Чехословакии.) Позволю себе привести краткую выдержку из нашей беседы.

Вопрос: Будете ли вы столь любезны поговорить со мной кое о чем?

Ответ: Да, но только кое о чем.

В: Тогда считаете ли вы, что А.Ф. (Керенский) способен осуществлять общее руководство не хуже меня?

О: Да, я очень доволен знакомством с этим человеком и думаю, что Керенский может достигнуть любой поставленной цели.

В: Но может быть, вы полагаете, что Керенский просто более тонкий дипломат?

О: Ни в коей мере. В начале нашего разговора мы договорились быть откровенными, в противном случае мы просто теряли бы даром время. Я уверен, что А.Ф. считает недостойным играть в дипломатические игры в столь критический момент.

Это все. Мы разговаривали о внутреннем саботаже в России, но при этом он ни разу не упомянул имени Савинкова. Уверен, что В.М.З. не верил широте моих полномочий.

Буду крайне обеспокоен, если в результате нашего недолгого общения вы воздержитесь от поиска путей исполнения предложенного мной плана. Если в силу каких-либо причин В.М.З. не знал о нашей встрече, я не понимаю, зачем его нужно было об этом информировать. Обязательно встречусь с Вами после моего приезда из Варшавы. Надеюсь, что и Вы взаимно будете ожидать этой встречи.

Полагаю, что Вам понятны мотивы, по которым мне пришлось написать это письмо.

С уважением,

Сидней Реши».

Несмотря на возврат на «ниву» частного предпринимательства, Рейли ни на день не прекращал своей антибольшевистской работы, в том числе и за спиной Савинкова. Его влияние на контрреволюционные организации Европы, работавшие в обстановке строгой секретности, чувствовалось и в Париже, и в Варшаве, и в Праге, и в Берлине, и в Лондоне. Один из важных центров этой сети расположился в столице Финляндии Хельсинки. Во-первых, финское правительство вообще и Генштаб в частности славились своими антибольшевистскими взглядами. Во-вторых, через эту страну пролегал основной маршрут для беженцев из красной России, так как на финско-советской границе находилось так называемое «окно в Европу». Таким образом, в столице Финляндии были сконцентрированы значительные силы русских контрреволюционеров, профессиональных разведчиков и контрразведчиков.

Несмотря на их большое количество, непрекращавшиеся внутренние разногласия мешали четкой организации. Как правило, в этой среде произносилось очень много красивых слов, но, как только речь заходила о конкретной акции, выяснялась полная недееспособность этих эмигрантов. Случайная поимка большевистского агента считалась крупной удачей. Возникли серьезные проблемы и у полковника Булак-Балаховича: после заключения мира между Россией и Польшей в марте 1921 года его работа на границе оказалась крайне затруднена. А вот ГПУ, преобразованное из ЧК по указанию Ленина, работало с весьма высокой эффективностью. Еще во времена правления Николая II большевики умело использовали своих провокаторов. Обладая огромным опытом работы подобными методами, ГПУ во что бы то ни стало старалось внедрять своих агентов в зарубежные антисоветские группировки. Именно поэтому Рейли, убежденному, что внутренняя безопасность превыше всего, постоянно приходилось заниматься новыми эмигрантами, бежавшими из России.

Одна из главенствующих идей, занимавших его разум, заключалась в выделении места для представителя антибольшевистского движения в палате общин. Он бы лоббировал интересы российских контрреволюционеров в Великобритании. Прилагая усилия к тому, чтобы на это предложение обратили внимание правящие классы страны, он обратился к Полу Дьюксу с предложением выдвинуть его кандидатуру в парламент. Письмо Рейли к старому другу, написанное в 1922 году, имело следующее содержание:

«Вы не можете не помнить наших разговоров перед первым отъездом в Америку, в частности, о планах, которые мы строили на будущее. Предлагаю следующую идею. Не высказываясь публично, я обдумывал ее с того самого времени, как услышал о Вашем возвращении. Дело в том, что оно совпало с разразившимся политическим кризисом, и именно после этого я подумал: «Вот великий шанс для Пола Дьюкса!» Теперь более конкретно. Если бы политические круги были на самом деле расположены ко мне так, как кажется, я бы сам немедленно вернулся в Англию и выдвинул свою кандидатуру. Однако по сравнению со мной Вы обладаете такими исключительными преимуществами, как имя, титул, опыт публичных выступлений и грандиозные знания по животрепещущему вопросу – вопросу о России. На протяжении нескольких ближайших лет «русский вопрос» (признание Советов, торговые отношения между Великобританией и Россией и т. д.) будет главным вопросом всей международной политики, поэтому у Вас есть шанс стать его главным проводником.

Вероятно, излишне упоминать, насколько важно иметь в парламенте такого человека, как Вы, для выполнения нашей единой цели. Если мое предложение, с которым я уже выходил на Вас более года назад, все еще Вас интересует, то, полагаю, следующим вопросом, который Вы зададите сами себе, будет: «К какой партии мне примкнуть?» Отвечу. Только к консерваторам. Только они сохранят симпатии избирателей перед грядущими выборами, и только они способны дать стране действенное и целеустремленное правительство, как для внутренней политики, так и для внешней. Говоря о консерватизме, все почему-то почти инстинктивно отождествляют его с реакцией. Я этого не боюсь. Эта реакция конструктивна по своей сути. Она выдернет не только Великобританию, но и другие европейские страны из хаоса деструктивного радикализма, который, начавшись вместе с войной, процветает до сих пор. По этому вопросу я могу говорить бесконечно долго, однако полагал бы продолжить разговор при личной встрече.

Хотел бы теперь сменить тему. Я очень надеюсь, что Вы выкроите время повидать Савинкова. Его адрес: Рю-де-Любек, 32, телефон 95–18. Савинков был, есть и будет единственным человеком, к мнению которого следует прислушиваться. Кроме того, он нуждается в поддержке. Остальных антисоветских лидеров для меня не существует. Вопреки преследованиям, которым он подвергался, вопреки невероятным трудностям, он сохранил боеспособность своей организации и здесь, и в России. Савинков – уникальный представитель русского антибольшевизма, который не говорит, а работает. Излишне напоминать, что я всегда поддерживал его по мере сил и собираюсь поддерживать его и впредь. Это не имеет никакого отношения к нашей личной дружбе или какому-либо преклонению перед ним. Просто я выбрал самый лучший способ, каким могу послужить России в настоящий момент».

Несомненно, сэр Пол Дьюкс смог бы стать украшением палаты общин, однако ему мешало отсутствие амбициозности для выхода на политическую арену.

Так или иначе, но британскому правительству очень хотелось вскорости увидеть падение большевиков. Секретная служба не разделяла подобного оптимизма. Анализируя информацию обо всех мятежных планах, которыми бурлила Европа, СИ весьма неохотно шли на поддержку денежных фондов, собиравшихся Рейли. Однако, понимая, насколько ценна подобная информация, и не желая обескураживать агента, они не решались отказывать ему в финансовой помощи.

В декабре 1922 года Рейли отправился в Берлин. В отеле «Адлон» ему повстречалась очаровательная блондинка Пепита Бобадилья, молодая актриса родом из Южной Америки. Вдова известного драматурга Чарльза Хэддон-Чэмберса, она начала свою карьеру на лондонской сцене в амплуа молодых леди и весьма преуспела на этом поприще. Уже через неделю после первой встречи между Пепитой и Рейли вспыхнула бурная страсть. Несмотря на то что Сидней был крайне занят финансовыми делами Савинкова и постоянно разъезжал между Парижем и Прагой, 18 мая 1923 года они зарегистрировали официальный брак в Ковент-Гарден. В роли свидетелей выступили старые друзья Рейли капитан Хилл и майор Эли. Как и Надин, Пепита не подозревала о существовании Маргарет, и Сидней в который раз стал двоеженцем. Камминг, единственный человек, знавший истинное положение дел, предпочел не вмешиваться в личные дела своего лучшего агента. Более того, он даже присутствовал на шумной свадьбе в отеле «Савойя», где поздравил молодую супругу с прекрасным выбором.

Женитьба Рейли положила трагический конец его отношениям с Кэрил, продолжавшимся три года. Мучительно переживая разрыв, она вернулась в лоно католической церкви. Больше Кэрил никогда не полюбила ни одного мужчины и ни разу не вышла замуж. Страстная любовь к Рейли сменилась любовью ко всему человечеству. Впоследствии Кэрил Хауслендер стала, вероятно, самой читаемой писательницей двадцатого столетия, проповедовавшей католицизм. Кроме того, неординарные экстрасенсорные способности Кэрил принесли ей широкую известность как целительнице душевных болезней. В свое время доктор Эрик Штраус, президент кафедры психиатрии при Королевском медицинском обществе, прибегал к ее помощи при самых безнадежных случаях. По его словам, Кэрил «буквально заставляла своих пациентов снова полюбить жизнь».

Во время совместной жизни с Пепитой финансовое положение Рейли становилось все хуже и хуже. Личный бизнес не приносил ожидаемых доходов, деньги, которые должны были поступить из США, почему-то задерживались, французское правительство прекратило финансировать Савинкова, мотивируя это отсутствием каких-либо эффективных действий. Штаб-квартира Савинкова, служба безопасности и многочисленные агенты, пересекавшие российскую границу в обоих направлениях с поразительной легкостью, остро нуждались в деньгах. Таким образом, оставалось рассчитывать исключительно на добровольную помощь частных лиц. Скрепя сердце Рейли продал значительную часть своей знаменитой «наполеоновской» коллекции. То, что собиралось на протяжении большей половины жизни, превращенное в деньги, ушло Савинкову. Характер его взаимоотношений с этим человеком хорошо виден из письма, написанного женой Бориса Савинкова с пометкой «Весьма лично»:

«Гарантируйте мне, что Борис никогда не узнает об этом письме. В противном случае разорвите его не читая дальше. Если же Вы согласитесь с моими мыслями и оцените их глубину, действовать следует немедленно, но не упоминая моего имени.

Борис невероятно дорожит дружбой с Вами и в минуты откровения называет Вас «рыцарем без страха и упрека». Не раз он говорил мне, что слышит очень много пустых обещаний, но верит только одному Рейли, поскольку Вы для него являетесь оплотом моральных устоев. С моей скромной точки зрения, в борьбе с большевизмом следует искать другие формы. Но, сидя в Париже без финансовой помощи, невозможно даже планировать вооруженный мятеж против нынешних хозяев России.

Вот что сказал о моем муже Ллойд Джордж: «Я не сомневаюсь, что у Савинкова большое будущее, но мне нужна Россия сейчас, даже если у власти находятся большевики. Он ничего не может сделать сейчас, но я уверен в том, что его время еще наступит. Жаль только, что таких людей, как Савинков, слишком мало».

Дорогой Сидней Георгиевич, я тоже думаю, что время действий для Бориса еще не пришло. Полагаю, что Вашего влияния и энергии хватило бы для того, чтобы не дать моему мужу быть запутанным в сетях обмана и лжи, которые постепенно вокруг него плетутся.

Не исключено, что Борис возглавит одну из оппозиционных газет. Насколько он прекрасный организатор, настолько Вы талантливейший администратор. Мы часто контактируем со старыми друзьями, которые в настоящее время оказались не у дел. К ним относятся и Философов, вернувшийся недавно из Варшавы, и хорошо известный Вам Виктор Савинков, работавший в Данциге, и многие другие, среди которых немало талантливых писателей и журналистов. Я убеждена, что, если газета будет выходить под общей направленностью «спасения евреев», притесняемых в России и особенно в Польше, большинство банкиров, евреев по национальности, выделят нам средства.

Вы обладаете огромным влиянием. Я не знаю, как Вы отнесетесь к моему предложению, но мне кажется, что это не самый плохой путь для выхода из критической ситуации».

И действительно, в скором времени в Европе начали выходить сразу несколько антибольшевистских газет на различных языках, однако сам Рейли, больше интересовавшийся не пропагандой, а конкретными действиями, продолжал вести трудные переговоры с богатыми людьми с целью пополнения денежных фондов на практическую борьбу.

Понимая, что дело движется слишком медленно, в июле 1923 года Рейли пошел на неординарный шаг. Он решил отправиться в Америку, где не без помощи адвокатов наметился прогресс в деле с железнодорожной компанией «Болдуин». Он заказал места для себя и Пепиты на трансатлантическом лайнере «Роттердам», однако на то, чтобы выкупить билеты, денег у него уже не хватило. Пришлось обращаться за помощью к старому другу по СИС майору Филд-Робинсону, вернувшемуся из Парижа в Лондон.

– Я сломан, Робби, – честно сказал Рейли. – Мой кредит в Лондоне подошел к концу. Теперь мне приходится ехать в Нью-Йорк, чтобы раздобыть денег, и это мой последний шанс.

– И сколько тебе нужно?

– Пару сотен фунтов. Места на лайнере уже забронированы, но денег на билеты у меня нет.

Филд-Робинсон снял с личного счета 2 банкнота по 100 фунтов и вручил их Рейли. Надо сказать, что майор больше не увидел этих денег, но даже через много лет, комментируя этот случай, он говорил: «Никогда не сожалел об отданной сумме, потому что мы действительно были очень близкими друзьями. Уверен, что если сравнивать эти деньги со всеми услугами, которые оказал мне Рейли, то я ему должен десятикратно. Повторяю, что ни единого раза в жизни я не пожалел об этих деньгах».

В Нью-Йорке Рейли поселился в отеле «Годэм», предварительно продав остатки «наполеоновской» коллекции. Никогда никому не отказывая в дружеских займах, теперь он сам оказался в ситуации просителя на оплату услуг адвокатов, понемногу продвигающих его дело против «Болдуин».

А дело не относилось к числу простых. Когда свергли царское правительство, контракты на поставку оружия и другого армейского снаряжения, заключенные с Соединенными Штатами и подписанные Рейли, были приняты к оплате британским правительством. По одному из этих контрактов компания «Болдуин» должна была выплатить Рейли 500 тысяч долларов комиссионных. Правительство Великобритании согласилось принять на себя этот контракт при условии, что сумма комиссионных будет урезана на треть. Услышав это, глава компании «Болдуин» мистер Ванклейм попросил Рейли расторгнуть контракт в части, касающейся выплаты комиссионных, а взамен давал личную гарантию, что оплатит их сам, даже из собственного кармана. Пойдя навстречу просьбе бизнесмена, Рейли согласился и порвал соглашение о комиссионных. Ванклейм несколько раз принес извинения за задержку и в конце концов отказался платить вовсе. После этого обманутый Сидней нанял адвокатов и подал иск. Продолжая тактику «задержек и извинений», Ванклейм снова стал «тянуть резину». Выждав ровно год, Рейли лично отправился в Нью-Йорк в ожидании судебного решения.

В этот период он не прекращал постоянно связываться с Савинковым, находившимся в Париже, и активно искал американцев, проживавших в Нью-Йорке и симпатизировавших эсеровскому лидеру. Занимаясь улаживанием своих дел вокруг железнодорожной компании, он продолжал внимательно следить за деятельностью большевистских агентов, наводнивших Америку. Сотрудники ГПУ платили ему той же монетой – он постоянно чувствовал их присутствие рядом.

С нетерпением ожидая времени, когда можно будет отправиться в Европу и продолжить борьбу с красным врагом, он с болью ощущал, насколько малоэффективна контрреволюционная деятельность, пока денежные фонды находятся в плачевном состоянии. С радостью он повстречал здесь Пола Дьюкса, выступавшего с лекциями в одном из университетов, и помог перевести ему на английский язык книгу Савинкова «Конь вороной». Но работа не могла отвлечь его от мыслей о судьбе России.

То, что случилось дальше, многие независимые эксперты считают крайне важным. Однажды Рейли пришел к Полу и, как бы между прочим, заметил:

– Пол, мне нужно сказать вам кое-что очень важное. Про это не знает ни одна душа, я говорю только вам. Савинков решил закончить антисоветскую деятельность и собирается вернуться в Россию. Я тоже вернусь туда, но только затем, чтобы продолжить драться.

Больше он не сказал ни слова, но позже нам придется вернуться к этому короткому замечанию.

Тем временем тяжба против «Болдуин» продолжалась. Казалось, ей не будет конца, поэтому, когда летом 1924 года Савинков попросил его приехать в Париж по неотложному делу, Рейли, не задумываясь ни на минуту, стал собираться в Европу. Перед тем как покинуть Нью-Йорк, он дал Пепите письменное подтверждение, что передает ей все свои финансовые дела в случае смерти. Дальновидный агент слишком хорошо осознавал всю опасность, которой подвергается в случае возвращения в Россию.

В Париже он застал Савинкова, «сидевшего на чемоданах». Борис ехал в Рим искать денежной помощи от Муссолини. От его личного секретаря Рейли узнал о некоторых важных событиях, которые отражались в постоянно поступавшей корреспонденции.

Из последних отчетов, доставлявшихся курьерами из России, следовало, что там готова вспыхнуть очередная волна антибольшевистского движения, во главе которого находились не только высокопоставленные красные чиновники, но даже сотрудники ГПУ. Организация, известная в России под названием «Московская кредитная ассоциация»,[4] руководилась Якушевым и Опперпутом. И главный наперсник Савинкова в Москве Павловский, и генерал Кутепов, возглавлявший вооруженную антисоветскую группировку в Финляндии, безраздельно верили в широкие возможности этой ассоциации – «Треста». Только благодаря активной деятельности ее агентов удавалось сохранять «окно» на финско-советской границе, через которое курьеры и разведчики могли пробираться туда и обратно в сравнительной безопасности. Савинков и его ближайшие помощники находились под впечатлением от успешной деятельности этой организации: все ее члены были готовы к участию в контрреволюционном перевороте. Недоставало им только одного – настоящего лидера, такого, как Савинков или Рейли. Кроме того, «Трест» нуждался в гарантиях поддержки антибольшевистских структур, находившихся за пределами России.

Обо всем этом Рейли знал еще в Нью-Йорке из приходивших к нему писем. Он находился под впечатлением услышанного от агентов самого «Треста», причем один из них был знаком с Рейли еще по 1918 году. В складывавшейся ситуации он видел шанс взять реванш за провал старого плана. Таким образом, решение вернуться в Россию созрело у Рейли еще до того памятного короткого разговора с Полом Дьюксом. Тем не менее его беспокоило одно обстоятельство: годы работы в разведке научили его, что в любой тайной организации найдется немало агентов, готовых получать деньги от обеих сторон.

Из Рима Савинков вернулся с пустыми руками. На этой встрече произошло настоящее столкновение двух сильных личностей. Тот максимум, который сделал для него дуче, заключался в выписке итальянского паспорта и обещании поддержки людьми из итальянского легиона в случае крайней необходимости. Обескураженный неутешительными результатами переговоров с Муссолини, Савинков пристрастился к морфину. Он выглядел совершенно подавленным и лишенным жизненной цели человеком. В этом состоянии Савинков начал подумывать о том, чтобы вернуться в Россию и якобы признаться большевикам в своей деятельности. На самом же деле он планировал лишь внедриться в большевистский лагерь, войти в тесное взаимодействие с лидерами «Треста» и быть готовым взять на себя руководство контрреволюционным мятежом.

В это время Эрнст Бойс, работавший в Европе на русский отдел СИС, дал Рейли неплохой совет. Он подтвердил, что «Трест» действительно обладает значительным влиянием. Агенты этой организации поддерживались разведывательными спецслужбами Западной Европы. С другой стороны, многие из них подозревались в ведении двойной игры и в сотрудничестве с ГПУ. Именно поэтому британская разведка была крайне озабочена точной оценкой реальных возможностей «Треста».

Несмотря на возможность внедрения провокаторов в антибольшевистскую сеть, Рейли тем не менее склонялся к мысли, что от «Треста» никак нельзя отказываться. Решение же Савинкова вернуться в Россию он называл не иначе как сумасшествие. Если Борис попадет в руки ГПУ, целое направление контрреволюционного движения повернется вспять. Поэтому в течение нескольких дней Рейли уговаривал Савинкова отказаться от принятого решения, но не достиг успеха.

10 августа 1924 года Савинков с личным секретарем, женой и двумя курьерами от «Треста» выехал в Россию через Берлин. С тех пор Рейли больше никогда не видел бывшего заместителя военного министра России Временного правительства Александра Федоровича Керенского.

Уже 29 августа «Известия» опубликовали сообщение об аресте Савинкова. События развивались стремительно: буквально через пару дней он был приговорен к расстрелу, а еще через короткий промежуток времени смертный приговор заменили 10 годами лишения свободы.

Рейли был крайне озабочен единодушными воплями мировой прессы о том, что видный эсеровский лидер продался большевикам. Подобные публикации наносили непоправимый вред моральному состоянию антибольшевистского движения. Несмотря на то что пропагандистская деятельность не относилась к числу талантов Рейли, ему пришлось написать длинное письмо редактору «Морнинг пост», которое было опубликовано 8 сентября 1924 года.

«Сэр!

Мое внимание привлекла статья «Условный приговор Савинкова», напечатанная в Вашей газете. Ваш информант, без приведения каких-либо доказательств, на основании одних лишь слухов выдвигает предположение, что Савинков вступил в соглашение с кремлевской кликой, причем это решение было якобы принято им задолго до возвращения в Россию.

Это не более чем огульное обвинение, не имеющее под собой ровно никаких оснований. Оно брошено в лицо человеку, который всю свою жизнь посвятил борьбе с тиранией во всех ее проявлениях, будь то царизм или большевизм, человеку, которого во всем мире называли «несгибаемым» в борьбе против зловещей деятельности Третьего интернационала.

Будучи одним из его ближайших друзей и соратником по борьбе, принимаю на себя предъявленное обвинение и решительно требую защиты чести и достоинства Савинкова. В отличие от Вашего корреспондента я отношусь к тому небольшому числу людей, которые знали истинные причины его возвращения в Советскую Россию. Получив от него телеграмму в начале июля этого года, я немедленно возвратился из Нью-Йорка, где оказывал помощь моему другу сэру Полу Дьюксу по переводу и подготовке к публикации последней книги Савинкова «Конь вороной». Каждая страница этого произведения пронизана огромной любовью к своей стране и ненавистью к большевистской тирании. С момента моего приезда в Париж, то есть с 19 июля и до 10 августа, наши встречи с Савинковым проходили ежедневно. Даже свои последние часы в столице Франции он провел со мной. Поскольку я пользуюсь безоговорочным доверием этого человека, то все свои планы он согласовывал со мной.

Девятнадцать дней спустя до меня дошли известия о его аресте, смертном приговоре и замене наказания на 10 лет тюрьмы.

Где же доказательства всей фантасмагории, напечатанной в Вашей газете? Кто источник безобразной клеветы? Отвечу. Это большевистское агентство новостей РОСТА.

Неудивительно, что сообщения РОСТА, этого инкубатора гадких газетных «уток», без зазрения совести, более того, с радостью глотаются и будут глотаться коммунистической прессой всего мира. Однако то, что и антисоветские газеты подхватили явную ложь, находится за пределами моего понимания.

Я не требую от Вас опровержений за действия большевистских махинаторов по дискредитации честного имени Савинкова, но прошу принять во внимание следующие приводимые мною факты:

1. РОСТА утверждает, что Савинкова судили за закрытыми дверями. Таким образом, мы должны принять, что ни один из антибольшевистски настроенных корреспондентов Европы или Америки не присутствовал на процессе. В противном случае мы непременно прочитали бы о нем подробнейший отчет.

2. Вплоть до 28 августа «Известия», официальный орган советской прессы, ни разу ни словом не обмолвились о «величайшем триумфе» ГПУ – аресте Савинкова. Спрашивается, почему в течение целой недели – а Савинкова арестовали 20 августа – большевики хранили молчание?

3. Что делают все так называемые его искренние последователи и почитатели? Все те старые сладкоголосые политики, бесконечно апеллировавшие и к мнению европейской общественности, и к большевикам, теперь вставшие на путь лжи в узких пропагандистских целях? Нет ни единого факта, который бы указывал на отношения Савинкова с союзниками, по крайней мере за последние два года.

Какие же логические выводы напрашиваются сами собой? Думаю, что Савинков был просто убит еще при переходе границы, а его роль на суде «за закрытыми дверями» сыграл загримированный московский чекист. Если показательные суды над социал-революционерами, Патриархом или киевской профессурой проходили с привлечением общественного внимания, то почему же в этом случае стояла полная тишина? Ведь чем известнее имя поверженного врага, чем известнее его деятельность, тем больший успех могли бы приписать себе большевистские пропагандисты. Но рано или поздно правда все равно вырвется из темноты и засияет над миром. И тогда станет видно людей нашего времени, отдавших себя борьбе против московской тирании.

Сэр! Я обращаюсь к Вам, чей печатный орган всегда был флагманом антибольшевизма и антикоммунизма, с просьбой защитить честь и доброе имя Бориса Савинкова.

С уважением,

Сидней Реши».

Особенно Рейли беспокоила реакция Уинстона Черчилля, всегда превозносившего Савинкова и убеждавшего британское правительство оказывать безоговорочную поддержку контрреволюционного движения. Доводы Черчилля позволяли надеяться на успех, поэтому Рейли написал ему следующее:

«Дорогой мистер Черчилль!

Известие о несчастье, происшедшем с Борисом Савинковым, несомненно доставило Вам немало боли. Ни я, ни мои близкие друзья и коллеги не смогли получить каких-либо достоверных известий о его судьбе. Наше убеждение, что он пал жертвой хитроумной комбинации ЧК, имеет под собой все основания. Некоторые соображения на этот счет я выразил в письме, направленном мной сегодня в «Морнинг пост». Зная Вашу постоянную заинтересованность, беру на себя смелость отправить его копию.

Всегда к Вашим услугам, с искренним уважением,

Сидней Рейли».

Искушенный Черчилль сразу обратил внимание на то, что ни в первом, ни во втором письме Рейли не указывал причин, вынудивших Савинкова вернуться в Россию. Именно поэтому Сидней вскорости получил от Черчилля следующий ответ:

«Дорогой мистер Рейли!

Я был глубоко потрясен, прочитав новости о господине Савинкове. Тем не менее Ваше письмо в «Морнинг пост» содержит больше эмоций, чем фактов. Из него мне так и не удалось узнать, какие, собственно, причины заставили его уехать в Советскую Россию, какие цели он при этом преследовал. Если Савинков действительно прощен большевиками, я был бы этому исключительно рад. Уверен, что влияние Савинкова в среде большевиков никогда не будет служить ухудшению дел. Факт его прощения, если это, конечно, правда, – первое скромное известие, которое достигло моих ушей.

Буду всегда рад узнать все, что Вам удастся разузнать по этому вопросу, поскольку считаю Савинкова великим человеком и великим русским патриотом, хотя и не являюсь сторонником террористических методов, к которым он прибегал в своей борьбе. Судить о политике чужой страны – весьма тяжелое занятие.

С уважением,

Уинстон С. Черчилль».

Появившиеся в «Известиях» несколько позже, уже в сентябре, публикации, казалось, несколько прояснили ситуацию. Газета, в частности, утверждала, что Савинков признал свои ошибки и примкнул к большевикам. Действительно, такое входило в «обманный» план Савинкова, продуманный еще в Париже, однако Рейли беспокоило, не мог ли он в самом деле стать изменником?

Советское правительство «позволило» написать Савинкову письмо и прислало его Рейли:

«Я никогда не боролся за сомнительные интересы Европы. Моей истинной целью была только Россия и русские люди. Как много иллюзий и глупого романтизма были утрачены мной здесь, на Лубянке. В ГПУ я встретил людей, которых знал и которым доверял в юности. Они мне намного ближе, чем говоруны-эсеры. Что здесь подразумевается под тюрьмой? Сейчас здесь люди сидят не дольше трех лет, а потом отпускаются домой. Не могу отвергнуть факта возрождения России».

Рейли глубоко усомнился в подлинности этого письма, поскольку передавалось оно через Иностранный отдел ГПУ.[5] В этом подразделении имелся технический подотдел, известный своим умением подделывать письма и документы. Оставив свою позицию по отношению к Савинкову без изменений и ради сплочения антибольшевистских организаций, Рейли написал новое письмо в газету «Морнинг пост»:

«Сэр!

Беру на себя смелость еще раз испытать Вашу терпимость. В настоящее время я пишу это послание по двум причинам. Прежде всего, чтобы выразить свою глубокую признательность за публикацию моего письма в защиту Бориса Савинкова (см. газету от 8 сентября) в то время, как вся имеющаяся информация говорила о том, что я, скорее всего, ошибаюсь. Во-вторых, чтобы открыто заявить, что некоторая доля сомнений теперь коснулась и меня.

Подробные и много раз проверенные стенографические отчеты, подтвержденные свидетелями, а также надежными и беспристрастными очевидцами, говорят о предательстве Савинкова без всякого сомнения. Он не только предал своих друзей, свою организацию, свое дело, но и повернулся лицом к тем, кого раньше называл врагами. Теперь он потворствует своим пленителям в деле раскола антибольшевистского движения, помогает им осуществить политический триумф как внутри России, так и за ее пределами. Своими действиями он навсегда зачеркнул свое имя на доске почета борцов с коммунизмом.

Его прежние друзья и последователи скорбят об этой потере, но среди них нет никого, кто был бы обескуражен. Духовное самоубийство их лидера только прибавило им сил в политической борьбе.

С уважением,

Сидней Реши».

А вот Черчилль не согласился с мнением Рейли и выразил это в письменной форме:

«15 сентября 1924 г.

Дорогой мистер Рейли!

Очень заинтересовался Вашим письмом. События развернулись именно таким образом, как я и предполагал. Полагаю, Вам не следовало бы судить Савинкова столь жестко, следует учесть, в какое ужасное положение он попал. Осуждать его могут только те, кто прошел через такие же тяжелые испытания, как и сам он. При любых обстоятельствах я буду ожидать конца этой запутанной истории, пока мое личное мнение о Савинкове не изменится.

С глубоким уважением,

У.С. Черчилль».

Но Савинков, без сомнения, перешел на сторону большевиков. Хотя его показания на процессе и не относились к разряду важных, но их было достаточно для того, чтобы убедить ГПУ в своей лояльности. К нему относились гуманно, но не выпускали за пределы «тюрьмы-гостиницы» на Лубянской площади, хотя по большому счету должны были дать полную свободу. Российская пресса вовсю трубила о «признаниях» Савинкова.

В ноябре 1924 года находящийся в Париже Философов, так и не поверивший в возможность предательства со стороны Савинкова, контрабандным путем получил из России несколько писем. Одно из них было написано рукой Савинкова. Вскоре Рейли прочитал следующую записку от Философова:

«Из того, что мне удалось разузнать (и это подтверждается несколькими источниками), Савинков не назвал ни единого имени. В целом я весьма рад, что мое отношение к нему осталось прежним».

Казалось, Философов старался поддержать Рейли в его дальнейшей работе, в частности с американцами. В записке привлекалось внимание к «весьма сильной организации, называвшей себя американским легионом, которая подготавливается к расширенной кампании против большевизма». Философов был уверен, что американцы непременно окажут необходимую помощь в деле свержения московского тоталитаризма.

Савинков выбросился из незарешеченного окна своей камеры в мае 1925 года. Общественное мнение Запада склонялось к мысли, что его самоубийство было лишь хитроумной инсценировкой. С другой стороны, хотя в ГПУ и не мучились угрызениями совести по поводу смерти своих врагов, но оно предпочло бы видеть Савинкова живым. Чекистов вполне устраивало, чтобы Рейли и другие лидеры контрреволюции продолжали верить в силы «Треста», а сам Савинков, главный враг, находился под контролем. Кроме того, он очень хорошо подходил в качестве главной приманки для более «крупной рыбы» – самого Рейли.

По сообщению РОСТА, в последние дни жизни Савинков занимался написанием мемуаров. Как было бы интересно узнать, что там писалось по поводу Рейли!

Глава 10

Это будет мой последний вояж, Как гигантский прыжок в темноту.

Томас Хоббес

Пока в отделе МИ-1С никак не могли разобраться, стоит ли оказывать помощь «Тресту», первое лейбористское правительство, пришедшее к власти, решило ни в коем случае этого не делать. Исключив Савинкова из списка союзников, Рейли снова оставил политическую борьбу. Уже не в первый раз оказавшись в привычной роли одиночки, он был уверен, что сможет иметь дело с советским правительством. Однако без средств и почти в полном одиночестве сделать это было практически невозможно. С того времени, как Савинков своим отъездом в Россию дискредитировал контрреволюционное движение, Рейли еще острее стал нуждаться в деньгах. Теперь они требовались главным образом на аналогичную дискредитацию большевиков и сплочение антикоммунистических рядов.

В начале двадцатых годов в странах Европы распространилась торговля поддельными советскими документами. Правительства этих стран, растерянные последствиями русской революции, ломали голову, стоит ли им вообще признавать кремлевских лидеров. Дипломатические и разведывательные службы всех стран по крохам собирали скудную информацию. По текущему положению дел, любые разведданные, проверенные и не совсем, становились исключительно важными. Именно поэтому удачный «подброс» дезинформации также принимал весьма ценное значение.

Иностранный отдел ГПУ был совершенно нищ и едва поддерживал своих зарубежных агентов иностранной валютой. Как истинный фальшивомонетчик, работавший либо на всякого хозяина, либо только на свой карман, ГПУ снабдило своих агентов поддельными платежными документами, а по настоящим произвело необходимые проплаты в других, более «выгодных» местах.

Центром валютных махинаций был Берлин, в котором появился «черный рынок» ценных советских бумаг. Дельцы из разных стран продавали и скупали эти фальшивки, нанося вред и экономике, и деятельности разведслужб.

В шпионских «джунглях» Европы, где Рейли чувствовал себя как рыба в воде, он неизменно держал руку на пульсе тайного рынка фальшивок. Нужно сказать, что качество изготовления поддельных бумаг было так высоко, что только квалифицированный эксперт мог дать точное заключение об их подлинности.

Случилось так, что Рейли стал человеком, давшим доступ общественности к знаменитому «письму Зиновьева», которое в октябре 1924 года произвело сенсацию во всей Англии. От своих друзей и лондонских коллег Рейли стало известно, что значительное число корреспонденции подрывного характера от московского Коминтерна – организации, которая сменила собой Второй интернационал, – получали британские коммунисты. Опубликовать такое письмо значило бы склонить мнение английской общественности в пользу антибольшевистского движения. Одной из таких акций и являлось письмо председателя Коминтерна Зиновьева британской коммунистической партии.

Сам Зиновьев, человек с холодными, оценивающими глазами и грубым, изогнутым ртом, слыл близким другом Ленина еще по швейцарской эмиграции. Он же славился жгучей ненавистью к Англии, называя ее «страной, которая никогда не сможет примириться с Россией». Именно в таком контексте и было написано послание, о котором шла речь.

К одним из самых эффективных эмиссаров контрреволюции, внедрившихся в советскую разведку, относился Владимир Орлов, выписавший Рейли мандат на «товарища Рейлинского» в 1918 году. После бегства из России Орлов жил в Берлине. Уже будучи в столице Германии, ему удалось создать подобие уникальной «внештатной» шпионской сети, работавшей и на белых, и на немцев одновременно. Одному из его коллег, поляку по национальности, в свое время удалось внедриться в ЧК. Этот агент по фамилии Павловский прославился тем, что совместно с тремя такими же «чекистами», как и он сам, – некими Сумароковым, Якушиным и Карповым – в 1922 году вывез из России целый портфель важнейших секретных документов, похищенных в ЧК. Кроме того, этот поляк являлся незаменимым специалистом по подделке фальшивых документов. Как и Орлов, Павловский «подрабатывал» не только в антибольшевистских структурах, но и в тайной политической полиции Германии. Еще одним эффективным членом этой группы был некто Сергей Друшиловский, внедрившийся в 1924 году в берлинскую резидентуру Иностранного отдела ГПУ.

Рейли не составило особого труда объяснить Орлову и Павловскому, что ему нужно. Им уже приходилось добывать для Рейли различные письма – как поддельные, так и настоящие. Но теперь он настаивал на изготовлении послания самого Зиновьева. С помощью Друшиловского и нескольких белогвардейцев, проживавших в Берлине и даже не подозревавших о той политической шумихе, которая затем разразится в Англии, письмо было изготовлено. Рейли не рискнул посвящать ни Орлова, ни Павловского в подробности задуманной комбинации. Они просто выполнили его инструкции, выйдя на связь с «фальшивщиками», настолько далекими от происходившего, что имя Рейли ни о чем им не говорило. Однако британцы должны были принять это письмо за подлинное! Более того, в случае обнаружения подделки на карту ставилась собственная репутация Рейли в британской секретной службе. Рейли отбросил в сторону моральный аспект этого вопроса и не стал поддаваться угрызениям совести, тем более что содержание фальшивого письма немногим отличалось от множества настоящих коминтерновских посланий.

«Письмо Зиновьева», датированное 15 сентября 1924 года, призывало британских коммунистов поднять мятеж в армейских кругах. Кроме того, Зиновьев предлагал наметить будущих командиров британской красной армии. По своим каналам Рейли организовал «случайное» попадание письма в британский МИД, и уж в том, что оно будет подхвачено прессой, можно было не сомневаться.

Рамсей Макдональд, лидер лейбористской партии, узнал о содержании письма одним из первых, но некоторое время держал его в секрете, поскольку главным козырем лейбористов на предстоящих выборах в парламент являлось достижение взаимопонимания и сотрудничества с Советской Россией. Когда в конце концов письмо все-таки было опубликовано в газете «Мэйл пост», Макдональд был полностью дискредитирован, и лейбористы понесли сокрушительное поражение. Множество социалистов во всем мире до сих пор полагают, что письмо было подделано, и споры об его аутентичности продолжаются и поныне.

Не было ничего удивительного в том, что британский МИД так легко «купился» на фальшивку. «Письмо Зиновьева» практически ничем не отличалось от подлинных документов подрывного содержания, во множестве приходивших из Москвы. Кстати, Дон Грегори, будущий начальник северного отдела МИД, консультировался по поводу подлинности документа у сэра Томаса Престона, возглавлявшего в то время британскую миссию в России. Так вот даже Престон, хорошо знавший Зиновьева лично, был полностью уверен в подлинности «послания Коминтерна».

Не державший секретов от ближайших друзей Рейли заслужил их горячее одобрение в этом предприятии. Особенно таким поворотом событий был доволен майор Эли. В 1966 году в Советском Союзе появилась публикация, в которой со ссылкой на косвенные источники сообщалось, что почти наверняка в деле с «письмом Зиновьева» Рейли помог советский агент-провокатор, так и оставшийся неизвестным.

Через несколько лет некоторые бумаги Рейли, в том числе и черновики письма, были похищены предположительно агентами ГПУ из парижской квартиры Пепиты. Как только скандал утих, Рейли отправился в Соединенные Штаты с твердым намерением окончательно завершить тяжбу с «Болдуин». Это дело уже рассматривалось несколько раз и судьей, и судом присяжных. Формально соглашаясь с истцом и принимая его претензии, Ванклейм требовал лишь одного: предъявить дополнительное соглашение к контракту о выплате комиссионных, прекрасно зная, что Рейли сам его уничтожил.

После провала мятежного плана агенту казалось, что все его последовательные действия дают очень слабый результат. Поскольку почти все деньги от рискованных предприятий Рейли до 1918 года были уже получены и истрачены, а попытка повернуть историю России вспять закончилась неудачей, то даже законные требования о выплате ему старых долгов отвергались. В суде Рейли окончательно потерял самообладание: ненавистные большевики явно сделали все, чтобы он потерпел финансовый крах. Пол Дьюкс, присутствовавший на этом процессе, заметил, что ярость Рейли не имела границ, пена летела изо рта, по щеке стекала слюна. Зрелище и в самом деле было безобразное. Итак, несмотря на моральную правоту Рейли с точки зрения закона, все его требования неизменно отклонялись.

Ярость сменилась унынием, но это продолжалось недолго, и, придя в отчаяние, он стал подумывать о «криминальном» методе решения своей проблемы. Взявший Москву Наполеон еще не пережил свое Ватерлоо. Точно так же безгранично отважный Рейли рвался продолжать борьбу.

Число большевистских агентов и провокаторов из ГПУ, приезжавших в Соединенные Штаты, постоянно росло. Порой казалось, что оно превышает количество белых эмигрантов. Советское правительство, понимающее, что финансовый кризис в России неизбежен, старалось любыми путями получить американский займ. С неослабевающим энтузиазмом Рейли писал в прессе статью за статьей и читал публичные лекции, привлекая общественное мнение ко всем гнусностям и ужасам советского режима. Он был уверен, что победа в «войне умов» останется на его стороне.

ГПУ пыталось внедрить своего агента в нью-йоркскую контору Рейли под видом секретарши. Он раскусил ее довольно быстро, но не сказал ей ни слова. В течение целого года Рейли подбрасывал ей фальшивые документы и корреспонденцию, которую она, надо полагать, аккуратно копировала и отправляла в Москву. Основную работу приходилось выполнять поздно вечером, когда секретарша уходила домой. Постепенно определив круг ее контактов, Рейли без труда вычислил большую часть тайных большевистских агентов, работавших в Нью-Йорке. Советское правительство так и не получило тогда займа от американцев: раскрытие советской шпионской сети и пропагандистская деятельность сделали свое дело.

Похоже, Рейли снова начала улыбаться фортуна, и несмотря на то, что он продолжал жить на занимаемые в долг деньги, несколько рискованных предприятий в бизнесе принесли ему небольшой доход. Однако в целом финансовое положение Рейли продолжало оставаться крайне шатким: долги росли, а некоторые из его кредиторов не относились к числу терпеливых.

По большому счету можно было все исправить и даже добиться некоторого успеха. Однако его продолжала манить к себе Москва. Окончательным импульсом послужило известие о том, что одну из его старых подруг, Марию Шуваловскую, обманным путем заманили в Россию. С тех пор о ней не поступало никаких вразумительных известий. В свое время она сбежала от большевиков, работая в советском посольстве в Париже, причем не без помощи Рейли. В ответ большевики арестовали ее отца. Это случилось незадолго до того, как она получила письмо, в котором отец просил ее тайно приехать в Россию, чтобы помочь ему реализовать план побега из страны. Письмо выглядело абсолютно подлинным, но все-таки оно оказалось подделкой ГПУ, одним из тех «шедевров» искусства, благодаря которым тысячи будущих жертв возвращались в Россию, чтобы найти свою смерть от рук некоего Адамсона – главного палача, латыша по происхождению. Он якобы имел привычку насиловать заключенных женщин перед казнью.

* * *

Теперь настало время вернуться к деятельности «Треста», от которой в громадной мере зависел успех контрреволюционного переворота. По мнению Рейли, все, что он слышал об этой организации, достаточно впечатляло, но возможности ее лидеров по разоблачению агентов Дзержинского пока оставались неясными. После серии дискуссий с Бойсом он выяснил, что британская секретная служба очень сомневается в могуществе «Треста».

Большинство шпионов переходило российскую границу через страны Прибалтики. Именно в тех государствах, а также в Скандинавии, преимущественно в Финляндии, антисоветские агенты, зачастую на виду у большевиков, жили на конспиративном положении, разрабатывая планы бегства из России нужных людей и готовя им необходимые бумаги. И там же тучи агентов ГПУ пытались маскироваться под бывших белогвардейцев. В это время Бойс возглавлял агентурную сеть СИС в Ревеле. С другой стороны «невидимого фронта» ему противостоял Михаил Владимиров, один из верных псов Дзержинского, всегда готовый к атаке. Довольно часто люди, нелегально прибывавшие в Прибалтику из России, таинственно исчезали. Как правило, все они были не больше чем пешки в большой обоюдной игре. Случалось, что в этой неразберихе белогвардеец начинал охотиться на своего коллегу, а красный провокатор ликвидировал агента ГПУ.

Среди всех британских агентов, работавших в Америке, один лишь Рейли поддерживал регулярную связь с Бойсом и внешними контрреволюционными группировками, разногласия между которыми после отъезда Савинкова разгорелись с пущей силой.

Из информации Бойса следовало, что сила «Треста» продолжает расти – в его состав стали входить видные деятели советского правительства. Особое впечатление производили донесения двух агентов – Марии Шульц и ее мужа Григория Николаевича Радкевича, выполнявших роль курьеров между «Трестом» и генералом Кутеповым. Григорий Николаевич играл при жене вторую скрипку, хотя и погиб смертью героя, метнув гранату в здание московского ГПУ. Хрупкого телосложения и не отличавшаяся особой красотой, но невероятно отважная и ненавидевшая большевизм, Мария Владиславовна Шульц четыре года воевала против Красной армии рядовым солдатом. Дочь генерала, вся семья которого была уничтожена большевиками, она одной из первых присоединилась к Белому движению и стала самым доверенным агентом Кутепова. Она бесстрашно переходила российскую границу несчетное число раз. Бойс никогда не сомневался в ее надежности.

Мария и другие агенты, работавшие с «Трестом», как никогда нуждались в деньгах и иностранной помощи. Это не было новостью для Бойса, деньги были нужны всегда. Однако актуальность поддержки антибольшевистского движения сильно возросла, поскольку внутренние разногласия между троцкистами и сталинистами достигли критической массы.

В январе 1925 года Бойс написал длинную шифровку для Рейли, в которой объяснял значимость «Треста» и настаивал на его личной встрече с Шульц в Париже:

«Я предлагаю свой вариант на Ваше рассмотрение, хотя, может быть, Вы разработали собственный, более сообразный Вашим методам. Пользуясь случаем, Вы могли бы существенно мне помочь. Единственная вещь, о которой я прошу, заключается в сохранении связи, которой я сейчас лишен, с известными в моем ведомстве персонами, являющимися членами правительства. Зная Ваш интерес к делу, в котором терпение и настойчивость, умение не поддаваться вульгарному интриганству и оппозиционерству, пребываю в уверенности, что Вы также будете соблюдать и мои интересы, без каких-либо дополнительных оговорок и соглашений».

Это было первое из множества последующих писем, написанных шифром или симпатическими чернилами в переписке между Рейли и Бойсом, завязавшейся в первой половине 1925 года. Ее кульминация, выразившаяся в решении Рейли ехать в Париж на встречу с Бойсом, Кутеповым и другими контрреволюционными лидерами, наступила в сентябре.

Камминг, имевший контакты с Рейли до его отъезда в Америку, умер в июне 1923 года. Теперь Рейли общался только с Бойсом. Последний же в письмах Рейли уговаривал его пойти на сотрудничество с «Трестом», поясняя, что ни британское правительство, ни британская секретная служба, ни сам Бойс не хотели бы оказаться замешанными в этом деле, если что-то пойдет не так. По традиции СИС, право самостоятельного решения принадлежало только самому агенту.

Получая эти письма, Рейли стал ощущать свою востребованность. Он имел все основания полагать, что у «Треста» есть шанс получить финансовую помощь от самого Генри Форда. Со своей стороны, он рекомендовал Бойсу негласно попросить Уинстона Черчилля, чтобы он от своего имени выяснил у правительств дружественных держав их готовность поддержать контрреволюционный мятеж.

Из письма Рейли к Бойсу:

«Как залог ближайшего интернационального взаимопонимания, я думаю, начало конструктивного диалога может начать только Мальборо (Черчилль). Я всегда находил с ним общий язык… Его уши всегда открыты для выслушивания реальных предложений, особенно если дело касается интересов меньшинства (антикоммунисты). Об этом он писал мне лично в одном из частных писем».

Несмотря на энергичную деятельность против большевиков, Рейли никогда не терял чувства опасности. Никто из лидеров «Треста» не был знаком даже с Марией Шульц, следовательно, Бойс и его сеть оставались в тени. Рейли прекрасно понимал всю тщетность попыток объединения «Треста» с другими внероссийскими группировками в единый кулак, поскольку они состояли и из монархистов, и из анархистов, и из эсеров, не говоря уж о многочисленных военных кликах. Именно поэтому, обращаясь к Бойсу, Рейли настаивал на том, что «Трест» является первой организацией, лишенной внутренних противоречий, и ее лидеры признаются за рубежом. Из письма Рейли к Бойсу:

«Без внутреннего взаимопонимания, которое приходит крайне медленно и лишь по отдельным вопросам, невозможно говорить о наличии твердой базы необходимой реорганизации, особенно с точки зрения финансирования. Без решения этих проблем контрреволюционеры не могут собраться в единую силу, какая бы организационная поддержка им ни оказывалась».

Лидеры «Треста» воздерживались от засылки своих агентов в далекую Америку, но с явным подобострастием прислушивались к советам и рекомендациям Рейли. В этой связи Бойс просил у него напрямую выходить на самого представительного агента «Треста» в Хельсинки Николая Николаевича Бунакова. В свою очередь, Бунаков получал полномочия обращаться непосредственно к Рейли по любому вопросу, принимать письма для передачи в московский Центр, представлять любые коммерческие интересы, выполнять все, что в его силах в любое время суток, а также информировать его обо всем, что с точки зрения Бунакова могло заинтересовать Рейли.

Этот канал связи представлялся Рейли слишком неопределенным. Он ответил Бойсу в письме, написанном в марте, что его терпение ждать зарубежной помощи для России за семь лет окончательно исчерпалось. Несмотря на уверения коллеги о надежности «Треста», Рейли опасался углубляться в дела этой организации, не имея приличных денег на личном счете: обладая бесстрашием, он тем не менее никогда не терял головы. Еще с детства он был приучен быть игроком, предпочитавшим расчет случайности. Из письма Рейли к Бойсу:

«Есть другие дела, которыми я обеспокоен намного больше, нежели личные, хотя, как Вы знаете, их состояние просто ужасно. Если я вижу настоящих людей и реальную перспективу действий, то готов отбросить все остальное и посвятить свою жизнь интересам «Треста».

Вчера мне исполнился 51 год, и я хочу сделать что-нибудь выдающееся, пока еще позволяют силы. Я не желаю уходить на отдых. Хотя Вы и моложе, чем я, мне почему-то кажется, что Вы мыслите таким же образом.

Нет смысла говорить, насколько глубока моя благодарность за Ваши предложения. Я ощущаю уверенность, что в случае договоренности с нужными людьми мы сможем сделать работу не только в величайших интересах в общем понимании, но и для себя лично.

Ждите от меня еще одно письмо.

Всегда Ваш».

4 апреля он получил из Хельсинки копию письма, в котором лидеры «Треста» излагали Бунакову простое и быстрое решение переброски Рейли в Россию для личной оценки возможностей их организации. После прочтения этого письма Сидней немедленно сообщил Бойсу следующее:

«Я не только готов это сделать добровольно, но даже озабочен немедленной подготовкой к выезду, как только приведу свои дела в порядок. Безусловно, я осуществлю поездку только после консультаций с Вами и инженером Б. (с Бунаковым). Думаю, что не буду сильно преувеличивать, если предположу, что успешное инспектирование завода («Треста») с полным предоставлением технического отчета окажет огромное впечатление на конструкторское бюро, особенно в части, касающейся реализации всего проекта».

Через два месяца Бойс напомнил Рейли о достигнутом соглашении по «инспектированию «Треста», но тот извинился, сославшись на занятость. Истинная причина «занятости» заключалась в отчаянных попытках Сиднея отсрочить выплату долгов и таким образом хоть как-то привести личные дела в относительный порядок. Усилия оказались напрасными, и Рейли решил вернуться в Европу.

Когда 3 сентября Рейли вместе с Пепитой приехали в Париж, Бойс встретил их на вокзале. В состоявшейся беседе в присутствии Кутепова, Грамматикова и бывшего начальника секретной службы эсеров Бурцева между Рейли и Бойсом то и дело вспыхивали горячие споры. Резюме долгой дискуссии было единогласным: Рейли необходимо ехать в Хельсинки или еще ближе к русско-финской границе, где следовало договориться с лидерами «Треста» о дальнейших совместных действиях. В случае необходимости Рейли был готов нелегально перейти границу.

Через несколько дней он уже находился в дороге и 21 сентября достиг финской столицы. Между прочим, остановившись в Берлине, Рейли повстречал Владимира Орлова, который с большим уважением отзывался о возможностях «Треста». Уже в Хельсинки произошло первое знакомство с Бунаковым, Марией Шульц, ее мужем и полномочным заместителем Бойса, настоящим фанатом и энтузиастом «Треста». Наибольшее впечатление на Рейли произвела Мария. Находясь под влиянием ее рассказов об истинной ситуации в России, он писал из Хельсинки следующее:

«Если хотя бы 25 процентов того, что она мне рассказала, основывается на фактах (а не на ошибочных самовыводах), я могу сказать, что, узнав так много нового, мне необходимо самому посетить Россию».

Лидеры «Треста» отказались приезжать в Хельсинки, как ожидалось, но вскоре Бунаков получил известие из России, что Рейли следует выехать в Выборг, расположенный ближе к границе, где его будут ожидать 24 сентября.

Рейли немедленно отправился туда вместе с семьей Шульц и Бунаковым, где был встречен Александром Александровичем Якушевым и еще двумя членами «Треста». Рейли было хорошо известно, что начиная с 1921 года Якушев активно работал на Бойса, подбрасывая ему ценную информацию. Рейли устроил ему настоящий перекрестный допрос, долгий и тщательный. В конце концов он пришел к выводу, что Якушев не провокатор и «Трест» в самом деле представляет собой реальную подпольную силу.[6]

В свою очередь, Якушев настойчиво приглашал Рейли посетить Москву, чтобы в течение двух-трех дней познакомиться с «теневым кабинетом» – будущим правительством России. «Трест» насчитывал так много своих членов по всей стране, включая и военные структуры, что переход границы не представлял никакого риска. С другой стороны, покинуть пределы России для проведения совещания за рубежом «трестовцы» не могли, поскольку большинство из них занимали руководящие должности в советском аппарате, и их отсутствие не могло не остаться незамеченным. Именно по этой причине Якушеву требовалось вернуться в Россию немедленно.

Рейли согласился отправиться вместе с ним по паспорту на имя Николая Николаевича Штейнберга, заранее заготовленному Якушевым. Игра стоила свеч. В качестве сопровождавших его лиц при переходе границы были двое коллег Якушева, который отправился через границу в одиночку.

Неизвестно, верил ли Рейли в то, что риск действительно так мал, как заявлял лидер «Треста». Годом раньше он признался Полу Дьюксу в намерениях вернуться в Россию для продолжения борьбы, но уже перед тем, как покинуть Нью-Йорк на собственные скромные средства, он достаточно прозрачно намекнул Пепите на вероятность гибели, заблаговременно оставив ей завещание. За пару дней до знакомства с Якушевым и, следовательно, еще не зная о предстоящем приглашении в Москву, Рейли написал ей записку:

«Прежде всего ни о чем не беспокойся. Я чувствую себя в полном порядке, и мое сердце переполнено любовью. Ты всегда со мной в моих мыслях.

Мы любим друг друга так сильно, что никогда не сможем охладеть друг к другу. Наша награда на всю жизнь – счастье, как духовное, так и телесное».

Такое мог написать человек, принявший окончательное решение и знающий, что может никогда не вернуться к любимой.

В противовес осознанному риску Рейли выставил только один аргумент – он не мог ошибаться. Если «Трест» в самом деле так силен, как казалось, то этот готовый механизм ждал лишь поддержки из-за границы. Тогда большевистский режим был бы обречен. Лидеры организации смотрели на Рейли как на единственного консультанта, способного взять на себя администрирование целого движения. Обманув их надежды, он обманул бы миллионы россиян, изнывавших под красным террором. И что превыше всего, он смог бы взять реванш за позор 1918 года. Этого шанса он ожидал семь долгих лет. Его личные финансовые дела находились в таком беспорядке, что мысль о возвращении ни с чем наводила ужас, поэтому Рейли не страшился смерти. В любом случае, если удача снова отвернется и его схватят, мощного влияния «Треста» хватит на то, чтобы спасти его от рук палача, как это уже произошло с Савинковым.

Написав прощальное письмо Пепите, Рейли отдал его Бунакову с условием, что тот перешлет его только в том случае, если он не вернется. Повернувшись лицом к неизвестности, 25 сентября Рейли, Григорий Радкевич и двое «трестовцев» нелегально пересекли пограничную линию. Пройдя с ними несколько шагов и убедившись, что переход состоялся, Радкевич ушел на финскую территорию, чтобы сообщить об этом Бунакову.

«Наполеон» двадцатого столетия возвращался из ссылки. Человек, который без единой пули смог вывести из рабочего состояния Генштаб Германии, одно имя которого вызывало бешенство у большевиков, возвращался в Россию, чтобы собрать вокруг себя легионы последователей.

* * *

27 сентября Бойс получил открытку от Рейли с московским штемпелем. Из безобидного текста следовало, что с ним все в порядке.

Это была последняя информация, полученная от него Бойсом или кем-либо другим. Казалось, что заметка в «Известиях», вышедшая днями позже, прояснила ситуацию вокруг судьбы агента:

«В ночь с 28-го на 29 сентября четверо контрабандистов пытались перейти границу с Финляндией. Двое были убиты на месте. Один, оказавшийся финским солдатом, взят в плен. Четвертый, смертельно раненный, скончался по дороге в Ленинград».

Именно в ту ночь Рейли должен был возвращаться обратно. Финского солдата, симпатизировавшего белогвардейцам и взявшегося перевести его за кордон, схватили при обратном переходе границы. По развед-каналам просочилась информация, что перетащенные обратно на советскую территорию тела двух убитых принадлежат красноармейцам, работавшим на «Трест». Смертельно раненным человеком, умершим в поезде на Ленинград, как говорили, и был Рейли.

Сердце одинокого храброго воина больше не билось. Драматическая жизнь агента закончилась в драматическом возрасте.

Но только так ли оно все произошло на самом деле?

Глава 11

И от своих избранников Сейчас же отказались.

«Король Лир»

Прошло несколько месяцев после исчезновения Рейли в России. Ни Бойс, ни его агенты, ни люди генерала Кутепова не могли получить никакого подтверждения о его смерти либо о том, что он жив. Каждая попытка получить правдивую информацию упиралась в каменную стену.

Мария Шульц, обоснованно предполагавшая самое худшее, несколько раз отправлялась в Россию, где требовала от Эдуарда Опперпута, ее основного связника от «Треста», непременно уточнить, что же произошло на самом деле. Но тот не мог или не хотел ничего объяснять.

Другой женщиной, которая больше всех хотела узнать правду, была, конечно, Пепита Рейли-Бобадилья. Ведь если бы русские действительно убили или взяли в плен ее мужа и своего злейшего врага, об этом радостно трубила бы вся большевистская пресса. Напротив, полное молчание давало все основания предполагать, что Рейли жив. Она попыталась дозвониться Бойсу, но его телефон молчал, поскольку в самое критическое время тот отбыл в Лондон, предпочтя удобное «отсутствие» на поле боя. Заместитель Бойса, оставшийся в Ревеле, не мог сказать ничего вразумительного, поскольку сам не знал о подробностях встречи Рейли и Якушева. Теперь Бойс слал утешительные письма Пепите, но среди них не было ни одного, в котором теплилась бы хоть малая капля надежды. Через четыре недели после исчезновения Рейли, когда уже стало совершенно очевидно, что с ним случилось что-то серьезное, британская разведка, почувствовав «жареное» в сложившейся политической ситуации, немедленно заявила о своей непричастности к этому делу. Несмотря на безжалостную эксплуатацию талантов Рейли в прошлом, СИС напрочь отрицала, что между секретной службой и Рейли вообще когда-нибудь существовала какая-либо связь. Следуя инструкциям, полученным свыше, Бойс отказался от встреч с Пепитой в Париже. Вместо этого он написал ей из Лондона:

«К сожалению, у меня нет никаких новостей, поскольку не вижу способов связи ни с одним из моих возможных источников информации. Насколько я знаю, один из них все-таки покинул Хельсинки и находится на пути в Париж, чтобы встретиться с Вами. Думаю, что в любом случае он будет в Париже раньше, чем я. Не могу сказать, узнаю ли я про это дело что-нибудь еще, поскольку сильно занят делами, призывающими меня покинуть Англию и также отправиться в Париж. К сожалению, в течение некоторого времени у меня не будет постоянного адреса, однако, как только определюсь, я готов сообщить его, в том случае, если Вы письменно известите меня о своем точном месте проживания.

О’ревуар, и верьте, что рано или поздно узнаете всю правду!»

Единственным источником, «который все-таки покинул Хельсинки», был Бунаков. Но он не обладал никакими новыми сведениями, а просто привез Лепите прощальное письмо от Рейли.

Тогда Пепита, не дожидаясь приезда Бойса в Париж, сама кинулась в Лондон, где он проживал в отеле «Бернес». От Бойса она услышала только то, что он получил инструкции руководства, в которых говорилось, что сотрудникам СИС опасно появляться в ее компании, а заодно попросил у Пепиты все бумаги Рейли, включая и их личную переписку.

Стивен Эли и Джордж Хилл делали все возможное, чтобы узнать хоть малую толику информации о судьбе Рейли. Хилл даже попросил о встречах сэра Арчибальда Синклера, бывшего секретаря Черчилля, и Дона Грегори, главу британского МИД, надеясь на то, что они не откажут в связи с их старой дружбой с Рейли. Но и те не знали ничего нового. Грегори собирался отойти от государственных дел, а Синклер заявил, что обсуждение подобных тем слишком для него опасно.

СИС в открытую давило на Пепиту, пытаясь заставить ее молчать о возможной гибели Рейли. Но женщина не испугалась, она поместила короткое сообщение в разделе «Некрологи» в лондонской газете «Тайме» от 15 декабря 1925 года, в надежде на то, что это может вызвать интерес у официальных кругов. Вот как оно звучало: «Капитан Сидней Дж. Рейли убит 28 сентября войсками ГПУ у села Аллекюль в России. Любящая жена Пепита К Рейли».

В течение следующих нескольких дней британская пресса посвящала Рейли и его захватывающим подвигам колонку за колонкой, расписывая сказочные истории, доходившие порой до нелепостей. Так, один корреспондент писал, что однажды Рейли замаскировался под Ленина и отправился инспектировать части Красной армии. В подавляющем большинстве все эти рассказы являлись либо фальшью от начала до конца, либо изобиловали массой неточностей. Несмотря на неистовство западной прессы, кремлевское руководство продолжало хранить загадочное гробовое молчание, как, впрочем, и британский МИД, куда палата общин не раз обращалась за разъяснениями. Нет, конечно, чиновники МИД не отрицали, что человек по имени Рейли им известен, однако предположение о его официальных контактах с их почтенным ведомством они с негодованием отвергли.

Не только Великобритания, но и Франция оплакивала преждевременную смерть легендарного шпиона. Сидней Рейли получил известность во Франции в декабре 1924 года, когда встречался с правящими кругами в Париже и на севере страны, посвящая их в подробности амбициозных коммунистических планов. Несмотря на то что французский премьер М. Эррио проигнорировал эти сведения, члены правительства, получившие неоспоримые доказательства, приняли надлежащие меры к депортации красных смутьянов со своей территории. «Пусть Франция с благодарностью помнит о верном агенте разведывательной службы», – писала в то время газета «Ла Либерте».

Прошло еще несколько месяцев, пока мнение генерала Кутепова и его соратников окончательно склонилось к точке зрения, что Рейли был заманен на территорию России агентом-провокатором, где действительно нашел свою погибель. Поползли слухи о том, что на самом деле «Трест» – большевистская провокационная сеть, поэтому СИС немедленно отозвала всех агентов, задействованных в миссии Рейли, и дала им новые назначения. Бойсу, имевшему непосредственные контакты с Якушевым на протяжении последних пяти лет, «нашли» работу в Париже во Французском табачном обществе. В этом «обществе», фактически являвшемся крышей британской разведки, заправлял майор Эли, и в МИ-1С подозревали, что в последнее время большевики водят его за нос. Можно было лишь предполагать, но не утверждать, что в некоторых «осведомленных кругах» поговаривают о том, что Рейли переметнулся к красным.

Ближе к концу 1926 года бесследно исчез генерал фон Монкевиц, правая рука Кутепова. Выдвигались две версии: либо его тайно устранили, либо он долгое время являлся большевистским агентом и после выполнения задания уехал в Россию. Мария Шульц, руководившая всей агентурной сетью генерала Кутепова и наиболее часто контактировавшая с Опперпутом, полагала, что имеется масса причин, подтверждающих антибольшевистскую сущность «Треста». В первую очередь она лично видела пропагандистские листовки, распространявшиеся «Трестом» по всей России. Во-вторых, она лично неоднократно присутствовала на секретных совещаниях этой организации, на которых обсуждались меры борьбы с кремлевскими «убийцами». Не исключено, что в «Трест» и внедрились несколько агентов ГПУ, однако в общей антибольшевистской направленности этого движения Мария была абсолютно уверена. Она твердо верила в честность Опперпута, «теневого министра финансов», и полагала, что Рейли еще жив, несмотря на то что сами лидеры «Треста» не могли сказать ничего вразумительного на этот счет.

Только в апреле 1927 года правда всплыла наружу. Появившийся в Финляндии Опперпут признался в том, что все это время работал в отделе контрразведки ГПУ. Высокий, рыжеволосый, с небольшой бородкой, он начинал службу офицером царской армии. Его двуличность не знала границ. Генерал Кутепов и Мария Шульц пришли в ужас, услышав, что на самом деле «Трест» – всего лишь хитроумная большевистская уловка, служившая делу разоблачения антисоветских заговоров как внутри России, так и за рубежом. Одна из главных задач организации заключалась в заманивании контрреволюционных лидеров в лапы «красного правосудия», а вся «трестовская» верхушка, включая Якушева и его заместителя генерала Потапова, состояла из агентурной элиты ГПУ. Идея создания провокационной группы принадлежала самому Артузову, начальнику отдела контрразведки.

Для придания большей достоверности деятельности «Треста» ГПУ само печатало и распространяло антисоветскую литературу, организовывало «правдоподобные» подпольные митинги и собрания. В любом случае лидеры «Треста» всегда держали ситуацию под контролем, не слишком перегибая палку, и могли в любой момент пустить развитие событий в нужное им русло. Теперь, когда главная цель – поимка Рейли – была достигнута, организацию могли распустить или, что более вероятно, временно законсервировать. Менжинский, который сменил умершего при невыясненных обстоятельствах в 1926 году «железного Феликса», в целях сохранения тайны принялся за ликвидацию лучших агентов «Треста». Поэтому, спасая свою жизнь, Опперпут предпочел бежать в Финляндию.

По его словам, Рейли действительно благополучно добрался до Москвы, так ничего и не заподозрив, где провел несколько бесед с Якушевым и самим Артузовым. На всех этих встречах Опперпут присутствовал лично. Убийство Рейли ни в коей мере не входило в планы большевистской контрразведки. Если бы это произошло, зарубежные контрреволюционеры немедленно заподозрили бы неладное, и «Трест», как основной источник информации об антиболыпевистской деятельности за пределами России, был бы потерян навсегда. Таким образом, ГПУ, наоборот, было весьма заинтересовано в возвращении Рейли обратно в Финляндию. Это послужило бы доказательством непогрешимости «Треста», его внутренней мощи и стабильности. Подобный ход событий заставил бы генерала Кутепова и других контрреволюционных лидеров, представлявших реальную внешнюю угрозу большевикам, занять выжидательную позицию в надежде на то, что «Трест» предпримет государственный переворот своими собственными силами. При этом антисоветская агитация за пределами России временно пошла бы на убыль.

Однако, когда Рейли приехал в Россию, точка зрения некоторых руководителей ГПУ изменилась. Поскольку опаснейший враг большевизма практически находился в руках Кремля, отпускать его обратно было бы сумасшествием. Мнения в чекистской верхушке разделились приблизительно поровну. В конце концов, вопрос о дальнейшей судьбе Рейли был срочно вынесен на заседание Политбюро ВКП(б). Окончательное решение о том, что Рейли не должен покинуть территорию СССР живым, видимо, принял сам Сталин.

Жаркие дебаты в Кремле завершились, и через два дня после прибытия в Москву Рейли арестовали и поместили в Бутырку. Само собой, инцидент на границе был всего лишь хорошо организованной инсценировкой, которая заставила Запад поверить в то, что Рейли убили при переходе рубежа, по ошибке спутав его с контрабандистом.

По словам Опперпута, вначале с Рейли обращались весьма корректно, разрешали под усиленной охраной прогулки на автомашине и даже не отказывали ему в виски его любимого сорта. Но упорное нежелание говорить, само собой, имело для Сиднея только одно последствие. Никто не мог долго противостоять «ласковым» методам ГПУ, и после того как из Рейли выжали все, что хотели, он был расстрелян.

Рассказ Опперпута выглядел очень правдоподобно, однако, поскольку он не имел никаких документальных доказательств, все сказанное им можно было считать и ложью с такой же долей вероятности. Не исключалось, что Опперпут являлся лишь частицей коварного замысла ГПУ. Кто знает, не подослали ли большевики агента «Треста» за рубеж, почувствовав, что контрреволюционеры заподозрили организацию в двойной игре? Не начали ли красные разыгрывать новую хитроумную комбинацию?

Во-первых, возможность безопасного перехода возросла бы вдвое, если бы Опперпут шел в Финляндию вместе с Марией Шульц, воспользовавшись ее «окном». Однако он благополучно пересек кордон самостоятельно. Во-вторых, если его рассказ и выглядел правдиво в целом, то во многих мелочах он изобиловал неточностями. В частности, Рейли вообще терпеть не мог виски, каким бы элитным оно ни было.

Вскоре после «предательства» Опперпута русские объявили о раскрытии грандиозного антисоветского заговора под руководством генерала Кутепова. В России началась волна новых массовых арестов и казней.

Лишь только в июне 1927 года, спустя два года после исчезновения Рейли, большевики впервые заикнулись о нем в официальном коммюнике. Поводом для этого послужило убийство в Варшаве советского посланника Воейкова. В его убийстве красные обвинили британскую секретную службу. В тексте коммюнике, датированном 8 июня, говорилось следующее:

«В связи с уголовным преступлением, являвшимся лишь частью серии явных и неявных провокаций правительства Великобритании в отношении граждан советских учреждений за рубежом, направленных на разрыв дипломатических отношений между СССР и Великобританией, советское правительство считает необходимым в настоящий момент предать огласке ряд фактов, должным образом характеризующих деятельность правительства Великобритании на территории СССР.

Летом 1925 года при попытке нелегального перехода финской границы советскими пограничниками был задержан человек с паспортом на имя некоего Штейнберга, представившийся коммерсантом.

На допросе он заявил, что его настоящее имя – Сидней Джордж Рейли. Работая на разведку Великобритании и являясь капитаном Королевского военного флота, он был причастен к знаменитому «заговору Локкарта», заочно осужден трибуналом 3 декабря 1918 года и объявлен вне закона.

Рейли заявил, что прибыл на территорию России с целью организации террористических актов, поджогов и мятежей. После приезда из Америки в Англию Рейли встречался с канцлер-казначеем господином Черчиллем, который лично инструктировал его в вопросах террористической и другой деятельности, включая и диверсионную.

Из его письменных показаний следует, что ко всему этому причастно правительство Великобритании. Заявления Рейли полностью подтверждаются и другими материалами, полученными при допросах граждан, связанных с его деятельностью».

О дальнейшей судьбе Рейли в коммюнике не содержалось ни слова. Имя Рейли было указано некорректно (по тексту коммюнике – Riley, правильно следует писать – Reilly), а изложение пограничного инцидента отличалось как от версии ГПУ, утверждавшего о смертельном ранении Рейли, так и от рассказа Опперпута.

Прошло еще три месяца. В сентябре 1927 года в «Известиях» была помещена довольно безобидная публикация, в которой предполагалась связь между Рейли и «бывшим белым офицером Бунаковым». В ней приводилась выдержка из письма, авторство которого приписывалось Рейли: «Единственная возможность уничтожить большевизм заключается в организации бесчисленных нападений на комиссаров». Вот, собственно, и все то «конкретное», в чем большевики смогли его уличить.

В том же месяце советская пресса сообщила о начале процесса над пятью террористами, метнувшими бомбы в здание ленинградского «Коммунистического клуба» в июне 1927 года. Отчеты о процессе оказались весьма любопытными. Заместитель председателя Верховного суда и главный обвинитель Катанян заявил, что все пять террористов находились в «тесном контакте с английской секретной разведывательной службой». Вскоре в московской прессе появилось другое сообщение: «В прошлое воскресенье ГПУ сообщило о начале судебного разбирательства над шестью английскими шпионами». В этой же статье упоминался и Рейли в роли «британского шефа, руководившего террористическими актами в Советской России» и «неофициального агента Черчилля».

Но если русские так или иначе убили Рейли в 1925 году, каким образом он мог «руководить» террористическими актами в 1927-м? Или это был другой Рейли? А может быть, русские позволили ему ускользнуть меж пальцев? Что же мешало русским немедленно объявить о его поимке, выставив Рейли агентом «дьявола» Черчилля и британской секретной службы? Почему два года вокруг его имени стояла гробовая тишина ив 1927 году вдруг заговорили о том, что Рейли все-таки схвачен? Разве могли блестящие умы, разработавшие операцию «Трест», не видеть наивности собственной пропаганды?

Ситуация запуталась еще сильнее, когда один бывший белогвардеец, бежавший из сибирской тюрьмы в польский город Щецин в октябре 1927 года, заявил, что Рейли жив, однако сошел с ума и теперь содержится в Орле.

В том же году палата общин снова подняла вопрос о деятельности бывшего агента. Инициатором выступил представитель компартии Великобритании, член парламента, господин Саклатвала. Из МИД поступил ответ, что Рейли действительно работал в 1918 году вместе с Робертом Брюсом Локкартом, а о его внедрении в Россию в 1925 году МИД известно… из газет! «У меня нет никакой информации о намерениях Рейли посетить Россию в 1925 году за исключением той, которая проходила через прессу», – заявил Локер-Лэмпсон, будущий помощник секретаря парламента от МИД. Да, можно понять официальную позицию правительства. Конечно, МИД не признался бы, что имел дело с агентами СИС, да и любое другое правительство никогда не рискнуло бы открыто объявить, что вплотную работает с разведкой.

В ноябре в Ригу снова поступили данные из Москвы, утверждавшие, что Рейли жив. Сообщалось, что его пытали и все «добровольные признания» агента были вырваны обычными жестокими методами ГПУ.

Советские палачи работали грубо, но эффективно. Обычно на жертву надевали смирительную рубашку и привязывали к голой железной койке с кляпом во рту. Лежа без еды и питья, полностью стесненный в движениях и не имея возможности даже отправить естественные надобности, человек со страхом ждал очередного визита истязателей с резиновыми дубинками. Самоубийства в тюрьмах являлись обычным делом. Ко времени исчезновения Рейли число казней, совершенных ЧК и ее последователями из ГПУ, как говорят, превысило 250 тысяч. Не учитывая сосланных в Сибирь, по всей стране насчитывалось один миллион триста тысяч заключенных, которые содержались в 6 тысячах тюрем. Несомненно, в такой «мутной воде» ГПУ не составило бы никакого труда должным образом обработать даже такого важного заключенного, как Рейли.

Лондонские страсти постепенно улеглись, и лишь два сердца продолжали болеть за судьбу Рейли. Первое принадлежало Пепите, второе – Кэрил Хауслендер. Ни одна из женщин не могла с уверенностью сказать, что же случилось с главным мужчиной их жизни. Кэрил продолжала любить Рейли, несмотря на то что он бросил ее ради Пепиты. Не оставляя своих мистических опытов целых десять лет после исчезновения Рейли, она рассказывала друзьям, что в посещающих ее озарениях видела любимого в тюремной камере с «кем-то еще, кто разделяет его страдания». Без сомнений, Кэрил была убеждена, что «общается» с Рейли, и если на секунду поверить в мистику, то, в соответствии с опытами Хауслендер, он должен быть жив вплоть до 1935 года.

После всех этих противоречий, щедро приправленных советской прессой в 1927 году, что только запутывало положение, в Москве о Рейли снова воцарилось загадочное молчание. Зато ходило множество невероятных слухов. Из одних следовало, что Рейли еще жив, из других – мертв, из третьих – сбежал из тюрьмы, но тюрьмы при этом назывались самые разные. Тишина в Москве ничем не отличалась от тишины в МИ-5, британской контрразведке, где подозревали, что Рейли вступил с большевиками в сговор. Полагали, что он мог продаться большевикам, в первую очередь из-за огромных долгов. Однако если бы Рейли действительно работал на большевиков, то рано или поздно это все равно стало бы очевидным. Не срабатывал на подобную версию и тот аргумент, что Рейли уроженец России. После Октябрьской революции в мире появилось огромное число несчастных русских, не раз менявших гражданство, подданство и страну проживания. Наконец, появился, вероятно, самый нелепый слух: Рейли работал на советскую разведку в Китае.

Существует еще одна версия, предполагающая, что Рейли сам инсценировал свою смерть на финской границе, как он это уже сделал однажды в юности, исчезнув из Одессы. Поняв сущность «Треста» и осознав, что столько лет жизни и борьбы с большевизмом потрачены впустую, он мог снова раствориться где-нибудь в Южной Америке. Эта теория вполне объясняет двухлетнее молчание русских. Когда в ГПУ убедились, что британцы знают о Рейли ровно столько, сколько и они, в целях пропаганды была запущена «утка» о пленении и дальнейших «признаниях» агента. ГПУ прекрасно понимало, что, пока Рейли не появится в поле зрения британцев, про него можно плести все что угодно для полной дискредитации в глазах общественности. Не берусь судить, насколько правдоподобна эта версия, но Дзержинский, который в 1925 году был еще жив, прокручивал и более хитроумные комбинации.

Когда в 1931 году газета «Ивнинг стэндад» опубликовала серию мелодраматических очерков о приключениях Рейли в России, автором которых была Пепита, или, как она их подписала, «Жена Сиднея Рейли», палата общин вновь обратилась в МИД с требованием надавить на советское правительство и выяснить судьбу агента. Результатом публикации очерков стало появление в Лондоне Маргарет, до сих пор проживавшей в Брюсселе. С точки зрения закона, она, и только она, являлась миссис Рейли, и, следовательно, ей причиталось несколько тысяч фунтов с газеты, причинившей моральный ущерб. Издатели очерков Пепиты отдельной книгой Элкин, Мэтью и Мэррот также попали в поле зрения Маргарет, и книга была изъята из продажи после того, как было напечатано всего лишь две тысячи экземпляров. Понимая всю щекотливость ситуации, газета и издатели книги урегулировали этот вопрос за закрытыми дверями суда, и двоеженство Рейли не получило тогда публичной огласки.

В это же время парижская квартира Пепиты несколько раз подвергалась ограблениям, скорее всего агентами ГПУ, и некоторые бумаги Рейли, включая папку с надписью «Зиновьев», были украдены.

В докладах, которые регулярно направлялись в СИС, отмечалось, что Рейли видели живым и невредимым во всех частях света – и в России, и в Америке, и на Ближнем Востоке. Так продолжалось до окончания Второй мировой войны.

Среди многих агентурных отчетов особого внимания заслуживает донесение польского чиновника по фамилии Бруновский, который долго сидел в Бутырской тюрьме, но в конце концов был выпущен на свободу. От друзей-сокамерников он слышал, что там же содержат какого-то важного английского шпиона. Бруновский, которого собственная судьба интересовала больше, нежели судьбы всех английских шпионов, вместе взятых, никогда не слышал о Рейли. Как-то раз он получил коротенькую записку от друга, заключенного в эту же тюрьму, на которой было написано по-русски: «Английский офицер Рейли. Персия. Тесть». Бруновский, поставленный в тупик этой запиской, выходя на свободу, на всякий случай скатал ее в тонкую трубку и спрятал в одном из швов пальто. Была ли она написана самим Рейли или это сделал другой заключенный, подкупленный британской разведкой, так и осталось неизвестным. Но совершенно определенно можно утверждать, что очень мало людей знало старую кличку Рейли по Персии – Тесть, а не СТ-1, известную в отделе МИ-1С.

Что же имелось в виду в этой записке? То, что Рейли собирается бежать, или то, что он фактически уже осуществил побег? Кто знает?..

В 1931 году один английский чиновник, служивший на Ближнем Востоке, сообщил, что случайно посетил советский пароход, на котором встретил моряка, разговаривавшего на изысканном английском. Моряк рассказал, что его зовут Рейли, а до этого долгое время содержался в московской тюрьме. Сначала он был доставлен в Одессу под охраной из пяти человек с целью снятия с него некоторых показаний, относившихся к его юности. Завладев оружием одного из охранников, Рейли сумел перестрелять всех сопровождавших и обрести долгожданную свободу. Под видом моряка он пробрался на борт корабля и теперь, находясь на Ближнем Востоке, нуждается только в двух вещах – в деньгах и в одежде. Достав ему и то и другое, чиновник отправился спать. Наутро человек, назвавшийся Рейли, исчез. Раствориться на Ближнем Востоке – дело не трудное.

Когда в июне 1931 года член парламента от либеральной партии Джифри Шекспир вновь попытался обратиться к правительству по поводу Рейли, ему ответили коротко и раздраженно: «Никакой новой информации о нем не получено».

Всю Вторую мировую войну Джордж Хилл прослужил офицером по связи СИС с НКВД. За все время ему так и не удалось ничего разузнать о Рейли. Лишь однажды он услышал, что какой-то сотрудник НКВД проговорился одному из работников британской дипломатической миссии, что суперагент жив, но сошел с ума и содержится в тюрьме.

В последний раз за информацией о судьбе Рейли обращались в 1956 году непосредственно к Хрущеву и Булганину, но ответа так и не дождались.

Глава 12

Я спрашиваю вас: В чем моя вина?

Александр Поуп

В марте 1966 года в британской прессе появилась информация, что автор настоящей книги владеет новой информацией о Сиднее Рейли и намеревается ее опубликовать. Сообщение об этом вызвало немедленную реакцию в Москве. Уже через несколько дней в «Неделе», приложении к газете «Известия», появилась статья, рассказывавшая о полной осведомленности ЧК относительно «заговора Локкарта» в 1918 году. В статье упоминалось и имя Рейли. В качестве иллюстрации в статье приводились фотографии чекиста-провокатора и специального документа, полученного этим провокатором от Локкарта. Однако в передовице газеты «Тайме» подчеркивалось, что в статье «Недели» нет ничего принципиально нового, поскольку отец автора подробно изложил описываемые события в своей книге «Воспоминания британского агента». В ней Роберт Брюс Локкарт писал, что прекрасно знал об этом провокаторе. Итак, что же писала «Неделя»?

«Чекисты о своем труде

ПОД ИМЕНЕМ ШМИДХЕНА

Только 48 лет спустя стало возможным назвать имя человека, сыгравшего видную роль в ликвидации контрреволюционного заговора Локкарта. О том, как чекистам удалось напасть на след заговорщиков, рассказывает эта публикация.

Истертые листы, многочисленные подчеркивания и отметки на полях безмолвно свидетельствуют о том, что десятки людей держали в руках тома дела Локкарта. Казалось, они поведали истории уже все до конца и ничего нового не откроют. Ну, скажем, вот документ, озаглавленный банальным для таких дел словом «Прошение». Его авторы – 15 адвокатов, защищавших на суде приговоренных к смертной казни участников заговора К. Каламатиано и А. Фриде. Обратились в Президиум ВЦИК с просьбой смягчить меру наказания. В той части документа, где обосновываются идеи прошения, адвокаты упоминают имя Шмидхена – сообщника Локкарта, почему-то не привлеченного к уголовной ответственности.

В самом деле, странно: участник заговора – и вдруг избежал наказания? Шмидхен – фигура хорошо известная. В архивных документах, в исторической литературе он неизменно упоминается как один из сообщников Локкарта. Но о судьбе его мало что известно. Впрочем, поначалу казалось, что она не стоит того, чтобы ею заниматься. И все же документ, который лежал перед нами, возбуждал интерес к этому человеку. Как же так, сообщник и почему-то не оказался на скамье подсудимых? То, что удалось в конце концов выяснить, было приятным вознаграждением за кропотливый труд.

Чтобы успешнее вести борьбу с контрреволюцией, правильно определять в сложнейшей обстановке того времени направления главных ударов, Ф.Э. Дзержинский в 1918 году поручил небольшой группе чекистов проникнуть в одну из контрреволюционных организаций и выйти на тех, кто держат в своих руках нити заговоров. По вполне понятным причинам участники этой группы действовали под вымышленными фамилиями. Одному из них была присвоена фамилия Шмидхен.

Получив рекомендации Дзержинского, группа выехала в Петроград. Несмотря на то что советское правительство уже было в Москве, главные очаги контрреволюции все еще находились в бывшей столице. Чекистам, выдававшим себя за представителей московского контрреволюционного подполья и искавшим контакта с петроградским подпольем, не трудно было обнаружить «единомышленников». На свалке революции их оставалось немало.

Как-то, прогуливаясь по набережной Невы, они остановились возле афиши, красовавшейся на фасаде латышского клуба (он находился напротив Адмиралтейства). Афиша сообщала, что вечером состоятся танцы под оркестр, будет работать буфет. По тому голодному времени буфет был невероятной роскошью для клуба – это и насторожило Шмидхена.

– Зайдем в «очаг культуры»? – предложил он своему товарищу Спрогису.

Вечером Шмидхен и Спрогис появились в латышском клубе. Молодые, веселые офицеры, умевшие с достоинством держать себя в обществе, легко вписались в незнакомую компанию. Молоденькие официантки охотно разговорились с новенькими о том, как весело и беззаботно проводят здесь время морячки. Не так уж трудно было узнать, что вечеринки в клубе устраиваются часто, что их завсегдатаи – военные моряки со сторожевого судна, стоящего неподалеку на якоре. Наведываются сюда и важные лица из Адмиралтейства.

– А кто поставляет в буфет продукты? – спросил Шмидхен.

– Об этом заботится командир корабля. Он тоже здесь бывает, – доверительно сообщили собеседницы. И добавили: – Серьезный человек, почти не танцует, больше беседует.

От них же чекисты узнали многое другое. Это давало им основания предполагать: кто-то в недобрых целях использует эти вечера как своеобразный камуфляж.

В другой раз они обратили внимание на группу военных. Хотя с ними были женщины, держались они как-то обособленно. Стоило заиграть оркестру, как их дамы тут же уходили танцевать, а они в это время начинали беседовать между собой.

Как потом выяснилось, на вечер пожаловал сам командир сторожевого судна вместе со своими помощниками.

Шмидхен шепнул Спрогису:

– Пригласите на танец даму шефа вечера.

Совет, естественно, был воспринят как приказ, и Спрогис закружился с дамой командира в лихой польке.

Этого было достаточно, чтобы они попали в поле зрения тех, кто их самих интересовал. Довольно быстро они познакомились и нашли общий язык. Вскоре выяснилось, что чекисты имеют дело с руководителями контрреволюционной организации, связанной с английским военно-морским атташе Кроми – правой рукой Локкарта.

Кроми любил подчеркивать, что остался в Петрограде с благородной целью: помочь спасти русский флот от захвата немцами.

На самом же деле дипломатический паспорт был лишь прикрытием. Он вовсю старался помочь белогвардейскому подполью в консолидации сил для борьбы с советской властью.

Постепенно Шмидхен и его товарищи вошли в доверие. И вот через два месяца руководители контрреволюционной организации заявили, что для пользы дела они должны познакомить Шмидхена с морским атташе английского посольства. Это была удача!

Первая встреча Кроми со Шмидхеном и его товарищами состоялась в здании гостиницы, которая тогда называлась «Французская». Чекисты были представлены как надежные люди, которым можно доверять. Здесь же Кроми познакомил чекистов с опытным английским разведчиком Сиднеем Рейли.

Англичане настоятельно рекомендовали Шмидхену немедленно выехать в Москву и представиться Локкарту – главе английской дипломатической миссии. Кроми передал ему закрытый пакет, в котором находилось рекомендательное письмо.

Ночь накануне отъезда чекисты провели в гостинице «Селект». Рано утром раздался настойчивый стук в дверь.

На пороге стоял Сидней Рейли.

– Не возникло ли каких-либо затруднений с передачей письма Локкарту? Не нужна ли моя помощь? – с подчеркнутой вежливостью спросил он.

Было ясно, что столь неожиданный визит английского разведчика преследовал единственную цель: проверить, не попало ли письмо в чужие руки. Убедившись, что его опасения напрасны, Рейли в хорошем настроении покинул гостиницу.

Шмидхен и Спрогис допускали, что в Москве за ними может быть организована слежка. Поэтому, приехав в столицу, они с вокзала пошли пешком, предпочитая тихие улочки и проходные дворы шумным улицам.

В тот же день пакет лег на стол Дзержинского.

На другой день Шмидхен и Спрогис появились с письмом Кроми на московской квартире Локкарта. В своей книге «Буря над Россией», вышедшей за границей в 1924 году, Локкарт пишет об этом так: «Я сидел за обедом, когда раздался звонок и слуга доложил мне о приходе двух человек. Один из них, бледный, молодой, небольшого роста, назвался Шмидхеном…

Шмидхен принес мне письмо от Кроми, которое я тщательно проверил… но убедился в том, что оно, несомненно, написано рукой Кроми. В тексте письма имелась ссылка на сообщения, переданные мною Кроми через посредство шведского генерального консула. Типичной для такого бравого офицера, как Кроми, была фраза о том, что он приготовляется покинуть Россию и собирается при этом сильно хлопнуть дверью…»

Шмидхен представился как подпоручик царской армии, поддерживающий связь с влиятельными командирами латышских стрелков. Часть их, по его уверениям, изменила отношение к советской власти, разочаровалась в ее идеалах и при первой возможности была готова переориентироваться на союзников.

Естественно, в глазах Локкарта Шмидхен относился именно к таковым.

Локкарт «клюнул» на приманку. Подкупами и провокациями он рассчитывал поднять против советской власти латышские части, охранявшие Кремль и другие правительственные объекты, а затем при поддержке контрреволюционных офицерских кадров бывшей царской армии свергнуть советское правительство. В Шмидхене Локкарт увидел прежде всего человека, который поможет ему подыскать надежного соучастника, занимающего командирскую должность в одной из латышских частей.

– Ваша главная и самая первая задача, – инструктировал он Шмидхена, – арестовать и убить Ленина. Да, да. Именно убить.

Рекомендуя Шмидхену применять подкуп, Локкарт заявил, что денег у него на это будет сколько угодно.

Естественно, Локкарт был предельно осторожен и раскрыл свои планы не сразу, а после нескольких встреч со Шмидхеном. Все это время он проверял новых знакомых.

На одной из встреч Шмидхен, как и предусматривал план, одобренный Дзержинским, высказался за то, чтобы Локкарт вошел в прямой контакт с генералом Пулем, находившимся в Архангельске, и обсудил с ним условия перехода на сторону войск союзников группы латышских стрелков, действовавших на Архангельском фронте.

Чтобы оказать на Пуля влияние, Шмидхен, по замыслу ВЧК, лично должен был встретиться с ним. Но добиваться непосредственно встречи латышей с Пулем было рискованно – это могло бы вызвать подозрения Локкарта. Поэтому и здесь чекисты прибегли к хитрости. Они были уверены в том, что Локкарт не примет предложения, поскольку никаких возможностей установить связь с Пулем он не имел. В то же время они надеялись на то, что это предложение заинтересует его, и он снабдит Шмидхена документом, который даст право беспрепятственного продвижения по территории, занятой войсками Пуля, и будет своеобразным паролем для встречи с ним.

Так и получилось. На очередной встрече Локкарт сообщил, что готов обеспечить Шмидхена документом, и посоветовал указать в нем настоящую фамилию Шмидхена, пояснив, что позволит ему пользоваться военным билетом для подтверждения личности в тех случаях, когда этого потребует обстановка.

Любопытная деталь: Локкарт и Кроми знали, что Шмидхен известен всему контрреволюционному подполью по псевдониму, и высоко ценили его как конспиратора.

Локкарт вручил Шмидхену документы на трех человек. Один из документов, кстати, сохранился, и читатели «Недели» могут познакомиться с ним на этой странице.

Итак, нужные бумаги оказались в руках чекистов. Но воспользоваться ими не пришлось. О замыслах заговорщиков немедленно докладывалось Дзержинскому. В процессе операции у Феликса Эдмундовича родился план познакомить Локкарта с командиром одной из латышских частей, который мог бы его заинтересовать. Выбор пал на Э.П. Берзина, командира латышского особого дивизиона, которому в то время была поручена охрана Кремля.

Шмидхен представил Берзина Локкарту и в дальнейшем присутствовал на всех встречах. Чекисты понимали, что Локкарт, как профессиональный разведчик, обязательно установит наблюдение над людьми, которым отводится важная роль в осуществлении заговора, и делали все возможное, чтобы не раскрыть истинный смысл своих действий. В частности, Шмидхен встречался с Берзиным только в условленных местах. Обычно ими были Оленьи пруды и территория аттракционов парка Сокольники. Локкарт осведомлялся о предстоящих встречах, поэтому мог организовать слежку, что и делал.

Роль Э.П. Берзина в раскрытии «заговора Локкарта» хорошо известна. А вот о Шмидхене почти ничего не известно. Кто же он, этот замечательный чекист?

Это Ян Янович Буйкис, латыш, член партии с июля 1917 года. Рад сообщить, что Ян Янович жив и здоров, живет в Москве в скромной квартире, ордер на которую ему вручил еще Ф.Э. Дзержинский. На днях я встретился с ним. Мы беседовали в маленькой гостиной, на стене которой висит бронзовый барельеф Ф.Э. Дзержинского. Когда Ян Янович вспоминает о нем, то заметно волнуется. А вообще же это в высшей степени спокойный, неторопливый и очень бодрый, несмотря на свои семь десятков лет, человек. Он великолепно помнит все подробности тех дней. Ян Янович помог уточнить ряд деталей, разобраться во многом, что совсем недавно казалось загадкой.

– Было очень трудно, охранять государственную безопасность приходилось людям, не имевшим никакого опыта, – вспоминает Ян Янович.

Однажды ему не удалось выполнить в срок какое-то поручение Дзержинского. Он пал духом и, докладывая председателю ВЧК, виновато попросил заменить его более опытным товарищем. Дзержинский спокойно заметил, что опыт всех чекистов определяется немногими месяцами существования ВЧК, и выразил уверенность в том, что чекист Буйкис справится с заданием.

Да, задание Дзержинского было выполнено. Даже Локкарт, этот ловкий дипломат и разведчик, так и не знает до сегодняшнего дня, что посвящал в свои антисоветские планы чекистов.

Я спрашивал Яна Яновича, как случилось, что он, непосредственный участник исторической операции, до последнего времени пребывал в неизвестности. Нет ли в этом его вины? Он смущенно отвечает, что не считал свое участие в разоблачении Локкарта особой заслугой.

В этом ответе весь Ян Янович Буйкис.

Полковник В. Кравченко».

* * *

Согласитесь, что приведенную выше версию, пытающуюся доказать значительность Буйкиса или, если угодно, Шмидхена, трудно назвать убедительной. Даже неискушенному читателю видно, что главная цель этой статьи заключается в том, чтобы представить Роберта Брюса Локкарта законченным негодяем, а роль Рейли умышленно свести до минимума: он упоминается лишь однажды при отъезде латышей к Локкарту. Как следует из книги моего отца «Воспоминания британского агента», именно он, Локкарт, организовал выход провокатора Шмидхена на Сиднея Рейли. В ней сэр Роберт Брюс Локкарт пояснял, что все время подозревал в Шмидхене агента ЧК, даже в алфавитном указателе его книги мы можем прочитать: «Шмидхен – советский агент».

Возможно, сам Шмидхен и претендует на весомость в деле раскрытия «заговора Локкарта», однако фактически провал грандиозного замысла Рейли по свержению большевистского режима произошел вследствие предательства француза Ренэ Маршана.

Мотивы, которыми руководствуется советская пропаганда, не всегда очевидны. Однако в данном случае мы видим, что советское руководство сделало все возможное, чтобы предупредить мою попытку вывести Рейли на сцену истории, как героя войны с коммунизмом, максимально принизив его роль.

Но даже упомянутая публикация в «Неделе» не поставила точку на деле Сиднея Рейли.

Глава 13

Пленен дерзким противником…

«Отелло»

Через три месяца после появления статьи «Под именем Шмидхена» стало совершенно очевидно, что досье Рейли в России еще существует. В начале июня 1966 года тиражом более двух миллионов экземпляров русские издали книгу, претендовавшую на изложение самой правдоподобной версии успешного захвата Рейли силами ГПУ во главе с Дзержинским в 1925 году.

Несомненно, книга произвела впечатление на общественность (очевидно, не только в России, но и за рубежом), показав эффективность работы советской контрразведки. Последняя версия не только стремилась дать читателю минимально искаженную информацию и прояснить судьбу агента, но и, в отличие от «Недели», не боялась подчеркнуть выдающееся значение, которое придавали большевики аресту британского мастера шпионажа. Фрагмент из этой книги, вышедшей под названием «Штормовые воды», предлагается вашему вниманию.

* * *

В России продолжали вынашиваться замыслы новых интриг и террористических актов. Одним из организаторов подобной антисоветской деятельности был уже хорошо известный Сидней Джордж Рейли, агент британской разведывательной службы. ГПУ под руководством Дзержинского удалось раскрыть его заговор.

В этих целях была разработана операция «Трест», подробности которой приводятся ниже. Именно с ее помощью были развалены планы Сиднея Джорджа Рейли, отставного офицера британских военно-воздушных сил, одного из главных агентов разведывательной службы.

Кто же этот агент, называемый на Западе не иначе как Второй Лоуренс Аравийский?

По данным, которые давал о себе сам Рейли, он родился в Коннемаре, Ирландия, в 1874 году. По другим источникам местом его рождения была Одесса.

Свою деловую жизнь Рейли начал на Дальнем Востоке в Порт-Артуре, создав лесопромышленную компанию «Грюндберг & Рейли». Там же, в Порт-Артуре, он стал директором Датской компании Запад-Азия. После окончания Русско-японской войны Рейли подключился к фирме «Мендрошевич & Скуберский», занимавшейся вооружением русской армии, где заработал значительную сумму комиссионных от германской судостроительной компании «Блом & Фосс», перестраивавшей Императорский флот России.

Владение иностранными языками и знание германских кораблей привлекли внимание британской разведки, которая и до этого не спускала с него глаз, как с человека, работавшего в международной коммерции от вооружений. В последние годы Первой мировой войны Рейли умело водил за нос генеральные штабы вражеских стран под видом одного из старших офицеров германского флота. В начале 1918 года разведывательная служба направила его в Мурманск с назначением, которое сам Рейли воспринял как наиболее выдающееся в его жизни.

Это назначение пересекло пути Рейли и Савинкова, высланного за границу, но возвратившегося обратно после Февральской революции, где он сразу же поставил себя в оппозицию к партии большевиков. В России он пошел на близкий контакт с британской разведывательной службой и, как следствие, познакомился с Сиднеем Рейли. Союз двух заклятых врагов советской власти продолжался до последнего отъезда Савинкова в Россию в 1924 году.

* * *

Зимой 1917 года в аристократических кругах заметили появление некоего мсье Массино. Из визитных карточек следовало, что он является торговым агентом Турции и других стран Ближнего Востока. Весной того же года он стал появляться в некоторых кафе и игорных клубах, где подавали вина из погребов Его Величества. Современники свидетельствовали, что Массино выглядел как «человек, всем видом показывающий, что живется ему очень неплохо, с глазами, сияющими дьявольским огнем, и чувственными губами, с великолепной правильной осанкой, несмотря на возраст, и всегда изысканно одетый». Лишь только несколько человек знало, что под личиной Массино скрывается Сидней Дж. Рейли, секретный агент разведывательной службы.

Имея подложные документы, Рейли получил свободный доступ во многие советские организации. У него было сразу несколько адресов, позволявших быть вхожим в различные слои общества. И особенно если «слои» состояли из особ женского пола.

– Если артиллерийский лейтенант смог раздуть тлеющие угли французской революции, то почему бы лейтенанту разведки не стать диктатором Москвы? – спрашивал он порой у своих близких друзей.

Амбициозность планов Рейли не знала границ. В июле 1918 года он принял участие в мятежном съезде левых эсеров в Москве в Большом театре. Локкарт утверждал, что Рейли находился с ним в ложе театра, когда поступили новости об убийстве германского посла Мирбаха. После этого стул Рейли пустовал весь день, поскольку он не мог оставаться в стороне от заговора левых эсеров.

Мятеж был подавлен, но вскоре после этого у Рейли родился новый замысел по физическому устранению Ленина и других членов правительства.

С 28 ноября по 3 декабря 1918 года в Москве прошло заседание революционного трибунала. В совершении преступлений обвинялись Роберт Брюс Локкарт, глава английской дипломатической миссии, французский консул Гренар и лейтенант британской разведки Сидней Джордж Рейли.

Вот что говорилось в обвинительном заключении:

«Эта контрреволюционная попытка была предпринята с самым циничным игнорированием международного закона и с использованием уголовных методов, нарушающих внутренние суверенитеты. Ответственность за нее лежит в первую очередь на правительствах капиталистических государств в целом, но это нисколько не снимает ответственности и лично с обвиняемых. Революционный трибунал признает Р.Б. Локкарта, Гренара и С.Д. Рейли врагами трудового народа и заочно приговаривает их к расстрелу при первом появлении на российской территории». (Во время заседания трибунала Рейли еще находился в московском подполье, в то время как Локкарт и Гренар уже бежали из России.)

Когда Рейли вернулся в Лондон, казалось, что он лишился благосклонности хозяев. Однако с помощью дружеских отношений с Уинстоном Черчиллем и московским коллегой по конспиративной работе Джорджем Хиллом его пошатнувшееся реноме было восстановлено. Под видом коммерсанта Рейли скоро возвращается к берегам Черного моря, на территорию, занятую частями Белой армии и интервентами.

В 1922 году Рейли и Савинков пытаются организовать убийство наркома Георгия Васильевича Чичерина и членов советской делегации на Генуэзской конференции. Попытка провалилась только потому, что члены советской делегации задержались с прибытием. При следующей встрече в Париже Рейли одобрил решение Савинкова нелегально ехать в Россию. 10 августа 1924 года Савинков отправился в путь через Берлин и Варшаву с финским паспортом в кармане. Рейли снабдил его деньгами.

Уже 29 августа было объявлено об аресте Савинкова на российской территории. Арестованный в Минске, он был отконвоирован в Москву. Говорят, прогуливаясь во дворе тюрьмы, он тихо бросил: «Мудрость и могущество ГПУ делают ему честь».

Савинковские протеже были крайне разочарованы его признаниями в деятельности против советского правительства, Рейли же они просто поразили.

В 1924 году Рейли начал бизнес в США, открыв фирму «Сидней Берне – Индиан Лайнен», и пустился в рискованные коммерческие предприятия. Там он получил от коллег по разведке шифрованное послание, в котором говорилось, что в Париж приехала супружеская чета неких Красноштановых.

«Эта семья, – говорилось в письме, – представляет компанию, которая будет играть исключительно важную роль на европейском и американском рынках. Красноштановы полагают, что их дело даст значительную прибыль уже через два года, а при благоприятных обстоятельствах даже раньше. Их дело огромно и быстро развивается. Будьте благоразумны и воспримите это со всей серьезностью. К сожалению, в настоящее время имен всех заинтересованных лиц назвать невозможно в интересах дела, поэтому предпримите необходимые меры безопасности. Очевидно, что эта семья весьма важные особы… Дело касается интересов Англии и Франции», – добавлял в конце письма его автор.

Под именем Красноштановых подразумевались Мария Владиславовна Захарченко-Шульц и ее муж Григорий Радкевич.

Никто из лидеров эмигрантских организаций не подозревал, что Захарченко и ее муж, сами того не зная, приехали на Запад по заданию ГПУ. Супружеская паpa, да и другие эмиссары подобного рода твердо верили в то, что готовят контрреволюционный заговор. Даже опытнейший Рейли «клюнул» на приманку «Треста».

В январе 1925 года ГПУ дало Якушеву задание рассмотреть возможность заманить Сиднея Рейли в Хельсинки, а оттуда – в Москву. Чуть позже было организовано «окно» через финскую границу в районе Сестрорецка. Роль человека, симпатизировавшего движению «Трест», взял на себя финн Тойво Вяха.

Недолго пробыв в Париже, Захарченко с мужем снова отправились в Ленинград: это давало им возможность часто нелегально посещать Хельсинки, где им всегда оказывался теплый прием. Там же происходили встречи между сотрудниками Генерального штаба Финляндии и Александром Александровичем Якушевым.

* * *

Они сидели на эспланаде ресторана в Хельсинки. Через окно был виден памятник поэту Игану Ранбергу, залитый лучами зимнего солнца. Сторонний наблюдатель мог заметить не совсем молодую уже парочку, но, судя по всему, счастливую, неплохо сохранившуюся и, самое главное, влюбленную друг в друга романтической любовью, которая вынашивается долгими годами. Однако если бы кто-нибудь услышал их беседу, то с удивлением обнаружил, что между этими людьми речь идет совсем не о любви.

– Почему же финнам удалось побить своих красных? Как получилось, что здешние магнаты отрубили голову гидре революции, в то время как наши собственные Деникин и Врангель позорно провалились? Что скажете, Александр Александрович?

– А сами вы что думаете?

– Вешать поздно начали, вот что! – ответила женщина.

– Кто же в таком деле знает, когда рано, когда поздно?

– А финны делали это с самого начала! Ладно уж, теперь мы больше не позволим им так поступать… Тем не менее я доверяю Александру Павловичу.

– Да уж, он один за политику «твердой руки». Но, Мария Владимировна, мы же не встретились в Париже с генералом сразу после приезда. Поистине, отсутствие Врангеля вселило безнадежность… Думаю, что именно по этой причине мы так и не пришли к общему согласию.

– Ничего, у Кутепова тоже сил достаточно. В Галлиполи он перевешал всех, кто осмелился забыть свой долг!

– Да, но чем объяснить, что генералу Маннергейму удалось сделать то, что не смог сделать Скропарский? Такой же боевой генерал, между прочим.

– Да потому, что Маннергейм никогда не останавливался на полдороге, пил, да никогда не напивался. Командовал эскадроном – стал командовать страной. И самое главное, не стеснялся расстреливать!

Якушев внезапно рассмеялся:

– Однако вы безжалостны, Мария Владимировна, безжалостны, несмотря на красоту… Смотрю и представляю вас в эдаком пышном бальном платье, а не в таком вот виде. Учительница и вдова офицера? Ба! И столько женского шарма! Волею случая у вас министерская голова на плечах, вот и приходится прислушиваться ко всем вашим жалобам. И еще потому, что вы говорите о будущем империи с таким выражением…

– С каким выражением?

– Ну… Прямо светитесь вся. Как только разговор заходит о будущем России. О России, которую мы потеряли, и о той России, которая, как мы знаем и верим, восстанет из пепла.

– Ценой крови. Большой крови, – ответила Мария. – Кстати, в Петрограде вы встречались с этим Рейли?

– Я лично? Нет. Но знаком со многими английскими офицерами. Напыщенные снобы в вечерних костюмах.

– Говорят, этот совсем другой. И самое главное, невероятно храбр.

Он внезапно схватил ее руку и, опустив глаза, произнес с надрывом:

– Мария, бедная Мария, вы, с вашей красотой дочери Кавказа, даже не представляете, какую змею вскормили на своей груди…

Мария отпрянула от Якушева, однако, проследив его короткий взгляд в сторону, поняла, что он приглашает ее обратить внимание на соседний столик. Там сидел джентльмен с сигарой, явно прислушивавшийся к разговору.

– Не пора ли нам уходить?

– Да, действительно… Пойдемте.

– Как вы думаете, – спросил он, выйдя на улицу, – финны нам доверяют? Ведь они еще не забыли ни генерала Бибикова, ни великого князя Николая Александровича… Где бы мы ни разговаривали по секрету, приходится оглядываться. Да уж, нам нужно учиться, Мария Владимировна.

– Где и чему учиться?

– У Рейли учиться. – Он взглянул на часы. – Пора к Бунакову, он ждет.

Якушев и Шульц пришли к английскому разведчику Бунакову к часу пополудни. Разговор начался издалека, с общих и привычных тем, но Якушеву, как обычно, удалось незаметно направить беседу в нужное русло.

– Итак, вы предлагаете нам войти в контакт с Англией. Хм… И каким же образом мы будем, так сказать, циркулировать туда и обратно?

– Не беспокойтесь, на первую встречу из Англии к вам приедут.

– Не могли бы вы сказать более точно – кто приедет? Наш старый знакомый?

– Он самый. Разочарованы?

– Насколько я знаю, он по уши погряз в коммерции, – непринужденно заметил Якушев. – С чего бы это ему снова браться за старое?

Бунаков лишь пожал плечами:

– Полагаете, этот человек просто так бросит то, чему отдал лучшие годы жизни? Похоже, вы его просто не знаете. Скажу вам со всей ответственностью: у Советской России еще никогда не было столь опасного врага.

– Дай-то Господь, – прошептала Мария Захарченко.

Вскоре Бунаков получил письмо от Рейли: «Красная власть медленно, но неизбежно деградирует. Период ура-героизма, наступивший весной 1921 года после периода консолидации, не дал предполагаемых результатов ввиду всеобщего национального голода и экономической разрухи. Единственной загадкой для меня пока остается Красная армия. Фундаментальный вопрос заключается в следующем: какой из двух процессов идет быстрее – внедрение в армию здравомыслящего крестьянского элемента либо коммунистически настроенных рекрутов? Возможно, что на первом этапе контрреволюции главнейшим делом будет заключение соглашений с некоторыми частями ГПУ. Я уже обладаю непроверенной информацией о таких частях, но ввиду их малочисленности в настоящий момент противопоставление их регулярным частям Красной армии не принесет успеха. Другими словами, все дело за тем, чтобы организовывать массы в нужном направлении…»

Рейли предлагал свою программу пропагандистской и террористической деятельности, но один вопрос оставался без ответа: какую моральную и материальную поддержку следовало ожидать от Европы и Америки?

«Со своей стороны могу сказать только одно: решение этого вопроса – дело всей моей жизни. И в этом направлении я готов сделать все, что только смогу».

Содержание этого письма стало известно ГПУ. Вопрос о крайней необходимости поимки Рейли был решен окончательно.

* * *

План Рейли мог быть введен в действие и Бунаковым, но Рейли настоял на личном приезде в Хельсинки для оказания помощи в добыче разведывательной информации.

Так или иначе, но Якушев заслужил доверие Бунакова, и помог ему в этом случай.

– Мой брат Борис живет в Москве. Не составило бы вам труда передать ему от меня привет? – спросил как-то раз Бунаков у Якушева.

– Что ж, это возможно, – осторожно ответил Якушев. Казалось, он обдумывает какую-то новую комбинацию. – Но почему бы вам не сделать это самому?

– Вы хотите, чтобы я отправился в Москву прямиком в лапы ГПУ?

– Зачем же в Москву? Брат сам может приехать в Хельсинки.

– Вы находите это возможным?

Якушев рассмеялся:

– Думаю, что мы сможем это организовать, уважаемый коллега. Доставим вам сюда брата целым и невредимым.

И действительно, в августе 1925 года Бунаковы встретились. Борис рассказал старшему брату, как была организована его переброска в Финляндию. Оказалось, что это совсем не трудное дело. Будучи заранее предупрежденным и получив однажды вечером условный вызов, он собрался за каких-нибудь полчаса и вскоре был на вокзале. На следующее утро поезд пришел в Ленинград, а вечером того же дня Борис уже находился в Сестрорецке. Ночью «свой» пограничник провел его через кордон. На этом операция закончилась.

На той стороне Бориса уже ожидали капитан Русенштерм и Бунаков-старший. Самой большой неприятностью этого путешествия можно было считать чрезвычайно грязную тропу, по которой пришлось идти.

На самом деле план переброски Бориса Бунакова в Финляндию был от начала и до конца разработан чекистами и рассчитан поминутно. Однако теперь доверие старшего Бунакова к «Тресту» резко возросло, не говоря уже о том, что он чувствовал себя в долгу перед Якушевым.

Изначально Рейли собирался встретиться с руководством «Треста» в мае 1925 года, но встречу пришлось перенести в связи с проблемами в его личном бизнесе. В середине августа в Хельсинки приехал Кутепов с целью возобновления контактов с «Трестом» и согласования своей линии поведения с Рейли, которого со дня на день ожидали в Париже.

Ссылаясь на интриги со стороны претендента на престол Николая Николаевича, он пожаловался, что Врангель покинул армию. Услышав о предстоящем визите в Хельсинки для встречи с Якушевым шефа польской разведки Талинкорского, Кутепов полностью поверил в истинность намерений «Треста».

Было решено, что Кутепов примет Рейли в Париже, после чего тот должен отправиться в Финляндию, а оттуда по приглашению Якушева – в Москву.

Так и случилось. Рейли приехал в Париж и встретился с Кутеповым. Оказалось, что они фактически не нужны друг другу, поскольку Рейли не питал иллюзий относительно белой эмиграции и не возлагал на нее никаких надежд. Его взгляд был обращен в сторону «внутренних сил России», и, следовательно, основное внимание уделялось «Тресту».

Его ожидали в Хельсинки в конце сентября, о чем Мария Захарченко сообщила Якушеву в Москву.

21 сентября 1925 года Якушев пересек границу, а уже 25-го состоялась его первая встреча с Рейли на квартире Бунакова. Казалось, Сидней сразу доверился лидеру «Треста», а уж когда тот представил ему свою знакомую Милочку Юрьеву, с Рейли полностью сошла скованность и он предался личным воспоминаниям. Короче говоря, вечер прошел в дружеской и теплой атмосфере.

Из отчета Якушева:

«Рейли, одетый в серое пальто и безупречный костюм такого же цвета, производил неприятное впечатление: что-то жестокое крылось в остром взгляде черных глаз и поджатой нижней губе. Но он был крайне элегантен плюс великолепный собеседник. Сидя в кресле, он поправлял малейшую складку на брюках, заботливо наблюдая, чтобы не показался носок из-под новых желтых ботинок. Поначалу он заявил, что в настоящее время поездка в Россию для него невозможна, поскольку для полного установления контакта с «Трестом» понадобится не менее двух-трех месяцев. На это я заметил: «Стоило ли совершать поездку из Америки почти до Выборга, чтобы остановиться на самом пороге?..»

Тем не менее Рейли объявил о своем намерении сесть на пароход, отходящий в Щецин. Поскольку судно отходило 30 сентября, времени совсем не оставалось, а уговорить Рейли не было никакой возможности.

Разочарованный Якушев начал осознавать, что план, который он так тщательно разрабатывал, провалился. Да, Рейли обещал вернуться через два-три месяца, но кто знал, что могло бы случиться за это время.

Из отчета Якушева:

«Когда Рейли объявил, что не может сейчас поехать в Россию, я быстро, как только мог, возразил, что, если дело заключается только во времени, об этом не стоит беспокоиться, поскольку у меня все готово. Субботним утром мы садимся на ленинградский поезд и поздним вечером прибываем в Москву. Следующего дня вполне бы хватило на встречу с лидерами «Треста». Затем в воскресенье вечером Рейли выезжает в Ленинград и в ночь с понедельника на вторник переходит границу через «окно». А во вторник и в среду из Хельсинки как раз выходят судна на Щтецин».

Выслушав эти доводы, Рейли задумался. Посетив Москву, он мог бы преподнести коллегам из СИС замечательный сюрприз, невзирая на то что с 1918 года над его головой висел смертный приговор. Сейчас он мог довериться «Тресту», особенно после встречи с Кутеповым и Захарченко и благодаря информации о контактах организации с разведками Финляндии, Эстонии и Польши.

Возвращаемся к отчету Якушева:

«После некоторого раздумья Рейли заявил: «Хорошо, вы меня убедили. Я поеду с вами», чем вызвал немалое удивление Бунакова. Тогда я предложил обсудить детали. «Ваше пальто и костюм могут привлечь внимание в России, – сказал я. – Поэтому возьмите пальто Радкевича. Кроме того, вам нужно приобрести кепку и галоши, а свое пальто оставьте у Бунакова. Тогда вам понадобится лишь небольшой дорожный чемоданчик. Могу обещать, что поездка будет почти комфортабельной и совершенно безопасной».

Когда уже все было решено, Рейли внезапно разговорился. Он начал расспрашивать и о «Тресте», и о жизни в России, и об отношении Советов к религии.

Выслушав все, Рейли сделал вывод о неизбежности еврейских погромов после победы контрреволюции. По его мнению, у будущего правительства России не было другого выбора. В любом случае оно должно работать под флагами монархизма и жесткой диктатуры до полного восстановления старого строя, а великий князь Николай Николаевич будет символизировать государственную власть.

Якушев, претендовавший на главенство в «Тресте», объявил, что его организация очень рассчитывает на помощь со стороны Запада, особенно в части, касающейся денежных средств, необходимых для продолжения разжигания недовольства и подкупа должностных лиц. На это Рейли ответил, что имеет множество планов и обязательно посвятит в их подробности лидеров «Треста» на политическом совещании в Москве.

Перед тем как облачиться в скромное пальто Радкевича, Сидней в последний раз посмотрелся в зеркало:

– Какой великолепный костюм, не правда ли?

Через Бунакова Рейли отправил письмо своей жене:

«Я ухожу этой ночью, чтобы вернуться во вторник утром. Риска никакого. Если же случится так, что я все-таки буду арестован в России, знай, что это досадная случайность. Мои новые друзья имеют такую власть, что в любом случае помогут обрести мне свободу».

Попрощавшись с братьями Бунаковыми и Марией Захарченко, остававшимися в Финляндии, Рейли ушел…

* * *

До границы Рейли провожали Радкевич и Русенштерм. В 10 часов вечера 25 сентября они добрались до станции Куоккала и продолжили путь к заветной линии под покровом ночи. Новые галоши Рейли поскрипывали на ходу. Остановившись, он вытер их о клочки придорожной травы и двинулся дальше.

Дойдя до реки, они заметили, как на берегу появилась чья-то тень. Это был Тойво Вяха, один из самых опытных агентов ГПУ, игравший роль «продавшегося» пограничника. В предельно точных инструкциях, полученных Тойво, говорилось, что он должен посадить Рейли на повозку, отвезти его на станцию в Парголове, что в семнадцати километрах от границы, и посадить на поезд. Если бы Рейли попытался изменить такой ход событий, Тойво разрешили применить оружие. Преодолев реку, Рейли остановился и заговорил по-английски с сопровождающими охранниками, пока потерявший терпение Вяха не заметил, что место для дискуссий выбрано не самое удачное.

Они совершенно измучились по дороге к повозке, ожидавшей в лесу, но поездка в ней оказалась еще более утомительной: слишком сильна была тряска. В конце концов Рейли спрыгнул на землю, предпочтя идти по грязной дороге все семнадцать километров до Парголова. Там Вяха и посадил его на ленинградский поезд. В Парголове Рейли «приняли» Щукин (тоже агент ГПУ), вручивший Рейли паспорт на имя Штейнберга, и Якушев.

Всю дорогу в Ленинград Рейли и Якушев разговаривали о Савинкове. Слухи о его убийстве, ходившие в эмигрантских кругах, противоречили здравой логике. Такой человек, как Савинков, не мог существовать без плетения заговоров. Рейли, справедливо считая Савинкова замечательным конспиратором, знал, насколько медленно он сходится с другими людьми. Настолько же медленно он преодолевал всякие трудности, любя комфорт, женщин и азартные игры. Слишком уж неразборчив был Савинков в выборе методов для получения средств к «красивой» жизни. К концу игры, по сути, Савинков стал очень одинок: его помощники не были ни умны, ни патриотичны, таким образом, даже о собственном настоящем боевом штабе не могло быть и речи. Все кусочки этой мозаики, сложившись в единое целое, и привели Савинкова к краху.

– Если бы у него была такая организация, как «Трест», – говорил Рейли, – он был бы непобедим.

Обладая непревзойденным обаянием, Савинков покорил Черчилля, Пилсудского, французов…

Утром 26 сентября Сидней Рейли был уже в Ленинграде, где весь день скрывался на квартире у Щукина. Там его познакомили с депутатом Моссовета Старовым, выходцем из рабочей среды, который предъявил Рейли «особые условия», выдвигавшиеся «Тресту» рабочими. Кроме этого, Рейли представили Мукалова, одного из полномочных представителей Врангеля. Вечером того же дня Рейли, Якушев и Мукалов, сев в международный спальный вагон, отправились в Москву.

Старов, уехавший раньше, встретил их на московской платформе в компании Дорожинского и Чадкорского – все трое представляли «делегацию от объединения монархистов», хотя в реальности работали на ГПУ.

27 сентября было воскресным днем. Политическое совещание «Треста», на котором присутствовал даже начальник штаба Николай Николаевич Потапов, состоялось на даче в Малаховке.

Генерал-лейтенант Потапов произвел на Рейли незабываемое впечатление. Среди присутствовавших выделялся и командир одной из частей Красной армии Александр Лановой. После завтрака собрание направилось в лес и расселось прямо на траве в тени деревьев. Якушев сразу же поднял вопрос о финансовой помощи Запада.

– Сейчас нет такого правительства, которое бы согласилось дать деньги, – ответил Рейли. – Пожар мировой революции сегодня горит в каждом доме. Даже Черчилль, как и я, верящий в скорое свержение советской власти, не придерживается позиции выделения денежных фондов. Дело в том, что его постигло страшное разочарование, и этому есть сразу несколько причин. Нам же нужно потушить пламя в собственном доме. Все больше рабочих склоняются к левым взглядам из-за влияния Москвы. Но деньги должны быть найдены в самой России. Мой план нахождения финансов еще слишком сырой, и, возможно, вы его не примете.

Россия обладает сокровищами громадной стоимости. Я подразумеваю полотна старых мастеров, гравюры, ювелирные изделия и тому подобное. Изъять все это из музеев не составит большого труда. Подумайте, что вырученная сумма будет составлять много тысяч фунтов. За границей за эти сокровища выплатят громадные деньги. Конечно, стоит подумать, как именно выкрадывать ценности из публичных мест, но ведь существуют и запасники, где все эти изумительные работы находятся уже в упакованном виде. Я сам, безо всяких посредников смогу организовать их продажу. Идя таким путем, мы можем набрать весьма солидную сумму.

– И вся репутация нашей организации полетит к чертям, – вскинулся Потапов. – Что мы, музейные воры, что ли?

– Ради денег можно пожертвовать и репутацией. Тем более, я полагаю, мы не собираемся это афишировать.

Затем Рейли вынул исписанный лист бумаги и огласил список ценностей, подлежавших, по его мнению, первоочередному «изъятию». В списке значились:

1) полотна немецких и французских мастеров, работы Рембрандта;

2) французские и английские гравюры XVIII века, миниатюры XVIII и XIX веков;

3) античные золотые, серебряные и бронзовые монеты;

4) работы итальянских и фламандских примитивистов;

5) полотна великих мастеров итальянской и испанской школ.

Потапов и Якушев с трудом сохраняли спокойствие, выслушивая подобные предложения. Между тем Рейли продолжал:

– Другой способ извлечения денежных средств заключается в работе на английскую разведку. Прежде всего меня интересует все, что касается Коминтерна. Агентам «Треста» необходимо внедриться в эту организацию. Трудно ли это? В какой-то степени – да, но возможно. В конце концов, если информацию о Коминтерне раздобыть не удастся, ее можно и фальсифицировать. В свое время одно лишь поддельное письмо председателя Коминтерна обеспечило победу консерваторов на выборах в британский парламент. Пусть теперь некоторые настаивают на том, что письмо не настоящее, весомость результатов важнее.

Казалось, Рейли воспрянул духом. Он был в Москве. С ним обращались как с важной персоной. Руководители «Треста» слушали его, словно оракула. Да, его репутация в разведслужбе была огромна, но оказалось, что это еще не все! У него появилась возможность сделать карьеру Муссолини! А чем Сидней Рейли хуже Муссолини?

К лесу подкрадывались сумерки, солнце клонилось к закату, и участники встречи потянулись обратно к даче. По дороге Рейли отвел Якушева в сторону и заметил:

– У вас прекрасные манеры настоящего джентльмена. Вы смотрите на некоторые вещи более реалистично, чем другие члены «Треста».

Под строгим секретом Рейли рассказал Якушеву, что может предоставить ему сумму в 50 тысяч долларов при условии, что эти деньги будут использованы на организацию похищений картин и других музейных ценностей, а также на внедрение в Коминтерн.

– Генерал Потапов слишком щепетилен. Должен заметить, что в делах подобного рода – я говорю о контрреволюции – вы никогда не преуспеете, если будете соблюдать нормы общепринятой морали. Например, возьмите терроризм. Савинков как-то рассказывал, что один из его людей отказался метать бомбу в коляску, потому что в ней находились дети. Стоит вам пойти на поводу у принципов в борьбе против Советов, успеха вы никогда не достигнете. Ну, Бог с ним, с терроризмом. Я рассматриваю свою деятельность в более широком смысле, не только с политической точки зрения, но и как бизнесмен. И мне хотелось бы заинтересовать вас сделкой. Все равно вам не удастся скинуть большевиков за три месяца. Нам следует продумать тщательный план «экспорта» ценных произведений искусства. Поверьте, у меня неплохие связи с прессой. Когда я вернусь домой, то предложу «Тайме» серию очерков под общим названием, скажем, «Великий блеф». Конечно, это подразумевает мой следующий визит в Россию, причем не один раз. Мы должны собирать документы, факты, фотографии…

Рейли посмотрел на часы. Он уедет в Ленинград вечерним поездом, следующей ночью перейдет границу и сразу же в Хельсинки, чтобы успеть на пароход в Щецин, отходящий в среду. Неподалеку его поджидали два автомобиля. Рейли сел в первый, вместе со Старовым и Пузицким, тоже опытным чекистом, принимавшим участие в аресте Савинкова. Места во втором заняли Потапов и Якушев. Там они дали волю своим чувствам.

– Да, ужасный господинчик! – заметил Потапов.

В ответ Якушев пересказал ему содержание разговора с Рейли, когда они шли отдельно от всех. Казалось, что оба мужчины были потрясены (кстати, никому из них больше не довелось увидеть Сиднея Рейли еще раз).

Чекисты планировали арестовать Рейли прямо в автомобиле по дороге в Москву, но ему захотелось написать открытку своим друзьям за границу, доказывающую, что он действительно был в Москве, и собственноручно опустить ее в почтовый ящик. Для того чтобы выяснить, кому именно адресовалась открытка, чекистам пришлось изменить первоначальные намерения. Они привезли Рейли на квартиру одного из агентов ГПУ, принимавшего участие в операции.

Пока Рейли писал открытку, Старов позвонил по телефону в ГПУ и доложил обо всем руководству. Ему было приказано арестовать Рейли, как только открытка будет опущена в почтовый ящик.

На первом же допросе Рейли назвал свое настоящее имя и признался в нелегальном переходе советской границы с помощью «Треста», контрреволюционной организации монархистского толка. От дальнейших объяснений он отказался.

Только когда в ходе серии допросов Рейли сообщили, что «Трест» работает на советскую разведку, он потерял самообладание и не мог скрыть своего отчаяния. Более месяца он провел в одиночной камере.

Якушев узнал об аресте Рейли, находясь в квартире Стауница (псевдоним Опперпута), жившего на Маросейке. Первая его мысль была о дальнейшей судьбе «Треста». Он не сомневался, что теперь контрреволюционные лидеры откажут ему в былом доверии. Но ведь «Трест» еще оставался нужен: на него возлагали надежды и Кутепов, и даже Врангель.

В ночь с 28-го на 29 сентября Пузицкий вместе с товарищами выехал в Ленинград. Около села Аллекюль произошел известный пограничный инцидент со стрельбой, по сути являвшийся хорошо спланированной инсценировкой. Главной целью спектакля являлось порождение слухов о том, что Рейли и его люди попали в засаду, где и были убиты в завязавшейся перестрелке.

В соответствии с заранее оговоренным планом члены «Треста» так и не были посвящены в эту операцию. Отсюда следовало, что первых новостей об «убийстве» Рейли следовало ожидать из Финляндии. И лишь после этого в «трестовских» рядах должна была подняться паника.

29 сентября вечером в Ленинград пришла короткая телеграмма от Марии Захарченко: «Посылка пропала, ждем объяснений».

* * *

А Рейли находился в одиночке, надеясь на то, что разведывательная служба британского правительства настоит на его освобождении. Но больше всего его беспокоило другое: как найти выход из тупика после провала заговора 1918 года и отступничества Савинкова? Как бы ему хотелось верить в то, что британское правительство примет во внимание его былые заслуги в период Первой мировой войны, особенно работу в Генеральном штабе германской армии, когда он поставлял ценную информацию стратегического значения.

Снова и снова оценивая положение вещей, Рейли приходил к неутешительному выводу, что грандиозный блеф операции «Трест» успешно ввел в заблуждение как великого князя Николая Николаевича, так и Кутепова с Врангелем. Губительнее всего было то, что в заблуждении находились разведывательные службы Франции, Англии и Прибалтийских стран. С точки зрения Рейли, английская разведка занимала доминирующее положение во всем мире. За много лет работы она никогда не позволяла водить себя за нос и вдруг попала на уловку ЧК. С трудом верилось, что организация, существующая всего лишь семь лет, смогла разработать столь сложную и изящную операцию. Как опытный агент разведки, Рейли не мог не оценить тонкость работы Якушева и Старова. Если даже он не сумел «раскусить» их игру, то чего можно было ожидать от более наивных Марии Захарченко и ее мужа? Или от тех, кто вступил в члены «Треста», не зная истинных провокационных целей этой организации? Уж кому-кому, а Захарченко он верил безоговорочно, зная ее отношения с Кутеповым.

Его, Сиднея Джорджа Рейли, уже разменявшего шестой десяток, провели как мальчишку относительно молодые чекисты, составлявшие ядро всей операции: Артузову исполнилось тридцать три, Пиляру – тридцать один, а Старову всего лишь двадцать восемь. И это с учетом того, что они работали в разведке не больше шести, максимум семи лет! Рейли не переставал удивляться профессионализму и своего рода артистичности Старова. Роль «рабочего рубахи-парня», депутата Моссовета, была сыграна им просто блестяще.

На работу с Рейли чекисты потратили очень много времени. Однако ГПУ знало про его деятельность настолько много, что Сиднею приходилось лишь подтверждать выдвигавшиеся против него обвинения. Но все же Рейли продолжал надеяться на освобождение: честолюбивому агенту очень хотелось вернуться в Англию национальным героем, сохранившим в тайне все секреты британской разведки.

* * *

Из протокола допроса С.Д. Рейли, 7 октября 1925 года:

«Я, Рейли Сидней Джордж, 1874 года рождения, подданный Великобритании, родился в Коннемаре (Ирландия). Отец служил офицером военно-морского флота. Постоянно проживаю в Лондоне, иногда – в Нью-Йорке. Звание – капитан британской армии. Женат. Образование высшее. Закончил философский факультет Гейдельбергского университета (Австрия) и Королевский институт Майнса (Лондон) по специализации химия. Член Консервативной партии Великобритании. Заочно судим по делу Локкарта в 1918 году».

Далее в протоколе следует описание деятельности Рейли по указанному делу:

«Находился на территории России с политической миссией в штаб-квартирах Деникина в Крыму и Одессе до конца марта 1919 года. Во исполнение приказа британской миссии в Константинополе я информировал свое руководство о ситуации на юге России, в частности, о положении дел на Деникинском фронте. После этого я был отозван на мирную конференцию в Париж.

В период с 1919-го по 1920 год работал с различными эмигрантскими группами, а также по поручению правительства Великобритании проводил серию переговоров с Яжошинским и Барком по важнейшим вопросам финансирования некоторых коммерческих и промышленных проектов.[7] Все это время я являлся сотрудником британской секретной службы. Моя главная задача заключалась в информировании правящих кругов Англии по российской проблематике.

В конце 1920 года вошел в близкий контакт с Савинковым и уехал в Варшаву, где он занимался организацией различных экспедиций на российскую территорию. Принял участие в одной из них, после чего получил приказ вернуться в Лондон.

В 1923-м и 1924 годах занимался делами частного бизнеса. В это время я отошел от антисоветской деятельности, хотя никогда не скрывал, что поддерживал Савинкова и постоянно с ним переписывался. Даже находясь в Америке, я продолжал консультировать британское правительство по русскому вопросу. В указанный период я часто посещал Соединенные Штаты, а с 1925 года стал проживать в Нью-Йорке.

В конце 1925 года я нелегально перешел финскую границу, прибыл в Ленинград, а оттуда в Москву, где и был арестован».

Из протокола допроса С.Д. Рейли, 9 октября 1925 года:

«Я прибыл на территорию Советской России по личной инициативе, поскольку узнал от Бунакова о существовании мощной подпольной антисоветской группировки.

Всегда активно участвуя в антибольшевистской деятельности, я находил возможным финансировать контрреволюционные организации из личных средств. В период 1920–1924 годов на эти цели мною было потрачено по минимальным подсчетам около 15–20 тысяч фунтов стерлингов.

Я всегда владел информацией о внутренней ситуации в стране, получая ее из некоторых российских источников, а также от разведывательных служб Англии и Америки».

Как видно из протокола, Рейли показал, что нелегальный переход советской границы он осуществил «по личной инициативе». Позже он признал свои связи с Лондоном и то, что «Трест» послужил лишь катализатором давно задуманного плана.

Незадолго до ареста Рейли однажды сказал Якушеву, что знает практически всех агентов британской разведки, работающих на территории Советской России, однако на допросах упорно отрицал этот факт. Казалось, что он иногда забывал о роли обвиняемого и порывался говорить на общие темы, словно консультант по «русскому» вопросу, а не арестованный шпион. Могло показаться, что Рейли не интересует его собственная участь. Лишь только когда ему довольно прозрачно намекнули, что смертного приговора, вынесенного еще в декабре 1918 года, никто не отменял, вызывающее поведение Рейли пошло на убыль. 30 октября 1925 года он пишет следующее письмо:

«Начальнику ОГПУ Ф.Э. Дзержинскому

После долгих размышлений я чистосердечно полностью признаю выдвинутые против меня обвинения и выражаю свою готовность дать всю известную мне информацию, которая может заинтересовать ГПУ. Прежде всего это касается организационной структуры британской секретной службы и ее агентов. Кроме того, я обладаю некоторыми данными об американской разведке, хотя в этом вопросе осведомлен значительно меньше, как и о русских эмигрантах, с которыми мне приходилось иметь дело.

Москва, Бутырская тюрьма 30 октября 1925 года

Сидней Рейли».

Надежда Рейли на вмешательство британского правительства длилась недолго. Теперь он хотел только одного – жить, жить любой ценой, пусть даже выдав все тайны своей бывшей службы. «Высокие идеалы» и «философские принципы», воплощавшиеся на деле в провокации, диверсии и террористические акты, были отброшены. Теперь ради спасения собственной жизни Рейли был готов идти на любые жертвы.

Можно лишь предполагать, о чем думал этот человек бессонными ночами в одиночной камере. Казалось, что еще совсем недавно он и Савинков пили в парижском клубе за успешное возвращение из России и с интересом рассматривали высоко взлетающие стройные ноги в вихре френч-канкана в одном из бесчисленных кабаре ночного Монмартра. Савинкова больше не было…

Рейли стал часто жаловаться на бессонницу, и к нему вызвали доктора. На допросе он иронично заметил, что если бы контрреволюционный заговор в 1918 году удалось осуществить до конца, то красные едва ли обходились бы с ним так гуманно.

5 ноября 1925 года революционный трибунал вынес ему смертный приговор.

* * *

После ареста Рейли для «Треста» начались трудные времена.

Мария Захарченко рвалась в Москву, в надежде на то, что Рейли не убит, а только ранен. В этом случае она спасла бы его любой ценой. «Здесь мучение, темнота и одиночество, полное неведение, – писала она Якушеву. – Я не могу отделаться от мерзкого ощущения, что каким-то образом предала Рейли и ответственна за его гибель. За «окно» отвечала я. Ради всего нашего движения я прошу позволить мне работать в России».

Ей был обещан вызов в Москву.

Жена Рейли, Пепита Бобадилья, лично приехала в Хельсинки и встретилась с Захарченко. Она показала последнее письмо мужа, переданное ей через Бунакова, который, кстати, допускал возможность ареста Рейли. Мария изо всех сил убеждала Пепиту, что «Трест» никоим образом не может быть замешан в случившемся несчастье.

Поверив ей, Пепита поместила в «Тайме» некролог, в котором сообщалось, что Рейли был убит 28 сентября 1925 года войсками ГПУ у села Аллекюль в России.

На квартире же Стауница после ареста Рейли немедленно поднялась тревога. В ней собрались Якушев, Лановой, Зубов, Мукалов и сам Стауниц. Двое последних не знали, что же произошло на самом деле, поэтому остальные старательно разыгрывали перед ними спектакль. Мукалов, абсолютно разбитый морально, нервно куря папиросу за папиросой, жег бумаги, не замечая, что весь пол уже засыпан окурками. Что касается Якушева, то он вообще собрался в Ленинград, но вернулся обратно, поскольку как никто другой был заинтересован в продолжении широкомасштабного использования «Треста». Вместо него в Ленинград отправились Зубов с Мукаловым, которым предписывалось выяснить, что же произошло на финской границе в ночь на 19 сентября. Чтобы успокоить Мукалова, ему показали телеграмму от Марии Захарченко, на которую уже заранее был готов ответ – «Болезнь завершилась смертельным исходом».

Хотя из Финляндии ожидали Захарченко, приехал Радкевич. Он тут же кинулся к Стауницу и потребовал объяснений. Его глаза мерцали нездоровым блеском, а рука находилась в кармане, словно он был готов выхватить оттуда револьвер. Ошарашенный Стауниц, в свою очередь, сделал удивленное лицо и принялся расспрашивать Радкевича о судьбе Рейли, мотивируя это тем, что в Финляндии про это должны знать гораздо лучше.

Радкевичу ничего не оставалось делать, как рассказать, что в назначенный час он и капитан Русенштерм вышли к линии границы и вдруг услышали стрельбу и крики. Тогда они поспешно подползли к реке в надежде, что если в перестрелке кто-нибудь уцелел, то он, возможно, пересечет реку, пусть даже и раненый. Никакого представления о том, что произошло с Рейли и его сопровождавшими, Радкевич не имел: он и Русенштерм вообще полагали, что стычка произошла между пограничниками и контрабандистами. Они напрасно прождали до утра, на другом берегу виднелись лишь новые пограничные посты. С «окном» у Аллекюль пришлось распрощаться. После разразившейся катастрофы Радкевич перешел границу в другом месте.

* * *

Многие источники, рассказывающие сейчас о задержании, последующих «признаниях» и возможной казни Рейли, претендуют на правдоподобность, но по сравнению с более ранними версиями в них присутствует масса взаимоисключающих противоречий. Даже правда, известная только в России, пестрит различными искажениями.

Русская пропаганда со свойственной для Советов сноровкой, как и следует ожидать, всячески очерняла Рейли как личность. При этом она ссылалась на Стауница-Опперпута, сыгравшего главную роль во всей операции и впоследствии перебежавшего на другую сторону.

Биография Рейли, изложенная в документах, проходящих по его делу, уникальна тем, что сочетает в себе элементы правды и вымысла. Если Рейли действительно «признался в своих преступлениях» перед ГПУ, как утверждают русские, зачем ему было рассказывать о себе полуправду? В протоколах его допросов содержатся заведомо ложные сведения. Так, Рейли никогда не учился ни в Гейдельберге, ни в Лондоне, никогда не приезжал в Москву из Варшавы, не жил в США под именем Сидней Берне и так далее.

Не исключено, что в истории о решении Рейли «пополнить» фонды за счет русских музеев есть доля истины. Генерал Спирс, немного осведомленный о секретной деятельности агента, утверждает, что Рейли действительно говорил что-то о вывозе из России ценных икон и другого антиквариата. Генерал-полковник Туэйтс, оставивший службу в СИС в 1925 году, также говорил, что Сидней планировал восстановить «наполеоновскую» коллекцию, которую пришлось продать.

Как утверждают документы, Рейли казнили 5 ноября 1925 года. Однако «Известия», вышедшие в сентябре 1927 года, давали другую дату его смерти, утверждая, что казнь состоялась лишь в июне 1927 года вместе с группой бывшей русской интеллигенции. Исключая первоначальную советскую версию о том, что Рейли был убит в сентябре 1925 года при переходе финской границы, все другие русские источники утверждают, что в 1926 году он был еще жив, а один раз даже прошла информация о его полном освобождении из-под стражи в 1927 году. Принимая во внимание все вышесказанное, сообщение о казни в ноябре 1925 года не имеет под собой никакой почвы.

Существуют, конечно, и другие точки зрения. Когда в 1924 году Савинков вернулся в Россию, Рейли выдвинул версию в своем первом письме в «Морнинг пост», что он был убит при переходе границы, а ГПУ разыграло спектакль, посадив на скамью подсудимых собственного агента. Кто может дать гарантии, что чекисты не приняли во внимание эту теорию и не применили ее к самому Рейли?

Непостижимо, как в России могли публиковаться подобные сообщения, если советское правительство ни разу официально не подтверждало и не опровергало слухов о Рейли. Недавно автор книги несколько раз официально обращался к советскому руководству с простой просьбой дать информацию о времени и месте смерти агента. Но, как и на протяжении всех последних сорока лет, ответом послужила гробовая тишина.

Создается впечатление, что с 1925 года мы нисколько не приблизились к разгадке судьбы агента. Предположение, что Рейли мог перейти на сторону коммунистов, отвергается всеми, кто знал этого человека. По их мнению, оно просто абсурдно: Рейли, посвятивший свою жизнь борьбе с коммунизмом и потративший на это большую часть богатства, никогда не пошел бы на такой шаг. Но даже и в этом случае едва ли он жив.

Судьба Зигмунда Розенблюма, незаконнорожденного одесского еврея, вышедшего из бразильских джунглей для того, чтобы стать величайшим мастером разведки, возможно, обречена навеки остаться покрытой пеленой тумана. Человек, чья жизнь была переполнена тайнами, возможно, и сам желал того, чтобы закончить жизнь тем же, чем она и началась, – тайной.

П. Бобадилья

Приключения Сиднея Рейли

Предисловие

Я долго и тщательно размышляла, прежде чем решила опубликовать правду относительно путешествия моего мужа в Россию и о том, как он был пойман там большевиками. Никто не знает, что с ним произошло. Большевики сохранили это дело в полной тайне. Хотя его имя фигурировало в списке казненных, опубликованном через год после его ареста, и хотя действительно имелись серьезные основания предполагать, что он на самом деле был убит тайными агентами ЧК в Аллекюле при переходе через финляндскую границу, все же я располагаю дополнительными сведениями, проливающими свет на заключительный период жизни Сиднея Рейли.

В этой книге рассказывается, каким образом ЧК удалось завлечь своих серьезнейших врагов в Россию. Больше всего большевики боялись трех лиц: Бориса Савинкова, Сиднея Рейли и генерала Кутепова. Сидней восхищался ими обоими, в особенности Савинковым. И в этой книге вы прочитаете, как их заманили в Россию, какие отвратительные и гнусные меры были для этого приняты. Читатель должен сам судить о том, явился ли мой муж жертвой заговора или попался в расставленную для него ловушку. Все, что я могу сказать, это то, что сначала Мария Шульц, а затем и ее муж, оба соучастника антибольшевистского дела, отдали свою жизнь. Они, без сомнения, стали жертвами большевистских агентов-провокаторов, которые заставили их перейти через границу в эту несчастную страну, где господствует террор ЧК. Больше того, я сама получила приглашение приехать в Москву повидать своего мужа и в этой книге приводится копия письма, подписанного общеизвестным провокатором – агентом большевиков Опперпутом.

Мой муж оставил после себя большое количество бумаг, связанных с его работой в качестве агента британской секретной службы, и все эти документы теперь в моих руках. Среди них написанный им лично полный рассказ о его участии в так называемом «заговоре Локкарта», который и составляет первую часть этой книги. Некоторые участники этого дела обозначены лишь инициалами. Их настоящие имена мне неизвестны, что же касается других, то я считаю целесообразным не оглашать их. Кроме того, из соображений политического характера я вычеркнула также некоторые факты из рассказа Сиднея. Но при всем том эта книга является правдивым и документально обоснованным рассказом о деятельности моего мужа, рассказом, который читается как самая удивительная выдумка.

Кто был Сидней Рейли? Он уже превратился в миф и легенду. Ему приписываются самые фантастические приключения в Германии и России. Все, что происходило за кулисами политики во время Первой мировой войны, некоторыми людьми приписывалось таинственному Сиднею Рейли. Всякий, кто хоть немного интересуется шпионажем, слыхал о нем как о таинственной и сильной личности, отличающейся необычайной смелостью и выступающей под самыми разнообразными масками. Он еще при жизни стал легендой.

Мир ничего не знает о его личной жизни, о Сиднее как идеальном муже. Ничего неизвестно о трагедии, интригах, таинственности, которые были связаны с его именем. Моя цель – рассказать обо всем этом полностью, частью на основании его собственных слов, частью – на основании своих личных наблюдений.

Часть первая

Глава 1

– Проходите, товарищ Рейлинский, – сказал латышский стрелок, дежуривший на углу улицы.

Я прошел. Солдат не спрашивал моих документов. Он знал меня. Я был товарищем Рейлинским из ЧК и большевиком. Но со «сволочью» на улицах другое обращение. Бумаги у многих не в порядке. Половина из них попадает в Бутырки.

Я свернул на разрушенный, опустевший, мрачный Тверской бульвар, покрытый сором и грязью. В Москве стояла прекрасная погода. Было лето 1918 года.

Худой, голодный оборванец стоял на углу бульвара. Услышав, что латыш назвал меня товарищем, он метнул в мою сторону испуганный взгляд и поспешно отошел.

Было жарко. Бульвар купался в солнечных лучах. Непонятно, как могло солнце так сиять, а мир продолжать свое прежнее существование, когда в Москве происходили такие страшные вещи. Неужели небо равнодушно? Неужели солнце не меркнет, взирая на человеческие преступления?

На бульваре я натолкнулся на другую человеческую развалину – старика с седыми волосами и всклокоченной бородой. Он стонал, и его плечи сотрясались от конвульсивного плача. Слезы открыто текли по худым, изборожденным морщинами щекам.

– В чем дело, дедушка? – спросил я.

– Голоден, – простонал он. – Два дня ждал в очереди, ничего не получил. Господи Боже, что же теперь с нами будет?

У ближайшего угла стояла обычная очередь. Она стояла, когда я проходил утром, три часа назад, – бесконечная, молчаливая, покорная, бессильная, как змея, издыхающая от голода. Народ становился в ее хвост на рассвете, потому что хлеба всем не хватало. Городу грозил голод. Слишком много ртов приходилось кормить. Но большевики энергично уничтожали излишки населения. Всюду ощущался острый недостаток во всем. Крестьяне, ничего не получая взамен, перестали подвозить продовольствие. Москва стала городом проклятых.

Близ Шереметьевского переулка группа людей чистила улицу – мужчины с интеллигентными лицами и женщины благородного вида. За уборкой наблюдал рабочий с патронташем через плечо и двумя револьверами за поясом. Работали представители прежней буржуазии – бывшие биржевые маклеры, адвокаты, учительницы. Теперь их заставляли работать на новых господ. Усталые, голодные, оборванные люди, насильно выхваченные из очередей за хлебом. На краю улицы лежала дохлая лошадь. Она пала недели две назад от истощения. Падаль оставили лежать на мостовой, и труп уже начинал превращаться в скелет.

Товарищ с патронташем и револьверами поздоровался со мной. Он знал меня. Я был товарищем Рейлинским из ЧК. Ответив на приветствие, я осторожно перешел через грязную улицу.

В Шереметьевском переулке было тихо и пусто. Я с облегчением вздохнул, свернув сюда с центральной многолюдной улицы. У дома номер 3 я остановился и оглянулся. В переулке никого. За мной не следили.

Я скользнул в дом и поднялся по грязной, вонючей лестнице. Во всем доме стояла мертвая тишина. Казалось, жильцы покинули здание. В действительности же в каждой из двухсот квартир этого дома ютились по несколько семей. Подойдя к двери одной из квартир, я прислушался и осторожно заглянул в пролет лестницы, прежде чем постучать. Дверь приоткрылась на полвершка, и в щель выглянул кончик носа.

– Это вы, Тамара? – спросил я.

– Господин Константин!

Звякнула упавшая цепочка, дверь раскрылась, и я проскользнул в квартиру. Дверь тихо затворилась за мной.

Здесь я был господином Константином, представителем английской разведки в Советской России.

* * *

Незадолго до этого, весной 1918 года, по возвращении в Англию я узнал, что мое начальство с нетерпением ожидает меня. Мне дали задание немедленно отправиться в Россию. Состояние дел в этой части света огорчало союзников. Вслед за падением слабого правительства Керенского и приходом большевиков к власти враждебные действия России против Германии прекратились. Германия, освобожденная от всякой военной угрозы с Востока, сняла оттуда свои войска и атаковала Запад с удвоенной силой.

Конечно, роль Германии в падении старой России была всем хорошо известна. Согласно полученным мной инструкциям, я должен был по мере возможности противодействовать работе германских агентов и информировать об общих настроениях в русской столице. Мое начальство полагало, что Россию удастся вновь вернуть на путь разумного отношения к вопросу об обязательствах к союзникам. Агенты Франции и Соединенных Штатов уже находились в Москве и Петрограде и работали в этом направлении.

После всего пережитого мною в качестве шпиона в Германии поручение, возложенное на меня в России, казалось мне безопасным и легким. Я знал Петроград так, как должен знать город человек, проживший в нем много лет. Можно сказать, что мне предстояло вернуться домой после всего лишь двухлетнего отсутствия. В этом городе у меня было много друзей, я знал, куда мне можно было обратиться по приезде. Я заранее определил, на чью помощь я мог безусловно рассчитывать. Короче говоря, моя миссия должна быть совершенно не схожей с моими похождениями в Германии, где я беспрерывно находился под чужой личиной, где каждая минута могла быть последней и где я часто не знал куда обратиться или что предпринять в дальнейшем.

Петроград, который прежде мог выдержать сравнение с любой столицей мира, теперь имел ветхий и разрушенный вид. Улицы были грязные, покрытые копотью и запущенные. Всюду попадались развалины домов. Не было заметно постовых, следящих за порядком. Активно работала лишь тайная полиция, которая держала всю страну в страхе. Не существовало никакого управления городом, никакой санитарной организации. Магазины были закрыты, на тротуарах не наблюдалось никакого оживления, и движения на улицах не было. Город был погружен в состояние кошмарного сна, и казалось, что нормальная жизнь города прекратила существование.

Уже во время моего последнего пребывания в Петрограде в 1915 году очереди за хлебом становились характерным зрелищем в этом городе. Теперь, в 1918 году, очереди за хлебом превратились в типичную картину. Массы людей голодали. Извозчика нельзя было достать ни за какие деньги.

Я заранее себе наметил, что первым моим убежищем станет квартира моей старой приятельницы Елены Михайловны, которая жила на Торговой улице. От Фонтанки, где я находился, туда предстоял изрядный путь, но я зашагал с мужеством, какое только мог внушить себе в тот момент. Прохожие избегали моего взгляда и посматривали на меня с нескрываемым подозрением. Петроград находился в состоянии паники. Атмосфера ужаса исходила от самих стен домов и тротуаров и, казалось, проникала прямо в сердце, так что в конце концов меня самого охватило настроение подозрительности. К своему смущению и удивлению, я обнаружил, что сильно вспотел, когда наконец достиг цели.

Осмотревшись по сторонам и убедившись, что за мной никто не следит, я прошмыгнул в дом. Впечатление было таким, словно я вошел в усыпальницу. Я остановился у хорошо знакомой мне двери и постучался. Мне пришлось постучать три раза, прежде чем я услышал крадущиеся шаги, еле слышные по ту сторону двери. После долгой паузы я постучал снова, и на сей раз дверь тихо приоткрылась на длину цепочки. Наконец раздался голос Елены Михайловны:

– Кто там?

– Это Сидней Георгиевич, – ответил я.

Возглас удивления послужил мне ответом. Зазвенела цепочка, и дверь открылась немного шире.

– Вы! – воскликнула Елена Михайловна недоверчиво. – Вы опять в Петрограде? – произнесла она с облегчением и начала тихо всхлипывать.

Таким образом я возвратился в Петроград.

Я заранее разработал план кампании. Первый шаг, который я предпринял после того, как устроился на квартире, – было восстановление контакта с некоторыми членами моей прежней петербургской компании, которые, как я полагал, могли оказаться полезными. Я должен был действовать осторожно. Одни, возможно, бежали, другие умерли, третьи могли находиться под подозрением большевиков. Не исключено было и то, что некоторые, потеряв надежду на будущее, могли, вероятно, примкнуть к большевикам.

Однако, судя по тому, что произошло в дальнейшем, можно было рассчитывать на то, что моя счастливая звезда еще не закатилась. Человек, на помощь которого я надеялся в большей степени, был немедленно найден. Грамматиков был не только ученым и мыслителем, но человеком с сильным и твердым характером. Он был знаком со мной продолжительное время, и его лояльность была вне подозрений. Я назначил ему встречу в его учреждении и тут же пошел с ним повидаться.

Грамматиков дал мне ужасающий, но чрезвычайно точный отчет о положении дел в России. Новые хозяева устанавливали кровавый, полный ужаса режим, не имеющий себе равного в истории. Самые невежественные, наиболее подлые элементы, все те, кто был недоволен прежним обществом, пользовались влиянием теперь. Россия, сказал Грамматиков, находится в руках преступников и умалишенных, оказавшихся на свободе. Никто не работает. Все больше возрастает потребность в предметах первой необходимости. Люди умирают с голода. Подавляющие большинство населения готово восстать, но некому возглавить их. Террор ЧК навис над каждым человеком. Все ответственные деятели ЧК являются членами большевистской партии, и имена некоторых из них известны. Но есть и слуги ЧК. Человек, который был с самого детства вашим другом, женщина, которую вы любите, более того, ваши родители или ваши дети могут работать на ЧК против вас. Это ужасная, отвратительная вещь. Никто никому не доверяет, ни один человек не может доверить тайну даже лучшему своему другу. Деятельность ЧК осуществляется провокаторами, людьми, которые преднамеренно подстрекают на контрреволюционный заговор, а когда заговор окончательно созрел и готов проявить себя, они сообщают о нем своим хозяевам. И тогда улицы заливаются кровью. Еще один контрреволюционный заговор раскрыт и беспощадно истреблен.

В грязных камерах Бутырской тюрьмы в Москве сидят несчастные жертвы ЧК. «Следователи» применяют любые дьявольские средства, все виды жутких пыток, придуманных адской жестокостью и изобретательностью человека, чтобы вырвать у них признание или принудить к предательству. Жертвы подвергаются допросу, не имея отдыха и пищи, и это длится до тех пор, пока они не теряют разума и в состоянии безумия открывают свое участие в заговорах, настоящих или вымышленных.

Такова ЧК – орудие проповедников самого отвратительного и ужасного Евангелия, когда-либо известного в мировой истории.

В Петрограде, однако, я был лишь перелетной птицей. Столица России и штаб большевиков находились в Москве, куда я теперь направлялся. Но здесь возникла непредвиденная трудность. Путешествовать от Петрограда до Москвы можно было лишь при предъявлении пропуска, а пропуска не выдавались никому, кроме должностных лиц. Лозунгом большевиков было: «Разделяй и властвуй».

Для преодоления этой проблемы я прибегнул к помощи Грамматикова. Он заведовал прекрасной библиотекой, а среди большевиков, находившихся тогда в Москве, оказался библиофил генерал Бонч-Бруевич, который сблизился с Грамматиковым. Большевистский начальник немедленно снабдил нас необходимыми документами.

Город проклятых – Москва – медленно погружался в безжизненное состояние. Возводились временные заборы, чтобы скрыть от глаз грязь и развалины. Сначала были грабежи, теперь уже нечего было грабить. Прежде чернь бунтовала, полная жажды крови и разрушения. Теперь она была усмирена и напугана. Исключение составляли только немногие люди, бывшие большевиками. Везде голод, продовольственные очереди, которые давно уже перестали шумно протестовать, скудость и застой. И над всем этим молчанием таинственно, свирепо, угрожающе нависла кровавая тень ЧК. Новые хозяева управляли Россией.

Большевизм, это новое отродье безвременья, был окрашен кровью буржуазии. Среди его вождей были все те, кого общество прежде преследовало: воры, убийцы, головорезы, налетчики, отъявленные преступники. Чем тяжелее были их преступления, чем серьезнее наказания, тяготевшие над ними в то время, когда они были заключены в государственные тюрьмы, тем сильнее была их озлобленность против общества и тем охотнее приветствовали они большевизм. На человека, который мог читать и писать, смотрели косо. Неграмотные прежде были в подчинении. Теперь настало их время.

Невежество, царившее в среде большевистских деятелей средней и низкой руки, успешно использовалось английской разведкой. Многие из моих агентов снабжались паспортами, которые были более чем сомнительны и которые часто изучались комиссарами с видом больших знатоков, между тем они не умели ни читать, ни писать.

В Москве, в этом городе террора, в то время все еще находились представители цивилизованных стран. Германское посольство возглавлял фон Мирбах, британскую миссию – Роберт Брюс Локкарт. Существовало американское консульство во главе с Пулем и французское – во главе с Гренаром. Кроме того, в Москве находились представители союзников – американец Каламатиано и француз Вертамон. Но я считал, что лучше держаться от них вдали, рассуждая, что моя миссия может быть успешно выполнена, если я буду рассчитывать лишь на себя одного и на помощь одних только русских сообщников.

Бонч-Бруевич принял Грамматикова и меня весьма любезно. Грамматиков представил меня под моим собственным именем, сообщив, что хотя я и англичанин, но родился в России и ничем не отличаюсь от русского. Я подтвердил этот рассказ и добавил, что очень интересуюсь большевизмом, победа которого снова привела меня в Россию.

Никто не мог быть тогда более полезным для нас, чем Бонч-Бруевич. Он дал нам возможность присутствовать на съезде Советов в Большом театре, где Ленин в своей речи четко разъяснил разницу в положении вождей и рядовых членов большевистской партии. «Период разрушения миновал, – сказал Ленин. – Буржуазия уничтожена, Корнилов мертв, Белая армия разгромлена, Колчак окончательно изгнан из страны. Мы должны начать строительство социалистического государства. Если у нас не будет железной революционной дисциплины, если мы не построим социалистическое государство, капиталисты и империалисты всего мира нападут на нас».

«Вы говорите, что буржуазия уничтожена! – воскликнул в ответ Гай, известный анархист. – Вы говорите, что царство террора может исчезнуть и что начнется период реконструкции. Хорошо, вот вам анекдот: человек был очень болен и врач сказал его жене: «Мадам, мы бессильны сделать что-либо еще для вашего мужа. Наука говорит, что ваш муж должен завтра умереть». Два года спустя женщина случайно снова встретила этого врача и сказала ему: «Доктор, мой муж жив до сих пор». «Вы думаете, что он жив, – ответил доктор. – Для вас он жив, а для науки он умер».

Царство террора продолжалось. Представителей буржуазии продолжали расстреливать сотнями, ЧК наносила удар за ударом. Улицы были залиты кровью. О постыдных и кошмарных ужасах Бутырской тюрьмы мы, к счастью, не имели представления. «Все большевики садисты в глубине души», – сказал мне один доктор, практиковавший тогда в Москве.

Вскоре стало очевидным, что нами заинтересовались власти. Нам не было разрешено ходить куда бы то ни было без провожатых. Куда бы мне ни пошли, за нами следили. Становилось очевидным, что, если я хочу приступить к выполнению поручения, которое на меня было возложено, я должен «исчезнуть».

Нам не слишком трудно было найти кого-нибудь, кто бы согласился сопровождать Грамматикова вместо меня обратно в Петроград. Москва была полна людей, жаждущих ее покинуть, и наша задача состояла в том, чтобы найти кого-нибудь, кто имел хотя бы некоторое сходство со мной. Мы оба, Грамматиков и я, имели друзей в городе и могли рассчитывать на помощь многих. Подмена была сделана с большей легкостью, чем это можно было предполагать.

Когда наступило утро, я следил из безопасного места на станции за Грамматиковым и за ложным Сиднеем Рейли, которые покидали Москву. Я знал, что скрытые глаза следят за ними, что незримые шпионы ходят за ними по пятам, и я молил Бога дать им возможность спокойно доехать до Петрограда. К великому счастью, день был дождливый, и мой двойник поднял воротник потрепанного пальто и натянул шляпу на глаза, так что он имел достаточно близкое сходство со мной.

Таким образом, я перестал быть господином Рейли и стал господином Константином. Будущее господина Константина было начертано перед ним – в его кармане лежало письмо, которое Грамматиков адресовал Тамаре К.

Тамара была племянницей Грамматикова, так что я хорошо знал ее, хотя и не видел с тех пор, как началась война. Она теперь была танцовщицей в Художественном театре и жила в квартире в Шереметьевском переулке с двумя другими молодыми актрисами – сестрами С. В то время вместе с этими девушками в Художественном театре работала некая мадемуазель Фриде, сестра полковника Фриде, который в то время занимал руководящий пост в большевистском штабе в Москве. Ясно, почему Тамара может быть мне полезна и почему мне необходимо познакомиться с очаровательной мадемуазель Фриде.

Я не был удивлен, когда узнал, что мадемуазель Фриде и даже ее брат не были большевиками. Большинство жителей Москвы были настроены против коммунистов. Город был переполнен белыми офицерами. Многие из них состояли на службе у большевиков. Предоставляя им некоторые привилегии, как то продовольственные пайки, большевики старались увеличить число своих приверженцев. Люди тогда легко вступали в большевистскую партию. Я понял, что мне самому уместно было бы стать членом партии.

Моей главной целью теперь было, конечно, получение копий тех секретных военных документов, которые проходили через руки полковника Фриде. Как оказалось, сестра полковника была близкой подругой сестер С. и часто навещала их на квартире в Шереметьевском переулке. Эти молодые дамы были всецело на моей стороне, и все было устроено таким образом, что я должен был встретиться с мадемуазель Фриде у них. Когда мадемуазель Фриде доверилась мне, я изложил ей свое предложение, а именно, чтобы ее брат поставлял мне копии всех документов, которые проходят через его руки. Фриде приветствовала это предложение и уверила меня в том, что ее брат только и думает как о возможности нанести удар большевизму.

Я имел одно или два тайных свиданий с полковником Фриде, но он стал самым ценным моим сотрудником. Все сводки с Архангельского, Корниловского и Колчаковского фронтов проходили через его руки. Все распоряжения по армии, все военные планы, все секретные документы, касавшиеся армии, все до одной копии весьма секретных документов, читались в Англии раньше, чем оригинал попадал в руки того офицера, кому этот документ был адресован.

Дом в Шереметьевском переулке представлял собой большое здание с не менее чем двумястами квартирами, и некоторые из них была весьма обширными. Например, квартира, занимаемая сестрами С. на третьем этаже, была слишком велика для этих молодых особ, и свободные комнаты были сданы двум квартирантам, один из которых был чиновником прежнего правительства, а другой – профессором музыки. У этих интересных молодых девушек регулярно бывал посетитель, которого они знали под именем Сиднея Георгиевича, официально известного под фамилией Рейлинского из ЧК.

Что могло быть естественнее того факта, что двух юных артисток посещала их близкая приятельница – Фриде, которая также работала в Художественном театре? Молодые девушки, видимо, были очень привязаны друг к другу и посещения были ежедневными. Фриде приносила с собой портфель, битком наполненный документами. Действительно, квартира в Шереметьевском переулке стала моим штабом в Москве, и сестры С, Фриде и Тамара К. были моими самыми верными и преданными помощницами.

Таким образом, я всегда был в курсе всего того, что происходило на большевистских фронтах, и имел возможность получать правильную ориентацию о политическом и военном положении правительства. Некоторые из этих сообщений были в высшей степени комичны и характерны, как, например, телеграмма молодого красного генерала Саблина: «Наши канальи сдались снова, и мы вынуждены были сдать Красную горку».

Мои собственные доклады начальству в Лондоне всегда имели одну и ту же форму: дайте России популярное правительство, и она снова встанет единым фронтом против Германии. Во всяком случае, большевизм гораздо худший враг, чем Германия. Это самая отвратительная болезнь, поражающая самые основы цивилизации.

Было совершенно очевидно, что противники большевиков легко захватят власть, если их подстегнуть. Численностью они во много раз превосходили своих врагов. Но у них не было вождя. Русские беспомощны, если у них нет лидера. Без вождя они дадут избивать себя, как стадо овец. Я был уверен, что террор может быть уничтожен в течение часа и что я сам смогу совершить это. Почему бы нет?

В то время мне довольно часто приходилось выезжать в Петроград для того, чтобы отвозить военные донесения, которые приносил мне полковник Фриде, и для совещаний с моими единомышленниками. Поэтому я попросил полковника Фриде достать мне постоянный пропуск. Он посоветовал мне занять официальную советскую должность и дал мне рекомендательное письмо Орлову, председателю уголовного отдела ЧК в Петрограде, который подобно Фриде был скрытым противником коммунистов. По приезде в Петроград я направился прямо к нему на службу.

Все прошло замечательно, и по возвращении в Москву я уже числился по пропуску товарищем Рейлинским, сотрудником ЧК.

Излишне говорить, что я не замедлил использовать свое новое служебное положение. Орлов также имел возможность постоянно снабжать меня очень ценной информацией. Таким образом, в лице полковника Фриде и Орлова я заполучил двух видных большевистских служащих в качестве источников информации.

В Москве я немедленно приступил к организации заговора по свержению режима террора. При этом я должен был действовать весьма осторожно. ЧК имела своих осведомителей везде. Исходя из этого, схема организации была составлена по системе «пятерок». Каждый участник заговора знал еще только четверых членов ячейки. Я сам находился вверху пирамиды и знал единомышленников не лично, а лишь опосредованно. Удобство этой системы подтвердило будущее, о чем расскажу далее. Таким образом, если бы одно из звеньев было разоблачено, остальные риску провала не подвергались и раскрытие заговора коснулось бы только узкого круга лиц.

Все было подготовлено для прихода к власти нового Временного правительства. Мой друг и союзник Грамматиков должен был стать министром внутренних дел. Чуберский – мой старый знакомый и деловой компаньон, который прежде был во главе одного из самых крупных торговых домов в России, – должен был стать министром путей сообщений и связи. Юденич, планировавшийся военным министром, Чуберский и Грамматиков должны были составить костяк Временного правительства для подавления анархии, которая неизбежно должна была возникнуть.

Все это, конечно, требовало большой организованности. Оглядываясь назад, я удивляюсь, как в такой короткий промежуток времени я мог выполнить так много. Нам оставалось осуществить только два проекта. Самым значительным препятствием на нашем пути был латышский гарнизон, который находился на жалованье у большевиков. Я должен был буквально купить их поддержку. Во-вторых, я должен был приурочить время восстания к тому моменту, когда и Ленин, и Троцкий будут в Москве. Если бы их удалось устранить, вся эта отвратительная организация Советов рассыпалась бы в пыль. До тех пор пока они были живы, в России не могло быть мира. Следовательно, необходимо было для нашего успеха при первом ударе арестовать Ленина и Троцкого.

Деньги для подкупа латышей должны были скоро прибыть. В Москве не было недостатка в противниках коммунистического режима, которые готовы были пожертвовать всем необходимым, чтобы свергнуть ужас, царивший в России. В поразительно короткий промежуток времени сотни тысяч рублей уже были собраны и хранились в шкафу на квартире сестер С. в Шереметьевском переулке.

Наконец я связался с полковником Эдуардом Берзиным, одним из командиров латышей. Берзин был солдатом и джентльменом, заклятым врагом Германии и коммунизма. Если позже он открыл большевикам некоторые подробности нашего заговора, то это было сделано под давлением пыток, слишком ужасных, чтобы их выдержать. Я уверен, что сообщение большевиков о том, что он с самого начала был их агентом-провокатором, является гнусной клеветой.

Берзин пришел ко мне с рекомендацией. Он уже работал в разведке союзников с французом Вертамоном и американцем греческого происхождения Каламатиано.

Когда я прощупал Берзина и полностью остался доволен им, я ему изложил некоторые подробности заговора и спросил его, можно ли рассчитывать на сотрудничество его латышских товарищей. Наше свидание происходило в кафе «Трамбле» на Тверском бульваре. Я подчеркнул денежную сторону вопроса, обещая большие суммы командирам и соответственные пропорциональные награждения низшим чинам.

Берзин уверил меня, что задача, поставленная мной, нетрудная, что латыши полны отвращения к своим хозяевам, которым они служат лишь потому, что у них нет другого выбора. Он гарантировал мне в будущем верность своих людей. После этого я вручил ему крупную сумму с тем, чтобы он поделился этими деньгами со своими товарищами командирами. С этого времени Берзин регулярно черпал деньги из нашей кассы.

Теперь мне оставалось лишь выждать подходящий момент.

Тем временем налеты ЧК продолжались. Люди выходили из дома утром и больше не возвращались. Бывало и так: вы приходили навестить ваших знакомых, с кем вчера вы обедали, и неожиданно находили их квартиру пустой, ограбленной, покинутой.

Положение дипломатических представителей в Москве с каждым днем становилось все более непрочным. Как раз в то время, когда подготовка заговора подходила к концу, был убит немецкий посол в Москве Мирбах. В то время ходили слухи, что это совершил белогвардеец, считавший Мирбаха виновником тех ужасов, которые совершались тогда в Москве.

Дело дошло до того, что большевики захотели выслать из России всех иностранных представителей. Одно время они говорили, что центры контрреволюции находятся в иностранных миссиях. Ужасный пожар, имевший место на одной из железнодорожных станций, уничтожил, согласно сообщениям большевиков, большое количество провианта. Они заявили, что пожар является делом французской миссии. На самом деле поджог был подстроен самими большевиками, которые должны были чем-то объяснить отсутствие продовольствия в голодающей Москве.

Союзники сами стремились покинуть Москву, им не было смысла оставаться здесь. Город был в состоянии невообразимого разложения и инертности. Он вызывал отвращение любого приличного человека. Миссии подвергались всевозможным оскорблениям со стороны нечистоплотных комиссаров. Консульства не раз подвергались обыскам, а с представителями союзников обращались самым недостойным и оскорбительным образом. Гнусность следовала за гнусностью до тех пор, пока миссии, не выдержав издевательств, заявили решительный протест, стремясь положить конец этому безобразию.

Было принято решение, что полковник Хилл останется в Москве, чтобы помогать мне в разведывательной работе. Никто не мог пожелать себе более храброго и более преданного помощника. Кроме того, американский агент Каламатиано и французский Вертамон должны были скрываться в городе. Мне, как агенту британской разведки в Москве, предложили встретиться с ними и договориться относительно нашего дальнейшего сотрудничества.

У меня было беспокойное чувство (чувство, которое часто дает себя знать при опасности, когда нервы человека все время напряжены), что я должен держаться в стороне и не идти на эту встречу, но в конце концов дал себя убедить.

Для безопасности наша встреча состоялась в американском консульстве, единственном, которое еще не было подвергнуто обыску. Господин Гренар, французский консул, представил меня Вертамону, не называя, однако, моего имени. Само собой разумеется, что Вертамон знал, кто я. Затем, к моему удивлению, меня представили Ренэ Маршану (снова не называя моего имени), который был отрекомендован мне как тайный агент французского правительства. И именно в эту минуту чувство беспокойства, мучившее меня, стало особенно острым.

Маршан произвел на меня самое неблагоприятное впечатление. Он работал корреспондентом парижской газеты «Фигаро» в Москве. Я незаметно отозвал Вертамона в другую комнату и условился с ним о некоторых деталях нашей связи. При этом я должен был раскрыть ему некоторые подробности нашего заговора. Комната, в которой мы находились, была длинная и к тому же плохо освещена. Вдруг я заметил, что Маршан, проскользнув в комнату, подслушивает наш разговор.

Подготовка заговора была теперь закончена. Было условлено, что по сигналу латышские стрелки должны арестовать Ленина и Троцкого и провести их на глазах народа по улицам города, чтобы всем стало известно, что тираны России арестованы. В то же самое время должна была выступить наспех сформированная армейская часть под командованием генерала Юденича и должно было быть создано Временное правительство. Другую же часть армии необходимо было послать в Петроград, где должно было произойти восстание и одновременно арестован глава ЧК – Урицкий. Этот план может показаться довольно фантастическим, но наша организация была тогда очень сильна, латыши были на нашей стороне, и весь народ оказался бы с нами немедленно после того, как был нанесен первый удар.

Нам оставалось лишь дожидаться приезда Троцкого, и, как оказалось, ждать пришлось недолго. 20 августа Фриде сообщила, что через восемь дней в здании Большого театра должно состояться правительственное заседание. Предполагалось выступление Ленина и доклад Троцкого о положении на Колчаковском фронте.

В тот же вечер я встретился с Берзиным, и мы обсудили эту новость. Я снова встретился с ним в Грибоедовском переулке и предложил ему ехать в Петроград. Он согласился отправиться немедленно.

Глава 2

В Петрограде я выступал в роли господина Массино, восточного купца. По приезде я немедленно направился на свою квартиру, которая находилась на Торговой улице, дом номер 10. Елена Михайловна ожидала меня. К моему приезду был приготовлен скромный, но вкусный обед: суп, рыба, курица и сыр. И все это было подкреплено бутылкой вина, присланной капитаном Кроми из посольства. Елена сообщила мне, что Берзин, как и обещал мне в Москве, заходил днем. Он прождал меня около часа и затем отправился повидать своих друзей, проживающих в Латышском квартале. Он должен был зайти ко мне на следующий день.

В эту ночь я спал сном младенца. Боже, до чего я устал. Но теперь наконец цель, к которой мы стремились, была близка. Берзин вполне разумно распорядился деньгами. Один удар, и Ленин с Троцким были бы нашими пленниками. Москва – в наших руках, и чудовищный выкидыш, выползший из плодовитого чрева времени, раздавлен, уничтожен навеки, его отвратительная голова растоптана нашей поступью. Завтра я должен повидать Грамматикова и узнать от него об успехе экспедиционного корпуса, отправленного на Вологду, выяснить, какие намерения у Савинкова, послать отчет в Англию, а затем ехать в Москву – готовиться к нанесению удара. Хотя мы еще не достигли конца пути и самое сложное было еще впереди, я все же испытывал такое чувство, как будто ноша, лежавшая на моих плечах в течение последних нескольких месяцев, медленно соскальзывает с них. Конечно, мы могли встретиться со многими неожиданностями, между чашей и устами все еще было пространство. Но в чем могла крыться неудача? Понятно, нам угрожала опасность в Большом театре, когда придется нанести первый удар. Я и мои избранные соратники могли погибнуть, но вместе с нами погибли бы тираны, сделавшие из России общую могилу. Ничто не могло их спасти. Лишь бы убрать их с пути, а дальнейшее возьмут на себя Савинков и другие наши друзья, которые сумеют восстановить надломленную и истерзанную страну.

* * *

Милый город, в котором я провел столько счастливых лет перед войной, обратился в развалины и пустыню. На грязных улицах стояла невыносимая вонь. Народ выглядел равнодушным, усталым, голодным. Прохожие окидывали меня подозрительными, беглыми, испуганными взглядами и спешили скорее удалиться. Красный террор мог обрушиться на них каждую минуту. Никто не мог сказать, где его поджидала опасность, где его схватит страшное чудовище, пожиравшее людей. Только молчаливый дом номер 2 на Гороховой улице знал, куда они пропали, только он один мог рассказать про их страшную судьбу.

Несколько лет спустя один из моих друзей, которого я буду называть Д., бежал из России. В Лондон он приехал без гроша, но счастливый тем, что сохранил свою жизнь. Каждую ночь он в своем английском убежище просыпался в припадке безумного страха, вопя, что его настигает ЧК. Он никогда не мог освободиться от этого страха, даже на берегах Темзы. Страшно боялся одиночества, проявлял беспокойство и подозрительность в компании своих друзей, испытывал смертельный ужас в толпе. Это может показаться невероятным, но он вернулся в Россию. Его жены не было в живых – ее расстреляли большевики в ту минуту, когда она собиралась бежать из страны. Позже ему сообщили, что она все-таки жива и томится в заключении. Больше о них никогда ничего не слышали.

Вскоре после моего приезда в Петроград я установил, что за мной следят. Сначала это было лишь подозрение. У меня было какое-то чувство неловкости. Мои подозрения все росли и росли, пока не перешли в уверенность. Одно из моих петроградских убежищ подверглось обыску. В другом устроили засаду, и я едва избежал ареста. ЧК что-то стало известно. Но что именно? Я испытывал тревогу. Мои мысли вернулись к зловещей фигуре Маршана, которому я не доверял с самого начала.

Однако мне никоим образом не следовало подавать ни малейшего намека о своем подозрении. Я решил действовать смело и повидать Орлова в его же учреждении. Я без всяких происшествий добрался до набережной Фонтанки. Здесь в старые времена помещалось министерство внутренних дел, а теперь – Управление уголовного отдела ЧК, сотрудником которого я якобы являлся.

Грязный часовой встретил меня у дверей и окинул подозрительным взглядом.

– Владимир Орлов здесь? – спросил я и передал ему свое удостоверение сотрудника ЧК.

Печать на документе произвела на него впечатление. Наконец он топнул ногой, и два красноармейца появились из темной глубины фойе.

– Владимир Орлов, – произнес часовой.

Конвоиры встали по бокам, и мы отправились наверх к кабинету председателя уголовного отдела ЧК.

Я просидел примерно с полчаса, болтая с Орловским, и затем покинул здание на Гороховой. В результате наших переговоров мы пришли к заключению, что Рейлинский вне подозрений.

В соответствии с обстоятельствами товарищ Рейлинский поглотил господина Массино. Я решил на некоторое время держаться подальше от тех мест, где меня знали под другими именами, и появляться лишь там, где я был известен как сотрудник ЧК. Я чувствовал себя в полной безопасности и оптимистически смотрел в будущее. Гром грянул совершенно неожиданно. Берзин уже вернулся в Москву. Я позвонил Грамматикову, чтобы проинформировать его о некоторых незначительных переменах в моем плане.

Он ответил голосом резким и неестественным, словно нарочно хотел его изменить.

– Это я, Рейлинский, – успокоил я его.

– Кто?

Я повторил.

То, что он мне сказал, потрясло меня.

– У меня сидит человек, привезший дурные вести, – проговорил Грамматиков. – Врачи преждевременно произвели операцию, и положение больного стало в высшей степени серьезно. Если хотите видеть меня, приезжайте немедленно.

Почти теряя сознание, я понял, что Грамматиков говорил хриплым голосом не потому, что хотел изменить его. Голос охрип от ужаса. Что это могло означать? Очевидно, случилось нечто ужасное, касавшееся организации, о чем он не смел сообщить по телефону.

Торопясь насколько можно, чтобы не возбуждать подозрений, я пошел пешком к Грамматикову. Спешить на улицах было опасно. Однако через час я наконец добрался до квартиры Грамматикова и выслушал его мрачный рассказ.

– Идиоты, они выступили слишком рано, – сказал Грамматиков. – Сегодня, в одиннадцать часов утра, убит Урицкий. Мне как раз принесли это известие, когда вы звонили по телефону. Принес его еврей Герман, наш человек. Он мне прокричал: «Бегите, господин Грамматиков. Расправа будет ужасной. Буржуев будут расстреливать тысячами, а вам лично грозит большая опасность. Бегите! Я постараюсь достать для вас необходимые документы».

Герман был прав. Расправа должна быть ужасной. Заговору грозил провал.

– Вы страшно рискуете, оставаясь здесь, – сказал Грамматиков. – Я, конечно, уже нахожусь под подозрением. Если что-либо обнаружится, то в первую очередь это будут наши имена. Эта сволочь два дня назад уже арестовала Александру Петровну, и один Бог знает, что они нашли у нее. Когда женщину начинают пытать… Хорошо, что она знает не очень много.

Говоря со мной, Грамматиков опорожнял ящики своего письменного стола и жег бумаги в камине. Каждую минуту на лестнице могли раздасться шаги чекистов.

– Где вы будете ночевать? – спросил я.

– У сестры. А вы, Сидней Георгиевич? Вы не вернетесь в номер десять?

– Вернусь, – ответил я. – Мне необходимо предупредить моих друзей.

Мы условились о встрече на следующий день и расстались.

Много ли узнали чекисты? Кого из наших друзей в Петрограде они подозревают? Неужели после убийства Урицкого вспыхнет новая волна красного террора? Пока на улицах было спокойно. Ничего нового не произошло. Большевики не шевелились. Может быть, Герман получил ложные известия? Вероятно, дела были не так уж плохи. Если бы что-нибудь случилось, ЧК уже свирепствовала бы. Мысли эти несколько успокоили меня, когда я дошел до Торговой улицы. Елена Михайловна открыла дверь.

Я велел ей приготовиться к немедленному бегству. Она заранее знала, что надо делать в таком положении. Затем я позвонил капитану Кроми, британскому морскому атташе, и попросил его встретиться со мной в ресторане, хозяином которого был Сергей Сергеевич Балков и где я обычно встречался с Кроми. Встреча была назначена на 12 часов. У меня оставалось лишь время, необходимое для того, чтобы сжечь свои бумаги. Я наблюдал, как яркое пламя постепенно угасало и наконец совсем потухло.

– Все в порядке, – шепнул мне Балков на ухо и провел в маленькую комнату позади основного зала.

Я пришел точно в назначенный час. Едва дверь комнаты закрылась за мной, как стенные часы, зашипев, отбили положенное число ударов. Кроми еще не было.

Кроми всегда был образцом аккуратности. Можно себе представить мое состояние, когда я ожидал его. Я снова мысленно возвращался к событиям последних двух месяцев, к моим радужным надеждам и их позорному концу. Я чуть было не стал повелителем России.

Свое начальство в Лондоне я удовлетворил бы тем, что повернул Россию против Германии. Но я сделал бы больше. То, что происходит здесь, гораздо опаснее всех войн, которые когда-либо велись. Любой ценой необходимо вырвать с корнем ту непристойность, которая появилась в России. Мир с Германией? Да, мир с Германией, мир со всеми. Имеется только один враг. Человечество должно объединиться в священном союзе против кошмарного террора.

Четверть первого, а Кроми все не было. Дольше ждать я не смел. Но во чтобы то ни стало я должен был повидать Кроми сегодня.

Я решил рискнуть и наведаться в британское посольство. Это было, конечно, опасно, но другой возможности не было.

Предупредив Балкова о назревающих событиях и посоветовав ему спасаться в Финляндии, я вышел из ресторана.

По Владимирскому проспекту бежали люди, там царила явная паника. Что случилось? Объяснение не заставило долго ждать: по проспекту с грохотом пронесся грузовик, наполненный красноармейцами. За первым грузовиком второй, третий – ЧК выехала на работу.

Я ускорил шаги, почти побежал и быстро свернул на улицу, где британское посольство представляло собой случайный оазис цивилизации. И вот что я там увидел. Перед зданием посольства лежала груда солдатских трупов. Четыре грузовика стояли у ворот. Улица была оцеплена двойным кордоном красноармейцев. Двери посольства были взломаны, флаг над посольством сорван. Мертвые тела на мостовой свидетельствовали о том, что защитники посольства оказали отчаянное сопротивление.

Внезапно чей-то голос окликнул меня по имени. Я очутился лицом к лицу с усмехавшимся красноармейцем.

– Что, товарищ Рейлинский, пришли полюбоваться?

– Да, хотелось бы посмотреть на это зрелище, – дружески ответил я. – Но мне всегда не везет. Бежал всю дорогу и все же опоздал. Расскажите, товарищ, что здесь произошло?

Этого красноармейца я часто встречал, когда появлялся в роли товарища Рейлинского – сотрудника уголовного отдела ЧК. Он с большим удовольствием рассказал мне о том, что случилось, пока я ждал Кроми в ресторане Балкова.

ЧК усиленно искала некоего Сиднея Рейли и сделала налет на британское посольство в надежде найти его там. В здании находилось около 40 человек во главе с Вудхаузом. Когда произошел налет, Вудхауз бросился наверх и быстро принялся уничтожать документы посольства. Тем временем отважный Кроми, схватив по браунингу в каждую руку, один защищал лестницу от красной орды и успел расстрелять обе обоймы, прежде чем сам упал, буквально изрешеченный пулями.

* * *

Человек обычно крепко спит в ту ночь, которая следует за большой катастрофой. Зато тяжело и неприятно просыпаться на следующее утро. Я проснулся очень рано и долго ворочался в кровати, восстанавливая в памяти страшные события минувшего дня. Британское посольство разгромлено. Кроми убит. Мои английские соратники в Петрограде рассеяны. ЧК гонится по моим горячим следам. Совершенно невозможно было предугадать, где будет нанесен следующий удар. Нужно немедленно ехать в Москву.

Ночь я провел на квартире у моего друга Сергея Сергеевича Дорновского. Пока я сидел в ресторане Балкова, квартира Грамматикова на Торговой улице была окружена и обыскана.

Утро я просидел взаперти. Сергей вышел из дома на разведку и вернулся через два часа со свежим номером «Правды». По его словам, в Москве начались массовые обыски и облавы.

– Улицы будут залиты кровью, – мрачно сказал Сергей. – В Петрограде убит Урицкий. В Москве кто-то стрелял в Ленина и, к несчастью, промахнулся. Вот тут все прочтете. – И он передал мне газету.

Я прочитал заголовки: ЧК производит облавы в Москве. Она напала на след обширного заговора, организованного Англией. Глаза обожгло название Шереметьевского переулка. На мгновение комната завертелась перед моими глазами.

– Я должен немедленно ехать обратно в Москву, – проговорил я, придя в себя.

Было видно, что Грамматиков не верит, что мне удастся живым выбраться из Москвы. По слухам, город был залит кровью в отместку за убийство Урицкого и покушение на Ленина. Никто не чувствовал себя там в безопасности. Убивали женщин и детей. Роберта Локкарта якобы посадили в тюрьму. Почти не было сомнений в том, что роль моя в заговоре известна ЧК.

Грамматиков в волнении ходил взад и вперед по комнате.

– Нет, вы не можете ехать в Москву, Сидней Георгиевич, – застонал он. – Это значит лезть прямо в пасть зверя.

Он в ужасе закрыл лицо руками, как будто хотел избавиться от воображаемой картины ужасного зрелища.

– Что делается в Москве, мы точно не знаем, – возразил я. – Прежде чем решаться на что-нибудь, нужно собрать точные сведения. Вы знаете, какие меры предосторожности были нами приняты. Что же касается того, что в Москве многие меня знают, то в Петрограде меня знает еще большее число людей. Здесь мне грозит еще большая опасность.

– Да, вы правы, – сдался на мои доводы Грамматиков. – Наши друзья в Москве стойкие люди, но вы сами знаете, какие дьяволы эти красные инквизиторы и кто может сохранить тайну под длительной пыткой.

В сорока милях к западу от Москвы находится железнодорожная станция Клин, где поезд стоит десять минут и у пассажиров проверяются билеты и документы. На вокзале есть газетный киоск, где можно купить большевистскую литературу. Мы решили, что я доеду до Клина и куплю там московские газеты. Если газетные новости будут успокоительны, я поеду дальше в Москву. В противном случае я немедленно вернусь в Петроград, и мы снова обсудим как быть.

Разговор этот шел на квартире сестры Грамматикова. Сам же Александр с улыбкой рассказал мне, что чекисты, производившие обыск в его квартире, не обнаружили никаких компрометирующих документов.

– Это произошло не потому, что они не проявили должного старания, – сказал он, пожав плечами. – В Петрограде теперь климат нездоровый, Сидней Георгиевич. Можно легко заразиться и умереть. Я для сохранения здоровья уеду куда-нибудь через несколько дней. Но я пробуду здесь еще некоторое время. Если вернетесь из Клина, позвоните мне через Дорновского. Я должен увезти сестру куда-нибудь из города. Это решено.

Но выбраться из Петрограда было не так просто. На всех вокзалах чекисты зорко следили за прибывающими пассажирами. Вокзалы были наиболее опасным местом. Однако поездка в Москву казалась единственным выходом. Вряд ли чекистам придет в голову, что я бегу от террора в самое пекло террора.

Простившись с Грамматиковым и крепко пожав ему руку, я выскользнул на улицу.

Глава 3

У человека, стоявшего рядом со мной, стучали зубы. Каждый раз, ловя на себе чей-нибудь взгляд, он делал движение, будто хотел бежать. Женщина, беззвучно шевеля губами, шептала молитву. Но большинство толпы вокруг нас было молчаливо и покорно. Мы жались к ограде платформы, с которой поезд отправлялся на Москву. Впереди у ворот небольшая группа красноармейцев просматривала документы. Люди по очереди проходили за ограду и присоединялись к толпе на платформе.

Наконец и я дошел до ворот. Момент был напряженный. Пропуск мой был подписан Орловым, но что стало с ним самим, я не знал. Участие его в заговоре было раскрыто, но я надеялся, что он вовремя успел бежать.

Я приготовился ко всем возможным неожиданностям. Правая рука лежала в кармане на рукоятке револьвера. Левой рукой я сунул документ в лицо красноармейца, окинув его в то же время злобным, нетерпеливым взглядом. Это был пронизывающий взгляд сотрудника ЧК.

Красноармеец, едва взглянув на документ, буркнул:

– Проходи, товарищ.

Через минуту я смешался с толпой на перроне. Ругаясь, крича и толкая друг друга, люди лезли в вагоны. Давка была ужасная. Более смелые и сильные заняли места на крышах. В качестве сотрудника ЧК мне полагалось ехать в первом классе. Третий был отведен для всякой буржуазной «сволочи». Но я не желал злоупотреблять своим положением и, пробравшись в вагон третьего класса, устроился на грязном полу. Вагон был набит до отказа, от вони можно было задохнуться. Пассажиры молчали. Слышно было только шумное дыхание соседей. Фонари не горели. Темно и душно, как в трущобах Калькутты или в трюме корабля, везущего рабов.

Наконец доехали до Клина. Кое-кто из пассажиров вышел. Я тоже покинул вагон. Поезд стоял десять минут. Купив газеты в киоске, я не спеша прочитал о положении в Москве. Новости были неутешительными. Газеты сообщали, что благодаря содействию Ренэ Маршана удалось раскрыть большой антисоветский заговор, организованный союзными дипломатическими миссиями, в частности – английской. Участие Локкарта в заговоре доказано. Фриде и его сестра арестованы, сестры С. тоже. Берзин выступил с сенсационными разоблачениями.

Игра была проиграна. Согласно договоренности с Грамматиковым, мне надо было немедленно возвращаться в Петроград. Но ответственность, лежавшая на мне, была слишком велика. Из-за меня ни в чем не повинным людям грозила смертельная опасность: Локкарт сидел в тюрьме, а мои русские агенты остались без руководства. Мне оставалось только умереть, как умер Кроми. Но я принял решение продолжать путь в Москву. Приехать на поезде было слишком рискованно – по мере приближения к столице проверки документов становились все более частыми и тщательными. Поэтому, не теряя времени, я пошел в Клин и нанял подводу. В половине девятого утра я выехал из города и, меняя в деревнях лошадей, к ночи добрался до Москвы. Ночь, к счастью, была темная. Я щедро расплатился с возницей и быстро зашагал по дороге в «город смерти». Утомленный долгим путешествием на подводе, я едва передвигал ноги. Смертельно хотелось лечь где-нибудь и отдохнуть. Однако идти на свои конспиративные квартиры я не решался. В конце концов я обратился за приютом к бывшему белогвардейцу, фамилию и адрес которого запомнил на случай непредвиденных обстоятельств. Сейчас как раз и настал такой критический момент. Тамара была его дальней родственницей и всегда хорошо о нем отзывалась. В тишине я поднялся по грязной лестнице и постучал в дверь. Не прошло и минуты, как раздались шаги и послышался встревоженный женский голос:

– Кто там?

– Друг Тамары, – ответил я шепотом.

– Мы не знаем никакой Тамары!

Страх женщины, как ни странно, меня успокоил.

– Нет, вы ее знаете, – повторил я. – Не бойтесь. Я офицер и скрываюсь от ЧК. Мне нужно спрятаться. Впустите меня.

Звякнула цепочка, и дверь раскрылась ровно настолько, чтобы пропустить меня. Я проскользнул в темную переднюю и зажег спичку. Передо мной стояла пожилая женщина.

– Где Иван Степанович? – спросил я. – Дома?

– Ах, мы ничего не знаем, – застонала она. – Мы тихие люди и не занимаемся политикой.

– Стало быть, вы меня не выдадите. Я беглый офицер и был бы признателен вам, если бы вы приютили меня на ночь.

– Как мне вас звать? – спросила женщина.

– Михаилом Марковичем, – сказал я. – Я был офицером царской армии, и большевики охотятся за мной по причинам, им лучше известным.

– Хорошо, Михаил Маркович, мы вас устроим, – успокоилась хозяйка. – Есть хотите? У нас есть немного хлеба.

– Спасибо. Все, что мне нужно, это выспаться.

– Идите сюда, – сказала женщина и провела меня в заднюю, полупустую комнату. – Мебель забрал домовый комитет. Это все, что я могу предложить вам.

В углу лежал один тюфяк. Пробормотав слова благодарности, я бросился на него и тотчас уснул. Смутно сквозь сон я слышал, как закрылась дверь и щелкнул ключ в замке, но, возможно, мне это почудилось.

Проснулся я внезапно с тревожным чувством, что в комнате кто-то есть.

– Проснулись, Михаил Маркович? – прошептал знакомый голос. – Это я, Тамара.

Она была в сопровождении хозяйки и незнакомого господина, которого Тамара представила мне как своего двоюродного брата Бориса Сергеевича.

Хозяйка, Вера Петровна, поставила самовар. Во время чаепития выяснилось, что Тамара скрывалась от преследований ЧК в этой же квартире. Она мне рассказала, что происходило в Москве за время моего отсутствия.

После убийства Урицкого в Петрограде и покушения на Ленина в Москве начались массовые обыски и аресты. Город был разделен на участки, и в каждом участке отряды чекистов переворачивали каждый дом сверху донизу. Подверглась обыску и квартира в Шереметьевском переулке. В это время там находились Тамара и обе сестры С, а в ящике письменного стола лежали два миллиона рублей в тысячерублевых банкнотах. Когда чекисты забарабанили в дверь, Тамара схватила деньги и спрятала их в трусиках. Чекисты, которые устали от своей работы и делали обыск весьма поверхностно, ничего не нашли в квартире. Но в подъезде они столкнулись с Фриде с портфелем в руке.

– Вы к кому?

– К артистке С.

– Покажите портфель.

Это был провал. Фриде несла для передачи мне копии телеграмм, полученных от брата. Она была немедленно арестована, и чекисты вернулись в квартиру. Обеих сестер С. арестовали. Арестовали также полковника Фриде и Берзина. Но Тамару оставили на свободе.

В итоге тщательно подготовленный заговор провалился по оплошности Фриде. Ведь всем было известно, что все автомобили в Москве были реквизированы ЧК и большевиками и нельзя входить в дом, у подъезда которого стоит автомобиль. Это было лучшим свидетельством того, что в доме находятся чекисты. Но бедная Фриде так привыкла к опасности за два месяца, в течение которых она была моим агентом, что перестала принимать элементарнейшие меры предосторожности. Наш заговор провалился.

Глава 4

Все мои вымышленные имена стали известны властям: Рейлинский, Массино. Советские газеты опубликовали их вместе с приказом об объявлении меня вне закона. Установили, что под разными масками скрывается личность Сиднея Джорджа Рейли, агента английской разведки.

Но о том, где меня искать, никто не знал. Одни говорили, что я скрываюсь в Петрограде, другие – что я бежал в Финляндию, третьи – что я успел вернуться в Англию. Некоторые советовали искать меня в Москве – в самом логове зверя. Всюду говорили только обо мне. Не могу сказать, чтобы такая известность льстила тогда моему самолюбию.

Каждую ночь я проводил на новом месте и под новым именем, становясь попеременно то греческим купцом, квартиру которого реквизировали для рабочих, то царским офицером, стремящимся выбраться из Москвы, то русским торговцем, пытающимся уклониться от воинской повинности.

Добрые люди оказывали мне приют. Я знал имена и адреса заговорщиков, лично меня не знавших. Я знал также членов их «пятерок». А затем большую помощь оказывали мне и сами большевики. Они ежедневно публиковали отчет о своих успехах в деле раскрытия заговора. Зная поэтому, кто арестован, я легко догадывался о том, кто может находиться на подозрении и к кому я мог идти, не рискуя попасть в засаду.

С наступлением темноты я отправлялся на новую квартиру. Убедившись, что за мной не следят, я входил в дом и звонил в дверь. Затем все происходило в обычном порядке. Дверь приоткрывалась, и голос спрашивал, кто там. Ответ бывал одинаков: «Сергей Иванович (или кто-нибудь другой) сказал мне, что у вас можно переночевать». Затем я называл свое вымышленное имя и излагал причины, которые заставляют меня искать убежища у чужих людей.

Боюсь, что я редко бывал желанным гостем. Появление мое обыкновенно повергало хозяина или хозяйку в неописуемый ужас. Глядя на них, я ждал, что каждую минуту с их уст сорвется: «Ах, ради бога, оставьте нас в покое, оставьте нас». Губы их дрожали, в глазах стоял страх, но все-таки мне никогда не отказывали в приюте.

Многие, подобно мне, скрывались в эти дни в Москве. Мой друг и соратник капитан Хилл тоже прятался, переходя с квартиры на квартиру и прикрываясь вымышленными именами. Временами мы встречались и обсуждали наше положение. Дело, которое привело меня в Москву, продолжалось.

Одного за другим мы сплавляли из Москвы наших агентов, кого-то направляли в Петроград, других – в Вологду.

Меня особенно заботила судьба артистки С. Один из моих агентов сообщил, что ее можно выкупить, и познакомил меня с неким М., приятель которого был следователем ЧК.

Я выдал себя за родственника С. и спросил у М., во сколько обойдется согласие его приятеля вынести благоприятное заключение по делу С. По мнению М., это должно стоить примерно 50 тысяч рублей.

– Вы понимаете, конечно, – говорил он, – что положение вашей двоюродной сестры очень серьезно. Улики против нее неопровержимы. Несомненно, ее не расстреляют, пока не получат от нее всех сведений, и это дает нам время, чтобы принять меры. Но положение ее, повторяю, очень серьезно. Ни один следователь не может отпустить ее, не рискуя собой. Моему приятелю придется потом самому бежать. Сделать это можно, однако это будет стоить дорого. Но раз она ваша двоюродная сестра… Вы ведь говорите, что она ваша двоюродная сестра?

М. не внушал мне доверия. Разговаривая со мной, он бросал на меня косые взгляды и задавал неожиданные вопросы. Все это действовало мне на нервы.

– Между прочим, вы слышали, что Сидней Рейли находится в Москве? – спросил он, окидывая меня пытливым взглядом.

– Сидней Рейли меня не интересует, – ответил я, не совсем придерживаясь истины. – Как насчет С?

– Ах да, насчет С, – сказал М. – Я уже говорил вам, что это будет стоить много денег. Кроме того, здоровье ее сильно расстроилось. Я знаю, что вчера она подвергалась перекрестному допросу в течение восьми часов, а во время допроса арестованным не дают есть и не позволяют садиться. Может быть, мне удастся перевести ее из Бутырской тюрьмы.

Из наших переговоров ничего не вышло. Я обнаружил, что М. врал мне. Единственным результатом нашего свидания было то, что он присвоил себе 10 тысяч рублей, выданных ему мной в качестве аванса.

Вскоре после этого один из моих агентов сообщил, что М. явился к нему с предложением устроить бегство Сиднея Рейли из Москвы. Он предлагал достать подложные документы, подкупить железнодорожную стражу и доставить Сиднея Рейли на финскую границу.

Не оставалось сомнений в том, что М. – провокатор. Ясно также стало, что большевики догадываются о моем пребывании в Москве. Кольцо вокруг меня начинало сжиматься, но, к счастью, моя работа в Москве близилась к концу.

Узнал ли меня М.? Действительно ли чекисты напали на мой след? По словам М., ареста моего надо было ждать с часа на час. Для того чтобы устроить мой побег, он требовал 100 тысяч рублей.

ЧК совершила налет на французское и американское консульства. Но вовремя предупрежденные дипломаты-агенты успели укрыться в норвежском посольстве, которое с тех пор постоянно находилось под наблюдением чекистов. Но у британского правительства был на руках крупный козырь. Оно арестовало Зиновьева и несколько других русских коммунистов, находившихся на британской территории. Начались переговоры об обмене арестованных на британских граждан, задержанных в Москве. Конечно, ни мне, ни моим агентам это обстоятельство не облегчало положения.

Скрываться в это время в Москве становилось все труднее. Я не смел никому открыться, избегал встреч с людьми и несколько ночей подряд провел в пустой комнате, без еды и табака. Наконец один из заговорщиков явился ко мне на выручку, принес еду, одежду, папиросы и известие, что на ближайшую ночь он устроил меня в доме друзей. Впервые после многих дней я провел ночь в теплой кровати.

Но опасность преследовала меня по пятам. Рано утром я услышал ужасный шум одного из тех грузовиков, которыми пользовалась ЧК. По лестнице поднимались чекисты. Хлопали двери. Из нижних квартир доносились глухие крики. Шум шагов раздался в соседней квартире. Далее я не мог медлить. Решалась судьба не только моя, но и моих хозяев. Я надел пальто и вышел прочь. В подъезде стоял красноармеец, дымя папиросой. Я медленно подошел к нему, вынул папиросу и сказал:

– Дай прикурить, товарищ!

Он протянул окурок. Я поблагодарил и вышел на улицу. Я едва избежал ареста. И снова мне некуда было идти. Единственным убежищем в моем положении был публичный дом. В такого рода домах обыски были редким явлением. Я знал содержательницу одного из этих учреждений. Конечно, я подвергался большой опасности, так как она знала, кто я. Но падшие женщины часто оказываются лучшими патриотками, чем их добродетельные сестры. Меня немедленно приняли и провели в комнату одной из проституток. Здесь меня устроили со всеми возможными удобствами, а хозяйка комнаты сама вызвалась пойти и сообщить моим друзьям о моем новом убежище. Сделала она это, зная, что всякому, кто окажет мне приют и помощь, грозила смертная казнь. Но эти женщины беспечно относились к смерти. И когда я расстался с ними, они отказались принять от меня деньги.

Глава 5

Моя работа в Москве подходила к концу. Почти все мои русские агенты покинули город. Те же, кто остался, чувствовали себя в сравнительной безопасности. Судьба капитана Хилла меня больше не тревожила. По моему совету он явился к капитану Хиксу, возглавлявшему британскую миссию, пока Локкарт сидел в тюрьме. Хикс принял его и включил в список британских подданных, об эвакуации которых велись переговоры с советским правительством.

Оставалось только мне самому выбраться в Петроград. В течение нескольких дней один из моих агентов разведывал на вокзалах возможности проехать по железной дороге. Сообщения его была малоутешительны. На всех вокзалах документы каждого пассажира строго проверялись, а кроме того, в пути проверяли дважды – в Твери и в Луге. У меня не было надежды благополучно прорваться через этот кордон. Но тут один из моих агентов госпожа Д. сообщила, что ей, может быть, удастся получить для меня билет в международном вагоне.

Такой билет давал громадные преимущества. В таких вагонах путешествуют исключительно комиссары и привилегированные люди, а стало быть, проверка будет не такой строгой.

При первой попытке госпожа Д. потерпела неудачу: все билеты оказались проданными. Ей предложили зайти на следующий день. На следующий день знакомый Д. кассир сообщил ей, что германское посольство только что по телефону отказалось от одного из двух мест в купе, заказанных для своих сотрудников. Госпожа Д. ухватилась за этот исключительный случай и вырвала у своего приятеля драгоценный билет для своего «больного родственника» Георгия Бергмана.

Фамилия эта значилась на паспорте сомнительной подлинности, который капитан Хилл раздобыл в прошлом для себя. Теперь он не нуждался в этом документе и великодушно уступил его мне. Паспорт был выдан якобы купцу Георгию Бергману, родившемуся в Риге в восьмидесятых годах, то есть по меньше мере на десять лет до моего появления на свет. Впрочем, эта хронологическая неточность скрывалась отсутствием фотографии, а личные приметы были так неопределенны, что вполне могли сойти за мои. Кроме того, этот паспорт был моим единственным документом, так как все другие я уничтожил. Выбирать не приходилось и я стал Георгием Бергманом. В дальнейшем мне не пришлось сожалеть об этом.

Итак, самая трудная задача была разрешена находчивой госпожой Д. Я не только получил билет в Петроград, но имел место в купе, заказанном для германского посольства! О лучшем даже мечтать было нельзя!

Капитан Хилл сообщил мне, что в скором времени ожидается освобождение Локкарта и что переговоры об эвакуации членов британской миссии идут успешно. Эти известия значительно облегчили мою совесть, ибо я чувствовал свою ответственность за те волнения и неудобства, которые пришлось испытать членам миссии за последние две недели.

Мой поезд отходил в 8.30 вечера, и я решил, что самый лучший способ сесть в поезд незамеченным, – это прийти к самому его отходу. Необходимо было сделать все от меня зависящее, чтобы избежать проверки моего документа – паспорта Бергмана. В этом отношении мне повезло. Только я приготовился к отъезду, как начался ужасный ливень. И снова, как однажды в Петрограде, я воспользовался этой случайностью, ниспосланной мне провидением.

На станции была масса народа, которая старалась укрыться на вокзале от дождя, и стража была всецело занята тем, что сдерживала толпу. Я ухитрился проскользнуть на станцию, и почти немедленно вслед за этим раздался первый звонок к отходу петроградского поезда. Вход на платформу охранялся железнодорожным чиновником и солдатом. Вокруг них собралась небольшая кучка пассажиров, у которых проверяли билеты и документы. Я продвинулся к левой стороне входа на платформу, к тому месту, где стоял чиновник. Весьма оживленное препирательство возникло между старой дамой и солдатом из-за неточности, имевшейся в ее бумагах. Солдат обратился за помощью к железнодорожному чиновнику, и тот охотно присоединился к их спору. Раздался второй звонок, и толпа пассажиров подалась вперед. «Теперь или никогда», – сказал я себе и, сильным толчком протиснувшись вперед, очутился на платформе. Не смея оглядываться и без видимой торопливости, я прошел к моему вагону.

Проводник проверил мой билет и указал мое купе. Зная, что мой спутник немец, я вошел в купе с весьма сердечным «Гутен абенд» (добрый вечер). Темноволосый, хрупкого телосложения человек в очках и в пижаме вскочил со своего места и, несколько раз поклонившись, произнес: «Гутен абенд! Гутен абенд!»

– Так вы говорите по-немецки? Это просто замечательно! – были его следующие слова.

Я ответил утвердительно. Он казался в восторге от моих слов, и в купе немедленно была установлена атмосфера взаимной благожелательности.

Мой спутник сообщил мне, что он в Москве пробыл всего несколько дней, что он уволен из армии по инвалидности, что является представителем группы германских газет, прикомандированных к посольству для неофициального изучения экономического положения в России.

В это время раздался третий звонок, и поезд тронулся. Я вздохнул с облегчением.

Я должен был ответить откровенностью на откровенность и сообщил ему, что я уроженец Прибалтики, занимаюсь антиквариатом и что приезжал в Москву для покупки предметов старины.

Мы ехали уже в течение нескольких часов, и голод давал о себе знать. Я знал, что госпожа Д. положила в мой чемодан небольшой сверток с едой. Я достал его и предложил своему спутнику разделить со мной трапезу. Он сообщил мне, что его в посольстве снабдили провизией. Мы заказали проводнику чай и занялись приготовлениями. В его свертке содержалось такое обилие пищи, что мой рот мгновенно наполнился слюной. Жареный цыпленок, кулебяка с мясом и целая гора всяких пирожков. В течение многих недель мне не приходилось видеть таких чудес кулинарного изыска.

Я не имел понятия о том, что находилось в моем свертке, но предполагал, что в нем могла быть лишь самая простая пища. Я даже испытывал некоторое чувство неловкости, когда разворачивал бумагу в присутствии моего друга-эпикурейца. Но там оказалось следующее: кусок телятины, нарезанный ломтями, немного черного хлеба, крутые яйца, кусок масла, сахар и полголовки голландского сыра.

Я пришел в замешательство, но больше всего я был озадачен реакцией немца.

– О, у вас есть сыр! Настоящий голландский сыр! Это невероятно! – восклицал он.

Оказывается, что он не ел сыра с тех пор, как ушел из армии. Сыр не выдавался гражданскому населению в Германии ни за какие деньги. Далее немец сообщил, что он особенно страстно любит голландский сыр.

Наша трапеза была весьма приятной. Время было уже за полночь, когда мой спутник, насытившись сыром и вытянувшись на полке, уснул.

Мои мысли вернулись к последним московским и петроградским событиям, и думы о тех возможностях, которые могли бы воплотиться в реальность, осаждали меня с новой силой. Если бы Маршан не оказался предателем… если бы Берзин не струсил… если бы экспедиционный корпус союзников двинулся быстрее по направлению к Вологде… если бы я смог установить контакт с Савинковым… Если, если, если… Одно за другим все это пронизывало меня, словно удары кинжала.

Я подумал о Кроми и о его пророческих словах, сказанных мне в июле: «Если я не уеду в начале августа, они меня обязательно схватят». И теперь его нет в живых. Может быть, лучше смерть, чем эта жалкая борьба…

* * *

В купе становилось все темнее. Внезапно из темного угла выступила пожилая женщина и села рядом со мной. На голове у нее был черный платок, в одной руке палка, в другой – корзина, словно собиралась на рынок. «Ах, батюшка, – сказала она, – до чего мы дошли. Хлеб три рубля фунт, да и за эти деньги его нельзя достать. Кровопийцы! Людоеды! Они во всем виноваты!»

Ее лицо показалось мне знакомым. Да, это была та самая женщина, которую однажды ссадили с трамвая за то, что она поносила красноармейцев.

Я старался успокоить ее и шептал, что ее могут услышать, что она будет арестована. «Арестовать меня? Ха-ха-ха!.. – воскликнула она со смехом. – Я их не боюсь. Знаете ли, вы кто я? Я – Россия! Да, сэр, именно, Россия! Матушка-Россия! Я бессмертна! Я подожду еще немного, и затем я их всех умертвлю, как собак, как бешеных собак».

Так же неожиданно, как и появилась, она исчезла в темноте…

Я проснулся от резкого толчка. Поезд остановился.

– Тверь… Станция Тверь… Поезд стоит десять минут! – кричал кондуктор.

«Проверка паспортов», – пронеслось у меня в голове. Сонливость мгновенно улетучилась, нервы напряглись, сердце забилось от тревожного ожидания. Через несколько минут внутри вагона раздались шаги и голоса, постепенно приближавшиеся к нашему купе. Я поспешно лег на полку и притворился спящим. Скоро раздался стук в дверь. На пороге появился комиссар в сопровождении красноармейца с винтовкой и проводника.

– Пожалуйте документы! – сказал комиссар.

Я приподнял голову на койке и сердито ответил с немецким акцентом:

– Какие документы? Мы сотрудники германского посольства!

Комиссар вопросительно взглянул на проводника.

– Да, да, – поспешно сообщил проводник, – это купе отведено для германского посольства.

– Что же ты раньше не сказал, – огрызнулся комиссар.

Проводник начал оправдываться. Я снова принял горизонтальное положение. Что я испытывал в ту минуту, один Господь знает!

– Виноват, – произнес комиссар, козырнул и скрылся за дверью.

После того как поезд отошел от Твери, я вызвал проводника, щедро дал ему на чай и попросил не будить нас при следующей проверке паспортов и билетов в Луге. Для большей верности проводник обещал приклеить к дверцам купе надпись: «Германское посольство».

С полной верой в свою дипломатическую неприкосновенность я заснул спокойным, крепким сном. Когда я проснулся, было уже светло, около восьми часов утра. Поезд подходил к Петрограду. В моем путешествии наступил самый критический момент.

Опасность, что меня могут опознать и арестовать в Петрограде, была большей, чем в Москве. Здесь меня знали сотни людей, и каждый из них случайно мог оказаться на вокзале. Меня могли также опознать пассажиры поезда, среди которых, несомненно, было много агентов ЧК. Кроме того, петроградская ЧК могла поставить у выхода с вокзала специального человека, знавшего меня в лицо.

Русская пословица говорит: «У страха глаза велики». Мои глаза в то утро достигли максимальной величины.

Опыт только что прошедшей ночи говорил, что чем ближе я буду держаться моего спутника, тем в большей безопасности я буду находиться.

Я спросил, куда он намерен отправиться с вокзала. Оказалось, что он едет прямо в германское консульство, а на вокзале его должен встретить немецкий солдат, чтобы принять посольскую почту из Москвы.

Я облегченно вздохнул. Все трудности неожиданно оказывались преодолимыми.

Едва поезд остановился на Николаевском вокзале, как к нашему вагону подбежали двое германских солдат. Не думаю, чтобы за все время войны какой-нибудь британский офицер так радовался виду германских солдат, как я в этот день.

На перроне благодаря искусному маневру с моей стороны мы образовали небольшой кортеж: солдаты с багажом впереди, а мы за ними.

Я надвинул шляпу на самые глаза и поминутно подносил руку к лицу, как бы поглаживая подбородок. Через контрольный пункт, где все пассажиры подвергались осмотру, мы прошли беспрепятственно. Произнесенные мною слова «германское посольство» и присутствия двух немецких солдат было достаточно, чтобы обеспечить нам свободный пропуск.

По лестнице мы спустились с вокзала на Николаевскую площадь, где немца ждал автомобиль. Я обменялся с ним любезностями, он еще раз поблагодарил меня за сыр, и мы дружески расстались.

Через четверть часа я уже был на Лиговке и шел на квартиру одного из своих друзей. Я был уверен, что по крайней мере несколько дней меня никто не побеспокоит.

Глава 6

Глядя на себя в зеркало, я был вполне удовлетворен переменой в моей наружности. Никто не мог бы теперь меня узнать. Борода была ужасна и придавала моему облику настоящий разбойничий вид. Отпустив волосы, я решительно отказался от культурного обычая умываться. Если прибавить к этому грязную одежду и дырявые сапоги, то, собственно говоря, мой внешний вид не мог вызвать на улице подозрения даже у самого бдительного чекиста.

Теперь надо было выбраться из России как можно скорее. Миссия, возложенная на меня, кончилась полной неудачей. О восстановлении петроградской организации нечего было и думать. Советское правительство приговорило меня к смерти и объявило вне закона. Это значило, что всякий мог убить меня безнаказанно, где бы меня ни встретил. Другими словами, мое пребывание в России было бесполезно для дела и ежедневно подвергало меня смертельной опасности.

Выбраться из России можно было двумя путями.

Можно было сесть на поезд на Финляндском вокзале в Петрограде и перейти границу близ Выборга. Финны всегда были готовы помочь беглецам, но красные патрули не дремали.

Второй путь пролегал через пограничный мост в Белоострове. Здесь необходима была крупная взятка пограничному комиссару и часовому на мосту.

К счастью, денег у меня было достаточно. Миллионы из дома в Шереметьевском переулке удалось спасти, и, хотя эвакуация моих агентов из Москвы стоила дорого, у меня осталась еще значительная сумма.

Я решил использовать второй вариант. Волна террора, последовавшая за убийством Урицкого, уже улеглась. Пятьсот арестованных были расстреляны, и большевики заявили, что аналогичные репрессивные меры будут приняты и в будущем в случае новых покушений. По-видимому, ЧК уже стало известно, что я перебрался из Москвы в Петроград. Но массовые обыски прекратились, и жизнь в Петрограде начинала входить в свое обычное русло.

Я решил проверить, действительно ли моя внешность стала неузнаваемой. В Петрограде у меня было много друзей. Как и в Москве, я часто менял в Петрограде места ночевок. Это было необходимо для того, чтобы не возбуждать подозрений у домовых комитетов. О всех непрописавшихся жильцах домовые комитеты немедленно доносили в ЧК. Это грозило не только мне, но и людям, давшим мне приют.

У меня было ощущение, что все глаза в Петрограде устремлены на меня. Мне казалось, что все за мной следят. Я был уверен, что меня узнают и арестуют. Прекрасно, в кармане у меня был заряженный кольт. Я отправлю по крайней мере полдюжины людей на тот свет, прежде чем пущу последнюю пулю себе в голову. Живым я в руки им не дамся.

Постепенно я свыкался с моей новой внешностью и успокаивался. Я не отваживался днем показываться на улицах и выходил сначала только по вечерам. Но так как время шло и никто меня не узнавал, я начал появляться на более людных улицах в любое время дня. Мимо меня проходили знакомые люди, не замечая меня. Я со своей стороны старался не привлекать их внимания.

Однажды, проходя по Невскому проспекту, я встретил человека, который смутно был мне знаком. Он, кажется, тоже узнал меня. Я ускорил шаг, но тотчас же опять услышал его шаги за спиной.

Мое сердце учащенно забилось. Осторожный голос шепнул над моим ухом:

– Сидней Георгиевич!

Я, не оборачиваясь, продолжал быстро идти вперед, но он продолжал шептать:

– Не бойтесь, с вами говорит друг!

Он дал мне адрес дома на Каменноостровском проспекте и прибавил:

– Буду ждать вас там через полчаса.

Я не ответил и не обернулся. Что это, ловушка? Идти или не идти? Я решил рискнуть. Если бы человек был врагом, он поднял бы шум тут же, на улице. Как бы там ни было, меня узнали. Надо выяснить, чего он от меня хочет. Я повернул на Каменноостровский проспект и постучал в дверь указанного мне дома.

Меня впустил тот самый человек с Невского и ввел в бедную, почти лишенную обстановки комнату. Обернувшись ко мне, он сощурил глаза и долго вглядывался в мое лицо.

– Борода очень изменила вас, Сидней Георгиевич, – объявил он. – Даже близкий друг не узнал бы вас.

– Поэтому я ее и отпустил. Но может быть, вы скажете мне, кто вы такой?

– Я тот, кто мешал этой бороде расти, Сидней Георгиевич. Разве вы меня не помните?

– Парикмахер! – воскликнул я. – Александр, который брил меня у Моля!

На столе мгновенно запыхтел самовар, и мы, довольные друг другом, расположились пить чай.

– Не понимаю, зачем вы приехали в Россию, Сидней Георгиевич, – говорил Александр. – Вы думаете, я приехал бы сюда сейчас, если бы жил где-нибудь в другом месте?

Я рассказал ему, что приехал по поручению своей страны и что теперь хочу как можно скорее выбраться отсюда.

– И пробраться трудно, и выбраться нелегко, Сидней Георгиевич, – грустно ответил парикмахер. – Каким путем вы думаете бежать?

– Я хотел бы, чтобы кто-нибудь подкупил комиссара на станции в Белоострове. Он должен пропустить меня через пограничный мост.

– Нет, для вас это не годится, – покачал он головой. – Кто-нибудь другой, пожалуй, да еще за большие деньги пройдет этим путем. Но вы – нет. Никто не посмеет выпустить вас из России, сколько бы денег вы ни предложили. Я узнал вас. Значит, другие тоже могут узнать. Вы не можете поручиться, что на всех вокзалах не поставлены люди, которые знают вас в лицо. Негодяи знают, что вы в Петрограде, и я могу вам сообщить, что тот, кто упустил вас в Москве, уже расстрелян. Им известно, что вы в городе, и если они распускают слухи о вашем бегстве за границу, то это только для того, чтобы эти слухи дошли до вас и побудили выйти из убежища. Нет, Сидней Георгиевич, слишком много глаз следят за вами. Нужно придумать какой-нибудь другой способ.

Я не мог не согласиться с ним. Я прожил около двух недель у Александра и наученный горьким опытом ни разу за это время не выходил из дома. Домовый комитет не подозревал о моем нелегальном проживании. В течение этого времени Александр активно искал, каким образом лучше выбраться из России.

Наконец он привел домой крепкого, толстомордого человека, похожего на преуспевающего купца или биржевого маклера.

– Господин Ванденбош, – представил его Александр.

Толстомордый господин с достоинством поклонился.

– Господин Ванденбош голландец и приехал в Петроград по торговым делам. Его судно стоит теперь на Неве. – Александр сделал паузу и добавил: —Я объяснил Ванденбошу ваше положение, и он согласен вам помочь.

– Мне говорили, – сказал Ванденбош, – что у вас какие-то неприятности с советским правительством. Какие у вас неприятности – этот вопрос меня не касается. Но вы, конечно, понимаете, господин…

– Бергман, – подсказал я.

– Вы немец?

Я поклонился.

– Вы, конечно, понимаете, господин Бергман, что, помогая вам, я могу навлечь неприятности на самого себя. Не только торговые дела, ради которых я приехал, могут пострадать, но меня самого могут арестовать и посадить в тюрьму за то, что я помогаю бежать человеку, которого разыскивают власти.

– Конечно я все это ценю, – заверил я его. – Сколько вы хотите за свою услугу?

– Шестьдесят тысяч рублей, – сказал Ванденбош.

– Вы их получите.

– Когда же? – спросил дотошный делец.

– Половину теперь, а половину, когда высадите меня в Англии, – сказал я и тут же отсчитал ему тридцать тысяч рублей.

– Отплываем завтра в полночь, – сообщил Ванденбош, пряча деньги в карман. – Приходите пораньше. Я ждать не могу. Ваш друг знает, где стоит мое судно, и проведет вас. У набережной вас будет поджидать шлюпка.

Ванденбош простился и ушел. На следующий день я послал Александра на мою квартиру, где ему удалось отыскать костюм и белье. Преданный парикмахер сбрил мне бороду и усы и подстриг волосы.

Мы условились с Александром встретиться в 11 часов вечера у Казанского собора. На судно я должен был взойти в последнюю минуту.

День тянулся бесконечно долго. Я старался убить время чтением советских газет, принесенных Александром. К вечеру поднялась буря. Низкие тучи неслись по небу, временами шел сильный дождь. Улицы были пусты, когда я вышел из дома и направился к обшарпанному Казанскому собору. Александр уже ждал меня. Сделав при моем приближении предостерегающий знак, он скрылся за забором, огораживающим здание собора. Я последовал за ним.

– Все в порядке, Сидней Георгиевич, – прошептал он. – Я был на набережной. Ванденбош сделал все, как и обещал. На судно явился комиссар с красноармейцем, но он ушел в восемь часов вечера. С тех пор на набережной никого не видно. Я пойду впереди вас. Если увижу что-нибудь подозрительное, то начну хромать. Это будет знаком, что вы должны скрыться. Если дела обернутся плохо, возвращайтесь прямо на Каменноостровский. Но будьте осторожны. Возможно, за вами будут следить.

Я отпустил Александра вперед шагов на пятьдесят и двинулся следом. На мое счастье, начался сильный дождь, и я промок до костей, прежде чем мы дошли до набережной. Все как будто было благополучно. Александр остановился в тени большого дома и подал мне знак остановиться.

– Подождите здесь, – шепнул он, когда я подошел. – Тут что-то неладно. На судне горит свет. Ванденбош обещал зажечь свет, если нельзя идти на судно. Подождите здесь, пока я не узнаю в чем дело.

Верный мне парикмахер исчез под дождем. Вернулся он встревоженный.

– На пароходе горит свет, Сидней Георгиевич, а шлюпки, которую Ванденбош обещал выслать, нет. Что-то случилось. Надо скорее возвращаться на Каменноостровский.

– Слишком поздно, Александр.

Вдруг за спиной парикмахера выросла громадная фигура незнакомца. Я поспешно выхватил револьвер. Верзила неожиданно сказал по-немецки:

– Господин Бергман? Я механик Ванденбоша. Господин Бергман, на борту находится комиссар. Пока он там, вы не можете подняться на борт.

– Когда же он уйдет? – спросил я.

– Когда мы двинемся, – ответил механик. – Коммунисты что-то подозревают. Вчера, когда Ванденбоша не было на борту, явился какой-то человек и долго расспрашивал членов команды. Ему очень хотелось узнать, куда пошел Ванденбош. А когда хозяин вернулся, оказалось, что за ним следят. Сегодня вечером опять пришел комиссар и настоял, чтобы ему показали каждого матроса. Ванденбош не хочет ссориться с большевиками. Он надеется начать с ними деловые контакты. Потому он угощает сейчас комиссара в своей каюте. Комиссар очень любезен и хочет пожелать нам с набережной счастливого пути, когда мы снимемся с якоря.

– А когда же я смогу попасть на борт?

– Когда комиссар сойдет на берег.

– А если он увидит нас?

– Господин Бергман, комиссар сойдет на берег в таком состоянии, что ничего не увидит.

Во втором часу ночи мертвецки пьяного комиссара вынесли на берег. Второпях, пожав руку Александру, я поспешил вслед за механиком и сел в шлюпку.

Ванденбош приготовил для меня теплую одежду и стакан грога. От звука воды за бортом меня охватило радостное возбуждение. Я чувствовал, как будто пальцы вокруг моего горла разжались и я получил возможность вдохнуть полной грудью. Медленно таяли огни Петрограда. Впереди чернело открытое море, Гельсингфорс, Копенгаген, Англия. В тот момент даже германская морская база в Ревеле казалась нестрашной. Предрассветный ветер разгонял тучи. В небе кое-где заблестели звезды. На востоке уже показалась несмелая заря.

Часть вторая

Глава 1

Моя первая встреча с Сиднеем Рейли состоялась в гостинице «Адлон» в Берлине. Это было в декабре 1922 года, когда в германской столице происходила сессия Репарационной комиссии. Я жила там с сестрой и матерью. Среди наших знакомых был один забавный господин из британской делегации. Он развлекал нас, умело рассказывая анекдоты. Между прочим, он поведал и о Сиднее Рейли.

Я хорошо помню тот разговор, при котором его имя впервые было упомянуто.

– Знаете ли вы, кто здесь проживает? – спросил английский делегат. – Мистер С. Вы слыхали о нем, граф?

Мы втроем – британский делегат, бывший германский морской офицер, ныне носящий титул графа, и я – пили чай в вестибюле гостиницы «Адлон».

Офицер свистнул.

– Слышал ли я о нем? Конечно слышал. Более того, я видел его. Я говорил с ним. Я обедал с ним. Я пил с ним. И все это происходило на германской морской базе. И он действительно здесь проживает?

– Я видел его сегодня в полдень, – ответил делегат. – Но я не смог перекинуться с ним ни одним словом. Однако ваши слова о нем сильно меня заинтересовали, граф.

– Я не дождусь, когда снова увижусь с ним, – сказал граф.

– Что за отважный человек, а нервы у него – прямо стальные струны. И вместе с тем это такой очаровательный малый. Должен вам сказать, госпожа Чэмберс, что этот господин С. самый таинственный человек в Европе. И кстати, его голова высоко оценена. Большевики отдали бы за него – живого или за мертвого – целую губернию. Трижды они приговаривали его к смерти. Один Господь знает, сколько раз он находился в их когтях. И знаете, я могу почти поклясться: либо он только что из России, либо снова собирается туда.

– Зачем же он отправляется туда, этот мистер С? – спросила я.

– Зов души, – ответил делегат со смехом. – Этот человек живет опасностью. Но скажите, граф, когда вы видели его в последний раз?

– Это было в Ревеле в 1918 году, – ответил бывший морской офицер. – Он только что бежал из Петрограда, там за ним тоже охотились. Мы бросили по его следам лучших агентов нашей контрразведки, но без результата. Однако в один прекрасный день голландское судно привезло в Ревель русского беженца. Он был весьма популярен на морской базе. Оказавшись обаятельным человеком, он подружился со многими нашими офицерами. Но внезапно он исчез. И как раз вовремя. У кого-то уже возникло подозрение, а тайна его личности раскрылась спустя двенадцать часов после его исчезновения.

В тот же вечер мне удалось мельком взглянуть на Сиднея Рейли, мужчину, бывшего в течение двух коротких последующих лет моим верным мужем и которого затем поглотило неизвестное. Однажды во время завтрака я подняла глаза от чашки кофе и встретила взгляд. Он смотрел на меня долго и проницательно, и я почувствовала приятную дрожь. Этот человек был хорошо сложен и прилично одет. Лицо его было худощавым и довольно смуглым. Оно выражало необычайную силу воли и решимость. Глаза спокойные, добрые и немного грустные.

Все это запечатлелось в моей памяти в течение тех нескольких мгновений, когда мы смотрели друг на друга. Затем я посмотрела кругом, нет ли кого-нибудь из моих друзей, кто мог бы представить меня этому незнакомцу. Как выяснилось позже, Сидней был также заинтригован мной. Очень быстро он нашел человека, который смог познакомить его со мной. Этим человеком оказался британский делегат. Он начал беседовать со мной, и его разговор заворожил меня. Он говорил о состоянии Европы, о России, о ЧК, о войне, о Ревеле, и внезапно меня осенило.

– Вы мистер С? – спросила я еле дыша.

– Вы угадали, – ответил Сидней со смехом.

Рейли всегда говорил, что это была любовь с первого взгляда, и я не думаю, чтобы он заблуждался. К концу недели мы были тайно помолвлены. Я тщательно скрывала этот факт от моей матери и сестры в течение того короткого периода времени, пока мы были вместе. Тогда Сидней не мог подробно рассказать мне о своей работе. Вскоре он отправился в Прагу, а затем в Париж. Несколько недель спустя мы снова встретились в Лондоне, куда я направилась для операции по удалению аппендицита.

18 мая 1923 года, в тот день, когда я покинула лечебницу, мы повенчались. Старый друг Сиднея капитан Хилл был свидетелем. В статьях, появившихся на следующий день в газетах, весь интерес был сосредоточен на мне, Пепите Бобадилья, известной актрисе, вдове знаменитого драматурга Хэддон-Чэмберса, а не на человеке, работа которого за кулисами европейской политики была так важна.

Сидней никогда не говорил о своих былых похождениях. Иногда мне казалось, что он хотел выбросить из своей памяти все те ужасные события, которые ему пришлось пережить. Но это было не так. Он был предан не только своей родине, но и той стране, которая его усыновила. Он жил в настоящем и в будущем. Переживания прошлого были лишь инцидентами в той большой кампании по восстановлению его любимой России. Единственное значение, которое он придавал всем своим прошлым приключениям, сводилось к возможности извлечь из них необходимые уроки для своей будущей деятельности. Постепенно я входила в курс тех странных событий, которые происходили за кулисами европейской политики. Я узнала, что в каждой столице Европы русские эмигранты плели заговоры против тиранов, правящих в их стране. В Берлине, в Париже, в Праге, в самом Лондоне небольшие группы эмигрантов были всецело заняты этой деятельностью. Гельсингфорс – столица Финляндии – в буквальном смысле слова кишела контрреволюционными элементами, которых поддерживали и финансировали правительства Европы. Во всем этом движении Сидней был весьма заинтересован и выделял для него много денег и тратил уйму личного времени.

Надеждой контрреволюционеров был Борис Савинков, который жил в Париже. Этого человека во многих кругах практически боготворили. Сам Сидней очень высоко ценил его и рассматривал как потенциального спасителя своей страны. Сидней обратил внимание мистера Уинстона Черчилля на Савинкова, и Черчилль всецело разделял мнение Сиднея.

Савинков был ярым противником всякого рода деспотизма и монархии. Сидней лично не считал реставрацию монархии в России делом возможным или желательным. Будущим правителем страны он считал Савинкова. Даже сторонники царизма примирились с главенством Савинкова в великом крестовом походе, который был предпринят против большевиков. Во главе монархистов стоял очень способный и храбрый человек – генерал К.,[8] глава антисоветской разведывательной службы. В самой России, в Москве и Петрограде контрреволюционеры имели свои организации, которыми ведал помощник Савинкова – Павловский.

В целом Сидней не разделял взгляды белогвардейцев. Он считал их тщеславными болтунами и неспособными людьми. У них было много планов, они много говорили, но, казалось, не обладали способностью претворить свои замыслы в действие. Многие даже не скрывали своей апатии. Их верность делу свержения большевиков во многих случаях была более чем сомнительна. Сидней полагался на них лишь тогда, когда они были под его непосредственным руководством.

Савинкова финансировали правительства Польши, Франции и Чехословакии, но по мере того, как время проходило и ничего не предпринималось, интерес иностранных государств к «русским делам» остывал, и Савинков был предоставлен самому себе. Теперь его финансировали только некоторые частные лица, среди которых не последнее место занимал Сидней.

Нет сомнения в том, что муж питал чувство глубокого уважения к Савинкову, с которым он надеялся сотрудничать еще во времена его неудавшегося заговора в 1918 году.

Средства моего мужа не были неисчерпаемыми и оказались сильно расстроены авансами, которые он предоставлял Савинкову. Но ему вполне законно следовало получить крупную сумму денег, часть которой он хотел предоставить в распоряжение русского лидера. Эти деньги ему полагались за деятельность, предшествовавшую его поступлению на службу в английскую разведку. В начале войны он был направлен русским правительством в Америку, чтобы заключить там ряд договоров на поставку вооружения для армии. Его поездка увенчалась успехом, и как раз в связи с этим делом он и должен был получить солидный куш от американской фирмы «Болдуин». Смена правительства в России затруднила уплату этой суммы, и тогда муж решил начать процесс против этой компании.

Почти тотчас после нашей свадьбы Сидней сообщил о нашей предполагаемой поездке в Америку. Из Лондона мы направились в Париж, где в то время находился Савинков. Было странно видеть, до какой степени некоторые его сторонники боготворили его. Добровольная охрана весьма тщательно оберегала его. За людьми, приезжавшими в Париж для того, чтобы повидаться с ним, устанавливалась самая тщательная слежка. Он не принимал людей, желавших получить у него интервью. Этих людей принимал его личный секретарь Деренталь.

Все эти предосторожности вначале казались несколько мелодраматичными. Как мне было суждено узнать впоследствии, жизнь Сиднея была под гораздо большей угрозой, чем жизнь Савинкова. Однако все эти предосторожности не были совершенно излишними. Незримые враждебные глаза следили за каждым шагом Савинкова. Агенты ЧК ни на минуту не спускали с него глаз. Его квартира была под наблюдением, которое не прекращалось ни днем, ни ночью. Нам рассказали, что незадолго до нашего приезда в Париж была предпринята попытка похитить его и что это похищение не удалось лишь благодаря вездесущему Деренталю. Я помню, что в то время я не поверила этому рассказу. И, по правде говоря, не особенно верю и теперь.

Сидней сообщил Савинкову письмом о своем предполагаемом приезде в Париж, и нас должным образом встретили секретные агенты. Мое первое свидание с великим русским героем состоялось в гостинице «Чатэм».

Увидев Савинкова, я была разочарована. Зная, что мой муж очень восхищается им и смотрит на него как на надежду России, я решила держать свое неблагоприятное мнение при себе. Маленький осанистый человек важной походкой вошел в комнату. Нависший лоб, маленькие глаза и срезанный подбородок. Этот человек встал перед камином в позу императора. Он поворачивался к нам то одной, то другой стороной своего профиля. То клал руку за борт своего пиджака, подражая Наполеону, то потрясал ею в воздухе театральным жестом. Когда он хмурился, облако заволакивало всех представителей его свиты. Если он улыбался, ответные улыбки появлялись на их лицах. Когда он шутил, что было весьма редко, то шутку встречали скромными и почтительными улыбками.

Разговор велся на русском языке, которого я не понимала. Большую часть разговора вел Деренталь. Он волновался и сильно жестикулировал, но как только Савинков раскрывал рот, то моментально погружался в почтительное молчание.

Разговор, как после сообщил мне Сидней, касался главным образом денежных фондов. Деньги были необходимы не только на организацию контрреволюции, но и на содержание самого Савинкова. Прекращение поддержки со стороны правительств Франции, Польши и Чехословакии нанесло серьезный удар делу контрреволюции. Сидней уже неоднократно указывал на опасность окончательно вывести из терпения дружественные государства. В Европе распространялась уверенность, что, несмотря на все усилия белогвардейцев, большевики неуязвимы.

Деренталь представил доклады Павловского и других контрреволюционных агентов из России, судя по которым время для решительных действий еще не наступило. Его жена придерживалась другого мнения и уверяла, что чем скорее начнут действовать, тем будет лучше.

Моему мужу нечего было больше делать в Европе, и он мог отправиться в Америку по своим личным делам, которые причиняли ему немало беспокойства. Мы отправились в Америку в июле на пароходе «Роттердам».

В Нью-Йорке в течение нескольких месяцев мы жили в гостинице «Годэм». Год прошел без особых событий, но Сиднея все больше и больше беспокоили его финансовые дела. Он сделал распоряжения относительно моего будущего на случай какого-нибудь несчастья, которое, он боялся, может произойти с ним. В то же время он помогал своему другу сэру Дьюксу в переводе на английский язык книги Савинкова «Конь вороной». Слушание его дела все затягивалось. Сидней нервничал, и все это вредно сказывалось на его здоровье.

Во время этих перипетий пришло письмо от Савинкова, который просил Сиднея приехать ввиду необходимости обсудить ряд чрезвычайно важных вопросов.

Летом 1924 года мы отплыли из Нью-Йорка на пароходе «Париж» и вскоре прибыли в Лондон.

Глава 2

Я внезапно проснулась и присела на кровати. Сидней стоял у окна, освещенный лунным светом, глядя на набережную. У него был вид человека, погруженного в глубокое раздумье. Я встала и подошла к нему, но он даже не почувствовал моего присутствия. Он пристально смотрел в окно. Я также стала вглядываться, стоя за его плечом. Мне показалось, что я вижу серую тень с жутким лицом, которое глядело прямо на нас. В ужасе я повернулась к Сиднею, но его лицо не меняло выражения, а глаза словно лишены жизни.

Я снова повернулась к окну, но там не было никого. Я нежно довела Сиднея до кровати. Он вдруг, спрятав свое лицо на моем плече, начал всхлипывать, как ребенок.

– Обещай мне одно, – не переставая твердил он. – Обещай мне, что ты никогда не поедешь в Россию.

Я успокаивала его.

– Обещаю, – сказала я, стараясь угодить его странной фантазии. – Я никогда не поеду в Россию.

– Что бы ни случилось, – продолжал Сидней, – как ни велик будет соблазн, как ни искренни будут просьбы об этом, каковы бы ни были обещания. Ты не должна им верить. В ЧК сидят дьяволы. Тем или иным путем они захватят в свои когти того, за кем следят, и тогда нет ему спасения.

О, если бы Сидней сам помнил это предостережение, которое было произнесено с такой жуткой торжественностью в нашей комнате. Его слова остались в моей памяти навсегда.

– Здоровье вашего мужа расстроено, – сказал мне доктор. – Деловые волнения. Не можете ли вы удалить его от дел? Увезите его отдохнуть куда-нибудь на юг Франции, на Средиземное море – куда-нибудь для полной перемены обстановки. Эта игра воображения, беспокойство, бессонница, сомнамбулизм – все это общие симптомы переутомленного мозга.

Сидней охотно согласился с моим предложением поехать отдохнуть. Однако у него был целый ряд дел, которыми он должен был заняться до своего отъезда из Лондона. Поэтому наша поездка была отложена на несколько дней, которые остались самыми памятными в моей жизни.

В течение всей следующей недели во мне нарастало чувство, что за нами следят какие-то невидимые глаза, что каждое наше движение находится под контролем. Несколько дней я находилась под влиянием этой навязчивой мысли и скрывала ее от Сиднея по мере сил и возможности. Но как-то ночью, страдая от бессонницы, я встала с кровати и подошла к окну. И снова я увидела таинственную фигуру. Какое-то состояние удушья овладело мной. Мне хотелось вдохнуть чистого свежего воздуха. Скорее бы закончились дела, задерживающие Сиднея в Лондоне, скорее бы уехать далеко-далеко, где не было бы этих кошмаров.

Приблизительно в это же время друг моего мужа Д., о котором он пишет в первой части этой книги, был похищен из Лондона. Сидней мне никогда ничего не говорил о нем, и мне неизвестно его настоящее имя, но я полагаю, что он был одним из самых видных агентов Сиднея в Москве во время «заговора Локкарта» и одним из тех людей, ради которых Сидней вернулся в город террора после того, как Урицкий был убит в Петрограде. Жена Д. погибла в первые дни террора, и он стал одним из самых яростных врагов большевизма. Он не сообщил никому в Лондоне, что возвращается в Россию, куда его заманили агенты ЧК.

Кажется, именно после этого события Сидней вошел однажды ко мне необычно серьезный и грустный и снова повторил предостережение, сделанное им уже раньше:

– Обещай мне, что ты никогда не поедешь в Россию, что бы ни произошло. Даже в том случае, если я тебе напишу и буду тебя просить об этом, ты все же не должна туда ехать.

Я охотно дала обещание. Похищение Д., казалось, не имело непосредственного отношения ко мне, и я спросила, какая причина побуждает его требовать такого обещания от меня.

– Осталось всего два или три человека, с которыми у большевиков особый счет. Большевики дорого заплатили бы за этих людей – живых или мертвых. Один из них – генерал Кутепов. Другой – Борис Савинков. Большевики постараются заманить их в Россию и затем… – Сидней вытянул свои руки и сделал выразительный жест.

Теперь я понимаю, что человек, который назывался Д. и которого заманили обратно в Россию, был, по всей вероятности, одним из самых опасных врагов большевиков, одним из тех людей, которые знали слишком много о внутреннем положении России и неустанно работали против созданного там режима. Странно, что в то время я себе не отдавала отчета в том, что среди этих людей был еще один и самый важный из них всех – мой муж Сидней Рейли.

Если мне не изменяет память, этот разговор имел место во вторник, а Д. попался в сети ЧК в понедельник вечером.

На следующий день к нам пришел посланник ЧК. Было около 11 часов утра. Сидней и я сидели дома, обсуждая планы путешествия во Францию. Было решено, что мы едем в пятницу. Вошла прислуга и доложила, что Сиднея желает видеть какой-то Уорнер.

Посетителя ввели. Несмотря на английскую фамилию, ничего английского в его внешности не было. Большая черная борода закрывала почти все лицо; холодные синие глаза внимательно осмотрели из-под густых бровей сначала Сиднея, потом меня. Человек был очень высок ростом, атлетически сложен, а длинные большие руки его висели как у огромной обезьяны. Но я заметила, что руки холеные, а ногти аккуратно подстрижены.

– Я хотел бы поговорить с вами наедине, – обратился странный незнакомец к мужу. Голос у него был приятный, и говорил он по-английски без акцента.

– Это моя жена, – сказал Сидней, поворачивая голову в мою сторону. – От нее у меня нет секретов.

– Как вам угодно, – пожал плечами Уорнер, – но дело, по которому я пришел, в высшей степени конфиденциальное. – Сделав паузу, он прибавил: – Это политическое дело. – Снова пауза. – Дело касается России.

Я видела, как у Сиднея блеснули глаза. Он с нетерпением ждал вестей из России.

– Продолжайте, – сказал он, когда наш посетитель снова замолчал.

– Я только что приехал из Москвы.

– А! – невольно сорвалось с моих губ.

Уорнер окинул меня холодным, враждебным взглядом и повторил:

– Я только что приехал из Москвы.

– Каково там теперь положение? – спросил Сидней.

– Хуже нельзя. Народ стонет и не дождется часа освобождения. В России нужен свой человек.

Я посмотрела на левое ухо Уорнера, наполовину скрытое волосами. Ухо было изуродовано глубоким шрамом.

– У вас была в России отличная организация, капитан Рейли. Мы собрали ее остатки и возобновили работу. Все ваши прежние агенты работают с нами. Вы помните Балкова? Он с нами. А Туенкова? А Альвендорфа? А Бориславского? Все они теперь с нами. Рано или поздно мы свергнем красных, и тогда снова наступят хорошие времена. Но вы знаете нас, русских. Мы говорим, говорим, обсуждаем, вырабатываем отличные планы, спорим о мелочах и пропускаем один удобный случай за другим. Эх! Руки иногда опускаются. Вы заплакали бы, капитан Рейли, если бы знали, какие у нас были возможности и как мы их упустили, – произнес незнакомец.

Я видела, что слова иностранца глубоко взволновали Сиднея. Он с трудом подавлял овладевшее им возбуждение.

– Когда вы покинули нас, капитан Рейли, – продолжал Уорнер, – последняя наша надежда умерла. Не вините нас. Мы все жаждали действий, но у нас не было вождя. Вы не можете представить, какого труда стоило восстановить организацию. Но у нас до сих пор нет вождя. Балков, Опперпут, Альвендорф, Бориславский и другие решили послать меня к вам. За вами все пойдут. Нам нужен смелый, опытный вождь, хорошо знающий Россию.

– Кто вы? – спросил Сидней.

– Вы меня не знаете, Сидней Георгиевич, – с грустью ответил посланец из Москвы. – Но я вас хорошо знаю. Вы помните, как в Петрограде, когда вам приходилось туго, вас узнал парикмахер Александр, служивший у Моля? Помните, как вы скрывались на Каменноостровском проспекте? Вы помните, как некий Ванденбош вывез вас из Петрограда на своем пароходике? Как вы думаете, почему Александр подвергал себя такому риску? Просто из любви к человеку, от которого он когда-то получал чаевые? Ради этого люди не суют голову в петлю. Это я, Сидней Георгиевич, узнал вас на улице и поручил Александру позаботиться о вас. Это я уговорил Ванденбоша приехать в Петроград, соблазнив его каким-то фантастическим делом. Мне приходилось действовать закулисным образом по причинам, которые для вас, хорошо знающего Россию, должны быть совершенно ясны. Я не мог встретиться с вами, не подвергая опасности нас обоих. Вот почему я не имел удовольствия, капитан Рейли, встречаться с вами до сих пор.

– Скажите же, как ваша фамилия, чтобы я мог от души вас поблагодарить, – сказал Сидней.

– Дребков, – ответил Уорнер. – В настоящее время – руководитель белогвардейской организации в Москве. Вижу, что вы все еще не доверяете мне, капитан Рейли. Вот мой паспорт. Я воспользовался английскими документами, чтобы попасть в Англию. Вы продолжаете сомневаться? Вот рекомендательное письмо Савинкова, с которым я виделся в Париже. А вот письмо от… (Уорнер назвал имя видного английского государственного деятеля) с просьбой посетить его, как только я приеду в Лондон.

Сидней тщательно осмотрел все документы и, по-видимому, оставил всякие подозрения.

– Да, это рука Савинкова, – подтвердил он.

– А это, – продолжал Дребков, – письмо, или, вернее, петиция, от наших друзей в России. Они умоляют вас, капитан Рейли, приехать в Москву и взять на себя руководство организацией. Смотрите, у меня все для вас готово. Вот паспорт на имя Сергея Ивановича Коновалова, сотрудника Чрезвычайной комиссии. Заметьте, на паспорте нет фотографии и описания особых примет, хотя он подписан и подпись скреплена печатью. Тут я не выдержала и вмешалась:

– Мой муж не может ехать. Он нездоров. Доктор прописал ему полный покой. Он не может ехать в Россию.

Мои слова прозвучали диссонансом. Сидней задумался. Дребков бросил на меня злобный взгляд.

– Жена права, – сказал Сидней. – Ни на какую работу я теперь не годен. Мне необходимо отдохнуть, восстановить силы. Через некоторое время вы и мои друзья можете рассчитывать на меня.

– Через некоторое время будет поздно, – произнес Дребков. – Мы готовы теперь. Если организация вынуждена ждать, она может распасться. Люди не могут вечно жить надеждой. О, моя несчастная страна! Все пропало.

В его голосе звучало непритворное отчаяние. Он встал с убитым видом:

– Что скажут наши друзья? С каким ужасным ответом должен я вернуться к ним. Какой удар для их долго лелеянных надежд. Я не посмею показаться им на глаза. Капитан Рейли, вы единственный человек в мире, на которого они рассчитывали. Несчастная страна! Несчастный народ!

– А как с Савинковым? – спросил Сидней. – Он самый подходящий человек для вас. Крупная личность, прирожденный вождь и организатор.

Я видела, что Сидней приносил огромную жертву, уступая это дело Савинкову. Но Дребков сокрушенно покачал головой:

– За Савинковым не пойдут, капитан Рейли. Он не пользуется у нас таким доверием, каким пользуетесь вы… Но не стану вас больше задерживать. Я пробуду в Лондоне неделю. Мне необходимо обсудить некоторые вопросы с вашим министерством иностранных дел. Хотя мы и не договорились, вы окажете мне честь позавтракать со мной в «Савойе»?

На следующий день после завтрака с Дребковым Сидней объявил, что наше путешествие во Францию откладывается на несколько дней.

– По-видимому, это верный человек, – сказал он. – Документы, которые он показывал, не вызывают сомнений. В Лондоне он пробудет неделю. Я хочу воспользоваться этим и подробно узнать обо всем, что делается в России.

Решение Сиднея поразило меня как громом, но я постаралась скрыть тревогу. Почему Дребков вызывает во мне недоверие, я не могла объяснить. Дребков чувствовал мою враждебность и старался всеми способами сгладить ее. В пятницу он пригласил нас обоих на обед и за столом оказался в высшей степени любезным хозяином. Мое недоверие начинало рассеиваться. Разговор за обедом шел о белогвардейской организации в России. Дребков показал себя широко образованным, вполне культурным человеком. Но разговор все время возвращался на тему России. У Сиднея и Дребкова нашлись общие друзья, и я потом узнала от Сиднея, что, хотя он не встречался прежде с Дребковым, он знал, что Дребков стоял во главе одной из «пятерок», из которых когда-то состояла московская организация Сиднея. Вечер прошел быстро. Я даже стала стыдиться своего враждебного чувства к этому бородачу. Но все-таки мои подозрения окончательно не исчезли.

Сидней принял меры предосторожности. Он телеграфировал Савинкову в Париж и получил от него восторженный отзыв о Дребкове.

Неделя подходила к концу. Дребков должен был возвращаться в Россию через Финляндию. Мы уезжали из Лондона в Париж. С глубоким облегчением я вздохнула, когда последние приготовления к отъезду были окончены и куплены билеты. Сидней поехал провожать Дребкова на вокзал.

Пока я сидела в ожидании Сиднея, раздался сильный стук в дверь. На пороге стоял человек без шляпы и с трудом переводил дыхание.

– Миссис Рейли?

– Да.

– Миссис Рейли, не можете ли вы немедленно поехать со мной? С вашим мужем произошло несчастье, и он находится в тяжелом состоянии. Здесь стоит моя машина, – продолжал говорить незнакомец. – Он переходил дорогу прямо перед машиной. Я не успел затормозить. Не могу вам сказать, сильно ли он пострадал. Его отвезли в больницу. Он был в полном сознании. Он просил меня немедленно привезти вас.

Пока незнакомец говорил, мы спустились вниз и сели в машину. Мы тут же помчались в восточную часть города.

– В какую больницу его отправили? – спросила я моего проводника.

– Больница совсем близко, – ответил он, избегая прямого ответа. – Дорога займет не более десяти минут.

Из-за пережитого мною волнения я потеряла всякое понятие о времени. Мне казалось, что воздух становится невыносимо тяжелым, удушливым, и мои ноздри начали различать легкий химический запах.

В это мгновение автомобиль круто повернул налево, и в это мгновение я почувствовала укол в правую руку. В моем сознании промелькнула мысль о том, что это шприц. Меня похищали. Я подняла руку и ударил со всей силой. А затем наступил полный мрак.

Не знаю, сколько прошло времени, но послышался голос:

– Вот так-то лучше.

Я открыла глаза. Джентльмен в очках смотрел на меня несколько взволнованно. За его спиной я различала полки со склянками.

– Выпейте, – сказал он, держа стакан у моих губ. – Вам теперь будет лучше. Не волнуйтесь. Ваш муж поехал за врачом.

Я огляделась. Судя по всему, я находилась в аптеке. Помощник аптекаря, с виду глуповатый молодой человек, тупо смотрел на меня через прилавок.

– Что случилось? – вяло спросила я.

– Не волнуйтесь, – ответил аптекарь успокаивающим тоном. – Это пройдет. Вам сделалось дурно в машине. Ваш муж пошел за врачом.

– Меня усыпили, – сказала я.

Аптекарь улыбнулся отталкивающей слащавой улыбкой.

Моя память вернулась к пережитому. Кто был тот человек, который пытался меня похитить? Что произошло с Сиднеем?

– Есть у вас телефон? – спросила я. – Я хочу позвонить своему мужу.

– Ваш муж отправился за врачом, – невозмутимо ответил аптекарь.

– Это не мой муж. Пожалуйста, позвоните по этому номеру и попросите мистера Рейли.

С терпеливым видом, стараясь угодить мне, аптекарь исполнил мою просьбу и дал мне телефонную трубку. Я с облегчением вздохнула, когда услышала по телефону голос Сиднея, в котором звучала сильная тревога.

– Я только что вернулся с вокзала, – сказал он, – и нашел твою записку. Я немедленно приеду.

– Какую записку?

– «Человек, который сшиб тебя, приехал сюда прямо из больницы».

Вполне понятно, что я не стала терять время на выяснения этого вопроса по телефону. Когда мы встретились, я все рассказала Сиднею.

– Их план совершенно ясен, – сказал мне муж. – Меня хотели похитить и отвезти в Россию. А для этого нужно было удалить тебя на какое-то время. Мы спасены чудом. И знаешь, в чем именно заключается это чудо?

– Нет.

– Игла от шприца лишь поцарапала твою руку, и яд не попал под кожу.

Глава 3

Я твердо убеждена в том, что за нами следили всю дорогу от Лондона до Парижа. Сидней, по-видимому, испытывал такое же ощущение. Я видела, как он впивался взглядом в каждого пассажира.

На вокзале в Париже Сиднея приветствовал какой-то его знакомый. Маленький, бородатый человек, вероятно русский, едва увидев нас, подбежал и бросился Сиднею на шею. Они быстро заговорили по-русски, а я тем временем рассматривала стоявшую на перроне группу людей. Трое пристально глядели на Сиднея. Внезапно кровь моя похолодела в жилах. Я узнала среди них Дребкова. Ошибиться я не могла. Он сбрил бороду и усы, надвинул шляпу на брови и поднял воротник. Внешность его стала совершенно неузнаваемой, но… над воротником я увидела знакомое мне изуродованное левое ухо. Я была абсолютно уверена, что это Дребков. Поймав на себе мой взгляд, он поспешно отвернулся и ушел.

Ноги подкосились от страха. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Сидней закончил свой разговор с русским. Наконец мы двинулись с вокзала, и я тотчас же рассказала Сиднею о виденном мною.

– Не знаю, – задумчиво ответил Сидней, – во мне Дребков не вызывал недоверия. Если же он провокатор, то, значит, вся наша организация провалилась, так как он знает вещи, которые могли знать только Павловский, Савинков и я. Савинков вполне доверяет ему, и это служит известной гарантией. Савинков зря не доверится человеку.

– Но я уверена, что это был Дребков, – настаивала я.

– Хорошо, мы спросим о нем Савинкова, – сказал Сидней.

Чтобы успокоить меня, Сидней спросил мадам Деренталь, знает ли она о Дребкове. Она дала самый хвалебный отзыв о нем. По ее словам, Дребков был хорошо известен Савинкову, работал в тесном сотрудничестве с Павловским в Москве и был на отличном счету во французском и английском министерствах иностранных дел.

Чувство, что за нами следят, не покидало меня и в Париже. Все, кто посещал квартиру Савинкова, несомненно, брались на учет. Это мы знали наверняка.

Савинков уехал в Италию для встречи с Муссолини неделю назад, и не мы одни ждали его возвращения в Париже. Деренталь познакомила нас с двумя русскими, приехавшими из Москвы и привезшими Савинкову важные известия от Павловского. Оба они скрывались в Париже, точно никто не знал, где они жили, но госпожа Деренталь виделась с ними каждый день. Сидней долго расспрашивал их, но не мог узнать содержания письма, привезенного Савинкову. Он допытывался у каждого в отдельности, но и это ничего не дало. Тщетно я старалась отвлечь внимания одного, пока он расспрашивал другого. Московские гости были неразлучны. Они, по-видимому, подозревали друг друга. Это свойственно всем, кто имеет отношение к политическим делам. В России назревал какой-то грандиозный контрреволюционный заговор. Этим объяснялось и письмо Савинкова к Сиднею, и его поездка к Муссолини, и приезд в Париж эмиссаров Павловского.

Вернувшись в отель, мы увидели, что наши комнаты подверглись тщательному обыску. По-видимому, кто-то из служащих отеля был подкуплен большевиками. Все вещи были перерыты, но ничего из ценных вещей не пропало.

Савинков вернулся из Италии разочарованный. Переговоры с Муссолини ни к чему не привели. Савинков рассказывал о встрече как о столкновении двух сильных личностей. Савинков диктовал свои условия диктатору. Но Муссолини в финансовой помощи отказал. Единственное, что он предложил Савинкову, это итальянский паспорт и содействие итальянских заграничных представительств в разных странах мира.

Личные средства Сиднея давно иссякли. Он тоже не мог материально поддержать планы Савинкова.

В письме из Москвы Павловский сообщал, что в силу разных обстоятельств не может лично прибыть в Париж, но просил Савинкова приехать в Москву вместе с подателями этого письма: «Присутствие Савинкова в Москве совершенно необходимо, иначе блестяще подготовленный заговор обречен на провал».

Письмо, несомненно, было написано рукой Павловского. Познакомившись с содержанием письма, Савинков вопросительно взглянул на Сиднея.

– Не надо ехать, – коротко сказал Сидней.

Разговор шел по-русски. Я не понимала ни слова, но внимательно наблюдала за выражением лиц. Это давало мне возможность следить за ходом беседы.

Сидней был тверд и непреклонен. Он говорил мало, но решительно. Савинков был задумчив и часто сжимал рукой подбородок, глядя на других. Деренталь был озабочен, а его жена говорила много и горячо, убеждая моего мужа и Савинкова ехать в Россию.

Московские эмиссары особенно привлекали мое внимание. Тот, которого знал Савинков, был бледен, а его глаза тревожно бегали по комнате. Другой, Андрей Павлович, холодно усмехался и не сводил глаз со своего товарища. Этот взгляд был жесток и проницателен. Картина эта напомнила мне игру кошки с мышью. Тот, которого знал Савинков, видимо, находился во власти панического страха: даже в безопасном, цивилизованном Париже он чувствовал, как щупальца ЧК сжимают его.

Павловский, видимо, написал письмо Савинкову под угрозой смерти. Сидней, казалось, разделял мое мнение. Каждый раз, когда к нему обращались, он твердил: «Не верьте, это провокация». Но Савинков колебался, так как слепо верил Павловскому. Госпожа Деренталь горячо приняла сторону московских эмиссаров и заявила, что немедленно едет в Россию, независимо от того, как поступят остальные.

Каждый вечер мы встречались и продолжали спорить. Эмиссары Павловского иногда присутствовали, иногда нет. Но порознь мы их никогда не видели. И каждый вечер был повторением прошлого: Сидней возражал, Савинков сомневался, Деренталь становился все более озабоченным, а его жена все более многословной. На лбу посланца Павловского выступали капли пота, губы его дрожали. Три недели Савинков обдумывал свое решение. Наконец он решился ехать в Россию с Деренталями и обоими эмиссарами. Савинков выехал с итальянским паспортом в Берлин.

Были приняты все меры, чтобы обеспечить его инкогнито и безопасность. При первой возможности он обещал Сиднею прислать известие о себе. По тем временам это значило, что могли пройти недели. Так и произошло. Дни шли, а известий все не было. Мы жили в постоянном напряжении. Отсутствие вестей было скорее хорошим признаком, потому что о провале и аресте Савинкова большевики не замедлили бы оповестить весь мир. Сидней боялся, что Савинков может попасться случайно.

Первые вести поразили нас страшным ударом. «Известия» в номере от 29 августа сообщили об аресте Савинкова в России. Но самым ужасным стали сведения, которые начали затем приходить каждый день: Савинков приговорен к смертной казни, смертная казнь заменена десятилетним тюремным заключением, приговор отменен, Савинкову возвращена свобода… Антибольшевистская печать, естественно, пришла к заключению, что примирение Савинкова с большевиками было подготовлено еще в Париже.

В ответ на письмо в защиту Б.В. Савинкова, опубликованное в газете «Морнинг пост», Сидней Рейли получил следующее послание от Черчилля:

«С глубоким огорчением я прочел известия о Савинкове. Боюсь, что объяснение, которое Вы даете в своем письме в «Морнинг пост», расходятся с событиями. «Морнинг пост» печатает сегодня подробный отчет о процессе, и я узнаю те же речи, которые слышал от Савинкова в Чекарсе насчет свободных Советов и т. п. В своем письме Вы не объясняете, что заставило его поехать в Советскую Россию. Если правда, что он оправдан и освобожден, я могу только порадоваться. Я уверен, что, если ему удастся приобрести влияние на этих людей, он сделает все возможное, чтобы улучшить общее положение дел. Вообще говоря, то, как большевики обошлись с ним, свидетельствует о том, что они способны вести себя прилично и разумно.

Буду рад всему, что Вы сообщите мне по этому поводу, потому что я всегда считал Савинкова крупным человеком и большим русским патриотом, несмотря на ужасные вещи, с которыми связано его прошлое. Впрочем, трудно судить политическую жизнь чужой страны.

Преданный Вам

Уинстон С. Черчилль».

Вскоре стало ясно, что «Известия» печатают подлинные заявления Савинкова, который предал своих друзей, свою организацию, дело, которому служил, свою родину. Сидней был глубоко этим потрясен, так как высоко ценил Савинкова и считал его героем.

С тяжелым сердцем Сидней вновь взялся за перо и направил в «Морнинг пост» опровержение того, что он в прошлый раз писал о Савинкове.

В ответ пришло второе послание от Черчилля:

«Усадьба Чартеелл, Вестерхэм-Кент, 15 сент. 1924 г.

Многоуважаемый г. Рейли!

С большим интересом прочел Ваше письмо. События развернулись так, как я ожидал. Думаю, что Вам не следует судить Савинкова так жестоко. Положение его было поистине страшно; только те, кто сам проходил через подобные испытания, имеют право вынести приговор. Во всяком случае, я подожду конца этой истории, прежде чем менять мнение о Савинкове.

Преданный Вам

УС. Черчилль».

Савинков писал моему мужу длинные письма из тюрьмы, объясняя свое поведение, оправдываясь и одновременно защищая большевиков. Но муж не отвечал. Измена старого друга была слишком тяжелым ударом для него.

Вскоре на пароходе «Нью-Амстердам» мы уехали в Нью-Йорк. Большевики выиграли первую схватку.

Глава 4

Интерес большевиков к Рейли не уменьшился даже после нашего отъезда из Европы. Я заметила, что один из стюардов на пароходе все время следит за нами, и следит так внимательно, что даже обратил на себя мое внимание. Это был высокий человек, гладко выбритый и которого я бы ни за что не узнала, если бы не его изуродованное ухо. Это снова был Дребков! Сидней вез с собой важные бумаги, и он был уверен в том, что со стороны большевиков будет предпринята попытка овладеть ими.

– Он шпионит слишком открыто, – был ответ Сиднея. – Наш настоящий соглядатай, наверное, кто-нибудь иной.

Прогуливаясь по палубе, Сидней встретил еще одного своего знакомого (тоже русского). С отчаянием я подумала о том, что русские, увы, находятся везде. Это был человек с протезом, одну ногу он потерял на войне. Теперь он жил в Америке.

– Узнаешь ли ты снова этого человека, если снова с ним встретишься? – спросил меня однажды Сидней.

– Думаю, что да. Но почему?

– Это настоящий агент. Стюард лишь ширма.

– Но зачем все эти люди приезжают в Америку? – спросила я. – Неужели за тем, чтобы следить за тобой?

– Не совсем, – ответил мне Сидней со смехом. – Советы стараются получить заем в Америке. И поэтому, кроме своих официальных представителей, они используют также и целый ряд секретных агентов.

Нас приветствовали несколько человек. Колония русских эмигрантов в Америке довольно значительна и была хорошо представлена той группой людей, которая нас встречала. Среди них была Мария Шуваловская, теперь поселившаяся в Нью-Йорке. Ее ужас перед гонениями большевиков был так велик, что она даже переменила имя. Даже в Америке Шуваловская пребывала в смертельном страхе от большевистских преследований. Она категорически отказалась принять какое-либо участие в антибольшевистской деятельности. Жила она уединенно, никому не сообщала своего адреса и изменила свою внешность.

По моему описанию Дребкова она смогла определить, что это агент ЧК, имени его она не знала. Известие о том, что он переплыл Атлантический океан, взволновало ее. Она была уверена, что он приехал в Америку с целью «ликвидировать ее», как принято было говорить у большевиков. Сидней же полагал, что человек со шрамом прибыл в Нью-Йорк для разведывательной работы. Союз Советских Социалистических Республик надеялся получить заем в Америке любыми способами.

Передо мной лежит переписка моего мужа с Е. – старым русским другом Сиднея, проживавшим в одном из прибалтийских городов близ русской границы. При первом взгляде на письма, которыми обменивались Е. и Сидней, можно подумать, что речь идет о торговых делах. В действительности же они были полны важных политических сведений.

Письмо, полученное 24 января 1924 года из Ревеля, я приведу полностью:

«Дорогой Сидней!

В Париже к Вам могут явиться от моего имени Красноштанов с женой. Они сообщат Вам известие из Калифорнии и передадут книгу стихов Омара Хайяма. Если дело Вас заинтересует, попросите их остаться.

А дело заключается в следующем. Они являются представителями треста, который может в будущем приобрести большое влияние на английском и американском рынках. Они думают, что предприятие достигнет полного расцвета не позднее двух лет, но обстоятельства могут сложиться благоприятно уже в течение ближайшего будущего. Это очень крупное предприятие, но говорить о нем пока нельзя из-за опасности конкуренции. Концессией интересуются, в частности, две группы. Одна из них международная, которая хочет раздавить трест. Другая – германская – сама хотела бы вступить в трест, но основатели треста не желают иметь с ней никаких отношений, так как опасаются, что германская группа постепенно приберет все к своим рукам. Поэтому они вошли в связь с небольшой французской группой, представленной менее честолюбивыми людьми. Дело, однако, так велико и серьезно, что они беспокоятся, хватит ли у французской группы сил его поддержать. Поэтому они хотели бы привлечь к совместной работе также и английскую группу. Они отказываются пока сообщать, кто стоит во главе дела. В переговорах с представителями Вы сами увидите, насколько серьезно и реально это дело.

Пишу Вам об этом, так как думаю, что этот план с успехом может заменить тот, над которым Вы в свое время работали и который так катастрофически рухнул. Ваш…»

Письмо это требует пояснения. Калифорния – значит Россия, стихи Омара Хайяма – условный шифр. План, который так «катастрофически рухнул», – история с Савинковым. Письмо, в частности, сообщало, что в России образовалась сильная антибольшевистская организация, в которой участвуют некоторые члены советского правительства.

На это письмо Сидней ответил следующим посланием:

«Дорогой Е.!

Ваше письмо меня чрезвычайно обрадовало. Мне в высшей степени досадно, что сейчас я не могу увидеться с Вашими представителями. Но Вы понимаете, конечно, что, находясь в Америке, я не бросил дела и продолжаю находиться в сношениях с деловыми группами в различных странах.

План, который привезли купцы из Калифорнии, представляет исключительный интерес. Я близко знаю деловые круги Франции, Германии и Англии и глубоко убежден, что калифорнийцы напрасно потеряют время на переговоры с ними. Для этих стран конкуренция, по-видимому, выгоднее, чем участие в общих прибылях.

Что касается денег, то наиболее подходящий для этого рынок находится здесь. Однако получить деньги можно только при условии, если план принял окончательную форму и имеет все шансы на успех, а также при наличии серьезных доказательств, что трест действительно способен справиться с задачей полной реорганизации предприятия. С этими данными в руках можно прежде всего обратиться к крупному представителю автомобильной промышленности (Генри Форду), который может заинтересоваться разработкой патентов, если убедится, что патенты того стоят. Если его удастся заинтересовать, то вопрос о деньгах решится сам собой.

Что же касается более тесной связи с международным рынком, то думаю, только с одним человеком стоит пока связаться, с неукротимым Мальборо (Уинстон Черчилль). У меня с ним сохранились вполне добрые отношения, и в прошлом году (по поводу краха моего большого плана) мы обменялись с ним интересными письмами. Слух его всегда открыт для здравых речей. В одном из писем ко мне он сам об этом говорит.

Вот те несколько мыслей, которыми я хотел поделиться с Вами. Во всяком случае, я был бы рад, если бы калифорнийцы вступили в связь со мной лично либо путем переписки».

Это письмо, датированное 9 марта, содержало также шифрованные инструкции, прочесть которые можно было с помощью особого химического проявителя. Эта шифровка гласила:

«Отдельно от сего посылаю Вам письмо Ник. Ник. Бунакова (на желтой бумаге). Вы можете непосредственно написать ему по адресу: Эспланадгатен, 34, Гельсингфорс. Вы можете применить те же самые чернила, но поместить инициалы Н.Н.Б. снизу листа на левой стороне. К., о котором идет речь в его письме, – генерал Кутепов; два человека, посетившие Вас в Париже, чета Шульцев, которых я обозначил под фамилией Красноштановых. Напишите ему письмо, которое было бы исчерпывающим по всем интересующим его вопросам. Другое же письмо Вы должны написать таким образом, чтобы его можно было показать московскому Центру или же его представителям и в котором должно быть сказано, что Вы заинтересованы коммерческим предложением».

Следующее послание Рейли датируется 30 марта:

«Мой дорогой Е.!

В настоящее время я не буду советовать предпринять что-нибудь такое, что может оказаться опрометчивым, но, по-моему, можно проделать целый ряд определенных вещей. Одной из них является декларация о существовании самого синдиката (треста), декларация, сделанная им самим и указывающая на его деловую политику, на то, что он способен управлять делами. Вот это должно быть (форма может быть подвержена дискуссии) первым и необходимым шагом, который должен быть предпринят. Я почти уверен, что если этот первый шаг будет правильно выполнен, то он произведет хорошее впечатление и создаст атмосферу, располагающую к полезной и продуктивной работе.

Я вполне уверен, что смогу прийти на помощь синдикату, и весьма деятельно. Я готов бросить все и всецело отдать себя служению интересам синдиката.

Вчера мне исполнилось 51 год, и мне хочется сделать что-нибудь действительно стоящее, пока у меня еще сохранились силы. А на остальном можно поставить крест».

Следующее письмо было отправлено Рейли 4 апреля 1925 года:

«Дорогой Е.!

Я вполне согласен с правлением, что для окончательного соглашения насчет дальнейшего плана производства мне нужно лично съездить и осмотреть фабрику.

Я с удовольствием это сделаю и готов выехать, как только закончу здесь свои личные дела. Конечно, в путешествие я отправлюсь только после того, как подробно посоветуюсь с Вами и инженером Б. Думаю, что в случае благоприятного впечатления и моего доклада о технических нововведениях заинтересованные круги окончательно убедятся в выгодности предприятия и сделают все от них зависящее, чтобы облегчить проведение плана в жизнь.

Буду ждать более подробных сведений от Вас, а сам тем временем сделаю все, чтобы освободиться для скорого отъезда».

Итак, мы готовились к переезду в Европу. 4 июля пришла телеграмма: «Все готово для общей встречи. Просим сообщить, когда приедете. Е.».

На это мы ответили: «Выезжаем 26 августа, будем в Париже 3 сентября».

Глава 5

После первых же встреч с представителями «Треста» Сидней сказал мне, что он совершенно убежден в искренности и широких возможностях этой антибольшевистской организации. Было решено, что он встретится с руководителями организации на русской границе в Финляндии и те перевезут его в Россию. Генерал К. предупреждал Сиднея об опасности перехода. На Сиднея и на меня генерал произвел превосходное впечатление. Мы вместе обедали накануне отъезда из Парижа и генерал продолжал отговаривать мужа от перехода границы.

– Пусть они приедут к вам, – говорил он. – С московским Центром можно договориться, чтобы они приехали в Гельсингфорс на свидание с вами.

Было запланировано, что я провожу мужа до Кельна, а в Гамбурге буду ждать его возвращения. За исключением всего нескольких дней мы ни разу не расставались с Сиднеем после свадьбы. Но тут я должна была примириться. Если Сидней решил наконец не ехать в Россию, то больше причин для тревоги у меня не было.

Уезжали мы берлинским экспрессом. Мы не успели заказать места в спальном вагоне, и Сиднею пришлось дать на чай проводнику, чтобы тот посадил нас в свободном купе. Едва мы устроились, как в купе вошел молодой человек. Он был отменно учтив, но странно было, что он заговорил с мужем по-русски. Откуда он знал, что мой муж знает этот язык?

Снова мной овладело знакомое чувство, будто за нами следят сотни глаз, и это чувство не оставляло меня на протяжении всего путешествия. В Кельне я рассталась с мужем. Я ехала в Гамбург, а он продолжал путь в Берлин. С тяжелым сердцем я прощалась с ним. Грудь давили страшные предчувствия. Перед самым отходом поезда, когда Сидней был уже в вагоне, а я стояла на перроне, я не выдержала и попросила:

– Дай мне адрес Е.

Сидней написал его на газете и протянул мне через окно. Раздался свисток. Поезд тронулся. Горло сжалось, по щекам невольно потекли слезы. Сидней махал рукой из быстро удалявшегося поезда.

Через минуту состав скрылся вдали, увозя Сиднея навсегда из моей жизни.

В Гамбурге я чувствовала себя несчастной и одинокой. Все люди были чужие. Мне хотелось говорить с кем-нибудь о Сиднее, но я не могла. Мне велено было хранить тайну. Я никому не могла сказать, куда уехал мой муж и зачем.

Первое письмо от Сиднея пришло из Берлина, второе из Гельсингфорса:

«Приехал поздно. Хорошо, что заказал комнату из Парижа по телеграфу. Все отели переполнены. Виделся с помощником Е. (очень дельным юношей, чрезвычайно услужливым). Ничего нового он мне не сообщил, но он глубоко верит в наш план и всей душой радуется моему участию. Затем я видел Ю. (с которым состоял раньше в переписке). Хотя роль его сводилась к выполнению функций почтового ящика, он рассказал мне много интересного и полезного. Б. очень милый человек, и я уверен, он произвел бы на тебя отличное впечатление с первой же встречи. Он пригласил меня к себе и угостил великолепным русским обедом. Пирожки были так восхитительны, что я взял парочку в карман.

Потом пришли Шульцы, и разговор наш превратился в настоящее совещание. Шульцы (они поддерживают связь между К. и внутрироссийским миром) удивительная пара. Он совсем почти мальчик, очень славный и, видно, очень храбрый. Она же настоящий командир. Это тип американской школьной наставницы, довольно распространенный в России. Серая и невзрачная, но волевая и упорная женщина. Говорить с ней было очень интересно (вернее, слушать, потому что она сама все время говорит). Сведений у нее масса. Понятно, повторять в письме то, что я узнал, не могу, но если четверть того, что она говорит, основано на фактах, а не на воображении, то действительно Россия находится накануне важных и решительных событий. Во всяком случае, я не уеду отсюда, пока всего не выясню.

Тем временем обнаружилась задержка. От людей, которых мы ждем, нет пока вестей. Но каждую минуту может прийти телеграмма, вызывающая меня в Выборг на встречу с ними. Переговоры с ними продлятся не меньше двух дней, так что, конечно, сесть на пароход, уходящий в среду, я не успеваю. Следующий пароход уходит в субботу и приходит в Штецин в понедельник. Но боюсь, мне придется остаться здесь (или в Выборге) до следующей среды. Пока нет телеграммы, ничего предпринять не могу. Во всяком случае, две вещи ясны: необходимо увидеться с гостями и выбраться затем отсюда как можно скорее».

Одновременно с этим пришло другое письмо, написанное час или два спустя после первого:

«Телеграмма получена. Завтра утром еду в Выборг и пробуду там четверг и пятницу. Вернусь сюда в субботу утром и в субботу же сяду на пароход. Из Штецина телеграфирую: поеду ли прямо в Гамбург или сначала заеду в Берлин. Во всяком случае, в понедельник 28-го я обниму тебя, родная…»

Не успела я прочесть письма, как пришла телеграмма из Выборга: «Должен провести здесь конец недели. Выеду пароходом в среду. Буду в Гамбурге в пятницу. Телеграфируй мне в Выборг, отель «Андреа».

Это было последней вестью, полученной мной от мужа.

Я немедленно телеграфировала в отель «Андреа». Но ответа не было. Я телеграфировала вторично. Опять нет ответа. 28 сентября я телеграфировала дирекции отеля «Андреа»: «Приезжал ли Рейли и когда уехал?»

На следующее утро пришла ответная телеграмма: «Сидней Рейли приезжает сегодня вечером».

30 сентября я опять телеграфировала. К вечеру пришел ответ: «Рейли вчера не приехал. «Андреа».

К счастью, у меня сохранился клочок газеты, на котором Сидней написал в Кельне адрес Е. Я немедленно телеграфировала: «От Сиднея нет вестей с двадцать пятого числа. Должен был вернуться сегодня. В отеле «Андреа» в Выборге его ждали вчера, но получила телеграмму, что его там нет. Что делать? Телеграфируйте, если что-нибудь узнаете. Очень тревожусь».

От Е. пришел ответ: «Никаких известий не имею».

Забуду ли я когда-нибудь тревогу, которую я испытывала в те дни. В чужом незнакомом городе я была совершенно одна. Что случилось с Сиднеем? Неужели он позволил завлечь себя на русскую территорию?

Я все помнила его слова: «Что бы со мной ни случилось, не езди в Россию». Я помнила, что об этом говорил и генерал К., как призывал он Сиднея к осторожности. Что же могло случиться? Что с ним? Как его найти?

Прошло несколько дней и я получила письмо от Е.:

«После того, как я отправил Вам первое письмо, я получил открытку, датированную 27 сентября и сообщавшую, что все обстоит благополучно. Конечно, за два дня до 29-го он оправиться от операции не мог и, стало быть, причин для беспокойства пока нет».

На следующий день опять письмо от Е. с сообщением, что по последним сведениям действительно было решено провести операцию, другими словами, Сидней действительно поехал в Россию.

Я сейчас же вернулась в Париж. В отеле «Терминус» у вокзала Сен-Лазар я получила те же комнаты, в которых мы прежде жили с Сиднеем, но теперь я была одна. Явился генерал К. Но новостей у него не было.

Из Гельсингфорса пришло письмо от Е.:

«…Так как толком от друзей не мог ничего узнать, то сам приехал сюда, чтобы выяснить все на месте».

18 октября Е. писал мне из Стокгольма:

«Возвращаюсь в Париж через Лондон и буду у Вас в четверг, самое позднее – в пятницу».

Но с Е. мне не удалось увидеться в Париже. 23 октября я получила от него письмо из Лондона, в котором он сообщал:

«Сведений мне не удалось получить. Единственный человек, который меня осведомлял, покинул Гельсингфорс и едет в Париж, где увидится с Вами. Боюсь, до меня эти сведения вообще не дойдут, так как дела удерживают меня за границей и не позволяют приехать в Париж…»

Наконец этот человек (Бунаков) приехал в Париж. Говорил он только по-русски, и я его не понимала, но он привез мне датированное 25 сентября письмо Сиднея:

«Моя любимая, родная. Мне совершенно необходимо съездить на три дня в Петроград и Москву. Уезжаю сегодня и вернусь обратно во вторник утром. Ты понимаешь, конечно, что я не решился бы на такое путешествие, если бы не считал его абсолютно необходимым и если бы не был уверен, что не подвергаюсь почти никакому риску. Если же, паче чаяния, меня арестуют в России по какому-нибудь пустяковому обвинению, то мои новые друзья достаточно могущественны, чтобы быстро вызволить меня из тюрьмы. Опознать меня в моей новой личине большевики не смогут. Одним словом, если во время путешествия произойдут какие-нибудь неприятности, то возвращение мое в Европу задержится на очень короткий срок. Недели две, не больше.

Родная моя, я поступаю так, как велит мне долг, и не сомневаюсь, что ты вполне одобрила бы мое решение, если бы была со мной. В мыслях ты вечно со мной, и твоя любовь охранит меня. Храни тебя Господь…»

Это все. Последние строчки, написанные его рукой. Все, что осталось у меня вместо мужа. Я читала, и слезы падали на бумагу. Осеннее солнце, спускаясь к горизонту, красными лучами освещало комнату. А где-то далеко мой муж боролся с неизвестной судьбой в руках неумолимых врагов. ЧК удалось в конце концов завлечь Сиднея в Россию.

Часть третья

Глава 1

«Погиб, погиб, погиб» – твердил поезд. Я мчалась в Лондон на свидание с Бунаковым. Сейчас же по приезде я увиделась с ним. Е. служил нам переводчиком. Но Бунаков ничего не мог сообщить. Он был мелким и безответственным исполнителем чужой воли. Непосредственным его руководителем была Мария Шульц. Кто она такая, он тоже не знал. Единственное, что он сказал, это то, что Мария Шульц состоит в могущественной антибольшевистской организации, главная контора которой находится в Москве.

– Могу я увидеться с Марией Шульц? Бунаков пожал плечами:

– Мария Шульц в Гельсингфорсе.

Мы расстались, условившись, что с одним из ближайших пароходов я поеду в Гельсингфорс.

На пристани финляндской столицы меня ждали три человека. Один из них был Бунаков. Другой – его родной брат, а третий – невзрачного вида молодой мужчина – Шульц.

Мы сели в автомобиль и поехали по улицам белым от снега. Бунаков снял для меня комнату в пансионе, так как, по его словам, в лучшем отеле Гельсингфорса полно большевиков. Этот город превратился в настоящее гнездо советских и антисоветских интриг. А мне было важно, чтобы о моем приезде в Гельсингфорс никто не знал.

Григорий Шульц сообщил мне на ломаном немецком языке, что его жена зайдет ко мне в час дня, и оставил меня одну; я чувствовала себя невыразимо несчастной. Последние силы покинули меня. Впервые в жизни я чувствовала себя совершенно разбитой.

Ровно в назначенное время в дверь раздался стук. Вошла стройная женщина с приятным строгим и честным лицом, вполне отвечавшая описанию Сиднея: «школьная учительница». При первом взгляде на нее я почувствовала, что ей можно доверять. Она сразу мне понравилась и завоевала мое сердце. Поняв по моему лицу, как я несчастна и одинока, она с волнением обняла меня, поцеловала и сказала, что считает себя ответственной за исчезновение моего мужа, а потому не успокоится и не сложит рук, пока не спасет его, если он жив, или не отомстит за него, если он убит. Потом Мария рассказала следующее:

– Когда ваш муж приехал сюда, я подробно объяснила ему положение и состояние нашей организации. В наших рядах находятся крупные большевики в Москве, готовые помочь перемене режима, если им будет обещана личная безопасность. Но нам необходима помощь извне, и для этого нам нужен совет вашего мужа. Я нахожусь в тесной связи с руководителями организации в Москве. Я нарочно приехала сюда из Москвы, чтобы увидеться с капитаном Рейли и обсудить с ним вопрос о помощи извне.

Капитан Рейли отнесся к этому вопросу скептически. Он говорил, что на иностранную помощь можно рассчитывать только в том случае, если будет доказано, что московская организация – не миф. Если же мы достаточно сильны внутри России, то можем, по его мнению, сами, без посторонней помощи произвести переворот. Во всяком случае, для получения иностранной поддержки надо представить серьезные доказательства мощи организации.

Я уверяла его, что наша организация в России очень сильна и что в ней числятся большевики, занимающие крупные посты в советском аппарате. Для большей убедительности я послала в Москву с верным человеком записку, чтобы сюда приехал кто-нибудь из руководителей организации.

Свидание было назначено в Выборге, так как этот город ближе к советской границе. Наш человек не мог рисковать. Его появление в Гельсингфорсе вызвало бы подозрения, так как здешние большевистские агенты непременно опознали бы его и донесли в Москву. А вблизи Выборга живет русский беженец, принадлежащий к нашей организации, и в его доме было очень удобно устроить встречу.

Итак, мы все – Григорий, я, Бунаков и ваш муж – поехали в Выборг и встретились там с представителями организации. Ваш муж подробно спрашивал их и, кажется, убедился в справедливости моих слов, что организация велика и сильна. Особое впечатление на него произвел старший из приехавших – крупный большевик, занимающий высокий пост. Он сказал вашему мужу, что ему следовало бы познакомиться и с другими руководителями организации и с этими словами вынул из кармана паспорт, заготовленный на имя Николая Николаевича Штейнберга. С этим паспортом капитан Рейли мог безопасно съездить в Москву и лично убедиться в силе и возможностях нашей организации. А организация такова, что опасаться перехода через границу не имело смысла: всюду у нас были свои люди, и «Трест» благополучно доставит его в Москву и обратно в Выборг. Капитан Рейли молчал, все время слушая и внимательно изучая новых знакомых.

По-видимому, они произвели на него благоприятное впечатление, потому что он решил съездить в Москву. Он взял у моего мужа Григория верхнюю одежду, но оставил на себе белье с личными метками, часы с инициалами и вашу фотографию. Я упоминаю про это потому, что большевики, арестовав его, могли без труда и установить его личность.

На следующий день мы отправились на границу, уговорившись предварительно с финскими пограничниками, что они позволят нам перейти через реку. Григорий провожал нас до поезда, а я доехала до самой границы.

Вы знаете, что граница между Финляндией и Советской Россией идет по небольшой речке. На обоих берегах на известном расстоянии друг от друга стоят пограничные посты: финские с одной стороны, советские с другой. Местность эта почти не заселена. Можно идти долго, не встречая жилья. Нужно было улучить минуту и перебраться через речку так, чтобы красные патрули не заметили, а затем пешком дойти до ближайшей железнодорожной станции. В деревне по ту сторону на всякий случай было приготовлено временное убежище в крестьянской избе.

Представители из России, Рейли, Григорий и я приехали, как условились, на пограничный пост Финляндии. Там нас встретили три пограничника. Произведя разведку и убедившись, что путь свободен, они снабдили нас провизией и вывели на реку.

Ночь была ясная и тихая, отличная для перехода. Мы подождали, пока луна зашла, и гуськом спустилась к реке. Красных патрулей нигде не было видно. Один из финнов – проводник – вошел в реку и направился вброд к другому берегу. Ваш муж пошел за ним, а за вашим мужем остальные.

Два финна и я остались на этом берегу. Мы ясно видели, как темные тени двигались поперек реки, затем исчезли во мгле и через несколько минут снова обрисовались черными силуэтами на фоне ночного неба, когда поднялись на высокий берег. Прошло десять минут. Все было тихо. Переход удался, и я с финнами спокойно вернулась на пограничный пост.

Григорий вернулся на следующий день и сообщил, что все благополучно.

Ваш муж благополучно добрался до Петрограда и Москвы, откуда прислал почтовые открытки вам и Е. В день, назначенный для возвращения, я была в Выборге и ждала его. Но он не приехал…

Тут Мария Шульц показала мне вырезку из «Известий» и перевела заметку.

«В ночь на 29 сентября четыре контрабандиста пытались перейти финскую границу, но были застигнуты пограничной стражей. Во время перестрелки двое убиты, третий – финский стрелок – арестован, а четвертый тяжело ранен. По дороге в Петроград раненый скончался».

– Это было первой вестью о катастрофе, – продолжала Мария Шульц. – Я тотчас же послала Григория на границу, чтобы проверить сведения. Расспросы крестьян как будто подтвердили советское сообщение. Крестьяне слышали стрельбу на границе в ночь, когда ваш муж должен был вернуться из России в Выборг.

– Вы думаете, они его убили? – спросила я.

– Разве можно сомневаться? – ответила она печально. – Судя по всему, именно он умер по дороге в Петроград. Вы этому не верите? Почему вы думаете, что он еще жив?

– Если бы он попался к ним в руки и умер, они, наверное, осмотрели бы тело. Они увидели бы тогда, что на белье его находятся метки «СР.», а на часах и на моей фотографии – английские надписи. Паспорт же выписан на имя Штейнберга. Вы знаете, что у большевиков есть несколько отличных фотографий моего мужа. Кроме того, очень многие знают его в лицо. Неужели вы думаете, что они не опознали его? А если они опознали его, неужели они ограничились бы этим кратким сообщением в печати? Они на весь мир раструбили бы, что Сидней Рейли попал наконец в мышеловку. Расстрелять его они могли совершенно спокойно и открыто, так как всем известно, что Сидней дважды заочно приговорен ими к смертной казни. Почему же такое молчание? Я все-таки убеждена, что, если бы он был ранен или убит, большевики об этом не молчали бы. Значит, он жив.

Мария Шульц согласилась со мной и призналась, что подобные мысли не приходили ей в голову.

Мы решили работать совместно, чтобы возможно скорее выяснить правду. Но с чего начать? К чему приступить? Мучаясь от бессонницы и размышляя всю ночь, я вдруг вспомнила про Орлова, берлинского знакомого Сиднея. Сидней не доверял ему, и многие считали, что он работает на две стороны. Но может быть, мне удастся получить от него какие-нибудь сведения, не выдавая Сиднея.

Я написала Орлову от имени мужа. В письме я сообщала, что близкий друг Сиднея Штейнберг попал в трудное положение в России и что я была бы крайне благодарна, если бы тот навел справки о его судьбе.

Орлов ответил телеграммой, в соответствии с которой мне надлежало явиться по такому-то адресу, где меня встретит его друг, которому он уже передал по телеграфу мою просьбу. Человек этот жил на глухой улице на первом этаже дома и звали его Николаем Карловичем.

Вместе с Шульцами я отправилась по указанному адресу. Мы условились, что, если я не вернусь через полчаса, Шульцы явятся за мной. Мое сердце буквально колотилось, когда я потянула ручку звонка у входа.

Дверь отворил маленький толстый господин. Я спросила, могу ли я видеть Николая Карловича. Господин улыбнулся и молча впустил меня в квартиру. Сев по его приглашению в кресло, я изложила свое дело. Он выслушал, попросил меня подождать и вызвал кого-то по телефону. Понять, что он говорил, я не могла, так как разговор шел по-фински. Сказав кому-то несколько слов, толстый господин протянул мне трубку и объявил, что Николай Карлович желает лично говорить со мной.

– Но я думала, что Николай Карлович – это вы? – недоуменно спросила я.

В трубке послышался слащавый голос. Он уверял меня, что очень польщен моим визитом, и спрашивал, не может ли он посетить меня в пансионе сегодня вечером. Я ответила, что буду рада видеть его, и дала адрес.

– Не беспокойтесь, не беспокойтесь, – рассмеялся Николай Карлович, – я отлично знаю, где вы живете. Знаю, на каком этаже вы живете, в какой комнате и знаю даже, что вы ели сегодня за завтраком. Буду у вас в восемь часов вечера.

Ушла я из этой странной квартиры с невольным чувством страха. Адреса своего я никому не сообщала и все письма получала по почте «до востребования». Откуда этот таинственный Николай Карлович мог знать, где я живу? Шульцам это тоже не понравилось. Узнав от меня подробности телефонного разговора, они сейчас же решили, что Николай Карлович большевистский агент, и предложили выследить его, когда он придет ко мне, чтобы узнать подробно, кто он такой и не связан ли он с местными большевиками.

Пробило восемь часов, а Николая Карловича не было. В половине девятого он по телефону сообщил, что не может прийти раньше девяти. Я знала, что Шульцы стерегут его на морозе, но боялась предупредить их, так как за мной тоже могли следить.

В девять часов раздался стук в дверь. Появившийся на пороге высокий человек с военной выправкой, по-немецки щелкнув каблуками, назвался Николаем Карловичем. Не ожидая приглашения, он сел и сообщил, что получил письмо от Орлова, однако ничего из письма не понял и был бы благодарен, если бы я все сама рассказала ему.

Я вкратце повторила то, о чем писала Орлову, прибавив, что мой муж лежит больной в Париже и послал меня сюда навести справки о его друге Штейнберге.

Николай Карлович выслушал рассказ, не глядя на меня и не произнеся ни слова. Но когда я закончила говорить, он вдруг поднялся и вперил в меня пронзительный, гипнотический взгляд. Мое сердце остановилось, колени затряслись, я побледнела и прислонилась к стене, чтобы не упасть в обморок. Настоящий чекистский взгляд!

– Вы знаете генерала Кутепова? – спросил он резко.

Этого вопроса я больше всего боялась. С усилием, овладев собой, я ответила равнодушно:

– Нет, не знаю. Но я, кажется, слышала эту фамилию. Он русский. Это русская фамилия.

– Вы совершенно уверены, что не знаете его? – продолжал допрашивать гость, не сводя с меня пронизывающего взгляда.

– Вы думаете, он мог бы помочь нам? – спросила я, притворившись непонимающей. – Он в Финляндии?

В течение минуты Николай Карлович сверлил меня черными как уголь глазами и повторил:

– Вы уверены, что не знакомы с ним?

Мой голос оборвался. Язык прилип к гортани. Я в отчаянии покачала головой. Николай Карлович опустил глаза и сказал:

– Думаю, что навести справки о вашем друге Штейнберге можно, но это будет стоит денег.

– Я готова заплатить за сведения.

– Отлично, – оживился Николай Карлович, – у меня в ЧК служит приятель, и через него можно получить информацию. Если этот Штейнберг жив, мы найдем его. Если он мертв, мы доставим вам фотографию его тела. Завтра я буду у вас в это же время и скажу, сколько это будет стоить.

Как только он ушел, я оделась и пошла к Шульцам. На лестнице пансиона я столкнулась с одним неизвестным человеком, на крыльце с другим. На противоположной стороне улицы в тени подъезда стояла Мария Шульц, но я не подала ей знака, так как поняла, что за мной следят. На углу я взяла такси. Человек, следовавший за мной, тоже взял такси.

Велев шоферу ехать на вокзал, я, войдя в зал, спряталась за углом газетного киоска. Минуту спустя шпион подкатил к зданию вокзала, вбежал в зал и, не заметив меня, бросился на перрон. Улучив удобный момент, я выбежала, вскочила в такси и назвала шоферу улицу неподалеку от дома Шульцев. Улицы были пустынны, когда мы приехали. Убедившись, что за мной не следят, я расплатилась с шофером и вошла в нужный дом.

Мария Шульц уже ждала меня и, не теряя времени на лишние разговоры, сообщила о том, что узнала. С восьми часов перед дверьми пансиона дежурили два человека. Через некоторое время пришел третий, шепнул что-то первым двум и ушел. Затем все исчезли и вернулись на прежнее место без двадцати девять. В девять пришел Николай Карлович и, обменявшись знаками со шпионами, вошел в дом. Григорий Шульц с приятелем дождались его ухода и пошли следом за ним, но пока не вернулись.

Во время нашей беседы явились Шульц и его приятель. Проследить Николая Карловича не удалось: он сумел скрыться.

На следующий день я заметила, что в пансионе поселился новый жилец. Служанка, глупая финка, начала вдруг входить в мою комнату без стука и без видимого предлога. Когда утром я вышла из пансиона, она стремглав бросилась к угловому окну и начала вытряхивать коврик. В окне противоположного дома за этим сигналом наблюдал человек.

За мной, несомненно, следили. Днем я должна была встретиться с Марией Шульц, и внимание незнакомых людей стесняло меня. Мария, явившись на свидание, показала мне записку, в которой Бунаков спрашивал, все ли со мной благополучно, так как один из агентов, служивший в финской сыскной полиции, сообщил ему, будто я арестована.

Вечером должен был прийти Николай Карлович и сообщить цену нужных мне справок. Вместо него в назначенный час прибыла записка, составленная по-немецки:

«Тысячу раз извиняюсь, что не могу быть сегодня у Вас. Мешают важные дела. Кое-какие сведения я уже получил, но сообщу Вам их позже. С Вашего разрешения буду Вам телефонировать завтра в 3 часа дня. Ник. К-вич».

Слежка за домом тем временем продолжалась круглые сутки. Утром Николай Карлович телефонировал и сказал, что сегодня также прийти не сможет. В полдень шпионы исчезли. Затем явилась Мария Шульц и сообщила, что меня должны были арестовать сегодня днем, если бы начальник Генерального штаба Финляндии не вмешался и не потребовал произвести расследования в связи с деятельностью Николая Карловича.

Как впоследствии выяснилось, Николай Карлович оказался агентом финской сыскной полиции, принявший меня за большевистского провокатора. Полиция получила выговор, и меня оставили в покое. Но с этой минуты я окончательно поняла, что впредь должна рассчитывать исключительно на собственные силы.

В тот же день пришло сообщение из России, что никакой информации о Сиднее не имеется. Я пришла в отчаяние. Я тщетно умоляла моих новых друзей раздобыть для меня советский паспорт, чтобы можно было поехать в Россию. Они отказывали, убеждая меня, что такая поездка будет худшим видом самоубийства. Последние силы оставляли меня. Мария Шульц ходила за мной, как за ребенком, утешала, успокаивала. Я прониклась к ней полным, безграничным доверием. Когда она предложила мне вступить в организацию, я ответила согласием. С одобрения московского Центра меня приняли в организацию «Треста», присвоив мне псевдоним Виардо.

Так я заняла место мужа в антибольшевистском лагере.

Глава 2

Мария Шульц не разлучалась со мной в эти страшные мучительные дни. Она имела удивительную способность успокаивать, но обрести мир моей душе было трудно. Меня съедали горе и отчаяние. Мария поклялась, что вернет мне мужа, если он жив. Она обещала написать руководству «Треста».

– Они сделают это для меня, – говорила она. – Я играю важную роль в организации. Они примут мои условия. Я им скажу, что ничего больше не буду делать, пока они не найдут капитана Рейли. Они должны его найти. Организация имеет связи даже в правящих кругах Советской России. Руководители «Треста» могут узнать все, если пожелают.

Но вестей из России по-прежнему не было. Снова я обратилась к Марии с просьбой достать мне советский паспорт, чтобы я могла сама поехать в Россию на поиски мужа.

– Ехать бессмысленно и опасно, – отговаривала меня Мария. – Вам сначала нужно научиться русскому языку. Когда научитесь свободно говорить, тогда посмотрим.

Я решила использовать последнюю карту: опубликовать в «Тайме» про смерть Сиднея. Публикация может вызвать соответствующую реакцию с советской стороны.

Мария одобрила план, но просила подождать, чтобы связаться с московским Центром и получить его разрешение. Иначе, по ее словам, публикация может затруднить работу «Треста» и навлечь опасность на некоторых членов организации.

В Гельсингфорсе я чувствовала себя как в клетке и поэтому выехала в Париж.

Я остановилась в скромном, тихом отеле. Вскоре пришла телеграмма от Марии: «Подписывайте договор». Я немедленно отправила в «Тайме» сообщение:

«Сидней Джордж Рейли убит 28 сентября агентами ГПУ в селе Аллекюль в России».

На следующий день все газеты перепечатали это сообщение, сопроводив его сведениями о героической карьере капитана Рейли, отдавшего жизнь на службе родине.

Но замысел мой не удался. Советские газеты ограничились тем, что сухо, не распространяясь о подробностях, подтвердили смерть Сиднея.

Мария сообщала тем временем, что подняла на ноги всю организацию. «Трест» обещал найти Сиднея. Я усиленно изучала русский язык, помня об обещании Марии добыть для меня советский паспорт.

Я возвратилась в Лондон и через посредничество капитана Хилла и сэра Арчибальда Синклера передала Черчиллю просьбу посодействовать в поисках Сиднея Рейли. Вскоре я получила от его секретаря следующее письмо:

«22 декабря 1927 года.

Милостивая государыня,

М-р Черчилль поручил мне подтвердить Вам получение Вашего письма от 13 декабря и просит сообщить Вам, что ему лично кажется, что настоящее письмо было написано Вами исключительно по недоразумению.

Ваш муж не был отправлен в Россию по приказанию кого бы то ни было из британских представителей власти. Он отправился туда по собственным делам.

М-р Черчилль сожалеет, что не может быть Вам ничем полезен в отношении этого дела, потому что согласно последних отчетов, полученных нами, Рейли погиб в Москве после своего ареста».

Глава 3

Еще раз зима оголила деревья, и еще раз весна прикрыла их зеленой одеждой. А в течение всего этого времени Мария Шульц продолжала неустанно работать, стараясь выяснить, что постигло Сиднея. Время от времени она появлялась в Париже, шумная и деловая, как обычно.

В начале 1926 года мною было получено от московского Центра следующее письмо:

«Милостивая государыня,

Мы глубоко тронуты Вашей искренностью и тем обстоятельством, что Вы готовы помочь нам в той работе, которой мы всецело посвятили себя.

Несчастие, постигшее Вас, кажется нам таким тяжелым, что мы не можем даже найти слов для утешения и для выражения Вам нашего соболезнования. Мы можем лишь констатировать, что нас связывает с Вами общее чувство ненависти против наших врагов, и это чувство заставляет нас сплотить наши усилия в одно.

Жестокая судьба решила, что Ваш муж, который был нашим искренним и преданным другом, должен погибнуть, погибнуть так же, как погибли многие из наших друзей. И теперь, несмотря на то, что мы все заранее знаем, что мы приговорены к смерти, мы все же будем продолжать бороться с твердой уверенностью в том, что в конце концов добро все-таки восторжествует над злом. Поэтому не полагайте, милостивая государыня, что Вы совсем одиноки. Вы должны знать, что у Вас есть друзья, правда, эти друзья довольно далеко, но все эти друзья Вам искренно преданны и готовы сделать все от них зависящее, чтобы оказать Вам поддержку.

Живите с твердой уверенностью, что за Вашего мужа отомстят, но для достижения этой цели нам необходима Ваша помощь. А посему мы просим Вас продолжать работать на общее благо.

Было бы хорошо, если бы Вы хоть изучили наш язык, и мы думаем, что Вам это удастся с легкостью, судя по тому, что нам сообщила Шульц о ваших лингвистических способностях. Мы Вас даже просили бы приехать к нам с тем, чтобы Вы могли лично принять деятельное участие в нашей работе и с тем, чтобы Вы лично познакомились с членами нашей организации. Одновременно мы могли бы доказать Вам нашу полную преданность и смогли бы работать вместе для достижения нашей общей цели.

Да придет Вам на помощь Господь Бог, и даст он вам успокоение в Вашем несчастье, и да найдете Вы утешение в работе, которую Вы желаете разделить с нами.

Ваши далекие друзья

Клейн, Левин, Кинг».

Само собой разумеется, что все три подписи были псевдонимами, так как настоящие имена московских руководителей держались в строжайшей тайне. Однако вполне понятно, что это все были люди с положением и что один из них по крайней мере должен был занимать видное место в большевистском правительстве. Если бы я только знала, что за псевдонимом Клейн стоял видный большевистский деятель Яковлев, а за Левиным скрывался Опперпут, этот русский Иуда Искариот, предавший Савинкова, предавший Сиднея и предавший в конце концов и Марию Шульц. Но в то время все это было мне неизвестно. И у меня не было ни права, ни возможности сомневаться в истинности этой организации.

Связь моя с членами «Треста» укреплялась. Я получала советы скорее учить русский язык и ехать в Москву. Генерал К. осторожно отговаривал меня от этого, но Мария уже находилась в Москве и работала там, ежеминутно подвергая себя страшной опасности. Я получала за границей различные поручения от «Треста». Например, меня просили раздобыть яд, от которого люди заболевали бы на неделю, не подвергаясь смертельной опасности. Меня также просили отправиться в Варшаву и связаться с владельцем бумажной фабрики, наладившим печатание фальшивых советских червонцев. Распространение фальшивых денег способствовало бы финансовому краху большевиков.

Постепенно у меня стали появляться сомнения. Дававшиеся мне поручения смущали меня. Доверие к «Тресту» уменьшалось и сменилось в моей душе тревогой и темными предчувствиями. Но мысль о Марии прогоняла всяческие сомнения, а противоречивые сведения о Сиднее заставляли меня идти до конца по избранному пути. И все-таки меня не покидала мысль о том, что в «Тресте» сидят предатели.

Когда Мария приехала в Париж, я поделилась с ней своими подозрениями. Помню, как при первых моих словах она вскочила и крупными шагами стала мерить комнату.

– Мария, – сказала я, – обещайте, что вы не сообщите об этом разговоре вашим начальникам в России.

– Нет, нет, – перебила Мария, – я не могу обещать! Они должны все знать. Если у вас есть какие-нибудь подозрения, пожалуйста, не говорите мне ничего. Можете сообщить их генералу К., но не мне.

– Почему?

– Потому что я должна сообщить все, понимаете, все в Москву. Вы не знаете руководителей «Треста». Мы связаны клятвой по отношению друг к другу. Клятвой, вы понимаете?

Я испугалась за Марию. Сердце похолодело. Я умоляла ее остаться в Париже, но Мария со спокойной улыбкой ответила:

– Я обещала вам узнать, что произошло с Сиднеем.

Бедная Мария, она вернулась в Россию, но письма ее становились с каждым разом все более странными. Казалось, что она боится саму себя. Создавалось впечатление, будто кто-то стоит за ее спиной и смотрит, что она пишет. Я мучилась от страха за нее, с нетерпением и беспокойством ждала, когда она снова приедет в Париж. Для меня стало ясно, что над ней нависла страшная опасность.

Наконец, к великой моей радости, она приехала. Как я была счастлива. Ведь она была моим единственным другом в те ужасные дни. Но, Боже, как она изменилась! Лицо ее похудело и пожелтело. От прежнего самообладания и уверенности в себе не осталось и следа. Мария боялась. После долгих расспросов она объяснила, что уехала из России вопреки запрету своих начальников. То, что она нарушила дисциплину, мучило ее. Но это объяснение меня не удовлетворило. Я поняла, что она обнаружила какое-то предательство в «Тресте».

– Вы не должны возвращаться в Россию, – настаивала я.

– Нет, я должна.

– Не думаете ли вы, что вся эта организация задумана для того, чтобы парализовать всякую контрреволюционную деятельность и заманить контрреволюционеров в советские сети?

– Я четыре года работаю в «Тресте». Со мной старые друзья, которых я хорошо и давно знаю. Я посвятила всю себя этой работе. Организация подлинная.

Мария едва успела увидеться с генералом К., как спешный вызов из Москвы потребовал ее немедленного возвращения. Она сейчас же собралась в дорогу.

А из Гельсингфорса от Марии пришло следующее, полное отчаяния письмо:

«Дорогая Пепита!

Катастрофа разразилась, все погибло, все потеряно, осталась только смерть. Разве можно жить после того, что я узнала? Все было ложью, фальшью. Меня провели, обманули, как тысячи других истинных патриотов.

Наша организация полна провокаторов. Они играют руководящую роль в организации и не подпускают честных людей к истокам работы. Каждый раз я подавляла сомнения, но теперь один из членов организации раскрыл мне все. Он только что бежал сюда из России и выдал предателей. Подробности прочтете в газетах. Только теперь стала известна правда, так долго мучившая нас обеих. Но я понесу свой крест до конца и прежде всего должна сказать о самом главном.

Ваш муж предательски и подло убит. На границе он не был. Всю эту комедию придумали чекисты. Его арестовали в Москве и в течение месяца держали на Лубянке в качестве привилегированного пленника. Каждый день его вывозили в автомобиле на прогулку, и во время одной из таких прогулок его закололи в спину по приказу начальника ГПУ Артузова. Его убили без суда, без следствия, как бандита. Все остальное – поездка Сиднея Георгиевича в Петроград, путешествие на границе, засада в Аллекюле и прочее – сплошная ложь. На границе была поднята фальшивая стрельба. Все это было сделано для того, чтобы на следующий день напечатать в газетах о перестрелке с контрабандистами на финской границе и создать впечатление, будто Сидней Георгиевич был убит случайно.

То, что я этого не знала, не снимает с меня ответственности. Его кровь на мне и останется на мне всю жизнь. Смыть ее можно только отмщением или смертью.

Больше ничего сказать Вам не смею. На мне лежит вина за Ваше несчастье. Но я не успокоюсь, пока не отомщу.

P.S. Прошу только об одном: сообщите мне о человеке, которого зовут Александром Опперпутом. Какую роль играл он в савинковской истории?»

Мне было тяжело за Марию. Для нее было страшным ударом узнать, что все четыре года ее обманывали чекисты, что в течение четырех лет она являлась невольной пособницей чекистов, заманивавших в Россию многих людей, что в течение четырех лет она верила предателям и ради них жертвовала своей жизнью.

Рассказу о Сиднее я все же не поверила и имела для этого достаточные основания. Мне удалось связаться в Москве с информированными людьми, не связанными с «Трестом», и они сообщили мне, что в декабре 1926 года Сидней Рейли находился в тюремной больнице ГПУ, что с ним прилично обращались, но что он был не вполне в своем уме. Сведения эти были получены непосредственно от одной из сиделок, ухаживавших за больным. Недавно она сообщала, что Сидней поправился и переведен в другой госпиталь.

Судьба бедной Марии меня страшно волновала. Из ее письма я поняла, что Опперпут бежал из России и выдал провокаторов. Я отлично помнила роль, которую Опперпут сыграл в деле Савинкова.

В тот же день я отправила Марии телеграмму: «Не верьте новой лжи. Не доверяйте О. Человек он подозрительный и давно изолгавшийся. Посылаю по почте подробные сведения о нем».

25 мая 1927 года Мария ответила мне:

«Дорогая Пепита!

Только что получила Ваше письмо, в котором Вы сообщаете о всех прошлых мерзостях человека, присоединившегося к нам. Я знаю все это из его собственных уст – он ничего не скрыл. Он подтверждает многое. Он говорит, что был вынужден под пыткой выдать все, что знал, когда его арестовали в 1921 году, но уверяет, что прежде никогда не был провокатором. Правду ли он говорит, я не знаю. Но теперь он как будто ведет себя искренно, полностью все разоблачает, помогает иностранным представителям разбираться в провокационной работе и спасать своих агентов, одним словом, деятельно разрушает всю работу, которую ГПУ вело в течение пяти лет.

Конечно, все прошлое говорит против него. Вся моя душа возмущается против него. Но когда я подумаю о том, что один из многих тысяч посмел восстать против всемогущества ЧК, нашел в себе силы сбросить величайшее бремя, я чувствую, что подло отворачиваться от него и отказывать ему в помощи в такую минуту. Бороться с врагом можно тогда, когда он крепок и силен, а не тогда, когда он сам отдается вам в руки.

Оправдывать его, конечно, я не собираюсь, об отвратительном прошлом также не хочу говорить, но твердо считаю, что мы должны ему помочь реабилитироваться и искупить прошлое своей собственной кровью или кровью своих недавних хозяев. Он говорит, что такова его собственная цель, и я собираюсь его испытать. Если я снова ошибусь, тем хуже для меня. Но если я права, то мы в нашем деле получили неоценимого помощника, знающего наших врагов лучше всех нас.

Можно ли с уверенностью сказать, что он продолжает вести двойную игру? Если же он искренен, то он такая же жертва, как мы все.

Не спрашивайте меня пока о моих планах. Забудьте все, что я писала раньше по этому поводу и никому ничего не говорите. Я надеюсь, что мы скоро увидимся и тогда поговорим.

Прошлое Опперпута не должно мешать нам пользоваться его информацией, как мы считаем нужным. Я считаю, что мы должны широко разоблачить подлые приемы, которыми большевики провоцируют честных людей…»

События опередили это письмо. Генерал К. получил от Марии телеграмму с извещением, что она возвращается в Россию. Генерал немедленно телеграфировал ей с просьбой подождать в Финляндии его приезда и уехал в Гельсингфорс с двумя офицерами. Вернулся он в Париж встревоженный и озабоченный. По его словам, Мария стала невменяемой и совершенно потеряла рассудок. Она ни о чем не желала слышать. Единственной ее целью было вернуться в Россию и отомстить за обман, за предательство, за кровь людей, которых она сама невольно отдавала в руки предателей.

Оставив с ней своих адъютантов, генерал К. вернулся в Париж. Однако вскоре меня ждал страшный удар. Мария обманула их бдительность и проскользнула в Россию вместе с Опперпутом.

Сначала я не поверила. Как могла Мария, так хорошо знавшая большевиков, позволить заманить себя в Россию явному провокатору?

Теперь ничего не оставалось, как ждать вестей о ее гибели. Действительно, не прошло и недели, как советские газеты сообщили об аресте моей несчастной подруги. Не желая отдаваться в руки чекистов, она застрелилась.

Так погибла лучшая из русских женщин, положившая свою жизнь на алтарь борьбы с поработителями ее родины.

Глава 4

Получив известие о смерти Марии, я немедленно написала ее мужу Григорию Николаевичу (Радкевич – его настоящая фамилия). Он находился тогда в Варшаве. Через несколько дней от него пришел ответ на жалком, ломаном французском языке:

«Дорогая мадам Пепита!

Большое Вам спасибо за Ваше милое письмо. К сожалению, у меня нет никаких хороших новостей. Все по-прежнему – лишь грустное и мрачное. Я пишу Вам потому, что знаю, что Вы поймете меня лучше, чем другие. Вы прошли через те же страдания, что и я. Ваше горе было причинено Вам именно мной и Марией. Вы должны были бы нас ненавидеть за все это, но Вы так великодушны, что прощаете нас.

Да благословит Вас за это Господь, потому что иначе существование было бы для меня совершенно немыслимым.

Я не видел Марусю в течение четырех месяцев до всего происшедшего, но из ее последнего письма я мог заключить, что ее страдания были невыносимы и единственным ее желанием была смерть.

Я еще раз хочу сказать Вам, что чувствую себя глубоко виноватым перед Вами, и, чувствуя это, еще раз должен принести Вам мою искреннюю благодарность за весь тот интерес, который Вы проявляли к Марии».

Вслед за письмом Григорий Николаевич сам приехал в Париж. Он явился ко мне однажды утром, бледный, растрепанный, с опустевшим, полным отчаяния взглядом. Можно было подумать, что он пьян или не спал несколько ночей. Горе его было безмерно велико, я не находила утешающих слов и молчала. Мне казалось, что я отчасти сама виновата в гибели Марии. Она ушла мстить за моего мужа, которого невольно выдала чекистам, и отдала свою кровь за его кровь. Молча я сидела рядом с Григорием Николаевичем и смотрела перед собой невидящим взглядом.

– Нет больше Маруси, – сказал он.

Я молчала. Что я могла сказать? В мертвенной тишине было слышно, как тикали часы в прихожей.

– Нет Маруси, – повторил он после долгой паузы. – Но она вернется. Я знаю, она вернется. Я поеду и найду ее. Я еду в Россию искать ее.

– Подождите, может быть, придут какие-нибудь известия. Ведь я же ждала…

– Вы ждали долго.

– Да, очень долго.

– Я не могу так долго ждать, – сказал Григорий Николаевич. – Надо ехать в Россию. Без нее я все равно ни на что не годен. Сегодня уезжаю.

Он поднялся и взял шляпу, но у порога остановился и пристально взглянул мне в глаза:

– Вы верите, что она жива?

– Да, верю, – сказала я, чтобы ободрить его, но сердце мое оборвалось и заныло.

– Правильно, – оживился он. – Конечно жива. Я всегда это говорил. А они говорят, что умерла. Говорят, сама застрелилась. Но мы с вами лучше знаем. Не правда ли, мы с вами лучше должны знать?

– Конечно.

– Вот это я всем и говорю. Мы с вами лучше знаем. Она ранена и сидит в тюрьме. Правильно я говорю?

– Правильно.

– Стало быть, все в порядке. Я еду в Россию и вытащу ее. Это теперь главная задача.

В тот же день к вечеру я увидела его в кафе, часто посещаемом русскими эмигрантами. Он топил свою печаль в вине. Без Марии, без любимой женщины Григорий Николаевич погибал. Но желание его ехать в Россию оставалось непоколебимым. Я советовала ему остаться и работать с генералом К., но он стоял на своем. Когда я обратилась лично к генералу с просьбой повлиять на несчастного, тот ответил, что Григорию Николаевичу лучше уехать.

– Вы сами видите, во что он обратился. Совсем потерянный человек. Если он останется здесь, он погибнет. Отличный офицер может превратиться бог знает во что. Для него лучше умереть в бою с врагом.

Старым своим паспортом Григорий, конечно, воспользоваться не мог. Когда он обратился ко мне за помощью, я выправила ему румынский паспорт.

Ничто теперь не мешало его отъезду. Втроем – генерал К., Григорий Николаевич и я – мы позавтракали у Друана. Странный это был завтрак. Мне казалось, что муж Марии уже мертв. На сердце было так тяжело, что я не могла есть. Но генерал К. отдавал последние наставления так просто и спокойно, будто Григорий Николаевич уезжал на обыкновенную охоту и должен вернуться вечером. Первой его задачей было узнать, живы ли Маруся и Сидней; потом найти, где они содержатся, а затем попытаться освободить пленников.

В тот же день он уехал через Румынию в Россию.

Шли недели. От Григория Николаевича не было вестей.

Но однажды утром в газетах появилось сообщение:

«Вечером 6 июля два белых офицера, прибывшие из Парижа через Болгарию и Румынию и проникшие в СССР с помощью румынских тайных агентов, бросили две бомбы в паспортное отделение ГПУ. При взрыве бомбы один из сотрудников ГПУ был убит, другой – тяжело ранен. Бросивший бомбу офицер Г.Н. Радкевич убит, а его товарищ, тоже белый офицер, арестован близ Полоцка. По сведениям из Варшавы, санитарные кареты увезли с Лубянки много убитых и раненых».

Так погиб бедный Григорий Николаевич Радкевич, стараясь своей смертью отомстить ЧК, отнявшей у него все, что он имел.

Обедня за упокой души Григория Николаевича была отслужена в русской церкви, находящейся на рю Криме. Когда священник, стоя у алтаря, стал произносить торжественные слова, передо мной ожили все картины пережитого мною за последние годы. Я вспомнила встречу с Сиднеем в отеле «Адлон», нашу свадьбу, Савинкова, все то, что происходило с нами в Нью-Йорке, в Париже, Лондоне. Этот кусок моей жизни казался мне странной интермедией, в которую даже нельзя было поверить. Теперь я была совершенно одинока.

Солнце начало садиться, улицы медленно погружались в вечерние таинственные сумерки, лишь с редким проблеском отбликов света здесь и там в окнах постепенно зажигались огни, а я, безутешная, брела домой.

Т. Гладков

Заключенный № 73

– Сэр, приема ожидает мистер Сидней Джордж Рейли…

Черчиллю не потребовалось напрягать память. Это имя канцлер казначейства знал достаточно хорошо. Господина средних лет с путаной биографией, только что вернувшегося из России, в свое время ему представили в кулуарах Парижской мирной конференции в качестве консультанта британской делегации. Тогда ситуация не позволяла его принять, как подобает государственному деятелю его, Черчилля, ранга. Но цепкая память уже держала этого человека на заметке. Такие люди честолюбивы, предприимчивы, лишены предрассудков и нужны империи. Благодаря, в частности, только что названным качествам. Ну и некоторым другим, разумеется… Теперь же в самую пору пригреть жаждущего борьбы специалиста по российским делам. Опытнейший разведчик, изворотливый и смелый агент способен на многое. Его присутствие здесь, в деловой резиденции, для Черчилля вполне объяснимо: такие, как Рейли, никогда не останавливаются на полпути.

– Просите!

Рейли умел носить любую одежду так, словно в ней родился: от фрака до истрепанной красноармейской гимнастерки. Сейчас на нем была скромная, но сшитая явно у хорошего портного визитка. Войдя в кабинет, он почтительно наклонил голову.

Глаза Черчилля беззастенчиво ощупывали посетителя.

– Я предугадываю смысл вашего визита. Вы хотите возвратиться в Россию?

– Да, сэр. Я здесь мерзну от недостатка движения. Я еще в форме и кое на что способен. Спасение России – мой долг.

– Насколько мне известно, вы там приговорены к смерти.

Не поведя бровью, Рейли уверенно ответил:

– Это меня не останавливает. Я не хочу и не могу идти через жизнь по избранному пути с опаской, уклоняясь от риска.

– Вы хотите войти внутрь Советов своеобразным никотином, – хохотнул Черчилль, прикуривая от золотой зажигалки толстую гаванскую сигару, – чтобы отравлять и отравлять их организм. – И он выпустил струю сизого дыма. – В связи с вашим решением, которое мне вполне импонирует, хотелось бы уточнить одно обстоятельство: предстоящие акции в России кто-нибудь изъявляет желание финансировать?

– Нет, сэр, – тяжело вздохнул Рейли. – Даже ведомство, которому я подчинен, сомневается в моем предприятии. В этом моя главная трудность, в ее разрешении я и прошу вас помочь.

– О, мистер Рейли, я вам сочувствую. Трудные времена настали. Европа потрясена революциями. Финансы большинства стран расстроены или находятся под контролем левых сил, всякого рода оппозиций. Финансировать акции, подобные тем, что вы задумали осуществить, сейчас не в моде. Где же взять деньги? Думаю, что способ добычи денег вы найдете сами. Напомню старое британское правило: всегда полезно делать свое дело чужими руками, иначе говоря, с помощью чужих денег.

Рейли весь превратился в слух: вот-вот, после того как пролил крокодилову слезу, Черчилль все же укажет на источник финансирования. Но Черчилль молчал. Рейли понимал деликатность положения Черчилля, с ним туманно вести разговор – все равно что загубить идею на корню, и он уверенно заявил:

– На первых порах я обернусь своими средствами. Докажу реальность моего дела, и помощь придет. В этом я уверен.

– У вас есть деньги?

Собственных денег у Рейли не было.

Однако вопрос Черчилля не выбил разведчика из колеи делового разговора. Он отлично знал, что вот так просто, с первого раза, без достойного и достаточного обеспечения, Черчилль не даст ему и фартинга. Он предвидел вопрос, а потому у него заранее был подготовлен и ответ:

– Нет, но у меня имеется вполне реалистичный план, как достать миллионы, чтобы свергнуть большевиков. Сама Россия станет финансировать меня.

Черчилль был заинтригован:

– Каким образом?

– Все очень просто, сэр. Россия богата не только пенькой, мехами и цитварным семенем, но и произведениями искусства, которым нет цены. Мои агенты будут вывозить их в Европу, думаю, что богатые покупатели здесь найдутся. Полотна старых мастеров не знают, что такое инфляция. Вот так я намерен российскими сувенирами свергать большевиков.

Черчилль нахмурил бугристый лоб, обдумывая услышанное. В глазах смешались выражение беспокойства и неподдельный интерес.

– Любопытная игра. Но она граничит с нарушением международного права. Не так ли?

– Да, сэр, и я это знаю. Но для нас дорого время. Главное – не дать большевикам окрепнуть. Моя цель, надеюсь, вы ее одобряете, свалить их, пока они стоят на слабеньких ножках. А для этого все средства хороши. Позволю себе отметить, сэр, и другое: у меня есть в России опора. – Рейли замолк, словно колеблясь, потом решился и произнес негромко: – Что же касается международного права, сэр… Мне доводилось бывать и в Британском музее в Лондоне, и в парижском Лувре… И я не уверен, что все тамошние экспонаты, в том числе самые прославленные, попали туда при строгом соблюдении норм международного права…

Черчилль нахмурился, но сделал вид, что не слышал последней, достаточно дерзкой фразы. Заговорил о другом:

– Но я вас должен предупредить – у Советов неплохо налажена контрразведка, а вы однажды уже потерпели там фиаско. – Черчилль тяжело встал – знак того, что аудиенция окончена. Протягивая на прощанье руку, все же не преминул обнадежить Рейли: – Я одобряю ваше решение снова отправиться в Россию. Занимайтесь тамошними делами, я буду рад, если от вас поступят добрые вести. Все мои симпатии и расположение целиком и полностью на вашей стороне. Об этом будет знать и СИС. Ну а субсидии… По-моему, это не проблема. Ваш первый успех послужит своеобразной визитной карточкой, которая откроет вам двери в любой английский банк, и не только в английский…

* * *

Со дня смерти Рейли минуло более 75 лет – жизнь целого поколения. Много воды, окрашенной кровью, утекло с того дня. Снята завеса таинственности со многих событий ушедшего века. Но биография одного из самых знаменитых авантюристов и мистификаторов этой эпохи, каковым, без сомнения, является Сидней Джордж Рейли, по-прежнему полна загадок. Бытующие версии его биографии содержат столько несуразиц, что иногда создается впечатление, что речь в них идет о совершенно разных людях.

Эта мысль приходила в голову не одному историку. Например, опубликован роман, в котором утверждается, что ВЧК-ОГПУ умышленно сплели воедино биографии трех-четырех лиц примерно одного возраста, чтобы создать образ этакого демонического, распутино-мефистофелевского персонажа, олицетворяющего происки и козни мирового империализма и контрреволюции. И право же, ее авторы вольны были высказать столь парадоксальную версию, поскольку элементов для ее формирования в их распоряжении имеется сколько угодно.

Достоверно, с точностью до года, месяца, а то и дня, установлена лишь разведывательная и подрывная деятельность Рейли против Советской России на ее территории в период с 1918-го по 1925 год. Все остальное – год и место рождения, национальность, происхождение, образование, многие другие факты не очень продолжительной жизни покрыты, как любили некогда выражаться романтические литераторы, «мраком неизвестности».

Есть официальный документ: протокол допроса, сделанного в ОГПУ 7 октября 1925 года помощником начальника КРО Владимиром Стырне. Арестованный дал следующие ответы на поставленные ему следователем вопросы.

Фамилия, имя, отчество: Рейли Сидней Георгиевич. Год рождения – 1874-й. Британский подданный. Происхождение (откуда родом, кто родители, национальность): Клонмэл, Ирландия. Отец капитан морской службы. Местожительство (постоянное и последнее): постоянное – Лондон, последнее время – Нью-Йорк. Род занятий: капитан британской армии. Семейное положение: жена за границей. Образование: университетское. Окончил философский факультет в Гейдельберге и Королевский горный институт в Лондоне, по специальности – химик. Партийность: активный консерватор.

Казалось бы – все ясно. Однако…

Солидная американская «Энциклопедия шпионажа» Нормана Полмара и Томаса Б. Аллена (в США издана в 1997 году, в России в 1999 году), к примеру, указывает, что сам Рейли иногда называл годом своего рождения то 1874-й, то 1877-й. Спрашивается, почему?

Известная писательница-эмигрантка Нина Берберова, автор многих художественных биографий выдающихся деятелей отечественной культуры, в своей книге «Железная женщина» уделила Рейли несколько весьма выразительных строк. Надо отметить, что Берберова вращалась в тех кругах, где бывал Рейли, знала многих людей, осведомленных о каких-то моментах его биографии и деятельности.

Итак, версия Берберовой:

«Еще в мае месяце (1918 года) появилась на московском горизонте новая фигура – человек импульсивный, храбрый и неуравновешенный, авантюрист, какими богата была русская жизнь с конца прошлого века, сыгравший роль в судьбе Локкарта. Он принес ему готовый план свержения большевиков, и под влиянием этого сильного, бесстрашного, честолюбивого и, конечно, обреченного человека, приехавшего к нему из Петрограда, Локкарт не только укрепился в своем убеждении, что без интервенции большевики не могут быть свергнуты, но и весь ушел в работу, чтобы ускорить их падение.[9]

…Человек, прибывший из Петрограда и введенный в кабинет Локкарта капитаном Кроми, был опытный секретный агент Георгий Рейлинский, многим известный под именем Сиднея Рейли. Он родился в 1874 году, вблизи Одессы. Незаконный сын матери-польки и некоего доктора Розенблюма, который бросил мать с ребенком, после чего очень скоро она вышла замуж за русского полковника. Учение он бросил и начал вести авантюрную жизнь, в поисках опасностей, выгоды и славы. Уже в 1897 году мы видим его агентом британской разведки, куда он причалил после немалых приключений и путешествий. Его послали в Россию. Он женился на богатой вдове, видимо ускорив с ее помощью смерть ее мужа; в 1899 году у него был короткий роман с автором «Овода» Э.Л. Войнич, после чего он перешел на постоянную работу в СИС. В это время он переменил фамилию и благодаря прекрасному знанию иностранных языков мог выдавать себя за прирожденного британца, во Франции сходить за француза, а в Германии – за немца. Вплоть до войны 1914 года он в основном жил в России, был со многими знаком, бывал повсюду и водил дружбу с известным журналистом и редактором «Вечернего времени» Борисом Сувориным… Он был активен в банковских сферах, знал крупных петербургских дельцов, знаменитого международного миллионера, ворочавшего всеевропейским вооружением, грека по рождению сэра Базиля Захарова, строившего военные корабли и продававшего их Англии и Германии одновременно… Рейли разводов не признавал, но был три раза женат. Последним браком Рейли женился в 1916 году на испанке Пепите Бобадилья. В то время он жил в Германии, ездил в США, Париж и Прагу. Паспортов у него было достаточно для всех стран, воюющих и нейтральных. Затем, в 1918 году, правительство послало его снова в Россию, здесь он должен был поступить в распоряжение некоего Эрнста Бойса, установить контакты с капитаном Кроми, а также с главой французской секретной службы Вертамоном и корреспондентом «Фигаро» Ренэ Маршаном; эти два последних были ему представлены в американском консульстве в Москве французским консулом, полковником Гренаром.

В эти годы Рейли, судя по фотографиям, был высокого роста, черноглаз, черноволос, слегка тяжеловат, с крупными чертами самоуверенного, несколько надменного лица. Он не ограничился Вертамоном и Кроми, но немедленно начал устанавливать самостоятельные связи с оставшимися в Москве и Петрограде представителями союзных и нейтральных государств, расставляя сети для уловления полезных ему информаторов, иностранных и русских, стараясь сблизиться с такими людьми, как Каламатиано, работавшим на секретную службу США, как англичане Джордж Хилл и Пол Дьюкс, который еще до войны работал в Москве, и, конечно, Роберт Брюс Локкарт. Все эти лица в то время имели каждый свои связи с русскими антибольшевистскими группами в самых различных слоях населения: от офицерства до духовенства и от купечества до актрис.

…Локкарт, отбросив все свои старые колебания, был до такой степени под впечатлением от Рейли, появившимся в Москве, что к середине июня он решил, что Рейли именно тот нужный ему человек, которого ему не хватало: целеустремленный и твердый, с готовым планом и безграничной уверенностью, что будущее в его руках.

Рейли, несомненно, был человеком незаурядным, и даже на фотографиях лицо его говорит об энергии и известной «магии», которая в этом человеке кипела всю жизнь. Были ли это уже тогда зачатки сумасшедшей мании величия или гипнотическая сила, скрытая в нем? Она выливалась в его словах и заставляла людей, вовсе не склонных к благотворительности, давать ему огромные денежные суммы или людей, лучше его понимавших положение в России, выслушивать его и заряжаться его энтузиазмом. Несомненно, в нем была сила убеждения (он, кстати, видимо, никогда не терпел неудач с женщинами), и, когда он заговорил о возможности открыть союзному десанту путь с севера на Москву, люди слушали его, и проект его безумного рискованного плана становился идеей, таившей в себе потенциал, на которую стоило решаться».

В уже названной американской «Энциклопедии шпионажа» также утверждается, что Рейли родился близ Одессы как Зигмунд Розенблюм, внебрачный сын русской женщины польского происхождения и врача, еврея из Вены. Потом якобы мать вышла замуж за русского полковника, которого хорошо знали при царском дворе. (Тут сразу возникает несколько вопросов. Если Рейли – внебрачный ребенок, то почему у него фамилия отца? А если это фамилия матери, то она не полька, а еврейка. Но в таком случае чистой фантазией следует считать утверждение, что на одесской еврейке женился царский полковник, да еще близкий ко двору!) Узнав о своем незаконном происхождении, Рейли уехал в Бразилию, там спас жизнь каких-то английских офицеров, и они в знак благодарности выправили ему британский паспорт, с которым он и заявился в Англию. Еще под фамилией Розенблюм в 1898 году он женился на вдове по имени Маргарет Томас. Через год он сменил фамилию (каким образом?!) и стал Сиднеем Рейли. Он свободно владел английским, русским и еще пятью языками.

Затем якобы Рейли учился в колледже в Индии и получил диплом инженера-путейца. Во время пребывания в Лондоне Рейли был завербован военной разведкой. Тогда он вроде бы вел слежку за антицаристскими поляками-эмигрантами в Лондоне. В 1899–1902 годах Рейли, выдавая себя за немца, занимается шпионажем на фронте англо-бурской войны. По другой версии, в то же самое время он, выучившись на инженера по сварке металлов в Лондоне, переправляется в Германию, устраивается на один из заводов Круппа, чтобы изучить немецкую военную промышленность. У последней версии есть подвариант: Рейли работает не на заводе, а на судоверфи.

Накануне Русско – японской войны Рейли видят в Порт-Артуре в обличье купца. Когда война разразилась, он вернулся в Англию, поступил в Королевскую горную школу, затем два года обучался в Тринити-колледже Кембриджского университета. (В этом пункте есть совпадение с показаниями на следствии в ОГПУ.)

Закончив учебу и став специалистом по химии нефти, Рейли отправляется в Иран, где идет большая игра с участием Англии, России и Франции, связанная с природным богатством этой страны.

Затем – снова Россия. Рейли – партнер одной из российских оружейных фирм. Он также… представитель России в Германии, где строились корабли для возрождавшегося после цусимского разгрома отечественного флота. При этом он снабжает британское Адмиралтейство чертежами германских военных кораблей.

Перед Первой мировой войной Рейли в Нью-Йорке в качестве российского агента по закупке оружия. Здесь к нему приезжает Надин Массино, русская женщина, жена крупного чиновника морского министерства, влюбившаяся в него еще в Петербурге. Не признавая разводов, Рейли женится на ней, становясь таким образом двоеженцем. Это уголовное преступление по законам как России, так и США.

В США с ним восстанавливают контакты сотрудники британской разведки. По их рекомендации Рейли, оставив жену в Нью-Йорке, перебирается в Канаду, где вступает в Королевский авиационный корпус. Затем якобы возвращается в Англию и с разведывательным заданием проникает в Германию, добывает ценную информацию не где-нибудь – в Генеральном штабе! – и, благополучно перейдя линию фронта, возвращается обратно.

После Октябрьской революции в России британские спецслужбы решили сделать ставку на Рейли, как на человека, способного воспрепятствовать выходу этой страны из состояния войны с Германией…

Роберт Брюс Локкарт в своей книге «История изнутри. Мемуары британского агента» также на основе своего знакомства с Рейли поддерживает версию его одесского происхождения: «Ему было тогда сорок шесть лет. Это был еврей, я думаю, без капли британской крови. Родители его были родом из Одессы. Его настоящее имя – Розенблюм. Когда он сделался английским подданным – я не знаю до сих пор. До войны он провел большую часть жизни в С.-Петербурге, зарабатывая крупные суммы в качестве маклера по различным торговым делам. Фамилию Рейли он принял, взяв имя своего отчима, ирландца Келлагэна».

Вот те раз! Вначале недоумение могла вызвать дважды подтвержденная разными авторами версия, что отчимом Рейли был близкий к царскому двору русский полковник, теперь же вдруг объявился еще один отчим – ирландец по имени Рейли Келлагэн… Ныне покойный бывший сотрудник Одесского управления КГБ, ставший после вынужденного по состоянию здоровья ухода в отставку известным в городе историком-литератором, Никита Брыгин также горячо поддерживал версию одесского происхождения легендарного шпиона и авантюриста.

Брыгин, в частности, докопался, что в Одессе действительно обитала особа по фамилии Розенблюм, которой принадлежали два хороших дома: один на Троицкой улице, 21, и дом на Моразлиевской, 24. Этот сдавался целиком под Союз военнослужащих-поляков. Но вот беда: оба особняка принадлежали не господину Розенблюму, а, как принято выражаться в Одессе, мадам Розенблюм!

Выходит, мать Рейли была не русской женщиной польского происхождения? А кто же был отец? До этого Никита Брыгин докопаться не успел. Правда, он выяснил, что у мадам имелся сын, по фамилии тоже Розенблюм, по имени Михаил.

М.А. Розенблюм родился в Одессе в 1872 году. По подложному паспорту (в Одессе с паспортами любой страны проблем никогда не существовало) выехал в Швейцарию, где поступил в Бернский университет. Отец его, с неустановленной фамилией, якобы занимался торговыми делами в Нью-Йорке. На этом изыскания Брыгина зашли в тупик.

Еще одну версию в своей книге «История русской секретной службы» излагает английский автор Ричард Дикон.

Он подтверждает, что на верфях немецкой фирмы «Блом & Фосс» Рейли добыл синьки новых боевых кораблей, не остановившись ради достижения этой цели перед убийством нескольких человек. Он также убил охранника на одном из заводов Круппа. Дикон считает более чем таинственной смерть бывшего мужа своей первой жены Маргарет – алкоголички и истерички. От нее он впоследствии, в качестве отступного за развод (так и не оформленный официально), якобы получил 10 тысяч фунтов стерлингов.

Затем Рейли женился на Надежде (Надин) Массино – жене помощника морского министра России. Обвенчались они в 1916 году в Нью-Йорке в греко-православном соборе. В то время Рейли выдавал себя за вдовца.

В 1923 году (а не в 1916-м, по Берберовой) Рейли развелся с Надеждой – строго говоря, их брак должен был считаться недействительным – и женился на актрисе Пепите Бобадилья. Позднее Рейли под именем Сиднея Бернса занимался в Нью-Йорке бизнесом.

По утверждению Дикона, в России имелось по крайней мере восемь женщин, которые на разных основаниях считали себя женами Рейли. Надо полагать, каждая из них могла бы написать о нем нечто интересное.

Недавно в одной из центральных газет появилась еще одна версия биографии Рейли. Автор – из Одессы, что придало очередному жизнеописанию таинственного агента своеобразный колорит.

Версия излагается безапелляционно, без ссылок на источники информации, словно списана из биографического справочника.

Зигмунд Маркович Розенблюм родился в Одессе 24 марта 1874 года. Отец – Марк Розенблюм – был маклером, затем судовым агентом. Мать из обедневшего дворянского (!) рода Массино (по одной из ранее изложенных версий, эту фамилию носила вторая жена Рейли Надин). Семья проживала в доме номер 15 по Александровскому проспекту неподалеку от Греческой площади. Рейли окончил в Одессе Третью гимназию, а затем проучился один год на физико-математическом факультете Новороссийского университета. (Этот университет находился не в нынешнем городе Новороссийске. Так назывался раньше университет в Одессе.) В Одессе знакомые называли Зигмунда Розенблюма по-одесски Зяма.

Позднее Зяма покидает Одессу, перебирается в Гейдельберг, затем в Лондон, женится там на ирландке Рейли Келлагэн (оказывается, теперь он берет в качестве фамилии имя жены, а не отчима!) и т. д.

Авторитет автора несколько подрывают некоторые его утверждения. Например, он сообщает, что главное внимание в операции «Трест» было уделено Савинкову, а также что крупный английский разведчик Джордж Хилл был тройным агентом – Великобритании, Германии и… ОГПУ! (В годы Великой Отечественной войны Хилл занимал важный пост английского представителя в Москве по вопросам сотрудничества с советскими спецслужбами.)

Сопоставив и подвергнув анализу многочисленные версии и отдельные документы, можно обнаружить ряд совпадений, за которыми, видимо, стоят реальные факты из жизни Рейли. Тот же анализ позволяет отмести явные домыслы и просто несуразицу. Несомненно, однако, что в биографии Рейли остается достаточно много темных пятен и загадок. Я, к примеру, не считаю документально доказанным одесско-еврейское происхождение Рейли.

Важнее другое – понять особенности характера этой, безусловно, неординарной личности. По этому вопросу у всех авторов разногласий нет, что уже хорошо.

Вот оценка, которую спустя много лет после знакомства с Рейли дал тот же Локкарт, уже достаточно умудренный жизнью и, главное, знающий, чем завершилась Гражданская война в России и судьбу Рейли: «Это был человек с громадной энергией, очаровательный, имевший большой успех у женщин и весьма честолюбивый. Я был не очень большого мнения о его уме. Знания его охватывали большую область, от политики до искусства, но были поверхностны. С другой стороны, мужество его и презрение к опасности были выше похвал…

Это был человек наполеоновского склада. В жизни его героем был Наполеон, и одно время у него была одна из лучших в мире «наполеоновских» коллекций».

* * *

Работа начальника КРО ОГПУ Артура Христиановича Артузова, требовавшая неустанного проявления политической гибкости и дальновидности, умственного напряжения и неимоверных усилий воли, была постоянно в центре внимания Дзержинского. Естественно, у председателя ОГПУ всегда находились вопросы к начальнику КРО, вопросы острые, злободневные, отвечать на которые необходимо было быстро и только делом. Председатель был крайне огорчен тем, что Рейли, английскому разведчику, предпринимавшему отчаянные попытки свергнуть советскую власть, в свое время удалось избежать кары, определенной революционным трибуналом.

При очередном докладе Артузова в августе 1924 года председатель справился:

– Как с Рейли? Пока не ответите на этот вопрос – покоя вам не будет. Буду спрашивать назойливо и требовательно. Беспокойно вам будет, ибо он покоя нам не дает.

Разумеется, Артузов попытался успокоить Дзержинского, дескать, после захвата Савинкова Рейли с европейского горизонта исчез: по агентурным данным, на пароходе «Нью-Амстердам» отплыл в Нью-Йорк и сейчас в Америке устраивает свои финансовые дела.

Председатель с сомнением покачал головой:

– Прошу вас, не проявляйте благодушия. Эта фигура рано или поздно вновь вынырнет на поверхность. В любой момент снова предложит свои услуги капиталистической разведке. С Рейли борьба еще впереди.

Артузов, конечно, и сам понимал: дело не столько в личности Рейли, сколько в тенденциях определенных кругов Запада. Рейли нужен был и белогвардейской эмиграции, погрязшей в раздорах и склоках, однако еще упорной в общей цели – снова сесть на шею народа. Она нуждалась в таком изворотливом помощнике, каким был Рейли, опиравшийся на разведку, протянувшую свои щупальца по всему миру, – британскую СИС.

Но однажды во время доклада Артузова председатель о Рейли не спросил. То ли забыл, то ли умышленно, чтобы не отвлекать внимания занятого другими неотложными делами начальника КРО. Но, прощаясь, лукаво усмехнулся, словно говоря: дескать, я ничего не забыл, будет что-либо интересное – сам придешь и расскажешь.

Шло время. Артузов пытался себя успокоить: «Рейли на европейском континенте не объявляется. Может, и не объявится. И меня он так уже не волнует. Я забыл о нем…» Артузов умел убеждать людей, но сейчас поймал себя на мысли, что самое трудное дело – заниматься самовнушением. Цепкий ум не поддавался самоубеждению, не позволял забыться.

Снова и снова Артузов размышлял о Рейли. «Как с Рейли?..» Медленно, постепенно накапливались факты, намечались подходы к решению задачи. По мере изучения досье Рейли Артузов все более и более проникался осознанием правоты председателя. Да, такие, как Рейли, сами со сцены не уходят. Для западных разведок Рейли – пока запасной козырь, но в ход он может быть пущен в любой момент. К этому надо быть готовым. А может быть… Что, если подтолкнуть, самим ускорить его появление на сцене? Так родилась идея…

Сидней Джордж Рейли конечно же вовсе не прозябал в США в безвестности и устраивал за океаном отнюдь не только свои финансовые дела.

В то время в Америке широко обсуждался вопрос о крупном займе Советскому Союзу. Некоторые видные американские дельцы были готовы такой заем нам предоставить. Правительство занимало выжидательную позицию. (Напомним читателю, что США не признавали СССР до 1933 года. Дипломатические отношения между нашими двумя странами были установлены только с приходом в Белый дом президента Франклина Делано Рузвельта.) Во всяком случае, явного противодействия администрация не оказывала. Но Рейли твердо решил, что этому не бывать, и со всей своей недюжинной энергией бросился в борьбу против предполагаемого займа. На Нижнем Бродвее в Нью-Йорке он открыл контору, ставшую центром антисоветской пропаганды в Америке. Потом Рейли предпринял турне по стране с лекциями, в которых, как «очевидец» революции, запугивал обывателей и бизнесменов опасностью большевизма, грозящего самому существованию цивилизации и мировой торговли.

Но и этого ему показалось мало. При поддержке русских белоэмигрантов Рейли сколачивает на американской почве филиал международной антибольшевистской лиги, уже функционировавшей в Берлине, Лондоне, Париже, в Прибалтийских и Балканских странах. Филиал лиги имелся даже в Харбине, где его возглавлял известный атаман, генерал-лейтенант Григорий Семенов. Белогвардейцы, чьим лидером в США был старый агент царской охранки Борис Бразуль, наводили мосты между Рейли и самыми реакционными финансистами и предпринимателями Америки, в первую очередь Генри Фордом. Они же по поручению Рейли поставляли ему списки видных американцев, благожелательно относившихся к СССР. Списки эти доставят много бед включенным в них людям – вплоть до эпохи сенатора Джозефа Маккарти, возглавлявшего в разгар «холодной войны» сенатскую комиссию конгресса по расследованию «антиамериканской деятельности».

Столь опасную для советских интересов деятельность Рейли нужно было пресечь, для чего требовалось выманить его обратно в Европу. Использовать можно было единственное средство – «Трест», хоть и утративший несколько свой блеск в некоторых эмигрантских кругах после «провала» Савинкова, но все еще пользовавшийся доверием Кутепова.

И Артузов разрабатывает сложный, но безошибочно сработавший план, основанный на глубоком проникновении в психологию врага, тонком учете политической обстановки и событий. Строго говоря, в общих чертах план по выведению Рейли в Европу, а затем в СССР был разработан Артузовым довольно давно, но указание председателя заставило форсировать работу. И вот зимой в адрес подставной нью-йоркской конторы фирмы «Сидней Берне – Индиан лайнен», основанной Рейли для прикрытия его основной деятельности, пришло письмо из Таллина, подписанное инициалом Е. и датированное 24 января 1925 года. (Текст приводится в свидетельствах Пепиты Бобадилья.)

На самом деле идея с приглашением Рейли была умело подброшена контролерам «Треста» Захарченко-Шульц и Радкевичу Якушевым по поручению Артузова. А Красноштановы уже вроде от себя довели ее до сведения таллинского корреспондента Рейли, укрывшегося за инициалом Е. По тому же заданию они через резидента Кутепова в Финляндии, бывшего морского офицера Николая Бунакова, связались с финскими разведчиками – начальником 2-го отдела финской армии полковником Мальмбергом и начальником погранохраны Выборгского района капитаном Рузенштремом – для организации на границе «окна».

Спустя две-три недели Якушев и Захарченко-Шульц встретились в Финляндии с Бунаковым. После взаимного обмена текущей информацией Бунаков сообщил им, что Рейли «собирается в дорогу». И показал письмо, только что полученное им из Америки и подписанное одним из псевдонимов Рейли – Железным. Рейли подтверждал, что борьба с Советами остается для него делом жизни, и указал три направления этой борьбы: пропаганда, террор, диверсии.

Письмо Бунакову послужило реакцией на послание от Е.

«Окно» на советско-финской границе представляло для ОГПУ особую ценность. Расположенное едва ли не в районе дальних пригородов Петрограда, близ Сестрорецка, оно позволяло эмиссарам «Треста» в случае надобности обернуться в оба конца за день и две ночи. Уже по одной этой причине Якушев старался поддерживать с Бунаковым хорошие отношения, тем более что тот пользовался особым расположением и великого князя Николая Николаевича, и Кутепова и был тесно связан с финской и английской разведками. Все эти обстоятельства, вместе взятые, уже делали Бунакова самостоятельным и ценным источником информации.

Завоевать расположение, более того, искреннюю благодарность Якушеву удалось почти случайно.

Как-то, во время очередной встречи с Якушевым, Бунаков попросил его передать привет своему брату Борису, жившему в Москве. Осененный неожиданной идеей, Александр Александрович несколько небрежно, словно речь шла о сущем пустяке, спросил:

– А почему бы вам самому не повидаться с ним? Если хотите, мы его доставим к вам сюда, в Хельсинки.

Недели через две «Трест» устроил-таки в финской столице встречу братьев Бунаковых…

В тайной войне, как и в обычной, действуют примерно сходные оперативно-тактические принципы: оценка обстановки, замысел, единство командования, захват инициативы с тем, чтобы навязать свою волю противнику, осуществление маневра во имя обеспечения внезапности и использования своих сил в наиболее выгодных условиях, массирование, а точнее, сосредоточение усилий в решающем месте и в решающий момент. Все это учитывал Артузов и потому всегда начинал работу с оценки противника.

В своей жизни Артур Христианович имел дело преимущественно с людьми сильного склада. Таковыми были все его друзья, товарищи по службе – Пиляр, Стырне, Пузицкий, Демиденко, руководители ОГПУ. Но жизнь подбрасывала ему и сильных врагов: Савинков, Кутепов, та же Мария Владиславовна… Большое дело, конечно, правильно определить сильные и слабые качества друга. Но в тысячу раз ответственнее – точно оценить врага. А между тем трезвой оценке часто мешают ненависть, неотмщенное зло, смутное представление о замыслах противника и его реальных возможностях.

Артузов думал о Рейли чаще всего глухими ночами, когда обычные дела оставались позади, никто никуда не требовал, никто не беспокоил. Рейли интересовал его и как личность, и как противник. Интересовало все: внешность, характер, привычки, окружение. Хотелось, точнее, необходимо было уяснить: в чем его сила? Только ли в опыте и находчивости? Обычно Артузов вынимал из «дела» какую-нибудь справку и начинал тщательно вникать в сухие фразы, не замечая времени. Отключался от раздумий, только когда сонный туман начинал застилать глаза, стучало в висках, а сквозь шторы начинал просачиваться молочно-белый свет и солнечные лучики расцвечивали стену кабинета золотыми точками.

Все чаще Артузов возвращался к Рейли, пытаясь проследить его жизненный путь. Артур Христианович изучал «дело» страницу за страницей, возвращался к прочитанному, обдумывал и снова читал, делал пометки, понятные только ему. Чужой и пока далекий Рейли постепенно становился более осязаемым.

Артузов набрасывает несколько выводов из прочитанных строк: «Искусный любовник, перед которым могут устоять лишь волевые женщины. Значит, Рейли, обладая определенной внешностью, симпатичной женщинам, может опираться на их поддержку, использовать жилища в качестве конспиративных квартир…», «Рейли около пятидесяти лет. Это зрелый возраст, тот возраст, который в полной мере определяет опыт, когда человек становится осторожным, стремится не делать ни одного опрометчивого шага».

Чем еще силен Рейли? По некоторым данным, сын капитана торгового парохода. Основное воспитание и эрудицию получил в русской среде. Служил в восточно-азиатской компании, был ее главным агентом в Порт-Артуре, годами жил в Петербурге, подолгу бывал в Москве и Одессе. Значит, способен легко и убедительно приспособиться к русскому окружению. Это тоже кое-что значит для разведчика-нелегала.

Глаза бегут по строчкам, и из сухого факта вычленяется еще одна сторона характера – умение сходиться с людьми. В Петербурге Рейли не давал покоя подвиг американцев братьев Уилбера и Орвилла Райт, 17 декабря 1903 года первыми в мире совершивших полет на построенном ими самолете с двигателем внутреннего сгорания. Организуется российское общество «Крылья». И не кто иной, как Рейли, один из его учредителей, умело использовал воздухоплавательный клуб для приобретения множества важных связей в русских кругах, в том числе в хорошо законспирированных и влиятельных масонских ложах.

Итак, Артузову рисовался человек смелый в своих начинаниях, больших возможностей. Не случайно он был завербован английской разведкой.

С началом Первой мировой войны Рейли не упускает шанс заработать и на этом. Он едет в Японию, чтобы заключить контракты на поставки военного снаряжения. Из Японии перебирается в Америку, передает крупные заказы местным фирмам. Используя давние связи в Германии, агент сообщает в Лондон немецкую программу строительства подводных лодок. Потом он сам проникает в Германию и добывает секреты кайзеровского флота непосредственно в высшем штабе, аналогичном британскому Адмиралтейству. Впрочем, особого героизма для этого, возможно, и не требовалось: у Рейли были давно налаженные связи и в берлинской разведке.

Когда в России свершилась революция, английская разведка сразу же переориентировала его – он должен работать в стране большевиков. На борту английского крейсера Рейли прибывает в Архангельск. Оттуда, воспользовавшись неопытностью и доверчивостью местных советских работников, пробирается в Петроград и сразу оказывается в центре очередного заговора контрреволюции. Активное участие в нем приняли и дипломатические представители некоторых западных стран…

Петроград, весна 1918 года. Рейли снова в городе «светлых грез» – так он любил называть Северную столицу. Ищет безопасное убежище.

Артузов раскрывает конверт с фотографиями. Находит портрет красивой женщины: Елена Михайловна Боюжовская, кокотка. У нее и остановился Рейли. Счастливая звезда, как ему кажется, движется к зениту на политическом небосводе. Рейли не собирается долго оставаться в Петрограде. Его цель – Москва, где активно действует против советской власти глава английской миссии Роберт Брюс Локкарт.

В военное время в Москву попасть нелегко. Нужен пропуск. Где добыть? Рейли перебирает в памяти всех бывших петербургских друзей. Останавливается на своем давнем приятеле Грамматикове.

Грамматиков не подвел – сумел достать документы, и какие! По одному из них «товарищ Рейлинский» являлся комиссаром (!) по перевозке запасных автомобильных частей во время эвакуации Петрограда. Это давало ему возможность свободно передвигаться между Москвой, Петроградом и Вологдой, иногда даже в комиссарском вагоне. Теперь надо осесть здесь, осесть тайно. Рейли не был бы разведчиком, если бы не умел отличить организованную слежку от случайного внимания сотрудников ЧК или уголовного розыска. Он быстро установил, что к нему и Грамматикову присматриваются. Нужен был трюк, который отвел бы подозрение от него, вернее, позволил бы оторваться от хвоста. В дождливый день на перрон Николаевского вокзала к поезду Москва-Петербург подошли двое.

Один – Грамматиков, второй – человек, похожий на Рейли. Сам Рейли из-за укрытия следил за посадкой своих друзей и был удовлетворен, когда поезд увез его двойника и прилепившегося к нему наблюдателя.

За убежищем дело не стало: в его кармане лежало написанное еще в Петрограде рекомендательное письмо Грамматикова своей племяннице – актрисе Художественного театра Елизавете Оттен.

Артузов поднимает еще несколько справок. Они касались «дела» латышских стрелков. Слово «дело» взято в кавычки, потому что в действительности такового никогда не существовало, а была весьма эффективная комбинация ЧК, всю правду о которой рассказать стало возможным лишь лет сорок спустя.

Так уж сложилось, что к лету 1918 года самыми боеспособными и преданными советской власти были латышские части. Потому именно латышским стрелкам была доверена охрана Кремля и других важных государственных учреждений в Москве и Петрограде. Резиденты разведок некоторых стран правильно рассудили, что судьба любого заговора против Советов в значительной степени будет зависеть от того, какую позицию займут латыши. В ЧК своевременно заметили повышенный интерес иностранных дипломатов к стрелкам, потому было принято обоснованное решение опередить установленных разведчиков, прикрывавшихся дипломатическим иммунитетом.

События развивались следующим образом.

В Петрограде появились два молодых командира, приехавшие из Москвы. Оба латыши. По выправке, аккуратности униформы похожи на младших офицеров старой армии. Им удалось связаться с военно-морским атташе английского посольства (оно еще не переехало в Москву), капитаном Фрэнсисом Алленом Кроми. Их первая встреча состоялась в ресторане гостиницы «Французская». Командиры убедили Кроми, что в среде латышских стрелков зреет серьезное недовольство властью, что они готовы выступить против правительства, если будут поддержаны армейскими частями.

Для большего правдоподобия к операции был подключен командир 1-го дивизиона латышских стрелков Эдуард Берзин. Кроми дал Берзину и одному из молодых командиров, который представился ему как бывший офицер Шмидхен, рекомендательное письмо к Локкарту. Убедившись в подлинности письма (одним из доказательств стало обилие… орфографических ошибок. Кроми не был силен в грамматике родного языка, и Локкарт это хорошо знал), Локкарт дал латышам рекомендательные письма к командующему английскими войсками в Архангельске генералу Пулю и сопроводительные документы на бланках британской миссии с печатями и своей подписью. (Предполагалось, что после ареста советского правительства латышские стрелки через Архангельск на английских судах вернутся на родину.)

Стрелкам нужны были и деньги. У Локкарта имелись на руках крупные суммы, которые ему охотно жертвовали российские заводчики и купцы.

Локкарт принял латышей на своей квартире в Хлебниковом переулке, 19, но он был достаточно осторожен, чтобы не держать сумки с деньгами при себе, и вообще, из соображений конспирации ему больше не следовало лично встречаться с Берзиным и Шмидхеном (настоящее имя которого, Ян Буйкис, было раскрыто лишь несколько десятилетий спустя).

Теперь латыши должны были иметь дело только с доверенным лицом Локкарта, получать от него деньги и инструкции, а также отчитываться перед ним о ходе подготовки к мятежу.

На первой встрече Берзин получил от человека по имени Константин (очередной псевдоним Рейли) 700 тысяч рублей. Кроме того, Рейли поручил латышу составить детальный план захвата Госбанка, Центрального телеграфа и телефонной станции.

Вторая встреча Берзина с Константином состоялась 17 августа в кафе «Трамбле» на Цветном бульваре. Рейли вручил командиру еще 200 тысяч рублей и уточнил задание.

Третья встреча состоялась 28 августа – Берзин получил еще 300 тысяч рублей и задание выехать в этот же вечер в Петроград и передать эти деньги тамошней группе заговорщиков. Связать его с ними должна была Боюжовская. (Всего Берзин получил и сдал в ЧК 1 миллион 200 тысяч рублей.)

Выполняя задание, Берзин приехал в Питер, навестил Боюжовскую и… незаметно положил в карман визитную карточку Рейли с его московским адресом: Шереметьевский переулок, 3.

Поселившись у актрисы, Рейли не теряет времени даром. Ищет объекты вербовки. Английское правительство должно знать военные планы большевиков накануне переворота и вероятной интервенции. Через Елизавету, даже не подозревавшую, кто на самом деле поселился у нее по дядюшкиной рекомендации, он знакомится с ее окружением, в том числе с некоей Марией Фриде. Брат Марии, бывший подполковник старой армии Александр Фриде, работает в Главном штабе, следовательно, в курсе многих военных вопросов, в частности перевозок войск. Лучшего источника ему не найти.

Путь Рейли к подполковнику оказался весьма простым. Он очаровывает Марию, преподносит ей умело подобранные подарки. Через сестру Рейли знакомится с братом, быстро находит с ним – скрытым контрреволюционером – общий язык. К слову сказать, и Мария, и Александр уже были связаны с американским разведчиком Ксенофонтом Каламатиано. Мария официально работала медсестрой в отряде Красного Креста при американской миссии.

Александр Фриде стал аккуратно доставлять Рейли копии военных сводок с фронта, другие секретные материалы. Рейли работает в Москве и в Петрограде в тесном взаимодействии с двумя другими иностранными резидентами: французом Вертамоном и американцем греческого происхождения Каламатиано. В этой тройке он за коренника.

Елизавета Оттен была на редкость общительной женщиной. Она не могла и дня пробыть в одиночестве, ее постоянно окружали друзья и поклонники. В квартире было шумно и весело. Для ничего не подозревавшей публики, которая собиралась у нее, Рейли был… сотрудником ЧК «товарищем Рейлинским»! Благодаря своим широким связям Рейли смог получить подлинные документы, с которыми он мог без помех передвигаться по городу. Удостоверение давало ему надежное прикрытие, позволяло свободно въезжать в Петроград, а там передавать добытые шпионские сведения атташе британского посольства Кроми, который переправлял их в Англию.

Однако Рейли был не простым шпионом. Всякий раз, отправляя документы в Лондон, он прилагал к ним собственные комментарии, рекомендации, оценки политического, экономического и военного положения в Советской России. Они били в одну цель: быстрее свергнуть большевиков, внушая адресату мысль, что «русские беспомощны, если у них нет вождя. Если России дать популярное правительство, то она снова повернет оружие против Германии».

Была у Рейли и своя корыстная цель. Если корсиканский лейтенант артиллерии сумел овладеть Францией, то почему бы ему, лейтенанту от британской разведки, не овладеть Москвой? В этой мысли он укрепил себя после того, как ознакомился с охраной Кремля. Главная опора ее – латышские стрелки. В их безусловную преданность советской власти Рейли не верил. Он оказался целиком во власти навязчивой идеи: кто имеет власть над латышами, тот имеет власть над Кремлем, значит, и над Москвой.

Так в голове Рейли и родился план захвата власти штыками латышских стрелков…

Артузов отметил про себя: Рейли честолюбив, с бонапартистскими замашками, убежден во всесилии денег. Это его минусы, которые должны учитываться при выработке плана операции, как, впрочем, и плюсы.

Между тем Рейли расширяет круг знакомств в Москве. На некоторые ему просто везет. Так, он случайно знакомится, но вовсе не случайно очаровывает и соблазняет сотрудницу ЦИК Ольгу Старжевскую. Потерявшая голову женщина предоставляет ему множество ценных сведений о работе государственных учреждений. Рейли вручает ей 20 тысяч рублей, на которые Ольга снимает и обставляет прекрасную квартиру. Она убеждена – как любовное гнездышко. На самом деле это жилище нужно Рейли для конспиративных встреч с агентурой и как убежище, если придется расстаться с комнатой в Шереметьевском переулке. Через Ольгу он знакомится и с заведующим гаражом штаба Московского военного округа. Совсем небольшие (по его понятиям) деньги – и в распоряжении Рейли автомобиль, хоть днем, хоть ночью.

Артузов снова отмечает: Рейли предусмотрителен, по известной поговорке, никогда «не кладет все яйца в одну корзинку». Обязательно старается обеспечить себе запасной выход.

План, разработанный Берзиным и представленный ему на утверждение, Рейли счел реальным и легко осуществимым. В Большом театре должно состояться важное совещание под охраной, как обычно, латышских стрелков. По приказу Берзина они должны арестовать советское правительство, в первую очередь Ленина и Троцкого. Рейли сделал только одно, но весьма существенное добавление к этому плану: иметь при себе гранаты на случай, если произойдет какая-нибудь непредусмотренная заминка. Иначе говоря, Берзин должен пустить их в ход, чтобы уничтожить советских руководителей, как тогда говорили, вождей.

До правительственного заседания оставалось некоторое время. Рейли пригласил Берзина прокатиться в Петроград, преследуя при этом две цели: обеспечить себе безопасный проезд в сопровождении красного командира (подстраховывал свое удостоверение, мало ли что) и отправить очередное донесение через английского дипломата о работе по задуманному плану. Кроме того, он хотел с помощью Берзина уговорить латышскую общину выступить в Петрограде одновременно с мятежом в Москве.

Для определенного круга петроградских знакомых Рейли был «господином Массино», ливорнским купцом. Остановились у Елены Михайловны. Выявив часть питерских связей Рейли, Берзин, сославшись, что он выполнил все поручения, уехал в Москву. Рейли остался в Петрограде. Ему надо было еще раз встретиться с капитаном Кроми. Рано утром позвонил Грамматикову, чтобы узнать обстановку. Услышал дрожащий, испуганный голос:

– Преждевременно произведена операция. Положение больного в высшей степени серьезно.

Рейли охватил страх. Но он не был бы разведчиком, если бы поддался панике. Быстрый ум сразу же оценил: надо немедленно ехать к Грамматикову и узнать все подробности происшедшего, чтобы не действовать вслепую. Рейли благополучно добрался до квартиры Грамматикова, которого застал в страшном возбуждении. Он изрыгал ругательства по чьему-то адресу:

– Глупцы, выступили слишком рано, ни с кем не согласовали. Убит председатель петроградской ЧК Урицкий. Надо бежать…

Это произошло в пятницу, 30 августа. В начале десятого утра к дому номер 6 на Дворцовой площади, в котором размещались Комиссариат внутренних дел Петроградской коммуны и ЧК, подъехал молодой человек в кожаной тужурке, оставил велосипед и вошел в здание. В приемной уже было несколько посетителей, дожидавшихся приезда наркома и председателя ЧК в одном лице, потому на вновь прибывшего никто не обратил внимания. Через полчаса на служебном автомобиле подъехал Моисей Урицкий, вошел в подъезд и направился к лифту. В этот момент молодой человек подбежал к нему и с близкого расстояния сделал несколько выстрелов. Урицкий был убит на месте. Убийца выскочил на улицу, сел на велосипед и попытался скрыться. За ним последовала погоня на автомобиле.

На Миллионной улице террорист бросил велосипед у дома номер 17, в котором размещалось Английское собрание, и вбежал в подъезд. Однако через несколько минут он сделал попытку покинуть здание, натянув поверх тужурки первое попавшееся пальто. Его попытались задержать красноармейцы – даже не по обоснованному подозрению, а просто для проверки документов. Тут у террориста не выдержали нервы, он открыл пальбу, но был обезоружен.

Убийца оказался неким Леонидом Каннегисером, студентом Политехнического института. Одно время, при Керенском, был юнкером Михайловского артиллерийского училища, членом партии так называемых энэсов – народных социалистов. Двадцатидвухлетний террорист был весьма способным, подававшим надежды поэтом. О мотивах покушения Каннегисер на допросах говорить не захотел. Отказался он назвать и сообщников.

В тот же день, в 7 часов вечера, странная, предельно экзальтированная молодая женщина, бывшая эсерка и политкаторжанка Фанни Каплан после митинга на бывшем заводе Михельсона дважды тяжело ранила Ленина. Каплан также отказалась дать какие-либо показания. (Тогда, в восемнадцатом, да и в последующие годы, оба теракта и руководители страны, и ЧК, и средства массовой информации, и официальная историческая наука связывали друг с другом как звенья одной цепи, как запланированные эпизоды организованного антибольшевистского заговора. Однако никакой связи, даже косвенной, между обоими терактами установить так и не удалось. Более того, сегодня многие авторы ставят под сомнение, что в Ленина достаточно метко стреляла полуслепая Каплан, к тому же когда уже начало смеркаться…)

Оба покушения власть расценила как открытие белого террора и не нашла ничего лучшего, как на удар ответить во сто крат более сокрушающим ударом. Вывод был ошибочен: ни Каннегисер, ни Каплан не были связаны с какими-либо серьезными контрреволюционными организациями. Столь бурные, переломные моменты в истории, какими были в России 1917-й и последующие годы Гражданской войны, способны порождать массовые акты террористов-одиночек, которые вполне могут быть расценены как целенаправленные, спланированные, хорошо организованные действия заинтересованной стороны, спецслужбы или даже иностранной державы.

Так и произошло в августе-сентябре 1918 года. 2 сентября Всероссийский ЦИК, заслушав сообщение его председателя Якова Свердлова, принял резолюцию, в которой были следующие слова: «На белый террор врагов рабоче-крестьянской власти рабочие и крестьяне ответят массовым красным террором против буржуазии и ее агентов».

Эмоционально можно понять настроение, душевное состояние людей, принявших эту резолюцию, а также последовавшие за этим постановления, в которых было прямо указано, как, против кого конкретно и в какие сроки, разумеется самые сжатые, должны быть осуществлены акции красного террора. Все лица, причастные к белогвардейским организациям, заговорам и мятежам, подлежали расстрелу.

Белый террор, кстати, не вымысел коммунистов. Это историческая реальность. Его жертвами стали тысячи и тысячи безвинных людей, не только большевиков, но и обычных рабочих и крестьян. Однако жестокость одной воюющей стороны никак не может оправдывать ответную, тем более удесятеренную, жестокость другой. В данном случае в массовых репрессиях вообще не было необходимости, поскольку оба покушавшихся – и Каннегисер, и Каплан – были схвачены по горячим следам, на месте преступления. При правильно проведенном следствии вполне можно было разобраться: либо это акты экзальтированных одиночек, либо за ними стояли конкретные контрреволюционные организации. Увы! По сей день оба покушения остаются не расследованными до конца – слишком многое упущено…

В те страшные недели осени восемнадцатого года в числе расстрелянных были и настоящие контрреволюционеры и заговорщики, но основная масса жертв была казнена без малейших к тому оснований, по пресловутому классовому признаку. Иначе говоря, в вину ставились не действительно совершенные преступления, но сам по себе факт рождения в семье, принадлежавшей до революции к привилегированному классу или сословию.

Но еще более ужасно другое – репрессии восемнадцатого стали предвестником, «моделью» во сто крат более страшного, уже куда более массового большого террора образца 1937 года, жертвами которого были уже не только реальные и мифические «враги народа», но и сам народ, в том числе и те искренние идеалисты от революции, что свято верили в ее великие цели, в построение солнечного и счастливого социалистического будущего.

…Рассказывая Рейли об обстановке в Петрограде, Грамматиков рвал какие-то бумаги, рвал и тут же сжигал клочки.

– Вам не следует возвращаться к Елене Михайловне, – предупредил он.

– Я осведомлю кое-кого о случившемся, – ответил Рейли, – и немедленно отправлюсь в Москву. Главные события развернутся там.

Еще с вечера Рейли договорился с капитаном Кроми о встрече в ресторане Балкова. В условленное время капитан не пришел. В отдельном кабинете ресторана Рейли прождал еще полчаса. Кроми не появился. Тогда Рейли решил покинуть ресторан и пройти мимо английского посольства, чтобы убедиться, что там все в порядке.

Подойдя к знакомому зданию на Дворцовой набережной, Рейли увидел толпу зевак и отряд красноармейцев. Стоял грузовик. Рядом на тротуаре лежали тела двух убитых чекистов – Шейнкмана и Янсона.

Кто-то тронул Рейли за рукав. Оглянувшись, узнал случайно знакомого красноармейца.

– Здравствуйте, товарищ Рейлинский. Вот как неудачно получилось… Отстреливался, гад. Вон он лежит…

На лестнице, у двери, лежал Кроми. В чем, в чем, но в личной храбрости боевому офицеру, кавалеру многих орденов было не отказать.

Дело в том, что, располагая реальными данными об участии иностранных дипломатов и Рейли в контрреволюционном заговоре и ошибочно связывая его с терактами Каннегисера и Каплан, ЧК решила, пренебрегая нормами международного права, провести обыски в помещениях дипломатических представительств, прежде всего Великобритании и Франции, а также в квартире Локкарта в Москве.

Капитан Кроми, выполняя свой служебный и воинский долг, оказал вооруженное сопротивление и в ходе перестрелки был убит.

В такой обстановке Рейли не стоило и помышлять об установлении связи с питерскими заговорщиками.

Надо быстрее убираться из Петрограда. Здесь его знают слишком многие. Рейли направился на вокзал. Путь ему преградила красноармейская цепь. Отступать было поздно. С независимым видом он подошел к проверявшему документы и показал свой пропуск. На удивление, его тут же пропустили.

В Клину Рейли купил свежую газету. Развернул, пробежал глазами по заголовкам, и ему стало не по себе: арестован Локкарт, арестован Александр Фриде. В газетном сообщении мелькали фамилии и других людей, с которыми Рейли не был знаком, но о которых слышал.

Визитная карточка с московским адресом, так неосторожно оставленная им в Питере на столе Елены Михайловны и подобранная Берзиным, свое дело сделала. Чекисты устроили засаду на квартире Елизаветы Оттен в Шереметьевском переулке. Там была задержана Мария Фриде, которая принесла Рейли, не зная, что он в отъезде, пакет от брата. В пакете содержались совершенно секретные данные о формировании дивизии Красной армии в Воронеже, о графике работы Тульского оружейного завода, о количестве патронов, выпускаемых им в месяц, и много другой ценной информации. От Марии ниточка потянулась к ее брату.

Всего было сразу арестовано около тридцати человек, из которых примерно половина после проверки была отпущена по недостаточности прямых улик. Анри Вертамон и Ксенофонт Каламатиано успели скрыться. При обыске в их квартирах было обнаружено множество вещественных доказательств их шпионской и диверсионной деятельности. В тайнике у Вертамона, к примеру, нашли почти полпуда пироксилина, несколько десятков капсюлей от динамитных шашек, шифровальные таблицы и секретную карту Генерального штаба.

«…Сообщение потрясло, словно взрыв. Значит, операция провалилась. И все из-за покушения мальчишки Каннегисера, своей нелепой стрельбой в Урицкого сорвавшего заговор против советского правительства. Вероятно, в ЧК уже есть сведения и о нем, и о его связях. Хорошо еще, что вовремя я уехал из Петрограда. Там наверняка бы поймали», – так думал Сидней.

Резкая команда вывела Рейли из оцепенения. На перроне показались красноармейцы. Рейли юркнул обратно в вагон. «Проверка документов. Что же делать?» Оставаться в вагоне опасно. Неужели конец? Поднялась злость на самого себя. Так глупо попасться. Мозг лихорадочно работал, пытаясь найти решение. Проверка шла одновременно с обоих концов состава. Есть еще время подумать, пока комиссары дойдут до его вагона.

Рейли вышел в тамбур, открыл наружную дверь, огляделся по сторонам. У переднего и заднего вагонов часовых не было, они уже подошли ближе. Мелькнула мысль: а если под вагон? Рейли скользнул на подножку и метнулся вниз. Незамеченным прополз до хвоста состава. Оттуда рывком – к пакгаузу. И вот он уже укрыт кирпичной стеной от красноармейцев. Покинув территорию станции, наконец почувствовал себя на свободе. Надо срочно перебираться в Москву. Там он найдет убежище, верные люди еще остались.

Под ногами Рейли горело. После убийства Урицкого и ранения Ленина ЧК предпринимала самые энергичные меры. Кроме рядовых заговорщиков был задержан наконец Каламатиано. Москву прочесывали частым гребнем.

Какое-то время Рейли слонялся по городу. Остановился у витрины магазина, потом у газетной тумбы, чтобы перевести дух. У него не было больше в запасе конспиративных квартир. Самые надежные – в Шереметьевском переулке и снятая Ольгой Старжевской – провалены. Опыт подсказывал: в них – засады. Почему? Размышляя об этом, он пришел к выводу, что, очевидно, потерял осторожность Фриде. Он не знал, какую роль в раскрытии заговора сыграл Берзин. Это благодаря ему была взята под наблюдение квартира Оттен, там взяли с поличным Марию Фриде, потом ее брата, далее чекисты вышли на помощника американского торгового атташе Каламатиано и резидента французской разведки Вертамона. В общей сложности в руки ЧК попало, как сообщили «Известия» 17 октября 1918 года, свыше 60 агентов.

Тем не менее Рейли удалось спасти часть своих агентов и даже переправить их на Украину. О своих дальнейших странствиях он спустя семь лет дал подробные показания своему следователю – Стырне:

«Окончив ликвидацию своих дел в Москве, кажется, 11 сентября, я в вагоне международного общества в купе, заказанном для немецкого посольства, совместно с одним из секретарей этого посольства, с паспортом балтийского немца и выехал в Петроград. В Петрограде пробыл около 10 дней, скрываясь в разных местах, для ликвидации своей тамошней сети, а также для изыскания способов переезда финляндской границы (я хотел бежать через Финляндию). Последнее мне не удалось, и я тогда решил ехать в Ревель, тем более что обследование состояния морской базы (германской) в Ревеле входило в мои служебные задачи. Это мне удалось. Из Петрограда я выехал в Кронштадт, получил от германского консульства охранное свидетельство, которое тогда выдавалось уроженцам Балтики. Кроме этого документа, у меня для выезда из Петрограда в Кронштадт имелся документ, выданный одним из петроградских фабкомов на русское имя. В Кронштадте уже меня поджидал катер (с капитаном-финном), на который я пересел ночью и отправился в Ревель. Ввиду весьма бурной погоды переезд занял около 48 часов. В Ревеле я пристал поздно ночью в порту, откуда отправился пешком в город (чтобы избежать карантина) и поселился в «Петроградской» гостинице под именем Георгия Бергмана, антиквара, уехавшего из России ввиду крупных недоразумений с советской властью. В качестве такового я сумел войти в очень хорошие отношения с германскими офицерами морской службы, узнал то, что мне требовалось по вопросам морской базы, и дней через 10, тайно, на катере выехал в Гельсингфорс, а оттуда в Стокгольм и Лондон, куда и прибыл 8 ноября. С этого момента я назначаюсь политическим офицером на юг России и выезжаю в ставку Деникина, был в Крыму, на юго-востоке и в Одессе. В Одессе оставался до конца марта 1919 года и приказанием верховного комиссара Британии в Константинополе был прикомандирован сделать доклад о положении Деникинского фронта и политического положения на юге руководящим офицерам в Лондоне, а также представителям Англии на мирной конференции в Париже. В течение мирной конференции я служил связью по русским делам между разными отделами в Лондоне и Париже; в этот период я, между прочим, познакомился с Б.В. Савинковым. У меня были тесные сношения с разными представителями русской эмиграции разных партий… В это же время я проводил у английского правительства очень обширный финансовый план поддержки русских торгово-промышленных кругов…

Все это [время] я состоял на секретной службе, и моя главная задача состояла в освещении русского вопроса руководящим сферам Англии.

В конце 1920-го г. я, сойдясь довольно близко с Савинковым, выехал в Варшаву, где он тогда организовал экспедицию в Белоруссию. Я участвовал в этой экспедиции. Я был и на территории России…»

Вернемся в 1918 год. Уже в Англии Рейли записал в своем дневнике: «Целью моей теперь было выбраться из России как можно скорее, возложенная на меня миссия кончилась полной неудачей».

В Лондоне Рейли был вручен высокий военный орден. Там же он узнал, что Верховный революционный трибунал РСФСР, рассматривая дело Локкарта (которому, как дипломату, было разрешено покинуть Россию), объявил Сиднея Джорджа Рейли вне закона как врага трудящихся и приговорил его к расстрелу при обнаружении в пределах республики.

Но почему Берзин не арестовал Рейли? Он мог это сделать в любой момент, но по замыслу операции надо было выявить все связи Рейли, он еще не «раскрылся» до конца. Была уверенность, что Рейли деваться некуда. Рано или поздно он придет к Берзину. Но тут английского агента спасли опыт и интуиция.

Встает вопрос: почему Рейли удалось ускользнуть из рук правосудия? В конце концов, Рейли, загнанный в угол, мог не обратиться за помощью к Берзину, или же, если и обратится, может просто не застать на месте – в жизни всякое бывает, в оперативных делах тоже… Сказался, конечно, недостаток опыта у контрразведчиков: ЧК еще не работала и года. Вот как ответил на этот вопрос сам Рейли в письме к заместителю Артузова Стырне, когда оказался во Внутренней тюрьме на Лубянке: «По моему глубокому убеждению, я приписываю мою удачу в подпольной жизни, а также в моем бегстве не каким-нибудь особенным личным качествам, а поразительно счастливому и часто повторяющемуся стечению обстоятельств, с одной стороны, и еще несовершенной в то время организации советского контрразведывательного аппарата, с другой стороны».

Провалившегося агента английская разведка обычно сбрасывает со счетов – он ей уже больше не нужен. Для Рейли сделали исключение. В Лондоне его по-прежнему считали выдающимся мастером разведки и наиболее опасным для Советов шпионом. Это соответствовало действительности. Рейли был нужен как специалист по русским делам. И вот уже его направляют в составе английской миссии к генерал-лейтенанту Антону Деникину. Поражение Деникина означало и поражение английской миссии. Правда, в этом вины Рейли уже не было. На какое-то время он сошел со сцены и отправился в Америку, чтобы в очередной раз поправить свои пошатнувшиеся финансовые дела. …Когда «дело» Рейли было изучено во всех деталях, Артузов встретился с Менжинским, чтобы обсудить оперативный план. Состоялся примечательный разговор.

– У военных есть термин – главный удар, – начал Менжинский, – вероятно, и нам надо предпринять его.

– Я с вами согласен.

– Раз согласны, то изложите свою точку зрения на главный удар. Против кого нам следует его сейчас направить?

– Против Рейли.

– Но он однажды уже вышел из игры, не так ли?

– Вышел, – подтвердил Артузов, но тут же возразил: – А сейчас снова входит. Что касается главного удара, то, если вы не против, Вячеслав Рудольфович, выслушайте некую историю. У нас в технологическом институте был профессор, который делил студентов на три категории. Первая – это наиболее способные ребята. Вторая – середнячки, третья – малоспособные, а точнее, плохо успевающие. На какую группу профессор рассчитывал свои лекции? На середнячков, полагая, что им-то и надо помочь разобраться в материале, чтобы они усвоили и сдали курс. А наиболее способные сами во всем разберутся. Что же касается «хвостистов», то на них не стоит и время тратить. Теперь давайте переключимся на более близкий для нас пример. Песочные Врангели и Марковы скомпрометированы. Для нас они не представляют опасности. Савинков обезврежен. В «серединку» между Врангелями и Савинковым вторгся Рейли. Точнее, его пригрел не кто иной, как Черчилль. Это уже очень серьезно. По логике, главный наш удар должен быть нацелен на Рейли.

– Исходя из приведенного вами примера Рейли только середнячок?

– В этом смысле – да, – подтвердил Артузов. – Вам показался странным закон трех частей нашего профессора? Каждый враг по-своему опасен. И все же я выделяю Рейли. Он только входит в роль. Я считаю, на него необходимо нацелить лучшие силы нашего отдела.

– Я вас так и понимаю, – согласно кивнул Менжинский. – Рейли, несомненно, доставит нам много хлопот. Нам сейчас важно понять и другое: какие причины обусловили появление Рейли? В чем его сила? Кто его поддерживает?

– Черчилль уже не верит в силу белогвардейщины, – убежденно ответил Артузов. – Он реалист и пускает в ход свои козыри. Рейли – один из них. Но Черчилль прагматик, причем достаточно циничный. Наверняка он подтолкнет Рейли на какие-то действия, но существенную поддержку ему, в том числе финансовую, окажет лишь в том случае, если тот добьется какого-то видимого успеха. Потому на начальной стадии реализм, несомненно, будет иметь ускоряющее развитие. Он постарается «вобрать в себя» все эмигрантские течения, до сих пор выступающие против нас.

– Согласен с вами. И формы борьбы Рейли окажутся, вероятно, традиционными, вряд ли он придумает что-то новое. И все же, с чем мы столкнемся?

– Рейли не начнет свои действия против нас, как говорится, с чистого листа. В первую очередь он обратит внимание на «Трест», постарается прибрать его к рукам, заявить о себе громкими диверсиями. Надо полагать, рано или поздно авантюризм натуры толкнет его вновь в нашу страну.

– Да, это решающие моменты. Рейли профессионал, умен, изобретателен. С благословения определенных кругов он непременно вступит с нами в борьбу.

– Постараемся хорошо сыграть против Рейли, – заверил Артузов заместителя председателя ОГПУ, – а если поможет и счастливый случай…

Менжинский поднял ладонь в знак легкого протеста:

– Я далек от «серендипиты» – этакой счастливой цейлонской случайности. Игру следует строить не на везении и не в расчете на счастливый случай, а на основе точно рассчитанного плана, предвидения скрытой опасности. У вас масса дел, Артур Христианович, и, боюсь, вы будете отвлекаться. А вы все время возвращайте мысли к Рейли. У вас должно возникнуть жгучее желание победить…

Все старые разведки изучали характер полководцев противной стороны, отдельные их черты: энергичность, упрямство, отвагу, осторожность, волю к победе и, наоборот, нерешительность. И разумеется, военачальнический талант. Зная характер полководца, оказывается, можно влиять на его решения – одного при определенных обстоятельствах заставить отступить, другого путем демонстрации силы вынудить отказаться от активной борьбы, третьего подтолкнуть броситься в опрометчивое наступление. Думаю, следует подтолкнуть Рейли к активной борьбе, и тогда вывод его через границу станет реальным делом.

…Была еще одна причина, не позволяющая оставить Рейли без присмотра, – советская дипломатия делала важные внешнеполитические шаги, прорывая завесу «санитарного кордона», реализуя принцип мирного сосуществования (наркоминдел никогда официально не поддерживал троцкистскую теорию «перманентной» революции). Рейли был убежденным врагом любых переговоров Запада с Советами и готов был на самые крайние, террористические меры против советских представителей за рубежом.

Из донесения Андрея Павловича Федорова после его очередной поездки в Берлин в 1922 году Артузов знал, что к несостоявшемуся покушению группы Георгия Эльвенгрена на советскую делегацию, следовавшую на Генуэзскую конференцию, был причастен и Рейли.

Спустя некоторое время Рейли получил весьма соблазнительную информацию: в Берлине находятся два Максима – заместитель наркома по иностранным делам Литвинов и всемирно знаменитый писатель Горький. Решено было организовать на них покушение в театре на Унтер-ден-Линден. Для Эльвенгрена и его людей приобрели билеты. Похоже, они намеревались повторить знаменитый теракт Дмитрия Богрова, как известно, смертельно ранившего председателя правительства России Петра Столыпина в зале Киевского городского театра. Но Литвинов и Горький почему-то покинули ложу в середине второго акта, не досмотрев спектакль.

Итак, Артузов пришел к убеждению, что, несмотря на важные дела в Америке, Рейли использует первую же серьезную возможность для возвращения в Европу. А если это произойдет, то непременно попытается обзавестись собственной сильной организацией для работы в Советской России. Таковой должен был стать «Трест».

Действительно, письмо из Ревеля от Е. вызвало у Рейли соответствующую реакцию. Из его ответа было ясно, что он с готовностью зацепился за «Трест». Но почему Рейли, укрывшийся на всякий случай за псевдонимом Железный, сообщил о возможной поездке в Европу Бунакову? Очень просто. Именно Е. связал Рейли с полномочным представителем РОВС в Финляндии, более того, подсказал ему следующее: «…когда Вы будете писать Н.Н.Б. (Николаю Николаевичу Бунакову), будьте столь любезны и напишите ему лично письмо, которое было бы исчерпывающим по всем интересующим вопросам; в данном случае Вы также сможете задать ему все те вопросы, на которые Вам необходимо будет иметь ответ. Другое же письмо Вы должны написать таким образом, чтобы он был в состоянии показать его московскому Центру или же его представителям и в котором должно быть сказано, что Вы заинтересованы его коммерческими предложениями с указанием на то, что Вы сможете быть им полезным».

Если учесть, что Е. был официальным резидентом английской разведки, то данный Рейли в письме совет был не чем иным, как приказанием, изложенным в вежливой форме.

Рейли с благодарностью принял эти рекомендации. Письмо Е. дышит характерным для английских властей лицемерием: в нем нет прямого распоряжения – всего лишь дружеский совет одного частного лица другому частному лицу. Случись что с агентом СИС, английская разведка будет ни при чем.

Теперь письма следуют одно за другим. Еще одно от Рейли к Е.: «Согласно некоторым делам, которыми я сейчас занят, я намереваюсь, как только это возможно, покинуть здешние места и отправиться на два-три месяца в Европу. По всей вероятности, я составлю мой маршрут таким образом, чтобы иметь возможность заехать в Ревель и Гельсингфорс после того, как предварительно побываю в Лондоне…»

Следующее, очень важное отправление в Ревель:

«Дорогой Е.! Я получил сегодня копию письма Правления (имеется в виду «Трест»), адресованного Б. Я вполне согласен с Правлением, что для окончательного назначения дат и соглашения насчет дальнейшего плана производства мне нужно лично съездить и осмотреть фабрику.

Я с удовольствием это сделаю и готов выехать, как только закончу здесь свои личные дела. Конечно, в путешествие я отправлюсь только после того, как подробно посоветуюсь с Вами и инженером Б. Думаю, что в случае благоприятного впечатления от фабрики и моего доклада о технических нововведениях заинтересованные круги окончательно убедятся в выгодности предприятия и сделают все от них зависящее, чтобы облегчить проведение плана в жизнь».

В апреле 1925 года Рейли отправил в адрес МОЦР письмо, в котором рекомендовал перейти к тактике активных действий, решительным способам борьбы с советской властью, вплоть до проведения террористических актов против руководителей партии и правительства. Именно после ознакомления с этим планом председатель ОГПУ и дал Артузову вторичное, уже вполне конкретное указание принять все меры к выводу Рейли на территорию СССР и его аресту.

…И вот наконец на столе Артузова – долгожданное сообщение из Финляндии: Рейли прибыл в Гельсингфорс. «Трест» подталкивает его на поездку в Советский Союз. Все понимают: пока Рейли не убедится на месте в реальности «фабрики», то есть существующих контрреволюционных сил в Москве, субсидий от Запада ему не дождаться.

Да и сам Рейли считал свое присутствие в России необходимым: «…все применявшиеся до сих пор способы – белые и зеленые вооруженные действия, шитые белыми нитками заговоры, интервенции и все эмигрантские предприятия – изжили свою целесообразность. Импульс должен исходить из России, и материал для организации борьбы должен быть найден там же». Не иначе, Рейли был убежден, что он тот самый человек, который способен высечь искру требуемого внутреннего «импульса».

В данном случае бросается в глаза поразительное сходство между Рейли и Савинковым, при всех прочих различиях: оба были убеждены, что рождены для спасения России!

Авантюризм, как и рассчитывал Артузов, неудержимо толкал Рейли в опасное путешествие. В Гельсингфорсе у чекистов влиятельный союзник – сам Бунаков всемерно поддерживает Рейли в его намерении. «Переправа» через границу родного брата Бунакова оказалась исключительно сильным ходом Артузова. Он окончательно расположил эмиссара Кутепова к «Тресту».

Уже все для себя решив, Рейли отправляется в Париж и встречается с главой РОВС генералом Кутеповым. Два медведя в одной берлоге не уживаются: Рейли и Кутепов определенно не понравились друг другу. Рейли приходит к твердому выводу: белоэмиграция бессильна, рассчитывать можно только на внутренние контрреволюционные силы России. Стало быть, поездка не только желательна, но и необходима. А тут еще телеграмма от Е.: «Все готово для общей встречи. Просим сообщить, когда приедете». Е. не только прислал депешу, но и сам приехал в Париж, чтобы вместе с Рейли отправиться в Выборг.

Рейли телеграфирует жене в Гамбург: «Телеграмма получена. Завтра утром еду в Выборг и пробуду там четверг и пятницу. Вернусь сюда в субботу утром и в субботу же сяду на пароход. Во всяком случае, в понедельник 28-го я обниму тебя, родная. Телеграфируй мне в Выборг, отель «Андреа».

Одновременно в тот же сентябрьский день Рейли отправил жене и письмо, в котором заверил ее в благополучном исходе дела: «Россия находится накануне важных и решительных событий».

Об этом периоде много лет спустя Артузов рассказал в лекции молодым сотрудникам. Приведем из нее несколько чудом сохранившихся выдержек:

«От «Треста» имелись послы в Риге, Ревеле, Париже и Лондоне. С ними считались как с представителями второго (подпольного) правительства России. Для нас «Трест» таил некоторую опасность. Определенные круги за границей считали: раз существует «второе» правительство, значит, Советы не так уж сильны. Это могло подтолкнуть их на более решительные действия против нашей страны.

Пожалуй, в некотором недоверии остались англичане. И они решили прощупать истинную силу «второго» правительства. Для этого выбрали Рейли. Естественна и его связь с Бунаковым, «послом» в Финляндии, бывшим социал-революционером, поддерживающим длительное время связи с английской разведкой. «Трест» перетянул «посла» на свою сторону, убедив его, что русское дело дороже английского. Бунаков постепенно охладевал к англичанам.

«Посол» был связан со своим братом, оставшимся на родине, давшим согласие сотрудничать с нами. Брат регулярно информировал Бунакова о делах в России, в частности о состоянии «Треста», представляя его как вполне дееспособную организацию, способную повернуть судьбу России.

И все же Бунаков изъявил желание связаться с Рейли, видя в нем не только представителя «владычицы морей», помощь которой неплохо заполучить, но и человека, который обладает определенным опытом колонизаторских методов свержения неугодных режимов. Отсюда и оживленная переписка с ним. Бунаков снабжал англичан некоторыми сведениями из России. Но английской разведке этого было мало. Она привыкла верить информации, получаемой из первых рук… К тому же на всех этапах борьбы с Советской Россией СИС имела в нашей стране своих тайных резидентов, которые инспирировали заговоры, поддерживали контрреволюционные силы.

В Финляндии Рейли устроили пышную встречу. Все шло по драматическому закону нарастания действий. Для пущей впечатлительности, а главное – чтобы заставить Рейли отправиться в далекое путешествие, были командированы наши люди, разумеется от имени «Треста». Они стали своего рода снарядом для начала атаки, убеждая Рейли, что он должен все посмотреть своими глазами, лично оценить состояние организации. Само появление Рейли как английского представителя вызовет еще большую активность «Треста». Ему гарантирована полная безопасность в переходе границы».

Несмотря на все уговоры и собственное желание, Рейли колеблется. Его можно понять: еще свежа в памяти история с Савинковым, а над Рейли как-никак висит дамоклов меч смертного приговора.

Сомнения сомнениями, но приказ СИС однозначен: надо побывать в России, укрепить свое влияние в «Тресте». Контрразведчики уловили двойственное настроение англичанина.

Все, что может, пускает в ход Якушев. Это он разработал для Рейли график трехдневной поездки.

Пока Рейли знакомился с планом, Александр Александрович внимательно разглядывал его. Впоследствии он составил весьма выразительный портрет английского агента: «Рейли одет в серое пальто, безукоризненный серый в клеточку костюм. Впечатление неприятное. Что-то жестокое, колючее во взгляде выпуклых черных глаз, резко выпяченная нижняя губа. Очень элегантен. В тоне разговора – высокомерие, надменность».

– С вашего разрешения, я напомню вам график, – заговорил Якушев, рассчитывая рассеять последние сомнения Рейли. – В субботу 26 сентября вы прибываете в Петроград. Ночь проводите в поезде. Утром 27 сентября приезжаете в Москву. Свидание с руководством «Треста». В понедельник 28 сентября возвращаетесь в Петроград, во вторник проводники доставят вас к «окну» – и вы в Хельсинки. В среду – уже в Европе.

Ведет яростную атаку на Рейли неистовая Мария Захарченко-Шульц при молчаливой поддержке мужа – Григория Радкевича. Они только что в который раз переправились в Финляндию из Петрограда через «окно», которое «держит» преданный «Тресту» командир-пограничник Тойво Вяха.

– Все наши спрашивают, – горячо говорила Мария Владиславовна, – где же внешние силы, которые вот уже который год обещают оказать поддержку? Что мне ответить им? Надо иметь в виду, что большевики с каждым днем укрепляют свои позиции, а мы, лишенные зарубежной поддержки, со временем можем утерять нынешнее прочное положение. Большевики собираются овладеть крестьянством, главной нашей опорой, и если им это удастся, то нам придется туго. И еще скажу, кое-кто из руководителей проявляет инертность, нужна хорошая встряска и обнадеживающая рука.

Рейли задал Якушеву несколько вопросов об «окне» на границе. Тот уверенно ответил, что оно находится под контролем «Треста», как и путь от Петрограда до Москвы. Он полез в нагрудный карман и вытащил бумагу с гербовыми печатями, положил перед Бунаковым и Рейли. Это было предписание, выданное военному специалисту, разрешающее ездить в отдельном купе с подчиненными, поскольку он имеет при себе секретные документы и военное имущество. Документ стал последней каплей…

Рейли отправил через Бунакова последнее письмо жене Пепите Бобадилья: «Я уезжаю сегодня вечером и возвращусь во вторник утром. Никакого риска…»

Финская разведка обеспечила Рейли переход границы со своей стороны. Ее представители 25 сентября встретили его на станции Куоккала. В половине двенадцатого ночи они направились к Сестре-реке. До самой границы Рейли сопровождала Мария Захарченко-Шульц. На советской стороне Рейли встретил сам начальник погранзаставы Тойво Вяха, следовательно, никаких красных патрулей нарушителям опасаться не приходилось.

На нашей территории приемом «именитого гостя» руководил работавший тогда в Петрограде известный чекист Станислав Адамович Мессинг. Накануне он лично обстоятельно инструктировал Вяха, хотя тот имел богатый опыт переправы в обе стороны «нарушителей» границы. Но тут был особый случай, и следовало предусмотреть каждую мелочь…

О том, как он принимал Рейли (тогда еще не зная, кого именно), спустя полвека рассказал сам Вяха. Приведем лишь несколько отрывков из его весьма обстоятельного рассказа.

«Еще раз я проверил повозку и упряжь и с наступлением темноты, около 11 часов вечера, подал лошадь почти к самой реке. Вскоре на финском берегу увидел силуэты людей. Человека четыре или пять их было. Появились со стороны развалин бывшей таможни. Возможно, они там, пока было видно, ожидали и следили за тем, что происходит на нашей территории.

После обычного ознакомления – те ли они и тот ли я? – отвечаю на несколько вопросов, заданных мне на финском языке:

– Все ли готово?

– Все.

– Как охрана?

– Никого нет.

– Лошадь есть?

– Тут, на берегу. Хорошая. Давайте скорее.

На какое-то время все умолкло. Возможно, тот господин раздевался. Потом уже слышу на русском языке: «Иду!»

Улавливаю осторожные шаги к воде…

Накануне шли обильные дожди, вода поднялась почти до плеч и была уже холодная. Опасаясь, как бы этот господин не струсил и не повернул обратно (может и упасть на скользких камнях, еще утонет!), я бросился ему навстречу. В одежде, только шинель скинул. Взвалил себе на плечи этого гостя и перетащил на наш берег. Голенький он был, в одних трусиках, одежду завернул в пальто и держал над головой. Рослый и довольно тяжелый дядя…

В лесу, чтобы согласовать наш приезд на станцию (Парголово) с приходом поезда, мы сделали остановку на четыре-пять часов. Состоялся легкий, полушутливый разговор. Говорил больше он. Я выжимал воду из одежды, выливал ее из огромных болотных сапог и следил за конем.

Коня я оставил в небольшом леске, вблизи от станции, а сам отправился за билетом, надеясь, что мой пассажир не осмелиться выйти из лесу, пока я хожу. Так и получилось. Он только отошел в сторонку от коня и лег в кустах.

Подошел поезд, первый утренний, и пассажиров было мало. В тамбуре четвертого вагона я передал «гостя» тем двум чекистам, с которым меня познакомили в кабинете Мессинга. Дело сделано!»

Одним из этих двух чекистов был Григорий Сыроежкин, которого Рейли представили как рядового члена МОЦР Щукина. В купе, где Рейли уже ждал Якушев, Рейли вручили паспорт на имя гражданина Николая Николаевича Штейнберга.

В Петрограде Рейли провел целый день на квартире, которую Щукин выдал за свою. В город не выходили. Здесь Рейли познакомился с «оппозиционно настроенным рабочим, депутатом Моссовета», роль которого сыграл Владимир Стырне, и настоящим монархистом, эмиссаром Врангеля Мукаловым.

Вечером 26 сентября Рейли, Якушев и Мукалов в международном вагоне, в отдельном купе выехали в Москву. Несколько раньше отбыл в столицу и Стырне. В Москве Владимир Андреевич на основании рассказа Якушева и собственных разговоров с Рейли написал подробный отчет на имя заместителя Артузова, который непосредственно курировал данную операцию.

«Отпечатано в 2-х экз. Сов. секретно

ЗАМ. НАЧ. КРО ОГПУ

тов. Пиляру

ДОКЛАД[10] (о разговорах с Рейли 24–25 и 26 сентября 1925 г.)

Первый разговор происходил с Рейли у сексота А. в г. Выборге 24-го числа. Разговор сразу же перешел на принципиальные темы. Во-первых, был затронут религиозный вопрос, причем Рейли предполагал, что религия и церковь должны быть поставлены на должную высоту, но духовенство не может быть предоставлено себе самому, а должно руководиться властью. При этом Рейли сказал, что большевики сделали грубую ошибку тем, что не приблизили к себе духовенство, которое явилось бы послушным орудием в их руках. Вспоминал патриарха, которого лично знал и передавал ему первые (и последние) два миллиона из ассигнованных на поддержание церкви епископом Кентерберийским 24 миллионов в год субсидии. О патриархе отзывался восторженно, находил, что это был настоящий умный русский мужицкий святитель и что вся его линия поведения была совершенно правильна и направлена на сохранение церкви. Далее разрешили еврейский вопрос в том смысле, что без погрома обойтись нельзя, это будет выражение народного чувства, но новая власть не может связать своего имени с погромом, а потому должна будет внешне принимать меры к защите евреев, что необходимо для заграницы. Относительно влияния евреев на мировые дела Рейли отметил, что во Франции и в Англии капитал всецело в руках евреев, в Америке же на одну треть, если не больше, но и эта треть могущественнее, чем весь капитал старого света, ибо европейские Ротшильды не годятся и в подметки самому рядовому американскому миллиардеру. Дальше говорили о форме будущего правления и остановились на диктатуре, которая восстановит порядок, а дальше уже сам народ изберет форму правления.

Далее говорилось о положении власти и способах перехода к новой власти. Отмечали четыре элемента населения: крестьян, которые хотя и недовольны, но инертны, городских обывателей, которые только трусливы, рабочих, которые теперь совершенно откололись от большевиков, и наконец Красную армию, которая при существующей территориальной системе не успевает пропитаться духом коммунизма и не прерывает своей связи с деревней, которая контрреволюционна.

Отбрасывая в сторону первые два элемента как негодные для обработки, мы, по мнению Рейли, должны устремлять все свои надежды на два вторых и среди них вести усиленную работу, для чего, конечно, нужны средства и время.

Во время уже первого свидания Рейли усиленно предупреждал «Трест» не доверять полякам, которые должны в ближайшее время броситься в объятия большевиков. За это говорит логика. В настоящее время главнейшие европейские державы почти уже договорились относительно пакта, который обязательно будет заключен. Таким образом объединятся Англия, Франция и Германия, причем Англия, поддерживая Германию, уговорила ее не подымать сейчас вопроса о Данцигском коридоре с тем, что в ближайшее же время, после заключения пакта этот вопрос будет поставлен и разрешен в пользу Германии. Пакт заключается по инициативе Англии, которая, в силу обстоятельств, должна сейчас руководить делами Европы, чего она не умеет делать и не хочет, а желает передать это Германии и иметь самой развязанные руки для Востока. После заключения пакта Франция уже не будет поддерживать Польшу, наоборот, она ее отдаст на расправу Германии и Польше ничего другого не остается, как броситься в объятия большевиков. В дальнейшем Германия, конечно, займется устройством дел в России и покончит с большевизмом…

Перейдя конкретно к вопросу о той помощи, которую он мог бы предложить «Тресту», он начал примерно с того:

– Я должен Вас предупредить, что вынужден Вас глубоко разочаровать. Мне известно, что Вы ожидали получить от меня и через меня деньги. Их сейчас за границей достать нельзя, ибо на отпуск средств не решится сейчас ни одно правительство. Не решится даже не потому, что денег нет, что не верят в возможность борьбы с большевиками, а потому что у каждой свой дом горит. Черчилль так же, как и я, твердо верит, что Советская власть будет свергнута и свергнута в недалекий срок, что это произойдет внутренними силами, но прийти на помощь со значительными денежными средствами не может. Правда, тут крупную роль играет и то, что он несколько раз очень тяжело разочаровывался. Но сейчас главная причина – горит собственный дом. Необходимо потушить пожар у себя. По разрешении вопроса о безработице, кризиса угольной промышленности, успокоении доминионов можно будет обратить больше внимания на разрешение русского вопроса. Черчилль великолепно понимает, что корень зла брожения в колониях и полевения рабочего движения лежит в Москве в Коминтерне, но начать тушение его в корне сейчас невозможно.

Деньги надо изыскать внутри России и их можно будет здесь найти. Я говорил уже о своем плане. Он груб и вызовет у Вас вначале презрение и отрицательное, брезгливое к нему отношение, но мы должны быть государственными людьми и уметь побороть во имя России свои личные чувства и излишнюю сентиментальность. Россия этого стоит. Во имя спасения России можно сделать многое. Генрих IV сказал: «Париж стоит одной католической мессы», и мы должны в данном случае брать пример с него. Повторяю, в России получить необходимые деньги даже не так трудно. Я говорю о художественных ценностях в России. В русских музеях имеется такое количество величайших художественных ценностей, что изъять их на сумму даже в сотнях тысяч фунтов не должно представить особых затруднений. За границей сбыт их неограниченный. Я не говорю даже про те ценности, которые выставлены. Их взять труднее. Но в кладовых в упакованном виде лежат еще величайшие шедевры. Вы должны организовать их отправку за границу, я организую сбыт и очень скоро мы сумеем получить крупные суммы авансом.

Наши возражения, что это вовсе не так легко, что это может повлечь за собой компрометирование организации и квалификации ее как шайки музейных воров, на Сиднея Рейли не подействовали, он оставался при своем мнении, указывая, что в таком случае надо дело поставить на чисто коммерческих основаниях и посвятить в это дело только очень ограниченное количество лиц.

Второй способ получения денег Рейли видел в сотрудничестве «Треста» с английской контрразведкой. Рейли уже с контрразведкой работал, но с 1922 г. порвал с ней связь. Теперь ему нужны будут сведения особенные. В сведениях военных и экономических он не нуждается, он заранее их отвергает. Нужны сведения только о Коминтерне. «Трест» должен проникнуть туда во что бы то ни стало. Англичанам даже не нужны документы. «Трест» должен иметь возможность предсказать только 2–3 раза предстоящие выступления Коминтерна. Тогда все поймут, что «Трест» имеет какие-то возможности не в пример другим организациям – он знает какое-то особое петушиное слово. После этого «Трест» уже сумеет заговорить по-иному. Тогда он сумеет сказать английскому, германскому и другим правительствам: «Видите наши возможности, давайте будемте союзниками против общего врага Коминтерна». И будьте уверены, что тогда и деньги дадут и союзниками посчитают и примут. Возражения, что это почти невозможно, на Рейли не подействовали. Он продолжал доказывать, что тогда можно будет начать игру в высокую политику, соответственно подтасовывая факты. «Как Вы видите, действия английского правительства, в особенности министерства иностранных дел, зиждутся исключительно на данных английской контрразведки. Факты подтасовать всегда можно. Я это делал на протяжении 1918-22 г.г. и достигал разительных результатов».

Рейли высказал также несколько соображений по поводу некоторых советских] деятелей: о Чичерине он сказал, что он считает вполне разумным, почему Чичерин остается так долго несменяемым министром иностранных дел; о Крыленко он высказал соображения, что это один из самых «отвратительных большевиков, садист и дегенерат, человек, не знающий пощады и слепо преданный идее», но еще хуже его жена Размирович, женщина без каких бы то ни было нравственных устоев, тоже извращенная садистка с горящими как уголья глазами и внешностью «ведьмы»; о Зиновьеве он высказал соображения как о человеке крайне ограниченном, политическая карьера которого на закате и который совершенно не способен стоять во главе такого учреждения, как Коминтерн, наполненного сплошь бездарными, но преданными идее патентованными негодяями; о Луначарском отозвался как о попугае и позоре, выставленном на всю Европу, крайнем бабнике, попутно заметя, что как это ни странно, но нужно признать, что вообще видные коммунисты мало увлекаются женщинами, делают это бесшумно и втихомолку и вообще так называемая «женщина» (закулисная) играет очень малую роль и таких случаев почти не имеется; о Дзержинском отозвался как об очень хитром человеке; затем интересовался, каково значение Уншлихта в Реввоенсовете, кто он такой по своему образованию и что он слышал о нем как о крупном организаторе, пользующемся каким-то исключительным влиянием в партии, по-видимому благодаря своей прежней деятельности в ГПУ; М.Д. Бонч-Бруевича он считает одним из организаторов Красной армии, который пользовался у Троцкого большим влиянием, во-первых благодаря тому, что он преподавал Троцкому уроки тактики, а во-вторых, потому что его брат В.Д. Бонч-Бруевич в то время пользовался большим влиянием.

…По дороге из Петрограда в Москву в вагоне разговор шел исключительно про Савинкова. Рейли восхищался им как талантливейшим конспиратором, необычайно храбрым человеком, но признавал и его отрицательные стороны, а именно – полное неумение выбирать людей, неспособность быстро схватывать обстановку и принимать решения, неразборчивость в источниках денежных средств, колоссальную склонность к комфорту – и исключительное женолюбие, причем ему обыкновенно нравились и имели на него магическое влияние самые грубые и малокультурные женщины. Деренталь Рейли называл грубой, грязной, вонючей жидовкой с лоснящимся лицом, толстыми руками и ляжками и поражался, как Савинков мог увлекаться ею и посвящать ей лирические весьма поэтические стихотворения, ибо, он, как оказывается, обладал в большой степени поэтическим даром. Беда Савинкова заключалась в том, что у него не было окружения, он был замкнут и одинок, у него не было «генерального штаба».

…Рейли представился «Тресту» как старинный и ярый враг Советской России и Коминтерна, который на борьбу с ними употребил все свои личные средства и силы, в этой борьбе ему помогает Черчилль и в свою очередь у Черчилля он является ближайшим помощником в этой борьбе. Он боролся с советским правительством все восемь лет существования последнего. Субсидировал все организации, которые формировались в Европе, оказывал содействие организациям, находящимся на территории Советской России. Сейчас он едет устраивать свои дела в Америку и, возвратившись оттуда, употребит все свои силы, средства и влияния для продолжения и усиления этой борьбы.

Пом. нач. КРО ОГПУ 2 октября 1925 г. (Стырне)».

На вокзале в Москве Рейли встретила группа контрразведчиков и отвезла на дачу в Малаховку, где было инсценировано заседание Политического совета организации. Артузов в своем кабинете не отходил от телефона. Каждые 10–15 минут ему сообщали о развитии операции.

На даче начали с хорошего обеда, потом перешли к делам. Рейли был вполне удовлетворен тем, что слышал от «руководителей организации». В свою очередь информировал их о положении на Западе. Якушев поставил вопрос о финансовой помощи «Тресту». Рейли возразил. Предложил свой план добычи денег, более надежный, чем субсидии западных правительств и Торгпрома:

– В России имеются громадные художественные ценности, в первую очередь творения знаменитых мастеров прошлого. Изъять их из плохо охраняемых советских музеев не представляет никаких трудностей. Я могу организовать их переправку за границу и сбыт. Мы получим громадные суммы.

Даже все видавшие контрразведчики были поражены таким цинизмом. Между тем, увлеченный своей идеей, Рейли уже набрасывал памятную записку с указанием, что следует воровать:

1. Офорты знаменитых голландских и французских мастеров, прежде всего Рембрандта.

2. Гравюры французских и английских мастеров XVIII века с необрезанными краями. Миниатюры XVIII века и начала XIX века.

3. Монеты античные, золотые, четкой чеканки.

4. Итальянские и фламандские примитивы.

5. Шедевры великих мастеров голландской, испанской, итальянской школ.

Заседание окончилось. По своему плану Рейли должен был выехать в Петроград вечерним поездом, чтобы следующей ночью перейти границу.

По плану же контрразведчиков Рейли предполагалось арестовать в машине по дороге в Москву. Неожиданно он изъявил желание написать своим заграничным друзьям открытки и собственноручно опустить их в почтовый ящик. Это ему было нужно для того, чтобы иметь потом документальные подтверждения, что он действительно побывал в Москве!

Прекрасная идея, она была на руку контрразведчикам. В план операции тут же вносится поправка: Рейли следует арестовать сразу после того, как он бросит открытки в ящик.

…Артузов опускает трубку на рычаг. Что ж, с учетом не слишком хорошей дороги от Малаховки до Москвы прибытия господина Сиднея Джорджа Рейли на Лубянку следует ожидать примерно через час.

В тот же вечер в Петроград выехал Сергей Васильевич Пузицкий. Он должен был организовать чрезвычайное происшествие на границе.

Еще один отрывок из воспоминаний Тойво Вяха (его снова пригласили в кабинет Мессинга. Здесь уже собралось несколько сотрудников, в том числе приехавший из Москвы Пиляр):

«…мне объяснили, что последний «гость», которого я доставил, Сидней Джордж Рейли – начальник восточноевропейского отдела разведки Великобритании, личное доверенное лицо злейшего врага нашей страны Уинстона Черчилля и других активных антисоветских сил в западном мире. В его руках – все нити антисоветских планов заговоров и комбинаций, и все это он нам выложит. Важно только, чтобы англичане не помешали нам довести следствие до конца. А помешать они могут. Надо помнить хотя бы «ноту Керзона» и высказанные в ней угрозы. Потеря Рейли для них – горькая пилюля, но главное все же в ином – они позаботятся о том, чтобы доверенные ему тайны не стали нашим достоянием. Надо убедительно доказать английской разведке, что Рейли умер, что эти тайны ушли с ним в могилу. В интересах следствия также надо показать и самому Рейли его собственную смерть. Вот и решено на границе, в пределах видимости с финской стороны, именно в то время и там, где финны ждут возвращения Рейли от нас, разыграть его фиктивное убийство.

Меня спросили: где, по моему мнению, лучше всего устроить эту сцену? Я предложил небольшую открытую поляну между селением Аллекюль и линией границы, до которой еще остается 50-100 метров открытого пространства. Финны, рассчитывал я, услышат голоса и увидят вспышки выстрелов, но выйти на выручку Рейли не осмелятся. Мое предложение приняли.

…«Убийство» Рейли разыграли как по нотам».

Это дало возможность впоследствии сообщить в газетах, что при попытке перейти границу была остановлена группа из четырех человек. В возникшей перестрелке два нарушителя были убиты. Как выяснилось, одним из убитых был Сидней Джордж Рейли…

Еще одна выдержка из лекции Артузова:

«Перед нами стояла дилемма: задержать Рейли или выпустить его в интересах дальнейшей игры? Самые веские доводы говорили за то, чтобы отдать Рейли в руки советского правосудия. Один из таких доводов – активно опасная тактика, избранная Рейли. Им была написана программа о революционной тактике, в основу которой положен террор народовольцев. Эту тактику мы считали опасной. Решили Рейли не выпускать за границу.

Рейли привезли в Москву. Встреча была инсценирована на подмосковной даче, которая охранялась не только «часовыми», но и собаками. Это Рейли подметил и еще раз убедился в том, что «Трест» процветает, а процветает потому, что наладил хорошую конспирацию и охрану руководства.

На состоявшемся совещании Рейли рассказал не только о своих планах, но и о позиции англичан, заверяя, что, по его убеждению, в ближайшие два года не предвидится интервенции со стороны западных держав. После того как Рейли выговорился, мы повезли его в Москву, и по «ошибке» автомобиль въехал во двор ОГПУ.

Рейли уже не опасен. Как вести дело дальше? Может, на этом и поставить победную точку? Сказать миру, что Рейли за решеткой? За границей тут же начнется вой и визг о «зверствах» ЧК. Признание, что Рейли арестован, еще больше насторожит противника, заставит его еще глубже законспирироваться, обострит его контрразведку.

Где же новая счастливая мысль? И она пришла. А что, если Рейли «убить» в перестрелке во время очередного перехода границы? Роковой случай. Понадобится двойник Рейли, человек в одежде Рейли. Такого подобрать нетрудно. Разыграть «бой» на самой границе, всполошить финских пограничников: пусть смотрят на «мертвого Рейли».

А что делать с Вяха? Он отменно сыграл свою роль. Что же дальше? Оставить на заставе? Это слишком. Его могут убить с той стороны. Перевести в другое место? Но это же только полумера. Противник сразу поймет, какую роль играл Вяха. «Убийство» Рейли требовало осуществить и другой шаг – тонко вывести из игры и Вяха. Логика действия и конспирация диктовала нам поступить именно так, иначе противник будет с подозрением относиться к каждому «окну». Вяха должен быть арестован не путем инспирации, обозначения, а так, как арестовывают заклятого врага. Это конечно же жестоко по отношению к честному и преданному командиру, но другого выхода нет. Да, с него будут на глазах товарищей сорваны зеленые петлицы, снята с буденновки пятиконечная звезда. Ни у кого не будет и тени сомнения: так поступают с предателями.

Это был стержень плана. Его предстояло тонко осуществить».

Встревоженная отсутствием известий о муже, Пепита Бобадилья послала в выборгский отель «Андреа» телеграмму с запросом. Ей ответили, что он в отеле не появлялся ни в назначенный день, ни на следующий. Тогда она сама приехала в Выборг, но узнала только то, что видели финские пограничники: о непонятной перестрелке на границе в ту ночь, когда Рейли должен был вернуться…

Обратимся еще раз к лекции Артузова:

«Английской разведке и Бунакову пришел достоверный ответ на вопрос: что с Рейли? Для них предельно ясно – Рейли был в Москве. Свидетельство тому – его открытки, отправленные из СССР. Эксперты тщательно исследовали их и убедились: да, открытки написаны рукой Рейли. Стиль письма его. Почтовые штампы в порядке. Нет ни малейшего подозрения, что открытки написаны под диктовку ЧК.

Нам надо было создать видимость, что Рейли благополучно прибыл в Москву, ознакомился с «Трестом» и возвращался в Финляндию. И только чистая случайность – встреча с советскими пограничниками – помешала ему прорваться в Финляндию. Рейли убит, а «Трест» продолжает здравствовать. Придерживаясь этой версии, мы организовали с помощью начальника заставы Вяха-Петрова перестрелку на границе, которая всполошила финских пограничников, и они могли в отдалении наблюдать «бой».

…Факт гибели Рейли расследовали Захарченко-Шульц и Григорий Радкевич. Они опросили финских пограничников, местных жителей, которые подтвердили, что слышали перестрелку на русской стороне и видели, как трупы погрузили на подводу. Захарченко-Шульц ничего другого не оставалось, как зафиксировать случайную смерть Рейли.

«Трест» направил Бунакову и Захарченко-Шульц извещение о гибели Рейли, сделав важную ссылку, что провал перехода границы – некая фатальность и в этом «Трест» не виноват.

С достоверностью узнали те, кому следовало, о расстреле за измену двадцатичетырехлетнего командира-пограничника Тойво Вяха. Он перестал существовать. Но через некоторое время на одной из южных застав появился молодой командир с орденом Красного Знамени на гимнастерке. Звали его Иван Михайлович Петров…

Первые дни Рейли держался твердо, хотя сразу понял, что «Трест» – мистификация ОГПУ. Он, однако, надеялся, что в его судьбу вмешается СИС, британское правительство. И тогда ему показали газеты, не только советские, но и лондонские, подлинность которых Рейли установить не составляло никакого труда. Он прочитал сообщение о собственной гибели. Следовательно, никто не будет заниматься его спасением. Теперь он понял, почему его содержат в одиночной камере Внутренней тюрьмы (той самой, в которой сидел и Савинков), почему конвоиры обращаются к нему не по имени, а по номеру – 73, почему переодели в форму сотрудника ОГПУ. Он был секретным арестантом. Конвоиры понятия не имели, кто он такой, скорее всего, полагали, что какой-то ответственный работник ОГПУ с периферии, серьезно проштрафившийся.

В свое время, узнав о крахе Савинкова, Рейли с негодованием заявил газете «Морнинг пост», что «этим поступком Савинков вычеркнул свое имя из списка почетных членов антикоммунистического движения».

Но теперь, оказавшись в положении Савинкова, Рейли повел себя куда менее достойно. Он рассуждал просто – британская разведка ничем ему помочь не может, следовательно, ему остается одно – давать показания. И он их давал…

Из протокола допроса Рейли 13 октября 1925 года:

«Охотно признаю, что практика моей семилетней борьбы против советской власти, а в особенности моя последняя попытка доказали мне, что все те методы, которые применялись и мною, и моими единомышленниками, не привели к цели и поэтому в корне были нецелесообразны».

Из письма Рейли к помощнику начальника КРО Стырне от 17 октября 1925 года:

«Мой последний опыт с «Трестом» до конца убедил меня в бесполезности и нецелесообразности искания какой бы то ни было опоры для антисоветской борьбы как в русских, так и в эмиграционных организациях. Во мне сложилось довольно сильное впечатление о прочности советской власти. Поэтому мне приходится смотреть на всю интервенционную политику (какого бы то ни было рода) как на нецелесообразную».

Начальник КРО Артузов также принимал участие в допросах Рейли. При этом его интересовали не только факты, но и взгляды, мысли, чувства побежденного врага. Это были откровенные разговоры с обеих сторон. До Рейли наконец из этих допросов-бесед дошло, что он проиграл не потому, что дала сбой испытанная методика британской разведки, а потому, что он пытался с ее помощью бороться против народа, который не хочет, чтобы на его шею снова сели новоявленные «освободители».

На их последней встрече Рейли признался:

– Да, вы оказались сильнее меня. А точнее – нас. Занавес моей драмы упал. Выходит, конец. И все же в моем сердце теплится крохотная надежда. Помнится, в России всегда справляли Прощеное воскресенье. Из дома в дом ходили друг к другу, просили прощения за нанесенные обиды. В ноги бухались. Может, и мне это сделать? Надежда – единственный в мире свет…

– Не поможет, – прямо ответил Артузов. – Вы уже были осуждены однажды. Теперь только вышестоящий суд может пересмотреть приговор.

Рейли, безусловно, был очень смелым человеком, объективных доказательств тому – множество, в том числе последняя, крайне рискованная после захвата Савинкова, поездка в Советскую Россию. Но смелость его вовсе не была безрассудной. В характере Рейли была и редкая для авантюриста черта – трезвая рассудочность в экстремальных ситуациях. Он прекрасно понимал, что бегство из Внутренней тюрьмы ОГПУ – дело безнадежное.[11] Этот авантюрист был одновременно и деловым человеком. И он здраво (с его точки зрения) рассудил, что, если что и может сохранить ему жизнь, это сделка. Именно так следует расценивать последние написанные им строки – как сугубо деловое предложение, выгодное, опять же в его представлении, для обеих сторон: Рейли и ОГПУ.

«Председателю ОГПУ Ф.Э. Дзержинскому

После происшедших с В.А. Стырне разговоров я выражаю свое согласие дать Вам вполне откровенные показания и сведения по вопросам, интересующим ОГПУ, относительно организации и состава великобританской разведки и, насколько мне известно, также сведения относительно американской разведки, а также тех лиц в русской эмиграции, с которыми мне пришлось иметь дело.

Москва. Внутренняя тюрьма 30 октября 1925 г.

Сидней Рейли».

Допросы «заключенного № 73» продолжались еще несколько дней… Пока из высших инстанций не пришло уведомление, что приговор Верховного революционного трибунала РСФСР от 3 декабря 1918 года по отношению к Сиднею Джорджу Рейли отмене не подлежит…

Что последовало за указанным распоряжением на протяжении более чем полувека, оставалось государственной тайной. Только в наши дни стали доступны для историков два рапорта уполномоченного 4-го отдела КРО ОГПУ Григория Федулова на имя помощника начальника КРО Владимира Стырне. В первом из них говорится:

«Довожу до Вашего сведения, что согласно полученного от Вас распоряжения со двора ОГПУ выехали совместно с № 73 т. Дукис,[12] Сыроежкин, я и Ибрагим[13] ровно в 8 часов вечера 5/XI-25 г., направились в Богородск (что находится за Сокольниками). Дорогой с № 73 очень оживленно разговаривали… На место приехали в 8½ –8¾ ч. Как было условлено, чтобы шофер, когда подъехали к месту, продемонстрировал поломку машины, что им и было сделано. Когда машина остановилась, я спросил шофера – что случилось. Он ответил, что-то засорилось и простоим минут 5-10. Тогда я № 73 предложил прогуляться. Вышедши из машины, я шел по правую, а Ибрагим по левую сторону № 73, а т. Сыроежкин шел с правой стороны, шагах в 10 от нас. Отойдя шагов 30–40 от машины, Ибрагим, отстав немного от нас, произвел выстрел в № 73, каковой, глубоко вздохнув, повалился, не издав крика; ввиду того, что пульс еще бился, т. Сыроежкин произвел еще выстрел в грудь. Подождав немного, минут 10–15, когда окончательно перестал биться пульс, внесли его в машину и поехали прямо в санчасть, где уже ждали т. Кушнер[14] и фотограф. Подъехав к санчасти, мы вчетвером – я, Дукис, Ибрагим и санитар – внесли № 73 в указанное т. Кушнером помещение (санитару сказали, что этого человека задавило трамваем, да и лица не было видно, т. к. голова была в мешке) и положили на прозекторский стол, затем приступили к съемке. Сняли – в шинели по пояс, затем голого по пояс так, чтобы были видны раны, и голого во весь рост. После чего положили его в мешок и снесли в морг при санчасти, где положили в гроб и разошлись по домам. Всю операцию кончили в 11 час. вечера 5/XI-25 г.».

Во втором рапорте Федулов сообщал:

«Довожу до Вашего сведения, что согласно полученному от Вас распоряжения № 73 был взят из морга санчасти ОГПУ тов. Дукисом в 8½ вечера 9/XI-25 г. и перевезен в приготовленную яму-могилу во дворе прогулок внутр. тюрьмы ОГПУ, положен был так, как он был в мешке, так что закапывавшие его 3 красноармейца лица не видели, вся эта операция кончилась в 10–10½ вечера 9/XI-25 г.».

При реконструкции здания ОГПУ в конце десятилетия секретное место захоронения Рейли оказалось в зоне выемки под многометровой глубины котлован для нового фундамента…

…С арестом Рейли не закончилась операция «Трест». Потому только спустя много лет англичане узнали об истинной судьбе своего супершпиона. Но операция нуждалась в серьезной корректировке. Об этом Артузов так говорил в своей лекции:

«С увеличением объема работы «трестовских посольств» и «политического совета» «Треста» он стал представлять некоторую политическую опасность. Капиталистические государства вопреки ОГПУ приходили к выводу, что советская власть не так сильна, раз существует «Трест». Он становился политически опасным после того, как начался нажим на нашу страну Англии, которую мы и решили «подкузьмить», приоткрыв немного завесу, вселив в нее определенное недоверие к «Тресту». Это было осуществлено путем ареста Рейли, прибывшего инспектировать «Трест».

Его арестом мы нанесли англичанам большой урон: он поставил их в оппозицию к «Тресту»… Политическая опасность миновала, англичане ставку на «Трест» уже не делали».

И далее:

«Но полного провала «Треста» мы допустить не могли и распустили слух, что Рейли убит при переходе границы, инсценировав там перестрелку. Англичане так и оставались недоверчивы к «Тресту». Чтобы поставить его на должную высоту, мы выбросили новый трюк с нелегальной поездкой бывшего редактора «Киевлянина» В.В. Шульгина в СССР.

…Завершена операция. Кажется – все. Но это лишь кажется. А по сути, операция – только этап. От нее остаются нити, которые следует тянуть дальше, вить новые хитроумные оболочки, раскручивать самые тонкие спирали, таким образом добираться до глубин.

…Боюсь одного: выдержит ли моя психика ту огромную нагрузку, которая пала на мои плечи… Должен же быть какой-то защитный панцирь в той изнурительной борьбе, которую приходится вести ежедневно? Впрочем, это некое созерцание. Нет, я не живу своей заботой, заботой о себе. По-прежнему меня одолевают беспокойная порывистость и вместе с тем отчетливость и определенность в линии жизни. По-прежнему чувствую себя громоотводом, притягивающим молнии беспокойного мира.

В нашем деле нельзя и бесполезно идти напролом. Вот и приходится неотступно думать (тут я ловлю себя на мысли: не есть ли неотступное думание то, что мы называем творчеством?), чтобы предпринять какой-то отвлекающий маневр, осуществить тонко рассчитанную комбинацию, порой длящуюся многие годы, как сберечь от провала того, кого посылаю «туда» на беспощадное и безоговорочное одиночество…»

Примечания

1

По другим данным, Каламатиано содержался в Бутырках в течение года, после чего был освобожден и выехал в США.

2

Эдуард Берзин был подставлен чекистами англичанам.

3

Падеревский – первый премьер-министр независимой Польши.

4

«Московская кредитная ассоциация» – организация, созданная чекистами для борьбы с Савинковым. Этой операции было присвоено наименование «Трест».

5

Иностранный отдел ГПУ – советская внешнеполитическая разведка.

6

Александр Александрович Якушев на самом деле являлся агентом ГПУ.

7

Яжошинский – известный русский банкир. После революции – финансовый советник Деникина. Барк – министр финансов царского правительства. После Первой мировой войны стал генеральным консультантом центральноевропейского банка «Монтегю-Норман», управляющим английского банка «Бэнк оф Инглэнд» и компаньоном Роберта Брюса Локкарта в Англо-Австрийском банке.

8

Генерал А. Кутепов.

9

Речь идет об известном «заговоре послов», в котором Локкарт играл одну из ведущих ролей.

10

Стиль, пунктуация и орфография оригинала сохранены.

11

Попытку совершить побег из Внутренней тюрьмы предпринял полковник Павловский. Когда его вели на очередной допрос, он сумел выхватить наган из незастегнутой кобуры одного конвоира, застрелил второго, но сам был убит третьим.

12

Дукис К.Я. – начальник тюремного отдела и Внутренней тюрьмы ОГПУ.

13

Ибрагим Абисалов.

14

Кушнер М.Г. – начальник санчасти ОГПУ в Варсанофьевском переулке.

Content

Р. Б. Локкарт
Сидней Рейли: шпион-легенда XX века

Р. Б. Локкарт Ас шпионажа

Предисловие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

П. Бобадилья Приключения Сиднея Рейли

Предисловие

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть третья

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Т. Гладков Заключенный № 73

Примечания