Кленов Алексей

Зуб дракона

Кленов Алексей

Зуб дракона

…Сегодня он умер, — угрюмо сказал Джордж Арлекин. — Мне всегда хотелось знать, что чувствовал Лазарь, когда вышел из могилы.

— Я скажу тебе, что он чувствовал, Джордж. Он, только раз взглянув на то, что делают люди друг с другом, тут же начал молиться о возвращении назад в могилу.

Морис Вест. Арлекин.

СТЕПАНОВ.

После четвертого урока, на перемене, меня пригласили в учительскую. В приоткрытую дверь кабинета просунулась рыжая вихрастая голова, любопытная мордашка в веснушках сверкнула белозубой улыбкой и тоненьким голоском пропищала:

— Игорь Викентьевич, Вас к телефону.

Я откинулся от стола, заваленного рефератами по истории, и пробасил, стараясь придать голосу должную солидность:

— Хорошо, сейчас иду. Спасибо.

Мордашка мгновенно исчезла.

По дороге в учительскую, продираясь сквозь толпы горластых школяров, я попытался припомнить: из какого класса этот рыжий? Кажется, из 6 іБі? Или нет, из 6 іАі. Точно, из 6 іАі, Вадик Ведерников. Парнишка он смышленый и любознательный, и я часто отмечал его усердие и тягу к знаниям, что в среде этих оболтусов считалось чуть ли не грехом тяжким, а я, по простоте душевной и тяге к консерватизму, всячески поощрял. Из трех сотен разнузданных горлопанов, что ежедневно перекатывались через меня, как мощнейшее цунами через пустынный берег, непросто было выделить и запомнить кого-то конкретно за тот короткий срок, что я учительствовал, и теперь эта маленькая победа доставила мне удовольствие. Я даже не удержался от мысленной похвалы: іМолодец, Степанов, вырабатываешь профессиональную память…і.

Последние два месяца, после смерти отца, я преподаю историю в школе, в которой когда-то учился сам и в которой мне знаком каждый поворот каждого коридора и каждая лестница, перила на которых вытерты не одну тысячу раз моими руками. И хотя окончил я школу вот уже как десять лет, каждый раз, поднимаясь по ступеням, я почему-то ощущаю себя не учителем истории, а вихрастым и долговязым школяром, вечно опаздывающим на уроки.

После смерти отца был вынужден оставить последний курс истфака университета и перейти на заочное отделение. С деньгами стало туговато, мама едва тянулась на куцую учительскую пенсию, и просить ее помощи у меня не повернулся бы язык. Единственная помощь, которую я от нее принял, — это протекция. Если это можно так назвать. Без диплома меня брать не хотели, но по личной просьбе мамы, а она отдала этой школе двадцать пять лет жизни, все же приняли. И хотя преподавание в школе — не аспирантура, но лучше синица в руках…

В учительской было пусто, если не считать Машеньки Соковой, преподавателя рисования и моей тайной поклонницы, что за эти два месяца стало известно в школе решительно всем. Когда я в первый раз вошел в учительскую и директриса представила меня коллегам, Маша неловко выронила рулоны ватмана и запылала таким сочно-алым цветом, что от ее щек можно было смело прикуривать. Так она и полыхает уже два месяца всякий раз, когда мы с ней сталкиваемся. А, может, и в мое отсутствие тоже. Но за это я не поручусь, потому что на ее неловкие провокации не поддаюсь и за пределами школы с ней не общаюсь, несмотря на обилие робких предложений посетить каких-нибудь знакомых. Понятия не имею, что она во мне нашла? Я худой, длинный и нескладный, любитель крепкого словца, и уши у меня оттопырены, как пельмени. Впрочем, Наташа тоже во мне что-то нашла. А она — примадонна, не чета белобрысой Соковой. К тому же Сокова помешана на своих этюдах. Но, в общем-то, девчонка она ничего, я бы даже назвал ее симпатичной. Вот только солидности в ней ни на грош, отчего она жесточайшим образом страдает. И даже очки-велосипед не спасают ее от школярских насмешек. Очки эти, по слухам, она стала носить с тех пор, как пришла в школу после училища искусств, и все равно школяры иначе как Манька-художница ее не называют. За глаза, разумеется. Впрочем… Тут я мысленно усмехнулся. Еще неизвестно, как меня самого кличут. Может, Степашкой, а может и еще как-нибудь пообиднее. Отношения у нас с Машей неплохие, дружеские, пожалуй, еще и потому, что только мы двое среди преподавателей моложе тридцати. Ну, я еще так-сяк. Мне скоро стукнет двадцать восемь, а Машеньке всего лишь двадцать два, и все, кому за тридцать, кажутся ей музейными экспонатами. Она всегда смешно морщит носик, когда говорит о физруке Анатолии Степановиче, который безуспешно пытается за ней ухаживать: іФи, он такой старый!і. Это Толя-то старый? Ему всего лишь тридцать четыре, и он налит силой, как молодой бык. Мужик в самом расцвете… Впрочем, что она в этом смыслит, бедная Маша, если у нее на уме только краски и кисти?.. Ну еще и я немного. Кстати, маслом она пишет весьма недурственно.

От порога я лихо отсалютовал ей.

— Марь Андреевна, наше вам с кисточкой! Дух великого Пикассо еще не вселился в вас?

Округлив глаза, Маша посмотрела на меня с недоумением.

— При чем тут Пикассо, Игорь?

Я наставительно поднял вверх палец правой руки, левой поднимая лежащую на столе трубку.

— Машенька, ты должна, да нет, ты просто обязана стать гениальным художником. Внешность тебя обязывает…

Сокова презрительно фыркнула и не замедлила отфутболить колкость обратно:

— На себя посмотри, верста коломенская…

Это мы с ней всегда так пикируемся, выражая таким образом взаимную привязанность. Я залихватски подмигнул ей, на что в ответ увидел ее длинный розовый язык.

В трубке шипело и потрескивало. Послушав несколько секунд тишину, я пошел в "атаку" первым:

— Алло, я слушаю.

Голос мамы был на удивление чистым и отчетливым, словно она звонила из соседнего дома.

— Игорек, это я.

— Привет, ма.

— Игорек, я тебе что звоню: ты зайди, пожалуйста, после уроков, в магазин, хорошо? Купи молоко, хлеб и сыр. Да, и еще в аптеку за валидолом. У меня кончается…

Я усмехнулся. Мама, мама… До сих пор считает меня ребенком.

— Ма, не после уроков, а после работы. Не забывай, что я уже не школяр, и даже не студент… к сожалению.

— Хорошо, хорошо. Не сердись, сын, я оговорилась. Конечно же, после работы… И почему — к сожалению? Окончишь университет на год позже, ничего страшного. Ты же сам решил.

Подавив тоскливый вздох, я голосом примерного ребенка отбарабанил:

— Да, конечно. Я не сержусь. Я зайду в магазин и в аптеку тоже. У тебя все, ма? Перемена скоро кончается…

— Да. Хотя нет, подожди… Сегодня опять звонил Валя Безуглов, уже в третий раз. Все никак не может застать тебя дома, у тебя же смены постоянно меняются. Я попросила его зайти в воскресенье. Я правильно поступила?

— Конечно, мама. Я его уже сто лет не видел. Как он?

— Не знаю, Игореша. Он о себе ничего не рассказывал, скуп стал на слова. Сказал только, что вернулся совсем… Ну, пока, сын?

— Да, ма, пока.

Трубка с глухим стуком легла на рычаг. Я потер ладонями лицо и взглянул на часы. До конца перемены оставалось всего четыре минуты, и покурить я снова не успевал. И день сегодня какой-то тусклый с самого утра. И впереди еще два урока с юными балбесами. А мне стало очень хорошо и тепло на душе, хотя особых причин для радости как будто бы нет. Это все оттого, что приехал Валька Безуглов. Валька, Валька… Десять лет мы провели за одной партой, и вообще были неразлучны вплоть до призыва в армию. А потом жизнь раскидала нас. Он вопреки своему желанию попал служить в ВДВ, а не в летное училище. Чудак, еще хмурился, хотя любой на его месте прыгал бы от радости. Тогда для нас не было ничего заманчивее и почетнее, чем пройтись по своему двору в голубом берете. Ну, а мне пришлось два года топтать незабудки на турецкой границе. Когда я вернулся, Валька уже уехал в Якутию. Он меня на полгода старше и потому демобилизовался весной. А я, демобилизованный по личной просьбе начальника заставы раньше всех, пробыл дома всего три дня и укатил в Москву. Два раза я заваливал экзамены и два года вкалывал в подмосковном городишке автослесарем на станции техобслуживания, стыдясь показаться дома без студенческого билета. И только с третьей попытки преодолел барьер конкурса и стал студентом МГУ.

Пока я учился, мама писала мне, что Валька дважды приезжал со своей женой. После второго приезда он снова вернулся в Нерюнгри и как в воду канул. Даже тетке, единственной своей родственнице, не писал больше трех лет. И вот теперь объявился…

От размышлений меня оторвала Маша. Она подошла ко мне вплотную, цепко схватила своими ручками за лацканы пиджака и требовательно, с вызовом спросила:

— Что тебе не нравится в моей внешности, башибузук?

Я ответил серьезно, насколько мог, хотя с Машей это было не просто. Меня всегда смешили ее круглые из-за очков глаза, кажущиеся вечно удивленными.

— Очки, золотце. Из-за них глаза у тебя похожи на коровьи.

Маша часто заморгала, растерянно глядя на меня и чуть приоткрыв рот, обнажая жемчужные зубки. Лицо ее от возмущения пошло красными пятнами. Я не выдержал и расхохотался.

— Машенька, золотце, не надувайся! Это тебе не идет еще больше, чем очки.

Заметив, что она обиделась не на шутку, я сказал примирительным тоном:

— Ну ладно, ладно. Я пошутил. Очки у тебя просто замечательные и очень идут тебе. И вообще, ты вторая по красоте женщина в мире.

Реснички разом перестали трепетать. К комплиментам Маша была неравнодушна, как и всякая женщина. Розовые ушки ее разом насторожились, выражение возмущения на лице сменилось жгучим и неподдельным интересом.

— А кто первая?

Я на секунду задумался, вспомнив о Наташе, и вздохнул. Как-то она там сейчас? Писем не получаю больше месяца…

— Возможно, я с ней знаком, золотце.

Сокова еще больше округлила глаза.

— Как это — возможно?

Глядя на ее изумленную мордашку, я невольно улыбнулся. В своей непосредственности она была просто очаровательна.

— А вот так… Ну, мне пора, Манюня. Звенит переливчато звонок, призывая меня к исполнению долга. Я тихо войду в класс и скажу: "Здравствуйте, дети. Я пришел…і.

Мягко разведя Машины руки в стороны, я подхватил из ячейки журнал 6 "А", чмокнул девушку в щеку и, оставив ее в полнейшем недоумении, направился к двери. На выходе я обернулся и с ехидной ухмылкой поддел:

— А язык у тебя все же похож на коровий.

И скорчил зверскую рожу. Маша, опомнившись, запустила в меня линейкой.

— Хам!

И тут же расхохоталась, глядя на мою гримасу. Ценю чувство юмора! Особенно в женщинах.

После уроков я отправился домой через весь город, с тремя пересадками. Когда-то мы жили в двух кварталах от школы, но теперь наш старый дом снесли, и на его месте высится двенадцатиэтажный монстр, серый и безликий, как, наверняка, и люди, его проектировавшие. А двухкомнатная квартира, полученная отцом, занимает одну из многочисленных коробок в девятиэтажке на окраине, в которой работающий лифт — большое событие и повод для разговоров, по меньшей мере, на неделю. Единственное ценное качество этого дома — вид на лес. К счастью, здесь пока не собираются ничего больше строить, и я каждое утро могу любоваться с лоджии на затопленный, вышедшей из берегов рекою лес. Всю зиму по лесу накатывали лыжню любители пеших прогулок, и сейчас еще местами можно различить в талом снегу две параллельные бороздки.

Автобус фыркнул пневматикой дверей на конечной остановке, и я вместе со всеми вывалился из его душного нутра на свежий, пахнущий вечерним морозцем воздух. Уже темнело, и во многих окнах зажигался свет. Заскочив в аптеку, я быстро управился с покупкой, попросив валидол без очереди, а вот в магазине мне пришлось поторчать подольше. Наконец, выстояв три длинные очереди и прослушав все новости за последние сутки, я выбрался на улицу, нагруженный портфелем с рефератами и пакетом с продуктами. Я сделал несколько шагов в сторону, как кто-то вдруг схватил меня сзади за плечи цепкими руками. Я попытался стряхнуть с себя шутника, но сильные пальцы в черных перчатках еще крепче сжали меня. Я возмущенно рявкнул:

— Какого черта! Что за идиотские шутки!

Повернуться я не мог. Руки у меня были заняты, а без их помощи освободиться от захвата не удавалось. За спиной раздался смешок. Это взбесило меня еще больше, и я стал дергаться, отчаянно извиваясь всем телом, усиленно пыхтеть, вполголоса выговаривая все, что думаю об этом идиоте и его родственниках, вплоть до седьмого колена. В ответ снова послышался смех, и голос, знакомый до боли, произнес с насмешкой:

— Игорек, а материшься ты, как прежде, виртуозно. Это всегда было твоим главным достоинством…

Оборачиваясь, я заорал на всю улицу:

— Валька! Черт нерусский!..

БЕЗУГЛОВ.

"Как быстро бежит время! Казалось бы, еще вчера я уезжал из родного города, и вот, уже восемь лет спустя, я снова здесь. И сколько за эти восемь лет вместилось событий в мою жизнь?

А здесь все здорово переменилось. За восемь лет я бывал здесь всего два раза, и каждый раз замечаю, как меняется город моего детства. На месте вчерашних окраин высятся параллелепипеды девяти — и двенадцатиэтажек. Больше стало стекла и бетона, и, что очень грустно, меньше деревьев. Кажется, все живое замыкается в этих панельных коробках, прячется от чужих глаз и досужего любопытства. И сами люди меняются, их привычки, образ жизни и даже речь…

Ба, ба, ба… Что-то тебя, Безуглов, на лирику потянуло. Не замечал за тобой прежде. Похоже, становишься сентиментальным, старина! Ну, да Бог с ней, с лирикой. Подведем итоги. Сегодняшний день можно назвать удачным, несильно покривив при этом душой. Наконец я нашел этого полудурка, за которым рысачу уже целую неделю. И надо же было ему додуматься до такого? Приходить в магазины с игрушечным пистолетом и требовать денег. Причем вежливо, с "пожалуйста". А на отказ так же вежливо говорить "извините" и уходить. И ведь он действительно шизик. Справка из психушки свидетельствует, что: "Танаев Владимир Викторович, 1974 года рождения, действительно страдает параноидальной шизофренией…". Ну, и так далее. Странно только, что псих разгуливает на свободе, когда его место в психушке. Но если врачи убеждены, что он "тихушник", то значит, так оно и есть. Продавцы и кассиры только смеются над ним, привыкли уже к его появлениям, и если бы не та слабонервная дамочка из сберкассы, то можно было бы и не обращать на него внимания. Во всяком случае, я свое дело сделал. Придурка этого застукал сегодня в магазине, адрес его известен. Мамаша божится, что он мухи не обидит. Надеюсь, мой новый шеф будет доволен. А то встретили меня как-то настороженно, с прохладцей. И все из-за того парня, на место которого меня направили. А разве я виноват, что он погиб? Работа такая. Мне вот тоже две лишние дырки в организме сделали, так что же теперь? Когда идешь в милицию работать, надо быть готовым и к этому. Парня, конечно, искренне жаль. Мне тоже приходилось терять друзей, и я знаю, что это такое. Давно уже нет в живых Петушка, Сережки Петухова, погибшего от заточки в живот в пьяной драке в общаге "химиков". При задержании озверевшего от водки старателя погиб старлей Юра Коновалов, получив дуплет картечи в грудь. У него осталась жена с двумя детьми. И сколько их еще погибло, с которыми я не был знаком лично?

А вообще, довольно лирики, Безуглов. А то ты еще и над собой, неприкаянным, слезу прольешь? Нет, приятель, ты явно начинаешь стареть… Ладно, сейчас надо отправиться домой, хорошенько отдохнуть. Неделька выдалась та еще. И благо бы делом занимался. А то поручили, как курсанту, какого-то шизика отлавливать. И сегодня надо еще раз Игорьку позвонить. А то уже две недели как приехал, а встретиться все не можем…і.

Продираясь сквозь толпу, я зябко поежился и поднял воротник пальто. К вечеру похолодало, редкий снежок сыпал на непокрытую голову, и я уже начал поругивать себя за пижонство. Вполне можно было бы пойти и в шапке.

У кинотеатра "Орион" густо толпился народ. На афише, освещенной неоновым светом, призывно полыхало кроваво-красным "Терминатор-2". На мгновение в голове мелькнула мысль: "А не пойти ли?..". Перспектива провести в уютном зале ближайшие два часа почти полностью захватила меня, и тут я увидел Игорька. Он вышел из магазина напротив, одной рукой прижимая к боку полиэтиленовый пакет, в другой, в такт шагам, покачивался коричневый учительский портфельчик.

Он почти не изменился, и я его сразу узнал, как будто что-то под сердцем кольнуло. Сразу позабыв про кино, я бросился через улицу, в два прыжка нагнал Игорька и схватил его за плечи. Нарочно мертвой хваткой, чтобы не смог сразу обернуться. Игорек задергался и стал потихоньку осыпать меня матерками. Я всегда поражался: откуда он, сын интеллигентных родителей, знал такое множество "великих" русских выражений? А он всегда отшучивался, что, хоть мать у него учительница, а отец инженер, зато дед по отцу — сапожник, и это не иначе, как дедушкино наследство. Пока я припоминал это, Игорек завелся уже не на шутку, а я стоял и улыбался во весь рот, чувствуя, как волна нежности к этому длинноногому обормоту разливается в груди. Все же я чертовски люблю этого балбеса и матерщинника. После Вали я никого так не люблю, как его. А сейчас, когда Вали уже нет, наверное, только он один и остался мне самым близким человеком. И время не разъединило нас, напротив. Сегодня, как никогда, я нуждаюсь в этом оболтусе, с которым у меня связаны все самые беззаботные детские воспоминания.

Игорек между тем стал усиленно пихать меня локтями, и я, наконец, сжалился над ним. Ослабив хватку на его плечах и блаженно улыбаясь, я сказал:

— Игорек, а материшься ты, как и прежде, виртуозно. Это всегда было твоим главным достоинством.

Опустив руки, я с легким прищуром смотрел, ожидая его реакции. Игорь стремительно обернулся. В упор на меня смотрели его черные, широко раскрытые глаза.

— Валька! Черт нерусский! Это же ты, Валька!..

Обнявшись, мы минут пять дубасили друг друга кулаками по спине, не в состоянии ничего сказать. Все-таки чертовски приятно, спустя десять лет, встретиться с лучшим другом юности.

Немного успокоившись, мы перестали выколачивать друг из друга пыль воспоминаний и теперь вглядывались в лица. Все же он переменился, мой Игорек. В уголках глаз уже появляются "гусиные лапки", и морщинка поперек лба не разглаживается окончательно. Это, пожалуй, после смерти отца. Ах, Игорек, Игорек…

Пристально глядя на меня, Игорь как-то вдруг болезненно сморщился, кивнул на мою голову и упавшим голосом спросил:

— Что это, Валька?

Я машинально потрогал виски. Седина, появившаяся у меня после Валиной смерти, была заметна даже при вечернем слабеньком освещении. Криво усмехнувшись, я отшутился:

— Не обращай внимания, Игорек. Знаешь, в Якутии снега много, вот и запорошило.

Игорь моего тона не принял.

— Какого черта! Тебе же всего двадцать восемь…

На этот раз я не стал отшучиваться.

— У меня, Игорь, жена… умерла. Уже пять лет. Вот с тех пор и хожу с благородной сединой. Как, по-твоему, мне идет?

Опережая все его вопросы, я добавил:

— Я расскажу тебе. Попозже. Может, завалимся куда-нибудь? Что же здесь-то, посреди улицы?

Игорь наклонился, поднял пакет с портфелем и потянул меня за рукав.

— Пойдем ко мне, мама будет рада тебя видеть. Ты все там же, у тетки? Переночуешь у меня, чтобы не мотаться через весь город.

Я остановил его движением руки, кивнув головой на вход в магазин.

— Подожди, я зайду возьму бутылочку. Надо отметить встречу.

Вынув из кармана ключи, я протянул их Игорьку и показал на свою "девятку", стоящую поодаль у тротуара.

— Иди, садись в машину. А я мигом.

Игорь, подбросив ключи на ладони, удивленно приподнял брови.

— Ого! Имеешь, значит, собственный кабриолет? Так сказать, священная частная собственность?

Добродушно усмехнувшись, я похлопал его по плечу.

— Брось, Игорек. Психология люмпена идет тебе еще меньше, чем матерщина. И откуда в тебе такие замашки?

Игорь ухмыльнулся.

— От дедушки, царствие ему небесное.

Я недоверчиво хмыкнул.

— Ну-ну… Кстати, для меня авто не роскошь, а средство передвижения. При моей работе без колес хреново.

Игорь иронично приподнял правую бровь.

— Да ну? И кем же ты трудишься? Почтальоном?

— Нет, Игорек. Я в милиции работаю.

Его растерянную физиономию надо было видеть. Немного полюбовавшись произведенным эффектом, я повернулся и нырнул в дверь магазина, оставив его в одиночестве переваривать новость. Когда я вернулся, Игорь сидел в машине, тупо уставившись в одну точку. Я мысленно усмехнулся: соображает. Когда-то мы до хрипоты спорили о выборе профессии, и уж что-что, а работа в милиции никогда не фигурировала в наших дебатах. Игорь давно четко и конкретно знал, что станет историком, это у него бзик такой. Я же с детства был болен небом, но в училище меня не приняли, подвел вестибулярный. И теперь, похоже, моя новость для Игоря — как пыльным мешком по голове.

Покосившись на меня, он недоверчиво и как-то осторожно спросил:

— Ты это серьезно, Валька?

Поворачивая ключ в замке зажигания, я пожал плечами.

— Вполне. А что тут такого?

Игорек неопределенно буркнул:

— Да нет, ничего.

Я так и не понял, одобряет он меня или порицает.

— И как же тебя туда занесло?

Я вторично пожал плечами.

— Игорек, сколько мы с тобой не виделись?

— Почти десять лет.

— Вот видишь. За десять лет немало воды утекло. Пять лет назад я и сам не думал, что стану в милиции работать. Но жизнь тем и интересна, что часто подбрасывает сюрпризы.

Помолчав немного, Игорек спросил:

— И в каком же ты чине?

— Старший лейтенант.

Он явно разочаровался.

— И всего-то?

— Не всего-то, Игорек, а уже. Я всего год как училище закончил. Лейтенантом, между прочим. А новые звездочки на погоны не каждую неделю падают.

— Стало быть, было за что?

— Было, Игорек, было.

Игорь еще помолчал, переваривая услышанное.

— Ну, хорошо, Валька. Ты мне расскажи… ну, вообще, как ты жил. А то прямо как граф Монтекристо. Появляешься вдруг из ниоткуда, весь окутанный тайной.

— А чего рассказывать… Сюда повернуть?

— Да, сюда.

Вырулив на боковую улицу, я продолжил:

— Уехал я после армии в Якутию, соблазнил меня один парнишка, с которым я служил. Он там на прииске работал. Алмазы добывали, золотишко. Помог мне устроиться в общаге, на работу с собой привел. Места там, конечно, неуютные для нас, тех, кто из средней полосы. Но ничего, жить можно. С овощами и фруктами только плохо… Деньги я там хорошие зашибал, и, наверное, спился бы, как и большинство, если бы не Валя.

Игорь спросил полуутвердительно:

— Это жена?

— Да, жена… Пьют там, Игорек, сказать много — ничего не сказать. Жизнь там однообразная, скучная. И я бы, возможно, спился от тоски, но Валя меня удержала. Я, как с ней познакомился, совсем другим человеком стал… Словом, дело житейское, поженились мы с ней через полгода. Ты знаешь, Игорек, я не любитель патетики и громких фраз, но Валю я люблю. По-настоящему люблю, и этим все сказано. Да только недолгой наша счастливая жизнь оказалась. Валя у нас на прииске кассиром работала и дважды в месяц ездила из поселка в Нерюнгри за зарплатой. С охраной, естественно. Однажды, когда они возвращались обратно, на них напали. Двоих охранников застрелили, а ее… изнасиловали, потом задушили. Их было шестеро, и все из нашего поселка, "химики" — поселенцы…

Щелкнув зажигалкой, я прикурил, не спеша выпустил густую струю дыма, пытаясь унять бешеный стук в висках. Прошло уже пять лет, но и сейчас, как в тот день, когда мне сообщили о смерти Вали, меня душат слезы и в горле что-то начинает клокотать. Игорек, молодец, понимающе отвернулся к окну, ни о чем не спрашивая и не выражая сочувствия. Это всегда выглядит немного театрально и фальшиво.

В четыре затяжки спалив сигарету, я выбросил ее в окно и спросил Игоря:

— Куда дальше?

Он встрепенулся, подался вперед и махнул рукой налево.

— Сюда. Объедешь гаражи и направо. Дай мне тоже сигарету.

Протягивая пачку, я поинтересовался:

— Начал курить?

— Уже бросил. Так, балуюсь иногда, при случае.

Он прикурил от моей зажигалки и бросил ее обратно на панель.

— Ты продолжишь? Все нормально?

— Нормально. Только продолжать особо нечего. Со смертью Вали моя прежняя жизнь оборвалась, и началась новая, холодная и пустая. Я хотел убить тех ублюдков, всех шестерых. И убил бы, ты меня знаешь. Удержал меня наш участковый. Он у нас пожилой был мужик, опытный, умел человеку в душу заглянуть… Словом, не знаю как, но, в конце концов, я согласился с ним, что, убив тех шестерых, я только себя погублю, а положения вещей не исправлю. Он мне и подкинул мысль пойти в милицию. И я согласился. Нет, не ради громких фраз о законности и правопорядке. Они, ублюдки, не только Валю обесчестили и убили, но и меня тоже. С тех пор так и живу: око за око. После училища МВД вернулся я обратно в Нерюнгри. Мы там для Валиных родителей квартиру купили. Поселился я у них, работал какое-то время опером. А потом чувствую — не могу я там. Душно мне. Я в этом городе заново на свет родился и умер заживо. Словом, после госпиталя — ранили меня в одной переделке — я написал рапорт с просьбой о переводе. И вот я здесь. Старший лейтенант Безуглов, прошу любить и жаловать.

Игорек, показав на дверь второго подъезда, сказал: "Приехали", вышел из машины и пошел вперед, предупредив, что этаж седьмой, а лифт, как обычно, едва ли работает. Я поднимался за ним по лестнице, пропахшей кислым запахом мусоропровода и кошачьей мочи, и думал о том, что я, впервые в жизни, обманул Игоря. Нет, я не кривил душой, когда рассказывал о годах, что прожил без него. Только сказал я ему далеко не все. Что и есть факт обмана. А не сказал я ему, что тех шестерых подонков я пытался убить. Пытался, потому что не сделай я этого, я бы предал Валю, предал бы ее память и мою любовь к ней. Да только не хватило мне тогда для этого подготовки. Повязали меня ребята из охраны выездного суда, и греметь бы мне следом за теми шакалами по этапу, но выручил меня старшина Столяров. Он мудрый мужик, участковый Столяров. Начальник охраны суда, какой-то прапорщик, которого я даже фамилии не узнал, по счастливому совпадению оказался хорошим знакомым нашего участкового. И когда старшина милиции Столяров поручился, меня отпустили и дело замяли. И я слово, данное старшине, сдержал. Но только по отношению к тем подонкам. А большего я ему не обещал, видит Бог. И потому в милицию я пошел работать сознательно, тут я не обманул Игорька. Но только со своей целью: мстить. Кровавый счет я открыл за Валину смерть, и ни о чем не жалею. Из двух десятков операций по задержанию, в которых я участвовал, восемь бандитов не дожили до суда. С моей помощью. И я ни в чем не раскаиваюсь и считаю, что я прав. Око за око.

И еще одно скрыл я от Игорька. Рапорт о переводе я написал не по собственному желанию. Вернее, не только по собственному. Игорьку я сказал настоящую причину, но это было только полуправдой. А второй половиной правды было то, что майор Алсуфьев, мой шеф, предложил мне написать рапорт. И в разговоре с глазу на глаз прокомментировал свое предложение так: іЯ тебя прекрасно понимаю, Безуглов. И даже в чем-то с тобой согласен: бешеных собак надо уничтожать на месте. Лечить их бесполезно. Но есть, если ты забыл, такое понятие: социалистическая законность. Избитое понятие, потертое, но никто его еще не отменял. А согласно духу и букве Закона наша с тобой обязанность задерживать и обезвреживать преступника, а не выносить и приводить приговор в исполнение… Я не стану брать на себя ответственность за твою дальнейшую судьбу. И не потому, что боюсь этой ответственности, а потому что не знаю: вправе ли я осуждать тебя, и мне ли решать твою дальнейшую судьбу. В чем-то, повторяю, ты, возможно, и прав. Но восемь трупов за последние десять месяцев — это уже слишком. По управлению уже поползли слухи, а я этого допустить не могу. Пусть этот разговор останется между нами, но рапорт ты все же напиши. А там… Бог его знает, может нам и нужны такие диковатые, как ты, может быть, иначе и нельзя".

Вот так все было. Не знаю, нужно ли Игорьку знать об этом? Пожалуй, нет. Так я думал и шел за ним следом. Между тем, мы уже поднялись на седьмой этаж. Игорек что-то там рассказывал о видах на лес из окон его новой квартиры, но я, честно говоря, слушал его вполуха. На площадке, освещенной тусклой лампочкой, было четыре двери. Одинаковые, как близнецы, они угрюмо смотрели друг на друга фиолетовыми точками глазков. Игорь подошел к двери с номером і206і и утопил кнопку звонка. За дверью раздались шаркающие шаги, и голос Натальи Семеновны, немного по-старчески дребезжащий, но по-прежнему бодрый и ужасно знакомый, произнес: "Сейчас, сейчас! Иду…і. Дверь распахнулась, Игорь шагнул в квартиру и весело сказал:

— Ма, посмотри, кого я привел!

Я вошел следом. Наталья Семеновна несколько секунд смотрела на меня, видимо, не узнавая. Я улыбнулся.

— Здравствуйте, еще раз, Наталья Семеновна.

Она всплеснула руками, охнула, обняла меня и жалобно спросила:

— Господи! Валя! Что у тебя с головой?..

СТЕПАНОВ.

Поднимаясь по лестнице, я молол какую-то чепуху о видах на лес и нашем вечно неработающем лифте, а сам мучительно соображал: что меня так поразило в Вальке? Это был прежний Валька Безуглов, которого я хорошо знал, и все же это был не он. Белые виски и складки у губ его очень старили. А глаза, прежние его глаза, всегда сияющие и любопытные, были теперь тусклыми и казались бы безжизненными, если бы не искры какого-то недоброго и мрачного огонька где-то в глубине зрачков, на самом дне. Нутром я чувствовал его прежнего, чувствовал его теплое отношение ко мне, и все же он очень переменился.

В машине, рассказывая о трагедии, происшедшей с его женой, он изо всех сил старался казаться спокойным. Но временами скрип зубов, которого он сам, кажется, не замечал, выдавал клокотавшую в нем ярость. Что-то тяжелое и недоброе появилось в его взгляде, когда он говорил о тех шестерых подонках, что надругались над его женой, на лице у него появлялась кривая усмешка, кажущаяся особенно зловещей в набегавших волнах уличных фонарей, и мне становилось не по себе. Я старательно делал вид, что не смотрю в его сторону, чтобы не сбивать его с мысли, но все же искоса поглядывал время от времени, пытаясь найти в его лице прежние, знакомые мне с детства черты. Тогда, в машине, мне это не удалось. И только оказавшись у нас дома, Валька немного расслабился, спала какая-то окаменелость с его лица, и я стал узнавать его прежнего. Правда, поначалу мама чуть было не испортила все, спросив, что у него с головой. Но он отшутился снова, как и со мной в первый раз, что-то упомянув о снежной Якутии, и мама, почувствовав свою оплошность, поспешно перевела разговор на другое. Засуетившись, она кинулась на кухню, предложив нам пройти умыться, и загремела там ложками и тарелками.

В ожидании ужина мы прошли на лоджию и выкурили по сигарете, минут десять болтая о ничего не значащих пустяках и предаваясь воспоминаниям юности. Весь наш разговор состоял из сплошных: "А ты помнишь!..". Конечно, помню. А ты?..". За десять минут мы переворошили в памяти всех своих однокашников, делясь друг с другом, кому, что известно о них. Во время нашего разговора меня не покидало ощущение, что мы, как два боксера на ринге, приглядывались друг к другу, старясь определить, кто чего стоит. И это что-то сейчас стояло между нами, мешая нам полностью расслабиться и почувствовать себя прежними.

Из глубины квартиры, с кухни, донесся мамин голос:

— Мальчики, идите ужинать, все готово!

Войдя в кухню, я бросил взгляд на стол и отпустил маме комплимент, стараясь придать голосу как можно больше естественности:

— Ма, ты сегодня превзошла сама себя!

Тут я несколько покривил душой, потому что стол с ломтиками сыра, печеной картошкой и вчерашней лапшой был далек от великолепия. Но какое значение имеет ложь, когда хочешь сделать приятное близкому человеку? Я даже сам поверил тому, что сказал, тем более что мама действительно постаралась. Я видел, как у нее потеплели глаза от моей похвалы, но при людях она всегда была сдержанна со мной и потому, сделав сердитое лицо, укорила:

— Сын, грех смеяться над престарелой матерью!

А Валька вдруг хлопнул себя по лбу и воскликнул:

— Ох, и осел же я! Совсем забыл…

Он повернулся, вышел в прихожую и вернулся с тремя свертками и бутылкой водки в руках.

— Наталья Семеновна, Бога ради, извините. Заболтался с Игорьком и совсем забыл про гостинцы.

Положив на стол два свертка, и поставив между ними бутылку, со словами: "Это к столу", он развернул третий сверток и протянул маме большую коробку шоколадных конфет.

— А это, Наталья Семеновна, лично вам.

Мама испуганно замахала руками:

— Что ты, что ты, Валя! Зачем? Это же таких денег стоит…

Валька добродушно прогудел:

— Ну что вы, Наталья Семеновна, о чем вы говорите, какие деньги?

Мама взяла коробку, приоткрыла и блаженно зажмурилась:

— Божественно! Я поставлю это в сервант, на торжественный случай.

Она засеменила в зал, а я бросил самый свирепый из своих взглядов на Вальку и прошипел:

— Что ты делаешь, мучитель?

На что Валек спокойно похлопал меня по руке и пробурчал:

— Брось, Игорек. Не надо делать оскорбленное лицо, в этом нет ничего постыдного. Просто, мама твоя обмолвилась, когда я с ней по телефону говорил, что вам сейчас не сладко живется, вот я и подумал, что гостинцы не повредят. Так что брось. Я знаю, что зарплата у учителей не ахти, а я мужик одинокий, деньги хорошие получаю.

Вернулась мама с двумя фаянсовыми блюдами из сервиза. Аккуратно порезав принесенные Валькой колбасу и ветчину, она весело проговорила:

— Ну, вот, теперь просто великолепно! Садитесь, мальчики, выпьем за встречу.

Валька откупорил бутылку, разлил водку по рюмкам. Хрусталь весело звякнул, мы выпили. Мама, как всегда, задохнулась от водки, часто-часто замахала руками и торопливо закусила. Вытерев выступившие на глаза слезы, она суетливо подвинула к нам закуски.

— Закусывайте, мальчики. Валя, закусывай.

Валька взял кусок колбасы и стал неторопливо жевать. Я ткнул вилкой в пиалку с квашеной капустой и энергично захрустел, чувствуя пряный вкус во рту. Валька спросил:

— Как живете, Наталья Семеновна?

Мама зябко передернула плечами, поправила полушалок и, вздохнув, ответила:

— Да как живем? Как все. Игорь вот учительствует, а я по хозяйству. После смерти Викентия Павловича трудновато, конечно, приходится, но мы не унываем. Через год Игорь окончит университет, — она с гордостью посмотрела на меня. — Профессора о нем отзываются очень хорошо, прочат ему место в аспирантуре. Он уже кандидатскую пишет.

Валька с одобрением шлепнул меня по плечу.

— Молоток! А мне ни слова, скромник.

Я пожал равнодушно плечами, хотя меня прямо-таки распирало от гордости и на душе стало тепло. Хотя это, возможно, было от выпитого. Мама положила свою руку на Валькину.

— Ну, а как ты, Валентин? Где работаешь? Женат ли? Мой-то вон, балбес, до сих пор в холостяках ходит…

Я прервал ее.

— Мама… Ну что ты с вопросами? Захочет человек, сам расскажет.

Мама непонимающе посмотрела по очереди на нас обоих.

— Что-то не так, мальчики? Валя, ты извини, если я лишнего…

Валька успокаивающе погладил худенькую мамину руку своей широкой ладонью.

— Да нет, Наталья Семеновна, все хорошо, зря Игорь краски сгущает… Я вдовец, Наталья Семеновна. Умерла у меня жена.

Мама, охнув, прикрыла рот ладонью.

— Господи, Валя, извини!

— Да ничего, ничего. Все нормально. Уже пять лет прошло… А работаю я в милиции — старший лейтенант, оперуполномоченный уголовного розыска.

— Валя, но это же опасно! Бандиты, уголовники…

Валька скупо улыбнулся.

— Ну, что вы. Вы же знаете, у меня хорошая подготовка.

Мама закивала головой.

— Да, да, конечно, я помню. Ты же с детства занимался этой дракой… Тьфу-тьфу, что ли?

Мамина отсталость всегда смешила меня. Покосившись на нее, я усмехнулся, заметив краем глаза, что Валька тоже прячет добродушную улыбку.

— Мама, это называется кун-фу. И потом, Валька в десанте служил, а там обучают, будь здоров.

Мама с сомнением покачала головой.

— И все же… Неужели тебе не страшно, Валя?

Валька пожал плечами.

— Бывает. Но кому-то надо этим заниматься. Уверяю вас, это не многим опаснее, чем… чем Игорю в школе работать, честное слово. Сейчас у милиции мощное оснащение, людей туда набирают с отличной подготовкой, хорошо обучают. Да вот, я последнюю неделю чем занимался… Какой-то сумасшедший приходит в магазины, сберкассы с игрушечным пистолетом и требует денег. Ему, естественно, отказывают. Тогда он поворачивается и уходит. Кстати, живет в вашем районе. Я его сегодня поймал в магазине: требовал выручку у кассира. Какой-то Танаев Владимир. Он лечился в психиатрической больнице, но малый безобидный.

Мама с упреком сказала:

— Ох, Валя, Валя. Пытаешься нас успокоить, как маленьких. Можно подумать, только с такими тебе и приходится дело иметь.

Валька улыбнулся, взял мамину руку в свои и поцеловал.

— Да, нет, конечно, я утрирую. Но все не так опасно, как вам, многоуважаемая Наталья Семеновна, представляется. Давайте лучше еще выпьем.

Он взял бутылку, наполнил рюмки почти до краев и спросил меня:

— Кстати, архивариус, а ты почему до сих пор не женат? Пора бы.

Ответила за меня мама:

— У него, Валя, невеста в Москве. Учится с ним на одном курсе. Хорошая девушка, очень красивая. И имя у нее прекрасное — Наташа. Они как-то приезжали вместе. В прошлом году, да, Игорек?

Я нехотя буркнул:

— В позапрошлом… Давайте не будем об этом.

Валька посмотрел на меня с недоумением.

— Что еще за новости? Почему не будем? Радоваться надо чудаку, а он — не будем…

Мама сказала то, что должен был сказать я, но сказать не решился:

— Не обращай внимания, Валя. Она не пишет уже месяц, поэтому Игорек нервничает. А мало ли чего? Сейчас у нее сессия, она занята, это естественно.

Я мысленно взмолился. Господи, бедная мама! Она до сих пор имеет представление о сессиях по годам своей юности! Да мы с Наташкой каждую сессию не вылезали из постели, словно это и было нашим главным занятием, а сессия — это так, между делом. И ничего, прекрасно сдавали. И уж если что мешало ей писать, то сессия — в последнюю очередь.

Валек между тем пожал плечами.

— Ну, что же, не будем, так не будем. Только я уверен, что все образуется, — и, помолчав, добавил глухо: — Нельзя исправить только одного — смерти.

Тон его был таким, что у меня мурашки по спине поползли. Я видел, как вздрогнула от этих слов мама, и в глубине ее глаз метнулся испуг. Нет, что-то с Валькой все-таки не в порядке, вот и мама это замечает. Похоже, он переменился не только внешне.

Дальше разговоры потекли мирно, без всплесков. А после третьей рюмки мама, сославшись на усталость и хмель в голове, отправилась спать, оставив нас вдвоем. Несколько минут мы молчали, словно не зная о чем говорить. Валька налил еще по одной, мы все так же молча выпили. Пошарив руками по карманам, Валька достал зажигалку и сигареты.

— Пойдем, покурим.

Я повернулся к подоконнику, взял старенькую, папину еще, глиняную пепельницу в форме лаптя с отбитым краем и поставил на край стола.

— Кури здесь.

Валька протянул пачку.

— А ты?

— Давай и мне.

Прикурив, Валька глубоко затянулся и спросил меня:

— Игорек, ты как-то странно на меня смотришь. Как будто у меня на лбу рога выросли. Что с тобой?

Я ответил уклончиво:

— Не знаю, Валька. Я еще сам не понимаю, но ты… ты такой странный стал, не такой, как прежде.

Валька усмехнулся:

— Какой же?

Я помолчал какое-то время, думая, как бы ответить помягче, чтобы не обидеть его.

— Жесткий какой-то. Вроде бы и ты, а вроде и нет. Глаза твои, лицо твое. А вот внутри тебя что-то изменилось.

Валька потыкал сигаретой в пепельницу.

— Так ведь годы, Игорек.

Я возразил:

— Нет, Валька, это не то. Нутром чую — не то. Вот только объяснить тебе не могу. Ты как будто… как будто волк затравленный. Глаза тоскливые и испуганные, а зубы оскалены.

Валька откинулся назад и с прищуром посмотрел на меня.

— Ну, спасибо, Игорек, за сравнение. Стало быть, я волк? Хорошо. А ты, значит, овечка невинная, так что ли?

Я поморщился от его непонимания.

— Да нет же, Валька! Просто ты какой-то… Вот видишь, ты и на мои слова как-то агрессивно реагируешь. Раньше в тебе этого не было.

Валька устало потер лицо руками, запрокинул голову и с хрустом потянулся. Потом взял бутылку водки, резко взболтал и выплеснул в рюмки.

— Давай-ка лучше вмажем по последней. А то мы этак до того договоримся, что меня в зоопарк надо сдать.

Я снова поморщился. Нет, все же не понимает он меня.

— Ну, зачем ты так? Я же не обидеть тебя хочу, я понять пытаюсь. Мы с тобой друзья, Валька?

— Друзья.

— Ну, вот видишь! И не обижайся на меня, Бога ради. Только знаешь, у меня иногда от твоего взгляда мурашки по спине бегут.

Валька усмехнулся, молча кивнул мне головой и резко опрокинул водку в рот. С глухим стуком поставив пустую рюмку на стол, занюхал коркой хлеба, и снова закурил.

— Знаешь, Игорек, нечто подобное мне Сашка Колеров говорил. Это тот парень, что меня в Якутию заманил. Только он это жестче определил. Полгода назад он сказал, что у меня развился инстинкт убийцы.

При его последних словах я невольно вздрогнул. Заметив это, Валька усмехнулся и похлопал меня по плечу:

— Ладно, ладно, не дрейфь, Игорек. Уж не думаешь ли ты, что я и в самом деле убийцей стал?

Свой голос, осипший и потому какой-то чужой, я услышал словно бы со стороны.

— Это ты к чему?! Ты думаешь, что говоришь?

Валька мрачно сверкнул на меня глазами и усиленно запыхтел сигаретой.

— Знаешь, Игорек, никому не говорил, а тебе скажу. Иначе, какие же мы друзья. Да и трудно это в себе носить. Я там, в Нерюнгри, после училища год опером работал. И не все в моей работе складно получилось, потому меня и попросили.

Я изумленно уставился на него.

— Как прикажешь тебя понимать? А как же: старший лейтенант, рапорт от твоего имени?

— Все верно, Игорек. И звездочка на погоны, и рапорт, и даже знак "За отличие в службе". Только рапорт меня попросили написать. Ну, как заявление по собственному желанию. И знаешь почему?

Тут Валька снова откинулся назад, словно для того, чтобы целиком охватить меня взглядом, и возвысил голос.

— Потому, Игорек, что я восемь бандитов, этих тварей, этих шакалов, пристрелил, хотя можно их было взять живыми. Пристрелил потому, что суд наш гуманный даст им десятку, а они, оттянув срок, снова возьмутся грабить, резать, насиловать. А их, тварей, надо на месте, так, чтобы страх нагнать, чтоб другим неповадно было. Чтобы только при одной мысли о преступлении, они от ужаса холодным потом покрывались. Чтобы каждая тварь, которая возомнит, что может безнаказанно преступить закон, твердо знала, что единственное, что ее ждет, — это дырка во лбу и могильные черви. Только так, и никак иначе…

Он говорил все это, а я с возрастающим ужасом смотрел на его перекошенное яростью лицо, и в мозгу у меня билась одна-единственная мысль: "Боже мой! Неужели же это тот самый Валька Безуглов, которого я когда-то знал! Ведь это он в восьмом классе плакал от жалости ко мне, когда я сломал ногу на физкультуре. Это он, год спустя, шесть километров тащил по зимнему лесу на себе распоровшего о сук ногу Сережку Лопухова. Тащил один, задыхаясь и обливаясь соленым потом, а потом два часа дрожал на морозе под окнами больницы, пока Сережке зашивали в клочья разорванную икру. Но ведь это все тот же Валька Безуглов, всегда готовый кинуться в любую передрягу, чтобы помочь мне. Я смотрел на него, смотрел и не узнавал. Как можно быть прежним Валькой и с таким равнодушием и ожесточенностью признаваться в убийстве восьми человек, даже если они отъявленные негодяи? В голове у меня это не укладывалось.

А Валька между тем выдохся. Скрипнув зубами, он схватил бутылку, с ожесточением опрокинул ее и зло поставил на место, стукнув донышком о столешницу так, что зазвенели тарелки. Подняв на меня тяжелый взгляд, он буркнул:

— Знаешь, Игорек, выпить бы чего еще, а? У тебя не водится?

В заначке у меня лежала бутылка водки, но, подумав, что ему достаточно, я решил это утаить, хотя врать не хотелось.

— Да нет, Валька, я не балуюсь.

Валька мрачно проговорил:

— Плохо… А знаешь что? Пойдем, купим! Есть тут "комок" поблизости?

Заметив мою нерешительность, он поднялся и затормошил меня.

— Пойдем, пойдем. Возьмем чего-нибудь полегче и поэлегантнее. Хочешь шампанского? Ну, ведь по глазам вижу, что хочешь.

Он потянул меня за руку и рассмеялся. И таким беззаботным и легким был его смех, что я засомневался: а он ли это три минуты назад сидел напротив меня с перекошенным от ярости лицом и говорил вещи, от которых у меня мороз шел по коже?

Поддавшись его настроению, я быстро оделся, и мы вышли, стараясь не шуметь в прихожей, чтобы не разбудить маму.

Время приближалось к полуночи. Улицы были тихи и пустынны, и только редкий снежок, искрясь в свете фонарей, мягко ложился на промерзшую землю. Передернув плечами от холода, Валька спросил:

— Далеко? Может, на машине?

— Да нет, через квартал магазинчик есть, он и по ночам работает.

Мы ходко зашагали бок о бок, разбивая каблуками тонкий ледок на вчерашних лужах. Возвращаясь к прежнему разговору, я спросил со страхом и любопытством, ожидая услышать подтверждения и страшась этого:

— Валька, а ты, правда, восемь человек убил?

Он покосился на меня и усмехнулся. Голосом, лишенным всяких признаков хмеля, ответил:

— То, что восемь, правда, а остальное… не думай об этом. Чего спьяну не наболтаешь? Замнем это, Игорек, хорошо? Считай, что я тебе ничего не говорил. Еще не хватало, чтобы что-то между нами стояло.

Я поспешно и энергично кивнул головой, чувствуя фальшь в его словах. Не знаю, поверил ли он мне, но по плечу хлопнул меня совершенно искренне.

— Ну, вот и отлично. Вот уже и "комок".

У освещенного окошечка топтались трое парней, громко обсуждая, что лучше купить. Один, наклонившись и почти просунув голову внутрь, водил глазами по рядам бутылок и что-то неопределенно мычал. Двое других напирали сзади, поторапливая его. Похоже, что длилось это уже довольно долго, потому что вид у продавца, молодого, коротко остриженного парня, был уже достаточно измученным. Он переводил взгляд с одного на другого и нетерпеливо спрашивал:

— Ну, так что вам?

Тот, который протиснулся под решетку головой, промычал, неопределенно ткнув пальцем в батарею бутылок.

— Ммммы… вон ту.

Продавец покосился через плечо.

— "Наполеон"? Денег не хватает.

Парень снова промычал:

— Не-а… вон ту.

Парень за решеткой вполголоса выругался:

— Послушайте, мужики, у вас денег только на "Столичную". Будете брать?

Парень, пьяно икнув, возразил:

— Мы такую не пьем.

Продавец сунул деньги обратно:

— Все, отчаливай. Пьешь, не пьешь — это твои проблемы. Иди, иди, не мешай работать. Вон еще люди стоят.

Парень угрожающе проговорил:

— А ты че хамишь, а? Может, тебе мозги вправить? Ты знаешь, кто я? Ты знаешь, на чьей территории торгуешь?

Валька, с минуту наблюдавший за этой сценой, подошел к ним вплотную и дернул одного из парней за хлястик плаща. Тот не спеша обернулся, осмотрел невысокого Вальку с ног до головы и лениво процедил:

— Ты че, фуфел, на грубость нарываешься?

Валька скрипнул зубами, но сдержался.

— Вот что, парни. Шли бы вы по домам. Пожалуй, вам уже хватит пить. Это понятно?

Двое других разом обернулись. Я взглянул на их кабаньи морды, и мне стало не по себе. Каждый из них был на голову выше Вальки и вполовину шире меня. Тот, которого Валька дернул за хлястик, подошел к Вальке вплотную, и я услышал такую циничную фразу, от которой даже у меня, — по Валькиной оценке, отъявленного матерщинника, заполыхали щеки, и челюсти свело от злости. А парень, нагло ухмыляясь прямо Вальке в лицо, закончил свою тираду:

— …Так что я понимаю, когда вынимаю. Понял, фуфло вонюч…

Я не сразу сообразил, отчего он прервался на полуслове. Я даже не зафиксировал движение Валькиной правой руки, настолько стремительным был удар. Парень как-то жалобно икнул, схватился обеими руками за пах, стал жадно хватать воздух широко открытым ртом и, часто-часто моргая заслезившимися глазами, подался вперед. В следующее мгновение Валька свечкой взмыл в воздух, одновременно оборачиваясь вокруг собственной оси, и его левая нога, со свистом рассекая воздух, впечаталась парню в челюсть. Тот пролетел пару метров, отделяющие его от стены дома по воздуху, и плашмя ударился о цоколь. Глухо стукнувшись головой, он сполз вниз по стене и замер в полусидячем положении, закрыв глаза и раскинув руки в стороны.

Все это заняло не более трех секунд. В следующее мгновение двое других ринулись на Вальку. Я еще успел заметить, как продавец отпрыгнул в глубину магазинчика, потом все смешалось у меня перед глазами. Только мелькали Валькины руки и ноги, слышались звуки ударов и свирепая ругань. Ошеломленно глядя на дерущихся, с минуту я стоял в полнейшем оцепенении, не зная, то ли бежать к ближайшему телефону и звонить в милицию, то ли броситься Вальке на помощь. Решив, что второе все же более действенно, я ринулся вперед и тут же отлетел в сторону, получив сокрушительный удар чьим-то ботинком в челюсть. Во время полета я машинально пересчитал все семь звездочек Большой Медведицы и грохнулся на газон, взметнув фонтанчик талого снега. На несколько минут я, видимо, потерял сознание, потому что когда я поднялся, картина уже резко переменилась. Тот парень, что полез на Вальку первым, стоял на карачках и харкал собственной кровью. Второй лежал на земле, неловко подвернув под себя руки, и не шевелился. Из третьего Валька выколачивал хмель вместе с невоспитанностью, прислонив его спиной к стене и коротко хекая при каждом ударе, как дровосек в лесу. Парень безвольно покачивал головой при каждом ударе и не сопротивлялся. Похоже, он тоже был без сознания и держался на ногах только благодаря непрерывному граду Валькиных ударов. Свежий снежок вокруг места побоища был густо забрызган кровью и еще чем-то бледно-желтым, вызывавшим во мне тошноту. В голове звенело и перед глазами все расплывалось в красных пятнах, но я сделал над собой усилие и шагнул вперед, испугавшись, что если я сейчас не оторву Вальку от этого парня, то он забьет его до смерти. Три раза я дергал Вальку за руку и кричал, чтобы он прекратил, но все было безуспешно. И только когда завыла милицейская сирена, и из-за угла выскочил Уазик с синей мигалкой, Валька остановился.

Из окошечка выглянул перепуганный продавец. Вспомнив, как он убежал в начале драки в глубь магазина, я подумал, что это он и вызвал милицию. Наверное, где-то там, внутри, у него есть телефон. И еще подумал, что завтра сообщат мне на работу, что я в пьяном виде затеял драку у ночного ларька, и мне стало совсем плохо.

Но я забыл, с кем имею дело. Когда из машины выскочили двое сержантов. Валька вынул из внутреннего кармана пиджака удостоверение и протянул в раскрытом виде одному из них. Тот прочитал, молча козырнул, кивнул напарнику на лежащих парней и сказал:

— Пойди, сообщи трезвякам по рации. Пусть заберут, у нас на них уже места нет.

Второй сержант молча повернулся, но первый окликнул его.

— Подожди. Забери-ка вот этого. — И указал на меня рукой. Я еще не успел открыть рот, как Валька поднял предостерегающе руку.

— Это со мной, сержант. Вот этих троих заберите, я позже зайду в отделение, помогу составить протокол. Вы из 112-го?

— Нет, из 96-го.

Валька кивнул головой.

— Хорошо. Пусть их затолкают в холодную. Проспятся, я потолкую с ними.

Второй сержант пробурчал вполголоса:

— Им не холодная, им врач нужен. Надо же так отделать…

Валька резко обернулся на его голос.

— Придержи язык, сержант. Ты, когда один против троих идешь, тоже силу удара рассчитываешь, или как?

Сержант угрюмо молчал, глядя в сторону. Валька повысил голос:

— Не слышу, сержант!

— Так точно.

Валька вскипел:

— Что, так точно?!

— Так точно, не рассчитываю…

Валька поиграл желваками, в упор глядя на сержанта, коротко махнул рукой и сказал, как отрезал:

— Занимайтесь своими обязанностями, сержант.

Тот козырнул, отчеканил: "Есть!", — и трусцой побежал к машине.

Я смотрел широко раскрытыми глазами на все это и пытался сообразить: что же происходит? Валька, безо всякой необходимости, жестоко избил всех троих, а эти два сержанта так спокойно на это реагируют? Один попытался, было вяло протестовать, да и то сразу замолчал и послушно побежал выполнять приказание. В голове у меня это не укладывалось. Конечно же, я был зол на этих парней, о чем речь? Но ведь должна же быть мера? Неужели только за одну похабную фразу можно так спокойно и хладнокровно избить человека? Так или примерно так я рассуждал. За точность моих мыслей поручиться сейчас трудно. После удара в голове у меня все звенело, гремело, хлябало и раскачивалось, как товарный состав на стыках. А Валька, как ни в чем не бывало, хлопнул меня по плечу и спросил:

— Ну что, Игорек, шампанского-то возьмем?

Я промычал что-то неопределенное, и Валька это что-то расценил как согласие. Подойдя к окошечку магазина, он протянул деньги и коротко, тоном приказа, сказал:

— Шипучки.

Взяв бутылку и сдачу, он вернулся и со смехом потянул меня за рукав.

— Э-э-э, Игорек, да ты от страха совсем одеревенел. Ну, пойдем, пойдем. Все уже кончилось.

Я двинулся следом за ним, машинально переставляя ноги, все еще находясь под впечатлением происшедшего. Опомнился я только у самого дома. Покосившись на Валькино лицо, спокойное и непроницаемое, словно маска, я спросил:

— Валька, а нужно ли было так?

Похоже, я его недооценил, полагая, что он даже не думает ни о чем. Потому что в следующее мгновение он резко повернул меня к себе, схватив за отвороты плаща, и я в упор увидел его горящие яростью глаза. Голос его был резок и почему-то неприятен, с каким-то металлическим скрежетом.

— Ты спрашиваешь, нужно ли? Я отвечу тебе. Нужно! Нужно, потому что сойди им это с рук, в следующий раз они будут еще наглее и развязнее. Нужно, потому что на моем месте мог оказаться человек, не умеющий постоять за себя. Нужно, потому что этим человеком можешь оказаться ты, и я не хочу, чтобы ты выглядел так, как эти трое выглядели после моего урока. Нужно, потому что…

Он скрипнул зубами и замолчал, только сверлил меня своими горящими глазами и в этот момент был поразительно похож на озлобленного волка с вздыбленным загривком. И было в его оскале что-то жалобное, хоть и звериное, словно он и сам сейчас сомневался в своей правоте и ждал от меня поддержки. Я покорно молчал, признавая частично его правоту. Но только частично. Большая часть меня в этот момент противилась его словам, его звериной психологии. Но я счел за благо промолчать, понимая, что никакие слова сейчас не дойдут до его сознания, опьяненного пусть и справедливой, но все же звериной победой. Я только тихо сказал, пытаясь освободиться от его цепких ручищ:

— Отпусти, Валька. Больно…

Опомнившись, он разжал пальцы, отступил шаг назад и, повернувшись ко мне спиной, глухо сказал:

— Извини, Игорь.

Вынув из кармана бутылку, он открутил проволоку, вырвал пробку и резко выбросил руку в сторону, чтобы не забрызгать себя шипящей струей. Не поворачиваясь, протянул мне бутылку:

— Выпьешь?

Я зябко поежился.

— Нет, спасибо. Расхотелось.

Валька, пожав плечами, буркнул:

— Ну и хрен с тобой, хлюпик. Интеллигент паршивый… А я выпью.

Запрокинув голову, он сделал несколько рокочущих глотков и отшвырнул в сторону бутылку. Кувыркаясь и брызжа шампанским, она отлетела в сторону и мягко воткнулась в хилый, почерневший сугроб. Валька щелкнул зажигалкой, окутался сизым дымом и шагнул в сторону подъезда.

Когда его силуэт растворился в черном прямоугольнике дверного проема, я сказал вполголоса:

— И все же ты неправ, Валька…

ТАНАЕВ.

А я здорово струхнул, когда этот мент прихватил меня в магазине. У меня даже мурашки по спине побежали, хотя, казалось бы, и был готов к этому. Рано или поздно это должно было случиться. Я удивляюсь, как это мне до сих пор удавалось безнаказанно играть этот спектакль вот уже третий месяц. Идея эта принадлежала Ханыге, и, надо признать, идея, в общем-то, неплохая.

С Ханыгой я парился какое-то время в зоне, там мы и познакомились, по-землячески. Когда он четыре месяца назад появился у меня дома и сказал, что пришел получить должок за свою помощь в зоне, меня это мало обрадовало. Я заикнулся, что денег у меня нет, а он ответил, что за ту помощь, что он мне оказал, у меня не хватит денег рассчитаться, и поэтому денег он от меня не ждет, а помощь ему нужна в одном деле. Он, конечно, сволочь, этот Ханыга. Но услугу мне оказал в свое время неоценимую, и потому я согласился. Кто знает, что было бы со мной сейчас, если бы не отбил он меня тогда у зоновской кодлы и не научил потом, как закосить под придурка? Возможно, гнил бы я сейчас в земле, получив заточку под ребра или обломком кирпича по черепу в промзоне.

Идея его оказалась не хитрой, но тем-то и привлекала. Я, имея справку из психушки и репутацию тихого шизика, хожу с игрушечной пушкой по сбербанкам и магазинам и прошу денег. Меня, естественно, посылают. И я иду. Все тихо, мирно. Рано или поздно меня, конечно, прихватят, но именно это и требуется. С придурка, с меня, то есть, спрос невелик. И когда моя безобидность станет привычной, вот тогда и возьмемся за дело.

Сегодня все было как обычно. Я зашел в гастроном, пошатался по отделам, пялясь на прилавки, и корча рожи продавщицам. Они, дуры, только хихикали, да угощали меня конфетами. Напихав полный рот барбарисок, я прошел в дальний конец магазина, шмыгнул в подсобку и подошел к зарешеченной комнате, в которой продавцы в конце дня сдавали выручку бухгалтеру. Скроив самую глупую рожу, на которую был способен, я вытащил из-за пояса пластмассовый "Терминатор", постучал им по прутьям решетки и как можно жалобнее захныкал:

— Тетенька, дай денежку. Дай, пожалуйста, денежку, ну дай…

Бухгалтерша, не обращая на меня внимания, вставляла пачки денег в стрекочущую счетную машинку, а пожилая продавщица из мясного отдела повернулась вполоборота в мою сторону и близоруко прищурилась.

— Это опять ты, Вовка? Нет денег, нет, милый. Не привезли еще, завтра приходи, хорошо?

И добавила, даже не понижая голоса, уверенная, что я все равно ни фига не пойму:

— О, господи, вот дурачок-то, материно наказание. Что ни скажешь — всему верит…

Я уже было повернулся, чтобы уйти и не слушать ее сочувственного нытья, но в этот момент кто-то положил мне руку на левое плечо, другой рукой прихватив мою правую кисть с пистолетом. Перешибая запах селедочного рассола и скисшего молока, на меня пахнуло дорогим одеколоном и ароматом хорошего табака. Голос, густой и не допускающий возражений, прогудел над самым моим ухом.

— Подожди, сынок, не торопись уходить. Дай-ка мне твою игрушку. Вот так… И не делай резких движений, хорошо? У меня на резкие движения реакция однозначная: сразу бью, и не всегда бывает удачно, иногда кости ломаю.

Отобрав у меня "Терминатор" и заломив мне руку за спину, он провел меня в кабинет директора и посадил на один из четырех стульев у стены. Сам он сел за стол напротив директора, молодящейся блондинки лет сорока пяти. По тому, что он с ней не поздоровался, я сделал вывод, что они уже виделись сегодня.

Здесь я его рассмотрел получше. Невысокий, плотный, с темно-русыми чуть вьющимися волосами, седыми на висках, и глазами цвета осеннего неба под широкими бровями. Он положил на стол мою игрушку, навалился грудью на ребро крышки стола и в упор посмотрел на директрису.

— Этот парень у вас в магазине хулиганит?

Та закивала головой.

— Этот, этот. Он самый. Да только безобидный он, товарищ старший лейтенант, я же говорила вам. Мы уже привыкли к нему. Да что мы? Он по всему микрорайону известен. Дурачок он…

Старлей не очень вежливо перебил ее.

— Дурачок не дурачок, а проверить сигнал мы обязаны. Из сбербанка жалоба на него поступила. Он там кассира до смерти напугал своей игрушкой.

Я припомнил, действительно был такой случай неделю назад. Там какая-то новенькая мокрохвостка и правда перепугалась, увидев меня у барьера с пушкой. А я тогда сбежал по быстрому. Но почему менты всполошились? Ведь я же заходил после того в сберкассу, и на меня никто внимания не обращал, даже эта телка голубоглазая.

Блондинка неуверенно пожала плечами.

— Ну… Не знаю, вам, конечно, виднее.

А я сидел на жестком стуле, ни жив, ни мертв от страха и даже забыл рожи строить. Мент повернулся ко мне.

— Ты где живешь, умник?

Опомнившись, я скорчил дебильную рожу и оскалил зубы.

— У мамки.

Старлей нахмурился.

— А мамка где?

Я ухмыльнулся шире и радостно брякнул, словно сделал великое открытие:

— Дома!

Мент еще больше помрачнел. Похоже, большим терпением он не отличался, и я решил сбавить обороты, чтобы не переигрывать. С вожделением глядя на свой "Терминатор", я снова выдал:

— Двадцать шесть.

Старлей удивленно приподнял брови, видимо, не сразу уловив стремительный скачок моей мысли.

— Чего — двадцать шесть?

Для убедительности я подпустил немного слюны на подбородок и старательно зашмыгал носом.

— Квартира — 26.

Он невесело усмехнулся.

— А квартира в том доме, где мамка, у которой ты живешь, да? Ты парень дурак-дурак, а с юмором.

Я идиотски захихикал.

— Не-а. Там дядя Гоша живет, у него "Вольво".

Вытянув вперед руки, я охватил ими воображаемый руль, стал крутить из стороны в сторону и гудеть, изображая машину.

— У-у-у-у-у.

Старлей хмыкнул.

— Хм. Понятно. Показать, где живешь, можешь?

Кривляясь, и корча рожи, я замахал рукой.

— Ага! Там, там…

Он поднялся, сунул в карман пальто "Терминатор" и подхватил меня под локоть.

— Ну, пойдем, покажешь. Только бежать не вздумай.

Поднимаясь, я пропищал:

— Не-а, не убегу. У тебя мой пистолетик в кармане.

Старлей легонько пихнул меня коленом под зад.

— Поди ж ты, дурак, а понятие о частной собственности имеешь…

На улице он отпустил мой локоть, еще раз предупредив, чтобы я не думал бежать. А я и не собирался. Мне это и надо было, чтобы он посмотрел на мою справку и убедился, что я шизик. Всю дорогу до дома я валял дурака, то прыгая по лужам и разбрызгивая мутную талую воду, а мент отскакивал от меня в сторону и покрикивал, то задирал вверх башку и тыкал грязным пальцем в небо.

— Гы-гы-гы. Смотри, птички…

На звонок открыла мать. Едва переступив порог, я сразу почувствовал убийственный запах сивухи и мысленно выругался. Петюня, материн сожитель, снова был пьян в стельку и, как обычно, что-то пьяно мычал под свою разбитую гармошку, где-то в глубине квартиры.

С мужиками матери не везло хронически, как и со всем остальным в жизни, включая меня. Отец нас бросил десять лет назад, когда мне было одиннадцать. И если при нем еще была хоть какая-то видимость семьи, то с тех пор все пошло кувырком. Мать вечно разрывалась на двух работах; в больнице — санитаркой и еще где-то уборщицей и меня видела только поздно вечером, да в выходные, когда я изредка бывал дома. Кто знает, может, если бы жил с нами отец, то и у меня все сложилось бы иначе?

Петюня был у матери уже третьим за последний год, с тех пор как я вышел из психушки. Первый, Федор, мужик угрюмый и неразговорчивый, не выдержал моих выкрутасов и ушел уже через неделю, так же молча, как и жил. Второй, которого я даже имени не запомнил, прожил и того меньше. На третий день пребывания у нас он, не прощаясь, исчез, прихватив все, что у нас было более-менее ценного. Ушел днем, когда нас с матерью не было, и даже дверь не закрыл. Наверное, для того, чтобы можно было свалить на кражу, если бы вдруг матери вздумалось заявить на него в милицию. Мать, конечно, никуда заявлять не стала, погоревала пару недель, повздыхала, а потом привела Петюню. Петюня подрабатывал на овощной базе грузчиком, иногда приворовывая, чтобы было на что выпить. Пил он крепко и все подряд. В первый же день у матери опустел флакончик с дешевыми духами, единственный подарок мрачного Федора, потом мой лосьон, и пошло-поехало. Через пару недель в доме не осталось ничего, что имело хотя бы мизерную долю спирта. Даже зубная паста исчезла, и на ее место мать поставила зубной порошок. Я сначала пытался отлупить Петюню втихаря от матери, но потом махнул рукой, поняв, что это бесполезно.

Сегодня воняло какой-то жуткой сивухой, и даже я, уже закаленный, едва не задохнулся от свирепого духа, гуляющего по квартире. Старлей, зажав нос рукой, спросил искаженным голосом у матери:

— Это ваше чадо?

Мать, смущенно краснея, кивнула:

— Мое.

Он шагнул через порог.

— Очень хорошо. Я из милиции, старший лейтенант Безуглов. Нам надо поговорить.

Мать переполошилась:

— А что случилось?

Старлей, видимо, попривыкнув, отпустил ноздри и своим обычным голосом сказал:

— Пока ничего. Где мы можем поговорить?

Мать засуетилась, побежала на кухню, приглашая его пойти следом.

Он прошел, сел на обшарпанный табурет, брезгливо отодвинул от края стола объедки селедки и выложил на стол мой "Терминатор".

— Вот с этой игрушкой ваш сын приходит в магазины и требует денег. Он у вас правда… болен?

Мать торопливо подтвердила.

— Правда, правда, вы не сомневайтесь. У него и справка есть.

Она суетливо выскочила из кухни и вернулась с моей справкой.

— Вот. Он и в больнице психиатрической полтора года пролежал.

Она шваркнула меня полотенцем по спине и заголосила:

— Что ты опять натворил, ирод проклятый! Жизни из-за тебя не вижу!

Меня так и подмывало заорать, что жизни она из-за своих хахалей не видит, но вместо этого я скорчил плаксивую рожу и жалобно захныкал:

— Больно, мамка, больно. Не бей меня…

Старлей осуждающе посмотрел на нее, но ничего не сказал и уткнулся носом в бумагу. Внимательно прочитав, вернул матери.

— А он у вас как, не буйный?

Мать испуганно замахала руками.

— Что вы, что вы… Да он мухи не обидит! Видите, какой он? Только хнычет все время да в игрушки играет, как маленький.

Я мысленно усмехнулся. Еще как обижу, если потребуется. Достали вы меня уже все. А особенно Петюня, козел вонючий. Хотелось мне это сказать, очень хотелось. Но я благоразумно промолчал. Вместо этого я схватил мать за подол и снова захныкал:

— Мамка, дай пожрать, дай пожрать, дай пожрать…

Она шлепнула меня по руке, умоляюще глядя на мента. Тогда я ухватил его за рукав пальто и снова завел на одной ноте:

— Отдай пистолетик! Отдай, отдай, отдай…

Он поднялся, протянул мне пистолет и сказал, обращаясь к матери:

— Понятно. Вы все же смотрите за ним.

Мать с горечью возразила:

— А когда? Работаю в двух местах, Вовка вон больной. Да и еще один на моей шее. Вон, слышите?

Петюня яростно фальшивил про "Варяга", терзая гармонь.

— И все же. Кстати, кто у вас участковый?

— Зиганшин. Худенький такой, с усиками.

Мент усмехнулся.

— Видно, хорошо его знаете, что сразу вспомнили. Обычно люди понятия не имеют, даже где находится участковый.

Мать протяжно вздохнула и тоскливо посмотрела в окно.

— Будешь тут знать. Соседи на нас часто жалуются, так что он, почитай, от нас не вылезает. То Вовочка чего набедокурит, то мужик мой.

— А телефон у вас есть?

Мать махнула рукой.

— Да, там в комнате.

Старлей вышел и после недолгого разговора вернулся с озадаченным видом:

— Да ведь он же у вас сидел. Почему сразу мне не сказали?

Мать криво усмехнулась:

— Сидел… Что же мне, всем бегать и кричать, что сын у меня с судимостью? Не виноватый он был. Компания ребят его девчонку изнасиловала, Вовка вступиться хотел, а подружка потом на него же и показала. Пошел один за всех, безвинный за виноватых.

Старлей с сомнением покачал головой.

— Так уж и не виноватый?

А во мне вдруг такая злоба вспыхнула, как тогда на суде, когда Нинка, сучка, подтвердила, что это я ее изнасиловал, хотя я ее и пальцем не тронул. Чтобы не выдавать себя, я подошел в окну, уперся лбом в стекло и стал негромко подтягивать Петюне, делая вид, что не обращаю на их разговор внимания.

Мать ответила устало, не скрывая горечи:

— Сомневаетесь? Да он тогда со сломанной ногой был, а ее на девятый этаж в строящемся доме затащили. Вы думаете, он бы туда поднялся? Я тогда в суде все пороги обила, да только без толку все. Не поверили мне. Соплюхе этой поверили, а мне нет. Вову осудили, а те, кто виновен, на свободе гуляли. Всю жизнь ему искалечили.

— А как же его с шизофренией осудили?

— А он не болел тогда. Это уже потом, когда его во взрослую тюрьму перевели с малолетки. Он полтора года не досиживал, в больнице пролежал.

Старлей недоверчиво хмыкнул, но ничего больше не сказал. Он повернулся и пошел к двери, на ходу бросив матери через плечо:

— Вы за ним все же поглядывайте, не годится так…

Когда дверь за ним закрылась, я прошел в свою комнату и плюхнулся на постель, заложив руки за голову. Все тело мелко подрагивало от напряжения. Пока этот мент находился рядом, мне было не по себе, хотя я старательно это скрывал даже от самого себя. При всем его внешнем добродушии есть в его взгляде что-то такое, от чего у меня мурашки по спине бежали. Недобрый у него взгляд, волчий какой-то. Так и кажется, что видит меня насквозь и все мысли в моей башке как по бумаге читает.

В последние дни меня стали одолевать сомнения: а не зря ли я согласился с Ханыгой? Ведь если честно, то согласился не только потому, что должник Ханыги. Просто мне надоело так жить. До спазмов в горле надоело. Хочется жизнь переменить к лучшему. Сорвать бы один раз хороший кусок и слинять отсюда куда-нибудь. Все равно куда. В Сибирь, в Среднюю Азию, к черту в зубы! Лишь бы уехать и начать жизнь заново. Сделать себе документы надежные, заняться бизнесом. За деньги все можно.

А Ханыга умеет убеждать. Кассы он уже четыре раза брал и всегда без жертв, если не врет. Да и сам я уверен, что стрелять не придется. Пушки будут газовые, для испуга. И еще фактор внезапности. А пока спохватятся, мы уже будем далеко.

Нет, все же согласился я не ради Ханыги, не из-за его слов о воровском братстве и взаимовыручке. Понасмотрелся я на зоне, чего эта романтика стоит. Все эти сказки рассчитаны на стригунков сопливых. А меня на вторую неделю отсидки на зоне опустить хотели. За сопротивление так отделали, что очнулся я уже в санчасти, с сотрясением мозга. И если бы не Ханыга, то пришлось бы мне худо. Он же меня и обучил, как под шиза косить, он же помог в санчасти задержаться и не выходить на общие. И хотя психушка тоже не сахар, все же это лучше, чем каждый день обещанной смерти дожидаться.

А сказкам про воровское братство пусть Сашка Ведерников верит. Он и сейчас-то у Ханыги на побегушках, а что дальше будет? Даром Ханыга ничего не делает, я уже убедился. И ведь Сашка, придурок, смотрит ему прямо в рот, свято верит во все. Надо же быть таким раздолбаем. Ну, да хрен с ним, с Сашкой, это его дело. Лишь бы помог кассу взять, а там я им обоим ручкой сделаю. Хватит с меня. Совком был, пэтэушником был, зеком был, шизиком. Не хочу больше. Жить хочу нормально. Чтобы копейки не считать, чтобы в душу никто не лез. Уеду. Первым делом куплю себе самую дорогую путевку в кругосветное путешествие. Хочу мир посмотреть, а то кроме этой дыры ничего не видел. Ну, разве что, Оренбург, да и тот через решетку. Помню, в детстве у меня мечта была, прокатиться по морю на теплоходе. Обязательно на белом. Я часто так и засыпал. По лицу слезы бегут от материных затрещин, а глаза закрою и вижу: море синее, чайки носятся, как угорелые, и пароход белый-белый, как облака на небе… И я стою на верхней палубе, в капитанской фуражке… Так всю жизнь и мечтаю, да только дальше этого дело не двигается. Отец как-то пообещал купить путевку на Черное море, да так и ушло это обещание вместе с ним… Уеду. Вот только мать… Все же жалко ее, несчастная она. Ну, ей можно будет денег подкидывать, без обратного адреса, чтобы не бедствовала. Хотя… один хрен, Петюня пропьет.

Отдохнув немного в своей комнате, я прошел в ванную, побрился, специально слегка порезавшись в двух местах, чтобы рожа постнее выглядела, и прошлепал босыми ногами на кухню. Мать стояла у плиты, помешивая половником варево в кастрюльке, и смотрела в окно заплывшими от слез глазами. На секунду у меня сердце сжалось от жалости к ней, но, подавив в себе желание подойти и обнять, я дернул ее за рукав и захныкал:

— Мамка, есть хочу, дай пожрать.

Она замахнулась на меня половником.

— Отстань, нетопырь! Горе луковое… Не готово еще. Поешь вон селедки с хлебом.

Наспех перехватив и выпив чай, я прошел в свою комнату, оделся и направился к двери. Заметив меня в куртке, мать прикрикнула:

— Куда опять собрался, идол! Сиди дома…

Не слушая ее, я хлопнул дверью, выскочил из душного подъезда на вечерний морозец и отправился к Ханыге.

Ханыга живет в паре остановок от меня, в двухэтажной развалюхе барачного типа, с обветшалыми стенами и скрипучими деревянными лестницами, из числа тех, что еще не успели пустить на слом. У подъезда я столкнулся с Сашкой. Этот прыщавый тип с рыжими прилизанными вихрами мне неприятен, и особой дружбы между нами не наблюдается. Он, идиот, страдает комплексом неполноценности, ему все время кажется, что Ханыга относится ко мне лучше, чем к нему, и из-за этого зол на меня. Кажется, он даже моей судимости завидует, думает, мне это авторитетности придает. Вот уже действительно, придурок. Сейчас этот неполноценный вырулил из-за угла, осторожно прижимая к животу допотопную авоську с пивными бутылками. Из кармана выглядывала бутылка водки. Я презрительно скривился, посмотрев на его деловую рожу, словно он Бог весть чем серьезным занимался.

— Опять на побегушках? Расположение завоевываешь?

Сашка нехотя буркнул что-то, отдаленно напоминающее приветствие, и скрылся в полутемном подъезде. Я нырнул следом за ним.

Ханыга сидел на кухне, одетый только в майку, потрепанное трико, в шлепанцах на босу ногу. На столе перед ним стояла пустая бутылка, пепельница, набитая окурками, валялись огрызки хлеба и засохшие ломтики колбасного сыра. Заметив меня, он с пьяным добродушием раскинул руки.

— О-о-о-о. Вованчик пришел! Садись, Вованчик, гостем будешь. Тебе пивка или водочки налить? Сашок у нас молоток, и пивка, и водочки принес, знает, чего корешам надо.

Я молча взял у Сашки из сетки бутылку пива, сковырнул о край стола пробку и разом высосал полбутылки. Отерев губы от горькой пены, взял из полупустой пачки, лежащей на столе, беломорину и, закурив, выпустил сизую струю дыма в потолок.

— Ханыга, меня сегодня мент в гастрономе прихватил.

Руки Ханыги, открывающие бутылку с водкой, на секунду замерли. Он остро и совсем трезво глянул на меня из-под лохматых бровей. Переварив новость, пожал плечами, налил полстакана водки, одним глотком опрокинул себе в глотку и спокойно спросил, пьяно рыгнув:

— Ну, и что ты психуешь? Все идет как задумано. Мент убедился, что ты придурок?

— Да.

— Ну вот видишь. Убедился, отпустил. Чего тебе еще надо? Не психуй, сынок, не надо. Наше дело спокойно надо делать. Я бы даже сказал — хладнокровно.

Я еще немного отпил из бутылки, чувствуя, что меня начинает поташнивать от его рожи и злость начинает холодить руки.

— Я не психую, но дальше так продолжать опасно. Если еще раз застукают, то меня на контроль поставят, и мое постоянство уже нам на руку не сыграет. Когда на дело пойдем?

Ханыга сунул в рот папиросу, прикурил и мрачно посмотрел на меня.

— Что, фраер, очко взыграло? Это тебе не бабу силком брать…

Заметив, что я побледнел от злости, он сказал успокаивающе:

— Ну, ну, ну! Только без этого. Не заводись, я пошутил. И сам знаю, что ты парень горячий. Только спешить сейчас не надо. Спешить надо знаешь когда? Вот то-то же. И ты мне дела не ломай, и себе, кстати, тоже. А потому делай, что велю, и не вякай покуда. Когда будет надо, тогда и пойдем.

Я раздраженно переспросил:

— Когда будет это "когда надо"?

Ханыга от моего упрямства тоже обозлился:

— Вот что, парень. Ты из себя козырного не строй, я здесь главный, понял? Не забывай, что ты мне по гроб жизни обязан. Вот Сашка ждет и не вякает, и ты жди.

Я огрызнулся, чувствуя, что готов огреть его бутылкой по угловатому черепу.

— Сашка по магазинам не ходит, под дурака не косит. И не его сегодня мент прихватил, а меня.

Ханыга закивал плешивой башкой.

— Верно. Потому и доля у него будет меньше, согласно риску. А ты за свой кусок стараешься.

Он хлопнул себя по худым коленям волосатыми ручищами и крякнул:

— Ладно, соколики, скоро пойдем. У меня на почте одна шалава работает, она сообщит нужный момент.

Я вскинул на него глаза, а Сашка аж подался вперед всем своим худым телом. Облизнув пересохшие губы, я растерянно спросил, чувствуя, как горячая волна растекается по груди:

— Какая шалава? И почему на почте? Хотели же кассу брать…

Плеснув себе еще водки, Ханыга успокоил меня.

— Шалава темная, не трухай. Она ничего не знает, я у нее в обход все узнаю. Почему на почте, спрашиваешь? Потому, что там охранной сигнализации нет, допер? Через пару-тройку дней пенсионерам деньги привезут. Ты знаешь, сколько у нас в микрорайоне пенсионеров? А я поинтересовался: почти двадцать тысяч. Каждому по сто — сто пятьдесят штук, прикинь — сколько будет?! То-то же! Деньги, конечно, привозят не в один день, а частями. Выберем день, когда будет больше, я у шалавы своей узнаю. Вот так, орелики!

Пораскинув мозгами, я согласился с его рассуждениями и нехотя буркнул:

— Ладно. Ты наш уговор не забыл?

Крякнув от выпитого, Ханыга занюхал хлебом и оскалил остатки прокуренных зубов:

— Будет тебе ксива, будет. Только сначала поработать надо. Вот отхватишь лимонов 150 и — гуляй. Кум королю, сват министру.

Допив пиво, я поднялся.

— Ну ладно, я пошел. Накануне сообщи мне.

На улице я почувствовал, как меня потряхивает, то ли от возбуждения, то ли от вечерней прохлады. Нет, все-таки не просто решиться на такое, очень не просто. Но, представив себе весь сегодняшний день, я стиснул зубы, засунул руки поглубже в карманы и, нахохлившись, направился к остановке, мысленно убеждая себя, что все сойдет гладко.

СТЕПАНОВ.

Настроение у меня было весь день — хуже некуда. С Валькой мы расстались прохладно. С вечера ни о чем больше не говорили, сразу повалились спать, а утром он подвез меня на работу, и на его "До встречи" я коротко буркнул: "Пока". Нехорошее впечатление от вчерашнего нашего разговора не покидало меня. Как всегда, все самые убедительные аргументы приходили в голову после времени, и я мысленно продолжал спорить с ним почти весь день. А тут еще Сокова пристала ко мне в буфете со своими нелепыми разговорами о том, что Анатолий Степанович уже вторично сделал ей предложение, а она не знает, как поступить. Конечно, мужчина он серьезный и симпатичный, но ведь не молод уже, и к тому же вдовец…

Машу я слушал вполуха, отвечая невпопад на ее вопросы и давая некстати советы. Из головы у меня не выходил спор с Валькой. К этому добавились самые мрачные предположения о Наташкином молчании, и потому день, и без того хмурый, казался мне еще более тусклым и серым.

Сокова, заметив что я ее почти не слушаю, вздумала разыграть оскорбленное достоинство. Посмотрев на меня взглядом, который, по ее мнению, должен был выглядеть холодным и высокомерным, она воскликнула:

— Игорь, да ведь ты совсем меня не слушаешь!

Я отставил стакан с недопитым компотом.

— Слушаю, Сокова. Тебе показалось.

Маша томно опустила глазки и жеманно протянула:

— Игорек, когда женщина говорит мужчине о подобных вещах, это что-нибудь да значит. В твои годы пора бы об этом знать…

Я тоскливо вздохнул. Бедный ребенок! Строит из себя многоопытную женщину, а ведь у нее на лбу написано, что о мужчинах она имеет представление по учебникам анатомии и пляжным впечатлениям. И эта великовозрастная девственница пытается со мной заигрывать, полагая, что я сразу же растаю от ее томных взоров. Я еще раз вздохнул и коротко посмотрел на Сокову, у которой лицо светилось немым обожанием.

— Машенька, ты же знаешь, что я невоспитанный негодяй, стоит ли терять на меня время? И, ради Бога, выходи ты замуж за Анатолия… Вы будете прекрасной парой, а я на вашей свадьбе…

Лицо у Соковой пошло пятнами, она вскочила и звенящим голосом выкрикнула:

— Болван! Идол деревянный!

Подхватив свою сумочку, она выскочила из буфета, оставив меня одного собирать непонимающие взгляды со всех сторон. Смущенный обилием внимания к моей персоне со стороны нашего учительского корпуса, я тоже поднялся и поспешно вышел.

Машу я нашел на четвертом пролете лестницы, ведущей на чердак, где у нас прятались отъявленные курильщики из старшеклассников и куда Маша тишком бегала поспешно выкурить сигарету, чтобы не шокировать, так сказать, старших товарищей.

Сейчас на площадке, кроме нее, никого не было, что вполне естественно. Все-таки какие-то правила приличия наши разнузданные оболтусы соблюдали по отношению к педсоставу, к которому они пусть со скрипом, но все же относили и Сокову. Став рядом с ней и привалившись к перилам, я прикурил и сказал ей со всем мужеством, на какое был способен:

— Манюня, ты очень славная, очень-очень… Но я не… Словом, я тебе не подхожу.

В разъяренной тигрице, которую я увидел в следующее мгновение, Сокову можно было признать разве что с очень большой фантазией. Сверкая глазами, она выкрикивала что-то бессвязное, из чего я смог разобрать только, что я подлец и недоносок. Я покорно кивал головой с самым смиренным видом и попыхивал сигаретой. Спустив немного пар, Маша под конец выкрикнула:

— И не смей называть меня Манюней, я тебе не школьница! Я тебя… А ты… ты… ты бревно, вот ты кто! И не подходи больше ко мне.

Сверкнув напоследок глазами, она взметнула широкой юбкой облако пепла с заплеванного пола и застучала каблучками вниз по ступенькам. Ну, вот и отлично. Во всяком случае, я свой долг выполнил. Взглянув на часы, я погасил окурок о стену, воровато при этом обернувшись, и поспешил в класс.

И мой не лучший день продолжился. Если бы я знал, чем он закончится, я бы ни за что не пошел вечером на почту. Но я этого не знал, и потому поплелся навстречу своим приключениям.

Сойдя с автобуса, я решил дать Наташе телеграмму и потребовать объяснений. В конце концов мы знакомы больше трех лет, и я имею на это право.

Из двух десятков страстных призывов, которые пришли мне в голову, я решил остановиться на самом коротком и прозаичном, тем более, что денег у меня оставалось в обрез. Поэтому на бланке я нацарапал: "Сообщи причину молчания. Очень беспокоюсь. Люблю, верю, жду". И тут, как на зло, паста в ручке кончилась. Сделав все необходимые в таких случаях процедуры и убедившись в полной недееспособности своей ручки, я подошел к барьеру в надежде воспользоваться казенным пером. Перо было занято. Хуже того, оно было занято не кем иным, как… Машей Соковой. Решив, что мне показалось, я зажмурился и снова открыл глаза. Маша не исчезла. Мало того, теперь она смотрела на меня и улыбалась что есть сил. Кроме того, в ней произошла какая-то перемена, вот только я никак не мог уловить — какая? Тем не менее нужно было что-то сказать, поскольку молчать дальше было все же невежливо, и я спросил:

— Ты зачем здесь?

Сокова легкомысленно пожала плечами:

— Я? Даю телеграмму.

Я нахмурился, поняв нелепость своего вопроса. Естественно, не финики же ей здесь покупать.

— Я не об этом. Что ты вообще здесь делаешь? Ты же в другом конце города живешь.

Эта тихая чертовка, похоже, решила меня доконать. Она обворожительно улыбнулась и почти пропела, явно наслаждаясь моей растерянностью.

— А я к тебе в гости хочу зайти…

Заметив мое волнение, разочарованно добавила:

— Скучный ты, Степанов… У меня здесь подруга живет. Тебе ручка нужна? Возьми.

Я взял заляпанную пастой дешевенькую ручку, привязанную тонким шпагатом к стойке окошечка, и стал старательно выводить адрес, пытаясь загородить от Маши текст локтем. А она, будь неладна, так и тянулась любопытной мордашкой. А-а-а, Аллах с ней. В конце концов, мне-то что? Краем глаза я все же заметил, как вздрогнули у нее ресницы, когда она прочитала текст. Но виду она не подала, что расстроилась, и только протянула насмешливо:

— Люблю-ю-ю, жду-у-у, верю-ю-ю… Так ты, оказывается, и такие слова знаешь?

Ну, это было уже слишком! Бросив ручку на барьер, я повернулся к Соковой, твердо решив высказать все, что думаю о ее притязаниях, и тут заметил такое, от чего все выражения разом вылетели у меня из головы, оставив там только тугой колокольный звон.

Все последующее я видел, как в замедленном кино, к тому же немом. От двери в нашу сторону какими-то длинными, тягучими шагами шел молодой парень в серой куртке, медленно вынимая из-за поясного ремня пистолет и поднимая его стволом вверх. Какое-то время я заворожено следил за черным зрачком ствола, чувствуя, как кровь толчками пульсирует в висках, готовая порвать мне вены и вырваться наружу. В следующее мгновение я схватил Машу за плечи, оттолкнул ее в сторону, и какая-то сила бросила меня далеко вперед, прямо на этот черный, в упор глядящий на меня глазок. По воздуху я летел, наверное, считанные секунды, но мне они показались вечностью из-за напряженного ожидания, что сейчас мне навстречу рванет пламя и я схвачу пулю в лоб.

Однако этого не произошло. Я вполне благополучно долетел до цели, отбил пистолет левой рукой в сторону, правой ухватил парня за горло, и мы вместе грохнулись на пол. В падении я перехватил его руку повыше кисти и стал яростно лупить ею по полу, стараясь выбить пистолет. Правой рукой я цепко держал парня за глотку и давил коленом ему на грудь, не позволяя подняться. Кажется, я что-то орал, но своего голоса не слышал, по-прежнему оглушенный колоколами, гудящими у меня в голове.

Сзади кто-то дергал меня за плечи и за хлястик плаща. Перед глазами маячило испуганное лицо телеграфистки, пытавшейся оторвать мою правую руку от глотки парня. До меня с трудом доходило, зачем она это делает и кто лупит меня сзади по спине вместо того, чтобы помочь мне обезоружить и скрутить парня.

Колокола в голове постепенно утихли, и тогда я услышал перепуганные крики вокруг себя. Телеграфистка верещала громче всех тонкой фистулой:

— Ты что, парень, очумел?! Отпусти его, он же почти не дышит! Ты что! Это же Вовчик-дурачок! Он же безобидный, как ягненок, и пистолет у него игрушечный!

Вокруг меня и поверженного на пол парня густо толпился народ. Среди прочих лиц я заметил бледное и перепуганное лицо Маши. Телеграфистка продолжала вскрикивать, пытаясь разжать мою руку:

— Оставь его! Оставь! Ведь задушишь же!..

Наконец до моего сознания стало доходить, что происходит. И тут я совершенно отчетливо услышал Валькины слова, словно он тоже стоял здесь и с усмешкой смотрел на меня: "Танаев Владимир… Шизофреник… приходит в магазины…і. Как гадливо стало у меня на душе — врагу не пожелаешь. Бедный шизик лежал подо мной, безвольно раскинув руки, и сквозь хрипы тоненько и жалобно вскрикивал на одной ноте: "Не надо, не надо, не надо…" — нудно и протяжно, как побитая ни за что собака. В упор на меня смотрели его мутные и заплывшие от слез глазки, и тягучая слюна стекала по подбородку, скапливаясь в белесую лужицу на полу.

Мне стало нехорошо. С трудом разжав руки, я поднялся, чувствуя себя оплеванным, ошалело посмотрел вокруг, словно не веря в реальность происходящего, и, сгорая от стыда, ни на кого не глядя, почти побежал к выходу.

Боже мой, какой идиот! Супермен хренов! Позорище на весь микрорайон! Я же теперь стану второй достопримечательностью после него, и мальчишки будут тыкать мне вслед пальцем: "А вот этот мужик Вовку-дурачка хотел задушить…і.

Я шел по вечерней улице и, к счастью, никто не мог разглядеть моего полыхающего лица, хотя мне казалось, что все уже знают о моем "подвиге" и ехидно шепчутся у меня за спиной.

Шел я, а, вернее, бежал, пока не наткнулся на стоящую у меня на пути Сокову. Когда она меня успела обогнать, я не заметил и потому, наткнувшись на нее, несколько секунд тупо соображал: как она могла здесь оказаться? Она стояла подбоченясь посреди улицы и, как мне показалось, нехорошо ухмылялась. Меня обожгла мысль: "Завтра она растреплет в школе…". Маша несколько секунд изучающе смотрела на меня, словно видела сейчас впервые или обнаружила во мне нечто такое, чего не замечала прежде.

Присмотревшись повнимательнее, я понял, что нехорошая ухмылка была только плодом моего воображения. Смотрела Маша серьезно и задумчиво, словно сомневаясь: меня ли она видит перед собой? После солидной паузы, в течение которой мы дуэлировали взглядами, Маша наконец пояснила свое неожиданное появление посреди улицы.

— Игорь, я бегу за тобой уже два квартала и кричу, как сумасшедшая. А ты словно глухой, не слышишь меня.

Я подозрительно покосился на нее, ожидая подвоха в качестве реванша за сегодняшний разговор на лестнице. Не знаю, что меня потянуло за язык, но я вдруг ляпнул:

— Что, пришла посмеяться надо мной? Давай, давай… Завтра всем в школе растрезвонишь…

Маша звонко расхохоталась: "А ты был великолепен, Игорь…", но при моих последних словах оборвала смех, подошла ко мне вплотную и сунула мне в руки портфель, который я машинально схватил обеими руками. Взгляд ее стал мрачен и серьезен.

— Ты забыл свой портфель на почте. И телеграмму… Я ее отправила.

Пораженный ее взглядом и тоном, я жалобно проскулил:

— Сколько я тебе должен?

Маша презрительно посмотрела на меня и резко оборвала:

— Замолчи, ты…

И устало добавила через паузу:

— Дурак ты, Степанов… Прощай…

Она отвернулась, прошла несколько шагов, и вдруг снова круто повернулась в мою сторону.

— А я, Степанов, сегодня очки сняла. А ты и не заметил…

И ушла. Я стоял, все еще сжимая обеими руками портфель, и в голове у меня была полнейшая каша. Тут был и разговор с Валькой, и телеграмма в Москву, и этот горе-налетчик, и Маша Сокова с ее снятыми очками. Для моей подточенной стрессами психики этого было слишком много за одни сутки.

Маша уже растворилась в темноте, а я только тогда машинально пробормотал в пустоту:

— Да, да… Конечно же, очки сняла…

БЕЗУГЛОВ.

Расстались мы с Игорьком если не врагами, то далеко не в самых теплых чувствах. Паскудно у меня было на душе, ох как паскудно. Почти десять лет не виделся с лучшим другом, а встретились — и вел себя, как последний идиот. Ну на хрена, спрашивается, надо было ему исповедоваться? Нужна ему моя откровенность, как русалке калоши. Прекрасно можно было обойтись и без этого.

А он тоже хорош. Не разобравшись, взял и приклеил мне волчий ярлык. Тоже мне, друг называется. И что совсем уж хреново, в чем-то я почувствовал его правоту. Есть в его словах рациональное зерно. Вот что тебя, Безуглов, задело, потому ты и разозлился на него. Ведь ты в своей уверенности был до сих пор непоколебим и, исповедуя пословицу "Вор должен сидеть в тюрьме", эволюционировал ее и довел до логического завершения: "… а убийца и насильник должен умереть". И ведь до сих пор ты ни на секунду не сомневался в своей правоте. А Игорек за один вечер пробил брешь в твоей обороне, и это тебя бесит, Безуглов. Да, да, бесит. Признайся в этом хотя бы себе.

Так или примерно так я рассуждал, машинально покручивая баранку своей "девятки", и на повороте с Менделеева на Цветочную не заметил знак и зарулил под него. Чертыхнувшись, я моментально осмотрелся и заметил поодаль молоденького сержанта-гаишника, уже поднесшего свисток ко рту. Услышав его переливчатую трель, я досадливо поморщился и тут впервые использовал свое положение в корыстных целях. Когда сержант подошел к машине и козырнул, я протянул ему служебное удостоверение и с озабоченным видом пробурчал:

— Извини, сержант. Срочное дело…

Этот молодой романтик с почтительным видом откозырял, пожирая меня глазами с откровенной завистью, и удалился. А у меня на душе стало еще паскуднее. Вот так, старлей, все и начинается. Сначала ты манкируешь законными требованиями из идейных, так сказать, соображений, затем — чтобы замазать свои мелкие грешки, а потом ради корысти.

До управления я добрался в скверном расположении духа и самыми мрачными мыслями в своей ментовской башке. Едва мои часы показали 9-00, я сразу же пошел на доклад к своему шефу, полковнику Доронину. Доложиться, по идее, я должен был еще вчера, но встреча с Игорем спутала все карты, и я, таким образом, если еще не совершил должностного преступления, то, во всяком случае, дисциплинарный проступок уже допустил.

Коротко стукнув в дверь кабинета и услышав глуховатое: "Входите", я шагнул через порог и с дембельской развязностью поинтересовался:

— Разрешите, товарищ полковник?

Доронин, кругленький и пухлощекий, лет пятидесяти с небольшим, с очень живыми глазками, обрамляющими сверкающую лысину венчиками седых волос, сидел за столом с таким видом, словно и вовсе не уходил отсюда вечером, и вообще это единственно возможная для него форма существования. В своем мешковато сидящем кителе он так естественно вписывался в казенную обстановку кабинета, что меня временами так и подмывало заглянуть ему на спину: не написан ли там мелом инвентарный номер? Впрочем, в управлении кадров, выдавая мне направление, о нем отзывались как об одном из лучших в прошлом оперов в городе. Мне с трудом представляется, как этот уже немолодой и лысоватый коротышка идет на задержание вооруженного громилы, но ведь не всегда же он был таким? Время никого из нас не красит, а в послужном списке полковника Доронина, как мне сообщали все в том же управлении, более четырехсот раскрытых уголовных дел и две медали "За отвагу", а это что-нибудь да значит.

Доронин вскинул на меня маленькие глазки из-под кустистых бровей и, пошевелив седыми усами, кивнул:

— Входи, Безуглов, входи. Присаживайся.

Я пересек ярко-красный ковер, занимающий почти весь кабинет, и сел за Т-образный стол, правым боком к полковнику. Опережая мой доклад, Доронин спросил:

— Как, Безуглов, на новом месте?! Притираешься?

Неопределенно пожав плечами, не понимая, к чему такой подход издалека, я ответил вопросом на вопрос:

— К чему притираться? Вы же меня еще ни на одно дело не ставили.

Доронин едва заметно усмехнулся.

— Оскорбился? Не терпится за серьезное дело взяться? Сам должен понимать, человек ты у нас новый, на что способен, не знаем.

В его словах мне почудился какой-то скрытый намек. Но, может, это только показалось? Кто может знать о моей репутации, известной, прямо или догадками, многим на прежнем месте? В личном деле это не указывается. Теперь усмехнулся я.

— И поэтому вы послали меня этого дурачка отслеживать?

Доронин нахмурился при моих словах и сухо заметил:

— Этим тоже надо заниматься… Кстати, как у тебя с ним?

Придавая голосу уставную деловитость, я ответил:

— Нормально. Вчера, в 18–00 я задержал его в гастрономе N23. Он действительно психически болен, я проверил. Справка из клиники есть. Я туда позвонил, мне подтвердили.

— На чьем он участке?

— У Зиганшина, из 112-ого.

— Говорил с Зиганшиным?

— Так точно. Распорядился чтобы поставил на контроль. Но он с этой семьей и без того близко знаком. Этот Танаев имеет судимость, по 117. Правда, его мать уверяет, что он невиновен и осудили его неправильно. Но ведь так все матери говорят… К тому же сожитель его матери горький пьяница. Так что семейка та еще.

Доронин легонько прихлопнул ладонями по столу.

— Хорошо, с этим ясно. Пусть теперь с этим дурачком участковый занимается. А для тебя у меня посерьезнее дело есть, чтобы ты себя обделенным не чувствовал…

Порывшись в столе, он бросил мне пачку фотографий и продолжил:

— Присмотрись к этому типу. Бугаев Анатолий Маркович, 55 года. Имеет три судимости за вооруженный грабеж. Полгода назад бежал с этапа, при побеге убил часового. Сейчас, по нашим данным, занимается наркотиками и валютными аферами. Хладнокровен, хитер, крайне опасен. Силен, как бык, и оружие пускает в ход не задумываясь. Месяц назад при попытке задержать его погиб наш сотрудник…

Перехватив мой взгляд на фотографию в траурной рамке стоящую на столе, Доронин кивнул:

— Да, да. Саша Решетов, на место которого тебя прислали. Саша за ним почти месяц наблюдал, выяснял его связи. Кое-кого нам удалось взять, но самого главного мы так и не узнали. По нашим данным, через Бугаева идет большая часть наркотических веществ в город. После той неудачной попытки взять Бугаева он лег на дно. И только вчера наши ребята выяснили, где его новое логово находится. Обитает он сейчас…

Полковник притянул к себе лист бумаги и, надев очки, прочитал:

— У некой Сафаровой Натальи, на Озерной, 6-28. Муж Сафаровой, Ашот Сафаров, был осужден год назад, сидел какое-то время вместе с Бугаевым в колонии строгого режима. Пойдешь с лейтенантом Дроновым и сержантом Козловым брать Бугаева. Ребята они горячие, но не-опытные. Ну, а тебе не впервой, тебе, как говорится, и карты в руки. Словом ты за старшего, по окончании операции жду твоего доклада…

На Озерную мы добрались только в полдень, потеряв много времени на изучение Бугаевского и Сафаровского дел. Поставив мою "девятку" за углом, по одному, чтобы не привлекать внимания, прошли в средний подъезд серой пятиэтажки и поднялись на второй этаж. Дронов с Козловым стали по бокам от двери с номером "28", я поднял руку к звонку.

Прежде чем я позвонил, открылась соседняя дверь, и из нее на площадку выскользнула старушка с сумкой в руках. Увидев нас, она испуганно ойкнула и заскочила обратно в квартиру. Не позволяя ей захлопнуть дверь, я протиснулся следом и, приложив палец к губам, попросил:

— Тихо, бабуля, не пугайся. Я из милиции. Вот мое удостоверение.

Недоверчиво посмотрев на меня, она взяла корочки, посмотрела и вздохнула с явным облегчением.

— Уф, напугали вы меня. А я то уж подумала, грешным делом, что Наташку, сучку этакую, грабить пришли.

Уловив неприятно резанувшее слух "сучку этакую", я подумал, что Наташа Сафарова тоже та еще штучка, под стать своему знакомцу. Посмотрев на бабку, обиженно поджавшую губенки (наверное, из-за того, что мы оказались не грабителями), я поинтересовался:

— А что, бабка, есть что грабить?

Старуху как прорвало. Она застрекотала скороговоркой:

— И-их, милый! Вся квартира ворованным забита. Мужик-то ейный, Наташкин, грузин ли, азербайджан ли, нахапал добра, да посадили его. А добро-то на нее, на Наташку записано. Вот она теперь и трясется. Хахаля себе завела. Не знай для охраны, не знай для тела…

При этих словах старушка шкодливо хихикнула. Я тоже скабрезно улыбнулся, чтобы расположить ее к себе.

— Вот что, бабуля. Нам твоя помощь надобна. Ты позвони-ка ей в дверь, да попроси открыть. Соображаешь?

Бабка сметливо закивала седой головенкой.

— Ага, ага… Соображаю… За хахалем пришли?

Подивившись ее понятливости, я недовольно хмыкнул.

— Ты, бабка, много будешь знать, скоро…

Посмотрев на ее седую голову, я понял нелепость своих слов и снова хмыкнул, на этот раз от смущения.

— Так ты значит скажи ей, а как открывать станет — ныряй в свою квартиру. Поняла ли, старая?

— Поняла, поняла, милок. Чай тоже не без понятия…

На бабкин звонок за дверью зашлепали босые ноги, и сонный голос недовольно пробурчал:

— Чего надо?

Бабка так натурально плаксиво запричитала, что я, несмотря на ситуацию, подивился ее артистичности.

— Наташенька, красавица ты наша, зоренька ясная. Дедке моему худо, позвонить надо срочно. Пусти, Христа ради, "скорую" вызвать…

Сафарова пробурчала через дверь:

— Надоели вы мне, пни замшелые. Вам уж помирать пора, а все "скорую"… С улицы что ли не могла позвонить?

Однако замки загремели, бабка, успев хитро подмигнуть мне, заскочила в свою квартиру и захлопнула дверь.

У меня в голове опять некстати мелькнуло: "Ведь стоит сейчас, старая бестия, у двери и прислушивается, в струнку вытянувшись…".

Едва только между дверью и косяком появилась небольшая щель, я, плечом вперед, ворвался в прихожую, оттолкнув в сторону хозяйку квартиры. Следом за мной проскользнули Козлов с Дроновым. Козлов захлопнул ногой дверь и сгреб в охапку осевшую от толчка на пол женщину, зажав ей рот ладонью. Мы с Дроновым бросились в глубь квартиры, в любую секунду готовые открыть огонь.

Стрелять было не в кого, так же как некого было и задерживать. Кроме Сафаровой в квартире никого не было. В зале я опустился в кресло, обтянутое капровелюром, сунул в наплечную кобуру ПМ и крикнул Козлову:

— Андрей, веди хозяйку сюда!

Козлов втолкнул Сафарову в комнату, подпер спиной дверной косяк и мрачно пробурчал, заматывая левую руку носовым платком:

— Кусается, стерва…

Развалившись в кресле, я с прищуром посмотрел на хозяйку, пышнотелую тридцатилетнюю особу с красивым нагловатым лицом.

— Очень хорошо… Мы ей сопротивление сотрудникам милиции припаяем.

Зябко кутаясь в яркий халат, Сафарова злобно выкрикнула:

— А мне почем знать, кто вы такие?! Врываетесь в мою квартиру, как грабители, без ордера, не предупредив…

Я кивнул Козлову.

— Андрей, предъяви ордер на обыск.

Сафарова отмахнулась.

— Да пошли вы в з… со своим ордером…

Она пересекла комнату, присела на диван, взяла с туалетного столика пачку "МОRЕ" и закурила, безучастно глядя в окно. Хлопнув по подлокотникам кресла руками, я сказал, не скрывая насмешки в голосе:

— Приятно вести разговор на доверии. Тогда уж заодно скажите, Сафарова, где Бугаев?

Не поворачивая в мою сторону головы, женщина нелюбезно отрезала:

— Не знаю я никакого Бугаева.

Я снова посмотрел на Козлова.

— Отлично. Андрей, давай-ка ордер на арест и фотографии, освежим гражданке память.

Просмотрев ордер, Сафарова небрежно бросила его на столик и взяла в руки фотографии. Бегло глянув на них, она бросила их поверх ордера и сказала, пожав плечами:

— Это не Бугаев. Это Гоша Бабакин.

Поднявшись с кресла, я подошел к ней и сел на подлокотник дивана.

— А кто тебе сказал, что это Бабакин?

Сафарова снова пожала плечами, словно поражаясь моей непонятливости.

— Он же и сказал. Я и паспорт видела.

Молчавший до сих пор Дронов хохотнул:

— Хо! Да я тебе паспортов с десяток нарисую, и все разные…

Сафарова огрызнулась повернув к нему голову:

— А я тебе не райотдел, чтобы паспорта проверять.

Я примирительно положил ей руку на плечо.

— Ну ладно, ладно, Сафарова. Бабакин так Бабакин, нехай с ним. Так где он, этот нарушитель паспортного режима?

Она брезгливо дернула плечом, сбрасывая мою руку.

— Руки не распускай, начальник… В отъезде он.

Усмехнувшись, я снял руку с ее плеча и спросил:

— Куда уехал, когда вернется?

Сафарова хрипло рассмеялась.

— Ты что, начальник, больной? Так он мне и станет докладывать…

Теряя терпение, я нахмурился, и жестко выдал этой стерве:

— Вот что, Наташа, ты обороты-то сбавь, а не то осерчаю. У тебя живет опасный преступник, и если ты утверждаешь, что не знала этого, то я тебе официально об этом сообщаю. А посему мы у тебя сейчас устроим шмон, на законных, как ты убедилась, основаниях. И то, что мы найдем, а мы обязательно что-нибудь найдем, быстро тебе язык развяжет, если не захочешь с ним в подельники идти. Так что ты особо не умничай.

Повернувшись к ребятам, я коротко бросил:

— Найдите понятых и начинайте.

И снова Сафаровой:

— Давай говори, хватит из себя девственницу строить. А чтобы тебе легче на душе стало, дополнительно сообщаю, что Бугаев Анатолий Маркович, 55 года рождения, он же Гоша Бабакин, уже полгода находится в розыске. На нем висит убитый при побеге часовой, валютные махинации, незаконная торговля наркотиками, и от его же руки месяц назад погиб наш сотрудник. Добавляет тебе жизненного оптимизма?! А теперь давай, делай плаксивое лицо, размазывай сопли и кричи, что ты ничего этого не знала, а просто приютила давнего знакомого своего муженька, мелкого барышника, а вообще почти честного предпринимателя, как и твой благоверный, который нынче тайгу окучивает за свою кристальную "честность" и безмерную любовь к законодательству.

Выговаривая ей все это в лицо, я подумал, что недооценил ее, баба она сильная. Не было ни истерик, ни жалоб, ни угроз накатать телегу прокурору за оказание давления. Ответила она мне спокойно и сухо:

— Поселился он у меня чуть меньше месяца назад. Он действительно представился знакомым Ашота, передал письмо от него. Живет тихо, скромно. В постель ко мне не лезет, не пьет, деньгами помогает. Чем он занимается — не мое дело. Позавчера собрался и уехал. Куда, не говорил, но пообещал, что будет дня через два, три. Я случайно видела билет на самолет. Рейс 3681. Это в Баку. У мужа в Баку родня, мы часто летали этим рейсом, потому я и запомнила. Ну и все, больше я ничего не знаю…

Помолчав, она сдавленным голосом спросила:

— Что мне за него будет?

Я пожал плечами.

— От тебя будет зависеть, Наташа. Будешь нам помогать — тебе зачтется. Противиться станешь — пришьем соучастие…

В зал вошел Козлов, подбрасывая на руке пакет с белым порошком. В другой руке у него болтался небольшой плотно набитый холщовый мешочек. Андрей бросил и то и другое на стол со словами:

— Килограмма два. Чистейший героин, к бабке ходить не надо. В мешке соломка. Там еще Володька "кейс" нашел с долларами, и еще вот это…

Он вынул из кармана и положил рядом с наркотиками обшарпанный ТТ. Я взял пистолет, вынул обойму и передернул затвор. На колени мне упал тускло блеснувший латунью патрон. В обойме было еще четыре. Вбив обойму в рукоять и поставив пистолет на предохранитель, я положил его на стол и поднял глаза на Сафарову.

— Ну вот и повод, Наташа. При твоем-то любопытстве можно было это и раньше обнаружить. Ведь видела же, признайся.

Похоже, я недооценил ее дважды. Сидевшая до сих пор с непроницаемым лицом, она вдруг скривилась и зарыдала, закрывшись руками. Козлов поспешно вышел и через полминуты вернулся со стаканом воды в руках. Взяв у него стакан, я подал его Сафаровой, бросив Козлову через плечо:

— Позвони в управление, скажи, что организуем засаду. Бугаев позавчера уехал, предположительно в Баку. Будет, вероятно, сегодня вечером или завтра в течение дня. Передай, что на квартире нашли примерно два килограмма героина, ну и так далее…

Заметив вошедшего в комнату Дронова с обрезом карабина в руках, я добавил:

— И еще обрез кавалерийского карабина калибра 7,62 мм. Скажи, что помощи не требуется, справимся своими силами…

Последующие часы прошли в томительном и изнуряющем в своем однообразии ожидании. Сафарова безучастно смотрела на экран телевизора, время от времени занимаясь своими домашними делами и не обращая на нас никакого внимания, словно нас здесь и не было. Ближе к ночи, перекусив принесенными Козловым из ближайшей забегаловки бутербродами, я распределил время ночного дежурства, выбрав себе самое трудное, с трех до семи утра, и отправился в соседнюю комнату вздремнуть. Привалившись на узкую, но очень удобную кушетку, я ослабил брючной ремень, скинул ботинки и с наслаждением вытянулся уставшим телом. На другой кушетке устроился Дронов.

Сон не шел. В голове у меня проносились обрывки мыслей, какие-то ускользающие видения. Несколько раз я начинал мысленный спор с Игорьком, и всякий раз спор оборачивался в мою пользу. Все же удобно спорить с кем-то, отвечая за обоих и приводя нужные самому себе аргументы. Наконец, поймав себя на субъективности, я решил прекратить. И все же мелькнула напоследок мысль: "Ах, Игорек, Игорек… Тебе хорошо рассуждать о гуманности. Ведь это же не твою жену изнасиловали, а потом задушили ее же лифчиком…і. Кажется, с этой мыслью я и провалился в душный сон.

Сны мои состояли из сплошных фантасмагорий. Бегал по магазину с пистолетом в руках Вовка-дурачок, почему-то с голой женской грудью. Вокруг него скакала орущая и хохочущая толпа каких-то оборванцев в самых немыслимых лохмотьях. Перекрывая всеобщий гвалт, дребезжал старческий голос: "Наташенька, зоренька, дедка мой помирает, ломка у него. Дай героинчику, я знаю, у тебя есть…". Потом все исчезло, и я увидел голую, с выкошенной травой поляну, заваленную окровавленными трупами. В центре ее стоял Игорь, почему-то в форме офицера СС с закатанными рукавами и с пулеметом в руках. Он жутко скалил зубы и кричал мне: "Я обманул тебя, Валька! Обманул!!! Я и сам люблю убивать! Я и тебя тоже убью…і Я стоял перед ним на коленях, абсолютно голый, а над нами, подобно Карлсону, кружился в воздухе полковник Доронин и кричал в помятый жестяной рупор: "Вы оба не правы! Оба…і.

Очнулся я от прикосновения. Надо мной, согнувшись, стоял Козлов и потряхивал меня за плечо.

— Товарищ старший лейтенант, время…

Я резко поднялся, затянул ремень и надел ботинки.

— Как, Андрей, все нормально?

— Так точно, нормально.

Поднимаясь с кушетки, я похлопал его по плечу.

— Ну ложись, сержант, отдыхай…

Умывшись на кухне холодной водой из-под крана, и выпив крепкого остывшего чая, я закурил и сел к столу, в угол, подальше от окна.

За последующие два часа я обкурился до одури. Сидеть в засаде мне было не впервой, в этом Доронин был прав. Еще когда я учился в училище, мне приходилось участвовать в трех десятках операций. Но привыкнуть к томительному ожиданию я так и не смог за эти годы. Все напряжение, которое скапливалось за долгие часы ожидания, в какой-то момент ударяет в голову, как хорошая доза алкоголя, и тогда мир перестает казаться реальным, приобретая оттенок фантастичности. Впрочем, в нужный момент это ощущение проходит, это я тоже знаю по опыту. И тогда голова становится кристально чистой, а движения четкими и безошибочными. И все же ждать да догонять — хуже некуда. Подумав об этом, я усмехнулся. По сути, вся моя работа именно в этом и заключается: ждать и догонять, догонять и ждать…

В семь часов я разбудил Дронова и занял его место, наказав разбудить меня в девять часов.

Поднялся я совершенно разбитым, чувствуя нездоровую дрожь во всем теле, и потому на предложение Сафаровой выпить чего-нибудь, с удовольствием согласился, наплевав на неподкупную чекистскую репутацию. Две рюмки холодной водки и горячий шницель несколько вернули меня к жизни. Во всяком случае настолько, что я стал способен внятно говорить и действовать. В девять тридцать я набрал номер Доронина. Доклад мой был краток и не изобиловал эмоциями.

— Товарищ полковник, Безуглов докладывает. Ночь прошла без происшествий, Бугаев не появился. Ждем.

Доронин, явно недовольный, пробурчал:

— То, что Бугаев не появился, уже само собой по себе ЧП. А может он совсем не появится, а, Безуглов?

Покосившись на Сафарову, я подумал что она все же, пожалуй обманула меня вчера. Жить рядом с такой аппетитной дамочкой да быть монахом? И потому Доронину я ответил довольно твердо:

— Появится, товарищ полковник, уверен. Никуда он не денется.

— Ну хорошо, коли ты уверен. А уверен в том, что помощь вам не потребуется?

— Так точно, не потребуется. Оружие мы у него изъяли…

Доронин перебил меня, пресекая мой оптимизм на корню:

— Ну, ты не очень-то обольщайся, Безуглов. То, что вы у него ТТ с обрезом изъяли, еще не значит, что у него больше ничего нет. Не забывай, что пистолет Решетова так и не был найден… Учти, старлей, он нам нужен. Очень нужен. Через него уйма наркотиков в город идет, а вот откуда, через кого, как — этого мы не знаем. А должны. Положение с наркоманией в городе угрожающее. Ты знаешь, сколько совершается преступлений в состоянии наркотического опьянения? Не забываешь сводки для разнообразия почитывать?

Поморщившись, я ответил:

— Так точно, почитываю, товарищ полковник.

Про себя я подумал: "И что за манера у этих начальников читать нотации? Как чуть выше майора — так сразу же тяга к лекторскому искусству появляется…і. Доронин между тем невозмутимо продолжил, не догадываясь о моем недовольстве:

— Тогда сам должен понимать… Ну ладно, ждите этого субчика. Если что — немедленно звони мне. Понял?

Облегченно вздохнув от того, что лекция не имела продолжения, я ответил:

— Понял…

Время опять потянулось медленно, как патока. Ко всему еще Сафарова стала действовать мне на нервы. Она бесцельно слонялась по квартире, всем своим видом давая понять, что наше присутствие осточертело ей до крайней степени. Наконец, проведя предварительную подготовку, она пошла в открытое наступление. Сев в кресло напротив меня, она бессовестно оголила белую ляжку из-под полы халата, забросив ногу на ногу, и в упор уставилась на меня выпуклыми глазищами.

— Послушай, начальник, я знакома с законами гостеприимства, но ваше пребывание здесь затягивается, и я…

Я, и без того взвинченный бесплодным ожиданием, ответил ей тоном, далеким от любезного:

— Ты меня глазенками-то своими не гипнотизируй, не надо. Я тебе не Гоша Бабакин. И к тебе пришел не партию в бридж составить. А чтобы жить спокойно, надо было замуж за работягу выходить, а не за жулика.

Эту стерву, похоже, трудно было чем-то смутить. Встряхнув облаком черных волос, она возмутилась с видом оскорбленного достоинства:

— Черт побери! Это мое дело, за кого замуж выходить! Дайте мне хотя бы в магазин выйти, у меня продукты кончаются…

Спустив немного пар, я успокоился и ответил ей почти беззлобно:

— В магазин наш человек сходит. Приготовь список продуктов и…

Прерывая меня, мягко промурлыкал телефон. Покосившись на него, я спросил:

— Кто тебе может звонить?

Сафарова презрительно дернула плечом.

— Почем я знаю?!

Я прикрикнул:

— Перестань дурить, Наташа! Возьми трубку. И если это Бугаев — не умничай. Ясно?

Осторожно, словно стеклянную, подняв трубку, Сафарова пару секунд выждала и хрипло выдавила:

— Да.

Откашлявшись, она спросила увереннее, чистым и звучным голосом:

— Алло. Я слушаю, кто это?

Я подался вперед, пытаясь услышать голос звонившего, но кроме невнятного бормотания ничего не смог разобрать. Мысленно я свирепо выругал себя за халатность: ведь надо же было поставить "двойника"!

Сафарова между тем обворожительно улыбнулась и почти пропела в трубку:

— Го-о-ша! Здравствуй. Ты откуда звонишь?… Хорошо… хорошо, сделаю. Когда ждать?… Пока, до встречи…

Положив трубку, она хмуро посмотрела на меня.

— С железнодорожного вокзала звонит. Будет через полчаса.

Мое мрачное состояние мгновенно улетучилось. Я был готов расцеловать эту ухоженную стерву.

— Молодец, Наташа! Тебе это зачтется…

Оборачиваясь, я приказал ребятам:

— Проверить оружие. Козлов, в подъезд на третий этаж, отрежешь его. Дронов, останешься со мной…

Минут через двадцать стоявшая у окна Сафарова негромко сказала:

— К подъезду такси подъехало. Это он.

Вдоль стены я прошел к окну и взял Наташу за локоть.

— Иди. Откроешь дверь и сразу уходи. Скажи, на кухне обед пригорает…

Звонок прозвенел настойчиво, по-хозяйски. Сафарова прошла к двери, кутаясь в халат, язычок замка стукнул, и я услышал мужской голос:

— Золотце мое, я приехал… Соскучилась?

Послышался звук поцелуя и приглушенный смех Сафаровой.

— Пусти медведь, задушишь…

В голове у меня мелькнуло: "Ну, Ашот, за семь лет рога у тебя густые вырастут…".

Сафарова в прихожей воскликнула:

— Ой, у меня же обед пригорает! Ты проходи, Гоша…

Я слышал, как она пробежала на кухню и открыла, как было условлено, воду. Порядок. Дронов, затаив дыхание, стоял напротив меня, с другой стороны двери, подняв вверх руку с пистолетом и напружинившись. Я подмигнул ему ободряюще, качнул головой в сторону прихожей и кивнул. Поняв мою поддержку, он благодарно улыбнулся. Пока все шло отлично. Бугаев в квартире, Козлов ждет его за дверью и не позволит уйти, в случае чего. Еще несколько секунд, и мы его скрутим.

Я лихорадочно отсчитывал секунды для тех нескольких шагов, что должен был сделать Бугаев, чтобы войти из прихожей в зал, и вдруг… Вот так всегда, неожиданно появляется это вдруг, как в детективных романах. Вместо того, чтобы сделать эти несколько шагов, отделяющие его от свободы действий до щелчка "браслетов", Бугаев спросил:

— Наташа, золотце, у тебя кто-то был? Пахнет чужими сигаретами…

Я мысленно выругался, проклиная его собачий нюх. Ушами, кожей, всем своим существом я почувствовал в его голосе звериную настороженность. Пока я лихорадочно соображал в те короткие мгновения, что мне были отпущены, как поступить, Дронов выкинул фортель, которого я меньше всего ожидал. Он выскочил на середину дверного проема, выбросил вперед руку с "макаровым" и звонко выкрикнул:

— Ни с места, Бугаев!…

В ответ грохнул выстрел, неестественно громкий и оглушающий в замкнутом пространстве узкой прихожей. Выронив пистолет, Дронов схватился руками за живот и упал на пол.

Все происходило слишком быстро, чтобы я успевал анализировать ситуацию и фиксировать увиденное. Следующее, что я помню: я в прихожей с поднятым пистолетом для стрельбы и широченная спина Бугаева, бегущего в кухню. Я уже было нажал на курок, но Бугаев прыгнул в сторону и исчез из вида. Опустив пистолет, я ринулся следом за ним.

В следующую секунду Бугаев снова показался в дверном проеме, прикрываясь Сафаровой. Схватив за волосы, он выставил ее перед собой и, злобно прохрипев: "Сучка ментовскаяі, с силой толкнул ее на меня. В узости коридорчика нам было не разминуться. Сафарова упала на меня, я машинально обнял ее, оба мы грохнулись на пол.

Краем глаза я видел, как Бугаев схватил один из кухонных табуретов, высадил им стекло и исчез в оконном проеме.

Столкнув с себя Сафарову, я вскочил на ноги, крикнул ей: "Вызови скорую!…" — и рванулся к окну. Заслонив рукой с пистолетом лицо, я прыгнул в окно, больно распоров себе щеку зазубренным обломком стекла, и полетел со второго этажа на газон, вслед за Бугаевым.

Прежде чем я грохнулся на землю, я успел заметить все еще стоявшее возле подъезда такси с работающим мотором. Под открытой крышкой багажника согнувшись стоял водитель перебирая инструменты. Оттолкнув его в сторону, Бугаев схватился за ручку двери и рванул ее на себя. Из подъезда выскочил Козлов. Бугаев выстрелил. Уже почти приземлившись, я заметил, как Козлов отскочил в сторону, в падении дважды выстрелив в сторону машины.

Как вылетело стекло в машине, я уже не видел. Услышал только треск и плашмя рухнул на газон. Когда я вскочил, машина уже удалялась к углу дома, завывая двигателем и хлопая незакрытой крышкой багажника.

Козлов, слава Богу, живой, подскочил ко мне.

— Жив, старлей?!

От возбуждения он криво улыбался и все время сплевывал в сторону. Не обращая внимания на его фамильярность, я отер рукавом кровь с порезанной щеки и прохрипел.

— Жив.

— А Володька?

— Ранен Володька, Сафарова скорую вызовет.

Козлов свирепо выругался:

— Ну, ублюдок… Я его достану… Старлей, у тебя вся щека разворочена, давай хоть платком перетянем.

Прихрамывая от боли в подвернутой ноге, я побежал к машине, крикнув ему на ходу:

— К едреней матери щеку, некогда! Давай в машину, никуда он, гаденыш, не уйдет…

Заскочив за угол, мы бросились к моей машине. Такси уже находилось в конце улицы. Еще несколько секунд — и скроется за угловым домом, выскочив на оживленную улицу.

Покрышки моей "девятки" жалобно взвизгнули от резкого разгона. Вот когда я от души порадовался резвости своей машины! Видел бы меня сейчас Игорек, не стал бы шутить о тяге к вещизму.

До угла мы долетели в считанные секунды. Выворачивая руль направо, я лихорадочно шарил глазами по потоку машин, ползущих непрерывной лентой по дороге. Козлов закричал, указывая мне рукой с пистолетом вперед:

— Вот она! За "КамАЗом" — рефрижератором.

Вцепившись в баранку и не отрывая взгляда от канареечной "Волги", я просипел:

— Вижу, Андрей. Держись крепче. И прилепи мигалку на крышу.

Козлов выбросил маячок на крышу и включил сирену.

В оживленном потоке я вел машину, как в хорошем слаломе. Не снимая ноги с акселератора я швырял машину из стороны в сторону, подрезая каждого второго, то и дело рискуя устроить хорошую свалку на дороге. Вслед мне неслись все мыслимые и немыслимые проклятия, прорывающиеся сквозь завывания сирены. На светофоре впереди зеленый свет сменился желтым. Вполголоса выругавшись, я шел по левой полосе, не снижая скорости и отчаянно сигналя. К счастью, мигалка и непрерывный сигнал моей машины привлекли внимание, люди шарахнулись с проезжей части обратно на тротуар, и я умудрился никого не сбить. На следующем перекрестке желтая "Волга" вильнула в сторону. Заложив крутой вираж и едва не опрокинувшись, я упрямо двигался за ней, стараясь сократить расстояние.

Козлов прокричал мне на ухо:

— Через два квартала вокзал. Если он там выскочит — труба дело! Слишком много народу, а он стрелять не побоится.

Я молча кивнул, думая о том же.

Случилось именно то, чего мы так боялись. Бросив машину на автостоянке, Бугаев ринулся через площадь размахивая пистолетом и расталкивая в стороны людей. Я приткнул свою "девятку" рядом с "Волгой", мы с Козловым выскочили и бросились за ним. Люди испуганно шарахались от нас, глядя на мою зверски оскаленную и окровавленную рожу.

От угла здания вокзала, наперерез Бугаеву, бросился патрульный из ППС, на ходу вынимая пистолет из кобуры. Встав у Бугаева на пути, он поднял руку с пистолетом, выкрикнул: "Ни с места!", — и тут же опрокинулся на асфальт, получив пулю в плечо.

Бегущий на полкорпуса позади меня Козлов хрипло выругался.

Перескочив через лежащего ничком патрульного, Бугаев добежал до угла с указателем "ВЫХОД НА ПУТИ" и пропал из вида. Я прибавил скорость, выскочил за угол и тут же бросился на заплеванный асфальт, увидев Бугаева с поднятым для стрельбы пистолетом. Пуля выбила кирпичную крошку и срикошетила вверх, тоскливо взвыв на излете. Бугаев бросился вдоль путей в сторону закопченных пакгаузов. Я вскочил на ноги и тут же грохнулся обратно сбитый вылетевшим на меня из-за угла Козловым. Несколько секунд побарахтавшись, мы вскочили на ноги и продолжили эту сумасшедшую гонку.

Бугаев был уже метрах в ста от нас. Не снижая скорости, он бежал по шпалам, нелепо подпрыгивая при каждом шаге и стремительно удалялся. Упав на одно колено, я вскинул пистолет, и тут же опустил его, потеряв Бугаева из вида. Резко свернув влево, он скрылся за углом пакгауза. Добежав до угла, я крикнул Козлову: "Давай в обход!" — и побежал дальше, чтобы обогнуть пакгауз с другой стороны.

Пробираясь вдоль стены и держа руку с пистолетом наготове, я лихорадочно шарил глазами по сторонам, чтобы первым заметить Бугаева и не получить от него пулю в лоб.

И все же он засек меня раньше. То ли шустрее меня оказался, то ли чувство безысходности обострило в нем слух и зрение, но выстрелил он первым. Пробираясь в узком проходе между стеной пакгауза и штабелем бревен, наваленных грудой почти впритык, я заметил коротко мелькнувшую тень в конце прохода и, прежде чем я вскинул пистолет, услышал грохот выстрела и почувствовал как мне опалило волосы. Пуля, нежно чмокнув, впилась в толстый комель. Обдирая локти, я грохнулся на землю и, не целясь, выстрелил. Ответного выстрела не было. Не рискуя подняться, я пополз, извиваясь всем телом, как уж в траве. Так быстро я, наверное, еще никогда не ползал, даже в армии. Мысль, что эта пуля могла поцеловать не бревно, а меня в лоб, прибавляла мне скорости. К тому же там оставался один Козлов, а Бугаев, похоже, не из тех, кто легко признает свой проигрыш.

До конца импровизированного тоннеля я дополз в считанные секунды. И тут же услышал крик Козлова.

— Ни с места, Бугаев! Буду стрелять!…

Вслед за криком прогремели три выстрела подряд. Вскочив на ноги, я побежал вдоль стены.

За углом, на пропитанной креозотом земле, лежал Козлов, негромко постанывая и зажимая руками простреленную ногу. Заметив меня, он махнул рукой в направлении путей.

— Туда, старлей! Я его ранил в руку. Давай за ним, я сам как-нибудь…

Бросив ему свой брючный ремень, я крикнул: "Перетяни ногу", — и бросился за Бугаевым. От дикой ярости во мне все кипело. Только сегодня, у меня на глазах, этот ублюдок подстрелил троих. Продираясь сквозь завалы старых шпал и кучи угля, я бормотал вполголоса: "Ну ладно, сука, ладно… Подожди немного…і.

Слева от меня загудел поезд. Преодолев последнюю кучу угля, я вывалился к рельсам и увидел надвигающийся прямо на меня локомотив с товарным составом. А метрах в тридцати, по ту сторону рельсов, бежал Бугаев, зажимая правой рукой с пистолетом левое плечо.

Все это я видел не более трех, четырех секунд. Локомотив снова тоскливо заревел, я выстрелил наугад, не целясь, вслед Бугаеву и отскочил в сторону, бросившись лицом в кучу с углем. Сзади, в двух метрах от меня, громыхал состав. Волосы у меня на затылке поднялись дыбом от ветра, пропахшего мазутом, ноздри и рот моментально забило мелкой угольной пылью. Перевернувшись на спину, я увидел по ту сторону рельсов бегущего Бугаева, мелькавшего в коротких просветах между колес, и выругался от бессилия и отчаяния. Я дважды выстрелил, понимая, что это бесполезно. Пули высекли искры, ударившись о мелькающие колеса, и ушли в сторону. Состав был длинным, нечего было и надеяться, что я увижу Бугаева, когда прогрохочет последний вагон.

В памяти у меня промелькнуло воспоминание из детства. Когда-то мы приходили с мальчишками на товарную станцию и на спор, кто больше, перекатывались под маневрирующими составами, за что нас не раз ловили стрелочники и дорожные рабочие и сдавали транспортной милиции. Правда, скорость там была не та, что у этого состава, и гонять меня сейчас было некому, разве что самому себя. Но выбирать сейчас тоже не приходилось, и я решил рискнуть.

Подобравшись к линии вплотную, насколько это было возможно, я вытянулся вдоль рельсов и стал высчитывать те доли секунды, что были у меня, чтобы проскочить между колес. Мысленно я сказал себе: "Так. Теперь спокойно, старлей. Выбрать момент, и — рывок. На шпалах пауза, и снова рывок, уже на другую сторону. Только без паники, спокойно…і.

Не меньше пяти вагонов прогрохотало мимо, прежде чем я собрался с духом и перекатился через гудящий рельс. Замерший хрусталик глаза напряженно следил за сверкающими, отполированными временем и километрами, колесами. Сердце бешено стучало и беспомощно трепыхалось в груди, и виски прямо-таки раскалывало от мысли: "Чуть не рассчитаю и — хана. Из одного Безуглова два получится…і. В эти секунды я даже про Бугаева забыл, занятый одной мыслью: как бы мне преодолеть рельсы, и желательно не по частям, а целиком, с руками и ногами.

Мне повезло. Момент был рассчитан верно, и первый рельс я преодолел благополучно. Упав спиной на шпалы, уже между рельсов, я замер и затаил дыхание. Надо мной, сплошной серой лентой, змеилось одно бесконечно длинное брюхо поезда. Несколько секунд я лежал без движения, слушая горячий ток крови в висках и моля Бога, чтобы в следующем вагоне не оказалось буферов. Но, похоже, судьба была сегодня настроена по отношению ко мне добродушно, видно не пришло еще мне помирать, или просто еще не был выбран способ. По счастью, все вагоны оказались без этих хреновин, которые неизвестно для чего цепляют к брюху вагонов, иначе потащило бы мой труп аж до самых до окраин, наматывая кишки на оси вагонов. Чтобы не искушать судьбу, я решился на второй отчаянный бросок. Отметив боковым зрением очередную пару колес, я резко бросился влево, перелетел через рельс и покатился вниз по насыпи, в ложбину между путей.

Задыхаясь и отплевываясь от угольной пыли, забивший рот, я полез наверх, перемахнул соседний путь и увидел Бугаева. Вскочив на ноги я припустил за ним, твердо решив догнать его сейчас, чего бы мне это не стоило. За последними привокзальными постройками начиналась лесопосадка, и заросли там — будь здоров. А за посадкой трасса. Останови Бугаев любую машину — и достанутся доблестному оперу Безуглову от мертвого осла уши.

Сократив расстояние между нами метров до пятидесяти, я выстрелил в воздух и крикнул:

— Бугаев, остановись! Я буду стрелять…

Обернувшись на бегу, он выстрелил. Плашмя бросившись на землю, лицом прямо в гравий и шлак, я скрипнул зубами и выматерился: "Твою мать… Нажрался я этой пыли сегодня, хватит с меня. Теперь твоя очередь…і. Привстав на одно колено, я выбросил вперед правую руку с "макаровым", положил ее на согнутую левую для устойчивости и поймал в прорезь прицела бугаевсую фигуру.

Желание нажать на курок и покончить со всем этим разом было велико, и все же несколько секунд я не решался этого сделать, терзаемый сомнениями. Перед глазами мелькнуло лицо Игоря, и я явственно услышал его слова: іФИ все же ты неправ, Валька…і. Потом я увидел Дронова, скрючившегося на полу сафаровской квартиры, сержанта из ППС, падающего на асфальт привокзальной площади, Козлова, сжимающего окровавленную ногу, и портрет Решетова, стоящий на столе Доронина.

Соленый пот заливал глаза, и я то и дело смаргивал, чтобы не упустить Бугаева из вида. Сквозь звон в ушах прорвались слова майора Олсуфьева: іХрен его знает, может нам и нужны такие диковатые, как ты, может, иначе нельзя…і.

Рука мелко подрагивала от напряжения, и Бугаев удалялся от меня все дальше. Патроны у него кончились. Последний, восьмой, он выпустил в меня минуту назад, и теперь я вполне мог догнать его и скрутить, не рискуя получить пулю в лоб. Я уже опустил пистолет, и вдруг меня как током прошило. Как живую я увидел перед собой Валю с такой грустной улыбкой, что у меня заломило затылок от жгучей боли и стало вдруг тяжело дышать от жжения в груди. Ни секунды больше не колеблясь, я приподнял ствол пистолета, поймал на мушку верхнюю часть спины Бугаева и нажал на курок. Силуэт Бугаева в прорези прицела подскочил вверх и пропал. Спокойно, твердо зная, что не промахнулся, я опустил пистолет, поднялся и пошел к нему.

Бугаев лежал, вытянув вперед обе руки, с поджатой левой ногой, словно еще и сейчас пытался убежать от меня. В коротко остриженном затылке чернела аккуратная дырочка. Пистолет, новехонький ПМ, лежал в полуметре впереди. Я опустился рядом с Бугаевым на насыпь, нащупал в кармане помятую пачку іКэмэлі, закурил и задумался.

Вот и еще одна жизнь оборвалась с моей помощью. Только теперь, в отличие от предыдущих случаев, меня гложут сомнения: а прав ли я? И только ли в упреках Игоря дело? Ведь мог стрелять и Дронов, но не стал этого делать. Может быть не только благодаря своей святой вере в законные требования?! Может было еще что-то, из-за чего он предпочел кинуться под пулю, вместо того, чтобы продырявить Бугаева на месте? А ведь мог. Не кричать, не предупреждать, а стрелять сразу — не раздумывая. Плохо мне стало от этих мыслей. Пробил все же Игорек брешь в моей обороне, и я, похоже, теряю уверенность в себе. А разве можно жить без веры, без уверенности в том, что действуешь верно? И где, черт возьми, критерии этой социальной справедливости? Кто их знает? Кто должен быть наказан? Без вины виноватые, или же виновные по своим деяниям? И кем наказан?

Муторно мне стало от этих рассуждений. Так муторно, словно не матерого бандита я пристрелил пятью минутами раньше, а безобидную собачонку, робко и умильно заглядывающую мне в глаза.

Услышав за спиной звуки шагов, я обернулся. Козлов, приволакивая раненую ногу по насыпи и морщась от боли, подходил ко мне. Приблизившись, он поднял пистолет, лежащий рядом с Бугаевым, вытащил обойму и передернул затвор. Посмотрев на номер, глухо сказал:

— Сашкин… Сашки Решетова іМакарові.

Помолчав немного, он поднял на меня глаза и, глядя в упор, спросил:

— Зачем ты грохнул его, старлей? У него же патроны кончились…

Глухой злости, бурлившей во мне, трудно было найти оправдание. Да я, признаться, и не пытался, и Козлову ответил резко.

— Я не считал — сколько раз он стрелял, не до того было.

Козлов моментально ощетинился:

— А ты должен считать. В тебя он стрелял последним патроном. Я же кричал тебе, чтобы ты не стрелял.

— Я не слышал.

Щелчком откинув сигарету, я поднялся на ноги и со злостью спросил:

— Ты что, сержант, допрос мне устраиваешь?

Не обращая внимания на мой вопрос, Козлов наседал.

— Пусть ты не слышал, пусть не считал. А по ногам ты не мог стрелять?

Задыхаясь от злости, я рявкнул:

— Слушай ты… а ты не допускаешь мысли, что я мог промахнуться?! Я стрелял по ногам…

Козлов изумленно уставился на меня.

— Ты-и-и-и?… Промахнулся? Ты за кого меня держишь? Я же видел, как ты стреляешь в тире. С пяти положений на вскидку в центр яблочка и ни на миллиметр в сторону… И теперь ты будешь заливать мне, что промахнулся? Промахнулся, да? Да ты… Ты ковбой, вот ты кто! Ты же только о себе и думаешь! Ты думаешь, его Решетов не мог подстрелить? Или Дронов? Они тоже могли, но не стали этого делать, потому что Бугаев нам живым нужен. Понял, ты, — живым! Нам связи его нужны, это ты понимаешь, ты… ковбой!

От того, что я почувствовал его правоту, я рассвирепел еще больше.

— Ты не забывайся, сержант! Прибереги свои выводы для себя. Мои действия разбирать будет Доронин, а не ты.

Тяжело дыша и с трудом сдерживаясь, Козлов просипел:

— Хорошо, товарищ старший лейтенант. Я буду соблюдать субординацию. Но рапорт на имя полковника Доронина я все же напишу. И мне наплевать…

Я холодно оборвал его.

— Пиши, это твое право. И мне наплевать на то, что тебе наплевать… А сейчас убирайся, тошнотик, к такой-то матери.

Заметив его нерешительность, я вторично рявкнул.

— Я сказал, убирайся! Доползешь до машины, вызови по рации бригаду. С ними и уедешь. А мне больше на глаза не попадайся, понял, ты?..

Час спустя, помытый и почищенный, с заклеенной пластырем физиономией, я входил в кабинет Доронина. На мое іразрешитеі говоривший по телефону полковник замахал рукой, указывая мне на стул. Минут пять я слушал его разговор, состоящий из длинных пауз и уставных ітак точноі и іникак неті. Пару раз проскользнуло: іПонял, товарищ генерал,і — из чего я сделал вывод, что разговор идет с начальником городского управления. Настроение мое, и без того паршивое, стало еще гаже. Настучал-таки, Козлов, сосунок хренов, правдолюбец, мать его за ногу. Уже и до генерала дошло. Приготовившись к хорошему разносу, я терпеливо ждал окончания разговора, хмуро упершись взглядом в поверхность стола.

Положив трубку, Доронин несколько минут помолчал, сжав ладонями виски, потом озабоченно посмотрел на меня и, непонятно к чему, сказал:

— Такие дела, Безуглов… Я сейчас говорил с генералом…

Опережая его нотации, я пошел в контратаку:

— Не знаю, товарищ полковник, что вам там Козлов наплел, а я готов понести наказание за свои промахи, если таковые были. Только, пожалуйста, не надо нравоучений, прошу вас. У меня к нравоучениям организм не приспособлен. Виноват — накажите. Только без нотаций…

Несколько секунд Доронин смотрел на меня с откровенным изумлением.

— Ты о чем это, Безуглов?

Я хмуро буркнул:

— О Бугаеве, конечно.

— Ах, о Бугаеве… Так ты еще ничего не знаешь?..

Пожевав губами, Доронин пытливо посмотрел мне в глаза:

— Что касается Козлова, то он мне ничего не плел, как ты изволил выразиться. Разбор операции по задержанию Бугаева пройдет в обычном порядке. А заранее могу тебе сказать свое мнение: операцию ты провел безобразно.

Заметив, что я хочу возразить, он хлопнул ладонью по столу и прикрикнул:

— Да, да! Безобразно. Если опер вместо того, чтобы взять преступника тихо и причем — живого на месте засады, гоняется за ним по всему городу и при этом позволяет ему палить из нагана, то характеризуется это одним словом — безобразно!

Доронин откинулся в кресле и возмущенно буравил меня глазами:

— Трое сотрудников ранены, Бугаев убит, а он еще смеет заявлять: іЕсли таковые были…і Да у тебя вся операция — сплошной промах! И если у тебя, старлей, организм чего-то не переваривает, так тебе не в милиции работать надо, а санитаром в доме отдыха…

Это было уже слишком. Я поднялся и отчеканил, принимая строевую стойку:

— Товарищ полковник, я попросил бы…

Доронин резко оборвал меня:

— Сядь, Безуглов!

С первого раза его слова не возымели действия, и он вторично прикрикнул:

— Садись, я сказал! Мне еще твоих эмоций не хватало. Не опер, а смольная институтка.

Стиснув зубы, я молча проглотил пилюлю и опустился на стул. Доронин, немного смягчившись, сочувственно спросил:

— Что, ребята чего-нибудь учудили?

Коротко взглянув на него, я нехотя пробурчал:

— Дронов… Выскочил не вовремя…

— Понятно… Если и не оправдывает, то многое объясняет… О твоих геройствах Козлов мне докладывал, вел ты себя решительно. Но учти, Безуглов, ты не каскадер, ты опер. А оперу, прежде всего, следует вести себя грамотно. А вел ты себя… Словом, с ошибками. Бугаев нам живым был нужен. Понимаешь? Живым… Впрочем, ладно, к этому мы еще вернемся, а сейчас покруче бугаевского дело есть…

Выдержав паузу в несколько секунд, Доронин нерешительно помялся, словно не зная, как лучше сказать, и продолжил:

— Полчаса назад была совершена попытка ограбления почтамта. Туда сегодня привезли деньги для пенсионеров, почти полмиллиарда рублей. Какую-то часть денег успели по домам разнести, но не в этом суть… Ограбление не удалось. Кто-то из посетителей сумел выскочить на улицу и поднять шум. По счастливой случайности, рядом оказалась патрульная машина. Грабителей блокировали…

— Их взяли?

От моего вопроса Доронин неожиданно взвился:

— И что у тебя за манера, Безуглов, старших перебивать?!

Я не совсем понял, чего ради он снова разъярился на меня, но счел за благо промолчать и терпеливо ждал продолжения. Немного помолчав, Доронин успокоился и продолжил:

— В том-то и дело, что не взяли. Вместо того, чтобы лапки поднять, они… Черт, в голове не укладывается. Тридцать лет служу, а такое в моей практике впервые… Словом, они захватили в заложники всех посетителей и служащих и при малейшей попытке вооруженного захвата почтамта грозятся перестрелять всех заложников к чертовой матери.

Я ошалело посмотрел на полковника.

— Это что же, в нашем городишке — и террористы?!

Доронин невесело усмехнулся.

— Вот, вот. Когда мне доложили, я примерно так же отреагировал. Только какие они, на хрен, террористы… Но я тебе сейчас, для большего, так сказать, балдежа, еще кое-что сообщу. Налетчиков было трое. Один из них, некий Ведерников Александр, совсем пацан, девятнадцати лет, перепугался и дал оттуда тягу. Его сразу же на выходе и взяли, патрульные, молодцы ребята, оперативно блокировали выходы. Так вот, этот Ведерников сообщил о двоих других. Один числится в нашей картотеке. Шарин Евгений Ильич, сорок восьмого года, кличка Ханыга, три судимости за вооруженный грабеж. А второй не кто иной, как твой ікрестникі Танаев Владимир, прошу любить и жаловать.

У меня, наверное, челюсть до стола отвисла, потому что Доронин, хмуро глядя на меня, сказал:

— Изумляться ты потом будешь, сейчас не до того. И отвечать за свою халатность тоже будешь потом.

Заметив, что я хочу возразить, Доронин прикрикнул:

— Все, Безуглов, никаких возражений! Два дня назад ты меня уверял, что он безобидный придурок, сегодня он с наганом, боевым, кстати, а не игрушечным, врывается на почту, а завтра ты мне будешь заливать, что все это только роковая случайность. У тебя есть только один шанс оправдаться — взять их. Освободить заложников и взять. Я имел беседу с генералом, к нам пришлют из Москвы спецподразделение по борьбе с терроризмом, но на это уйдет время. Да потом на подготовку операции… А там люди, понимаешь? Случайные люди. Много пенсионеров. А здоровьишко у них не ахти. Им и меньших потрясений достатоно, чтобы преставиться, а тут такое… Пока что нам рекомендовано торговаться и тянуть время. Как можно дольше тянуть. Но я так думаю: один уголовник и молодой парень — это не профессиональные террористы, и мы вполне можем справиться с ними своими силами. Тем более, что они и сами не были готовы к такому повороту событий, а получилось так под влиянием момента. Они уже потребовали кое-что…

— Что именно?

— Оружие, деньги, транспорт… Словом, стандартный набор. Сами они еще не знают, что им нужно. Сейчас они в состоянии эйфории пребывают, властью своей упиваются. Как же! Они диктуют свои условия, мы вынуждены их выполнять. Но это только одна сторона медали. А другая — это то, что они еще и в шоке находятся. Вот потому и бесятся, не знают, как себя вести. И пока они в себя не пришли, план действий не выработали, мы должны действовать. Вооруженный захват здесь не пройдет, могут люди пострадать. А этого допустить мы не имеем права, лучше свои лбы под пули подставить. Поэтому надо подумать, каким образом можно проникнуть в помещение почтамта и без лишних жертв обезвредить этих двоих. Понимаешь, о чем я говорю?

Я понимал. Я понимал даже больше, чем он хотел мне сказать. Это означало ни больше, ни меньше, как кандидатство в покойники. И хорошо еще, если это будет оправдано и заложников удастся освободить. А если все сорвется? Эта парочка, доведенная до крайнего напряжения, начнет палить без разбора, и только Господь Бог знает, сколько при этом пострадает людей и сколько потом будет сорвано погонов с кителей.

И еще я понимал, что этим кандидатом в покойники буду, видимо, я. Иначе не стал бы сейчас Доронин передо мной распинаться, описывая сложность ситуации. Правда, я не совсем понимал, чем вызвано такое ідовериеі, да только какое это имеет значение? Служба есть служба, и какая разница: на этой операции меня продырявят или же чуть позже?

Словно читая мои мысли, Доронин спросил:

— Тебя, наверное, удивляет, почему я так подробно именно с тобой говорю?

Я молча пожал плечами, ожидая продолжения.

— Потому, Безуглов что я считаю тебя наиболее подходящей кандидатурой на это дело, несмотря на то, что человек ты у нас новый. Я читал твое личное дело, у тебя отличная подготовка и достаточный опыт, несмотря на молодость. Ну и… вообще…

Пока я соображал, что должно означать это івообщеі, Доронин не спеша прикурил, поднялся с кресла, подошел к окну и продолжил, глядя на улицу:

— Неделю назад я присутствовал на расширенном совещании работников уголовного розыска, в Москве, в Главном Управлении, и там встретил своего давнего знакомого. Мы с ним когда-то вместе работали в Туле…

Обернувшись, Доронин посмотрел на меня.

— Ты тоже знаешь этого человека, Безуглов. Это майор Алсуфьев, твой бывший шеф.

Я молча смотрел на полковника, соображая, что он хочет этим сказать. Доронин четко и раздельно произнес:

— Мы с ним пооткровенничали немного в неслужебной обстановке о служебных делах… Понимаешь, о чем я говорю?

Теперь я понимал. Намек был прозрачнее некуда. Встречаются двое старых знакомых, и в неофициальной беседе Доронин узнает про меня то, чего нет в личном деле. Теперь я понимал — куда уж понятнее. Официально он не имеет права отдать мне приказ при проведении операции уничтожить этих двоих. Потому что формально мы обязаны освободить заложников и взять этих кретинов живыми. Но так только в кино бывает. А на деле: либо-либо. Либо я попытаюсь захватить их живыми, и тогда наверняка пострадают заложники, либо заложники не пострадают, но будет два трупа. За что полковника Доронина тоже по головке не погладят, а так всегда можно будет опера Безуглова мальчиком для битья выставить. По Сеньке и шапка, с меня спрос меньше, чем с полковника. Понятно, что Доронину не хочется осложнений. Ему до пенсии, по слухам, самое большее год остается, и нужна ему эта бодяга с террористами, как кроту бинокль…

Понял я Доронина прекрасно и потому удивленных глаз делать не стал. По крайней мере, он был предельно откровенен со мной и не стал играть роль принципиального начальника. А это что-нибудь да значит. Ну что же, игра принята, и правила ее мне хорошо известны. Спокойно посмотрев на него, я четко ответил:

— Понимаю, товарищ полковник.

Мне даже показалось, что Доронин облегченно вздохнул. Ну что же, его тоже можно понять. Ведь не все можно говорить вслух.

— Ну вот и отлично. А сейчас пойдем.

Поднимаясь, я спросил:

— Куда?

— К Манкову. Он сейчас этому Ведерникову явку с повинной оформляет. Послушаем, что этот парнишка говорит.

Пройдя по коридору, мы вошли в кабинет Манкова. Манков, 32-летний капитан с античным профилем, заметив Доронина, приподнялся, но тот остановил его:

— Продолжай.

Манков опустился на стул и, видимо, повторил вопрос, который задал до нашего появления:

— Ну, так что, Ведерников, было дальше?

Ведерников, рыжий долговязый парень с лошадиным лицом, испуганно шарил глазами по кабинету и тискал дрожащими руками свои колени. Он, наверное, и в обычной обстановке не был красавцем, а сейчас и вовсе производил отталкивающее впечатление. Манков терпеливо повторил:

— Продолжайте, Ведерников. Успокойтесь и продолжайте.

Ведерников облизал губы и, шмыгнув носом, заговорил:

— Мы когда вошли, Вовка подошел к кассирше, наклонился к ней и что-то сказал. Наверное, денег потребовал. А Ханыга у входа остался, для страховки. Мы так договаривались…

— А где были вы, Ведерников?

— Я сел за столик и взял бланк телеграммы. Ну так, как будто бы телеграмму зашел отправить.

— Что должны были делать вы?

— У меня за пазухой мешок был для денег. Я деньги должен был собрать, и все. Гражданин начальник, поверьте, я не хотел никого убивать! У меня даже и пистолета не было, честное слово…

Губы у него затряслись, он весь подался вперед, преданно глядя на Манкова, и заскулил:

— Я не хотел, честно… Я не знал, это все Ханыга… Кассирша отмахнулась и толкнула Вовку локтем в бок. А он приставил ей пистолет к затылку и нажал на курок. Она упала на стол и деньги, все, что было на столе, кровью залила. Тут такое началось… Мы же не договаривались в кассира стрелять, не знаю, что это Вовке в голову ударило. Он, похоже, и сам обалдел, когда до него дошло, что он убил кассиршу…

При этих словах мы с Дорониным молча переглянулись, Ведерников продолжал, беспомощно озираясь на нас:

— Кто-то успел на улицу выскочить и закричал. А Ханыга выхватил свой пистолет и крикнул, чтобы все падали на пол. А тут с улицы сержант ваш заскочил. Ну, Ханыга его и… того. Грохнул.

Голос Ведерникова снова сорвался на визг:

— Гражданин начальник, клянусь, я не знал, что оружие настоящее! Ханыга, гад, сказал же, что пушки будут газовые! Я не зна-а-ал…

Он ударился головой о стол и завыл по-бабьи, в голос. Манков брезгливо поморщился, встал, налил в стакан воды, обошел стол и почти насильно стал поить Ведерникова.

Слушая, как дробно стучат его зубы о край стакана, я представил себе, как все это происходило. Полный почтамт народу, очереди у каждого окошечка, гул, как в пчелином улье, и никому даже в голову не приходит что здесь произойдет несколько минут спустя. Входит Вовка-дурачок, пробирается за стойку и, глупо хихикая, пристает к кассирше. Та, наверное, даже не переставая считать деньги, отмахивается от него и просит не мешать. Вместо того, чтобы отойти, он вытаскивает пистолет и стреляет ей в затылок. Поднимается визг, крики, и все это перекрывает страшный голос: іВсем на пол или буду стрелять!і. А потом врывается патрульный и падает, получив пулю…

Я представил себе ужас ничего не ожидавших людей, и у меня мурашки поползли по коже.

Манков поставил пустой стакан на стол.

— Успокойтесь, Ведерников. Успокойтесь и продолжайте. Что было дальше?

Попросив сигарету, Ведерников прикурил дрожащими руками и срывающимся голосом продолжил:

— Все слишком быстро происходило, и я не сразу понял, что это всерьез. А когда Ханыга застрелил патрульного… Страшно мне стало. И я утек через служебный вход. А там меня ваши взяли… Но я сам, сам хотел, честное слово…

Он снова преданно заглянул Манкову в глаза и пролепетал:

— Гражданин начальник, мне зачтется, что я сам пришел, а? Скажите…

Манков успокоил его:

— Я же вам сказал, Ведерников. Мы оформляем явку с повинной, суд учтет ваше желание помочь нам… Скажите, а Танаев знал, что оружие боевое?

— Я не знаю… Нет… Наверное, нет.

Он вдруг взвизгнул:

— Да мы вообще никого не хотели убивать! Не было такого уговора! Ханыга, гад!.. Он же сказал, что пистолеты будут газовые, только чтобы напугать! Обманул, падла-а-а…

Молчавший до сих пор Доронин поднялся, подошел к столу, присел на краешек рядом с Ведерниковым и прикрикнул:

— Возьми себя в руки, парень! Успокойся, говорю!

Ведерников перестал выть и только молча раскачивался из стороны в сторону. Доронин прикурил от манковской зажигалки, лежавшей на столе, положил ее обратно и спросил:

— Скажи, Ведерников, много там людей осталось?

— Н-не знаю… Человек тридцать, наверное.

— Только посетителей?

— Д-да. Ну и сколько-то там служащих.

— А почему за тобой следом никто не ушел?

Ведерников посмотрел на Доронина с откровенной тоской и выкрикнул:

— Не знаю я! Испугались, наверное. Когда Ханыга заорал, все на пол попадали, а я ползком за барьер — и к служебному входу. А там уже ваши были…

— А откуда ты знал, где служебный вход? Так вот сразу и нашел? Несмотря на испуг?

Ведерников облизал сухие губы, лихорадочно переводя взгляд с Манкова на Доронина.

— Нам Ханыга план рисовал, мы же готовились… У него там, на почтамте, какая-то знакомая работает, он от нее узнавал. И когда деньги привезут, и сколько.

— Так, стало быть, все организовал Шарин?

— Ну да, я же и говорю… Он и Вовчика посылал под дурачка косить, и оружие достал, и машину.

— Это іскоруюі помощь?

— Да. Ханыга… то есть Шарин… Он же на станции скорой помощи работает.

Гася сигарету в пепельнице, Доронин задал еще вопрос:

— Послушай, Ведерников, если ты кого-нибудь узнал из посетителей на почтамте… Может, знакомые какие были? Нет, не знаешь?

Ведерников покачал головой.

— Не до того было, если и был кто…

Доронин поднялся:

— Жаль… Ну, ладно. Манков, ты заканчивай поскорее. И выясни хотя бы тех, кто работал сегодня на почтамте. Сколько все это продлится, хрен его знает, а дело к вечеру… Еще часа три-четыре, и начнут заявления поступать о пропавших родственниках. Да… Язви их в душу, этих идиотов… Ну, пойдем, Безуглов.

Уже выходя за дверь, я услышал голос Ведерникова:

— Гражданин начальник, а вот одного я узнал. Я сейчас только вспомнил… Он там у окошечка стоял… Братишка у меня в школе учится, так это учитель его по истории. Зовут его Игорь Викентьевич. Фамилия, кажется, Степанов.

Сердце у меня стремительно ухнуло куда-то вниз, и я вдруг почувствовал, что мне страшно не хватает воздуха. Вцепившись рукой в дверной косяк, я замер на пороге кабинета, с трудом понимая, о чем меня спрашивает обернувшийся Доронин. Наверное, я здорово переменился в лице, потому что все же разобрал последние слова Доронина, доносившиеся до меня словно сквозь вату:

— Безуглов, что с тобой? Тебе плохо?..

СТЕПАНОВ.

Четвертый урок был в разгаре, весь 6іАі старательно пыхтел над кроссвордом по истории французской революции, который я им задал, и не менее старательно пытался заглянуть в учебники, которые я велел убрать с парт, чтобы не искушаться.

Подойдя к окну, я засмотрелся на улицу и на какое-то время, видимо, отключился от действительности, размышляя о жизни, потому что когда в дверь постучали, я невольно вздрогнул. Обернувшись, я успел заметить несколько человек, торопливо прячущих учебники в парты, погрозил им пальцем, подошел к двери и распахнул ее.

За дверью стоял парень лет двадцати с прилизанными кудрями цвета прошлогодней соломы и с лошадиной челюстью. Кого-то он мне неуловимо напоминал. Обнажив крупные зубы, он застенчиво пробормотал:

— Здравствуйте.

Ответив на приветствие, я поинтересовался:

— Что ты хотел?

Парень, немного помявшись, несмело попросил:

— Мне бы Вадика Ведерникова, я его брат…

Я едва не хлопнул себя по лбу. Ну конечно же! Брат Вадика. Только тот посимпатичнее будет, и мордашка у него посмышленее. Парень продолжал мяться у двери, ожидая ответа. Обернувшись, я оглядел класс и вышел, оставив дверь кабинета открытой.

— А что случилось?

— Я хотел его домой забрать. Мать у нас больна, присмотреть за ней нужно. А мне надо отлучиться по важному делу.

Я недовольно поморщился.

— Послушай… Как тебя?

— Саша.

— Александр, а нельзя без него? Ведь конец года приближается, ему бы надо об отметках порадеть.

Рыжий снова застенчиво улыбнулся.

— Так ведь некому больше, одни мы…

Вздохнув, я ответил нарочно погромче:

— Хорошо, сейчас я спрошу, может, он уже закончил.

Еще не переступив порог, я услышал шелест стремительно исчезающих в партах учебников и усмехнулся. Годы идут, все меняется, и только школяры остаются прежними.

Подойдя к столу, я сел и окликнул Ведерникова:

— Вадим, пойди сюда. С кроссвордом…

Он подошел и положил мне на стол листок с полностью разгаданным кроссвордом.

— Молодец. Сам разгадал, без учебника?

Заметив, что он обиделся, я поправился:

— Ну, извини, извини. Конечно же сам… Ты вот что, Вадик. Собирайся и иди домой. Брат тебя за дверью ждет, мама у вас заболела.

Вадим вздохнул.

— Да она давно больна, с лета еще. Потому и Сашку в армию не взяли.

В словах его проскользнула какая-то недетская горечь, отчего мне стало неуютно на душе.

— А отец у вас где же?

— Ушел отец, два года уже.

Говорили мы вполголоса, но сидящие на первых партах, видимо, услышали и стали проявлять нездоровый интерес. Чтобы не смущать Вадима, я решил прекратить расспросы. Он и сам, чувствуя неловкость от неуместного разговора, спросил:

— Так я пойду?

Я кивнул.

— Да, да. Конечно. Иди, Вадим. За кроссворд я ставлю тебе іотличноі.

Он сделал шаг к своей парте, вдруг обернулся, в упор посмотрел на меня своими зелеными глазищами и с какой-то обреченностью сказал:

— Должно, помрет мамка, Игорь Викентьевич. Одни мы с Сашкой останемся…

Он уже вышел из класса, а я все еще не мог прийти в себя от обреченного спокойствия, с которым он это сказал, как будто о чем-то обыденном, давно решенном и потому привычном. Я, взрослый мужик, не рохля и не слюнтяй, потеряв отца чувствую себя сиротой, это при том, что у меня есть мама. А этот шпиндик с таким спокойствием говорит об ушедшем отце и умирающей матери, словно с рождения готов к тому, чтобы остаться одному в этом большом и равнодушном ко всему миру. Что же с нами со всеми делается? Почему мы черствеем и становимся невосприимчивы к чужой боли и чужой беде? Только ли беспокойные времена в этом виноваты? Или черствость и равнодушие передаются нам друг от друга, как инфекция? В таком случае жаль, что любовь к ближнему и доброта не являются заболеваниями, а милосердие и терпимость не так горласты, как наглость и подлость.

Подумав об этом, я тут же поймал себя на мысли, что и сам я, рассуждающий о людском несовершенстве, далек от идеала. Еще пару дней назад я с таким бессердечием и пренебрежением относился к бессловесно влюбленной в меня Маше Соковой, что сегодня готов каяться перед ней и замаливать свои грехи. И вовсе не потому, что поумнел за эти два дня. Отнюдь. А только лишь потому, что вчера получил от Наташки телеграмму, поставившую весь мир с ног на голову. Телеграмма, благодаря которой не только понял (понимал я и раньше), но и почувствовал, что значит быть отверженным. Наташка была, как всегда, категорична и немногословна: іНе пиши, не приезжай. Выхожу замуж. Прости. Прощайі. Не знаю, что было бы со мной, не умей я сдерживать свои эмоции. Боль, перемешанная с яростью, имеет убийственную взрывную силу и справиться с ней непросто. Особенно когда захлестывает волна искреннего непонимания: за что? Как это можно, что женщина, еще недавно клявшаяся в любви, сухо и холодно пишет: іПрощайі?

К счастью, мне все же удалось сохранить способность здраво рассуждать и действовать. Единственная вольность, которую я себе позволил, — это напиться. Всю ночь я старательно воевал с той самой бутылкой водки, которую утаил от Вальки. Настолько старательно, что утром еле продрал глаза и, опившись деготным кофе, нетрезвой еще походкой отправился на работу. И весь день переламываю себя, не позволяя расслабиться. Потому что твердо знаю: стоит себе позволить расклеиться хоть на минуту — и все. Остановиться уже не удастся. То, что Наташка слов на ветер не бросает, я знаю отлично. А просить и умолять — не в моих правилах. Да и стоит ли? Все сломалось в одно мгновение, и искать причину разрыва и пытаться все возвратить — безнадежное занятие. Все эти напыщенные фразы о том, что за любовь надо бороться, — фикция, дым. Либо она есть и она твоя, либо ее нет, и бороться, соответственно, не за что. Забыть все, и Бог с ним со всем. Аминь.

После звонка, в опустевшем классе, я перебирал на столе листки с кроссвордами, когда на пороге, как живой упрек мне, возникла Маша Сокова. Она невыразительно посмотрела на меня и подчеркнуто равнодушно сказала:

— Степанов, зайди в учительскую. Тебе мама звонит.

Повернувшись, она хотела уйти, но я окликнул ее:

— Маша… Подожди.

Обернувшись в двери, она выжидающе посмотрела на меня. Я подошел и, неловко помявшись, пробормотал:

— Маша, ты… извини меня за тот день. Я не хотел тебя обидеть, честное слово.

Она, видимо, ожидала чего-то большего. Во всяком случае, тон у нее был явно разочарованным.

— И это все, что пришло тебе в голову? Степанов, да ты еще больший дурак, чем я думала…

Ни слова больше не говоря, она ушла, а я оскорбленно пробурчал ей вслед:

— Чертова кукла… Строит из себя…

В учительской, к счастью, никого не было. Видеть мне никого не хотелось, и еще меньше хотелось с кем-либо говорить. Наверное, это проскользнуло у меня в голосе, потому что когда я взял трубку и сказал: іМама, это я…і — она сразу же спросила:

— Игорек, ты чем-то расстроен? Что случилось?

Немного приободрившись, я попытался успокоить ее:

— Нет, ма. Ничего. Все нормально. Ты зачем звонишь? Зайти в магазин после уроков?

Мама неожиданно рассердилась на мою плоскую шутку:

— Сын! Перестань язвить! Ты же прекрасно знаешь, что мне тяжело подниматься без лифта на седьмой этаж. И потом, с каких это пор ты стал меня обманывать? Что у тебя в комнате творится? Кругом окурки, пепел, бутылка пустая валяется… Прямо притон какой-то. Что это значит? Я не узнаю тебя…

Все правильно. Телеграмму Наташкину маме я не давал читать, и потому моя выходка ей совершенно непонятна и необъяснима. Ну, пусть так все и остается.

— Мама, у меня всю ночь болел зуб, и я решил применить испытанное народное средство.

Мама тяжело вздохнула на мою слабую попытку оправдаться:

— Ах, сын, сын… Ты так и не научился врать, как и твой отец… Телеграмму от Наташи ты оставил на самом видном месте, а я любопытна, ты это знаешь.

Почувствовав, как у меня заполыхали щеки, я прикрыл трубку ладонью и несколько секунд усмирял сбившееся с ритма дыхание. Трубка что-то говорила маминым голосом, а я тупо смотрел в окно, чувствуя, как глаза начинают жечь подступающие слезы. Подавив в себе животное желание закричать и биться головой о стекло, я поднес трубку ко рту и сказал более или менее ровно:

— Не будем об этом, мама.

Видимо, тон у меня был более чем категоричен, потому что мама, против обыкновения, сразу согласилась:

— Хорошо, Игорь. Только без глупостей, обещаешь?

Я даже нашел в себе силы усмехнуться:

— Ма, за кого ты меня принимаешь? Неужели ты думаешь, что я способен застрелиться или повеситься от неразделенной любви?

— Игорь! Пить ночами — это не меньшая глупость! Так недолго и совсем опуститься. Потому я тебя и прошу — никаких фокусов. Обещаешь?

— Хорошо, ма, обещаю. Ты за этим звонила?

— Нет… Вернее — да… Запутал ты меня совсем, у меня уже из головы вылетело. Ах, да, вспомнила. Зайди по пути домой на почтамт. Надо заплатить за телефон. И сегодня, наверное, будут пенсию давать. У тебя с собой доверенность?

— Да, с собой.

— Так зайдешь?

— Хорошо, мама, зайду.

Помолчав, мама не очень решительно попросила:

— И еще, Игореша… Ты, конечно, прости меня, но… Не хочешь ли ты дать телеграмму Наташе? Ну, я не знаю… Потребовать объяснений, помириться… Ведь нельзя же так…

Стараясь говорить бесстрастно, я ответил:

— Мы не ссорились, ма… И телеграмму я уже давал, а от повторения притупляется острота восприятия. И все, мама, хватит об этом. Вопрос считаем исчерпанным. Мне пора идти, целую. До вечера.

Я положил трубку и вдруг почувствовал такую опустошенность, что выть захотелось. Мамин звонок как будто точку поставил в Наташкиной телеграмме. Если до сих пор все еще имело какой-то оттенок нереальности происходящего, и я, какое-то время, еще мог себя тешить иллюзиями, то теперь все окончательно стало на свои места. Все это было в действительности, увы. И телеграмма, и бессонная ночь… Мир перевернулся с ног на голову, да так и остался стоять. Беда только в том, что никто, кроме меня, этого не замечает, а стало быть вниз головой стою только я в трогательном одиночестве. И бороться со всем этим не имеет смысла. Все четко и определенно. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

Несколько минут я сидел совершенно разбитый, хотя звонок уже прозвенел и мне надлежало быть в классе. Сидел и с ужасом чувствовал, как силы покидают меня и желание жить подменяется тупой биологической обреченностью поддерживать видимость существования. Наконец, взяв себя в руки, я тяжело поднялся и по-стариковски зашаркал к выходу. Жизнь, несмотря ни на что, продолжается, желаю я того или нет…

Сославшись на плохое самочувствие, я отпросился с педсовета.

Дорога окончательно доконала меня. Бурлящие остановки, переполненные троллейбусы, ругань и пихание локтями довели меня до белого каления. Поражаясь, как это я никому не дал по физиономии от распирающей меня злости или, на крайний случай, никого не облаял в ответ на несправедливые упреки, я вывалился на конечной остановке и подумал, что нашел, пусть частичное, но все же объяснение Валькиной озлобленности. Меня даже такая мелочь взбесила настолько, что я едва сдерживаюсь, а ведь ему пришлось гораздо худшее пережить. В целом люди, конечно, неплохие создания, но в определенных ситуациях с ними дел лучше не иметь.

Самым страстным моим желанием в эту минуту было желание зарыться головой в подушку, как в детстве, от незаслуженных обид и никого не видеть и не слышать… Но передо мной стояло еще одно, я надеялся, что последнее испытание. Три раза глубоко вздохнув, я собрался с духом, насколько это было возможно в моем положении, и решительно зашагал к почтамту.

Почтамт встретил меня сдержанным гулом и напряженностью не меньшей, чем в транспорте. Тоскливо взглянув на очередь, почти сплошь состоящую из пенсионеров, я обреченно вздохнул и пошел поинтересоваться: есть ли мне смысл стоять?

Сидящая за стойкой кассирша, моложавая особа лет тридцати с небольшим, красная и распаренная, швыряла на барьер пенсионные карточки и грубо выкрикивала:

— Удостоверение… Следующий…

Судя по всему, она тоже была доведена до предела суетой и психозом. Но мой рабочий день уже закончился, а ее был в самом разгаре. Прекрасно понимая ее состояние, я решил быть тактичным по отношению к ней и потому спросил достаточно вежливо:

— Скажите, пожалуйста, за восьмое число я могу получить?

Не поднимая головы, кассирша отрезала:

— В очередь.

Пожав плечами, я промурлыкал еще нежнее:

— Простите, девушка. Вы не поняли. Я только хотел узнать, смогу ли я…

Подняв голову от стола, эта веснушчатая мегера диковато взглянула на меня и заверещала:

— Я же сказала — в очередь! Ты что — тупой?! Что еще непонятно? Всем сегодня дадим, не мешайте только работать спокойно.

Я еще попытался сохранить состояние душевного равновесия и потому, пропустив ітупогоі мимо ушей, спокойно спросил:

— А по доверенности?

Чертова баба прямо-таки взбесилась от моего спокойствия. Я уже много раз замечал: почему-то таких психопаток больше всего бесит именно спокойный тон. Вскочив на ноги, она заорала на весь почтамт:

— Я же тебе сказала — в очередь!!! Посмотри, сколько народу, и все стоят и молчат. Один ты самый умный! Отойди и не мешай работать.

Похоже, что крик принес ей некоторое облегчение. Она грохнулась обратно на стул и с остервенением стала перебирать карточки. На меня зашикали из очереди, стали дергать за рукав и осыпать со всех сторон упреками. Я зло процедил сквозь сжатые зубы: іДура набитая…і — протиснулся в конец очереди и спросил:

— Кто будет последний?

Одна из старушонок обернулась:

— За мной будешь, милок. Чего же это ты в неурочный час ей под руку лезешь? Маринка, она баба злющая, слов нет. Дак ведь тоже понять можно: попробуй-ка вот так весь день с нами, одна-то. А ты че же такой молодой да за пенсией? По инвалидности, али как?

Словохотливая бабка действовала мне на нервы, и я нелюбезно отрезал:

— Дурак я, бабка. С головой у меня не в порядке, поняла? А иной раз, знаешь, башку как заломит, как заломит… Так у меня припадок случается, и буйный я становлюсь до неприличия…

Бабка смотрела на меня испуганными глазенками и, чувствовалось, сама уже была не рада, что заговорила со мной. Я усмехнулся.

— Ты вот что, старая. Мне отойти нужно, во-он туда, видишь? За телефон заплатить. Так ты тут скажи, случай чего, что я за тобой занимал, ладненько?

Бабка торопливо закивала седой головой, покрытой старым полушалком. Повернувшись к ней спиной и сделав пару шагов, я услышал ее испуганной бормотанье:

— Господи Исусе, это как же он, сердешный, мается?..

Я подошел к соседнему окошечку с надписью іПРИЕМ ПЛАТЕЖЕЙ ОТ НАСЕЛЕНИЯі, взял бланк и стал его заполнять, машинально повторяя бабкины слова: ікак же он мается… как же он мается…і. Мне вдруг вспомнился этот Вовка-дурачок, который сыграл со мной злую шутку здесь же, на почтамте, два дня назад, и моя нелепая выходка приобрела вдруг какой-то зловещий смысл. И сам не знаю: что меня дернуло за язык сморозить такую глупость?

А каково ему, бедолаге, вот так всю жизнь слушать за спиной сочувствующие вздохи? Мне вспомнилось, как я накинулся на бедного придурка, и щеки невольно заполыхали от стыда. Мне вдруг показалось, что все вокруг узнают меня и тычут мне в спину пальцами, а телеграфистка, сидящая за барьером, поодаль, та самая, что отрывала меня от дурачка, как-то подозрительно и с немым укором смотрит на меня. Нелепое, по сути, ощущение было настолько сильным, что я поневоле обернулся, чтобы удостовериться, что никто не обращает на меня внимания.

Обернулся и… увидел Вовчика, собственной персоной. В голове испуганно промелькнуло: іМать-перемать, еще галлюцинаций мне не хваталоі. Я несколько раз моргнул, крепко зажмурился и снова открыл глаза. Вовчик не исчезал. Все же живой дурачок лучше, чем видение. Но уж только дудки, меня на этом больше не возьмете. Один раз я уже прокололся, как последний идиот, больше не желаю. Хотя… Если бы я не был уверен, что это все тот же Вовка-дурачок, я был бы готов поклясться, что он действительно грабитель. Во всяком случае, пистолет у него выглядит вполне настоящим.

Недобро покосившись на Вовчика, я снова повернулся к барьеру и придвинул к себе бланк. Однако что-то тревожило меня. Тупо уставившись в барьер, я мучительно пытался понять, что же меня беспокоит. Как будто что-то под сердцем кольнуло, когда я увидел дурачка.

И вдруг я понял. Глаза! Его глаза, когда он встретился со мной взглядом. На те несколько мгновений, что наши взгляды пересеклись, его глаза из мутно-идиотских вдруг стали совершенно осмысленными, и, как мне показалось, в них мелькнул страх. Я еще раз искоса взглянул в его сторону, но взгляда его мне перехватить не удалось. Вовчик шатался по почтамту, приставая к посетителям и дурачась, и (снова меня что-то толкнуло изнутри!), как показалось, старательно избегал встречаться со мной взглядом. Вот он подошел к какому-то мужику с угловатым черепом и стал, кривляясь, что-то у него клянчить. Мужик, улыбаясь, что-то ответил вполголоса и покачал головой.

Мысленно я обругал себя: іСупермен хренов! Напугал парня так, что он штаны замарал. Вполне естественно, что твоя рожа ему запомнилась, и теперь он тебя боится, уже подсознательно. Что тут особенного?і.

Решив больше не обращать на дурачка внимания, я протянул в окошечко заполненный бланк и деньги. Вовчик тем временем все шатался по почтамту и в какой-то момент оказался за барьером. Я видел, как он промелькнул за спиной кассирши, принимавшей у меня деньги, и оказался в соседнем отделе, там, где выдавали пенсии. Боковым зрением я заметил, как он наклонился к кассирше, которая ни за что облаяла меня, и даже расслышал, несмотря на гул, его монотонное бормотание:

— Дай денежку, ну дай…

Я подумал, что она облает его и пошлет подальше, но, вопреки моему ожиданию, бабенка на мгновение прервалась, коротко взглянула на дурачка и добродушно сказала:

— Это ты, Вовка? Уйди, дурачок, не мешай работать.

Я невольно прислушался, посматривая на них. Вместо того чтобы отойти, придурок приставил к затылку женщины пистолет и тихо, но отчетливо, совершенно иным, не нудным и плаксивым, а ясным и уверенным голосом произнес:

— Заткнись, сука. Открывай сейф, а не то башку прострелю.

Я насторожился. Последние его слова не были похожи на пустую угрозу. Глуховатые старухи по эту сторону барьера продолжали судачить в ожидании своей очереди и, казалось, ничего не слышали. А может, мне действительно показалось? Не хватало еще слуховых галлюцинаций…

Додумать эту мысль до логического завершения я не успел. Прерывая ход моих рассуждений, грохнул выстрел, кассирша дернулась и повалилась грудью на стол, глухо ударившись головой о столешницу. Из-под ее лица растекалась ярко-алая лужа, заливая лежащие на столе деньги и пенсионные карточки.

Старухи с визгом ринулись от барьера. Задние, еще не понимая, что произошло, тоже заверещали, усиливая панику.

Совершенно обалдевший от неожиданности и потерявший дар речи, я в упор смотрел на Вовчика, все еще не веря в реальность происходящего. Он с сумасшедшим видом переводил взгляд с пистолета на мертвую кассиршу и обратно, словно силясь понять, что же произошло, и не понимая, как это случилось. Глаза его, совершенно ясные, безо всяких признаков безумия, были полны страха и какой-то волчьей затравленности. Рука с пистолетом мелко подрагивала.

За спиной у меня верещали старухи, какой-то дедок смачно матерился и тоненько вскрикивал:

— Ведь убил же! Ухайдакал бабу, так твою перетак!..

Испуганная кассирша, так и не успевшая отдать мне квитанцию об оплате, с перекошенным от страха лицом сползла со стула на пол и непрерывно шептала трясущимися губами:

— Господи, Господи, Господи…

Кто-то, видимо, уже успел выскочить на улицу и теперь истошно кричал:

— Милиция! Мили-и-ция!

Я продолжал ошеломленно пялиться на Вовчика, все еще силясь уверить себя, что это глупая инсценировка, как и в прошлый раз, и сейчас все прекратится. Наверное, мы были очень похожи с дурачком в этот момент, потому что и у него вид был настолько изумленным, словно это не он, а я застрелил кассиршу, а он только наблюдает за происходящим со стороны, не веря своим глазам.

Всеобщую панику и гвалт перекрыл грубый мужской голос:

— Всем на пол!!! На пол, я сказал, мать вашу!.. Перестреляю, су-ки!..

В подтверждение слов грохнул выстрел, и вслед за ним я услышал шум падающих тел. Теперь все иллюзии рассеялись, и мне стало совершенно ясно, что шутками здесь и не пахнет. Это самое настоящее ограбление, и, кроме того, выясняется, что Вовчик здесь не один.

За окном взвыла милицейская сирена, и через пару секунд я услышал за спиной, у выхода, крик:

— Бросай оружие или буду стрелять!

На какое-то время я, похоже, потерял от неожиданности способность управлять собственным телом, и так и стоял, не оборачиваясь. Поэтому не видел, что там происходило у меня за спиной, а только слышал, как все тот же голос, который приказывал ложиться, хрипло выматерился, и вслед за этим грохнул еще один выстрел. Кто-то застонал, послышался звук падающего тела, и одна из старух тоненько ойкнула и заскулила. Все тот же голос рявкнул:

— Заткнись, лярва!.. Вовка, какого х… стоишь? Деньги хватай, щенок! Где Сашка? Сбежал?! Падла-а-а… Сбежал-а-ал… А ты чего стоишь, хрен моржовый? Особого приглашения дожидаешься?

Последний вопрос предназначался, видимо, мне, поскольку на ногах остался я один, если не считать Вовчика и того, кто распоряжался. Ответить я не успел и упасть самостоятельно тоже. Между лопаток меня чем-то больно саданули, я полетел грудью на стойку и ударился челюстью о барьер так, что лязгнули зубы. Несколько мгновений я еще видел навалившуюся на стол кассиршу с раздробленным затылком и все еще стоявшего над ней в состоянии прострации Вовчика. Потом меня вторично огрели сзади, на этот раз по голове, и я, как подкошенный, рухнул на пол, теряя сознание…

ТАНАЕВ.

Два дня я не выходил из дома, вздрагивая от каждого стука в подъезде и каждую минуту ожидая, что за мной явятся из милиции и загребут. После того случая на почтамте, когда этот козел отделал меня, я в первый раз реально ощутил, на какое дело собираюсь. Ведь это только по рассказам Ханыги все происходит гладко, а как на самом деле повернется? Злоба на того кретина жгла меня постоянно. Хренов борец за правопорядок! И зачем было ему соваться? А если такой же идиот найдется, когда будем брать кассу? И надо же было этому случиться именно на почтамте…

На второй день, к вечеру, под окнами моего дома появился Сашка Ведерников. Это у нас знак условный, когда я должен пойти к Ханыге. Каждый день, в шесть вечера, я должен смотреть на детскую игровую площадку во дворе, и если Сашка там, значит, Ханыга ждет меня.

С полчаса я не мог справиться со своим страхом и заставил Сашку поморозить зад, прежде чем рискнул включить свет в своей комнате и помаячить у окна, давая Ведерникову знак, что заметил его.

Меня знобило от дурацких предчувствий. Неспроста я сегодня понадобился Ханыге. Нутром почувствовал, что приближается нужный день, и, наверняка, это будет завтра.

Ругая себя последними словами за трусость, я с трудом заставил себя одеться, но липкий страх по-прежнему обволакивал меня, как туман. Тогда я достал из глубокой заначки припрятанную от Петюни и от матери бутылку водки, влил в себя сто граммов и только тогда почувствовал некоторое облегчение. Руки перестали дрожать, испарина со лба пропала, и все мне показалось не таким уж и страшным. А хрен с ним со всем, в конце концов! Чего мне бояться? Хуже, чем живу, не бывает, и все, что я сейчас ни сделаю, будет избавлением от моей проклятой жизни. А будущее с деньгами и чужими документами в другом городе, где никто меня не знает, манило и притягивало. Я добавил еще сто граммов, и мир показался мне просто замечательным, а будущее — светлым и беззаботным. Отсюда я свалю, и никакой Ханыга меня не разыщет. Только один раз рискну — и все. Начну другую жизнь. Подберу себе подходящую девчонку, женюсь. Открою свое дело…

К Ханыге я пришел пьяный и бесшабашный. Море мне было по колено, и ограбление почтамта казалось детской забавой. К тому же Ханыга достал еще литр и накачал нас с Сашкой до бесчувствия, то и дело повторяя, что мы орлы-ребята и с нами можно и не такие дела проворачивать. Я даже сквозь пьяный угар понимал, что это самая наглючая лесть, но все равно было приятно, и все казалось правдой.

Я плохо помнил, как мы провели ночь, и, проснувшись поутру, не сразу сообразил, где нахожусь. Голова зверски болела, изо рта несло, как из конюшни, и я почти готов был молиться на Ханыгу, когда он налил мне полстакана ледяной водки. Освежив мне память, Ханыга отправил меня домой, наказав быть готовым в три часа и ждать его машину около булочной, через дорогу от моего дома.

В три часа я торчал возле магазина, бормоча как заклинание: іВсе будет нормально, все будет нормально…і. В три пятнадцать напротив меня взвизгнула тормозами іскорая помощьі с Ханыгой за рулем.

Перебежав тротуар, я запрыгнул на переднее сиденье рядом с Ханыгой и захлопнул дверь. Скаля зубы, Ханыга покосился на меня, отъезжая от тротуара.

— Ну как, Вованчик, все путем?

Чтобы не выдать себя предательской дрожью в голосе, я молча кивнул.

— Ну, вот и ладушки. Сашок вон тоже… как пионер.

Полуобернувшись, он спросил через плечо:

— Верно, Сашок?

Сашка, сидящий в салоне на жесткой скамье, прохрюкал осевшим голосом:

— Ага… Все путем.

Ханыга коротко хохотнул:

— Хо-хо! С такими орлами да кассы не взять? Да мы ее, родимую, в шесть секунд оформим… Вованчик, не хочешь дернуть для храбрости?

От самого Ханыги несло перегаром на квартал впереди машины. Не переставая скалить зубы, он весело посвистывал, небрежно придерживая баранку кончиками пальцев, временами поглядывая в зеркало, словно и не на ограбление ехал, а по обычному вызову.

Представив себе, что меня ждет в ближайшие час-полтора, я решил сохранить голову свежей.

— Нет, не хочу.

— Ну, как знаешь. Нам больше достанется. Верно, Сашок?

Сашка пробурчал что-то невнятное, что, видимо, должно было означать согласие.

Обернувшись, я посмотрел на него. Вцепившись мертвой хваткой в поручень, Сашка уставился в какую-то невидимую точку на полу, плотно сжав побелевшие губы. Крупные веснушки на бледном лице казались сейчас особенно яркими. Несмотря на свою обычную антипатию к этому жеребцу, я даже пожалел его сейчас. Тоже ведь не от хорошей жизни кассу брать согласился. Да и, похоже, трясется он еще больше моего. Как ни странно, меня это успокоило. Так всегда бывает, когда видишь перед собой кого-то слабее и трусливее, сам себе начинаешь казаться особенно смелым и решительным. Не потому ли Ханыга так спокоен, что смотрит на нас, трясущихся от страха, как на щенков, и насмехается над нами?

Закрыв окно в салон, я спросил Ханыгу:

— А он не струхнет? Уж больно вид у него пришибленный.

Выворачивая баранку направо, Ханыга обнадежил меня:

— Будь спокоен, Вованчик. Поначалу всегда так, а как за дело возьмешься, и страх пропадает. Ты сам-то как? Очко играет, поди?

Закурив, я недовольно пробурчал:

— За своим очком следи, а мое ведет себя как положено.

Ханыга примирительно похлопал меня по руке:

— Ладно, Вованчик, без обид. Я в первый раз тоже трясся. Ох, и давно же это было…

Остановив машину недалеко от почтамта, в малолюдном переулке, Ханыга заглушил двигатель и откинулся на спинку сиденья.

— Вот здесь тачку и оставим, местечко — как по заказу… Значит, так, орелики: что делать, оба помните? Память от страха не отшибло? Как возьмете деньги, через служебный ход шмыгайте на улицу и через детский садик — сюда. А я подстрахую. Если потребуется, вмешаюсь. Сашок, на месте мешок? Хе-хе, я уже стихами заговорил… На месте? Ну, вот и ладушки.

Порывшись в кармане пиджака, Ханыга выудил пистолет и протянул его мне:

— Держи, Вованчик.

Взяв пушку, я хотел проверить обойму, но Ханыга положил свою волосатую лапу сверху и упрекнул:

— Что, не доверяешь? Брось, Вован, корешам верить надо. На общее дело идем. Я сам проверил, машинка — зверь. Действует безотказно и шумит, как… настоящая… Ты спрячь, спрячь. Нечего на виду-то держать. Не ровен час заметит кто…

На почтамт мы вошли порознь. Первыми в двери исчезли Сашка с Ханыгой. Я еще побродил минут пять по улице, сжимая в кармане ігазовикі, выкурил сигарету, стараясь унять лязгающие зубы, и только потом отправился вслед за Сашкой и Ханыгой.

Народу на почтамте было порядочно, но Сашку с Ханыгой я заметил сразу. Сашка сидел за столом, как и было условлено, и старательно морщил лоб, пялясь на бланк телеграммы. Теперь он не выглядел таким испуганным. Прав был Ханыга, когда говорил, что дело нервы успокаивает. Сам Ханыга стоял у стенда с прейскурантом на почтовые услуги. Их спокойствие даже поразило меня, и я подумал, так ли же я выгляжу сам, или же у меня на лбу написано, зачем я пришел? Однако внимания на меня, как обычно, никто не обращал, и меня это успокоило почти окончательно.

Проходя мимо Сашки, я все же заметил, что глазки у него воровато бегают по сторонам, словно он боится, что на него сейчас накинутся и станут бить. Мысленно обругав его козлом, я посмотрел на Ханыгу. У этого волка можно было поучиться выдержке. Совершенно спокойно он хмурил лоб, словно подсчитывая, сколько с него сдерут за посылку, и, казалось, ни на что не обращал внимания. А ведь позицию, паразит, выбрал самую выгодную, это я только сейчас понял. Недооценил я его, думая, что он все это время только водку жрал. Готовился он тщательно, и за его внешней расхлябанностью чувствовалась хорошая подготовка дела. Одним боком он стоял к кассе, где выдавали пенсии, и мог в любое время вмешаться, если кассирша не отдаст мне деньги. С другой стороны от него находилась дверь, так что он мог видеть всех входящих.

От его спокойствия и я заразился твердой уверенностью, что все пройдет нормально. От пришедшего в голову нелепого сравнения я даже усмехнулся: ну прямо как командир с бойцами перед атакой.

Больше всего на почтамте было пенсионеров, и это уменьшало риск, что кто-то окажет сопротивление. Смущал меня только один мужик, долговязый брюнет в сером плаще. Он стоял у барьера, рядом с окошечком іПРИЕМ ПЛАТЕЖЕЙ ОТ НАСЕЛЕНИЯі и заполнял какой-то бланк. Лица его я разглядеть не мог, его загораживал от меня коричневый портфель, стоящий на стойке рядом с мужиком. Мужик, словно почувствовав на себе мой взгляд, поднял голову и обернулся. Увидев его лицо, я обомлел, словно меня неожиданно ошпарили кипятком, и почувствовал, как мурашки противно защекотали спину. Это был тот самый хмырь, что отделал меня здесь два дня назад.

На несколько секунд наши взгляды пересеклись, но я, кажется, сумел справиться с собой, чтобы не показать, что узнал его, и не переставая растягивать губы в идиотской ухмылке, отвернулся. Спина у меня моментально взмокла, и сердце заныло от нехороших предчувствий. Если бы я был здесь один, то рванул бы отсюда сразу, не задумываясь. Но уйти, не предупредив Ханыгу, я не рискнул, от этого волка всего можно ожидать.

Не переставая улыбаться, я подошел к нему и сдавленным голосом прошептал:

— Ханыга, здесь этот козел, что напал на меня тогда… Плохо дело, Ханыга, сердцем чувствую. Может уйдем?

Обернувшись, Ханыга коротко посмотрел на того мужика (я поразился, как он безошибочно выделил его среди других), погладил меня по голове и вдруг больно схватил за ухо, продолжая при этом добродушно улыбаться.

— Заткнись, сучара… Делай, что решено, и не вякай. Я ради твоих е… предчувствий дело бросать не собираюсь.

Заглянув ему в глаза, я невольно вздрогнул. Ничего прежнего от его вечно пьяных и добродушных глаза не осталось и в помине. Он сверлил меня сузившимися глазами, как буравчиками, и столько холода и жестокости в них было, что я понял, что от расправы меня спасает только неподходящая ситуация. В голове у меня моментально пронеслось: іУбьет не глядя… Разделает, как Бог черепаху…і.

Ханыга снова сдавленно прошипел:

— Если что, мужика на себя возьму, понял?

Прочитав в его взгляде смертный приговор этому долговязому лосю, я судорожно сглотнул слюну и молча кивнул. Будет кипиш или нет, это еще под вопросом, а вот то, что Ханыга не пощадит, это совершенно ясно.

Похлопав меня по щеке, Ханыга, почти ласково, добавил:

— Вот и ладушки. Иди…

Легонько подтолкнув меня в спину, он снова повернулся к стенду.

Решив, что теперь все по хрену, либо-либо, я проскользнул за барьер, добрался до кассирши, выдававшей деньги пенсионерам, встал у нее за спиной и, наклонившись, по привычке проскулил:

— Дай денюжку…

Меня снова как кипятком ошпарило. Мать-перемать! Я до того вошел в роль, что даже сейчас ваньку свалял. А эта дура коротко взглянула на меня, подняв голову, и, не переставая считать деньги, пробормотала:

— Ты, Вовка? Отстань, не мешай работать.

Злоба так мне ударила в голову, что у меня даже в глазах потемнело. Приставив пистолет бабе к затылку, я глухо сказал, едва сдерживаясь:

— Открой сейф, сука. А не то башку прострелю…

Рука с пистолетом мелко подрагивала от напряжения. Ладонь повлажнела от пота, и я с ужасом почувствовал, что еще секунда, другая и я выроню пушку.

Не знаю, что было бы дальше, не пихни меня кассирша локтем в бок. Рука у меня дрогнула, и я непроизвольно нажал на спуск. Грохотом мне заложило уши, и то, что я увидел в следующее мгновение, вызвало во мне рвотные спазмы. На стол брызнули мозги вперемешку с кровью, кассирша навалилась грудью на стол и упала лицом, вернее тем, что от него осталось, прямо в эту тошнотворную лужу, глухо ударившись головой. Ярко-алое пятно расползлось по столу, и кровь тоненькой струйкой побежала на пол, капая на мой ботинок.

Все, что происходило дальше, я видел, как в тумане.

Бабки, стоявшие у стойки, с визгом шарахнулись в сторону, и Сашка, подскочивший при выстреле, попятился задом к выходу. Споткнувшись, он упал и пропал из вида. Ханыгу я не видел, его закрутила орущая толпа.

Длинный брюнет в плаще, стоящий в паре метров от барьера, в упор смотрел на меня застывшими глазами, и мне почему-то это особенно врезалось в память, тискал побелевшими пальцами коричневый бумажник. На улице кто-то заорал: іМилиция!і — и почти сразу завыла сирена.

Я тупо смотрел на застреленную мной кассиршу и чувствовал, как полное безразличие ко всему охватывает меня. Мысли в голове крутились лениво, не спеша. іКак же так?.. Уже и менты приехали? Так быстро?.. Теперь все, на долго закроют. Прощай светлая жизнь… А Ханыга, гад, напарил… настоящий пистолет…і. Мне вдруг стало так тоскливо, как никогда еще не бывало в жизни. Закрыв глаза, чтобы ничего не видеть, я слушал, как кровь толчками пульсирует в ушах, и из последних сил сдерживал позывы рвоты. В глотке клокотало и булькало, и я едва сдерживался, чтобы не блевануть бедной бабе прямо на спину. Теперь в голове вертелась совершенно дурацкая мысль: іКак же ее в гроб-то… грязную. Нельзя…і.

Ноги как будто парализовало, и я не мог даже отойти в сторону, чтобы облегчить свои страдания. Голова закружилась, и я, испугавшись, что сейчас упаду, открыл глаза, чтобы восстановить равновесие.

Сквозь пелену в глазах я еще видел, как в дверь ворвался мент с пистолетом в руках и что-то закричал. Ханыга выстрелил, мент рухнул на пол, а Ханыга, дико вращая глазами, размахивал пистолетом и орал что-то бессвязное.

Люди попадали на пол, и только этот мужик в плаще все еще стоял на ногах и очумело пялился на меня.

Перепрыгивая через лежащих на полу людей, Ханыга подскочил к мужику, ткнул его в спину и сразу добавил рукояткой нагана по затылку. Тот ударился челюстью о барьер и беззвучно свалился под стойку.

Ханыга, в три огромных прыжка, вернулся к двери, схватил за ворот какую-то старуху, лежащую на полу, и, приставив к голове пистолет, вытолкал ее в открытую дверь, удерживая рукой за воротник.

Что он там орал, я уже не слышал, и вообще, это было последнее, что я видел. Неловко свалившись на бок, я грохнулся на карачки и, наверное, минут десять блевал, не в силах больше сдерживать позывы рвоты.

Меня буквально выворачивало наизнанку, и даже когда рвать уже было нечем, какая-то тягучая слизь переполняла рот, и я снова чувствовал тошноту и омерзительный запах блевотины.

Совершенно обессиленный, я отполз в сторону и растянулся на полу, весь дрожа от изнеможения и покрываясь липким потом. Похоже, я даже отключился на какое-то время, потому что следующее, что я помню: я лежу на спине, уже посередине зала, и Ханыга, склонившись надо мной, хлопает меня по щекам.

С трудом поднявшись, я сел и обвел зал мутным взглядом, удивляясь, что я до сих пор еще не в наручниках. Увидев мертвого мента у входа, я отчетливо вспомнил, что произошло, и содрогнулся.

Люди теперь не лежали вповалку на полу, а стояли вдоль стены, заложив руки за головы, закрывая собой окна и входную дверь. Сквозь звон в ушах я разобрал голос Ханыги:

— Очухался? Ну, давай, давай, парень. Не время лежать…

Ни хрена не понимая, я ошалело посмотрел на него.

— Ханыга, ты… что? Что это, а?

Ощерив прокуренные зубы, он хрипло рассмеялся.

— Что? Я заложников взял, вот что.

У стены кто-то пошевелился. Подскочив, Ханыга стремительно обернулся и дико заорал:

— Не двигатьсь! Молчать! Не двигаться, б…! Всех перестреляю!..

Оборачиваясь ко мне, он ткнул мне в зубы ствол пистолета и прохрипел.

— Заложников… понял? Пусть теперь мусора поганые попробуют… возьмут… Хрен им на рыло! И ты со мной будешь. Если порешат, так не меня одного…

Глаза у него стали совершенно безумными и налились кровью, как у быка. Только теперь до меня стало доходить, в какое дерьмо он меня втянул, пока я валялся у ног убитой мной кассирши. Оттолкнув его руку, я вскочил и с бешенством, усиленным животным ужасом, заорал:

— Да пошел ты на хрен, скотина!!! Ты… гад, втянул меня! Мне же теперь крышка, понял ты! Крышка!.. Ты зачем обманул, а?! На хрена ты мне пушку подсунул? Зачем? Специально, да?! Специально, сволочь, чтобы замазать меня? Гад ты, ах ты гад… Я же из-за тебя в такое дерьмо вляпался, а теперь ты мне еще приготовил, да?!! Это тебе хрен на рыло, сволота!..

Я задыхался от бессильной ярости. Гад, в такое дерьмо втянул, в такое… А теперь еще и заложники. Да это же верная пятнашка, если не хуже. А то и просто на месте пулю в лоб всобачат. Вот тебе и ксива с деньгами, вот тебе и райская жизнь, вот тебе и свое дело…

Я набросился на Ханыгу с кулаками, и тут же отлетел к барьеру, получив сокрушительный удар в челюсть. Больно ударившись затылком о бетонный пол, я тут же вскочил на ноги и замер, увидев прямо перед глазами черный зрачок пистолета. Заворожено косясь на него, я послушно поплелся, ведомый цепкой рукой Ханыги. Подведя к окну, Ханыга ткнул меня лицом в стекло, прикрываясь чьей-то спиной, злобно прошипел:

— Посмотри… Туда хочешь, да?

Вечерняя улица была залита мертвенно-бледным светом милицейских мигалок. Не меньше двух десятков машин стояли полукругом напротив почтамта. Между ними мелькали менты в бронежилетах и касках. Чуть поодаль стояло оцепление, сдерживая толпу народа.

Мне стало не по себе. Ханыга, довольный произведенным впечатлением, нехорошо ухмыльнулся.

— Туда хочешь, да? Ну иди, иди… Там тебя ждут… с пулей в казеннике. Где-нибудь там и снайпера сидят. Дырку тебе между глаз махом оформят… А может, через служебный вход хочешь? Так там то же самое… Ну иди, что же ты стоишь?..

Отшвырнув меня на середину зала так, что я снова свалился на пол, он встал надо мной, широко расставив ноги, и как гвозди вколачивал в меня слово за словом, злобно кривясь и брызжа слюной:

— Ты человека убил, понял, щенок? Ты теперь террорист, ты заложников захватил. И никто, слышишь, никто тебе не поверит там, что ты этого не хотел. И дом твой теперь — могила. Понял? Пойдешь объяснять им, да? Вроде как ты ни при чем, а виноват во всем Ханыга? Ну так иди… С того света им и напишешь. Потому что тебе сразу пулю в лоб пустят, как только ты свой шнобель высунешь за дверь…

Резко обернувшись к заложникам, он снова истерично заорал:

— Не двигаться, б…! Смирно стоять!

Орал он, наверное, просто для профилактики, чтобы испуг не уменьшался, потому что и без того никто не шевелился, парализованный страхом.

Слушая Ханыгин звериный рев, я смотрел на его плешивый затылок и чувствовал, как ненависть к этому скоту переполняет меня. Сейчас я готов был всадить пулю в его угловатый череп, терять мне, один хрен, было нечего. Нащупав в кармане куртки пистолет, я медленно вытащил его, не отрывая взгляда от затылка Ханыги, и тут он обернулся. Встретившись с его звериным взглядом, я спасовал и отвел глаза в сторону. Я материл себя и проклинал за нерешительность, но ничего с собой поделать не мог. Если кассиршу я и застрелил, не зная, что так может случиться, то выстрелить еще раз в человека, даже такого зверя, как Ханыга, сознательно я не мог.

Ханыга, между тем, совершенно спокойно, с недоброй усмешкой смотрел на меня, словно чувствуя мое состояние.

— Что, сынок, страшно, да? Страшно убить человека? Да ведь я же зверь, Вованчик, нелюдь… Что же ты? Стреляй…

Голос его из вкрадчивого и спокойного стал злобным и режуще холодным.

— А-а-а с-сучара, в штаны наложил… А ты думал сладкая жизнь сама к тебе придет? Не-е-ет, за нее убивать надо. Понял, щенок? Теперь ты понял?!. Я уже три срока отмотал, и больше не желаю, понятно тебе, засранец? Я теперь хозяином буду! У меня сегодня власть! Пусть суки только пикнут, всех порешу в душу, в мать… А ты, б…, молиться на меня должен. Если бы не я, ты бы уже в камере сидел…

Он подскочил ко мне и, смрадно дыша перегаром в лицо, забормотал:

— Вованчик, ты посмотри, посмотри…

Пнув ногой кучу денег на полу, рядом со мной, он хрипло захохотал:

— Ха-ха-ха… Смотри, Вовка, мы же миллионеры! Да тебе и не снилось такое… Какая захочешь выпивка, машины, шмотки, баба… Баб каждый день менять будешь. А если мало, мы еще возьмем. Ты не сомневайся, они теперь все сделают, что ни скажем. Я теперь хозяин. Я их всех в Бога, в мать… мусора поганые, всю жизнь… всю жизнь загубили…

Теперь, слушая его хриплое бормотание, я окончательно понял всю обреченность своего положения. Этот ополоумевший от крови и власти придурок втянул меня в такую переделку, что обратного хода для меня нет, в этом он прав. Хотел я этого или нет, это случилось. Кассиршу я застрелил, и теперь без разницы, хотел я этого или нет. И никто мне не поверит, что я не знал о том, что оружие боевое. И никто из тех, кто сейчас там, на улице, с напряжением смотрит на окна и дверь почтамта, не станет меня слушать и разбираться: желал я захвата заложников, или нет. Я теперь такой же кандидат в покойники, как и Ханыга.

Оттолкнув Ханыгу в сторону, я бессильно опустился на пол рядом с барьером и схватился за голову, опершись локтями о колени. Самое жуткое, что у меня теперь только два выхода. Либо выскочить на улицу и, наверняка, получить пулю в лоб, либо продолжать начатый Ханыгой спектакль. Только спектакль получается кровавым, и пистолеты у нас не бутафорские, и после премьеры на сцене останется только один герой, с окровавленными руками.

От полнейшей безнадеги мне стало совсем худо, и я какое-то время безучастно сидел на полу, уронив голову на руки и равнодушно слушая, как Ханыга бесновался и орал на перепуганных людей.

Тот брюнет в сером плаще так и лежал на полу возле стойки, неловко подвернув под себя левую руку, и я подумал было, что это уже третий труп после кассирши и мента. Но он вдруг зашевелился, приходя в себя, и застонал. Этого оказалось достаточно, чтобы я по-звериному, нутром почувствовал опасность, исходящую от него. Почему-то этот мужик казался мне сейчас опаснее ментов на улице. Даже безвольно распластанный на полу, он внушал мне страх. У меня даже волосы на затылке зашевелились, и, наверное, именно от страха я и сделал тот решающий шаг, отрезавший мне путь к отступлению.

Подскочив к мужику, я пнул его ногой в бок и заорал, чтобы заглушить в себе поднимающуюся волну страха:

— Встать! Встать, сука! Руки за голову! Руки, я сказал… Быстрее. К стене! Шевели мослами! К стене, или я тебе башку продырявлю!..

Схватив за ворот и ткнув стволом пистолета в спину, я швырнул его к стене и снова выругался:

— … твою мать! Молчать, козел!

Мужик, ткнувшись лбом в стену, тихо сказал, словно не слышал моего приказа молчать:

— Не дури, парень. Зачем тебе это? Не делай больших глупостей, чем ты уже натворил.

Подскочивший Ханыга злобно прохрипел:

— Он тебя бил, да, Вованчик? А ты отыграйся, он же у тебя в руках…

Заметив мою нерешительность, Ханыга вкрадчиво спросил:

— Боишься? А ты не бойся, Вован. Ты же мужик. Докажи… Ну? Ну ты что, паскуда?! Он же бил тебя, валял, как щенка. Мочи его, фраер…

Озлобляясь от воспоминаний, я саданул мужика ногой в бок и сразу добавил пистолетом по голове. Страх и злоба усиливали мою ярость, и я стал пинать его, лежащего на полу, еще больше распаляясь от его беспомощности.

Ханыга тоже пару раз пнул его в лицо и подзадорил меня:

— Так его, Вован, волка тряпичного… Катай его…

Какая-то баба не выдержала первой и заголосила:

— Что же вы делаете, изверги! Люди, да что же это делается-то, а?..

Ханыга выскочил на середину зала, пригнулся по-звериному, выставив перед собой пистолет, и дико заорал:

— Молчать!!! Кто?! Кто кричал? Пристрелю!.. Что, сук-ки, страшно стало?

Вздернув руку с пистолетом, он выстрелил в потолок. Поднялся визг. Ханыга, отмахиваясь от посыпавшихся сверху гипсовых обломков, прорычал, перекрывая возмущенные и испуганные вопли:

— Молчать, твари! Всем молчать! Никому не двигаться!..

Его крик немного отрезвил меня. Перестав пинать лежащего на полу мужика, я с трудом выдавил из пересохшей глотки:

— Встать. Встать, я сказал… К стене.

С усилием поднявшись, он прислонился спиной к стене и через силу выдохнул:

— Эх парень… Большую ты ошибку делаешь.

На окровавленном лице глаза его казались особенно пронзительными, и мне стало не по себе от его взгляда. Прыгнув в сторону, я заорал, чтобы не показывать снова охватившего меня страха:

— Ханыга! Долго мы еще будем ждать?! Когда с нами свяжутся?

Ханыга подбежал к двери, схватил стоящую ближе всех женщину и, распахнув дверь, вытолкал женщину вперед, приставив пистолет к ее виску.

С улицы потянуло морозным воздухом, и гул толпы за оцеплением стал слышен отчетливее. Через окно я видел, как менты, стоявшие кучей, зашевелились и рассыпались под прикрытие машин. Каждая машина из оцепления ощетинилась стволами, как еж иголками.

Ханыга заорал, осторожно выглядывая из-за плеча женщины:

— Эй! Кто там есть?! Пусть с нами свяжется ваш начальник. Нам нужны деньги, оружие и машина. Если через полчаса этого не будет, я буду убивать каждые десять минут по заложнику…

Захлопнув дверь, он швырнул женщину обратно к стене, пересек зал и опустился на пол рядом со мной.

— Порядок, Вованчик. Скоро позвонят, я уверен. Они же, б…, за свое политическое лицо беспокоятся… Там уже и сейчас наверняка газетчиков, как собак нерезаных, а чуть погодя и телевидение подключится. У журналистов нюх, как у собак…

Ткнув меня кулаком в плечо, он рассмеялся.

— Прикинь, фраер, в газеты попадешь, звездой экрана станешь.

Я мрачно отмолчался. В гробу я такую славу видел, да и… тебя бы туда же. А если власти плюнут на заложников? Теоретически, конечно, не должны, но ведь это же только теоретически… Подумают, подумают да и спустят на нас спецназовцев. Видел я по телеку, как они работают. Моргнуть не успеешь, как у прабабушки в гостях окажешься.

Я поделился своими сомнениями с Ханыгой, но он только отмахнулся.

— Не дрейфь, Вован. Откуда у нас в городе спецназ? Отродясь в нашей дыре террористов не бывало…

Он коротко хохотнул:

— Хо-хо… Мы с тобой первые, Вованчик… А спецподразделение если и будет, то пришлют, на крайняк, из Москвы или из другого города, покрупнее нашего. На это время уйдет, а время сейчас на нас работает. Если сразу не сумели нас взять, растерялись, то сейчас это и вовсе непросто. Это сразу, в горячке, ни о чем не думаешь. А теперь они въехали, что к чему, и за каждого заложника трястись будут. И пока с нами хоть один остается, с наших голов ни один волос не упадет.

Я мрачно подумал: іАга, особенно с твоей, плешивой… Было бы чему падать. И ведь, сволочь, как гладко рассуждает, словно заранее к такому повороту готовилсяі. Злость на Ханыгу немного поутихла, но прежнего отвращения к нему я все же не мог преодолеть.

Ханыга между тем продолжал скрипеть:

— Только осмотрительнее надо быть, а то снайпера и через окно могут пулю всадить. Пока нас эти бараны прикрывают, но долго их так не продержишь. Не позволишь сесть, сами станут падать, от усталости.

Он презрительно покривился.

— Всю жизнь мне не везет. Заложники и те какие-то дохлые попались. Только твой ікореші, да еще два, три мужика покрепче будут, а остальные… Ты вот что, Вован, пойди-ка погаси свет. Оставь только пару плафонов, чтобы этих баранов было видно. А то со светом мы и сами как на ладони…

Погасив свет, я вернулся и снова опустился на пол рядом с ним.

— Ханыга, а как служебный вход? Там не прорвутся?

— Там закрыта дверь. Если взламывать станут, шум будет, а мы тоже не дремлем… А вообще пойди забаррикадируй чем-нибудь, береженого Бог бережет. И подыщи, во что деньги переложить, нечего им на полу валяться.

Пройдя в служебные помещения, я проверил все кабинеты, убедился, что все окна забраны решетками, и загородил выход во двор письменным столом, вытянув его из кабинета заведующей. На всякий случай сверху еще наставил гору стульев, чтобы загремели в случае чего, и увенчал пирамиду пустым ведром, принесенным из туалета.

Заметив соскользнувшие со стола на пол бумаги, я поднял их и мельком просмотрел. Это были ведомости на получение денег. В конце стояла итоговая сумма: 480000000 рублей. От количества нолей меня даже в жар бросило. Это же по двести сорок лимонов на рыло получатся! Ну пусть, сколько-то там уже ушло, все равно это намного больше чем я ожидал! Заскочив еще раз в кабинет заведующей, я подхватил с пола замеченные раньше холщовые банковские мешки и вернулся в зал.

Ханыгу я застал расхаживающим по залу из конца в конец. Заложники по-прежнему молча переминались с ноги на ногу вдоль стены.

Пересчитав пачки денег и запихнув их в мешок, я почувствовал разочарование. Денег, в действительности, оказалось чуть больше двухсот миллионов. Отпихнув мешок ногой, я сел на пол, прислонившись спиной к барьеру, и закурил. По сто ілимонові с хвостиком за такие передряги? Раздраженно посмотрев на мотающегося Ханыгу, я окликнул его:

— Сядь, Ханыга, не маячь. И без того нервы на пределе.

Он опустился на пол рядом со мной.

— Как там?

— Порядок… Денег мало, Ханыга. Я там ведомость нашел… Привозили почти іпол арбузаі, а здесь только двести ілимонові с небольшим.

Ханыга аж взвился.

— Как двести?! Такая куча и всего двести?

Устало махнув рукой, я загасил сигарету о пол.

— Деньги в мелких купюрах… Может еще где есть? Ты все ли из сейфа выгреб?

Поднимаясь на ноги, Ханыга ответил, показывая пистолетом на полную женщину лет сорока, в темном платье:

— А вот мы у нее сейчас спросим.

— Кто это?

— Заведующая.

Я равнодушно протянул, чувствуя, что это ни к чему не приведет:

— А-а-а… А где же баба-то твоя?

Покосившись на меня, Ханыга весело ощерился.

— Баба? А моей бабе ты дырку в голове сделал.

Меня как бревном по башке огрели. Так это значит я его подругу пристрелил? И он с такой спокойной ухмылочкой об этом говорит? Сам же дал мне пистолет, наверняка зная, чем это кончится?! Ну… мать твою… Знал я, что Ханыга зверь, но чтобы до такой степени?

Ханыга, продолжая скалить зубы, видно принял мой ошарашенный вид за испуг и успокоил:

— Да ты не тушуйся, Вованчик. Думаешь, я на тебя из-за бабы зуб имею? Хо!.. Хороша была Маринка, и в постели, и вообще, слов нет… А-а-а, чего там! Хрен с ней, на наш век баб хватит. Да и надоедать она мне стала. Все уговаривала, чтобы женился на ней да в завязку ушел. Хрен с ней, других много. У нас теперь, Вован, такие будут, такие…

Блаженно закатив глаза, он промычал:

— М-м-м…

Резко оборвав себя, он, с какой-то даже жалостью, сказал:

— А все ж таки хороша была Маринка… Ты вот что, пойди убери ее из-за стола, да положи где-нибудь вдоль стеночки. Все ж таки не совсем чужая была. Да и мента того тоже надо бы убрать, не хрен этой падали у двери валяться. Только отдельно положи, понял? Маринка, какая никакая, а своя была, а из ментов мне еще никто кумовьями не приходился… Ну давай, а я с заведующей побалакаю…

Я представил себе, что мне еще раз придется увидеть эту Марину с продырявленным затылком, и даже прикасаться к ней, и меня передернуло от отвращения. Заметив это, Ханыга понимающе спросил:

— Что, муторно? А ты не сам, у нас рабсилы полно. Во! Ты вон ікорешаі своего возьми. Ну давай…

Он хлопнул меня по плечу и направился к заведующей.

Я посмотрел на своего ікорешаі и подумал, что с ним иметь дело мне будет не намного легче, чем с бедной кассиршей. Но таскать покойников мне хотелось еще меньше. Можно, конечно, и кого-то другого припахать, но какого хрена, в самом деле? Пусть этот лось поработает, от него не убудет. Да и мне ни к чему сопли распускать. Если я сейчас трясусь от страха, то что же дальше со мной будет? Еще неизвестно, что меня ждет, и нервишки надо приструнить.

Собравшись с духом, я поднялся, подошел к брюнету и ткнул его пистолетом в бок.

— Пойдем.

Напружинившись, он спросил:

— Куда?

Похоже, он решил, что я хочу его в расход пустить. К тому же какая-то баба, стоящая рядом, зашептала, умоляюще глядя на меня:

— Родненький, не надо, не трогай ты его Христа ради. Ему же и так досталось.

Я смущенно покосился на нее, но, чтобы не дать слабины, прошипел как можно страшнее:

— Да заткнись ты, дура. Никто его убивать не собирается.

И, на всякий случай, чтобы знали место, добавил:

— Пока… Ну пойдем, лось. Только без фокусов.

Он снова резко спросил:

— Куда? И зачем?

Я ухмыльнулся.

— Ты всегда такой любопытный? Командой похоронной будешь. Покойников надо перетащить.

Указав стволом пистолета на свободный мешок, лежащий на полу, я распорядился:

— Прихвати, пригодится.

Кажется, он сразу въехал, для чего понадобится мешок, и, ни о чем не спрашивая больше, взял его и, сопровождаемый мной, отправился к столу с мертвой кассиршей.

Мы подошли. Мужик стал натягивать на голову бабе мешок, а я повернулся вполоборота, чтобы не смотреть на кровищу, стараясь краем глаза удерживать мужика в поле зрения.

Натянув мешок кассирше на голову, брюнет оттащил ее к стене и наклонился, складывая ей руки на груди. Я невольно вздрогнул, когда он вполголоса, чтобы не услышал Ханыга, сказал:

— Послушай, парень, зачем, тебе это все? Ну на хрена тебе все это, скажи? Ты сам-то понимаешь, что творишь? Ладно, Ханыга твой, он конченый зверь, но тебе-то еще жить да жить…

Я тоже вполголоса прошипел:

— Заткнись ты… Я помирать еще не собираюсь. И не забывай, кто ты и кто я.

Он спокойно возразил:

— Не забываю. Я честный человек. А ты бандит. Тебя пуля ждет, ты понимаешь это? Ну втянул он тебя, сделал ты глупость, согласился. Так не делай еще больших глупостей. Ничего же у вас с ним не получится, неужели ты не понимаешь? Ведь не выпустят вас отсюда.

На секунду я почувствовал в его словах подтверждение своим недавним сомнениям. Но соглашаться с ним и верить, что именно так все и будет, не хотелось. Я резко оборвал этого трепача.

— Ладно, хватит. Заткнись и не каркай. Получится не получится — это не твое собачье дело. Пошли за ментом.

Поднимаясь, он охотно согласился:

— Хватит, так хватит… Кстати, извини меня за тот случай, по-дурацки все получилось…

От его слов у меня неожиданно глаза защипало, и я почувствовал смятение. Черт подери! Впервые за последние годы кто-то передо мной извиняется. Со мной больше все тычками да пинками объяснялись. Я уже и забыл, когда со мной в последний раз вот так, по-человечески.

Я судорожно сглотнул слюну, а мужик вдруг добавил:

— Только жалею, что сегодня этого не сделал. Вмешайся я, может и иначе бы все было.

Всю мою слезливость как отрезало. Резко выдохнув, я прохрипел:

— Ну ты, падла… Пошел давай.

Он сделал шаг по направлению к двери и сказал:

— Дурак ты, парень. Для тебя же и было бы лучше.

Идя за ним следом и хмуро глядя в его спину, обтянутую серым плащом, я и сам начал подумывать: а, может, и вправду было бы лучше? И на хрена я вообще во все ввязался? Вот влип так влип. Теперь мне и денег так не хотелось, лишь бы вырваться отсюда живым. Но только не в тюрягу. Один раз я уже побывал там, не хочу больше. Живым я туда не пойду, лучше вены перегрызть. А раз так, то держаться придется за Ханыгу, другого выхода нет.

Ни словом больше не обмолвившись, мужик перетащил мента за барьер, и положил его в угол, в стороне от кассирши. Сложив и ему руки на груди, он выпрямился и с немым укором посмотрел на меня. Кроме упрека в его глазах было столько неподдельного сочувствия, что я снова почувствовал жалость к самому себе.

Чтобы окончательно не расклеиться, я мрачно посмотрел на брюнета и, все так же вполголоса, сказал:

— Кончай меня взглядом гипнотизировать, на меня это не действует. Давай на место. Ну пошел, пошел…

Сопроводив его до стены, я подошел к Ханыге, сидящему на прежнем месте, на полу возле стойки, и опустился рядом. Рожа у него была постная, из чего я сделал вывод, что денег на почтамте больше не было. Все же решив уточнить свое предположение, я спросил:

— Ну что, Ханыга? Есть бабки?

Он мрачно покосился на меня.

— Нет. Здесь все, что осталось. Остальное по домам разнесли и выплатили до нашего прихода… Шустро, сволочи, работают. Мне Маринка говорила, что деньги привезут после обеда… А может и обманула, стерва, с нее станется. А-а-а. Хрен с ним. Будут деньги. Вован. За заложников получим, не дрейфь.

Подозрительно покосившись на меня, он вдруг спросил:

— Ты о чем там с этим фраером толковал?

Я мысленно выругался. Вот зверюга! Слух, как у собаки. Не знаю почему, но на мужика этого я стучать не стал. К тому же себя ставить под подозрение не решился. Хрен его знает этого Ханыгу, какой он еще финт отмочит? Пожав плечами, я небрежно ответил:

— Струхнул мужик. Просил, чтобы не били больше.

Ханыга снова недоверчиво покосился на меня, но кроме многозначительного іну-нуі ничего не сказал и сосредоточено уставился в какую-то невидимую точку отрешенным взглядом. Мне даже показалось, что он заснул с открытыми глазами. Словно опровергая мое предположение, он вдруг вздохнул и тоскливо сказал:

— Эх, выпить бы сейчас… Аж челюсти сводит от напряжения. В машине бутылка осталась, пропала теперь…

От стены глухой голос упрекнул:

— О бутылке беспокоишься, а людей не жалеешь. Хоть бы женщинам позволили руки опустить…

Услышав голос брюнета, я невольно вздрогнул от неожиданности. Вот неугомонный, больше всех ему надо!

Тоски у Ханыги как не бывало. Он моментально вскочил на ноги и свирепо прорычал:

— Кто?! Кто это сказал?

Подскочив к брюнету, Ханыга рванул его за плечо, развернул лицом к себе и стал стучать ему по груди согнутым пальцем при каждом слове:

— Опять ты, да? Мало тебе было, еще навешать, а, сучара?

Однако порыв психоза у него, видимо, уже прошел. Не спеша пройдясь вдоль стены, он почти миролюбиво проворчал, явно наслаждаясь собой в эту минуту:

— Ладно, волки, я пока добрый.

Он ткнул пистолетом крайнюю женщину в спину.

— Опусти грабли… И ты… Ты тоже опусти… Мужики пока потерпят. Ну и ты, пострадавший, тоже можешь опустить.

Какой-то мужик в шляпе и с трехрядным загривком проскулил:

— А мы чем хуже? У нас тоже руки затекли.

Ханыга нагло заржал.

— А вот пострадаешь, и тебе тоже позволю. Хочешь? Вовчик, тут еще один на п… раскручивается…

Брезгливо поморщившись, я прервал его:

— Брось, Ханыга, не переигрывай.

Ханыга подошел к стойке, вальяжно облокотился на нее локтями и нехотя буркнул:

— Ладно, волки, опускайте лапы… все.

Люди разом облегченно вздохнули, послышался чей-то шепот. Ханыга сразу взвился и пролаял:

— Молчать! Что, б…, расслабились?! Сейчас на ушах стоять заставлю. А несогласным — пулю. Мне терять нечего.

Ропот мгновенно стих. Ханыга повернулся к заложникам спиной и стал яростно лупить кулаком по барьеру, вполголоса матерясь сквозь сжатые зубы:

— Суки, пидарасы… Когда же позвонят? Когда?

Мне от его истерики легче не становилось, нервы и без этого психопата были напряжены до предела. Чего ждать в следующую минуту? Звонка? Или атаки с улицы? Примут менты наши условия или нет?

Я всерьез начал опасаться, что Ханыга сойдет с катушек и начнет мочить подряд всех заложников, когда зазвонил телефон. Дернувшись, как от удара током, Ханыга несколько секунд растерянно смотрел на аппарат, дребезжащий на столе телеграфистки. Махнув рукой в сторону заложников, он хрипло выдавил: іПрисмотри за этимиі, обошел стойку и поднял трубку. В напряженной тишине я отчетливо слышал каждое слово Ханыги и того, кто с ним говорил. Краем глаза наблюдая за заложниками, я напряженно прислушивался к разговору.

Ханыга зачем-то подул в трубку и спросил:

— Алло. Кто говорит?

Голос в трубке был спокойным и уверенным, и выигрышно отличался от нервозно приквакивающего Ханыги:

— Шарин? Говорит полковник Доронин. Чего ты добиваешься, Шарин? Зачем тебе заложники?

Ханыга сразу обозлился, видно почувствовав разницу между собой и говорившим с ним полковником.

— Сбавь обороты, начальник. Мы не на допросе, так что брось это, понял? Не огорчай меня, это плохо скажется на твоей карьере. У меня здесь двадцать восемь заложников, и хозяин положения сейчас я. Это ты понимаешь?

— Понимаю.

Ханыга самодовольно подвел черту.

— Ну вот и ладушки.

Полковник спросил:

— А почему у тебя? А Танаев, подельник твой, как же?

Ханыга покосился на меня, подмигнул и почти весело ответил:

— А с ним у нас полный контакт и взаимопонимание, так что я от нас обоих говорю. А ты откуда знаешь, что здесь Вовка? Сашка, сучонок, с грязными штанами прибежал каяться, да? Так ты там передай ему, что руки у меня длинные, я его везде достану.

Голос в трубке возразил:

— Оттуда, куда я тебя собираюсь отправить, ты уже никого не достанешь, Шарин. Подумай, пока еще не поздно: не лучше ли сдаться? Подумай сам и подельнику своему передай.

При последних словах я невольно вздрогнул. Заметив это, Ханыга снова разъярился.

— Ладно, начальник, не гавкай. Не возбуждай в нас нехороших желаний. А то, покуда соберешься отправить, мы себе попутчиков подберем… А теперь слушай меня внимательно. Нам нужно оружие. Два автомата с полным боекомплектом. И гранаты. Восемь штук…

Я подумал: почему именно восемь? А полковник на том конце провода спросил, безо всякого, впрочем, удивления:

— Ты что, Шарин, на войну собрался?

Ханыга продолжал хамить, явно наслаждаясь свой безнаказанностью:

— Заткнись и не перебивай. Пришлешь автоматы и гранаты. И еще браслеты, двадцать пар. Это чтобы наши овцы не разбредались, так нам легче будет их пасти. Приготовь деньги. Пятьсот тысяч, в зеленых…

По-прежнему спокойный голос полковника возразил:

— Мне нужно время, Шарин. Это очень большая сумма.

Ханыга презрительно сплюнул в сторону и отрезал:

— Я сказал приготовь, а не дай. Сам не дурак, знаю, что из бумажника ты их не вытащишь… Хорошо, давай двести, но побыстрее. И машину. Микроавтобус… Нет, лучше бронированную, инкассаторскую. Все это должно быть не позднее чем через час…

— Шарин, это нереально. В мои полномочия не входит распоряжаться такими суммами и транспортом.

Ханыга заорал брызжа слюной:

— А покойников хоронить входит в твои полномочия, козел?!! Совсем меня идиотом считаешь? Докладывай кому положено, и пусть там пошевелятся.

Голос в трубке по-прежнему был ровен и спокоен:

— Хорошо, Шарин. Я свяжусь с начальством, тебе все будет предоставлено. Но час — это нереально. Ты понимаешь, что у нас тут творится? Ты же такую кашу заварил со своей выходкой… Ты же разумный человек, оценивай обстановку реально. Рабочий день уже закончен, и мне придется вытаскивать из дома большое количество людей…

Ханыга перебил:

— Ничего, пусть твои генералы и банкиры пошевелят задницами. Ты тоже реально оценивай обстановку, и не делай вид, что в игру играем. Если что-то случится с заложниками, в газетах такая шумиха поднимется, что вам всем голов не сносить. Ведь газетчики не меня рвать на куски станут, а вас.

— Хорошо, Шарин, я понял тебя. Если я тебя заверю, что ты все получишь, ты можешь мне обещать, что с заложниками ничего не случится?

Помолчав, Ханыга выдавил из себя:

— Твое ментовское слово не многого стоит… Ну хорошо… Если мои требования будут выполнены, я никого не трону. Но не вздумай меня обманывать, плохо будет. Чтобы никаких там штучек…

— Не обману. У тебя все?

— Нет. Пусть принесут пожрать и выпить на двоих. И оружие. Через полчаса.

— Но Шарин…

— Ша, начальник. Кончились разговоры. Уж это-то в твоей компетенции. Если не будет через полчаса того, что требую, то каждые десять минут будет появляться по трупу. Ты уже навел обо мне справки? Тогда должен знать, что Ханыга слов на ветер не бросает. Мне что человека убить, что папиросу выкурить.

— Я знаю, Шарин. И потому говорю с тобой серьезно. Но и ты должен знать кое что… Сейчас ситуация в твою пользу, и я вынужден удовлетворять твои прихоти. Но ты не забывайся и личных выпадов не допускай. У нас, у ментов, тоже есть предел терпения…

В трубке раздались гудки. Ханыга со злостью швырнул ее на рычаг и злобно выругался:

— Сука, мент поганый. Даже здесь форс давит…

Сунув в рот неизменную беломорину, он закурил и посмотрел на меня.

— Все понял? Никуда они, падлы, не денутся. Все дадут, лишь бы свои чины и портфели сохранить. Думаешь, они за людей переживают? Хрен там. Им что я, что вон тот раздолбай, все едино. Скандала они боятся… Черт! Скорей бы выпивку принесли.

Я тоже закурил, с наслаждением затянулся и упрекнул:

— Тебе бы только выпивку, Ханыга.

Сплюнув табачную крошку, он злобно ответил:

— Ладно, не тявкай. Ты свое получишь. Слышал, сколько я баксов запросил? Прикинь, сколько это выйдет по курсу? То-то же. Держись за Ханыгу, парень, с Ханыгой не пропадешь.

Я подумал: іНу да. Ты и про кассу говорил, что все путем будет… Е мое, и чем все это кончилось?і. Но вслух я сказал другое:

— Деньги-то мы может и получим. И машину тоже. А что дальше?

БЕЗУГЛОВ.

Слушая разговор Доронина с Шариным по параллельному аппарату, специально поставленному для этой цели, я сидел и думал, до чего же нелепой была ситуация. Какой-то вшивый уголовник с придурком поставили на уши весь город и еще потешаются при этом. И ведь попробуй сунься к ним. Перестреляют заложников к чертовой матери, с них станется. И Игорек… Подумав о нем, я почувствовал, как сердце заныло протяжной болью, и невольно схватился рукой за грудь, горько усмехнувшись при этом. Надо же, оказывается еще помню, где у меня сердце находится. А ведь уже пять лет я его не чувствовал… Нет, живыми я этих тварей оттуда не выпущу. А потом хоть под суд. Кроме того, что они уже и так подписали себе смертный приговор, у меня к ним еще и личный счет добавился. Хватит того, что шестеро таких же ублюдков у меня Валю отняли. Я не хочу потерять еще и Игоря. Только бы они не взбесились раньше времени и не наломали дров, а там…

Услышав последние слова Доронина, я с укором посмотрел на него. Не надо бы пока с этим Шариным так, не стоит его бесить раньше времени. Мог бы полковник и сдержаться, не впервой, пожалуй, такие вещи слышать.

Кажется, Доронин и сам понял свою оплошность. Положив трубку, он хмыкнул и смущенно посмотрел на меня.

— Все-таки достал он меня. Не следовало, пожалуй, этого говорить… Ну, да ладно, проглотит, никуда не денется. У него положение нынче тоже… хуже губернаторского. Теперь понимаешь, старлей, кому в лапы твой приятель попал? Я вот думаю, может не стоит тебе туда ходить? Не сорвешься?

У меня даже сердце екнуло. А если и в самом деле отстранит? Я же покоя знать не буду, если сам, лично, не займусь этими двумя. Хмуро посмотрев на Доронина, я постарался ответить как можно спокойнее:

— Не сорвусь… Я эту падаль из-под земли достану, если со Степановым что-нибудь случится.

Доронин неожиданно помрачнел:

— Со Степановым, говоришь? А остальные как же? Побоку?

Я мысленно выругался. Ну чего спектакль разыгрывает? Можно подумать, что его действительно судьба этих людей беспокоит больше, чем спокойная пенсия… Ну что же, спектакль так спектакль. Пусть потешится, а я подыграю.

Придав голосу побольше убедительности, я заверил Доронина:

— И остальные тоже. Но Степанов — особенно.

Прикурив, Доронин еще раз оценивающе посмотрел на меня.

— Ты уверен, что дров не наломаешь? Подумай еще раз. Может, все же кому другому пойти?

Решив немного взять реванш и придать разговору побольше откровенности, я ответил довольно цинично:

— Уверен, товарищ полковник. Я все же не смольная барышня, как Вы изволили выразиться, и в руках себя держать умею. И потом, там же рука твердая нужна, и человек проверенный. А моя репутация вам известна.

Доронин, усмехнувшись, разогнал рукой дым и добродушно ответил:

— Ну, ну… Оно и видно, что умеешь…

Однако за его показным добродушием мелькнула плохо скрытая суровость. Дескать, ты говори, да не заговаривайся. Почувствовав это, я вспыхнул:

— Пожалуйста, не путайте одно с другим. Одно дело — моя репутация, другое — жизнь моего друга… и еще двадцати семи человек. И потом, я что-то не так понял? Вам Шарин с Танаевым дороже заложников?

Это было, пожалуй, слишком. В глазах у Доронина сверкнул недобрый огонек, но я, по крайней мере, честно делаю свое дело, и за чинами не гонюсь. И не боюсь греха брать на душу, в отличие от некоторых.

іНекоторыйі с многозначительным прищуром посмотрел на меня:

— Нет, Безуглов, не бывать тебе генералом. Уж больно ты на язык остер, и к старшим нет у тебя никакого почтения.

Пожав плечами, я спокойно парировал:

— Так ведь меня школа еще советская воспитывала, в духе принципиальности и непримиримости к буржуазной морали.

Похоже, Доронину не по душе пришелся наш разговор. Хлопнув ладонями по столу, он подытожил, не реагируя на мою колкость:

— Ну, добре… Хватит дебатов, вопрос считаем решенным. Но без глупостей, смотри. Сейчас твое дело — только обстановку разведать, присмотреться, как лучше действовать. И до поры держи себя в руках.

Нажав кнопку селектора, он коротко приказал в микрофон:

— Манкова ко мне.

Через минуту Манков, словно дух, возник на пороге. Подтянутый, собранный, с лицом, полным решимости неукоснительно выполнять распоряжения начальства, он был олицетворением идеального службиста. Посмотрев на него, я подумал, что этот-то точно станет генералом. Ну что же, каждому свое. В целом он парень неплохой, вот только служебного рвения в нем через край.

Голосом, четко поставленным, с идеально отмеренной дозой почтения, но без подобострастия Манков спросил:

— Вызывали, товарищ полковник?

Сделав рукой приглашающий жест, Доронин ответил:

— Вызывал. Сейчас пойдете с Безугловым в оружейный парк, подберете пару ікалашниковыхі…

Телефон бодро задребезжал, прерывая полковника. Подняв трубку, Доронин сделал Манкову знак садиться.

— Доронин слушает… Так точно, товарищ генерал, действуем в соответствии с вашими указаниями… Да, оружие, деньги и машину. Ладно, хоть не додумался корешей своих из зоны затребовать… Тьфу, тьфу… Да уж какие тут шутки. Потребует стервец — и отдашь, никуда не денешься. Люди-то дороже… Оружие? Конечно, понимаю. Опасно, безусловно. Но они там тоже не с рогатками… Да, понимаю, риск, конечно, увеличивается. Мы уже разрабатываем контрмеры… Нет, товарищ генерал, он не шутит. Если не выполним его требования, Шарин будет убивать, это однозначно… Хотелось бы мне ошибиться. Но, к сожалению, репутация Шарина не позволяет мне делать подобные ошибки… Так они и из пистолетов могут, у них теперь три ствола… На всех не хватит, но человек пятнадцать запросто положит… Да, понимаю, но выбора у нас нет… Хорошо… Хорошо… Понял, товарищ генерал. До свидания… Да, конечно, до скорого свидания.

Глядя сейчас на Доронина, я подумал, что ему тоже несладко приходится между двух огней. Положив трубку, он несколько секунд смотрел на истлевшую сигарету, сердито смял ее в пепельнице и недовольным тоном сказал:

— Их, видишь ли, соображения большой политики интересуют, а нам здесь раз…я… Вот так, орелики, и в столице мы уже прославились. И чем все это кончится, Аллах его ведает. Через час здесь будет генерал, чтобы лично руководить операцией. Только рукой водить — это не людей спасать. Так что по-прежнему вся ответственность лежит на нас с вами. В случае успеха наградят, при неудаче разорвут на части. И не только начальство, вернее — не столько. Журналисты это гораздо лучше сделают. Случись что с заложниками, так они не Богатова, а нас с вами как непосредственных исполнителей станут трясти, как тузик шапку… Так на чем я прервался? Да. Шагайте в оружейку, берите два автомата с полным боекомплектом, восемь гранат и двадцать браслетов. Гранаты берите учебные, но запалы к ним боевые, чтобы не заподозрили чего. Надеюсь, Шарин не станет проверять их на убойную силу, а так пусть потешится. Манков, распорядись, чтобы прислали к почтамту пять бригад скорой помощи. Шарин обещал освободить восемь человек, не исключено, что кому-то потребуется помощь. А ты, Безуглов, бери оружие и дуй туда. Я передам по рации Плотникову, чтобы приготовил машину, ну и… выпивку с закуской. Вот дрянь, мог бы, я бы ему и водку водой подменил. Ведь напьется, гад, — совсем озвереет.

Поднимаясь, Манков успокоил Доронина:

— Он тоже не дурак, Виктор Сергеевич, должен же понимать, что к чему. Не станут они напиваться.

Доронин обреченно махнул рукой.

— Да, ладно… Нечего меня успокоивать. Был бы не дурак, не рискнул бы пойти на такое. Давайте, отправляйтесь. Время идет…

Через полчаса я был у почтамта. Встретивший меня капитан Плотников изумленно покрутил головой, увидев, с каким арсеналом я приехал.

— Ты что, Безуглов, сознательно его провоцируешь? Он же, имея такую артиллерию, непременно захочет с нами силами померяться.

Перегружая патроны и гранаты в мешок, я огрызнулся:

— Ага… Ты ему еще о Гаагской конференции напомни. Плевать он хотел на твои заботы, у него сейчас от своих голова пухнет. А ты, чем трепаться, лучше за парнями своими смотри. Разбрелись, как овцы по поляне…

Плотников похлопал меня по плечу и добродушно сказал:

— Ладно, старлей, не кипятись. Это же у тебя спецзадание, а моим парням только и остается, что іташшить и не пущатьі. Вот ты провернешь операцию, получишь капитана…

Я прервал его:

— Ну да. Или прежде пулю в лоб схлопочу.

Посерьезнев, Плотников спросил:

— Ты жилет-то догадался надеть? Хрен его знает, что этим психам в голову взбредет. Тем более, что один на тебя лично зуб имеет.

Взвалив автоматы на плечо, я подхватил одной рукой мешок с боеприпасами, второй прижал к груди пакет с продуктами и бутылкой водки.

— Догадался… Давай, извещай его… мама пришла, молочка принесла, ни дна ему, ни покрышки. Как ты с ним общаешься?

Плотников похлопал рукой по мегафону, лежащему у него за спиной, на капоте машины.

— А вот. Сейчас просемафорим… Нет, ну все же какая сволочь, а?

Взяв мегафон, он поднес его ко рту, и его голос, усиленный динамиком, прогромыхал на весь квартал:

— Внимание, на почтамте! Шарин, к вам идет человек с вашим заказом. Не стреляйте. Дайте знать, как поняли. Повторяю…

Толпа за оцеплением настороженно затихла. Дверь почтамта открылась, и мужской голос прокричал:

— Давай, давай! Ждем с нетерпением! Только без фокусов, пусть не делает резких движений. И дайте на него свет!

Плотников хлопнул меня по спине:

— Ну, ни пуха…

Обернувшись, он приказал:

— Сарычев, передай по цепочке, чтобы дали свет на Безуглова.

Процедив сквозь зубы: іК чертуі, - я вышел из-за машины и медленно пошел к двери, сопровождаемый лучом прожектора, чувствуя невольную дрожь в ногах.

Прежде чем я приблизился, тот же голос пролаял из-за двери:

— Стоять! Что в пакетах?

Замерев на месте, я ответил как можно спокойнее:

— То, что просили. Патроны, гранаты с наручниками. В другом — водка и продукты… Можно мне двигаться? Держать тяжело.

Бесстрастный голос отрезал:

— Потерпишь. Шайба у тебя вон какая, малокровием не страдаешь. Опусти пакеты, вынь из них все и покажи… Так, теперь раздвинь руки и покрутись на месте.

Выполнив все процедуры, я стоял, ожидая дальнейших распоряжений. И хотя понимал, что стрелять он в меня сейчас не станет, все же чувствовал себя не очень уютно. Подумав, что Игорь там уже больше двух часов в таком положении, я зябко передернул плечами. Стараясь унять некстати подступающую злость, я глубоко задышал носом, задерживая дыхание.

Из-за двери снова донесся голос:

— Поднимай пакеты. Иди, но медленно и спокойно. Войдешь внутрь, сразу проходи на середину. По сторонам не пялиться и ни с кем не разговаривать. Все понял?

— Понял.

Повесив автоматы на плечо и подняв пакеты, я осторожно, как по битому стеклу, направился к двери.

Внутри царил полумрак, и на какое-то время я замер на месте, ожидая, пока глаза привыкнут к тусклому освещению. Дверь у меня за спиной захлопнулась, и я почувствовал ствол пистолета между лопаток.

— Проходи на середину.

Двигаясь к центру зала, я отметил боковым зрением расстановку заложников. Поставили их эти подонки умело. Ни в одно из окон и в дверь нельзя было сунуться, не задев кого-нибудь из заложников. А если Шарин не дурак, а похоже, так оно и есть, то пристегнет людей браслетами к окнам, и тогда шансы для штурма будут совсем мизерными. Чер-рт… Для этой парочки все слишком удачно сложилось. Я даже засомневался в заверениях Ведерникова, что готовилось заурядное ограбление.

На середине зала я остановился, ожидая дальнейших распоряжений, не рискуя делать что-то самовольно, чтобы не провоцировать этих психов.

Из-за спины послышалось:

— Опусти пакеты и мешок… Положи оружие на пол.

Опустив свою ношу, я выпрямился и попытался отыскать глазами Игоря. Попривыкнув к темноте, я заметил его в самом конце длинного зала, в углу, образованном внешней стеной и барьером. Он стоял спиной ко мне, заложив, как и все мужчины, руки за спину. Сердце у меня болезненно сжалось. Проглотив ком, стоящий в горле, я попросил Шарина:

— Шарин, разреши мне со Степановым парой слов перекинуться.

Услышав мой голос, Игорь вздрогнул и повернул голову в мою сторону. Шарин, стоявший у меня за спиной, поинтересовался:

— Кто это, Степанов? Вон тот, что ли? Старый знакомый… А он ничего парень, резвый. Права тут пытается качать… Как, Вованчик, позволим корешам пообщаться? Проявим милосердие?

Скосив глаза в сторону, я заметил Танаева. Он стоял за стойкой, этот липовый придурок, положив руку с пистолетом на барьер, и держал меня на мушке.

Стараясь говорить как можно спокойнее, чтобы не бесить их, я попросил вторично:

— Разрешите нам поговорить. Вы не имеете права…

Голос Шарина, озлобленный и хриплый, оборвал меня:

— Я теперь на все имею право, понял, мент? Я тебя заставлю задницу мне лизать, и вылижешь, никуда не денешься, если не захочешь, чтобы дружка твоего пришили…

Мысленно я свирепо выругал себя. Кретин! Нашел, кому о правах говорить!

Голос Шарина из грубого стал по-садистски вкрадчивым:

— А может, и тебя за компанию, а, мент? Вот возьму и пущу тебе пулю в затылок…

Услышав голос Игоря, я вздрогнул от неожиданности. Он полностью развернулся в нашу сторону и с плохо скрываемым бешенством сказал:

— Послушай ты… как тебя… Ханыга. Если ты посмеешь что-нибудь сделать этому человеку, то имей в виду, прежде чем твой слабоумный подельник успеет нажать на курок, я уже доберусь до твоей глотки, и мне наплевать, что будет потом. Но без тебя на тот свет я не отправлюсь.

Шарин хрипло выкрикнул, обдавая меня со спины смрадом перегара:

— Заткнись, Степанов, а то одной пулей обоих прошью!

Игорь невозмутимо ответил:

— Хорошо, Ханыга, я заткнусь. Но ты все же имей в виду, что есть границы, которые даже тебе и даже сейчас переступать не следует.

Что-то в голосе Игоря было такое, от чего Шарин притих и перестал куражиться, видимо, поняв, что Игорек свою угрозу непременно выполнит. А я вдруг подумал, что явно недооценивал своего друга, считая его хлюпиком и мягкотелым интеллигентом. В груди у меня потеплело. Игорь, Игорь… Он даже в этой ситуации думает обо мне больше, чем о себе. И это я-то пришел спасать его?

Из-за барьера подал голос молчавший до сих пор Танаев, и я поразился происшедшей в нем перемене. Решительно никакого нытья и занудства не было и в помине. Похоже, этот парень хорошо и долго репетировал, если сумел столько времени дурачить окружающих, и врачей в том числе, заставив всех поверить в свою придурковатость. То, что никакой он не придурок, теперь уже ясно как божий день. Он просто-напросто ловко использовал ситуацию в свою пользу. Я теперь даже не знал, кого надо опасаться больше, исходя из их талантов: старого зверя или молодого?

Приподнявшись, Танаев окликнул Шарина:

— Пусть поговорят, Ханыга, от нас не убудет. Передать Безуглов ничего не сможет, мы услышим. А так пусть посюсюкают. Только прощупай Безуглова, нет ли у него оружия.

Шарин, ощерившись, пролаял:

— Не указывай мне, щенок. И откуда ты знаешь фамилию этого мента?

Из-за барьера снова донеслось:

— Это он застукал меня в гастрономе… Пусть поговорят, Ханыга, не дури.

Шарин не стал больше спорить, пробурчал только: іПриобрел ідрузейі на мою голову, твою мать…і, прощупал на мне одежду и ткнул пистолетом в спину.

— Боишься? Жилет натянул… Бои-и-ишься, мент. Тоже жить хочешь. Ну, иди, даю вам минуту.

Теперь я стоял вполоборота к нему и краем глаза видел, как он нагнулся к пакету с продуктами. Я едва не взвыл от досады. Какой момент! Если бы не люди у стены, я бы этих двоих моментально к прабабушке отправил. Один выпад Шарину по основанию шеи, перехватить у него из руки пистолет — и бросок в сторону с одновременным выстрелом в Танаева. Если тот и успеет нажать на курок, то едва ли попадет. Я этот прием уже сотни раз отрабатывал, и не с такими уродами, как эти, а с серьезными ребятами. А уж я-то не промахнусь, уж больно хорошо его голова на фоне светлой стены вырисовывается. Но… Вот это іеслиі. Да и момент уже был упущен, пока я колебался. Шарин поднялся с бутылкой водки в руке и указал мне пистолетом на Игоря.

— Иди, иди. А не то передумаю… Вованчик, подержи его на мушке. А я хлебну немного, а то башка прямо раскалывается…

Подавив невольный вздох, я преодолел несколько метров, отделяющие меня от Игоря, взглянул на него и свирепо выругался шепотом. Лицо его было разбито до крови и в полутьме почтамта выглядело жуткой маской.

Спрашивать его я ни о чем не стал, все было ясно и без объяснений. Зная его взрывной характер и вечную тягу к справедливости, нетрудно было догадаться, что он не со стула упал. Я только спросил его негромко:

— Сильно досталось, Игорек?

Игорь на это только пожал плечами и так же вполголоса философски ответил:

— Могло быть хуже.

При этом он невесело усмехнулся, от чего его лицо приобрело еще большее сходство со свирепой маской. Я снова не удержался от ругани:

— Суки… Ну, ладно, я им это на особый счет запишу…

Игорек взял меня за руку и мягко прервал:

— Брось, Валька. Не думай сейчас об этом.

Скрипнув зубами, я замолчал и покосился на Шарина с Танаевым. Они тоже тихо о чем-то переговаривались и, кажется, не очень обращали на нас внимание. Я решил применить наш с Игорьком способ общаться выстукивая слова по ладони, который мы освоили, еще учась в школе, чтобы можно было незаметно подсказывать. Не знаю, помнил ли Игорь об этом, но выбирать мне сейчас не приходилось.

Перехватив руку Игоря своей, я сказал вслух:

— Я тебя вытащу отсюда, Игорь.

Пальцы мои, между тем, стремительно барабанили по его ладони: іМы разрабатываем операцию по вашему освобождению. Потерпи еще немногоі. Кажется, Игорь не забыл о нашей школьной шалости и сразу принял мою игру. На своей ладони я почувствовал дробный перестук его пальцев и стал складывать удары в слова: іЗаложники не пострадают?і. Вслух он сказал:

— Конечно, Валька, я верю тебе.

На его вопрос я молча качнул головой и, чтобы не вызвать подозрений длительным молчанием, вслух сказал нарочно погромче:

— В банке уже готовят деньги. Машина стоит на улице… Скоро все кончится.

Пальцы мои продолжали выстукивать: іЗа оружие и гранаты Шарин обещал освободить восемь человек. Я прошу тебя, уходи сейчас, с нимиі.

Устало прикрыв глаза, Игорь сказал вслух:

— Да конечно, скоро все кончится. Надо только немного потерпеть.

Говоря это, он выбивал пальцами по моей ладони: іНет, Валька. Здесь полно старух. Есть женщины. Я же потом в глаза людям не смогу смотреть. Я выдержу, ты не беспокойся… Ты принес гранаты и оружие. Это плохоі. Я отстучал в ответ: іЭто его условие. Гранаты учебные, не переживай. Так, значит, не пойдешь?і Покачав головой, Игорь ответил: іНет, Валька, пойми меня. Позвони маме, придумай что-нибудь для нееі.

Ну, что же, примерно этого я и ожидал от Игорька. А как мне хотелось убрать его отсюда! Мне было бы намного легче, знай я, что он в безопасности и я не рискую его жизнью. Поняв, что уговаривать его бесполезно, да и возможности для этого не было, я молча кивнул ему головой и пожал на прощанье руку.

От барьера долетел голос Шарина:

— Эй, мент! Хорош трепаться, время вышло.

Повернувшись на голос, я сделал пару шагов по направлению к барьеру и замер на месте, услышав звук передергиваемого автоматного затвора. Шарин вышел из-за барьера с ікалашниковымі в руках и озлобленно рявкнул:

— Полегче, мент! Кто разрешил двигаться?

Клокотавшая во мне злость сменилась откровенным презрением к этому ублюдку. Даже с автоматом в руках против безоружного он трясется от страха. Однако насмешливую улыбку я все же подавил, чтобы не бесить его. Я даже заставил себя извиниться, пусть думает, что загнал меня в угол, мне это только на руку.

— Извини, я забылся.

Шарин самодовольно ухмыльнулся:

— То-то же. Знай, кто здесь хозяин.

Он немного полюбовался на мою ірастерянностьі, наслаждаясь своей властью, и, чтобы поддержать свой авторитет еще больше, с пижонским форсом проявил івеликодушиеі.

— Короче. Я обещал освободить восемь рыл, можешь забирать их и убираться. Пусть все знают, что Ханыга слово держит.

Очертив стволом автомата полукруг в воздухе, он угрожающе добавил:

— Держит, понял? Так и передай своему Доронину. Если через час не будет денег, начну стрелять заложников. Пусть поторопится. Никаких отговорок больше не приму, времени я вам даю больше чем достаточно. А теперь давай, забирай восемь человек и проваливай. Да моли Бога, что жив остался.

Посмотрев на шеренгу людей вдоль стены, я прикинул, кого забрать. Люди напряженно молчали, ожидая своей участи. Решив немного превысить полномочия, данные мне Дорониным, я попросил:

— Шарин, а может отпустишь десять человек? Посмотри, старухи едва на ногах стоят. А ну как помрут от страха? Все же на твоей совести будет. Ну, подумай, какая тебе разница — восемь человек или десять?

Я напряженно ждал его ответа. На удивление, он не стал торговаться, наверное, под действием выпитого.

— Ладно, хрен с тобой, забирай.

И, неожиданно озлобляясь, выкрикнул:

— Да побыстрее, а то передумаю!

Чтобы не искушать судьбу, я двинулся вдоль шеренги, выбирая самых ослабевших и стараясь не смотреть в глаза тем, кому суждено было остаться.

Десять счастливчиков, а вернее — счастливиц, потому что это были сплошь перепуганные до смерти бабки, торопливо засеменили к выходу, бормоча вполголоса то ли проклятья, то ли молитвы, то ли то и другое вместе. Когда они исчезли за дверью, какая-то женщина, из числа тех, что остались, громко всхлипнула и повалилась на бок. Упав на бетонный пол, она безжизненно раскинула руки и замерла, подогнув под себя колени.

Чертыхнувшись, я бросился к ней через зал, не обращая внимания на окрик Шарина. Подняв ее голову, я похлопал по бледным щекам, но это нисколько не помогло. Похоже, отключилась она капитально. Я поднял на Шарина глаза. Без слов поняв мой вопрос, он брезгливо поморщился:

— Да забирай ты эту падаль… Мне меньше мороки будет.

Подхватив женщину на руки, я пошел к двери. Шарин шел у меня за спиной, и когда я уже было переступил порог, положил мне руку на плечо.

— Не забудь про деньги, мент. Через час… Вернее, через пятьдесят минут.

Испытывая почти непреодолимое желание стряхнуть его поганую руку, я ответил тем не менее спокойно:

— Хорошо… Вот что хочу тебе сказать, Шарин… Степанов — мой друг, если ты знаешь, что это такое, и если с ним что-нибудь случится… Я тебя из-под земли достану. Не знаю, на что ты рассчитываешь и куда рвануть собираешься, но я тебя достану везде, где бы ты ни был. Учти это. Это я тебе не официально говорю… Всю жизнь потрачу, если потребуется…

Шарин хрипло рассмеялся.

— Кореша, значит? Ну-ну…

И неожиданно с силой толкнул меня в спину.

— Пош-шел, козел! Моли Бога, что я добрый сейчас…

Едва не споткнувшись о порог, я с трудом удержал на руках безвольно обвисшую женщину и вывалился от толчка на улицу.

Вечерняя прохлада приятно остудила полыхающие щеки, и только теперь я почувствовал, какого напряжения мне все это стоило. Снова представив, каково же там Игорю и другим заложникам, я тоскливо вздохнул и выругался от бессильной ярости:

— Ну… сволочь….

Шагая по направлению к машинам, я изо всех сил старался подавить в себе острое желание схватить первый попавшийся на глаза автомат и вернуться обратно, чтобы разрядить весь магазин этой падали в живот.

Кто-то подхватил женщину с моих рук и торопливо понес ее к машинам скорой помощи, где врачи уже суетились вокруг освобожденных заложниц. Я подошел к Плотникову и устало опустился прямо на землю, прислонившись спиной к колесу патрульной машины.

Плотников опустился рядом, сунул мне в рот прикуренную сигарету и сочувственно спросил:

— Хреново, старлей?

Не отвечая, я молча махнул рукой. Он похлопал меня по колену.

— А ты крепкий парень, Безуглов. Я бы, пожалуй, так не смог. Вот один на один с оружием — это, пожалуйста. А вот так, беззащитному… нет, не смог бы…

В голосе его сквозило неподдельное уважение. В другое время такое заявление, наверное, польстило бы мне, но сейчас… Глубоко затягиваясь, я хрипло выдавил из себя:

— Свяжи меня с Дорониным, капитан.

Плотников с готовностью поднялся и нырнул головой в опущенное боковое стекло машины. Через несколько секунд я увидел перед глазами его руку с шипящей в ней рацией. Взяв рацию, я отшвырнул докуренную сигарету и, откашлявшись, сказал:

— Товарищ полковник, Безуглов говорит.

Через помехи прорвался голос Доронина:

— Как там у тебя? Нормально?

— Так точно. Удалось освободить одиннадцать человек.

Голос Доронина был бесстрастным, не выражающим никаких эмоций:

— За троих лишних заложников получишь благодарность, за самоуправство — выговор. Так что, считай, тебе повезло. В итоге по нулям.

Я слабо улыбнулся от его грубоватой шутки, за которой он пытался скрыть свою радость. Какие там выговоры и благодарности? Не до жиру…

— Значит, у него там теперь семнадцать человек осталось? Это хорошо. Чем меньше у него будет заложников, тем нам с тобой легче. Поторгуемся еще. Сведем риск к минимуму, насколько это возможно, и начнем действовать.

— Товарищ полковник, к восьми часам он потребовал деньги. Пригрозил, что если их не будет, начнет стрелять заложников.

Доронин заверил меня:

— Деньги будут. Вот только нести… Придется снова тебе. Сможешь? Не шалят нервишки?

Я усмехнулся:

— Смогу. Кому-то все равно надо, а я вроде как уже протоптал дорожку.

Доронин завершил разговор:

— Добро… Мы тут покумекали немного с Манковым, и пришла нам в головы одна мыслишка. Давай приезжай, ждем тебя. Конец связи.

Отдав Плотникову рацию, я поднялся и шагнул в сторону своей машины. Остановил меня вопрос капитана:

— Скажи, Безуглов, есть шанс, что мы их оттуда вытащим… живыми?

Обернувшись, я несколько секунд молча смотрел на него тяжелым взглядом. Уточнять, кого именно, было не нужно, ясно, что он не о Шарине и Танаеве спрашивает. Что я мог ответить ему? Мне, как и ему, как и всем, оставалось только надеяться и молить Бога, чтобы все прошло удачно.

Вместо ответа я кивнул на толпу зевак за оцеплением, несколько поредевшую, но еще достаточно большую, чтобы стать хорошей мишенью, если эти психи вдруг сорвутся и станут стрелять, и сказал:

— Ты лучше людей убери от греха…

Оставив Плотникова с повисшим в воздухе вопросом, я сел в машину, завел двигатель и с места рванул в карьер, плюнув на все правила. Долетел до управления в считанные минуты. Оставив машину на стоянке у входа, я стремительно вошел внутрь и поднялся на второй этаж, в кабинет Доронина.

Кроме самого полковника, в кабинете находились какая-то женщина и еще мужчина в синем плаще и кепке. Заметив меня на пороге, Доронин указал рукой на свободный стул.

— Проходи, садись.

Показывая поочередно на женщину и мужчину, он пояснил:

— Это телеграфистка с почтамта, из свободной смены, и мастер из строительной организации. Месяц назад их бригада делала ремонт на почтамте. Сейчас узнаешь кое-что интересное.

Взглянув на женщину, он попросил:

— Татьяна Михайловна, еще раз, пожалуйста, поясните по схеме, что к чему, вот этому товарищу.

Я опустился на стул рядом с женщиной. Она положила между нами схему почтамта, нарисованную от руки, и стала объяснять, водя карандашом по листу бумаги:

— Вот это главный зал. Это кабинет заведующей, здесь бухгалтерия. Вот здесь у нас подсобка, ну что-то вроде склада для посылок и корреспонденции. За ней — туалет. Вот здесь служебный вход. А вот здесь, на улице, грузовой люк. Он ведет в подвал. Выход из подвала на почтамт только один — в подсобку. В подсобке люк из подвала находится за стеллажом, в углу… Ну, вот и все.

Положив карандаш на стол, женщина сцепила пальцы рук и посмотрела по очереди на меня и на Доронина. Перехватив ее взгляд, полковник поблагодарил:

— Спасибо, Татьяна Михайловна.

Он перевел взгляд на мужчину и попросил его:

— Теперь вы, Василий Семенович, объясните, пожалуйста, товарищу.

Тот пожал плечами, словно хотел сказать: іНе понимаю, к чему столько разговоров?і — но возражать не стал. Откашлявшись, он положил на стол потрескавшиеся руки, сцепив их между собой, и в упор посмотрел на меня.

— Люк этот, тот, что с улицы, мы делали. И потолок в зале тоже.

Я, наверное, еще не совсем пришел в себя после свидания с Шариным и потому непонимающе спросил:

— А что потолок?

Мастер невозмутимо пояснил:

— В главном зале потолок подвесной, декоративный. Каркас из уголка сороковки, сварен квадратами. Потолок из гипсовых плит размером шестьдесят на шестьдесят. Через каждые два метра каркас крепится к основному перекрытию анкерами. Плиты к каркасу не крепятся, просто вложены в ячейки…

Теперь до меня дошло, что задумали Доронин с вездесущим Манковым. Идея отличная, дело оставалось за малым. Проникнуть через грузовой люк в подвал, оттуда в подсобку, и через подвесной потолок я мог пробраться в главный зал незамеченным.

Я уточнил у мастера:

— Какое расстояние между подвесным и основным перекрытием?

— Полметра.

Ну, что же, вполне можно передвигаться, хотя и без особого комфорта. — А человека эта конструкция выдержит?

Этого, пожалуй, спрашивать не стоило, чтобы не задевать рабочую гордость хмурого мастера, но я не сразу это сообразил. Василий Семенович косо посмотрел на меня и, насупившись, недовольно ответил:

— Конечно, выдержит, молодой человек. Мы не шабашники какие-нибудь, на совесть делали.

Мысленно чертыхнувшись, я счел за благо извиниться:

— Простите, Василий Семенович, я машинально спросил, не подумав. А как с люком? Он же изнутри запирается?

Мастер немного отмяк от моего извинения и не спеша, с достоинством ответил:

— Знамо, изнутри. Я сам его и устанавливал. Газорезку мне и минут десять времени, так и вскрою в лучшем виде.

Доронин заверил его:

— Вам все будет предоставлено, Василий Семенович, и инструмент, и помощь, какая потребуется. Только сделать это будет нужно тихо, так, чтобы за стеной не было слышно. Понимаете?

Снова пожав плечами, мастер ответил:

— Понимаю, не без понятия. Те-то двое тоже, поди, не дураки.

Доронин нахмурился:

— Уже, стало быть, и то, что их двое, известно? Ну, Плотников…

Мастер в третий раз пожал плечами и невозмутимо ответил:

— Слухами земля полнится. По телеку в новостях уже передавали.

При его словах Доронин еще сильнее нахмурился, а я едва не подскочил на стуле. В новостях передавали?! А если мама Игоря тоже смотрела? Ему, по времени, пора бы дома быть, он же всегда был примерным сыном… Ну, Плотников… Покосившись на Доронина, я представил, какой нагоняй получит капитан, и мысленно заранее присоединился к шефу. Решив, не откладывая, позвонить Наталье Семеновне, я попросил Доронина:

— Разрешите позвонить, товарищ полковник.

Он недоумевающе посмотрел на меня, но возражать не стал и, кивнув на аппарат, коротко обронил:

— Звони.

Я торопливо набрал номер, на ходу придумывая хоть какую-нибудь отговорку.

После четвертого гудка трубку подняли, и я услышал голос Натальи Семеновны:

— Алло…

Стараясь придать голосу побольше беспечности, я бодренько отрапортовал:

— Наталья Семеновна, добрый вечер. Это Валентин…

Она сразу же перебила меня:

— Валя, как хорошо, что ты позвонил. Ты не знаешь, где Игорь? Ему давно пора быть дома, а его все нет. Я уже волнуюсь…

Прикрыв ладонью трубку, я облегченно вздохнул, чувствуя, как от сердца немного отлегло. Кажется, она ничего не знает. Поднеся трубку ко рту, я успокоил женщину:

— Я как раз поэтому и звоню, Наталья Семеновна. Мы сегодня договорились с Игорем встретиться, и я забрал его с работы. Вот сейчас едем ко мне…

Она недоверчиво спросила:

— Так поздно?

— Да… Игорь сегодня задержался в школе… Он сейчас в машине, а я из автомата звоню. Я тут остановился в магазин заскочить, у меня же по-холостяцки, пусто в холодильнике, а тетка в отъезде. Вот Игорь и попросил меня позвонить, предупредить вас, чтобы вы не волновались. Так что он у меня будет, вы не беспокойтесь…

Подумав, что все это неизвестно когда кончится, я добавил, на всякий случай:

— Возможно, и ночевать у меня останется.

— Ну хорошо, Валя. Спасибо, что позвонил. Хотя Игорь мог бы и сам это сделать.

Я мягко возразил:

— Наталья Семеновна, ну зачем же обоим бегать? Я вышел из машины, я и звоню. Не сердитесь на него.

— Ладно, Валя, я не сержусь. Это я так, ворчу по-старушечьи… Да, Валя. А как же на почтамт? Ведь я же просила Игоря зайти на почтамт. Заплатить за телефон и мою пенсию получить.

При ее словах я снова едва не подпрыгнул на стуле. Пропади он пропадом, этот почтамт! Лучше бы там сегодня этот потолок рухнул, да простит меня Василий Семенович…

— Почтамт? Да, мы заезжали. Пенсии сегодня не давали, а за телефон мы заплатили.

Кажется, мне удалось рассеять ее страхи, потому что ответила она спокойно:

— Ну хорошо, Валя. Только не пейте там много, Игореше завтра на работу. До свидания.

— До свидания, Наталья Семеновна, и спокойной ночи…

Ч-черт! Хотелось бы и мне иметь нынче спокойную ночь. Вытерев вспотевший лоб, я положил трубку. Телеграфистка с мастером, видимо, сообразив, что к чему, сочувственно смотрели на меня. Я посмотрел на Доронина. Он спросил:

— Матери Степанова звонил?

Я кивнул головой. Не заостряя больше эту тему, Доронин переключился на дело.

— Ты понял, что к чему?

Я снова молча кивнул. Доронин неожиданно рассердился.

— Ты что, язык проглотил? Сказать не можешь?

Пошевелив языком во рту, я убедился, что он на месте, и ответил:

— Понял. Одно не ясно.

Полуобернувшись к телеграфистке, я спросил:

— Татьяна Михайловна, а как в подсобке люк? Из подвала его можно открыть? И потолок подвесной… Он же, как я понял, только над главным залом?

Женщина чуть подалась вперед и с готовностью ответила:

— На люке кодовый замок стоит, двусторонний. Открывается и из подвала, и из подсобки. А потолок — да, только над залом.

Я перевел взгляд на мастера. Мужик он был явно с понятием, и лишних вопросов задавать не стал. Облегчая мою задачу, он ответил на мой вопрошающий взгляд:

— Потолок доходит только до перегородки, отделяющей главный зал от служебных помещений. Перегородка поднимается до подвесного потолка.

Он счел нужным добавить:

— Это помещение готовили под ателье, потому и переделок столько. Я сам и занимался со своей бригадой в прошлом году переоборудованием…

Подивившись, насколько все просто, я подумал, что сегодня везет не только Шарину с Танаевым. Нет, все же есть Бог на свете. Теперь дело только за мной. Снова обращаясь к женщине, я спросил:

— А какой шифр в замке?

Она пожала плечами:

— Не знаю. Его меняют каждые сутки, у нас все же немало ценностей хранится, опасаемся ограбления… Сегодня ведь не моя смена. Знают заведующая и те, кто работал сегодня. А они…

Не договорив, она осеклась и испуганно прикрыла рот ладонью. Я вспомнил про женщину, потерявшую сознание на почтамте, и подумал, что она вполне может быть кем-то из служащих. Во всяком случае, одета она была для улицы слишком легко, и едва ли заскочила на почту отправить посылку.

— Там женщина одна была, немолодая такая, грузная, в черном шерстяном платье. Это не из ваших?

На мой вопрос Татьяна Михайловна обрадованно закивала головой.

— Да, да. Это заведующая наша, Важенина Тамара Петровна.

Доронин вопросительно посмотрел на меня. Я молча кивнул. Он нажал кнопку селектора.

— Манков? Манков, выясни, в какую больницу доставили заведующую почтамтом Важенину Тамару Петровну. Срочно пошли туда кого-нибудь, пусть выяснят у нее код замка на люке, ведущем из подсобки в подвал…

Подумав, Доронин добавил:

— Нет, лучше сам поезжай. От этого кода будет зависеть успех операции. Все понял? Давай, действуй.

Переключившись на дежурного, полковник коротко приказал:

— Валиева ко мне…

Не больше чем через полминуты Валиев появился на пороге и замер, ожидая распоряжений.

Доронин указал рукой на мастера:

— Валиев, вот этому товарищу предоставить инструмент, какой он скажет, и отвезите его к почтамту. Если потребуется, дайте людей в помощь. Выполняйте.

Еще раз поблагодарив мастера и телеграфистку за помощь, он проводил их до двери, вернулся к столу и сел на прежнее место. Я спросил:

— Где вы этого Левшу раскопали?

Покосившись на меня, полковник съязвил:

— А ты думал, что наша работа — это только из нагана палить да под поездами кувыркаться? Пока ты там с Шариным препирался, Манков, как видишь, успел массу работы проделать.

Хмыкнув, я пожал плечами и ничего не ответил, а только подумал, что Манков все же неплохой парень. Дело свое он знает туго, и голова у него варит неплохо. Он, пожалуй, за эту операцию майора получит, к тому же ему и по выслуге лет уже пора, и, глядишь, в будущем году заменит Доронина. Ну что же, каждый чего-то ждет от этой передряги. Одному мне все до фонаря, лишь бы с Игорем ничего не случилось. Хотя, это тоже корысть.

Прерывая мрачную тишину кабинета, затрезвонил селектор. Покосившись на него, Доронин нажал кнопку громкоговорителя. Из динамика послышался голос дежурного:

— Товарищ полковник, только что подъехал Богатов. Направляется к вам…

Не отвечая, Доронин отключился и хмуро посмотрел на меня:

— Готовься к разговору, старлей. Мы должны, — он особенно подчеркнул это імыі, и я понял, что беседы с генералом мне избежать не удастся, — убедить его, что справимся своими силами. Понял меня?

Я молча кивнул. Конечно, понял. Эта бодяга с заложниками может многое отнять, если все кончится плохо, но и дать может не меньше, если провернем операцию удачно и заложники не пострадают. А это перед пенсией полковнику явно не повредит.

Дверь без стука распахнулась, и генерал Богатов, холеный, плотный, с седой головой и властным выражением на лице, вошел в кабинет. Мне даже показалось, что в небольшом кабинете Доронина сразу стало тесно.

Мы поднялись. Доронин шагнул вперед, одернув на себе мешковатый китель.

— Товарищ генерал…

Богатов бесцеремонно прервал полковника:

— Отставить Доронин. Нечего из себя паиньку строить, меня этим не купишь. То, что у тебя в мое отсутствие произошло, я уже и без тебя знаю, из телерепортажей. Кто там у тебя в оцеплении такой разговорчивый попался?

Доронин помялся. Поморщившись, Богатов кисло посмотрел на него.

— Ну, ладно, ладно. Нечего выгораживать, знаю я тебя.

Доронин нехотя ответил:

— Капитан Плотников.

— Накажешь своей властью, за длинный язык. Формулировку сам придумай. Но учти, я проверю. Мне эти журналисты уже в печенку въелись. И передай своему Плотникову, что легко отделался. А теперь давай рассказывай то, чего я еще не знаю. Надеюсь, вы тут не во все журналистов посвящаете.

Доронин молча проглотил пилюлю. Богатов, по-хозяйски, тяжело опустился в кресло Доронина и, сняв фуражку-аэродром, положил ее на стол справа от себя. Подняв на нас глаза, отрывисто сказал:

— Садитесь. Оба. Говори, Доронин, чего ты тут надумал.

Присев к столу, Доронин доложил:

— Товарищ генерал, мы разработали план операции по освобождению заложников. План прост и надежен. Путь, чтобы незамеченными проникнуть на почтамт, один, но он дает почти стопроцентную гарантию успеха…

Генерал тяжелым басом переспросил:

— Почти?

Пожав плечами, Доронин ответил:

— За сто процентов никто не может ручаться… Человек для проведения операции подготовлен. Старший лейтенант Безуглов…

При его словах я поднялся и по-уставному вытянулся. Доронин продолжил:

— У него отличная подготовка, безукоризненная репутация. Великолепно стреляет. Смел, решителен, находчив. В последней операции, по задержанию Бугаева, проявил себя как грамотный и умелый оперативный уполномоченный…

Слушая дифирамбы полковника в свой адрес, я едва не рассмеялся, несмотря на присутствие генерала. Доронин так обмазывает меня медом, словно это не он пять часов назад пушил меня в хвост и гриву за то, что я провалил операцию с Бугаевым. Все-таки на физиономии у меня что-то, наверное, отразилось, потому что Доронин строго и предостерегающе посмотрел на меня и закончил:

— Я уверен, что он справится с поставленной задачей.

Покосившись на меня, Богатов спросил:

— Ты уверен. А он?

Стараясь смотреть на генерала бесстрастно, я отчеканил:

— Так точно, уверен, товарищ генерал.

Богатов еще раз оценивающе посмотрел на меня.

— Орел… Недавно здесь?

— Так точно, недавно.

Генерал недовольно поморщился:

— Что ты заладил, как попугай? Других слов не знаешь?

— Никак нет, знаю, товарищ генерал. Только они уставом не предусмотрены.

Богатов покачал головой:

— Силен… Спишь, поди, с уставом? А, старлей? Спать с бабой надо, прости Господи. Баба-то есть у тебя? Ну, что ты смотришь на меня, словно сожрать хочешь?

Я мысленно выругался. Чтоб тебе пусто было, старому хрену. Лезешь не в свое дело! Ну какая тебе разница, с кем или с чем я сплю? Перехватив предостерегающий взгляд Доронина, я удержался от дерзости и ответил безо всяких интонаций в голосе:

— Как и положено по уставу, пожираю начальство глазами, товарищ генерал.

Ну что же, если я и не ответил Богатову, как он того заслуживает, то по крайней мере подколол. Доронин от моей выходки едва не поперхнулся и послал мне мнообещающий взгляд. Богатов даже внимания не обратил на мои слова. И то верно. Какое дело генералу до укусов какого-то старлея? Он только поинтересовался у Доронина:

— Всегда он у тебя такой… уставной?

Доронин еще раз мрачно сверкнул на меня глазами и ответил:

— Почти.

Богатов закурил, разогнал рукой дым и с минуту задумчиво молчал, покручивая в руке зажигалку Доронина. Затем, машинально опустив зажигалку в карман, сказал:

— Спецподразделение по борьбе с террористами из Москвы уже прибыло на аэродром. Максимум через полчаса они будут здесь. Как считаешь, Доронин, стоит ли нам рисковать? Может, предоставим это им? Они специалисты, им и карты в руки, а?

Я разозлился не на шутку. Они тут рассуждают, на кого ответственность спихнуть в случае неудачи, а там люди томятся. Я уже чуть было не выпалил Богатову, что думаю по поводу его слов, но Доронин опередил меня.

— Товарищ генерал, при вооруженном захвате увеличивается риск, что пострадают заложники. Наша операция рассчитана на ликвидацию террористов с использованием фактора внезапности. Грубо говоря, они и пикнуть не успеют, как для них все кончится…

— А ты убежден, что твой старлей сумеет их убрать так, чтобы никто из заложников не пострадал?

— Убежден.

Богатов перевел взгляд на меня:

— Ну смотри, старлей… В случае успеха получишь капитана, представление Доронин сегодня же напишет. При неудаче… козлом отпущения сделаю.

От его цинизма меня покоробило. Нахально посмотрев генералу прямо в глаза, я возразил:

— Всем достанется.

Богатов хмыкнул:

— Хм… Смышлен и дерзок. Оказывается, не только уставные слова знаешь. Ну посмотрим, говорун, каков ты в деле окажешься… Ладно, Доронин, спецназ я на свой страх и риск пока придержу под видом разработки операции. Но учти. В случае провала вашей операции — я вам такого приказа не отдавал. Понял меня? А если все пройдет удачно… Победителей не судят.

Поднявшись, он надел фуражку.

— Докладывай мне каждые полчаса, а при малейших изменениях обстановки — немедленно… И приготовь представление к капитану на этого говоруна.

Поднявшийся вместе с генералом Доронин ответил:

— Так точно… Зажигалочку позвольте, товарищ генерал.

Богатов непонимающе посмотрел на него:

— Чего?

Доронин снова, не без ехидства, повторил:

— Я говорю, зажигалочка моя у вас в кармане…

Генерал похлопал себя по карманам, выудил доронинскую зажигалку, протянул ее хозяину, что-то смущенно пробормотал при этом, а я едва не загоготал в полный голос. Как мы все любим друг друга! Сколько теплоты и нежности в наших отношениях! Ведь Доронин, я уверен, в течение всего разговора ни на минуту не забывал о своей зажигалке…

Богатов что-то еще пробормотал о своем развивающемся склерозе и исчез за дверью, источая запах одеколона. Доронин мрачно посмотрел на меня.

— Ты, Безуглов, хотя бы при генерале сдерживался. Прав был Алсуфьев, диковатый ты какой-то. Нет, не бывать тебе генералом…

А мне, честно говоря, и наплевать. Лучше быть честным опером, чем фальшивым генералом. Пожав плечами, я ответил Доронину как можно беспечнее:

— Зато капитаном теперь наверняка стану…

ТАНАЕВ.

Пока этот мент находился здесь, у меня было ощущение, что я стою ногами на раскаленной печке. Явно эта парочка, Степанов и Безуглов, на меня плохо действует. Правда, оба по-разному. Если, глядя на Степанова, я испытываю что-то похожее на угрызения совести, то в присутствии Безуглова я ничего не чувствую, кроме парализующего страха. Есть в нем что-то темное, звериное, не имеющее жалости, хотя от Ханыгиной дикости это ічто-тоі и отличается. В какой-то момент мне показалось даже, что он готов наброситься на нас с Ханыгой и задушить голыми руками. Да и Степанов тоже… Тот еще кадр. Когда он пообещал Ханыге, что на тот свет без него не отправится, я нутром почувствовал, что это не пустая угроза. Наверное, поэтому я и уговорил Ханыгу дать им поговорить. Ни к чему обострять ситуацию. Все и без того взвинчены, и хрен его знает, что будет, если заложники, вслед за Степановым, разом кинутся на нас. Не думаю, что я смогу стрелять. Сейчас я готов Богу молиться, чтобы они стояли и не дергались.

А Степанов — жук. Втихую я подсматривал за ним и видел, как он пытался подбить на попытку освободиться стоящего рядом мужика, того самого, который возмущался, что мы с Ханыгой Степанову поблажки делаем. Правда, на мое счастье, тот фуфел явно струхнул, и рожу от Степанова отворотил, за что я сразу же окрестил его козлом и шкурником. А к Степанову я даже что-то вроде уважения почувствовал. Крепкий он все же парень, как и Безуглов. Не всякий решился бы дергаться под дулом пистолета, и не каждый рискнет явиться сюда безоружным, да еще торговаться с Ханыгой. Я поначалу даже обомлел, зная дикость Ханыгину. А ну как всадит пулю Безуглову, и вся недолга? Тогда задергается Степанов, а там, кто их знает, может, и остальные. Наверняка Ханыга начнет косить всех подряд. В этой каше нас покрошат и фамилии не спросят. Но Ханыга, на удивление, покуражился и все же уступил. И мне показалось, что не только потому, что с лишними заложниками возиться не хочет. Видно, тоже чувствует, падаль, в Безуглове силу. Тот, даже безоружный, увереннее выглядит, чем Ханыга с автоматом. Жалкий он какой-то, Ханыга. Это я только сейчас понял. Орет, бесится, бросается на всех, как цербер, а страха своего скрыть не может. Раньше-то он мне уверенным казался, знающим. А теперь что? Дело провалилось, хотя он меня и уверял, что все будет ништяк. А эта бодяга с заложниками еще неизвестно чем кончится. А если прав Степанов и ни хрена у нас не получится? Чем больше времени проходит, тем меньше у меня остается уверенности. И чем больше менты идут на уступки, тем больше я сомневаюсь в заверениях Ханыги, что все идет, как надо. Что-то уж слишком легко Доронин принял все Ханыгины условия. Нет ли какой-нибудь пакости в этом? К тому же я видел, что Степанов с Безугловым как-то мудрено перестукивались. Ханыге я ничего не сказал, чтобы не бесить его лишний раз, но за Степановым решил понаблюдать особо. О чем они перестукивались? Что Безуглов хотел сообщить Степанову? Может, менты что-то замышляют, и им нужна помощь человека отсюда, изнутри? Тогда лучшей фигуры, чем Степанов, не придумаешь.

Когда Безуглов вылетел на улицу от Ханыгиного толчка, я взял со стойки открытую бутылку водки и прямо из горлышка высосал граммов пятьдесят, чтобы успокоить нервишки и перебить до сих пор стоящий во рту привкус блевотины. Временами вспоминалась бедная кассирша с раздробленным затылком, и мне становилось не по себе при мысли, что сделал это именно я, а не кто-то другой. Ханыга меня раздражал все сильнее, от нашего ожидания начинало попахивать полнейшей безнадегой, и вообще все было настолько хреново, что мне хотелось лечь куда-нибудь в уголок, свернуться калачиком, закрыть глаза и ничего не видеть. Вернувшись от двери к стойке, Ханыга тоже присосался к бутылке и сделал несколько рокочущих глотков, двигая кадыком на небритой шее. Оторвавшись, он взболтнул остатки водки и протянул бутылку мне:

— Допьешь?

Я отмахнулся:

— Потом. А то сейчас нажремся и очухаемся на нарах.

Поставив бутылку на барьер, Ханыга поправил на плече автоматный ремень и согласился:

— Тоже верно… Давай лучше делом займемся. Бери наручники да окольцуй наших пташек. Только пушку свою здесь оставь. Мало ли… Степанов вон зверем смотрит, того и гляди набросится, падла…

Положив пистолет на стойку, я взял связку наручников и пошел вдоль шеренги заложников, пристегивая их ібраслетамиі к чему можно: к батарее, к оконной ручке или просто друг к другу.

Последним в шеренге стоял Степанов. Я хотел пристегнуть его к тому мужику, которого окрестил шкурником, но Степанов подставил руки и попросил:

— Слушай, надень наручники, но дай мне сесть. Ты же мне все внутри отбил, стоять не могу.

Вид у него был действительно пришибленный, и я, подумав, разрешил ему опуститься на пол, предварительно надев на него наручники. Заметив это, Ханыга заорал:

— На хрена?! Пусть стоит, член моржовый! Права качать может, значит, сможет и стоять.

Оставив Степанова на полу, я подошел к Ханыге:

— Брось, Ханыга. Уже почти три часа стоят. Думаешь, они железные? Скоро падать начнут. Давай и другим дадим отдохнуть, по очереди. Ты же сам говорил…

Я видел, что этот паразит признает мою правоту, и все же, прежде чем согласиться, он повыеживался напоследок:

— Ты добренький, да? Думаешь, этот Степанов тебе поможет, случись чего? Да хрен там! Перешагнет и еще копыта об тебя оботрет…

Закурив, он добавил, глядя на меня с сожалением, как на тяжелобольного:

— Нет, Вован, не будешь ты в законе, слишком жалостливый. Случайно ты попал в зону, случайным и останешься… Делай, как знаешь… Я с тобой на дело в первый раз пошел и в последний…

Пару раз глубоко затянувшись, так что ввалились щеки, он бросил папиросу под ноги, и, раздавив ее каблуком, равнодушно сказал:

— Пусть садятся. Мне все едино: в сидячих стрелять или в стоячих.

Я взял второй автомат, повесил его на шею и, повернувшись к Ханыге спиной, подошел к заложникам. Посадив тех, что стояли между окон, я негромко сказал:

— Через полчаса поменяю местами. Только вести себя тихо и не борзеть…

Вернувшись к барьеру, я взял из пакета бутерброд с колбасой и стал через силу жевать, стараясь не вспоминать сцену с кассиршей. Есть нисколько не хотелось, но силы надо было поддерживать. Еще неизвестно, что впереди ждет, а у меня с утра во рту ни крошки не было.

Дожевывая бутерброд, я спросил:

— Ханыга, дальше что делать будем?

Он, видно, не врубился сразу и переспросил:

— А что делать? Ждать будем.

Подивившись его непонятливости, я пояснил:

— Я не о том. Ну, деньги получим, машина есть. А потом? Куда мы на этой тачке поедем? Ты не думал? Нас же везде достанут.

Он, пожалуй, все же думал об этом, потому что ответил, долго не размышляя:

— Вон ты о чем… Самолет потребуем.

Я едва не подавился от его аппетитов. Ошарашенно посмотрев на него, я спросил:

— А лететь куда?

— Там решим. Почем мне знать? За бугор будем уходить.

Я снова едва не подавился от его спокойствия, с которым он это говорил. А Ханыга, как ни в чем не бывало, словно о пикнике, спросил:

— Ты бы куда хотел?

Озлобляясь, я переспросил:

— Я?! Куда бы я хотел?! Да никуда, мать твою! Куда тебе за бугор, если ты и по-русски только матом умеешь. Что ты там делать будешь, за бугром?

Ханыга тоже злобно ощерился:

— А ты что-нибудь получше можешь предложить? Нет? Вот и закрой тогда хлебальник, а то блевотиной разит…

Не обращая внимания на его ругань, я задумался. А действительно — куда? До сих пор я только думал, как бы живым отсюда выбраться, и больше, чем на машину с деньгами, моей фантазии не хватало.

Припомнив все, что мне было известно про террористов, я стал перебирать в уме: куда все рвутся? В Израиль? Туда евреи бегут, мне там делать нечего, не нужен я там никому. Сирия? Пакистан? Турция? Тоже не фонтан. К тому же, я смутно представляю себе, где это находится. Если махнуть в Америку? Так там эмигрантам тоже не сладко живется. Это только в рекламе по телеку все голубым и розовым окрашено, а на деле голодных и нищих там, поди, не меньше нашего будет. Пожалуй, единственное место, куда бы я хотел, — это Австралия. Там всегда тепло, и кенгуру прыгают. Потешные такие… Наивняк, конечно, но Австралия почему-то меньше всего пугала и сильнее остального притягивала. Только сначала надо границу перевалить, куда угодно. А там… Вот только бы еще из этого почтамта вырваться. И денег надо побольше…

Подумав про деньги, я толкнул Ханыгу в бок:

— Денег мало… За бугор сваливать — надо денег больше. Что там такое — по сто штук на рыло? А нашими деревянными вообще только задницу вытирать. Звони Доронину, требуй еще денег.

Ханыга посмотрел на меня, как на конченного идиота:

— Куда звонить? Я что, телефон его знаю?

Сплюнув, я выругался. И точно — куда звонить? Опять орать на улицу? Что-то не очень хочется выглядывать лишний раз.

Ханыга показал на часы, висящие на стене:

— Время подходит, скоро ібабкиі принесут. Скажем, чтобы еще приготовили, и самолет потребуем.

До назначенного Ханыгой срока оставалось минут десять, когда неожиданно громко в тишине затрезвонил телефон. Где-то в глубине служебных помещений трещал параллельный аппарат. Посмотрев на часы, Ханыга процедил сквозь зубы: іЧто они еще придумали, падлы?..і — и поднял трубку. Я прислушался. Голос Доронина был спокоен, как и в прошлый раз:

— Говорит полковник Доронин. Шарин, ты слышишь меня?

Сплюнув, Ханыга лениво ответил:

— Слышу, начальник. Это хорошо, что ты сам позвонил…

— А ты что-то хотел?

Заржав, Ханыга нагло выдал в трубку:

— Хочу я, обычно, бабу, начальник. А сейчас мне ібабкиі нужны.

Он снова заржал, взглядом приглашая меня присоединиться к его дебильной шутке. Не обращая на его гогот внимания, я напряженно ждал ответа полковника. Доронин, не реагируя на Ханыгину борзость, сообщил:

— Деньги готовы, их сейчас принесут.

Перестав ржать, Ханыга жестко сказал:

— Я передумал. Двести штук на двоих нам мало. Добавь к ним еще триста и тоже в баксах.

Доронин осторожно возразил после паузы:

— Шарин, я не был готов к этому. Потребуется еще время, чтобы дополнительно взять деньги из банка. Может, возьмешь пока эти двести тысяч? Попозже привезут еще.

Пораскинув мозгами, Ханыга согласился:

— Ладушки. На то, чтобы приготовить еще триста штук, даю полчаса. И вот что. Приготовьте в аэропорту самолет.

Доронин изумленно переспросил:

— Самолет?!!

Ханыга прорычал, озлобляясь:

— Ты что — глухой? Я сказал, — самолет. Или ты думал, что я за бугор на машине поеду?

Несколько секунд на том конце провода было тихо. Видимо, полкан думал, что ответить, хотя чего тут думать? Ханыга нетерпеливо спросил:

— Эй, начальник, ты слышишь меня?

— Да, слышу. Будет самолет.

Ухмыляясь, Ханыга подтвердил:

— Конечно будет, куда ты денешься…

— Куда вы хотите лететь?

— Не твое дело. Пусть будет с полными баками и опытным экипажем. Никаких фокусов не устраивайте, мы возьмем на борт заложников. Сколько времени потребуется, чтобы самолет был готов к вылету?

После паузы Доронин неуверенно ответил:

— Часа два, может, три…

— Много. Даю полтора.

Доронин снова неуверенно возразил:

— Я не знаю, хватит ли полутора часов…

В отличие от полковника Ханыга уверенно отчеканил:

— Я знаю. Хватит. Ша, я сказал. Не надо мне горбатого лепить, начальник. Самолет не ракета, его не к запуску готовят, а к вылету. Ты все понял?

Доронин не стал больше торговаться, видно, поняв, что это бесполезно.

— Да, Шарин, я понял… У меня к тебе предложение. Сейчас тебе принесут деньги, ты согласен обменять на них еще несколько человек?

Ханыга вальяжно ответил:

— Не возражаю.

Видимо, Доронин не ожидал, что Ханыга согласится с такой легкостью, потому что следующий вопрос он задал тоже через солидную паузу:

— Сколько? У вас их там семнадцать.

Ханыга равнодушно ответил:

— А мне до фени… Забирай десятерых, меня это не лимитирует, да и рожи их уже надоели. Еще двоих освобожу, когда будем в аэропорту. Если с самолетом все будет чики-чики и взлететь ничто не помешает, освобожу еще двоих. Трое полетят с нами. А сейчас гони ібабкиі и готовьте самолет.

Положив трубку, Ханыга торжествующе посмотрел на меня и спросил, скаля зубы:

— По двести пятьдесят на рыло нам хватит?

Неопределенно пожав плечами, я ответил:

— Должно…

Ханыга передразнил меня:

— Должно-о-о… Что бы ты без меня делал, засранец?

Мне захотелось плюнуть в его самодовольную рожу и выматериться, но я сдержался.

С улицы долетел голос, усиленный хриплым мегафоном:

— Шарин, вам несут деньги! Встречайте…

Я подошел к окну и выглянул на улицу из-за плеча одного из заложников.

Впереди оцепления стоял Безуглов, освещенный прожектором. Руки его были подняты, и в правой он держал серый полотняный мешок с пластмассовыми ручками. Посмотрев на мешок, я поморщился. Вот они, родимые, только не такой ценой я их хотел получить.

Ханыга подошел к двери, повернул ключ в замке и, встав сбоку, пинком распахнул дверь.

— Давай!

В окно я видел, как Безуглов медленно пошел к двери, напряженно глядя на окна почтамта, и даже почувствовал что-то вроде сочувствия к нему. Пожалуй, непросто вот так идти и думать: вернешься ли обратно. С Ханыгиной дикостью это было запросто…

На этот раз Ханыга не стал пускать Безуглова внутрь. Когда менту оставалось пройти до двери пару метров, Ханыга остановил его окриком:

— Стой на месте!

Безуглов остановился.

— Покажи деньги.

Раскрыв мешок, Безуглов опрокинул его, и на землю посыпались тугие пачки долларов. Куча получалась внушительная, и я немного приободрился. Если к этому добавить еще столько, да еще полстолько, то жить можно.

Удовлетворившись, Ханыга сказал, по-прежнему не рискуя выглянуть из-за двери:

— Складывай обратно и бросай мешок сюда.

— А заложники?

— Будут тебе заложники. Бросай давай.

Безуглов швырнул мешок внутрь, и он звучно шлепнулся на бетонный пол. Ханыга кивнул мне, указывая стволом автомата на заложников. Из предосторожности я снова положил оружие на барьер и, взяв ключ от наручников, освободил десять человек. Ханыга отступил от двери пару шагов в сторону и приказал:

— Пошли на выход… Да не забудьте, олухи, за меня свечу в церкви поставить.

Семь женщин, два мужика и старик, наверное, тот самый, который материл меня, когда все это началось, послушно потянулись к выходу, боязливо косясь на Ханыгин автомат, словно не веря, что их отпускают живыми. Мне стало муторно от мысли, что и я теперь стою на одном уровне с Ханыгой и на меня косились бы с не меньшим страхом, боясь и ненавидя меня.

Когда последний из десятерых исчез за дверью, я захлопнул ее по приказу Ханыги, посмотрел на оставшихся семерых. Шестеро безучастно стояли вдоль стены, понуро опустив головы, и только Степанов сверлил меня своими черными глазищами. Мне снова стало не по себе, на этот раз от воспоминания, как я пинал его, беззащитного и скрючившегося на полу. Мама родная! Сколько же я дел натворил за один только вечер? Но разве же я хотел этого?.. Тряхнув головой, чтобы отделаться от мыслей, я злобно обругал себя: іКакая теперь разница, хотел ты этого или нет! Теперь до конца эту лямку тянуть придется. Хлюпик! Прав Ханыга, кишка у тебя тонка для таких дел…і.

Чтобы немного взбодриться, я подошел к стойке и, взяв бутылку, залпом выпил остатки водки. В голове немного зашумело, по телу поползла сладкая истома, и на душе полегчало.

Ханыга подошел ко мне, волоча по полу туго набитый мешок. Бросив его на барьер, он довольно похлопал рукой по тугому боку:

— Вот они, родимые, вот они, зеленые… Не тушуйся, Вованчик. Все даже лучше получается, чем мы хотели. Ну что бы мы сейчас делали с нашими деревянными? Водку жрали на кухне? А там ты мистером будешь, швейцар перед тобой дверь станет распахивать.

Я молча кивнул головой, лишь бы отвязался. И без его трепа было тошно. Опустившись на стул, Ханыга небрежно забросил ноги на стол, явно подражая ковбоям из вестернов, и, закурив, посмотрел на часы.

— Так. Через двадцать минут еще мешок принесут.

Покосившись на его рожу, я презрительно скривился. И что за дерьмо? Полжизни по зонам бушлаты снашивал, а что-то из себя еще строит. Представив Ханыгу в смокинге и с кейсом в руках, я невольно усмехнулся. А ведь тоже, подлец, не дворником там собирается стать. Подумав об этом ітамі, я тоскливо вздохнул. В какое дерьмо я вляпался?! И ведь нет другого выхода. Это еще после кассы можно было где-нибудь затаиться, пока все забудется, а теперь… Я тоже закурил и, повернувшись к Ханыге спиной, облокотился о стойку барьера, забросив автомат за спину и положив рядом пистолет.

Несколько минут мы оба молчали, думая каждый о своем. Уж не знаю, что там грезилось Ханыге, наверное, голый гарем, а мне представился белый теплоход, бегущий по синей воде. Тот самый, из детства. И я стою на верхней палубе в обнимку с шикарной блондинкой. Только блондинка почему-то получилась похожей на Нинку. От такого ісовпаденияі я сплюнул горькую слюну и шепотом выматерился. Пропади оно все пропадом! Если бы не эта сучка, то и не было бы столько бед у меня. Не попал бы в зону, не получил бы по черепу арматурой и не лежал бы в психушке. И Ханыги тоже не было бы. И не торчал бы я сейчас здесь, ожидая то ли пули, то ли сладкой жизни. Только при мысли об этой сладкой жизни становится почему-то горько.

Я вспомнил, как Нинка равнодушно клепала на меня в суде, а ее мамаша верещала на весь зал и плакалась судьям, что я ее дочери жизнь загубил, и снова шепотом выматерился. Мои мысли прервал грохот у меня за спиной. Дернувшись от неожиданности, я подскочил на месте, мгновенно повернулся к двери, ведущей в подсобки, и мысли у меня в башке заскакали, как горох, рассыпанный по полу: іНачалось! На штурм пошли!.. Твою мать, не хочу подыхать!!!і. Вскочивший на ноги Ханыга дико заорал и стал палить из автомата, водя им из стороны в сторону и выбивая из двери щепки и куски обивки.

Меня как будто парализовало страхом. Тупо глядя на дверь, я ожидал оттуда либо брошенной гранаты, либо здоровенных амбалов в черных полумасках и со штурмовыми автоматами в руках, точно таких, каких я видел по телеку. В голове продолжали вихрем носиться мысли: іА как же заложники? Заложники-то как же?!і.

Из оцепенения меня вывел шорох за спиной, который я расслышал даже сквозь грохот Ханыгиного автомата обострившимся от опасности слухом. Круто обернувшись, я увидел шестерых заложников, сжавшихся от страха у стены, и Степанова, бегущего прямо на меня с поднятыми руками и перекошенным, жутким от засохшей крови лицом. Меня как будто что-то толкнуло в спину. Плохо соображая, что я делаю и вообще, что к чему, я налетел грудью на барьер и, вскинув руку с пистолетом, не целясь, выстрелил. Степанов подпрыгнул на бегу, взмахнул скованными наручниками руками и грохнулся на пол.

Затвор в Ханыгином автомате выбросил последнюю стреляную гильзу и клацнул, как будто точку поставил. Ханыга схватил со стола другой магазин и стал нервозно вставлять его непослушными руками, то и дело опасливо поглядывая на дверь и свирепо матерясь.

— Обманули, суки… Падлы, всех порешу!..

Наконец он справился с дрожащими руками, магазин глухо щелкнул, попав в гнездо. Рванув затвор, Ханыга выпустил еще одну короткую очередь в открывшуюся дверь и крутанулся на месте, наставляя автомат на заложников.

Удивленный тем, что до сих пор никто не ворвался в зал, я схватил автомат за ствол, пригнул его к полу и заорал:

— Не стреляй! Подожди, ты…

Несколько секунд мы боролись, пытаясь вырвать друг у друга автомат, и вдруг оба замерли и переглянулись, услышав телефонный звонок. Я еще раз дернул автомат за ствол и рявкнул:

— Это не нападение, идиот! Нас бы смяли уже!

Ханыга проорал, боясь мне поверить и желая этого:

— А что тогда, твою мать?

Я снова прорычал, толкая этого тупицу в грудь и отводя от себя ствол автомата:

— Да опомнись ты! Ты что, не видишь, что никого нет? Думаешь, они бы от твоей стрельбы разбежались?

Ханыга недоверчиво покосился на дверь. Взяв автомат наизготовку, он осторожно заглянул в коридор, ведущий в подсобки, и, никого не увидев, пошел вперед, настороженно поводя стволом из стороны в сторону.

Телефон продолжал настойчиво дребезжать. Я схватил трубку и заорал:

— Да! Кто это?

Голос на том конце провода рявкнул:

— Доронин говорит! Какого черта, что у вас там происходит?! Почему стрельба? Вы что, совсем рехнулись? Что с заложниками?!

Сглотнув слюну, я вытер испарину со лба и ответил, стараясь унять лязгающие зубы:

— Это ошибка… Ошибка. Живы заложники…

Услышав за спиной звук шагов, я обернулся. С перекошенным от ярости лицом Ханыга подошел ко мне, выхватил у меня трубку и врезал в челюсть, добавив: іБ…ь такая!!!і. Грохнувшись на пол, я больно ударился затылком об пол и прокатился на спине до самой стены. Ханыга рявкнул в трубку:

— Заткнись, начальник! Ни хрена с твоими заложниками не сделалось. По мишеням мы стреляли, понял? Тренировались…

Рев Доронина даже я услышал, лежа на полу:

— Еще раз станете ітренироватьсяі, я отдам приказ штурмовать почтамт!!! Ты понял меня, Шарин?!!

Злобно рявкнув: іПонялі, - Ханыга швырнул трубку на рычаги и повернулся в мою сторону. Шагнув, он поднял меня с пола, схватив за грудки, и принялся лупить спиной о стену, приговаривая при этом:

— Ты что, падаль, наделал? Ты на хрена там баррикаду устроил? Из-за тебя, сучара, чуть все не сорвалось! А если бы этот мент своих церберов на нас спустил? Ты представляешь, козел, что бы тут сейчас творилось? Ну, благодари Бога, что нужен ты мне еще…

Шваркнув меня напоследок еще раз о стену, он отошел в сторону и закурил, матерясь вполголоса. А до меня только теперь дошло, отчего поднялся такой грохот. Стулья и ведро, которые я навалил на стол, полетели на пол и подняли шум, из-за которого едва не заварилась кровавая каша. Представив себе, чем это могло для нас кончиться, я покрылся холодным потом.

Ханыга злобно посмотрел на меня и заорал:

— Чего стоишь, как пень?! Бар-ран. Хватай гранаты и подвесь там на все окна и на входную дверь.

Смутно представляя себе, что такое настоящая граната, я ошалело спросил:

— Как?

От моего вопроса Ханыга рассвирепел еще больше:

— Молча, сучонок! Привяжешь гранату к батарее и проволокой соедини чеку и решетку. Если вышибут решетку, она потянет за чеку, и… Теперь понял?

Я, наверное, совсем отупел от страха, потому что снова спросил:

— А проволоку где взять?

Ханыга разъярился не на шутку. Приподнявшись со стула, он заорал так, что вены вздулись на висках:

— Из задницы достань, идиот!!!

Ни о чем не рискуя больше спрашивать, я схватил мешок с гранатами и побежал по коридорчику внутрь почтамта.

В кабинетах ничего похожего на проволоку не нашлось. Зато в подсобке на полу стояла здоровенная бобина прочного шпагата. На стеллаже, рядом, лежал моток клейкой ленты. Снимая моток с полки, я зацепил лежащие рядом ножницы, и они свалились на пол, за стеллаж. Металлический звон насторожил меня. Пол везде был бетонным, обо что могли зазвенеть ножницы? Вернувшись к двери, я нащупал на стене выключатель, повернул его, и просторная комната без окон осветилась бледной лампой дневного света. Обойдя стеллаж вкруговую, я заметил в полу большой люк. Наклонившись, я попробовал открыть его, но люк не поддавался. Теперь я заметил кодовый замок, и, оставив попытки открыть его, прикинул: что это за люк? Похоже, что он ведет в подвал, а ведь в подвал можно проникнуть и с улицы, через грузовой люк. Это я помнил по схеме, которую рисовал для нас с Сашкой Ханыга. Вот только этого люка на схеме не было. Похоже, Ханыга и сам о нем не знал. Странно, что менты до сих пор не попытались проникнуть внутрь почтамта через подвал. На всякий случай я прикрутил к крышке люка две гранаты, обмотал обе чеки шпагатом и захлестнул другой конец шпагата за стеллаж, завязав его мертвым узлом. Вот так-то будет лучше. Если лопухнулись и не воспользовались этим люком раньше, то теперь и не получится.

Я вышел из подсобки и в обоих кабинетах, у заведующей и в бухгалтерии, повторил процедуры с гранатами, привязав к каждому окну по одной. В мешке оставались еще две гранаты. Ими я заблокировал выход во двор, примотав гранаты к скобе, вбитой в стену неизвестно для чего, и соединив шпагатом обе чеки с дверной ручкой.

Все время, пока я занимался этим, меня не переставала колотить крупная дрожь. Мысль, что все уже могло кончиться дыркой во лбу, буквально сверлила мне мозги, разрывая голову на части. Сейчас я готов был молиться на Ханыгу за его выдумку с гранатами.

Пока я возился у двери, мне послышался какой-то шум на улице, как будто пар с шипением вырывался из шланга. С полминуты я слушал это шипение, пытаясь сообразить, что бы это значило, но так ничего и не поняв, решил плюнуть и не ломать себе голову. Закончив, я пошел в зал, и тут меня как током ударило: іСтепанов!і. Сначала от страха, а потом в суматохе у меня совсем вылетело из головы, что я стрелял в него, и сердце тоскливо заныло от мысли, что я убил еще одного. Теперь-то мне точно кранты, если не удастся отсюда вырваться с Ханыгой. Даже если возьмут живым, то вышка мне обеспечена. Мама родная! Ну как же так получается?! Ведь не хотел же я никого убивать. Не хотел! Пропади все пропадом! И деньги, и Ханыга, и Степанов этот вместе с кассиршей, и вообще все на свете. Теперь мне только одно и остается: держаться за Ханыгу, за козла этого. Без него мне отсюда не выбраться. Как бы я к нему ни относился, все же лучше он, чем пуля или вышка. Хоть как, хоть куда — лишь бы выбраться отсюда живым. Живым!!!

Когда я вошел в зал, Ханыга сидел за столом и пересчитывал пачки долларов, раскладывая их на столе в две равные кучки. Покосившись на меня, он презрительно спросил уже без прежней злости:

— Ну, что, фраер, обмарал штаны? Нет, в натуре, лучше бы Сашка, сучонок поганый, на твоем месте был. Его хоть пинками заставить можно. А тебя… Гонору в тебе и чистоплюйства много, а толку — чуть. Дрожишь при каждом шорохе, как заяц от страха. Маринку ты по незнанию пришил, Степанова замочил от страха, а грохнуть кого-то ради денег у тебя очко играет. Нет, Вован, слабый ты. А ведь я говорил тебе, что наше дело надо хладнокровно делать. И не будет у тебя сладкой жизни, не помогут тебе деньги. Деньги, они, как и бабы, сильных любят, а ты… Слушай, Вован, а может, переиграем с ібабкамиі, а? Пусть будет по справедливости, каждому по труду. Ведь на дело я тебя подбил. Я же и заложников взял. И деньги менты мне принесли, а не тебе. Я тебе дам сто штук, и хорош с тебя. Даже лишка будет, по твоему участию…

Я угрюмо молчал, глядя в сторону. Чтоб ты сдох, скотина. Измазал меня дерьмом с ног до головы и еще издевается… Наверное, у меня на лбу было написано, о чем я думаю, потому что Ханыга похлопал меня по плечу и сказал примирительно:

— Ладно, ладно… Не хрен рожи-то корчить, пошутил я. Получишь ты свою долю, честь по чести. Живи потом в свое удовольствие, да благодари Ханыгу за доброту.

Я отошел в сторону, чтобы не смотреть, как его узловатые пальцы жадно перебирают пачки денег, и навалился грудью на барьер. Как же, знаю я твою ідобротуі. При случае ты и меня грохнешь, когда все кончится, чтобы все деньги себе загрести.

Посмотрев на перепуганных заложников, стоящих у стены, я тоскливо вздохнул. Кто я теперь для этих людей? Еще вчера был Вовка-дурачок. А сегодня? Убийца и отъявленная мразь. Теперь еще и Степанова грохнул. И чего ради? С дуру, от испуга. Ведь и правда чуть не обделался, когда поднялся грохот и Ханыга стал стрелять. Мне стало жаль Степанова. Не знаю почему, но я даже симпатию к нему стал испытывать. Возможно, в других условиях мы стали бы с ним приятелями, а теперь…

Подумав о Степанове, я посмотрел на него, перегнувшись через барьер, и едва не подпрыгнул, то ли от испуга, то ли от радости. Лежавший до сих пор неподвижно в луже крови на полу, он вдруг зашевелился и коротко простонал. Перемахнув через барьер, я подбежал к Степанову и перевернул его на спину. Он слабо зашевелил губами, попросив воды, а я едва не заорал от радости, что он жив. Мать моя женщина, хоть этот не будет на моей совести. С перепугу я стрелял не целясь, и не убил его, а только ранил, прострелив плечо. Темное пятно крови отчетливо проступало на светло-сером плаще, образуя вокруг рваного отверстия почти правильный круг. Больше крови нигде видно не было.

Мне вдруг стало так жалко и его, и себя, что я едва сдержал подступившие слезы и судорожно сглотнул стоящий в горле ком. Прав все же Ханыга: не гожусь я для таких дел.

На какое-то время я даже забыл, где нахожусь и что вообще происходит, потому что вздрогнул, когда услышал голос Ханыги. Он стоял с другой стороны барьера и гадливо ухмылялся, глядя на меня.

— Ну, ты еще расцелуй его на радостях, придурок…

Смачно сплюнув, он злобно процедил сквозь зубы:

— Дешевка… Монашка, а не налетчик.

Не слушая его ругани, я поднялся и побежал в бухгалтерию, где заметил еще раньше на одном из столов графин с водой.

Вернувшись с полным стаканом, я осторожно приподнял Степанову голову и поднес стакан ко рту. Он отпил несколько глотков, судорожно дергая кадыком, и только после этого открыл помутневшие глаза. Посмотрев на меня недобрым взглядом, он прошептал едва слышно:

— Ты? Так вас еще не взяли… Жаль… Ну, давай, можешь теперь еще раз меня продырявить, потренироваться из своей пукалки. Опыт у тебя уже есть… гаденыш…

Закрыв глаза, он откинул голову в сторону. Опустив его на пол, я поднялся, не оскорбляясь и понимая, что он прав. Ханыга с откровенным презрением смотрел на меня, стоя на прежнем месте и небрежно поигрывая моим пистолетом.

— Ты еще сопливчик ему подвяжи, фраер…

Бросив мне в руки пистолет, он приказал, указывая на Степанова пальцем:

— Добей. Только не здесь, внутрь отнеси. Пушку в упор приставь и обмотай какими-нибудь тряпками, чтобы не так слышно было.

При его словах я вздрогнул, и сердце у меня снова болезненно сжалось. Опять убивать?! Ну вот уж хрен тебе, тварь кровожадная. Сам не стану и тебе, мрази, не позволю. Обойдемся как-нибудь без этого.

Засовывая пистолет за ремень, я мрачно посмотрел на Ханыгу и процедил сквозь зубы:

— Не буду.

Ханыга удивленно вызверился на меня:

— Что?!

Посмотрев ему прямо в глаза, я упрямо повторил:

— Я сказал, не буду. И тебе не дам. Ты что, совсем озверел? Чем тебе мужик помешал?

Злобно скривившись, Ханыга выматерился:

— …мать его! Всю жизнь таких чистеньких да правильных ненавижу. Они же только и умеют, что языком трепать да тень на плетень наводить. А как до дела… Добей, я сказал. Не хватало еще с ним возиться.

Заметив, что я по-прежнему стою и не двигаюсь, он угрожающе добавил, подаваясь вперед:

— Ну…

Я решил не собачиться с ним лишний раз и попытаться уговорить добром.

— Послушай, Ханыга, тебе что, прибудет от его смерти? А если в следующий раз деньги снова Безуглов принесет? Он же точно захочет убедиться, что Степанов жив. Ты же такую пальбу устроил, что наверняка подумают, что кого-то подстрелили. Менты тоже не дураки и потребуют показать заложников, чтобы убедиться, что с ними все в порядке. А если Степанова не будет? Безуглов — зверь. Он же, как танк, сюда вломится, чтобы за Степанова рассчитаться и на всякие запрещения и приказы наплюет.

Кажется, упоминание о Безуглове на него подействовало. Еще раз обматерив меня, Ханыга снова сел за стол. Над барьером торчала только его голова, и на меня и Степанова он не обращал больше внимания. Облегченно вздохнув, я посмотрел на Степанова. Глаза его были теперь открыты, и он в упор смотрел на меня, но прежней злости в его взгляде уже не было. Смотрел он на меня, скорее, с любопытством. Мне от этого стало немного легче на душе. Попытавшись сесть, Степанов негромко окликнул меня:

— Ты бы перевязал меня чем-нибудь, а, парень? А то ведь истеку кровью, кого тогда Безуглову покажешь?

Он с усилием поднялся и, стоя от меня в паре метров, с усмешкой сказал:

— Ты мне теперь ближе родного, Вовчик. Это надо же, два раза в один вечер іокрестилі. И откуда ты только взялся на мою голову?

Пошатываясь, он вернулся на свое место у стены и сел на пол, привалившись к стене спиной.

Я пошел в служебное помещение поискать, чем бы перевязать его. Кровью он, может, и не изойдет, но все равно оставить его без помощи не годится.

В кабинете заведующей нашлась аптечка с бинтами и йодом. Взяв ее под мышку и прихватив лежащие на подоконнике ножницы, я вернулся в зал и подошел к Степанову, оставив пистолет на барьере. Опустившись на пол рядом с ним, я освободил ему руки, вспорол ножницами плащ и пиджак с рубашкой, и, как мог, перевязал, сдерживая в себе тошноту от вида крови. Услышав его іспасибоі, я вздрогнул. Чтобы он не очень-то расслаблялся, я снова защелкнул у него на запястьях наручники и мрачно ответил:

— Заглохни. Мне твое спасибо, как кол в заднице. Сам-то ты откуда на мою голову свалился? Одни неприятности из-за тебя…

Поднимаясь на ноги, я швырнул ему на колени аптечку и добавил:

— Держи, мать твою… Если снова кровь пойдет, замотаешь как-нибудь сам.

Подняв руки в наручниках, он усмехнулся и спросил:

— Как?

Отходя, я бросил через плечо:

— Жить захочешь, сумеешь…

В ответ я услышал негромкое:

— Дурак ты, парень…

Поворачиваться и спорить я не стал. Дурак так дурак. У меня и справка на этот счет имеется.

Ханыга встретил меня вопросом.

— Ну что, проявил милосердие? Нет, все же дурак ты, Вован. Не по болезни, а по призванию…

Два раза подряд было уже слишком, и я взбесился:

— Да вы что, охренели все?! Заладили, б…, дурак да дурак.

Сожалеющий тон Ханыги тут же сменился на озлобленный:

— Заткнись, лярва! На кого пасть разеваешь, шакал?

Не отвечая, я закурил и ткнулся лбом в прохладную полировку барьера. Надоели вы мне все. Менты, рецидивисты, заложники… И сам себе уже надоел. Когда все это кончится? Ни спорить, ни лаяться с Ханыгой не хотелось, и я молча курил, не слушая, что он там еще гавкал. Наконец, выдав весь запас своей блатной ругани, Ханыга выдохся и посмотрел на часы.

— Сейчас ібабкиі принесут, приготовься. Засунь все свои обиды в задницу и делай все, как положено. И вообще, брось из себя невинную овцу строить. А то доведешь со своим милосердием до того, что оба на одних нарах окажемся… или в соседние могилы ляжем.

Бросив сигарету, я растоптал ее каблуком и ответил:

— А ты не очень-то лайся. Ты от меня не меньше зависишь, чем я от тебя. Одному тебе отсюда выбраться тоже не удастся.

Ханыга мрачно сверкнул на меня глазами и многозначительно пробурчал:

— Ну, ну… Щенок неблагодарный. Забыл, кто тебя от смерти спас? Кто тебя из дерьма вытащил?

Мысленно я продолжил: і…и в другое дерьмо по уши сунулі, - но вслух ничего говорить не стал.

Еще несколько минут прошли в зловещей тишине. Электронные часы на стене показали девять. Ханыга поднялся со стула и злобно выругался:

— Они что, суки, шутить со мной надумали?

Ткнув пальцем в заложников, он приказал мне:

— Иди, бери одного… Я им сейчас устрою небо в алмазах. Степанова бери. Пусть этот засранец Безуглов покусает локти.

Возразить я не успел. С улицы донесся искаженный мегафоном дребезжащий голос:

— Шарин, вам несут деньги. Не стреляйте. Дайте знать, как поняли… Повторяю…

Ханыга отпихнул ногой стул и удовлетворенно пробормотал:

— Вот так-то лучше…

Он снова посмотрел на меня и распорядился:

— Давай за барьер и бери этих на мушку. Чуть что — сразу стреляй. Понял? И только попробуй сопли распустить, я тебя самого, как собаку, пристрелю.

Ничего не отвечая, чувствуя, как меня опять начинает колотить крупная дрожь, я перемахнул через барьер, снял автомат с предохранителя и передернул затвор. Встав в тень, спиной к стене, я повесил автомат на плечо и выставил его стволом вперед, в сторону заложников.

Все повторилось. Убедившись, что Безуглов без оружия, Ханыга разрешил ему подойти на пару метров к двери и приказал остановиться. По-прежнему прячась в тени, сбоку от двери, он велел бросать мешок внутрь. Безуглов медлил. Тогда Ханыга сразу взвился и пролаял:

— Чего тянешь? Бросай, я сказал.

Из-за двери я услышал голос Безуглова:

— Шарин, мы хотим убедиться, что все заложники живы. После вашей стрельбы…

Ханыга перебил его:

— Я же сказал Доронину, что все целы. Бросай мешок!

Голос Безуглова, твердый и уверенный, возразил:

— Не дури, Шарин. Пусти меня внутрь. Я должен убедиться, что с заложниками ничего не случилось. Не нарушай уговора.

Ханыга рявкнул:

— Плевать я хотел на уговоры! Бросай мешок, или я тебя пристрелю!

Безуглов ответил по-прежнему спокойно, хотя чувствовалось, что это спокойствие дается ему с немалым трудом:

— Стреляй. Но прежде послушай. Денег ты все равно не сможешь взять, тебя тут же снимут, если ты посмеешь высунуться. И вообще на этом все сразу и кончится. Посмотри туда…

Несколько секунд длилось молчание. Я тоже посмотрел в окно, оторвав взгляд от Ханыги, и оторопел. К ментам из оцепления присоединялись здоровенные парни в камуфляжках и в черных масках на лицах с прорезями для глаз. Выпрыгивая из двух грузовиков, они моментально рассыпались цепочкой и прятались за машинами. В доме напротив я заметил два распахнувшихся окна и снайперов в них, прилаживающих винтовки с оптикой на подоконники.

С улицы снова послышался голос Безуглова:

— Видишь этих симпатичных ребят, Шарин? Это спецподразделение из Москвы. Учти, что это не оперы и не патрульные с участковыми, которые блокировали почтамт до сих пор. И даже не наши спецназовцы. Эти парни в захвате террористов поднаторели и много не рассуждают. Поверь мне на слово, они уже имеют приказ открыть огонь при малейшем нарушении нашего соглашения. Если ты сейчас выстрелишь, две штурмовые группы, отсюда и со двора, начнут действовать. Так что не дури и не провоцируй нас на вооруженный захват. Все напряжены до предела, достаточно малейшей неувязки — и вас с Танаевым разорвут на части. Не дури и впусти меня. И потом выпусти. Потому что, если я не выйду через пять минут целым и невредимым, начнется то, о чем я уже сказал тебе.

Не знаю, блефовал он или говорил правду, но выглядело все более чем убедительно. Разъяренный Доронин вполне мог отдать приказ штурмовать почтамт в случае нашей строптивости.

Ханыга, идиот, еще попытался хорохориться:

— Плевать я хотел на ваши угрозы. Иди и передай своему Доронину…

Безуглов перебил его:

— Не говори чепухи. Доронин здесь уже ни при чем. Эта операция уже уплыла из его рук, и поблажек ты больше не дождешься. Теперь всем распоряжается сам министр. Шутки в сторону, Шарин. И ты, и мы в хреновом положении. Все всё понимают, но и сделать никто ничего не может. Рисковать заложниками мы не смеем, но и позволить тебе безнаказанно издеваться над законом мы тоже не можем. Вот и думай. Достаточно одного неосторожного действия с любой стороны, и неизвестно, чем всё это обернется. Пока мы уверены, что заложники живы, мы не станем рисковать, но твое упрямство настораживает. И кто знает, как это расценит министр, когда ему доложат? Так что не осложняй ситуации, впусти меня, Шарин.

Ханыга еще какое-то время колебался, не желая уступить, но наконец и в его квадратной башке что-то сработало, и он сдался. Отступая в сторону от двери, он неохотно пробурчал:

— Заходи. Но не вздумай дергаться.

Безуглов вошел и прикрыл за собой дверь.

Дойдя до середины зала, он бросил на пол мешок, размерами больше прежнего, и повернулся лицом к заложникам. Я не видел, какое у него было лицо, когда он заметил перевязанного Степанова, но голос у него был страшен и больше напоминал звериное рычание.

— Вы что с ним, суки, сделали?!!

В следующее мгновение он круто обернулся, сделал порывистый шаг по направлению к Ханыге, и остановился, наткнувшись грудью на ствол автомата. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Я видел, что Безуглов был готов от ярости на любые выходки, но и Ханыга нажал бы на курок не задумываясь. Я со страхом смотрел, как эти два зверя мерялись злобными взглядами, готовые вцепиться друг другу в глотки. Не знаю, что было бы, если бы Степанов не крикнул:

— Валька, не надо! Не делай глупостей!

Замерев от страха, я продолжал смотреть на обоих. Даже в полутьме я видел, как вены вздулись на висках у Безуглова, а у Ханыги на переносице выступили бисеринки пота, и глаза стали похожи на две прорези. От крика Степанова Безуглов немного расслабился и разжал свои кулачищи. Ханыга, не опуская автоматного ствола, отступил пару шагов назад и хрипло выдохнул:

— Вот так-то лучше, мент… Дыши глубже и не делай резких движений… А теперь убирайся отсюда.

Безуглов ответил, все еще тяжело дыша и едва сдерживаясь:

— Я уберусь… Но этим все не кончится, помни о моем обещании…

Он быстро пересек зал и вышел, громыхнув дверью.

Только теперь я почувствовал, как струйки пота стекают по вискам и по спине между лопаток. Поставив автомат на предохранитель, я прикурил дрожащими руками и затянулся так глубоко, что закружилась голова. На ватных от страха ногах я добрел до стула и почти упал на него.

Через барьер, кувыркаясь, перелетел мешок с деньгами, брошенный Ханыгой, и упал на пол, издав глухой шлепок. Следом перелез и сам Ханыга, не утруждая себя проходом через дверцу в барьере. Он попытался усмехнуться дрожащими губами, но удалось ему это плохо. Усмешка получилась кривая и какая-то жалкая. Видно, почувствовав это, он с силой отер себе лицо и выругался:

— Вот козел, а? Чуть было не кинулся. Вот бы сейчас была резня. Надо бы пристрелить его, падлу, да только дорого сейчас обойдется такое удовольствие. Ну, ничего, ничего… Напоследок я его в заложники потребую, в обмен на остальных. А в самолете я с ним за все рассчитаюсь.

Мне было не до разборок. Я молча сосал сигарету, чувствуя, как противно подрагивают колени, и старательно гнал из головы возникающие картины возможного штурма. Охренеть можно! Из Москвы приказы отдают! Поначалу мне не думалось, что все зайдет так далеко, пока нами местные менты занимались. А теперь… Какие уж там шутки, прав Безуглов. Теперь и от наших ничего не зависит. А у этих костоломов московских один метод — пуля.

Подумав про пулю, я вспомнил про снайперов и посмотрел в окно. Те два окна по-прежнему были распахнуты, только к снайперам теперь добавились светлые блины мощных прожекторов, направленных на окна почтамта. Едва не подскочив, я толкнул Ханыгу в бок:

— Ханыга!.. Там снайпера и прожекторы…

Он вскочил со стула и подался вперед, глядя в окно.

— Твою мать!… Хватай заложников, быстро! Ставь на подоконники и пристегивай браслетами к решеткам!..

Сразу позабыв про дрожь в коленях, я отшвырнул недокуренную сигарету, бросил на стойку автомат, одним махом перелетел через барьер и подлетел к заложникам, доставая из кармана ключ от наручников. Загнав всех на подоконники, я стал приковывать их к решеткам, но Ханыга заорал сзади:

— Не так, идиот! Руки в стороны, и каждую — отдельным браслетом. Да по одному ставь на окно, а то не хватит.

Окон было четыре, о чем я и сказал Ханыге. В ответ он снова заорал:

— Делай, что говорю, фуфло! Без тебя считать умею!

Я не стал больше спорить, не до того было, и сделал, как он велел. Растянув по одному человеку на окно и приковав им руки наручниками, я снова услышал голос Ханыги:

— Теперь пристегни одного чмошника к входной двери.

іЧмошникі, один из молчавших мужиков, не сопротивляясь, дошел до двери, но, когда я стал пристегивать его ібраслетомі к дверной ручке, шепотом сказал мне:

— Большую ошибку ты делаешь, парень.

Я разозлился. Почувствовали, падлы, мою слабость и теперь давят. А все со Степанова началось… Косо посмотрев на мужика, я, тоже шепотом, ответил:

— Заткнись.

Он покачал головой.

— Эх, парень, парень… У меня сын такой, как ты, я же тебе в отцы гожусь.

Я снова прошипел:

— Заткнись, говорю. У меня вот такой же папаша был, как ты. Сделал меня и бросил с одной матерью…

Сзади от барьера долетел голос Ханыги:

— Ну, какого хрена ты там возишься? Давай быстрее!

Оборачиваясь, я огрызнулся:

— Да все уже, не ори.

Не обращая внимания на мои слова, Ханыга распоряжался дальше:

— Теперь возьми гранату и заблокируй дверь. Да повыше подвесь, чтобы он достать не мог.

Я растерянно посмотрел на Ханыгу:

— Так ведь гранаты кончились…

Ханыга снова заорал, оставив спокойный тон:

— Ты что, сожрал их что ли?!

Словно желая мне продемонстрировать свое умение считать, он добавил:

— Четыре окна и одна дверь — это пять будет. А остальные где?

Я пояснил:

— Там еще люк в подвал, я на него пару штук укрепил… И на дверь тоже две.

Похоже, что про люк Ханыга тоже не знал, потому что переспросил меня:

— Какой еще люк?

— В подвал люк, говорю же тебе.

— Ну, так сними с него одну и давай ее сюда.

Побежав в подсобку, я снял с крышки люка одну гранату, запихнул в карман кусок шпагата и моток со скотчем и вернулся в зал.

Подтащив к двери стул, я встал на него, примотал скотчем гранату к шарнирной петле, и, захлестнув шпагат за чеку, протянул его поперек двери, подсунув под закраины декоративных реек, и привязал к гвоздю, на котором висел рекламный стенд. Теперь порядок. Любой, кто откроет дверь, вырвет шпагатом чеку, и… пишите письма. Сделав последний оборот на гвозде и завязав шпагат узлом, я услышал треск телефона и обернулся. Спрыгнув со стула, я подбежал к барьеру, перемахнул через него и стал у Ханыги за спиной, прислушиваясь к разговору.

Из трубки послышался голос Доронина:

— Шарин, что у вас там проис…

Ханыга сразу же перебил его вопросом:

— Самолет готов?

Доронин попытался закончить свой вопрос:

— Я хотел бы знать, что у вас там происходит? Что вы делаете с заложниками?

Не получив ответа на свой вопрос, Ханыга обозлился.

— А мне нас…ь, что бы ты там хотел узнать! Я хочу знать, готов ли самолет?

Помявшись, Доронин ответил:

— Нам нужно еще немного времени, Шарин. Ты ставишь очень жесткие сроки. Дай нам еще час…

Ханыга снова бесцеремонно перебил полковника:

— Не дам. И учти, начальник, не один ты такой умный. Снайперы и прожекторы вам не помогут. На каждое окно мы поставили по заложнику, если твои псы тебе еще не сообщили. Так что можешь снять своих стрелков ворошиловских, стрелять им не придется. У обеих дверей и у люка, в подсобке, будут прикованы еще по одному человеку. На люк и обе двери подвешено по гранате. Окна в кабинетах тоже с начинкой, имей в виду. Так что при любой попытке ворваться к нам в гости взорвете заложников. Если услышу хоть какой-то шум у дверей или окон, устрою такой фейерверк, что всем чертям станет тошно. У нас два ікалашниковаі и уйма патронов, ты это знаешь. Терять нам нечего, это ты тоже понимаешь. Напоследок мы оставим себе по пуле, чтобы ваши рожи ментовские не видеть. Если не хочешь этого, через полчаса подавай машину к двери и в аэропорту должен быть готов самолет.

Немного помявшись, Доронин ответил:

— Шарин, самолет стоит с полными баками, но мы не можем найти экипаж. Никто не соглашается лететь с тобой, а приказать мы не имеем права. Ты же совсем озверел. Веди себя спокойнее, и все устроится. Дай нам еще час сверх назначенного. Мы найдем экипаж и позволим вам беспрепятственно уехать в аэропорт.

Пораскинув мозгами, Ханыга, хоть и через силу, но все же согласился.

— Хорошо. Но это крайний срок, и больше не испытывайте мое терпение. Если через час не будет машины у входа и самолета с экипажем в аэропорту, я устрою свалку.

Доронин хотел еще что-то сказать, но Ханыга не дослушал и швырнул трубку на рычаг. Обернувшись, он заметил меня и заорал:

— Ты какого хрена здесь стоишь!

Я обалдело посмотрел на него, не понимая, чего он от меня хочет.

— А что? Я и сесть могу, если не нравится…

Вскакивая со стула, он пролаял:

— В зону сядешь, придурок! Иди пристегни одного к люку в подсобке, да так, чтобы гранату не смог снять. И одного к двери во двор. Возьми Степанова, ікорешаі своего. Будь там, с ними. Если услышишь шум, кончай обоих разом. Я здесь останусь…

Взяв еще одного заложника, того самого шкурника, которого Степанов подбивал на попытку освободиться, я потянул его в подсобку. Эта гнида вдруг засучила ногами и заскулила:

— Пожалуйста, не надо… За что? Я же хорошо себя веду…

Он ткнул пальцем в Степанова и заверещал, задыхаясь от страха:

— Вы его, его возьмите! Пусть он там… с гранатой. Он во всем виноват. Он и приятель его, Безуглов! Он и меня уговаривал…

От его перекошенной рожи со слюной на подбородке меня едва не стошнило. Вспомнив, что я и сам недавно вот так же слюнявился, я брезгливо поморщился. Но я-то хоть вынужденно, а эта гнида?..

Врезав ему по толстому загривку, чтобы не орал про Степанова, я рявкнул:

— Заткнись, падла! И Степанову найдется занятие, не переживай.

Почти волоком затащив в подсобку, я пристегнул его к стеллажу так, чтобы не смог дотянуться до гранаты, и пошел к двери. Уже прикрывая ее, я услышал скулеж за спиной.

— Оставьте мне хоть немного света… Пожалуйста, Володя. Вы же добрый человек, я знаю… Я прошу вас. Я очень боюсь темноты…

Я брезгливо посмотрел на него. Сейчас он передо мной на карачках готов ползать, а случись что, первый же для меня смерти потребует.

Вот из-за таких сук все… Смерив его презрительным взглядом, я резко ответил:

— Перебьешься.

Он заскулил еще жалобнее:

— Пожалуйста, Володенька, я прошу вас… Я с детства ужасно боюсь темноты…

При его словах я не мог удержаться от улыбки, хотя ситуация была и не подходящей для смеха. Тут люди думают, как бы в живых остаться, а он про темноту. Мужику лет сорок, рожа под шляпой, что арбуз, а он про детство… Сжалившись, я включил одну лампу.

— Дыши… слизняк. А то еще в штаны нафуришь от страха…

Бросив на него еще один презрительный взгляд, я прикрыл дверь и отправился за Степановым.

Степанов по-прежнему сидел у стены, молча наблюдая за всем и баюкая раненную руку. Приблизившись, я расстегнул браслет на его левой руке и сделал знак подняться. Он встал. Я, так же молча, указал ему рукой на проход в барьере. Ни слова не говоря, он пошел вперед.

Проходя вслед за Степановым мимо Ханыги, я услышал его предупреждение:

— И поменьше с ним цацкайся, а то доиграешься…

Проведя Степанова по извилистому коридору, я остановился метрах в трех от двери и велел ему:

— Пристегни себя браслетом к дверной ручке.

Он послушно сел на стол, стоящий поперек двери, и защелкнул браслет.

Подняв один из упавших стульев, я опустился на него, пристроился поудобнее, закурил и вдруг услышал голос Степанова:

— Послушай, парень…

БЕЗУГЛОВ.

Хлопнув дверью, я широко зашагал к машинам оцепления, весь клокоча от ярости и дикого желания немедленно пристрелить эту поганую парочку. Ну, суки!.. Ублюдки! Теперь, за раненого Игорька, я из них самих всю кровь по капле выцежу! Мало тварям, что избили его, так теперь еще и подстрелили. Ладно бы, шакалы, мне дырку сделали, я им враг, мент поганый, мусор. Но он-то здесь при чем?

Почти добежав до своей машины, я саданул кулаком по капоту ідевяткиі так, что заныли костяшки пальцев и на крышке осталась вмятина. Опершись обеими руками на радиатор, я склонился над капотом, вполголоса посылая проклятия и самую отборную матерщину на головы этих двух скотов. Теперь они точно подписали себе смертный приговор. Я их обоих… Даже если меня за это из милиции вышвырнут.

Сбоку подбежали ко мне Плотников и еще какой-то незнакомый капитан в камуфляжке. Плотников схватил меня за руки и сильно дернул, разворачивая лицом к себе:

— Ты что, Безуглов, совсем осатанел?! Ты чего машину ломаешь?

Отталкивая его руки, я заорал на всю улицу:

— Да пошел ты, мать твою!..

Плотников побледнел и резко оборвал меня:

— Ты не забывайся, старлей.

Опустив руки, я заставил себя заткнуться. Еще не хватало, чтобы из-за этого психоза меня отстранили в последний момент. Овладев собой, я поднял на Плотникова тяжелый взгляд и постарался ответить как можно спокойнее:

— Извини, капитан. Нервы… Они друга моего подстрелили.

Плотников примирительно взял меня за локоть:

— Ладно, Валентин, проехали. Возьми себя в руки.

Похлопав его по руке, я заверил, впервые назвав его по имени за время нашего знакомства:

— Уже… Все нормально, Сергей.

Плотников вздохнул с явным облегчением.

— Ну, вот и отлично… Кстати, познакомься. Это командир группы захвата, капитан Шарин.

Услышав фамилию капитана, я ошарашенно уставился на него и, заикаясь от неожиданности, спросил:

— К-как? Шарин?

Капитан широко и добродушно улыбнулся, обнажив на зависть белые зубы:

— Шарин, Шарин. Не родственник, не пугайся. Однофамилец вашего ісуперменаі. Еще когда в Москве были, ребята надо мной вволю поиздевались, когда узнали его фамилию. Фильм, говорят, надо снять, іШарин против Шаринаі. Бывает же такое…

Плотников встряхнул меня за руку.

— Послушай, Валентин, тут Шарин… Тьфу ты, ч-черт… Не тот Шарин, а этот, предлагает тебе человека в помощь. Ты как?

Подумав, я решил отказаться. Только помеха лишняя. Чтобы не обидеть добродушного Шарина, я сказал:

— Спасибо, но ни к чему. Это только одному и можно сделать… Или вообще не сделать.

Шарин не обиделся и только широко улыбнулся. Похоже, что недостатком оптимизма он не страдает.

— Ну, как знаешь. А то смотри, мои парни горят желанием. Официального приказа приступить к ликвидации мы не получали, вот мои архаровцы и ворчат. Зачем, мол, было тащиться в такую даль, ежели делом не занимаемся? Что у вас тут за порядки? Ничего не понимаю. Нас из Москвы вытянули, сами тут операцию разработали…

Я посмотрел на недоумевающего капитана и невесело усмехнулся, вспомнив разговор Богатова с Дорониным. Хлопнув капитана по плечу, я ответил с улыбкой, невольно заражаясь оптимизмом от этого здоровяка:

— Провинция, Шарин-не-родственник-а-однофамилец. Мы тут и сами иногда ни хрена не понимаем, поверь слову честного опера.

Шарин выудил из короткого сапога финку с наборной ручкой и протянул мне.

— Держи, старлей. Может, пригодится тебе. Вещь отличная, редкая. Мастер один подпольный в Балашихе делает, по заказу. Мне она вместе с дыркой в плече досталась.

Я невольно залюбовался. Всегда имел нездоровую страсть к хорошему оружию. А финка была и впрямь отличная. Ручка, правда, обычная зековская шаробешка, из наборного плексигласа, но лезвие было роскошным. Узкое, обоюдоострое, с тоненьким кровостоком посередине и какого-то необычного матового оттенка. Заметив мой восхищенный взгляд, Шарин спросил:

— Что, нравится? Вижу, как у тебя глаза загорелись. Хорошая штучка. Таких всего штук тридцать по России, особый металл. На излом полтонны выдерживает. И прикладистая, метать одно удовольствие. Умеешь?

Я ответил не без гордости:

— Еще бы. В десанте служил.

Шарин хлопнул меня по плечу.

— Дарю. Бери на память, коллега.

Я от души поблагодарил его:

— Спасибо, капитан. Отличная вещь.

Плотников потянул меня за рукав, поторапливая:

— Пойдем, Валентин, там тебя Манков уже ждет…

Мы обошли дом вкруговую и подошли к синему іНиссануі, стоящему во дворе. Садясь в микроавтобус, я заметил снятую крышку и черный зев грузового люка, ведущего в подвал. В машине был один Манков. Сев рядом с ним, я спросил:

— Не заметят они нас из окна?

Подавая мне сверток, Манков успокоил:

— Не заметят. Сектор осмотра не позволяет. Здесь комбинезон для тебя. Снимай свои манатки и переодевайся. Вот фонарик, на рукаве кармашек для него. Когда спустишься в подвал, мы крышку на место поставим, чтобы шум с улицы не проникал. Код на замке А-5, Б-4, В-3. Запомнишь?

Переодеваясь в облегающий комбинезон черного цвета, я хмыкнул:

— Это и ребенок запомнит.

Манков нахмурился.

— А я не ребенка посылаю, между прочим, а тебя, Безуглов. Будь добр, повтори.

Я повторил, пожав плечами:

— А-5, Б-4, В-3…

Взяв у него из рук черную маску-шапочку, я натянул ее на голову и пригладил, чтобы уложить волосы. Погладив комбинезон руками, я нащупал на рукавах и коленях толстые подушечки, аккуратно пришитые к эластичной ткани комбинезона. Нет, все же Манков молодец, хоть и службист. Все предусмотрел. Мне же там по ребрам уголков, на карачках, неизвестно сколько ползать придется, и подкладки будут не лишними при такой прогулке.

іМолодеці похлопал меня по колену:

— Ну как, порядок?

— Порядок. Спасибо, капитан.

Поморщившись, он поправил меня:

— Товарищ капитан…

Рассмеявшись, я повторил:

— Конечно… Товарищ капитан.

На этого Манкова трудно было угодить. Он снова остался недоволен.

— И что ты за человек, Безуглов? На такое дело идешь, а все зубоскалишь.

Усмехнувшись, я ответил не без ехидства:

— А меня, товарищ капитан, мама с папой таким на свет произвели. Видно, не знали, что под вашим началом работать стану, не учли серьезности момента. Наверное, здорово хохотали, когда меня зачинали…

Засовывая финку под тугой манжет рукава, я подумал: іБоже упаси от такого начальника. Доронин хоть в демократию играет…і.

Поправив кобуру с пистолетом на боку, я поднялся и, открыв дверь, выскользнул на улицу. Комбинезон мне был как нельзя впору. У меня даже движения стали по-кошачьи мягкими и гибкими. Подойдя к люку, я вынул из узкого кармашка на рукаве тонкий фонарик-карандаш и посветил внутрь. Бетонные ступени с отбитыми краями спускались вниз и исчезали в темноте подвала. Сбоку от лестницы тянулся транспортер, и дальше, за ним, проступали из темноты штабеля каких-то ящиков и упаковок.

Шагнув на первую ступень, я стал осторожно спускаться вниз, подсвечивая под ноги узким лучом.

Когда моя голова поравнялась с крышкой люка, я услышал за спиной голос Манкова:

— Ни пуха, Валентин.

Хмыкнув, я подумал: іВидно, и этого проняло…і. Обернувшись, я оскалил зубы и насмешливо ответил:

— К черту… товарищ капитан.

Его реакции на свои слова я уже не увидел. Крышка опустилась, отрезая меня от внешнего мира, я остался один, если не считать узкого луча фонарика.

Я спустился вниз и оказался на бетонном полу в окружении штабелей ящиков, бумажных кулей и картонных коробок с импортными ярлыками. Запах клея и сургуча, перемешанный с затхлым запахом плесени, раздражал дыхание, заставляя морщиться и сдерживаться от чихания. В голове у меня мелькнула ассоциация с квартирой этого Танаева, и я передернул плечами от отвращения, вспомнив жуткий запах сивухи, похожий на вонь давно не стиранных носков. И как люди могут жить в таких условиях? И сейчас этот молодой засранец требует сотни тысяч в валюте и самолет, чтобы свалить за бугор? Понасмотрелись, мать их за ногу, красивой жизни по телевизору и рвутся теперь в нью-йорки и тель-авивы, как бабочки на огонь. И ладно бы только себе при этом вредили, а то вломится такой вахлак с наганом куда-нибудь, где народу побольше, и давай права качать. И чего щенку надо? Ладно Шарин, жженый зверь, его уже не переделаешь. А этот сопляк куда лезет? Рожа перепуганная, портки мокрые от страха, а за пушку обеими ручонками держится. Сук-ки. Моя бы воля… Впрочем, теперь воля как раз моя. А уж я позабочусь, чтобы заграница без них обошлась…

От мыслей меня оторвал нудный писк такого высокого звучания, что был похож на ультразвук. Направив луч фонаря на звук, я увидел картонную коробку с надписью іЧупа-Чупсі и цветной наклейкой. Из отгрызенного угла выкатились на пол разноцветные шарики, образовав неровную кучу на полу, и в центре этой кучи сидел крохотный мышонок размером едва больше леденца, который он старательно обрабатывал. Сверкнув на меня бусинками глаз, он безбоязненно продолжал свое занятие. Я усмехнулся, вспомнив слова той телеграфистки, Татьяны Михайловны, о ценностях, которые у них якобы тут хранятся, и мерах предосторожности. Плевать хотел этот малыш на все их опасения. Трескает себе в удовольствие эту детскую ірадостьі и в ус не дует. Вот так же и Танаев с Шариным. Забрались в малину, урвут кусок, и — оревуар.

Добравшись до люка, я поднялся по металлической лесенке, осветил замок и набрал нужный код. Замок негромко щелкнул. Погасив фонарик, я засунул его в кармашек, пошатал ногами ступени под собой, чтобы убедиться, что скрипа не будет, и стал осторожно приподнимать крышку люка.

Едва только появилась щель шириною в миллиметр, как я заметил в подсобке свет и сразу же опустил крышку обратно. Этого я никак не ожидал. Те два раза, что я заходил на почтамт, свет был только в главном зале, да и то горели всего два плафона. Все остальное на почтамте было погружено в темноту. Что могло измениться после моего ухода? На кой черт им свет сдался? Решили проверить помещения, что-нибудь заподозрив? Шарин вполне мог знать об этом люке. Даже наверняка знал, если верить Ведерникову…

Несколько минут я прислушивался, стараясь уловить хоть какие-нибудь звуки сверху, но в подсобке было тихо. Я решил повторить свою попытку. Не сидеть же здесь сложа руки и дожидаясь неизвестно чего.

Медленно толкая крышку рукой, я приподнял ее на пару миллиметров и снова прислушался. Никакие звуки не нарушали гнетущей тишины, и я решил откинуть крышку до конца. Я приподнял ее сразу на несколько сантиметров и вдруг услышал сдавленный шепот:

— Не поднимайте больше… Пожалуйста, не поднимайте…

Едва не выронив от неожиданности крышку, я выхватил пистолет и чуть не взвыл от досады. Неужели сорвалось? Но голос как будто не Шарина и не Танаева. К тому же те стали бы сразу стрелять, и вообще, поднялся бы такой хай, что во всей моей затее не осталось бы ни грамма смысла. Нет, не стали бы они шептаться.

Все это пронеслось у меня в голове в какие-то доли секунды. В следующее мгновение я нашел единственно возможное объяснение этому шепоту, решив, что это кто-то из заложников, и осторожно спросил:

— Кто здесь?

До меня снова донесся сдавленный шепот:

— Неважно… Я один из заложников. Только не открывайте, пожалуйста, больше люк. Я вам сразу хотел сказать, когда вы подняли крышку, но не решился, подумав, что вы ее неожиданно опустите и она загремит. Тогда придет этот уголовник, а я его…

Ну что же, по крайней мере одно мое предположение подтвердилось. Правда, я не понял, чего ради я должен тут торчать, выполняя прихоть этого мужика, и потому сердито, все так же шепотом, спросил:

— Да в чем дело-то? Почему не поднимать?

В ответ я услышал неразборчивое бормотание:

— На крышке граната, она привязана этой штукой к стеллажу, к которому и я прикован наручниками. Только я не могу дотянуться до гранаты. Я пробовал развязать шпагат, но у меня ничего не получилось, я едва дотягиваюсь до узла кончиками пальцев. Узел завязан крепко, а дергаться я боюсь…

Я беззвучно рассмеялся над страхами этого мужика, несмотря на драматизм ситуации. Эта іштучкаі, конечно же, чека… Ну конечно, ведь никто из заложников, кроме Игоря, не знает, что гранаты набиты обычным песком.

Стараясь успокоить этого бедолагу, я как можно спокойнее попросил:

— Послушайте, как вас там… Перестаньте трястись, а то аж пол вибрирует. Гранаты учебные, взрыва не будет. Я сейчас открою крышку, и вы сами убеди…

Он едва не заорал в полный голос, отчего у меня сердце в пятки ушло.

— Нет! Не делайте этого, она взорвется!..

Меня этот идиотский спектакль начал не на шутку раздражать. Нашел тоже время… И поднимать дальше боюсь. А вдруг и в самом деле заорет в полную глотку? Я снова сказал, стараясь быть спокойным:

— Да говорю же вам, граната учебная. Вы что, думаете, я жажду вместе с вами на воздух взлететь?

— А откуда вы знаете, что она учебная?

Вот зараза! Да он, похоже, совсем голову потерял от страха.

— А кому же еще и знать, как не мне, черт вас возьми! Я же сам и приносил их.

От моего сообщения этот слабонервный немного успокоился.

— Так это вы, товарищ Безуглов? А я вас сразу не узнал, простите…

О, е-мое. Он теперь еще в вежливости будет упражняться. Теряя терпение, я решительно сказал:

— Я поднимаю крышку. И не вздумайте кричать, иначе погубите все.

Он снова едва не завопил:

— Нет, нет, нет… Извините, но я… я не могу. У меня сердце заходится при одной мысли… Вот если бы можно было перерезать шпагат… Но у меня ничего нет.

Вытащив из-под манжета финку, я прошептал:

— До шпагата вы дотянетесь?

— Да.

Просовывая нож в щель, я снова спросил:

— Где вы там?

— Сюда, левее… Толкайте.

Толкнув финку, я услышал, как она проскрежетала по полу, и покрылся холодным потом. Угораздило же меня нарваться на этого идиота!

Несколько секунд я слушал его пыхтение и мысленно подгонял его, опасаясь, что в любое мгновение могут заглянуть Шарин или Танаев. Наконец, я услышал шепот: іГотовоі, - и мысленно обругал его идиотом.

Подняв крышку, я выскользнул на поверхность и увидел этого бедолагу, сидящего на полу возле стеллажа, с пристегнутой браслетом левой рукой. В правой он держал мою финку. Выхватив ее у него из руки, я отсек от стоящей тут же бобины кусок шпагата, закрыл люк и снова привязал чеку к стеллажу. Мужик ошалело наблюдал за моими манипуляциями и, не выдержав, спросил:

— Что вы делаете? Вы разве не освободите меня?

Подивившись его тупости, я скороговоркой ответил:

— Не сейчас. Вам придется потерпеть еще какое-то время. Кто-то из этих двоих может зайти проверить. Все должно оставаться, как было.

Он, похоже, ни хрена не понял и проскулил:

— Но я не могу больше. Отпустите меня, слышите? Вы обязаны…

Вспыхнувшую во мне злобу было трудно унять, но я все же сделал это и не рявкнул на него в полный голос. Не ради этой сволочи. А ради Игоря и еще пятерых заложников. Вот из-за таких баранов, как этот, всегда гибнут достойные люди.

Выхватив из кобуры пистолет, я ткнул стволом этому козлу в зубы и, глядя прямо в его перепуганные, заплывшие жиром глазенки, тихо, но отчетливо процедил:

— Заткнись. Я обязан освободить всех, а не тебя одного. И я это сделаю. И не вздумай мне мешать. Сиди и молчи, понял?

Глядя на меня округлившимися от испуга глазами, он торопливо закивал головой. Я опустил пистолет, чтобы не пугать его еще сильнее.

— Ну, вот и отлично. А теперь объясни мне, почему ты здесь? Что произошло после моего ухода?

Он что-то невнятно замычал, из чего я не понял ни слова. Встряхнув его за плечо, я снова спросил:

— Ты толком ответить можешь?

Вместо ответа я услышал негромкое журчание и почувствовал едкий запах аммиака. Взглянув вниз, я увидел темную лужу, растекающуюся из-под его необъятной задницы, и едва не загоготал в полный голос. Нет, он меня точно уморит. Теперь еще и штаны намочил. Погладив его по плечу, я спросил как можно мягче, почти с нежностью глядя на его щекастую физиономию:

— Послушай, дядя, скажи мне наконец: что произошло? Или так и останешься здесь с гранатой, а я снова уйду в подвал.

Угроза подействовала. Он даже не сообразил, что я не смогу теперь этого сделать, не нарушив прежнего положения гранаты. Пересилив себя, он промычал, весь сотрясаясь от страха:

— Они развели… нас… У окон и входной двери… заложники… прикованы наруч… наручниками… В зале Шарин… Молодой со… со Степановым здесь… в коридоре… Я слышал, как Вовчик провел Степанова… к двери… Освободите нас… пожалуйста…

При последних словах он едва не заревел, моргая повлажневшими глазами, и я даже почувствовал жалость к нему, хотя минуту назад готов был отхлестать его за малодушие по жирным щекам.

— Обязательно. Потерпи еще немного. Совсем чуть-чуть…

Оставив его в одиночестве нюхать собственную мочу, я осторожно пошел к двери, и, став сбоку, прислушался. Ничего разобрать мне не удалось. Или Вовчик с Игорьком молчали, или же дверь закрывалась настолько плотно, что не пропускала никаких звуков.

Пару минут я размышлял, как поступить. Теперь ситуация осложнилась. Если прежде Шарин с Танаевым были рядом и я мог уложить их двумя выстрелами, выбрав подходящий момент и не позволяя им пустить в ход оружие, то теперь я должен их убрать поодиночке. Причем как минимум одного я должен убрать тихо, чтобы второй не всполошился раньше времени и не наделал бед. Подумав об этом, я поблагодарил судьбу в лице капитана Шарина, подарившего мне свою финку. Теперь она может оказаться как нельзя кстати. Я поправил ее под манжетом, немного вытащив ручку вперед, чтобы было легче выхватить при необходимости, и тут услышал за дверью голоса. Слов разобрать мне не удалось. Я только понял, что один голос принадлежит Игорьку, а второй этому придурку, Танаеву.

Следующие несколько секунд я терзался сомнениями, не зная, как поступить. С кого начать? По логике вещей я должен был сначала устранить Шарина, чтобы свести риск к минимуму. Все же он, пожалуй, гораздо опаснее, чем этот сопляк. К тому же у него в зале больше заложников. Но такая математическая раскладка меня мало устраивала. Если я хоть в чем-то проколюсь, Шарин успеет выстрелить в меня. Больше он, конечно, ни в кого выстрелить не успеет, я ему не позволю. Но кто знает, как поведет себя Танаев, услышав выстрел? Рисковать жизнью Игоря?

Несколько минут во мне яростно спорили Валька Безуглов и Безуглов — старший лейтенант. Один страстно желал спасти друга, второй настаивал на выполнении долга. В конце концов долг пересилил, и я решил начать с Шарина. Думаю, Игорек одобрил бы это.

Проходя мимо толстомордого слюнтяя, я услышал негромкие всхлипывания и брезгливо поморщился. Ну надо же быть такой тряпкой! Остановившись рядом, я склонился над ним и попросил:

— Послушай, мужик. Потерпи еще немного, а? Ну всего несколько минут, хорошо? Только несколько минут посиди тихо, и все. Обещаю, что с тобой ничего не случится.

Он торопливо закивал головой, жалобно и преданно глядя мне в глаза. При этом жирные щеки заколыхались, и я снова заставил себя подавить приступ брезгливости.

На стеллаж я взлетел единым махом, словно белка на дерево. Край подвесного потолка находился теперь от меня всего в каком-то метре. Это для меня не препятствие, это семечки. Расшнуровав ботинки, я отставил их в сторону и остался в одних носках, чтобы приглушить стук удара ногами о стену. Примерившись, прыгнул. Зацепившись руками за крайний уголок, я мягко пригасил инерцию и одним рывком забросил тело в пространство между подвесным потолком и основным перекрытием.

Для страховки я полежал несколько секунд, прислушиваясь: не вспугнул ли Шарина? В зале было по-прежнему тихо. Вот и отлично, двинемся дальше. Встречайте нас, імистері Шарин…

Вытянув из кармашка фонарик, я на несколько секунд осветил себе путь и пополз, осторожно, стараясь не делать резких движений и не раскачиваться, замирая от страха, что вся конструкция может заскрипеть от моих движений или вниз посыплется пыль. Этого было бы достаточно, чтобы насторожить сидящего внизу Шарина. А я очень сильно сомневаюсь, что он станет интересоваться, кто здесь ползает — мышь или опер Безуглов, а просто пустит вверх короткую очередь. Гипсовые плиты — плохое прикрытие, и вообще вся операция пойдет прахом, если я так и останусь здесь лежать похожим на дуршлаг. Хрен бы с ней, с моей шкурой, но тогда от бешенства Шарин перестреляет и заложников.

Размышляя так, я медленно продвигался к намеченной мной раньше, в третий приход на почтамт, восьмой от торцевой стены и пятой от окна плите, откуда было бы легче начать действовать. Оба раза, что я заходил внутрь почтамта, я замечал, что Шарин с Танаевым местом своей постоянной дислокации избрали стол телеграфистки, разложив на нем еду и оружие. Я очень сильно надеюсь, что Шарин и сейчас сидит там. Для меня это место было идеальным. Не знаю, как Шарин при своей осторожности умудрился допустить такую глупость, но только место он выбрал самое неудачное для себя. Прямо над столом горит один из двух плафонов, освещающих зал, и если я спущусь из намеченного мной квадрата, то Шарин окажется у меня как на ладони, в каких-то шести-семи метрах. Правда, прежде я рассчитывал, что они оба будут здесь, и я сниму их двумя выстрелами, даже не спускаясь вниз, а просто опустив в отверстие руку с пистолетом. Ну, что же… Задача усложняется, но не становится от этого невыполнимой. С таким же успехом я могу метнуть и финку — дело привычное. Шесть метров для меня не расстояние, приходилось бросать на большее, и, слава Богу, ни разу не ошибался. Вот только не свалился бы он вместе со стулом, если сидит. От падения поднимется грохот, и предсказать реакцию Танаева невозможно. Пожалуй, я попробую упасть Шарину на спину, сняв плиту над его головой. Помогу, бедолаге, упасть помягче, когда у него кровь хлынет из перерезанной глотки. Только сначала надо убедиться, что он сидит на прежнем месте.

Продвигаясь к намеченной плите, я все время сдерживался, чтобы, не дай Бог, не чихнуть — такой густой и устойчивый запах пыли стоял здесь. Мне даже пришла в голову некстати мысль, что этот потолок когда-нибудь все же рухнет от ее тяжести. Мысленно чертыхнувшись, я заставил себя не думать о всякой ерунде и пополз дальше, старательно раздвигая носом серые барханчики пыли.

Ребра сваренных попарно уголков больно резали локти и колени даже сквозь подушечки, пришитые аккуратным Манковым. И все же они несколько облегчали мои мучения, и я мысленно отпустил комплимент предусмотрительности этого службиста.

Подтянувшись еще пару раз на руках, я уткнулся во что-то головой и остановился. Пощупав это ічто-тоі, сообразил, что это один из анкеров, которыми вся конструкция крепится к основному перекрытию. Решив еще раз включить фонарик, чтобы сориентироваться, я вытянул его из кармашка, перевернувшись для этого на бок, и коротко подсветил, моля всех святых, чтобы свет не проник в возможные щели наружу.

Пары секунд мне хватило, чтобы заметить нужную плиту. Теперь она находилась метрах в трех от меня, чуть левее от направления моего движения. Я не стал дожидаться, пока глаза освоятся в темноте, все равно это было бесполезной тратой времени. Тьма была такая, что я даже собственной руки не видел, и все приходилось делать вслепую. Только в одном месте, где-то на середине зала, через расколотую плиту просачивался бледный лучик света.

Нащупав рукой соседний ряд плит, я осторожно передвинулся на него, стараясь не давить на сами плиты, чтобы не расколоть хрупкий гипс, уперся коленями в ребра уголков и пополз дальше, все так же подтягиваясь руками.

Отсчитав наощупь следующие семь поперечин, я остановился у нужной мне плиты и снова замер, прислушиваясь. Внизу по-прежнему было тихо. Не было слышно ни голосов, ни звуков шагов, ни вообще каких-либо признаков присутствия людей в зале. Во всяком случае это было в мою пользу. Значит, пока все складывается удачно, и мое присутствие здесь Шариным не обнаружено. Осторожно перевернувшись на левый бок, я стал очищать рукой плиту от слоя пыли, другой зажав себе ноздри, чтобы не расчихаться. Покончив с этим, я вынул из-под манжета финку и осторожно поддел кончиком край плиты.

В небольшую щель просочилась бледная полоска. Несколько секунд я удерживал плиту в таком положении, давая глазам освоиться со светом. Немного попривыкнув, я просунул в щель пальцы левой руки, отложил в сторону финку и, перехватив плиту обеими руками, осторожно сдвинул ее в сторону.

В образовавшееся отверстие я увидел матово отсвечивающую поверхность барьерной стойки и часть зала. Еще пару секунд я неподвижно лежал, положив руку на рукоять пистолета в расстегнутой кобуре, готовый при малейшей тревоге свалиться вниз и открыть огонь. Однако внизу было тихо. Явно, судьба была сегодня настроена благосклонно ко мне.

Заняв позицию поудобнее, я осторожно выглянул. Глаза, привыкшие к тусклому свету, мгновенно охватили обстановку зала, фиксируя каждую деталь.

Все было так, как я и предполагал. На подоконнике каждого окна находилось по заложнику. Прикованные к оконным решеткам ібраслетамиі, они стояли спинами к залу и безучастно смотрели на улицу. У входной двери стоял еще один мужик, в синем костюме и лихо сдвинутой на затылок кепке, с некоторым намеком на форс. Мужик этот, в отличие от других заложников, не стоял, тупо глядя в стену. Он манипулировал свободной левой рукой у кисти своей правой, охваченной в запястье браслетом. Такая свобода действий меня малость удивила, но остановить изыскания этого мужика в области взлома замков было некому. Шарина, так нужного мне сейчас, в зале не было. Во всяком случае на первый, беглый взгляд. Я еще раз внимательно осмотрел зал и снова не обнаружил Шарина. Его не было ни по ту, ни по другую сторону барьера. Меня это насторожило. Насколько я успел узнать этого волка, подобная беспечность ему не свойственна. Не стал бы он, не имея серьезной причины, оставлять заложников без присмотра. А что могло его заставить покинуть зал? Наиболее вероятной причиной мне показалось то, что он все же заподозрил мое присутствие здесь и теперь готовил мне неприятный сюрприз.

Времени на размышления у меня не было, и я не стал ломать себе голову над поиском других версий его отсутствия. Как бы там ни было, теперь надо действовать быстро и решительно при любом раскладе.

Снова засунув лезвие финки под манжет, рукоятью наружу, я опустил ноги в отверстие, ухватился обеими руками за уголок и соскользнул вниз. Погасив легкое раскачивание и разжав руки, я упал, как и метил, на барьер. Ноги бесшумно коснулись полированной поверхности, слегка при этом разъехавшись в стороны. Чуть пригнувшись, я замер, по-звериному прислушиваясь и озираясь по сторонам, торопливо выхватывая імакароваі из кобуры.

Мое появление осталось никем не замеченным. Четверо по-прежнему обреченно и молча стояли на подоконниках. Пятый, у двери, старательно пыхтел над своим занятием. Приглядевшись, я понял, что не ошибся в своем предположении. Он действительно чем-то ковырял замок наручников, пользуясь отсутствием Шарина. Мне подобное упорство понравилось. Правда, попытки эти бесполезны, и открыть замок ему не удастся, но такая жажда деятельности пришлась мне по вкусу. Не побоялся же мужик рисковать. Ведь в любую секунду может этот урка появиться, и тогда финал будет невеселым.

Поскольку мужик этот находился ко мне ближе всех, да и толку от него будет, пожалуй, поболее, чем от остальных, я решил воспользоваться его услугами, чтобы выяснить хотя бы приблизительно, нынешнее местонахождение Шарина. При этом я очень надеялся, что выдержка у этого мужика не меньшая, чем его оптимизм. Если вдруг он вскрикнет, заметив меня, то дело будет табак. Но приходилось снова рисковать, чтобы не подвергаться еще большему риску, действуя вслепую.

Перехватив пистолет в левую руку, я взял в правую финку, поскольку стреляю одинаково с обеих рук, а финкой уверенно владею только правой, и попытался привлечь внимание мужика у двери к себе. Изобразив губами что-то вроде негромкого іпс-сті, я сразу же приложил указательный палец правой руки к губам. Мужик резко обернулся на звук. Взгляд у него был изрядно перепуганным, но испуг сразу же сменился радостью, едва он обнаружил, что потревожил его не Шарин, а я. К счастью, я в этом мужике не ошибся, и ни мое внезапное появление, ни мой вид, а, по правде говоря, я смахивал в этом комбинезоне и маске на черта, особо не смутили его. Чтобы не вскрикнуть, он резко зажал себе рот ладонью, обронив при этом на пол булавку, которой пытался открыть замок на наручниках, и понимающе закивал головой. Нет, определенно, на смышленых людей мне чертовски везло. Сразу сообразив, что я появился здесь не для того, чтобы подбодрить его, мужик указал рукой на дверь, ведущую в подсобные помещения, и изобразил крадущегося человека. Я не понял, чего ради Шарину красться туда, но похоже, что так оно и было. В наблюдательности и самообладании этому строптивому кандальнику явно не откажешь.

Кивнув головой в знак того, что я понял его, я указал мужику рукой на пол, показывая, что надо опуститься на случай возможной перестрелки. Он понимающе закивал головой, торопливо опустился на корточки, насколько это позволяла прикованная к двери рука, и вытянул вперед свободную левую руку с поднятым большим пальцем, не переставая при этом широко улыбаться. Я тоже улыбнулся в ответ, кивнул подбадривающе головой и спрыгнул с барьера.

В тот же момент в глубине служебных помещений раздались яростные крики, густо пересыпанные матерщиной, шум падающего тела и вслед за этим — выстрел из пистолета.

Невероятным усилием воли подавив в себе желание дико закричать от охватившего меня отчаяния, я стремительно рванулся туда, на шум, моля Бога только об одном, чтобы Игорь был еще жив…

СТЕПАНОВ.

Продвигаясь по извилистому коридору в сопровождении Вовчика, я ломал себе голову над одной мыслью, занимающей меня сейчас более всего: как Валька собирается теперь нас освободить? Слов он на ветер не бросает, и если сказал, что сделает это, значит, непременно выполнит свое обещание. Вот только как? Задача эта, и без того непростая, теперь осложнялась тем, что Шарин с Вовчиком разделились. О чем, кстати, Вальке и его коллегам известно не было. Никакой вооруженный захват здесь не пройдет, это было бы равносильно смертному приговору всем заложникам, и мне в том числе. А поскольку это очевидно, то это понимают и Валька, и сотоварищи. Понимают и готовят какой-то сюрприз для Вовчика с его звероподобным компаньоном. Это было очевидно, исходя из того, как упорно они тянут время и стараются освободить как можно больше заложников, чтобы уменьшить риск и в случае каких-то накладок количество возможных жертв. Странно, что ни Шарин, ни Вовчик до сих пор этого не сообразили, иначе бы не были так самонадеянны и беспечны. Ну, да Бог с ними, это только к лучшему, что они не подозревают подвоха.

Шагая по коридору, я размышлял таким образом и в итоге пришел к выводу, что мне тоже не следует терять времени даром. Валька Валькой, но он тоже не всемогущ. У меня еще оставалась возможность попытаться воздействовать на Вовчика и перетянуть его на свою сторону. И то обстоятельство, что Шарина не будет теперь рядом, мне только на руку. Вовчик этот, кажется, не совсем конченный парень, и, возможно, мне удастся убедить его сдаться. В конце концов, спасение утопающих — дело рук самих утопающих. И если действия милиции от меня не зависели, то обработать Танаева я могу по крайней мере попытаться.

Перешагивая через лежащие в беспорядке на полу стулья, я подошел к письменному столу, стоящему поперек двери, и остановился, поскольку дальше идти было некуда. Заметив у дверного косяка висящие на крюке, вбитом в стену, гранаты, я усмехнулся. Знали бы Шарин с Вовчиком, насколько бесполезны эти болванки…

Из-за спины донесся голос Вовчика:

— Пристегни себя ібраслетомі к дверной ручке.

Ни слова не говоря, я сделал, что было велено, нарочито отчетливо защелкнув замок наручников, и, повернувшись к Вовчику лицом, забрался на стол. Привалившись спиной к косяку, я закрыл собой гранаты, чтобы Вовчик не заметил прежде времени своей оплошности, и теперь спокойно наблюдал за ним, думая, с чего начать. Начать надо было издалека, чтобы не спугнуть Вовчика чересчур стремительным натиском. В прошлый раз мне, кажется, удалось задеть в его дремучей душе что-то человеческое. Теперь надо развивать наступление в том же направлении.

Вовчик, между тем, поднял один из лежащих на полу стульев, поставил его метрах в трех от меня и, опустившись на него, закурил, повесив автомат на спинку стула.

Стараясь говорить помягче, я попросил:

— Послушай, парень… Володя, ты бы дал мне умыться, а то все лицо стягивает от крови.

При моих словах он вздрогнул и посмотрел на меня. В его взгляде можно было прочесть буквально все, о чем он думает. Бедняга из того типа людей, которые слишком легко попадают под чужое влияние. Неудивительно, что этот Шарин сумел его подбить пойти на ограбление. Ну, что же, его мягкость и для меня плюс…

На лице у Вовчика отразилась целая гамма самых противоречивых чувств. Сначала испуг, потом злоба и презрение и, наконец, откровенное изумление от моей наглости. Выдохнув густую струю дыма в мою сторону, он издевательски спросил:

— А чего еще хочешь?

Делая вид, что не замечаю его издевки, я с самым простодушным видом, на какой был способен сейчас, пожелал:

— Закурить бы неплохо…

От подобного нахальства он даже приподнялся на стуле и, приоткрыв рот, ошарашенно смотрел на меня, видимо, пытаясь сообразить: действительно ли я непосредственен, как ребенок, или же издеваюсь над ним? Похоже, он все же пришел к выводу, что я над ним издеваюсь. Захлопнув рот, он прищурился и, явно подыгрывая мне, поинтересовался:

— А может, тебе еще спеть? Ты говори, не стесняйся, я могу.

Хлопнув себя руками по коленям и груди, он выставил вперед правую ногу, раскинул руки в стороны и гнусаво, явно подражая зековской манере, провыл:

Жизнь моя блатная,

Злая жизнь моя,

Словно сто вторая

Мокрая статья.

А срок не споловинить

Ай, не скостить ни дня.

Черви, буби, вини,

А для меня кресты…

Выжидающе глядя на меня, он замолчал. Я тоже невозмутимо молчал, никак не реагируя на его скулеж. Похоже, он решил сразить меня наповал своими італантамиі и потому поинтересовался:

— Может, сплясать? Так я сбацаю…

Заломив руки за голову, он попытался изобразить нечто похожее на цыганочку, но я резко оборвал его:

— Перестань ерничать.

Сразу посерьезнев, Вовчик опустил руки и озлобленно спросил:

— Что, не нравится? А я привык людей потешать. Вовчик туда, Вовчик сюда. Вовчик дурачок, с Вовчиком все можно. Вовчику затрещину можно дать, Вовчика можно послать подальше. Вовчик все стерпит, дурак потому что. А теперь вы, суки, испугались, когда Вовчик сильным стал. Вот ты сейчас сидишь и дрожишь от страха, понимая, что я в любую минуту могу тебе лишнюю дырку в организме сделать. А помнишь, как ты лупил меня беззащитного? Помнишь? Ты, мать твою… Ненавижу вас всех…

Выдохшись, он устало опустился на стул и стал прикуривать дрожащими руками новую сигарету от прежней, почти истлевшей. Ото всей его бравады и ершистости не осталось и следа. Передо мной сидел затурканный, несчастный парень, совсем не похожий на жестокого убийцу. Мне стало по-настоящему жаль его. В его обреченной позе и устало прищуренных глазах было столько тоски и безнадеги, что я впервые серьезно задумался над его положением. Что теперь ждет его? В лучшем случае тюрьма, и надолго. А в том, что так все и будет, я не сомневался ни на минуту.

Вовчик вдруг поднялся, повернулся ко мне спиной и сделал шаг по направлению к залу. Я с удивлением посмотрел на него и спросил вдогонку:

— Ты куда? Что, меня одного оставишь?

Мой вопрос застал его у поворота коридора. Остановившись, Вовчик взялся рукой за угол, повернулся ко мне и насмешливо спросил:

— Что, уже не хочешь без надзирателя оставаться? Привык? Это верно, к этому быстро привыкаешь, по себе знаю. Не дрейфь, лось, не заскучаешь…

Он еще раз насмешливо сверкнул на меня глазами и скрылся за углом.

Решив использовать его отсутствие с пользой для себя, я повернулся вполоборота к двери и, наблюдая краем глаза за коридором, свободной левой рукой отогнул усики у обеих гранат. Рана не позволяла мне это сделать так быстро, как хотелось, и я изрядно помучился, прежде чем закончил.

За углом раздались звуки шагов. Стремительно повернувшись, я прикрыл спиной гранаты и выжидающе уставился на поворот коридора.

Пару секунд спустя из-за угла появился Вовчик с графином в руках. Ни слова не говоря, он подошел ко мне, на ходу передвинув пистолет, торчащий за поясным ремнем, назад, и чуть наклонил графин горлышком вниз. Я подставил ладонь левой руки. Вовчик, все так же молча, стал поливать мне на руку. Картина была идиллическая, и я невольно усмехнулся, оттирая засохшую кровь с разбитого лица.

Кое-как умывшись и отпив пару глотков, я кивнул, давая Вовчику понять, что этого достаточно, и полез в карман за носовым платком. Отеревшись, я отнял платок от лица и увидел перед собой руку Вовчика с прикуренной сигаретой. Подняв на него глаза, я взял сигарету, с наслаждением глубоко затянулся, чувствуя головокружение и совершенно искренне сказал:

— Спасибо.

Он хотел что-то ответить и уже открыл было рот, но передумал и только молча махнул рукой. Все так же молча он унес графин, вернулся и сел на прежнее место.

Несколько минут мы молча обменивались взглядами. Но это была уже не та настороженная тишина, полная напряжения и страха, а какая-то иная, приобретшая новое качество. Какое-то, пока крохотное, но взаимопонимание между нами все же установилось.

Решив не упускать инициативы, я сочувственно спросил:

— Послушай, Володя, как тебя угораздило в такое дерьмо вляпаться?

Он искоса посмотрел на меня и ответил не сразу, словно раздумывая, стоит ли со мной вообще поддерживать разговор.

— Угораздило… Жить захочешь, и не на такое пойдешь.

Затягиваясь сигаретой, я снова спросил:

— А ты что же, не жил, что ли?

Выпрямившись на стуле, он, снова озлобляясь, переспросил:

— Жил?! Это жизнь? Это у тебя была жизнь… Ты же чистенький. Ты счастливчик. От тебя за версту благополучием прет, а я… Мать — санитарка, сожитель ее — алкаш, и у меня… инвалидная пенсия в сорок іштукі и постоянные шепотки за спиной: іВон, Вовка-дурачок пошел…і. А еще раньше детство без отца, ПТУ после восьмилетки, три года в зоне и полтора в психушке. Нравится тебе? Могу и подробности рассказать.

Пожав плечами, я ответил:

— Не стоит. На меня это не произведет впечатления. И не думай, что тебе одному плохо, сейчас всем несладко приходится. Однако же не все кидаются людей стрелять ради денег.

— А мне на всех наплевать, я не все, я сам по себе. А тот, кто хочет жить, тот и сейчас живет. И бабки имеет, и тачки, и… дачки. И я хочу жить. Жить, а не прозябать, понял?

Я еще раз пожал плечами:

— Конечно понял, чего не понять. Только ведь и это не жизнь. У кого денег нет, тем плохо. У кого они есть, тем тоже не сладко приходится. Только и гляди, чтобы такие вот, как ты, жмурики, дележа не устроили.

Вовчик упрямо возразил:

— На таких жмуриков охрана существует.

— А ты думаешь, в охране не люди? И они тоже жить хотят. И где гарантия, что они первыми не пожелают твоих денег? Да и денег-то у тебя… И потом. Всю жизнь один куковать не станешь. Жить-то с людьми надо, а не с деньгами. А как же ты к людям потом? После всего, что натворил?

Вовчик с чувством собственного превосходства усмехнулся:

— Да ты, Степанов, бессребреник, как я погляжу.

Я снова возразил ему:

— Ничуть. Ничто человеческое и мне не чуждо. Но вот людей ради денег я бы не стал убивать. И вообще не стал бы, хоть ради чего.

Зло сплюнув, Вовчик снова закурил и ощетинился:

— Проповедник, мать твою за ногу. И что у тебя за страсть нотации читать?

Я невесело усмехнулся:

— Это у меня профессиональное. Я учитель.

Недоверчиво покосившись на меня, Вовчик с удивлением спросил:

— Ты?! Учитель? Да с твоей рожей вышибалой в ночном баре надо работать.

Я не удержался, чтобы не подколоть:

— Так ведь ты же в этом и виноват. Была рожа как рожа, вполне даже симпатичная…

— А ты бы поменьше возникал…

— А ты бы поменьше психовал…

Вовчик снова сплюнул, но уже без особой злости.

— Тьфу ты… Язва ты, Степанов. Тебе слово — ты десять…

Мы замолчали. Не знаю, о чем там размышлял Вовчик, а я обдумывал свой следующий шаг. Похоже, что у этого парня серьезные проблемы с комплексом неполноценности, и главная фигура во вселенной для него — он сам. Вот на этом я и попробую сыграть. Сейчас самое главное убедить его, что для него лучшим выходом будет сдаться, пока еще не поздно, а не продолжать эту лишенную смысла затею.

Стараясь привлечь к себе внимание и вызвать Вовчика на дальнейший разговор, я кашлянул, но он даже не посмотрел в мою сторону. Сидя на стуле и откинувшись на спинку, он вытянул ноги и сосредоточенно смотрел в какую-то точку на потолке. Я еще раз кашлянул, и снова с нулевым эффектом. Тогда, чтобы больше не тянуть время, я спросил:

— Послушай, а как тебя в зону угораздило?

Вовчик оторвал взгляд от потолка, покосился на меня, и я понял, что попал в самую точку, поскольку в глазах у него мелькнул явный интерес к вопросу.

Все же недоверчиво спросил для начала:

— Тебя что, в самом деле это интересует?

Пожав плечами, я невозмутимо ответил:

— Конечно, если спрашиваю.

Вовчик поудобнее устроился на стуле и, не скрывая насмешки, сказал:

— Это была душераздирающая история несчастной любви…

Немного помолчав, он вдруг нахмурился и уже серьезно переспросил:

— Как, спрашиваешь? А запросто. Подружка у меня была, Нинка. Я с ней в училище познакомился. Классная девочка была. И красивая, и фигуристая, зараза… Я той зимой ногу сломал, на іЯвеі по льду катались, и хромал с костылем. И вот гуляем мы как-то с кралей моей в ее районе, на окраине, и нарвались на кодлу пацанов. Они приставать к ней стали… Я, дурак, только потом узнал, что она со всеми парнями в округе трахалась. Не за деньги, а так, для удовольствия… Короче, я в драку полез, да куда там калеке. Наваляли мне парни и Нинку с собой утащили, в строящийся дом, аж на девятый этаж. Пока я туда со своей ходулей вскарабкался, они ее уже оттрахали всем кагалом. Да так, что идти едва могла. Я ее, идиот, домой тащил, мучался. А ее мамаша встретила меня на пороге и понесла в мать-перемать. И сучку эту заставила на меня заявление в суд накатать, будто бы это я ее изнасиловал. А та, б…, и рада стараться… Короче, наклепали они на меня, а те, козлы, что Нинку трахали, сидели в зале и гоготали внаглую, глядя, как я за них отдуваюсь…

Замолчав, он скрипнул зубами от злости и снова закурил. Выпустив струйку дыма через ноздри, покосился на меня:

— Ну как, нравится? А ты, наверное, твердо веришь, что у нас невиновных не сажают, да? А вот хрена лысого… Отбарабанил я на малолетке три года, а потом меня в зону перевели. Райское место. Особенно для меня, с моей-то статьей. Там меня опустить хотели… Знаешь, что это такое?.. Я — в драку, а мне по черепу арматурой. Очнулся в санчасти. Нашелся ідобрыйі человек, подсказал, что делать. Теперь должок отрабатываю.

— Это Ханыга твой, что ли, ідобрыйі человек?

— Ага, он самый.

Не сдержавшись, я резко сказал:

— Сволочь он, твой Ханыга. Сам сволочь и тебя сволочью хочет сделать.

На удивление, Вовчик не стал спорить:

— Я и без тебя знаю, что сволочь. Только эта сволочь помогла мне тогда, а хорошие от меня отвернулись. Вот закончится эта бодяга, умотаю от вас куда подальше, а вы тут как-нибудь сами разбирайтесь, без меня, кто плохой, а кто хороший.

Он вдруг застенчиво как-то улыбнулся и мечтательно произнес:

— С детства мечтаю на белом теплоходе по морю прокатиться. Чтобы чайки белые, пароход белый и море — синее-синее и на горизонте с синим небом сливалось… Эх, дурак Сашка, что сбежал, хватило бы и на его долю…

Непонимающе посмотрев на него, я удивленно спросил:

— Какой еще Сашка?

— А-а-а… Был тут с нами Сашка Ведерников, шестерка Ханыгина. Сбежал, сосунок.

Услышав фамилию ісосункаі, я вздрогнул и осторожно поинтересовался, боясь услышать подтверждение своей догадке:

— Ведерников… это рыжий такой, да? Лицо у него еще лошадиное?

Выпрямившись на стуле, Вовчик с удивлением посмотрел на меня:

— Точно. Ты что, знаешь его? Ха! Мир тесен.

Мне вспомнился дневной разговор с Вадиком, и я тоскливо вздохнул. Ах Вадик, Вадик… Вот тебе и іс Сашкой останемсяі… Подвел тебя Сашка, тоже свое получит.

Вовчик снова недоверчиво переспросил:

— Нет, ты и правда его знаешь?

Хмуро посмотрев на него, я нехотя ответил:

— Знаю. Я же тебе говорил, что в школе преподаю. У меня братишка его учится. Хороший парнишка, не чета братцу.

Неожиданно меня захлестнула такая волна злости к этим молодым идиотам, что я едва не выругался в полный голос. И что творят, сопляки? Свои жизни губят, чужие… Мне вдруг до смерти надоело это все. И день этот паскудный, и Вовчик с Шариным, и их поганая затея, и мирное сюсюканье с этим Вовчиком. Я решил идти напролом, а там будь что будет.

Сев на жестком столе поудобнее, насколько это было возможно, я повелительным тоном сказал:

— Дай-ка мне закурить, парень.

Пораженный происшедшей во мне переменой, Вовчик безропотно поднялся, подошел ко мне, подал сигарету и поднес горящую зажигалку. Вид у него при этом был жалкий и растерянный. Похоже, мы снова поменялись ролями, и теперь я опять был хозяином положения, несмотря на то, что сидел прикованный наручниками.

Прикурив, я несколько раз подряд глубоко затянулся, оценивающе глядя на этого бедолагу, и жестко сказал:

— Вот что, парень. Мой тебе совет: бросай эти игры в террористов, пока еще не поздно. Не жди, пока тебя скрутят. Или, еще хуже, пока пулю не получил. Я, с твоей помощью, сегодня уже отведал эту процедуру. Скажу тебе честно, штука весьма болезненная и очень неприятная. Пойми, наконец, что уйти вам отсюда не удастся. Я слышал, вы за бугор собираетесь? Так хочу предупредить, что если даже вам удастся получить самолет и взлететь, то едва ли вы сможете пересечь границу. Наши, конечно, сбивать не станут, а иностранцы наплюют на ваши проблемы. Они сначала собьют самолет за нарушение границы, а потом извинятся с вежливой улыбкой. И инцидент будет исчерпан. А если получится где-нибудь приземлиться, то из любой страны вас выдадут обратно как политических преступников, или будут судить по своим законам, может быть, даже жестче наших. Ты что, не знаешь об этом? Но вообще-то до этого дело и не дойдет. Вас просто отсюда не выпустят. Вы даже до аэропорта не доедете. Даже отсюда, с почтамта, не сумеете выйти. Это я совершенно точно знаю. Так что тебе лучше сдаться добровольно, пока еще есть такая возможность. Освободи меня и помоги мне обезвредить этого Ханыгу. Тебе за это серьезная скидка будет. Ведь это же он все организовал, так?

Не давая Вовчику вставить и слова, я говорил напористо и уверенно, хотя сам-то совсем не был уверен в своей правоте. Сказать по совести, я толком и не знаю, выдают террористов обратно или нет? Но какое сейчас это имеет значение? Сейчас главное — с Вовчика спесь сбить, раздавить его своей уверенностью.

Теперь я дал Вовчику возможность вставить несколько слов, чтобы проверить, какое впечатление на него произвели мои слова. Кажется, я добился необходимого эффекта. Вовчик посмотрел на меня взглядом затравленного зверя и подавленно подтвердил:

— Да, Ханыга…

Я почувствовал себя увереннее. Ощущение такое, что он только и ждал этих моих слов, чтобы расклеиться. Не поймешь этих психопатов. Никогда не знаешь их реакции наперед.

Чтобы усилить произведенный эффект, я сказал как можно задушевнее:

— Ну, вот видишь… Патрульного не ты застрелил, ведь так? Это смогут все заложники подтвердить. А кассиршу…

— Я не знал, что пистолет боевой.

Не сразу поняв смысл его слов, я переспросил:

— Что? Как… не знал?

Вовчик пояснил:

— Пистолет мне Ханыга перед самым приходом сюда подсунул. Договаривались, что пистолет будет газовый, только для шухера. А он, гад… И проверить мне не дал, еще упрекнул, что не доверяю. Да и не собирался я стрелять, в любом случае. Не толкни меня кассирша в бок, и не было бы ничего.

— А то, что ты не знал про пистолет, Ведерников сможет подтвердить? Он видел?

— Видел.

— Ну, вот!

Воодушевляясь моей уверенностью, Вовчик как бы в раздумье сказал:

— И ведь заложников я не хотел брать, это Ханыга без меня провернул…

На этот раз я просто обалдел от удивления. Я-то ведь думал, что он вместе с Шариным это все…

На всякий случай я уточнил:

— Как это, без тебя?

— А ты что, не видел? Ах, да… Ты же без сознания валялся… Я, когда кассиршу… застрелил, блевал там минут десять. Или больше, не знаю точно. А потом, кажется, немного отключился. Меня так наизнанку выворачивало, что ни до чего дела не было. А когда очухался, все уже было сделано.

Изменив позу, я примостился на жестком столе поудобнее и еще немного подтолкнул Вовчика:

— Тем более. Люди это подтвердят, ведь не всем же там от страха память отшибло. Да если ты, ко всему, еще и Ханыгу поможешь обезвредить…

Вовчик вдруг резко перебил меня:

— А ты не очень-то резвись, понял? То, о чем я думаю, тебя не касается. Почему я тебе должен верить больше, чем Ханыге. Может, ты просто за шкуру свою дрожишь, вот и вешаешь мне лапшу на уши. Да так оно и есть, скорее всего. Сейчас ты меня сагитируешь с Ханыгой расправиться, чтобы свободу получить, а потом ото всего отвертишься. И сам чистенький, и в героях останешься, а я снова в зону пойду, и уже на всю катушку.

Откинувшись спиной на дверной косяк, я мрачно посмотрел на Вовчика и глубоко затянулся сигаретой. Похоже, я недооценил его или просто поторопился. Что-то я не учел в его настроении — вон он как резко переменился. Я решил снова поменять тактику, чтобы хотя бы закрепить то, чего уже удалось добиться… Если только это еще не потеряно безвозвратно из-за моей идиотской спешки.

Решив так, я сказал то, что, в общем-то, и в действительности думал, поскольку парня этого мне стало по-настоящему жаль. Кто знает, сложись у него жизнь по-иному, может и не был бы он таким?

— Послушай, Володя. Поверь мне, если ты сделаешь то, о чем я прошу тебя, то обещаю, что сделаю все от меня зависящее, чтобы тебе скостили срок до минимума. Не надо обманываться, совсем безнаказанным тебе остаться не удастся. Но ведь есть свидетель, что кассиршу ты убил непреднамеренно, и в захвате заложников не участвовал. И если ты мне поможешь…

Вскакивая на ноги, Вовчик яростно выкрикнул:

— Нет! И заткнись, хватит. Я-то думал, ты со мной и правда по-человечески, а ты ради шкуры своей… Не верю тебе! Всем не верю! Каждый только под себя гребет.

Я сделал попытку возразить, но он рявкнул еще злее:

— Заткнись, я сказал! Закончены разговоры. Еще полчаса, и я отсюда уеду. С Ханыгой и деньгами. А через несколько часов мы будем за бугром. И тогда разбирайтесь тут сами, кто чего хочет. А я не идиот добровольно в зону идти. С меня хватит и одного раза.

Смерив его мрачным взглядом, я решил использовать свой последний козырь, который приберег на крайний случай. Чуть передвинувшись в сторону, я открыл подвешенные к косяку гранаты, щелчком откинул в сторону сигарету, и мрачно сказал:

— Ты был неосторожен, Володя, что посадил меня сюда. Ханыга не похвалил бы тебя за это.

Увидев гранаты, он побледнел, поняв свою оплошность, и его рука медленно потянулась к пистолету. Я слегка потянул пальцем чеку за кольцо и предостерегающе сказал:

— Вот этого делать не надо, Володя. Если ты вытащишь пистолет, то я выдерну чеку и ты едва ли успеешь скрыться за углом. А мне все равно, какой смертью помирать: от твоей пули или от взрыва. Подойди ближе и сядь. Хоть ты и не хочешь со мной говорить, но сделать тебе это все же придется.

Загипнотизированный моим взглядом, он покорно подошел, поднял еще один стул и осторожно опустился на него. Судорожно сглотнув слюну, спросил, не спуская глаз с моей левой руки:

— Чего ты хочешь?

Криво усмехнувшись, я ответил:

— Я только что говорил тебе, чего я хочу… Мы поменялись ролями, не правда ли? Теперь ты у меня в руках, и я диктую тебе свои условия. Забавно. Как ты себя чувствуешь в моей роли? Немного страшновато, да? А мне просто замечательно в твоей роли. Но, в отличие от тебя, я хочу обратного. Я хочу спасти свою жизнь, жизнь еще шестерых людей и попытаться помочь тебе. На Шарина мне, признаться, глубоко и нежно наплевать, его заслуженная пуля ждет. Но тебя я хочу удержать, чтобы ты не стал таким же, как он. Впрочем… Ты таким не станешь, нет в тебе его звериной жестокости. Он называет это трусостью, а я считаю, что в тебе еще не все человеческое пропало. Ты знаешь, я мог бы сейчас потребовать, чтобы ты освободил мне руку и отдал мне оружие, но я не стану этого делать. Я надеюсь, что ты пойдешь на этот шаг добровольно, и добровольно же поможешь мне обезвредить Шарина…

Честно говоря, здесь я тоже немного блефовал. Сделать так было бы лучшим вариантом, чем то, что я задумал, но я боялся, что Вовчик может перехватить мою левую руку, если подойдет ко мне вплотную, и тогда моя затея окончательно лопнет. А выдернуть чеку и удерживать предохранительную скобу раненой рукой я не смог бы. Держать в руках Ф-1 мне было не впервой, и я знаю, что пружина на ней стоит достаточно мощная. Во всяком случае для моей ослабевшей от раны руки. Я не смог бы удержать скобу и нескольких секунд. А если я не выдержу скобу и отпущу ее, а взрыва не последует, а так оно и будет, то все кончится для меня весьма плачевно. Вовчик либо заорет, либо выстрелит с перепугу, и тогда появится Шарин. А с этим зверем разговор получится коротким, я ему уже давно глаза намозолил. И потребовать у Вовчика ключ от наручников, чтобы освободиться самому, я тоже не мог. Не удастся мне одновременно удерживать скобу и снимать наручники.

Словом, я решил рискнуть и пошел ва-банк.

— Так вот, Володя. Я мог бы это сделать, но не стану. Я хочу дать тебе шанс исправить хотя бы часть своих ошибок. Как ты думаешь, почему я так уверенно говорил, что из вашей затеи ничего не получится?

Заикаясь от испуга и неожиданности, Вовчик проблеял едва слышно:

— Н-не знаю.

Снисходительно усмехнувшись, я пояснил:

— Потому что мне совершенно точно известно, что спецназ уже разработал операцию по нашему освобождению. Более того, я знаю, что она начнется с минуты на минуту. До сих пор они не начинали только потому, что у вас было слишком много заложников и кто-то неизбежно пострадал бы. А теперь, как ты сам понимаешь, риск значительно уменьшился. Я же хочу, чтобы не пострадал вообще никто и чтобы у тебя был шанс заслужить снисходительность суда.

Облизав пересохшие губы, Вовчик выдавил:

— Так вот ты о чем с дружком своим, Безугловым, перестукивался?

Я удивленно приподнял брови.

— Так ты видел? Что же ты Шарину не сказал?

— Тебя, дурака, жалко стало.

Посмотрев на его серьезную физиономию, я убедился, что он не шутит и говорит искренне. И ведь он действительно меня спас от смерти, как минимум один раз. У Шарина рука не дрогнула бы меня добить. И если бы не Вовчик, то так бы оно и случилось. Мне стало даже неловко за то, что я подвергаю его такому испытанию, но сейчас не до сантиментов. К тому же он сам во всем виноват.

Твердо посмотрев в его испуганные глаза, я жестко сказал:

— Ты полагаешь, что сейчас вы с Шариным находитесь в безопасности оттого, что гранатами все окна и двери обвешали? Ошибаешься. Все эти фитюльки, — я качнул пальцем гранату за кольцо, — вам не помогут. Это просто учебные болванки, набитые песком. Понял? И спецназовцам достаточно аккуратненько снять одну из решеток в любой комнате на выбор, тихонечко проникнуть внутрь… Ну, дальше ты, наверное, и сам можешь представить.

Вовчик недоверчиво посмотрел на меня.

— Врешь, Степанов. Признайся, что на понт берешь.

Я не удержался от садистской ухмылки.

— Может и вру… Хочешь проверим?

И еще немного вытянул чеку. Вовчик отшатнулся от меня и едва не упал вместе со стулом. Выставив вперед руку, он жалобно и тихо вскрикнул:

— Не надо!..

Посерьезнев, я спросил:

— У тебя с собой ключ от наручников?

Он поспешно кивнул головой.

— Достань.

Вытащив из кармана ключ, Вовчик с готовностью протянул его мне. Я отрицательно покачал головой.

— Нет, Володя, ты должен сделать это добровольно, без давления с моей стороны. А посему, чтобы не было между нами недомолвок и ты не сомневался бы в правоте моих слов и окончательно поверил мне, я сейчас выдерну чеку, и ты сам убедишься, что сдаться будет лучшим выходом для тебя. Пойми, я доверяю тебе. И ты должен мне верить и сам, добровольно, сделать шаг к своему спасению. Тогда я с чистой совестью дам на суде показания в твою пользу. А мне есть что сказать в твое оправдание. Пойми, лучше суд и минимальный срок, чем пуля…

Говоря это, я медленно вытягивал чеку согнутым пальцем. Прикрыв голову руками, Вовчик отчаянно взмолился:

— Не надо, Степанов…

Я спросил с улыбкой:

— Надеюсь, ты не думаешь, что я самоубийца?

Честно говоря, меня и самого немного мандраж потряхивал. Все-таки граната, а не булочка с маком. Я всегда испытывал благоговейный трепет перед оружием, даже перед учебным. А вдруг Валька что-нибудь напутал, и не все гранаты учебные? Или просто попала боевая в партию учебных? Таких случаев немало бывало. Но не сделать того, что я хотел, было нельзя, потому что тогда Вовчик просто-напросто не поверит мне, и, наверняка, сделает попытку меня обезвредить. И тянуть время больше тоже нельзя. Вовчик, похоже, уже дошел до кондиции, и мне только и остается, что окончательно перетянуть его на свою сторону. Но если сейчас вдруг появится Шарин…

Закусив губу, я рванул за кольцо. Чека вылетела из запала, и я услышал характерный щелчок бойка. Внутри у меня все похолодело. Почему щелчок? Ведь в учебных запалах нет бойков?!

Лоб у меня моментально покрылся испариной, и я искренне пожалел, что не послушал Вовчика. Сжавшись в ожидании взрыва, я отсчитал положенные четыре секунды, но взрыва не последовало. Прошло еще три секунды… Еще пять… Тихо.

Вовчик так и сидел на стуле, закрыв голову руками и съежившись от страха, когда я осмелился открыть зажмуренные глаза. И тут меня осенило, прямо как будто в голове посветлело. Ну конечно же! Запалы специально ввернули боевые, на тот случай, если бы Шарину вдруг пришло в голову проверить их.

Утерев мокрый лоб освободившейся рукой, я заметил все еще висящее на пальце кольцо с чекой и, усмехнувшись, легонько толкнул Вовчика ногой в плечо.

— Эй, Вовчик, ты не помер от страха? Очнись. Посмотри сюда.

Он несмело поднял голову. Я помахал у него перед носом кольцом, и, отбросив его в сторону, спросил:

— Ну, что? Теперь веришь мне?

На него, беднягу, было жалко смотреть, столько разочарования и обреченности было во всей его сжавшейся фигуре. Страдальчески поморщившись, он ответил с нескрываемой горечью:

— Теперь верю…

И тоскливо добавил:

— Пропади все пропадом…

Устало опустив голову и неловко скрючившись на стуле, он замер в неудобной позе и затих. Я поторопил его:

— Давай, Володя, решайся. Время дорого…

Подняв голову, он посмотрел на меня потухшим взглядом и обреченно произнес:

— Опять фортуна ко мне задницей повернулась… Снова в зону идти? Не хочу больше.

Бросив мне на колени ключ, он сказал:

— Делай, что хочешь, а я устал. Надоели вы мне все хуже смерти…

Я с сожалением посмотрел на его поникшую фигуру, но времени на утешения у меня не было. Ключ у меня в руках и надо торопиться. От Вовчика, похоже, помощи ждать не приходится, ну да и Бог с ним. Только бы освободиться и овладеть оружием.

Взяв ключ, я намерился вставить его в замок и тут услышал голос, от которого у меня все похолодело внутри еще сильнее, чем когда я ждал взрыва гранаты. Голос был негромким, но мне показалось, что он прогромыхал на весь почтамт, настолько велико было мое потрясение.

— Оставь эту затею, Степанов.

Осторожно повернув голову, я увидел стоящего посреди коридора Шарина с автоматом в руках, направленным мне прямо в грудь. Побледневший Вовчик вскочил, услышав голос, и оказался между мной и Шариным. Наверное, это и спасло меня, иначе бы Шарин выстрелил без предупреждения. Нехорошо ухмыляясь, он процедил, поочередно прощупывая нас взглядом:

— Спелись да, сук-ки? То-то я давно замечаю, что вы шепчетесь по углам… Брось ключ, Степанов, он тебе не понадобится.

Говорил Шарин негромко, почти шептал, но за его кажущимся спокойствием чувствовалось холодное бешенство, которому он пока не давал выхода. В злобно прищуренных глазах я безошибочно прочитал свой смертный приговор. Все так же негромко Шарин добавил:

— Ты так и подохнешь в наручниках. Я тебя вечным арестантом сделаю.

Я медлил бросать ключ, лихорадочно соображая, как поступить. Если бы у меня было еще несколько секунд перед его появлением и я успел открыть замок! Всего в нескольких сантиметрах от моей руки, скрытый от взгляда Шарина, торчал пистолет, у Вовчика за ремнем. Но рука моя была на виду, а на Вовчика я уже не рассчитывал, он, похоже, совсем окаменел от страха. Ведь и его Шарин тоже не пощадит за попытку помочь мне.

Шарин угрожающе выкрикнул, теряя терпение:

— Ну?!!

Я отбросил ключ в сторону, а Вовчик вдруг сделал то, чего я меньше всего ожидал от него в эту минуту. Сделав шаг по направлению к Шарину, он загородил меня собой и прохрипел осевшим голосом:

— Не стреляй в него.

Изумленно уставившись на него, Шарин яростно выматерился:

— Ах ты х… моржовый!!! Ты еще возникать смеешь?! Из-за тебя же, сучара, все прахом пошло, и ты еще смеешь вякать?.. Слышал я, о чем вы тут толковали. Специально не стал вмешиваться, чтобы все до конца выслушать. И то, что гранаты учебные, слышал, и что операция готовится… Вот она до чего довела твоя жалостливость, сучонок. Гребня ты е… Но теперь уж, б…, ни хрена у вас не получится. Пока я еще хозяин, я с вами разберусь. Мне один конец, но заложников я с собой на тот свет заберу, чтобы не так скучно было. Ты, сучонок, отойди, с тобой у меня особый разговор будет. Сначала я твоему корешу организм продырявлю. Он и без того уже лишних пять минут дышит…

Вовчик упрямо стоял на прежнем месте, явно не желая уступать. Бессильный что-либо предпринять, я напряженно наблюдал за обоими, гадая, чем это кончится, поскольку ничего другого мне не оставалось.

Шарин сделал два шага вперед и, не снимая палец со спускового крючка, левой рукой цепко схватил Вовчика за плечо и с силой швырнул его назад, себе за спину.

— А-а-а, щенок… Героем хочешь стать? Ничего, в соседних могилах гнить будем. А червям все равно, кого глодать…

Вздернув ствол автомата, опустившийся от толчка вниз, он снова направил его мне в грудь и садистки улыбнулся.

— Давно я желаю посмотреть, Степанов, как ты штаны обмараешь от страха…

Замерев от напряжения, я посмотрел на палец Шарина, судорожно сжатый на спусковом крючке, и тоскливо подумал: іНеужели все? Ведь совсем немного оставалось… Вот уж не думал, что так умирать придется. И еще эта рожа… Хотелось бы что-нибудь посимпатичнее перед смертью увидетьі. Я закрыл глаза и сжался в ожидании выстрела, который не замедлил прогреметь. Мне даже показалось, что я уловил обострившимся обонянием кисловатый запах пороховой гари. Только боли, на удивление, не было. Не понимая, в чем дело, я нерешительно открыл глаза и осмотрелся.

Если я и очутился на том свете, то не сильно же он отличается от нашего. Все было прежним. Стол, на котором я сидел, коридор с поваленными стульями… И даже Шарин по-прежнему стоял напротив меня. Явно я был еще жив. Осмотрев себя, я не обнаружил ни одной дырки, кроме той, что уже была в плече. Я снова посмотрел на Шарина, подозревая, что это его изощренный способ помучать меня перед смертью, но, кажется, я ошибся. Он смотрел округлившимися от изумления глазами куда-то выше моей головы и из уголка его рта стекала на подбородок алая струйка крови. Шарин попытался повернуться, но ноги у него подогнулись, и он тяжело рухнул лицом вперед, прямо мне под ноги, судорожно дернувшись и вытягиваясь во весь рост. Теперь я нашел объяснение тому, что произошло и чему я был обязан своим спасением. В спине Шарина, туго обтянутой матерчатой курткой, темнела аккуратная дырочка, прямо под левой лопаткой. Оторвав от Шарина завороженный взгляд, я поднял глаза и увидел Вовчика. Он стоял напротив меня, побледневший, взъерошенный, с плотно сжатыми губами и свежим кровоподтеком на левой скуле. В правой руке у него был зажат пистолет с еще дымящимся стволом. Взгляд у Вовчика был помутневший, но решительный. Криво усмехнувшись, он с видимым усилием выдавил из себя:

— Прощай, Ханыга… Теперь не скоро свидимся.

Перешагнув через распростертого на полу Шарина, он наклонился, поднял с пола брошенный мной ключ от наручников и, выпрямившись, коротко сказал, подавая ключ мне:

— Держи.

Я протянул руку за ключом и тут увидел в конце коридора Вальку с поднятым для стрельбы пистолетом. Я его мгновенно узнал, хотя он и был одет в какой-то черный комбинезон и с черной же полумаской на лице. Но глаза Вальки, даже такие как сейчас, узкие и колючие, я безошибочно узнал бы из тысячи других.

Вовчик не видел Вальку, по-прежнему стоя к нему спиной, все еще протягивая мне пресловутый ключ и удивляясь, почему я не хочу его взять.

Застывшим взглядом я видел нас, всех троих, как бы со стороны, и с ужасом сознавал, что до Валькиного выстрела остались ничтожные доли секунды, за которые я ничего не успею сделать. И тогда, представив себе, что произойдет в следующее мгновение, я заорал. Я так заорал, что вены вздулись у меня на висках и глаза, казалось, выскочат из орбит, и сам я оглохну от собственного крика:

— Не-е-е-е-е-ет!!! Не стре-е-ляй, Ва-а-лька-а-а!!!

От моего крика Вовчик дернулся, отскочил назад и круто обернулся.

Пистолет из его руки выскользнул и упал на пол, издав глухой стук, слившийся с грохотом выстрела из Валькиного пистолета.

Помертвевшим взглядом я видел, как дернулся ствол пистолета в Валькиной руке и Вовчик содрогнулся всем телом, словно получил мощнейший удар в грудь. И еще трижды дернулся пистолет в Валькиной руке, изрыгая из ствола оранжевое пламя, нестерпимо больно режущее мне глаза, и трижды Вовчик содрогался всем телом, каждый раз делая шаг назад на подгибающихся ногах в мою сторону. При последнем выстреле он оступился, споткнувшись о руку мертвого Шарина, и плашмя упал спиной на поверхность стола, рядом со мной.

Я осторожно повернул его голову к себе и тихо окликнул:

— Володя…

Глаза его уже стали стекленеть, и на губах выступила розовая пена. Он часто и хрипло дышал, и при каждом выдохе бледно-розовые пузыри бесшумно лопались. И невооруженным глазом было видно, что ему уже ничем не поможешь.

На несколько секунд Вовчик сфокусировал на мне свой мутный блуждающий взгляд и, видимо все же узнав меня, слабо прошептал:

— А-а-а… Степанов… Вот тебе и іпро…прощай, Ханыгаі…

Пена у него на губах стала ярче, приобретая ярко-красный оттенок, и глаза безвольно закатились под веки. Изогнувшись всем телом, он захрипел и прерывисто прошептал сквозь кровь, хлынувшую изо рта:

— А тепло…теплоход… белый, бел…

Судорожно дернувшись, он обмяк и уронил на бок голову, прижавшись побледневшим лицом к моей ноге.

Совершенно без сил я откинулся спиной к дверному косяку и запрокинул голову, чувствуя нестерпимое жжение в глазах, словно мне их запорошило песком. Левая щека у меня нервически подергивалась, и все тело сотрясалось от мелкой и противной дрожи. Тусклый плафон под высоким потолком почему-то нестерпимо резал глаза, и я прикрыл их, чтобы не видеть этого раздражающего света. От этого мне стало еще хуже. Разноцветные, яркие круги замельтешили у меня перед глазами, от чего я почувствовал сильное головокружение и приступ тошноты.

Почувствовав прикосновение руки к своему плечу, я открыл глаза и увидел перед собой Вальку, уже без пистолета в руке. Вместо него в руке у Вальки болталась снятая с головы шапочка-маска. Валька сочувственно поглядел на меня и мягко спросил:

— Ты как, Игорек? В порядке?

Я посмотрел на его участливое лицо и вдруг почувствовал почти непреодолимое желание врезать ему в челюсть что есть сил.

С трудом подавив в себе вспышку гнева, я тихо, но отчетливо спросил:

— Зачем ты убил его?

Валька непонимающе посмотрел на меня.

— Что значит — зачем? Он хотел выстрелить в тебя.

Из последних сил сдерживая клокотавшую во мне ярость, я возразил:

— Он не собирался в меня стрелять. Он только что спас мне жизнь.

Сняв руку с моего плеча, Валька отстранился и смерил меня ледяным взглядом, сразу поняв, к чему я клоню.

— Я этого не видел.

Все еще сдерживаясь, я жестко сказал:

— Об этом нетрудно было догадаться… Он не хотел меня убивать, он хотел меня освободить.

Голос Вальки стал еще холоднее.

— Значит, он хотел убить меня.

Я повысил голос и почти прокричал ему в лицо:

— Он бросил пистолет на пол, ты не мог этого не видеть!

— Я не видел.

Его наглая ложь истощила мое терпение. Выдохнув из себя: іАх ты…і, - я рванулся к нему, выбрасывая вперед левую руку, сжатую в кулак. Удар раненой рукой получился слабым. Кулак едва скользнул по Валькиной челюсти и ушел в сторону. По инерции я едва не свалился со стола и почувствовал острую резь в запястье правой руки. Наручники рванули меня назад, и я снова отлетел спиной к двери, едва не закричав от режущей боли в правой кисти. В глазах у меня снова запрыгали разноцветные круги, и я заорал в полный голос, не в силах больше сдерживать душившую меня ярость:

— Убийца!!! Ты понял?! Ты- убийца! Холодный, расчетливый убийца. Ты уже давно подписал ему смертный приговор и убил бы его несмотря ни на что. Ты не меня спасал, ты свою жажду мести удовлетворил! И не вздумай мне говорить, что это не так! Ты убил его только потому, что тебе так хотелось! А он хотел жить! Жить!!! Ты понял, подлец?!!

Прооравшись, я почувствовал некоторое облегчение, и даже бешеная пляска света в глазах немного унялась. Пелена перед глазами рассеялась, и я увидел, какое действие на Вальку произвели мои слова. Он побледнел так, что и сам стал похож на покойника, и глаза его превратились в две черные застывшие точки, а глубокая складка поперек лба состарила его лет на десять. Я видел, что ему было больно от моих слов. Очень больно. Но мне не стало его жаль. Потому что он был жив. Жив! А бедняга Вовчик, вся вина которого заключалась в том, что он окончательно запутался в себе и жизни, лежал возле моих ног, как укор моей и Валькиной совести. Только я-то это понимал, а Валька понимать не желал из-за своей звериной ненависти, давно укоренившейся у него в душе. Настолько укоренившейся, что Валька уже не мог, а вернее — не желал, понимать разницу между отпетыми негодяями и просто заблудшими людьми. И если Вовчик заслуживал наказания, то едва ли это должно было быть смертью, которая, как сам Валька сказал мне несколько дней назад, является единственной непоправимой ошибкой. И уж во всяком случае не Вальке было решать, какого наказания Вовчик заслуживает.

Подняв руку, Валька сделал ко мне шаг со словами:

— Перестань дурить, Игорек. Из-за какого-то урода…

Но я снова заорал:

— Он человек! Понял ты?! Человек! И не смей ко мне подходить, или я ударю тебя! Убирайся отсюда! Убирайся, видеть тебя не могу!!!

Поморщившись от острой боли в висках, я поджал под себя ноги и, уронив голову на колени, замер.

Немного потоптавшись рядом, Валька, видно, не решившись больше тревожить меня, пробурчал вполголоса: іДурак ты, Игорек…і, - и затем я услышал его осторожные шаги, удаляющиеся в сторону зала.

Несколько минут я сидел не шевелясь и старался унять мучительную боль в висках. До меня донеслись какие-то крики из зала, топот множества ног и гул голосов. Оживший вдруг почтамт наполнился шумом и людской многоголосицей. Все эти звуки сливались в один монотонный гул, заставляя меня морщиться и сильнее вжимать голову в колени.

Мне вдруг все стало безразлично, и даже своему неожиданному спасению я не имел сил радоваться. Настолько безразлично, что я не хотел ни видеть людей, ни слышать их и уж тем более не хотел с кем-нибудь разговаривать. Я по-прежнему сидел не шевелясь и никак не мог отделаться от надоедливого мотивчика и слов из старой, давно позабытой песенки, которые упрямо крутились у меня в голове: іАх белый теплоход… ах белый теплоході. Кроме этих трех слов я ничего больше не помнил и снова и снова прокручивал эти слова в голове, не в силах отделаться от них и не понимая, при чем тут теплоход, к тому же белый? Потом, вспомнив, что это были последние слова Вовчика, про теплоход, я вздрогнул, пронзенный одной, совершенно отчетливой мыслью, что все уже кончилось. Для меня, для остальных заложников, для Шарина с беднягой Вовчиком. Только кончилось для всех по-разному. Я теперь сижу и слушаю этот монотонный гул, доносящийся из зала, а Вовчик… Вот он, лежит со мной рядом и смотрит на меня остекленевшим взглядом. Я сейчас встану и уйду отсюда, а его ждет холодный мраморный стол в морге…

И такая вдруг тоска накатилась на меня от этих мыслей, такое отвращение я почувствовал ко всему этому гнусному миру, что мне захотелось выть и биться головой о стену…

Очнулся я от прикосновения. Подняв голову, я увидел стоящего рядом милицейского капитана с вопрошающим выражением на лице. Наверное, он о чем-то спрашивал меня уже, чего я не расслышал за своими мыслями. Заметив, что я не понял его вопроса, капитан терпеливо переспросил:

— Вы в порядке, Игорь Викентьевич?

Я молча кивнул, даже не удивившись тому, что он называет меня по имени и отчеству, словно мы были знакомы с ним уже давно, хотя я впервые видел этого капитана. Взяв меня за локоть, он предложил:

— Мне кажется, что вам нужна медицинская помощь. Пройдемте к машине іскоройі. Я помогу вам…

Я поднял вверх правую руку, показывая наручники. Вежливый капитан спохватился:

— Ах, да… Простите, я сразу не заметил.

Я, по-прежнему молча, показал левой рукой на ключ от наручников, все еще лежащий на полу, там, куда его уронил Вовчик. Наклонившись, капитан поднял ключ и освободил мне руку. Разминая запястье, я сполз со стола и отстранил капитана в сторону.

— Спасибо, я сам.

Он попытался вежливо возразить:

— Но, Игорь Викентьевич, старший лейтенант Безуглов просил меня…

Прерывая его, я раздраженно повторил:

— Спасибо, я сам… А до старшего лейтенанта Безуглова мне нет никакого дела.

Пожав плечами, капитан отступил с сторону, всем своим видом говоря: іВоля ваша, я свой долг выполнил…і.

Отойдя пару шагов, я обернулся и бросил последний взгляд на Вовчика и Шарина. Вот так закончилась их безумная затея. Такие грандиозные планы, столько страстей и драматизма, и такой трагичный конец. И только ли для них? Такие разные люди, и до банальности одинаковый финал. Но даже сейчас, уравненные смертью, они отличались друг от друга. Даже мертвый, лежащий на столе Вовчик был выше распростертого на полу Шарина. Во всех смыслах…

Махнув рукой, словно прощаясь с ними, я пошел прочь.

Пройдя по извилистому коридору, я вышел в зал и, невольно зажмурившись, закрыл лицо руками, ослепленный ядовитыми вспышками многочисленных фотоаппаратов.

Зал буквально кишел репортерами. Какой-то толстый мужичина с рыжей бородой и камерой на плече, как медведь, топтался посреди зала, подбирая наиболее удачные рекурсы для съемки, и бесцеремонно расталкивал людей вокруг себя.

С подоконников снимали заложников. Трое из четверых едва стояли на ногах от усталости и переживаний. Их подхватывали под руки и почти волоком выводили на улицу парни в камуфляжной форме, отмахиваясь от надоедливых репортеров.

Обнаружив мое появление, вся журналистская братия накинулась на меня, как стая оголодавших собак. Отмахиваясь от многочисленных вопросов, я с трудом пробивал себе дорогу к выходу, мечтая только об одном: поскорее вырваться отсюда и остаться, наконец, одному.

Один из репортеров, худой мужичок с козлиной бородкой, особенно ретиво тыкал мне в лицо диктофоном и приставал с одним и тем же вопросом:

— Скажите, что вы чувствуете, освободившись от рук террористов?

Он повторил этот вопрос уже раз пять, и мне это вконец надоело. Я сгреб этого зануду здоровой рукой за воротник и, притянув его к себе вплотную, отчетливо произнес ему прямо в лицо:

— Сейчас я чувствую в себе только одно желание: хорошенько врезать тебе по чердаку, чтобы ты не надоедал мне больше.

Оттолкнув козлобородого в сторону, я оглядел мутным взглядом вереницу лиц вокруг себя и лихо загнул, не считая нужным больше сдерживаться:

— А не пошли бы вы, господа репортеры, все вместе…

И прибавил широко известный адрес, куда именно я их направил. За спиной у меня женский голос взвизгнул: іХам!і — но я, не вникая в смысл посылаемых мне вслед пожеланий, прорвался к выходу и выскочил за дверь.

Вся улица была залита голубым светом мигалок от милицейских машин и машин іскорой помощиі. Метрах в сорока от входа в почтамт бурлила людская толпа, из последних сил сдерживаемая оцеплением все из тех же парней в камуфляжках и тяжелых бутсах. Люди что-то кричали, кто-то плакал навзрыд, кто-то посылал проклятья на чьи-то головы… Мне все было безразлично.

В глазах у меня снова зарябило, голова закружилась, и вообще, я уже с трудом понимал, что происходит. Отойдя в сторонку, я устало привалился спиной к стене и запрокинул голову.

Вечернее небо было усыпано неприлично яркими, для такого трагического вечера звездами. Они мерцали, словно заговорщицки подмигивали мне, и немо вопрошали: іНу, так что, старик. Кто же из вас двоих прав?і Повинуясь безотчетному желанию что-то немедленно сказать или сделать, я прошептал, неожиданно даже для самого себя:

— Не… знаю…

Прямо надо мной безмятежно сияла Большая Медведица. Я вспомнил ту ночь, когда в последний раз обратил на нее внимание, в свободном полете, получив удар в челюсть, и подумал: сколько же времени прошло с того вечера? Неужели всего лишь трое суток? Мне они показались вечностью из-за изобилия событий (и каких событий!), происшедших со мной с тех пор. Кажется, за всю свою жизнь я не имел столько мощнейших стрессов и переживаний.

Трудно было сказать: желал ли я чего-нибудь сейчас? Казалось, нет ничего в мире такого, что могло бы утешить меня в эту минуту, чего бы я хотел или мог сделать. Я был опустошен, раздавлен, разбит, как старая скрипучая арба, и каждая моя мысль, каждый мой нерв, существовали сейчас по своим, неведомым мне законам. От кого мне было ждать помощи, и кому я сам мог помочь в эту минуту? Этот мир был слишком велик и жесток, я а слишком слаб для того, чтобы противостоять его равнодушию и черствости.

За последние трое суток я потерял любимую женщину, и, кажется, лишился лучшего друга. Что может быть страшнее? И что я приобрел взамен? Если это ічто-тоі и было, то его нельзя пощупать руками, попробовать на вкус и запах и посмотреть на свет. И все же я почувствовал, что что-то я несомненно приобрел. Что-то пока еще неведомое мне самому, но что непременно пригодится мне в дальнейшем… И мне даже показалось вдруг, что я просто-напросто приобрел самого себя после долгих скитаний по бурунам жизни. Я, подобно моряку, выброшенному на пустынный берег после кораблекрушения, стоял на скалистом берегу, и морской бриз развевал жалкие лохмотья моей одежды, и море, пустынное и величественное, простиралось на сотни и сотни километров вокруг, и казалось нет ему ни конца, ни края…

Мне трудно было сейчас судить: был ли выгодным этот обмен? Я был слишком подавлен и разбит навалившимися на меня бедами и потерял способность здраво рассуждать. Во всяком случае этот обмен произошел, хотел я того или нет. Аминь…

Мое внимание привлекли крики со стороны оцепления. Женский голос, удивительно знакомый, возмущенно кричал кому-то:

— Пропустите меня! Вы не имеете права меня задерживать! Я же вижу его, вот он стоит. Я знаю, что ему нужна моя помощь! Немедленно пропустите меня, слышите?! Сейчас же!..

Опустив голову, я посмотрел в ту сторону, откуда доносились крики, и, приглядевшись, узнал Машу Сокову, безуспешно пытавшуюся прорваться через оцепление. Какой-то верзила в форме облапил Машу обеими руками, стараясь не слишком сильно помять ее при этом и уговаривая не нарушать порядка. Видимо, отчаявшись уговорить этого мастодонта, Маша поступила так, как поступают все женщины в подобных ситуациях. Пронзительно взвизгнув, она стремительно укусила верзилу за руку и, вырвавшись из его объятий, побежала ко мне. Верзила посмотрел ей вслед и только безнадежно махнул рукой.

Я со слабой улыбкой смотрел на Машино приближение и вдруг совершенно отчетливо понял, чего я хочу и, самое главное, могу сделать. Это было очень немного из того, что можно было сделать вообще в этом гнусном и лишенном милосердия мире, но, пожалуй, это было единственно доступное мне, и, во всяком случае, уж это-то было в моей власти.

Маша с налету бросилась мне на грудь и сбивчиво залепетала, то и дело всхлипывая и шмыгая носом:

— Игореша, миленький, живой… Господи, живой… Я вся извелась, все слезы уже выплакала… Как только узнала, что здесь творится, сразу же сюда прилетела. Сердцем почувствовала, что ты здесь. Маме твоей звонила, спрашивала, а она сказала, что ты у друга ночуешь. А я думаю: ну как же у друга, если он тоже здесь?..

Легонько отстранив Машу в сторону, я с удивлением посмотрел на ее зареванную мордашку:

— А ты его откуда знаешь?

— А я вас видела вместе, когда он тебя на работу подвозил, помнишь?.. А тут смотрю, он здесь. Ну, думаю, не обмануло меня сердце, значит, и ты тоже здесь. И еще вспомнила, что произошло здесь два дня назад, и совсем сердце изнылось. Ну, как специально тебе…

От ее трескотни у меня закружилась голова, и, бесцеремонно прервав Машу, я задал ей вопрос, который хотел задать, как только она подбежала ко мне:

— Манюня, пойдешь за меня?

Маша ошарашенно замолчала и после длительной паузы, в течение которой я смог вволю налюбоваться ее растерянностью, справившись наконец с собой, непонимающе пробормотала:

— Это как же?.. Зачем?.. Это… Это что же, ты мне… предложение делаешь?

Мне от ее изумленной мордашки вдруг стало весело и даже как-то спокойнее на душе, и я бесшабашно ответил с самым невинным видом:

— Ага, предложение.

Манюня несколько секунд поморгала глазенками и вдруг, уткнувшись лицом мне в грудь, снова заревела. Осторожно обняв ее, я недоуменно пожал плечами и на всякий случай уточнил:

- іУ-у-у-у-уі — ідаі или інет?

Сквозь рев я с трудом разобрал:

— Дурак ты, Степанов.

Ну что же, хоть какая-то конкретика. Грустно улыбнувшись, я погладил Машу по пушистой голове и с горечью сказал:

— Это я уже слышал сегодня, солнышко.

Подняв голову, Маша спросила сквозь слезы:

— От кого?

Осторожно вытирая пальцем слезинки на ее припухших щеках, я ответил:

— Ну, во-первых, от тебя, днем. Ты уже забыла?.. Во-вторых… Во-вторых, от врага, который стал моим другом, и в-третьих, от друга, который стал…

Подумав о Вальке, много раз рисковавшем сегодня жизнью ради меня (все же и ради меня тоже!), я почувствовал невольный стыд и поправился:

— Который, наверное, стал моим… врагом… Теперь мне осталось только самому себе сказать: іДурак ты, Степанові, - и этот сумасшедший день наконец закончится.

Выслушав мою тираду, Маша покачала своей пушистой головой, словно сомневаясь, все ли в порядке с моей, и жалобно сказала:

— Я ничего не поняла, Игореша. Ты говоришь какими-то загадками.

Я еще раз погладил ее по голове и успокоил:

— Тебе и не надо ничего понимать, золотце. Да, признаться, я и сам еще не все понимаю… Так ты мне не ответила: да или нет?

Маша снова спряталась у меня на груди и прошептала едва слышно:

— Да.

Ну, что же, по крайней мере, хоть с этим полная ясность. И если я еще был в состоянии это понять, то считать себя конченым идиотом у меня не было достаточных оснований.

Подведя таким образом итог, я решил, что это достойное завершение сумасшедшего дня и мне остается только радоваться тому, что я еще кому-то нужен в этом похабном мире и кого-то могу сделать счастливым. Впрочем, я совсем забыл о маме. Пожалуй, она все же права, я действительно плохой сын. Интересно, позвонил ли ей Валька?

Легонько встряхнув Машу за плечи, я спросил:

— Пойдешь сейчас со мной? Ко мне? Я тебя с мамой познакомлю. Мама у меня замечательная.

Сделав невинные глазки, Маша ошарашила меня, видимо, решив взять реванш за свою недавнюю растерянность:

— А мы уже знакомы…

Заметив, что у меня от изумления глаза полезли на лоб, Маша пощадила меня и немного успокоила:

— По телефону…

Мне ничего не оставалось сказать, кроме одного:

— Однако… Ну, так идем?

Маша с комичным ужасом закрыла щеки руками и испуганно спросила:

— Что, прямо вот так? Посмотри, на кого ты похож.

Оглядев себя, я пришел к выводу, что вид у меня действительно непрезентабельный. Плащ был забрызган кровью и распорот на плече, вместе с пиджаком и рубашкой, из-под которых проступали неумело наложенные еще Вовчиком бинты с проступающими пятнами крови. К тому же я еще не видел своей физиономии, но уверен, что и она выглядела далеко не самым лучшим образом.

Озадаченно повторив: іОднако…і — я покачал головой и засомневался, что понравлюсь маме в таком виде. Взяв Машу за плечи, я развернул ее и легонько подтолкнул в спину.

— Пойдем к іскоройі, пусть мне хотя бы перевязку толковую сделают. А плащ можно будет снять, не очень-то и холодно. Во всяком случае, воздушные ванны мне не повредят после долгого сидения взаперти…

В машине меня раздели до пояса и, предупредив, что будет больно, стали сдирать с плеча присохшую повязку. Я сказал, что героически это выдержу, если только удалят Машу, упрямо не желающую меня покидать, что моментально и было выполнено дюжим санитаром, кусать которого Маша не решилась, видимо, понимая, что ее поведение может отразится на мне, поскольку я оставался в машине в качестве заложника.

Покинув машину с туго наложенной повязкой и наказом регулярно ходить на перевязки в ближайшую поликлинику, я обнаружил Машу, ожидавшую меня с терпением, достойным всяческих похвал. Кроме того, уж не знаю, как ей это удалось, поскольку на почтамт пока никого не пускали не считая пронырливых журналистов, она все же побывала там и стояла теперь с выражением бесконечной преданности на лице и моим портфелем и бумажником, прижатыми к груди.

Оценив ее расторопность, я не удержался от похвалы:

— Молодец, Манюня. Как ты ухитрилась туда прорваться?

Маша расцвела от удовольствия и похвасталась:

— А мне товарищ твой помог. Мы с ним уже и познакомились…

Только теперь я заметил Вальку, стоящего чуть поодаль, уже переодетого в свою одежду. Я нахмурился, чувствуя, как во мне снова начинает закипать злость. С кем, с кем, а с Валькой мне сейчас хотелось общаться менее всего. Первый порыв ярости у меня уже прошел, но умирающего возле моих ног Вовчика я еще не скоро смогу забыть.

Отбросив в сторону докуренную сигарету, Валька сделал шаг в мою сторону и негромко окликнул меня:

— Игорь…

Я холодно спросил:

— Что тебе?

Обескураженный моим тоном, Валька сказал явно не то, что хотел сказать, окликая меня:

— Мне Маша сказала, что вы сейчас к тебе домой пойдете. Я мог бы вас подвезти…

Не скрою, мне было больно смотреть на его униженный вид и слышать умоляющие нотки в его голосе. Но пересилить себя сейчас я не мог. И не мог пощадить его, так же, как он не пощадил беднягу Вовчика. Но и добивать Вальку мне тоже не хотелось, и потому я тоже не сказал того, что мне хотелось сказать сейчас.

— Дай, пожалуйста, сигарету.

Валька с готовностью, поспешно и немного суетливо, протянул мне сигарету и поднес горящую зажигалку. Я снова почувствовал неловкость от его стремления услужить мне и поспешно отвернулся, чтобы не видеть его затравленных глаз. Думаю, нам обоим было сейчас тяжело, только каждому по-своему.

Валька несмело повторил свое предложение:

— Ну, так как, Игорек? вас подвезти?

Маша обрадовано прощебетала:

— Конечно, Валентин, если это Вас…

Под моим тяжелым взглядом она осеклась и закончила безо всякого энтузиазма, почти шепотом:

— … не затруднит…

Обернувшись к Вальке, я ответил, вложив в свои слова двойной смысл, чтобы не говорить откровенно в Машином присутствии:

— Нет, Валька, спасибо. Ты слишком стремительно ездишь и срезаешь углы для простоты движения. И боюсь, что нам с тобой не по пути…

Не знаю: понял ли он меня? Скорее всего, понял, потому что дернулся от моих слов, как от пощечины, и еще больше помрачнел. Маша недоуменно посмотрела на нас обоих, явно не соображая, что между нами происходит.

Поникнув плечами, Валька тускло сказал:

— Ну, как знаешь… Бывай…

Я коротко ответил:

— Пока.

Повернувшись к нам с Машей спиной, Валька прошел через оцепление, при этом двое верзил в форме почтительно расступились перед ним, и направился к двери почтамта, из которой в этот момент выносили носилки с телами Вовчика и Шарина. Остановив санитаров с телом Вовчика на носилках, Валька откинул покрывало и несколько секунд внимательно смотрел на его лицо, тяжело ссутулив плечи и опустив голову. Что он хотел рассмотреть в лице мертвого Вовчика? Может быть, то, чего так и не смог разглядеть при жизни? Снова прикрыв лицо Вовчика покрывалом, Валька махнул рукой санитарам и продолжил путь к двери.

За этот вечер он шел туда уже в четвертый раз, и мне показалось вдруг, что эта, четвертая, попытка была для него не легче трех первых, настолько тяжелой была его походка, словно и сейчас он шел туда во власть вооруженного бандита. На мгновение от жалости к Вальке у меня сжалось и болезненно заныло сердце. Но при воспоминании об умирающем Вовчике жаркая волна ярости и отвращения к этому человеку, еще недавно бывшему моим другом, пересилила приступ жалости, и я резко отвернулся, чувствуя, что снова начинаю заводиться.

Посмотрев на растерянную, ничего не понимающую Машу, я невесело улыбнулся, обнял ее за плечи и увлек в сторону своего дома, подальше от этой гомонящей толпы, залитого кровью почтамта, на который я уже никогда в жизни не смогу прийти, от Вальки, не менее несчастного, чем я, и так же, как и я, ничего не понимающего, от полыхающей неровным, мертвенно-голубым светом мигалок улицы и, вообще, ото всего этого гнусного мира, в котором люди калечат и убивают друг друга ради собственной прихоти. Повернуться спиной к этому похабному миру — это было единственно возможное, что я мог сделать, чтобы хоть как-то отгородиться от всей его грязи, мерзости и пошлости… Надолго ли?..

БЕЗУГЛОВ.

А я здорово вымотался за последние четыре дня. Я заставлял себя вкалывать по восемнадцать часов в сутки, буквально истязая работой, чтобы поменьше крутилось в голове воспоминаний о том вечере на почтамте, и даже домой не приходил ночевать, прихватывая по три-четыре часа беспокойного сна на сиденье іПАЗикаі, стоящего в гараже на ремонте. А утром, накачавшись кофе у запасливого Манкова, снова вгрызался в работу, чтобы до вечера уже не откатываться от нее. Теперь у меня постоянно мельтешили перед глазами чьи-то лица (а чаще — просто пропитые рожи), какие-то подвалы и чердаки, чужие квартиры и машины, и снова лица, лица, лица… И так, — сплошной пестрой лентой, без конца и края, до умопомрачения. Под вечер я настолько одуревал, что даже начинал забывать, как меня зовут, и совершенно терял ориентацию в пространстве и времени, и сегодня это едва не стоило мне хорошего сотрясения мозга, как минимум. Какой-то торчок, застигнутый нами на квартире торговца наркотой, где мы делали обыск, от ярости, что ему обломили дозу, кинулся на меня с бутылкой в руке, и я впервые за последние годы пропустил бросок. Если бы не Валиев, удачно, а главное — своевременно отправивший іторчкаі в нокаут, то день для меня закончился бы больничной койкой. Вот и сейчас уже был поздний вечер, а я еще только ехал в управление, вяло покручивая баранку и чувствуя себя совершенно разбитым.

Зарулив на стоянку рядом с управлением, я посмотрел на часы и невольно присвистнул. О-го-го! Опять уже начало двенадцатого. Нет, к чертовой матери все, сегодня надо хорошенько отдохнуть, иначе добром это служебное рвение для меня не кончится.

В дежурке было пусто и, на удивление, тихо, хотя обычно, не смолкая, трещат телефоны на пульте или гомонят в тесном закутке перед застекленным іскворечникомі ночные гуляки всех мастей и калибров в ожидании своей дальнейшей участи. На пульте, хмурый и насупленный как сыч, сидел сегодня бедолага Плотников, отбывающий повинность за свою излишнюю разговорчивость. Все же Доронин не рискнул ослушаться Богатова, видимо, генерал слов на ветер не бросает и свое обещание проверить исполнение приказа обязательно выполнит. Заметив меня, Плотников явно обрадовался возможности потрепаться. Привстав со стула, он широко улыбнулся и замахал мне рукой. Через стекло долетел его приглушенный голос:

— Валентин, заруливай ко мне. Кофе горячим напою.

Для убедительности он поднял со столика термос и легонько покачал им в воздухе. Тратить время на пустой треп мне не хотелось, но, так или иначе, все равно нужно было отметиться в журнале о времени убытия, да и чашка крепкого кофе мне явно не повредит, и потому я кивнул и прошел в дежурку. Налив из термоса кофе и подвинув чашку ко мне, Плотников махнул рукой на второй стул.

— Садись, старлей, пей. Натуральный кофе, свежемолотый. Мне жена специально на дежурство готовит. Нет, ну ты прикинь, каков хрен наш Доронин, а? Уже второй раз на неделе в дежурство ставит. Я что, сосунок какой, что ли? У нас летех молодых полно штаны просиживать…

Слушая его унылую болтовню с нотками возмущения, я отпил пару глотков, закурил и не без ехидства поддел:

— Трепаться надо было меньше, Сережа. Ты еще легко отделался. Я при разговоре Богатова с Дорониным присутствовал, так, скажу тебе честно, генерал готов был тебя сырым и без соли сожрать. Так что, считай, что Доронин тебя спас от расправы, огонь на себя принял. Ничего, пару недель посидишь здесь, мозоль натрешь на заднице, так хоть молчать научишься.

Плотников досадливо поморщился и отмахнулся от моих нравоучений.

— А-а-а… Мать их за ногу. Что я особенного сделал? Подумаешь, репортерам ситуацию объяснил.

— Вот, вот. Ты им ситуацию объяснил, а они ее до размеров вселенской катастрофы раздули и на экраны выплеснули. Тебе перед камерой покрасоваться захотелось, а писаки о нашем непрофессионализме байку сочинили и поднесли ее зрителям как Евангелие. Дескать, милиция, как всегда, не на высоте оказалась, если подобные вещи допускает.

Плотников снова недовольно поморщился и уныло посмотрел на меня.

— Ну, ты прямо как шеф рассуждаешь, слово в слово.

Я расхохотался несмотря на усталость.

— Неужели?! Ты это ему скажи, при случае, когда из Москвы вернется, порадуй старика. Дескать, поумнел Безуглов.

— А он уже вернулся, два часа назад. Сидит, как сыч, в своем кабинете, как будто и дома его не ждут. Мне Манков перед уходом шепнул по секрету, что старика к генералу представили. Чуешь, чем пахнет? Не иначе как за эту операцию. Теперь и ты жди четвертую звездочку на погоны, как-никак ты главным героем был. Ловко ты этого придурка закрыл…

Чашка в моей руке дернулась, кофе плеснул через край, оставив темные пятна на брюках, я резко поднялся и оборвал Плотникова:

— Ну, хватит!

Он ошалело уставился на меня.

— Ты чего? Чего я сказал-то?

Загасив сигарету прямо в чашке, я устало отер руками лицо, чувствуя как тревожно заколотилось сердце от нехороших воспоминаний. Плотников что-то еще бормотал обижено, а у меня в ушах гремел голос Игоря: іТы убийца! Понял?! Убийца!!!і Встряхнув головой, чтобы избавиться от этого голоса у себя в мозгу, я снова посмотрел на Плотникова. Теперь он молчал и только смотрел на меня с еще большим изумлением, не понимая, что со мной творится. А мне нечего было сказать в свое оправдание, да и не хотелось и не было в этом никакой необходимости. Он, конечно, славный малый, этот капитан, но едва ли сумеет понять меня, слишком прост для этого. Ведь у него в жизни все легко и просто. И нужны ему нравственные проблемы, как чукче китайский зонтик. А мне нужно было, чтобы кто-нибудь понял меня сейчас, чтобы было с кем поговорить по душам и почувствовать хоть какое-то облегчение от этого, а не вариться в собственном соку. Вот только с кем?

Я повертел чашку с остатками кофе в руке и, глухо бросив Плотникову: іПойду помоюі, - вышел из дежурки и отправился в туалет в конце коридора. Сполоснув чашку, я долго плескал себе в лицо ледяной водой, пытаясь охладить горящие щеки, и изо всех сил старался не думать о том вечере и словах Игорька, брошенных мне в лицо.

Вернувшись в дежурку, я осторожно поставил чашку рядом с термосом и положил руку Плотникову на плечо.

— Ты извини, Сергей, нервы сдают, Устал я сегодня…

Насупившийся капитан немного отмяк, и, улыбнувшись, похлопал меня по руке.

— Лады, Валентин, принято. Ты езжай-ка, в самом деле, домой, отдохни. Не дело это, сутками отсюда не вылезать. Вид у тебя и впрямь аховый. Запись в журнале я сделал, распишись и шагай домой. Или, может, на дежурной тебя отвезти? Я позвоню в гараж, скажу ребятам.

— Да нет, спасибо. Я сам. Ну пока.

— Пока, Валентин, отдыхай…

Сев в машину я снова закурил и осторожно, чтобы не задеть сигнал, навалился грудью на руль. Ехать домой не хотелось. Тетка укатила в Нерюнгри, к теще с тестем, еще позавчера дежурный передавал, что звонила. Провести одному ночь в пустой квартире с мыслями наедине? Это было бы еще хуже чем усталость. Но и сидеть всю ночь в машине тоже глупо.

Я завел двигатель, плавно вырулил на дорогу и вдруг решил, что я должен сейчас поехать к Игорю. В принципе, я думал об этом постоянно в последние дни, но все никак не мог набраться решимости осуществить свою затею, все время подыскивая какие-нибудь объективные причины, мешающие мне это сделать. Но сегодня, похоже, критический день настал, и тянуть дальше с разговором было нельзя. В конце концов, надо объясниться. В чем он меня упрекает? В том, что я спас ему жизнь, рискуя, кстати, своей шкурой? Что застрелил этого придурка? Так он с лихвой заслужил это. Я свой долг выполнял, а мои личные побуждения имели место на втором плане…

Распаляя себя все больше, я постепенно заводился таким образом. Но, чем больше я искал аргументы в свое оправдание, тем меньше я чувствовал уверенность в своей правоте. В конце концов полностью запутавшись в своих рассуждениях, я решил плюнуть на все и не ломать себе голову. Вот встречусь с Игорьком, и тогда все само собой решится. Он-то точно сможет мне помочь разобраться во всем… и в себе тоже. Мне даже как-то легче стало на душе от этой мысли. Чтобы там ни случилось, мы все равно продолжаем оставаться друзьями… Во всяком случае, мне очень хотелось в это верить. А то, что он облаял меня в горячке, тоже можно понять. После такого стресса еще и не то сделаешь…

Пока я так рассуждал, руки почти машинально управляли машиной, и я даже удивился, когда заметил за очередным поворотом дом Игорька, так быстро и незаметно за мыслями я добрался. Остановив ідевяткуі у подъезда, я вышел, и, прислонившись к капоту, отыскал глазами окна квартиры Игоря. Из трех окон два были освещены несмотря на поздний час, и в одном из них коротко промелькнул силуэт этой девочки, Маши. Тут я вспомнил, что даже не поинтересовался у нее в тот вечер, кто она Игорю и откуда взялась, но, похоже, с Игорьком ее связывают довольно тесные отношения, раз уж она находится у него дома в такое неурочное время. Помнится мне, что Наталья Семеновна о какой-то Наташе из Москвы говорила. Не похоже это на Игорька, чтобы он на два фронта воевал, не из тех он мужиков, которые женщинам мозги вкручивают. Значит, вывод сам собой напрашивается: что-то у них произошло за те несколько дней, что мы с Игорьком не встречались, и, уж конечно, не по его вине. Мне-то хорошо известно, что Игорь не способен на предательство. Стало быть, эта ізамечательнаяі девушка Наташа нашла себе кого-нибудь посолиднее. А Маша — девочка презабавная, и от Игорька она, кажется, без ума…

Минут десять я стоял неподвижно, привалившись к боку машины, и нервно курил, отвлекая себя мыслями от самого главного. Наконец, спалив сигарету до основания, я зло швырнул ее на асфальт и нашел в себе мужество признаться, что я, просто-напросто, боюсь встречи с Игорем и потому занимаюсь ерундой и старательно тяну время. Боюсь, потому что начинаю подозревать, а вернее, начинаю признаваться сам себе, что не в запальчивости мне тогда все высказал Игорек, не в горячке. И не было это случайными словами, и началось все это не тогда, на почтамте, а гораздо раньше, в тот вечер, когда мы с ним впервые встретились после десятилетней разлуки и я отделал тех трех жлобов у ікомкаі.

Горько мне стало от этих мыслей. Так горько и гадливо на душе, что выть захотелось. Все, что я старательно гнал от себя в последние дни, навалилось на меня разом и теперь корежило меня, давило, мяло и плющило, как старую, ржавую и уже никому не нужную, консервную банку под прессом. Чего я добился своей злобой и желанием отомстить за Игорька? Того, что потерял его? Как я сейчас покажусь ему на глаза? Что скажу в свое оправдание? И, самое главное, что услышу в ответ? И что мне теперь делать? Игорь, единственный человек, который мог бы мне помочь сейчас, отвернулся от меня. Кому я теперь нужен? Кому вообще нужно все то, что я делаю? Мне? Я уже давно не имею никаких желаний. Я умер в тот день, когда узнал о Валиной смерти, и единственное желание, которое во мне еще жило и заставляло меня существовать, привело в итоге к тому, что я потерял Игоря…

Так и не решившись подняться, я снова сел за руль и резко тронул с места. Огибая дом, я заметил на углу телефон-автомат и остановился напротив, подумав, что могу и позвонить, если уж не решаюсь подняться. Войдя в будку, я медленно набрал номер и с замирающим сердцем стал ждать момента, когда прервутся гудки и мне придется что-то говорить и объяснять причину позднего звонка.

Длинный гудок прервался на середине, жетон звонко щелкнул, проваливаясь в приемник, и я услышал глуховатый голос Игоря:

— Да… Говорите, — и, после паузы, почти беззвучно вопрос: — Это ты, Валька?

Отшатнувшись от неожиданности, я машинально нажал на рычаг и свирепо обругал себя вполголоса. Вот так, даже по телефону не решаюсь говорить, а только молчу и дышу в трубку, как робкий пацаненок. Трубка загудела, длинно и презрительно. Осторожно повесив ее на рычаг, я вышел из будки и снова выматерился негромко, чувствуя себя оплеванным.

Бедная моя ідевяткаі жалобно взвизгнула покрышками, когда я рванул с места, и беспомощно завиляла по пустой, к счастью, улице. Ничего другого мне не оставалось как сорвать злость на ни в чем неповинной машине, потом вернуться в пустую квартиру и всю ночь воевать самому с собой, и мысленно с Игорем. Потому что мысли эти черные от меня не отстанут, на это нечего и надеяться.

Проезжая мимо ікомкаі, где мы с Игорем, а вернее я, подрался тогда с тремя жлобами, я ухватился за спасительную для себя мысль, что, пожалуй, лучшим завершением сегодняшнего дня будет взять бутылку водки и вдрызг напиться, иначе я не усну сегодня, несмотря на усталость. Мысль о бутылке меня несколько утешила. Во всяком случае, настолько, что я немного успокоился и ідевяткуі свою припарковал к тротуару довольно плавно. Выключив двигатель, я посмотрел на группу парней, толпящихся у окошечка ікомкаі, и в одном из них признал раздолбая, который меня взбесил в тот вечер. Он опять явно куражился и озлобленно дергал за плечо стоящую рядом девушку лет двадцати, брюнетку с ангельской внешностью и шикарной фигуркой, что-то выговаривая ей при этом, чего я не слышал из-за опущенного стекла. Приоткрыв дверцу, я несколько секунд слушал его монолог, в котором самым мягким выражением было ісучкаі, и подумал, что немногому же я его научил в прошлый раз. Во мне вспыхнула злость на Игорька. Вот и соглашайся с ним после этого. Да таких тварей, как этот козел, на месте гасить надо…

Я вышел из машины, хлопнул дверцей и направился к івеселойі компании. Подойдя к парням вплотную, я еще немного іпослушалі корявый мат этого дегенерата и, решительно положив руку ему на плечо, резко развернул лицом к себе. Этот дефективный открыл было рот, чтобы обматерить нахала, посмевшего помешать ему упражняться в красноречии, но, узнав меня, сразу заткнулся и побледнел. Смерив его многообещающим и мрачным взглядом, я спросил:

— Ты все никак не угомонишься, Ремнев? Мало тебе нашей беседы было в отделении? — и с особым нажимом добавил, — и за его пределами…

Трое парней из компании настороженно притихли и обступили меня, угрожающе придвинувшись почти вплотную. Оглядев по очереди их рожи, я усмехнулся и напружинился. А неплохо бы сейчас дать им повод для нападения. То-то бы я от души позабавился…

Ремнев раскинул в стороны руки, предостерегая своих собутыльников от опрометчивых поступков, и испуганно пробормотал:

— Да ты чо, начальник, в натуре? Все путем, все тихо-мирно, с-час мы отвалим.

Сообразив своими, еще недавно бритыми головами, что я іначальникі, парни умерили свой боевой пыл и поспешно отступили назад. Все трое явно недавно іоткинулисьі, и связываться с іначальникомі в их планы не входило. Испытав легкое чувство сожаления, я усмехнулся и снова перевел взгляд на Ремнева.

— А ты чего к девушке пристаешь?

— Да не приставал я, сама она хотела… Но если тебе нужна, так бери ее, начальник, я и потом могу, я не гордый.

Брезгливо поморщившись, я толкнул его в грудь.

— Исчезни отсюда. И жлобов своих забери… воздух отравляют.

Вся компания, за исключением девушки, которая рассматривала меня с явным интересом с момента моего появления, отчего я поневоле испытывал неловкость, мгновенно испарилась. Еще раз покосившись на девушку, я подумал, не без сожаления, что она чертовски хороша для ее іпрофессииі и, наклонившись к окошку, нос к носу столкнулся с улыбающейся физиономией продавца. Он весело подмигнул мне и осклабился.

— Товарищу старшому лейтенанту наш пламенный привет и наилучшие пожелания. Почаще бы заглядывали, гражданин начальник, а то Ремень затрахал меня со своими гопниками. Только вы и отпугиваете. Почти каждый вечер нервы треплет, гад. Я уже и ігазовикі приобрел, пугануть, ежели что.

Недоверчиво хмыкнув, я переспросил:

- іГазовикі?

Разбитной торгаш смутился и хрипло выдавил, облизав пересохшие губы:

— Ага, командир, ігазовик…і Да ты что? Думаешь, я больной, пушку брать? Они же сейчас все іпаленыеі, того и гляди, что влипнешь.

Я, на этот раз серьезно, предупредил:

— Смотри, парень, не шути с этим. Если уж достают, то лучше заявление напиши и отнеси в отделение, а сомнительными делами не занимайся.

Он возразил с откровенным презрением:

— Ну да, напиши. Много от этого пользы, я уже пробовал раз… Ремня дернут, а мне аукнется? Горячо там у вас, командир, точно говорю. Это я тебе, так сказать, по-дружески. Услуга за услугу. Мне Ремень и сам не раз хвастался, что у него в вашей конторе свой человек имеется.

Разбираться сейчас что к чему, у меня уже не было ни сил, ни желания, и потому я только и сделал, что повторил:

— Ну смотри, я тебя предупредил. Поймаю с оружием — пеняй на себя.

Продавец кисло улыбнулся, уже жалея, что вообще заговорил об этом, и обиженно сказал:

— Как знаешь, командир, только я тебя предупредил: горячо у вас там. Ты помни об этом…

Резко изменив тон, он весело поинтересовался:

— Что прикажешь, начальник? Как говорил Остап Бендер: детям, членам профсоюза и работникам милиции — скидка.

Прерывая его треп, я указал на бутылку іСтоличнойі.

— Вон ту. И без скидок давай, далеко тебе до турецкоподданного.

Парень пожал плечами, грохнул на прилавок бутылку, и, с особой тщательностью отсчитав сдачу, снова, на этот раз ехидно, ухмыльнулся.

— Как в аптеке, командир, лишнего не беру.

Наклонившись ко мне поближе, он указал глазами на молчавшую до сих пор девушку, все еще стоящую у меня за спиной, и доверительно пробормотал, понижая голос:

— Не теряйся, старшой, пользуйся моментом. Девочка чистая, верняк. Я ее знаю немного. Классная девчонка, из хорошей семьи. Только очень свирепая…

Смущенно хмыкнув, он добавил:

— Я к ней как-то подъехал, так потом во — широко растянув губы, он обнажил золотую фиксу, — к стоматологу ходил. А к тебе она явный интерес имеет. Заметил, как на тебя смотрит?

Нахмурившись, я легонько ткнул его кулаком в скулу.

— Ладно, заглохни. Лучше за торговлишкой своей следи, а куда не просят — не суйся.

Он еще раз пожал плечами и пробормотал вполголоса:

— А что? Все мы не святые, подумаешь, важность…

Оборачиваясь, я еще раз бросил беглый взгляд на девушку и пришел к окончательному выводу, что она чертовски хороша, и, может, зря я подумал, что она шлюха? Но вот так подойти и снять? Ну уж… Давно я такого не делал, хотя сейчас…

Пока я размышлял, машинально переставляя ноги, девушка осталась у меня за спиной, и я, уже в который раз за вечер, проклял себя за нерешительность. Вот так ікрутойі Безуглов. Друга ты боишься, от женщин шарахаешься, на что ты вообще годен?

Насмешливый голос за спиной остановил меня:

— Эй, іначальникі! А как же я?

Я резко остановился, словно наткнулся на столб, и обернулся. Эта куколка явно знает свои сильные стороны и умело ими пользуется. Насмешливо и чуть нагловато глядя на меня, она невинно распахнула глазки, и, чуть шевельнув пышной грудью под блузкой, обворожительно улыбнулась, снова спросив:

— А как же я?

— А что ты? Иди домой, благодарить меня не надо.

Взгляд у девушки стал угрюмым.

Перестав ломаться, она искоса взглянула на меня и мрачно пробурчала:

— Ага, домой… Некуда мне идти, со стариками я поссорилась. Хотела у Ремня переночевать, а ты обломил.

От ее заявления я опешил. Продавец одно говорит, она — іпереночеватьі. Кому верить?

Видимо, верно истолковав выражение моей физиономии, девушка добавила, как бы оправдываясь:

— Ну, чего ты так пялишься? Подумал, что шлюха я, да? Ну и дурак. Это у меня способ такой ночлег искать, когда необходимо. Я уже много раз так делала и пока, тьфу-тьфу, все удачно с рук сходило. Я, как с предками поссорюсь, сюда иду. А тут Ремень или еще кто-нибудь, мало ли… Приглашают. Я иду, напою до бесчувствия и сплю спокойно. А ты что подумал?

Справившись со своей растерянностью, я нахмурился и подумал, что эта куколка много возомнила о своей неотразимости. Слишком смело языком чешет.

— Я ничего не подумал, какое мне до тебя дело? Да и тебе не пятнадцать, чтобы мои проповеди выслушивала.

Подойдя вплотную, девушка взяла меня за отвороты куртки и звонко расхохоталась.

— Э-э-э-э, начальник… Да ты чего смущаешься? Смотри, смотри, покраснел. Как мальчишка, ей Богу. У тебя же на лице все написано…

Глядя на меня в упор смеющимися глазами, она вкрадчиво добавила:

— А ты пригласи меня к себе, а?

Хмыкнув, я развел в стороны ее руки и в тон ей, насмешливо, продолжил фразу:

— Ну да. А ты меня до бесчувствия напоишь, чтобы спать спокойно, да?

Она снова заразительно рассмеялась.

— Вроде того… Ну, так как? Или ты жены боишься?

При ее последних словах я помрачнел. Девушка, уловив это, осеклась.

— Ой, извини. Я что-то не так сказала, да? Не сердись…

Похоже, на этот раз она не кокетничала, а раскаивалась искренне. Я подумал, что грешно было бы обижаться на ее, в общем-то безобидные, слова и даже заставил себя улыбнуться. А-а-а… Была не была.

— Ладно, поехали. Раз уж я тебя лишил ночлега, я же тебе и посодействую. Садись в машину.

Шутливо, явно подыгрывая мне, она с притворным покорством ответила:

— Договорились.

— Только учти, ужином не накормлю. У меня квартира третий день пустует, так что в холодильнике наверняка шаром покати. Но выпить, — я щелкнул пальцем по бутылке, — это пожалуйста.

И добавил с улыбкой:

— Чтобы быстрее уснуть и к тебе не приставать. Вот у нас с тобой и готов договор на паритетных началах.

Девушка сморщила носик и презрительно протянула:

— Фу-у-у, водка. Какая гадость. Я ее не пью. Может, шампанского возьмешь, для знакомства?

Пожав плечами, я вернулся к окошечку, протянул продавцу деньги и указал рукой на бутылку іСоветскогоі.

— Дай-ка пузырек. И пару шоколадок…

Уже садясь в машину, я заметил в окошечке ухмыляющуюся физиономию парня и мысленно чертыхнулся.

Брюнетка поудобнее устроилась на сиденье, закинув ногу на ногу, и, критически осмотрев салон моей видавшей виды ідевяткиі, разочаровано протянула:

— Да-а-а-а… Неважная у тебя тачанка. Крутому менту надо бы что-нибудь посолиднее иметь.

Покосившись на ее ножки, я невольно напрягся и, чтобы сбить напряжение, спросил немного невпопад:

— А ты почему решила, что я непременно крутой?

— Ну, во-первых, я от ребят слышала, что Ремня с дружками какой-то мент отделал, ты, как выясняется? А Ремень в этих дворах не последняя шестерка. А во-вторых…

Взяв сигарету из пачки, лежащей на панели, она закурила, выдохнула струйку дыма и продолжила:

— Во-вторых, я тебя и так узнала. Ты же Безуглов, ведь так? Старший лейтенант милиции и герой нашего города. Тебя в іНовостяхі показывали. Сначала по местному ТВ, а потом и по центральному. Ну там, на почтамте. Вот это было дело, народ еще долго сплетничать будет. Каких только слухов я не понаслушалась за последние дни… Что чуть ли не марсиане прилетали, чтобы заложников освободить. С чем я вас и поздравляю, господин гуманоид. А телевизионщики здорово тебя расписали, ты теперь и вправду герой.

Я хмуро слушал ее воркотню и снова возвращался мыслями к тому вечеру. Герой… Для кого герой, а для кого…

— Ну, раз мое инкогнито раскрыто, может, теперь и ты представишься?

Девушка коротко обронила, глядя в окно:

— Тина.

Я не понял и переспросил:

— Чего, — тина?

Повернув ко мне голову, она возмущенно воскликнула:

— Господи! Да не ітинаі, а — Тина. Имя такое. Ну, знаешь: Тина Тернер, еще там кто-то…

— А-а-а… Понятно.

Она неожиданно рассердилась:

— Да ничего тебе не понятно! Это все старики мои, даже имя человеческое не могли подобрать. Всю жизнь с ними мучаюсь. Нет, вообще-то они у меня хорошие, покладистые. Но ретрограды. И моралисты — жуть.

— Это что же они тебя так… по-болотному нарекли?

Девушка снова вспыхнула.

— Ничего ты не понимаешь! И ничего не по-болотному. И не они это вовсе, а я сама придумала. Вообще-то меня Валентиной зовут, но что это за имя, — Валентина? Анахронизм какой-то. Вот я и сократила до Тины. И современно, и более элегантно…

Услышав ее имя, я невольно вздрогнул, и машина рыскнула в сторону, едва не вылетев на тротуар и не врезавшись в фонарный столб. Резко дав по тормозам, я выключил двигатель и закурил. Валя подозрительно покосилась на меня.

— Ты чего? Водить что ли не умеешь?

Бросив зажигалку на панель, я глухо ответил:

— Умею. Это я так… тормоза проверяю.

В несколько затяжек спалив сигарету, я снова завел двигатель и рванул с места, сразу выжав до восьмидесяти. Закладывая дикие виражи, я сердито покосился на тезку. А вот так не хочешь? А так? Это я-то не умею водить? Машина, визжа покрышками, выделывала по дороге ажурные пируэты, а я, словно в отместку за весь этот вшивый день, выжал до ста километров и летел по пустынным улицам, как метеор, испытывая какое-то злобное наслаждение от своей безнаказанности. А вот пусть попробуют остановить. Плевать я на все хотел…

К счастью, ни пешеходов, ни патрульных машин мне не встретилось. Улицы были пусты и тихи, и никто, кроме этой роскошной брюнетки, не был свидетелем моего сумасбродства.

До дома я долетал в считанные минуты и, резко и эффектно припарковав машину у подъезда, самодовольно спросил:

— Так тебя устраивает?

Молчаливо наблюдавшая за моими івыкрутасамиі, Валя искоса посмотрела на меня и с каким-то удивлением, негромко сказала, открывая дверцу:

— Странный ты какой-то, Безуглов.

Поднимаясь вслед за девушкой по лестнице, я поймал себя на мысли, что этот вечер, пожалуй, не закончится дружеским пожеланием спокойной ночи. Признаться, я немного трусил, в чем даже себе не хотел признаваться. Ведь после Валиной смерти женщины вообще перестали для меня существовать, но к этой шалопутной тезке я испытывал симпатию, которую не мог скрыть от себя. И еще я подумал, что не всю же жизнь оставаться монахом…

Открывая дверь в квартиру, я сказал наигранно бодрым голосом:

— Проше, пани.

Бросив через плечо іДзенькуюі, девушка вошла в прихожую, прошла в зал, не снимая туфель, и устало опустилась на диван. Я вошел следом.

Смущенно посмотрев на меня, она извинилась:

— Ты извини, что я так, по-хозяйски. Честно говоря, ноги гудят. Я сегодня с полудня по городу мотаюсь. Хотела у кого-нибудь из подруг притулиться на пару дней, да куда там… Обычная песня. У одной папа с мамой, у другой приятель. Третья вообще куда-то умотала…

Я успокоил ее:

— Ничего, ничего. Располагайся…

И тут же, мысленно назвав себя ослом, спохватился:

— Слушай, ведь ты же, наверное, голодна?

Она снова смущенно улыбнулась.

— Честно говоря, есть немного.

Теперь пришла моя очередь смущаться за свою бесхозяйственность.

— А у меня и правда… Не знаю, что там в холодильнике. Я уже четыре дня дома не был, и тетка тоже три дня как уехала. Но я сейчас пошарю по сусекам, что-нибудь придумаю.

Переворошив холодильник, я трижды благословил тетю Галю, предусмотрительно оставившую мне продукты и записку с описанием, как и что приготовить, и напоминанием непременно позвонить ей в Нерюнгри. Приготовив на скорую руку яичницу с колбасой, я сервировал, как умел, стол, и пошел приглашать Валю к ужину. Входя в зал, я бодренько стал докладывать:

— Порядок. Тетка у меня золото, все оставила. Вот только хлеб черс…

И тут же осекся на полуслове. Привалившись головой к диванной подушке и поджав под себя ноги, Валя спала, разметав волосы и зябко съежив плечи. Осторожно, чтобы не разбудить ее, я открыл нижнюю секцию стенки, достал плед и укрыл девушку. Она что-то сонно пробормотала и перевернулась на другой бок. Поправив волосы, щекочущие ей лицо, я погасил свет и вышел, осторожно прикрыв дверь.

Сев на кухне за стол, я опустил голову на руки и устало закрыл глаза. Вот так, доблестный опер, раскатал губы. Нет ничего и не будет. Есть только утомившаяся девушка, которая хочет спать, и смертельно уставший и никому не нужный мужик, боящийся остаться один на один с самим собой. Два одиноких и чужих человека в пустой и гулкой квартире…

Откупорив бутылку, я налил себе сразу полстакана и залпом выпил, чего не делал уже много лет. Лениво пережевывая кусок колбасы, я сидел и тупо смотрел в одну точку, чувствуя, как хмельное тепло поднимается от живота вверх и растекается по груди, и не испытывал от этого былого удовлетворения. Добавив еще граммов пятьдесят, я закурил, подошел к окну и, уткнувшись лбом в прохладное стекло, стал мрачно смотреть на пустую улицу, словно хотел найти там ответы на мучавшие меня вопросы.

Я мучительно пытался понять, что со мной происходит, и не мог этого сделать. Я потерял уверенность в себе, или же просто все то, чем я жил последние годы, является человеконенавистнической мерзостью? И все дело в том, что Игорек просто открыл мне глаза на то, на что никто, кроме него, не смог мне их открыть в силу моего невосприятия окружающих, и о чем я раньше догадывался, но старательно гнал от себя, убеждая себя самого, что я прав и это единственно правильная позиция. Ни то, ни другое не приносило мне облегчения в своем желании отомстить за Валю, и уже давно, незаметно для себя, переступил черту, отделяющую, пусть озлобленного, но честного, по отношению к себе и людям, человека от кровожадного убийцы? Если это так, то пора бы и остановиться. А если я этого сделать уже не могу? Тогда…

Почувствовав прикосновение к плечам, я обернулся и увидел смотрящие на меня в упор широко раскрытые Валины глаза цвета темного чая, с плохо скрываемым выражением удивления, жалости, страха, беспомощности и еще чего-то горького и безнадежного, чему я даже не мог подобрать определения.

Поправив мне волосы, упавшие на глаза, она тихо спросила:

— Ты что? Что с тобой? От тебя сейчас таким… таким холодом веет и тоской, что я это даже во сне почувствовала. И вид у тебя… Как будто ты на эшафот поднимаешься.

Криво усмехнувшись, я взял ее за руки, чувствуя тепло нежной кожи, и легонько погладил ладони.

— Извини, не дал тебе поспать.

— Да это ты меня извини. Пришла в гости и развалилась, как корова.

Опустив руки, она отступила шаг назад и, осмотрев стол, восхитилась:

— Бог ты мой! Яичница с колбасой, яблоки!.. С ума сойти! А я голодна, как волк в декабре.

Указывая рукой на ванну, я предложил:

— Иди, мой руки. Я пока разогрею.

Уже исчезая за дверью, она попросила:

— Не надо, я люблю холодную.

Вернувшись из ванной, Валя села за стол и весело потерла руки.

— Так, с чего начнем? Может, выпьем за знакомство? Кстати, я так и не знаю до сих пор, как тебя зовут. А ты уже выпил? И не дождался меня? Вот это хозяин!..

Слушая ее щебетание, я открывал бутылку шампанского и с улыбкой смотрел на девушку, чувствуя, что ее присутствие действует на меня успокаивающе, лучше всякой выпивки, и невпопад отвечал на ее вопросы:

— Да, выпьем… Ага, я уже… Прости нахала… А зовут меня Валентин.

Изумленно посмотрев на меня, она спросила:

— Ты не шутишь, серьезно?

И звонко расхохоталась.

— Ха-ха-ха… Вот это совпадение! Валентин и Валентина! Но Валентин — это старомодно и очень длинно. Я буду называть тебя как-нибудь сокращенно. Ну…. например, Вакой. Хочешь?

Я брезгливо поморщился:

— Нет уж, спасибо… Не имя, а какая-то кличка собачья.

Она с легкостью согласилась:

— Ну, не надо так не надо. Значит Валя, так даже лучше. Вот за это и выпьем.

Легонько ударив фужером по моей рюмке, в которую я налил водку, не решаясь пить при Вале из стакана, она отпила пару глотков и с жадностью набросилась на яичницу. Указав вилкой на сковороду с половиной глазуньи, спросила с набитым ртом:

— А ты?

Я покачал головой.

— Нет, спасибо. Я не хочу. Ты ешь, будет мало — я еще положу.

Кивая головой и поднимая бокал, девушка весело попросила:

— Не хмурься, опер. Ну, улыбнись. Ну, что тебе стоит?

Заражаясь ее весельем, я поневоле улыбнулся.

— Вот и отлично. Таким ты мне больше нравишься, а то надулся, как бука. Эх ты, Вака-бука… Твое здоровье, Валентин.

Выпив шампанского, она быстро одолела яичницу и вцепилась зубами в яблоко. Я предложил, указывая на сковороду:

— Еще?

— Нет, спасибо. Хочу яблоко.

Похрустывая яблоком, она осмотрела кухню и резюмировала:

— А у тебя неплохо, довольно уютно. Только с теткой живешь?

Я молча кивнул.

— А жена?

Она тут же осеклась и испуганно посмотрела на меня, сразу позабыв про яблоко.

— Ой, извини. Опять я… Просто ты такой… не молодой уже. Вот я и подумала…

Странно, но ее вопрос даже не очень больно задел меня. Все у нее получалось естественно и безобидно, и я даже не почувствовал обычной боли, как это всегда бывало, когда посторонние неосторожно спрашивали о Вале. Положив девушке руку на плечо, я успокоил:

— Ничего, не тушуйся. Жена у меня умерла, уже много лет назад. И больше не будем об этом, договорились?

Она молча кивнула, не спуская с меня глаз.

— А почему ты решила, что я немолодой? Что, так старо выгляжу?

— Ну…. Виски у тебя седые и чуб. Я думаю, тебе лет сорок или около того.

Усмехнувшись, я налил себе еще водки и выпил. Сунув в рот сигарету, прикурил и с прищуром посмотрел на Валю.

— Ну, это ты загнула. Мне всего-то двадцать восемь. Просто осунулся, много работы было в последние дни.

— Двадцать восемь?! Так ты меня всего на шесть лет старше? А я думала, ты такой… солидный и мудрый. Ты знаешь… Ты извини, конечно, но выглядишь ты действительно не очень. И у меня такое ощущение, что ты сам с собой не в ладу.

Я снова подумал о том, что эта девушка поразительно верно улавливает мое состояние, даже ни о чем не спрашивая, и решил, что судьба все же благосклонна ко мне. Если я не смог найти контакта с Игорем сегодня, то, может быть, с этой девочкой мне это удастся?

Услышав в зале треск телефона, я досадливо поморщился. Подниматься не хотелось, и я решил плюнуть и не обращать внимания, все равно звонить мне было некому. Но телефон упорно не умолкал и, не выдержав, Валя попросила:

— Возьми трубку. А то не перестанет.

Пробормотав: іПо ошибке, наверное…і, я все же послушно встал, прошел в зал и поднял трубку. Она сразу же прорычала голосом Плотникова:

— Какого черта, Безуглов?!! Я в третий раз уже звоню. Ты что, телефон отключал?

— Нет, не отключал. Вернулся только что.

Даже на расстоянии я почувствовал, что Плотников шкодливо ухмыльнулся.

— Ну-ну… Амур-лямур? Подцепил кого-нибудь?

Я прервал его, почувствовав невольный стыд, словно меня уличили в чем-то нехорошем.

— Ладно, сбавь обороты. Зачем звонишь?

— А-а-а…. Старик, будь он неладен, велел, перед уходом, оповестить всех офицеров: завтра в девять тридцать общее построение. Форма одежды парадная, для строя. Чув? Кстати, сам он уже того, приоделся. Не иначе как мундирчик загодя приготовил. Домой уже в генеральской форме уезжал. Так что, я первым имел честь лицезреть шефа в новом обличье.

— Ну, и как ему генеральский китель? Небось, как влитой сидит?

— Какой там… все так же мешком. Только и вида, что погоны с позолотой и лампасы на штанах. А ты готовь дырочку в погонах. Это я тебе точно говорю, нюх у меня на такие вещи.

— Уже.

Плотников переспросил, не сразу поняв, к чему относится это іужеі:

— Что іужеі?

— Дырочку уже приготовил. Ну, пока, удачного дежурства.

Он растерянно ответил:

— Ага… Пока.

Положив трубку, я обернулся. Валя стояла у дверного косяка, прижавшись к нему щекой, и задумчиво смотрела на меня. После паузы она сказала негромко:

— А ты красивый, Валя. Тебе не говорили об этом?

Я смущенно хмыкнул и пробормотал, вместо ответа:

— Спать пора, поздно уже. Я тебе в теткиной комнате постелю, хорошо?

Девушка молча кивнула, продолжая меня рассматривать. Почувствовав себя неловко от ее пристального взгляда, я попросил:

— Слушай, не смотри на меня так, хорошо? Я себя неуютно чувствую, когда на меня в упор смотрят.

Она продолжала меня рассматривать, молча и с улыбкой. Я повторил свою просьбу:

— Ну, хватит, пожалуйста.

Сжалившись надо мной, Валя усмехнулась и все же поддела напоследок:

— Ля-ля-ля. Крутой мент, а пристальных взглядов боится, как девица на выданье. Как насчет душа, стеснительный?

Обрадовавшись возможности переменить тему, я бодренько ответил:

— Всегда пожалуйста. Сейчас я все устрою, вот только халат… У меня не водится, но могу теткин предложить. Сойдет?

— Сойдет…

Приготовив ванну, я окликнул Валю:

— Готово, тезка. Купайся, а я тебе постель постелю тем временем. Ну, и… спокойной ночи?

Проходя мимо, девушка чмокнула меня в щеку и озорно сверкнула глазами:

— Спокойной ночи…

От ее многообещающего взгляда у меня перехватило дыхание, и я несколько минут стоял на одном месте, не в силах пошевелиться. Наконец, сделав над собой усилие, я прошел в спальню, быстро разделся и рухнул в постель, зарывшись головой в подушку, чтобы не слышать журчания воды в ванной и негромкого Валиного голоса, что-то напевающего под шум душа.

Минут десять спустя я рискнул высунуть из-под подушки голову. В квартире было тихо и темно, словно кроме меня в ней никого и не было, и я подумал, что и сам я тоже возомнил о себе лишнего. Какого черта, в самом деле, я решил что наше случайное и краткое знакомство будет иметь продолжение? Очень я нужен этой молодой прелестнице, явно не страдающей дефицитом поклонников. Я понимал, конечно, что сам должен сделать первый шаг, но именно это и пугало меня более всего. Словом, все было настолько плохо, что даже уже казалось, что и хорошо. Это и было последней моей мыслью перед тем, как я провалился в тяжелый и душный сон, и первое, что я почувствовал, когда проснулся, — мягкое прикосновение рук. Была глубокая ночь, в квартире было по-прежнему тихо и темно, а на постели, рядом со мной, сидела молодая и красивая девушка, оказавшаяся гораздо решительнее меня. Машинально погладив ее, я обнаружил, что кроме узких трусиков на ней ничего нет, и этого оказалось достаточно, чтобы… Словом, сирены пели свою сладкую песню, мне было тоскливо и одиноко, и оба мы с удовольствием занялись широко известной игрой, правила которой просты и бесхитростны. И неважно, что я давно уже не имел практики. Все получилось не так-то уж и плохо, благодаря Валиной мягкости и терпению, за что я был ей искренне благодарен. Потом я молча лежал, опрокинувшись на спину, и испытывая смутные чувства, похожие на угрызения совести, и пытался собрать воедино обрывки мыслей в голове.

Приподняв голову, Валя прошептала полувопросительно:

— Хочешь курить?

Я машинально кивнул и тут же спросил:

— Как ты догадалась?

— Все хотят после этого.

Заметив, что я нахмурился, девушка погладила меня по щеке и прошептала:

— Ну, ну, ну… Перестань, ревнивец.

Я все же не удержался от едкого вопроса:

— А что, имеешь много опыта?

Валя оказалась гораздо благороднее меня, и, даже не показав вида, что обиделась, кротко ответила:

— Не очень. Больше от подруг знаю… Не будем об этом, хорошо? Иначе я подумаю, что ты в меня влюбился…

Выскользнув из-под одеяла, она прошлепала босыми ногами в кухню, и вскоре вернулась с сигаретами и пепельницей. Прикурив две сигареты, она протянула одну мне, поставила на постель пепельницу и снова нырнула под одеяло.

Несколько минут мы молча курили, думая каждый о своем. Не знаю, о чем размышляла Валя, а я решал для себя риторический вопрос: можно ли сегодняшний вечер считать моей изменой умершей пять лет назад жене, или же этот пятилетний аскетизм — моя очередная дурь, и я просто-напросто все слишком усложняю там, где надо быть проще…

Глубоко затягиваясь, Валя покосилась на меня и спросила вполголоса:

— Хочешь мне что-то сказать?

Я слегка вздрогнул. Именно в эту секунду я подумал о том, что сейчас самый подходящий момент рассказать ей обо всем, а там будь что будет. Так часто бывает, что хочется выговориться малознакомому или же вовсе незнакомому человеку и наутро забыть обо всем, оставив себе только легкое чувство сожаления о сделанном.

Не дождавшись от меня ответа, девушка снова нарушила тишину:

— Мне весь вечер кажется, что ты хочешь… Да нет, тебе просто необходимо поговорить о чем-то очень важном для тебя, и ты все никак не решаешься. Ты скажи, Валя. Я постараюсь понять.

А что, собственно, я хотел ей сказать? Чтобы она поняла меня хотя бы наполовину, надо рассказать все с самого начала или же не говорить вообще ничего.

Я стал рассказывать. Все. Начиная с того вечера, когда узнал о смерти Вали. Я отлично помню тот вечер, когда пришел ко мне старшина Столяров и, вопреки своему обычному ворчливому тону, сказал мягко: іКрепись, Безуглов. Я знаю, ты твердый парень…і А был ли я твердым? Оставшись один, я прорыдал всю ночь над Валиной фотографией, потому что даже увидеть ее в последний раз не мог, настолько ее изуродовали эти подонки. И наутро вышел из дома с поседевшей головой и камнем вместо сердца, который ношу в груди уже пять лет. Я рассказал ей все, начиная с того вечера пять лет назад и кончая сегодняшним, ничего не утаивая и не пытаясь себя выгородить, если был в чем виноват. Кажется, никогда еще в жизни я не говорил так долго и страстно, как в этот вечер. Наконец, я выдохся и замолчал. Не знаю, испытал ли я при этом облегчение. Наверное, нет, вопреки своему ожиданию. Но, во всяком случае, я был в лучшем положении, чем цирюльник царя Мидаса, который был вынужден нашептывать свой секрет в вырытую в лесу ямку. Рядом со мной был собеседник, живой, и, мне очень хотелось в это верить, понимающий меня человек.

Я снова закурил и стал напряженно ждать реакции на свою исповедь. Валя молчала. Тогда, не выдержав, я спросил:

— Ну, что? Тоже, как Игорек, считаешь меня подонком и убийцей?

— Нет. Ты правильно поступил, что рассказал мне обо всем. А в остальном… Не думаю, что я имею право осуждать тебя. И твой Игорь, по-моему, не во всем прав. Ведь легко рассуждать о милосердии по отношению к преступникам, жертвами которых не был. И, извини, по-моему твой друг немного слюнтяй и непротивленец злу. А это не менее преступно, чем то, что делаешь ты. В конце концов, если ты так поступал, значит, так было нужно.

Глубоко затягиваясь, я хрипло выдавил:

— Знаешь, я в армии почти тридцать раз с парашютом прыгал. Ощущение первого шага в пропасть… Так сейчас я что-то похожее испытываю. Такая же сосущая пустота внутри, только во много раз страшнее.

Пошевелившись, Валя взяла из моей руки сигарету и затянулась.

— Одно могу тебе сказать: во многом я согласна с тобой. Но в чем-то ты все же перегнул палку. Я думаю, что тебе необходимо поговорить с Игорем, причем, чем скорее, тем лучше. Обещай мне, что сделаешь это завтра же… вернее, уже сегодня. Обещаешь?

Притягивая ее к себе, я коротко ответил:

— Да.

Она вздохнула с явным облегчением и погладила меня по лицу.

— Ну, вот и отлично. И знай, что ты очень-очень нравишься мне… мент. А сейчас давай спать, и не думай о плохом, хорошо?

Я кивнул и плотнее прижал девушку к себе. Если это еще и не было решением моей проблемы, то, во всяком случае, первый шаг на пути к ее решению я сделал. И это большая удача, что я встретил сегодня эту девушку…

Проснулся я раньше обычного, с ощущением какой-то тихой радости и приятным томлением во всем теле, чего не испытывал уже много лет. Я даже чувствовал себя хорошо отдохнувшим, хотя спал не более трех часов. Осторожно, чтобы не разбудить Валю, я выбрался из-под одеяла и, пружинисто соскочив на пол, трусцой побежал в ванную. Полчаса спустя, побритый, надушенный и облаченный в парадную форму, я вышел из дома, оставив для Вали записку и запасной ключ от квартиры на туалетном столике, в прихожей.

Погода была отличной, город выглядел удивительно свежим и чистым. Словом, все было почти прекрасно, и я даже промурлыкал себе под нос что-то легкомысленное из репертуара Апиной, покручивая баранку, хотя музыкальным слухом никогда не отличался. Оставив машину на стоянке и по дурацкой привычке не закрыв дверь, я пошел в управление.

В вестибюле суетился Плотников, несколько осунувшийся после бессонной ночи, но вполне бодрый и деятельный. Он, как дух, вился среди офицеров и сержантов, сверкающих сочными галунами и белоснежными аксельбантами редко надеваемых парадных мундиров, и традиционно о чем-то интригующе разглагольствовал. В сторонке ото всех стоял Манков, со снисходительной улыбкой посматривая на веселого и возбужденного капитана. По обрывкам фраз я догадался, что шло бурное обсуждение генеральского звания Доронина. Кстати, в толпе я заметил и Козлова, с палочкой в руке.

Сидевший в іскворечникеі на месте Плотникова лейтенант Агапов наклонился к залившемуся трелью селектору, выслушал приказание Доронина и, выглянув из окошка, окликнул Плотникова:

— Товарищ капитан! Приказано построить личный состав на внутреннем дворе.

Сергей кивнул головой и зычно прокричал:

— Выходи строиться!

Пять минут спустя все выстроились в каре на внутреннем дворике при управлении и замерли в ожидании появления Доронина. Он вышел пару минут спустя с кожаной папочкой в руке, сверкая шитьем новехонькой и еще не обмявшейся генеральской формы. Критически осмотрев его неказистую фигуру, я пришел к выводу, что Плотников был прав. И генеральская форма не делала шефа молодцеватым.

Плотников громко скомандовал, с особой тщательностью напирая на ірі:

— Смир-р-рна! Р-равнение на-середину!

Четко повернувшись, он вскинул руку к виску, процокал подкованными сапогами навстречу Доронину и, остановившись от него в двух шагах, строго по уставу отчеканил:

— Товарищ генерал-майор. Личный состав районного управления внутренних дел по вашему приказанию построен. Дежурный по РУВД капитан Плотников.

Вяло опустив от генеральской фуражки руку, Доронин, в сопровождении Плотникова не спеша обошел строй, придирчиво осматривая форму. Напротив меня он остановился и несколько секунд пристально разглядывал из-под насупленных бровей. Плотников, стоя у Доронина за спиной, скосил глаза на доронинские погоны, коротко, но выразительно глянул на мое плечо и подмигнул. Покосившись на Плотникова, Доронин вышел в центр площадки, открыл папку и, нацепив на нос очки, приказал:

— Капитан Манков. Выйти из строя.

Легкий ропот прошелестел по шеренгам и тут же утих под строгим взглядом Доронина. Манков вышел из строя, чеканя уставной шаг, и, повернувшись к нам лицом, замер в строевой стойке. Доронин неспешно зачитал, делая паузы после каждого предложения:

— Выписка из приказа N326/18 от 10.04.199… года министра внутренних дел Российской Федерации: і… За безупречную службу, высокий профессионализм и безукоризненное исполнение служебных обязанностей наградить капитана Манкова Евгения Викторовича знаком іЗа отличие в службеі I степени и присвоить ему звание імайорі досрочноі.

По рядам снова прошел легкий ропот, кто-то презрительно присвистнул. Не обращая на это внимания, Доронин пожал Манкову руку и, нацепив ему на грудь ікресті, коротко завершил процедуру вручения:

— Поздравляю… Встать в строй.

Еще раз козырнув и ответив іестьі, Манков вернулся на прежнее место. Если он и был рад новому званию, а, стало быть, и должности, потому что Доронин недолго теперь здесь задержится с генеральским званием, то умело скрыл это. Скорее всего, еще вчера узнал о повышении, не зря же по управлению ходят шепотки, что он любимчик шефа. В последние дни я не раз слышал разговоры, что Доронин явно вытягивает Манкова на свое место, и теперь его награждение и досрочное присвоение звания не без оснований было встречено в штыки. Ведь всем было ясно, что ібрызгиі полетели от операции с заложниками, к которой Манков имел довольно слабое отношение, как ни крути. Не то чтобы меня это задело, совсем нет, но выдвижение за чужие заслуги я все же считаю не совсем этичным.

Доронин тяжело обвел строй глазами и остановил взгляд на мне. Пробуравив меня хмурым взглядом, негромко скомандовал:

— Старший лейтенант Безуглов, выйти из строя.

Четко отпечатав строевой шаг, я вышел и остановился рядом с шефом, повернувшись к строю лицом. Доронин снова уткнулся носом в папку.

— Выписка из того же приказа. і…За решительные действия, смелость и находчивость при освобождении заложников и проявленные при этом выдержку и высокие профессиональные качества, наградить старшего лейтенанта Безуглова Валентина Андреевича орденом іЗа личное мужествоі и присвоить ему звание ікапитані досрочноі.

Вскидывая руку к виску, я отчеканил:

— Служу Отечеству!

В строю вдруг кто-то хлопнул, второй подхватил, и вскоре весь строй, вопреки всем уставным требованиям, аплодировал. Только я так и не понял, кому: министру, шефу или же мне? Доронин поднял голову, сорвал с носа очки и открыл рот от удивления. Потом, коротко усмехнувшись, махнул рукой и повернулся ко мне.

— Поздравляю, Безуглов. Хоть я и возражал, честно говоря, против ордена, чтобы не избаловать тебя излишествами, но, так или иначе, приказ министра есть, и награда твоя по праву. Поздравляю.

Он вынул из кармана колодку с орденом, проколол в моем кителе дырочку и прикрутил орден рядом со знаком іЗа отличие в службеі. Пожав мне руку, повернулся к строю и строго прикрикнул:

— Отставить аплодисменты! Театр, понимаешь, устроили.

Строй притих.

— Вольно. Разойдись. Дежурный, по расписанию.

Плотников старательно рявкнул:

— Вольно! Р-р-разойдись!

Едва только Доронин скрылся за дверью, меня обступили со всех сторон и стали дружески дубасить по плечам и спине. Стоически выдерживая довольно-таки ощутимые удары, я подумал, что может быть, не так уж все и плохо у меня, если ребята искренне за меня рады. А в их искренности, исходя из обилия ударов, сомневаться не приходилось. Плотников дубасил меня ретивее остальных и орал во всю свою луженую глотку:

— Ну, что я говорил, а? Литр с тебя, капитан. Водкой не отделаешься, коньячок гони!

Пробившийся ко мне Манков тоже хлопнул меня по плечу и предложил:

— Зайди ко мне, я тебе погоны новые присобачу.

Пожимая протянутые со всех сторон руки и не переставая улыбаться, я громко ответил, перекрывая всеобщий гвалт:

— Нет у меня погонов.

— Ничего, я тебе свои перешью, в самый раз будут. Они у меня почти новые.

Я кивнул головой.

Сверху прогремел голос Доронина:

— Дежурный, в чем дело? По какому поводу галдеж?

Выглядывая из окна на втором этаже, он нарочито строго шевелил усами, хотя глаза его при этом смеялись. Плотников взвился свечкой на месте и проорал:

— Отставить разговоры! Всем приступить к службе согласно штатному расписанию.

Через полминуты во дворе было пусто и тихо. Остались только я, Плотников и Манков. Доронин окликнул меня:

— Зайди ко мне, Безуглов.

Ответив іестьі, я направился к двери. Манков напомнил мне:

— Так ты зайди потом ко мне.

Уже входя в дверь, я крикнул через плечо:

— Хорошо!

Поднимаясь по лестнице на второй этаж, я столкнулся с Козловым. После того памятного дня, когда мы поцапались с сержантом над телом застреленного мной Бугаева, мы не встречались, и теперь я не знал, как себя вести. Делать вид, что я по-прежнему зол на сержанта? Так я сам был не прав тогда, и оскорблять его я не должен был в любом случае. Прикинуться, что той стычки вообще не было? Значит, расписаться в собственном бессилии и признать его правоту, что для меня тоже неприемлемо. К счастью, Козлов, видимо, верно истолковал мою нерешительность и первым сделал шаг к примирению. Перекинув палочку в левую руку, он протянул мне широкую ладонь и, ослепительно улыбаясь, как ни в чем не бывало, пробасил:

— Поздравляю, товарищ капитан.

Похоже, что говорил он искренне и никаких черных мыслей не держал в голове. Пожимая протянутую руку, я улыбнулся с облегчением, благодарный этому парню за деликатность, и ответил:

— Спасибо, Андрей… Как нога?

— Лучше. Врачи говорят, скоро танцевать буду.

— А Дронов как?

При упоминании о Дронове Козлов помрачнел.

— Плох Володька, очень плох. Я, собственно, за этим и пришел сегодня. Был я у него вчера, он просил, чтобы вы его навестили. Жаль, говорит, если вдруг помру и Безуглова не увижу, от него самого не услышу, как… Словом, обманул я его, сказал, что взяли вы Бугаева.

Переходя на ітыі, он хрипло выдавил:

— Понимаешь, капитан? Ему важно это знать.

Вспыхнув, я сжал челюсти и почувствовал, что остро ненавижу себя. Взяли Бугаева… мать вашу! Как я теперь этому парню в глаза посмотрю?

— Пусть он не знает, капитан. Не говори ему правды. Пусть думает, что не зря он…

Не договорив, Козлов махнул рукой и, не прощаясь, захромал по лестнице вниз. На нижней площадке он остановился, и, обернувшись ко мне, глухо повторил свою просьбу:

— Ты сходи к нему, капитан. Обязательно сходи.

Яркий день сразу потускнел для меня. Если пять минут назад я еще испытывал мальчишеское ликование по поводу награды, то теперь я не чувствовал ничего, кроме смертельной усталости с привкусом горечи.

Ссутулясь, я добрел до кабинета Доронина и, коротко стукнув, открыл дверь.

— Разрешите, товарищ генерал?

Поднимая голову от бумаг, лежащих на столе, Доронин кивнул.

— Входи… Садись.

Я сел. Доронин снял очки, отложил их в сторону, и, сцепив пальцы, положил руки перед собой на стол.

— Такое дело, капитан… Лирика кончилась, начинается грубая проза жизни. Жалоба на тебя поступила. От некоего, — он снова нацепил очки, взял лист бумаги, лежащий перед ним, исписанный мелким убористым почерком, и прочел, — некоего Сорокина Петра Алексеевича. Пишет, что ты грубо вел себя по отношению, цитирую, і… по отношению к гражданскому населению, грозил и вел себя недостойно высокого звания работника милицииі. Каков слог, а? Что скажешь на это?

Я мрачно пробурчал, думая о своем:

— Скажу, что не знаю никакого Сорокина и в глаза его никогда не видел.

Доронин сердито хлопнул рукой по столу, сорвал очки, и, отбросив заявление в сторону, прикрикнул:

— Ну, ты это брось! Не знает он Сорокина… Достаточно того, что Сорокин тебя теперь хорошо знает, и не с лучшей стороны. А чтобы память твою девичью освежить, напомню, что Сорокин — это один из заложников, которых ты то ли освобождал, то ли сам терроризировал.

Я вспомнил того борова на почтамте и, подумав, что все же гнида он отъявленная, снова мрачно сверкнул на шефа глазами.

— А не пишет он, что если бы не я, то он не то чтобы телеги катать, но даже дышать бы сейчас не мог? Из-за этого ублюдка могли пострадать другие заложники. Думаете, у меня было время на уговоры? Да не особенно я ему и грозил. Так, припугнул немного, чтобы молчал, пока все не кончится.

— Как это понимать — не особенно?! Что значит іприпугнулі? Ты что, вышибала ресторанный? Соображаешь, что говоришь? Вот черным по белому написано: і… оскорблял, нецензурно выражался. Грозил оружием, чем и довел меня до крайней степени испугаі. Это как? Ты понимаешь, что он на тебя в суд может подать?

Чувствуя, как злость начинает холодить руки, я дерзко ответил:

— А не пишет он, как штаны намочил от страха? Как скулил и умолял спасти его? И плевать мне, что он там может про меня написать. Повторяю: из-за него могли пострадать другие заложники, да и вообще вся операция могла сорваться. Поэтому действия свои, пусть и грубые, считаю правильными.

И, криво усмехнувшись, добавил:

— И решительными, как и было совершенно справедливо отмечено в приказе.

Явно Доронин в этот раз был на моей стороне, но я прекрасно понимал, что позволить затеряться заявлению он тоже не может. А раз так, значит одной этой беседой дело не ограничится. Да и плевать я на все хотел, не впервой.

Сердито хмыкнув, шеф спрятал заявление в папку и пробурчал:

— Неуправляемый ты какой-то, Безуглов. Что теперь прикажешь мне с этой бумаженцией делать, а?

Пожав плечами, я равнодушно ответил:

— Воля ваша. Вы начальник, я подчиненный. Жалоба написана на ваше имя, вам и решать.

— А то, что я тебя наказать должен после сегодняшнего, это как? Не могу я сигнал без внимания оставить. К тому же, он не первый. На тебя до этого уже поступала жалоба от, если память мне не изменяет, Ремнева, Сердюка и Хролина. Таких тоже не знаешь?

— Таких знаю.

— Хорошо хоть признаешься…

Закурив, он хмуро посмотрел на меня.

— Каменный ты, Безуглов. Нельзя тебе с людьми работать.

— Не с людьми.

От моего заявления Доронин опешил.

— А кто же они по-твоему, кролики, что ли?

Оскорбившись за пушистых и симпатичных зверьков, я еще больше насупился.

— Не кролики они. Они любого зверя хуже. Подонки они и мразь. Я таких всегда бил и бить буду, покуда возможность такую имею…

Чувствуя, что сказал лишнего и вообще разговор принимает нежелательный для меня оборот, я прервался и, поднимаясь, спросил:

— Разрешите приступить к службе?

Словно не слыша моего вопроса, Доронин задумчиво посмотрел на меня снизу вверх и негромко сказал:

— А ведь не все в тебе Алсуфьев разглядел, а, Безуглов? Ты покрепче орешек будешь… Словом, так. Имей в виду, капитан, если дело и дальше так пойдет, я буду вынужден поставить на аттестационной комиссии вопрос о твоей профнепригодности. Пожалуй, большую ошибку я допустил, не переубедив Богатова, что рано тебя к капитану представлять. Нет, Безуглов, нельзя тебе с людьми работать. Злой ты.

Поиграв желваками, я переспросил, понимая, что дальнейший разговор будет бессмысленным и даже вредным для меня:

— Разрешите идти?

— Иди. И помни о моих словах.

Четко повернувшись на каблуках, я вышел из кабинета, осторожно прикрыв дверь из боязни, что она разлетится вдребезги, если я дам волю своим чувствам. Левая щека нервически подергивалась, и внутри у меня все клокотало от ярости. Вот так, значит, да? Уже и о моей профнепригодности вопрос возникает? Ну, ну… Ну, пока-то меня никто еще не лишал ни погон, ни оружия с удостоверением. А, стало быть, мы еще повоюем…

Я помнил, конечно, о ночном разговоре с Валей, хорошо помнил. Но ярость ко всевозможным подонкам была во мне сейчас сильнее любых разумных доводов. Я, кажется, разорвал бы сейчас этих Ремнева с Сорокиным в куски, попадись они мне в руки. Ремнев, гнида, ведь как стелился вчера передо мной… И Доронин тоже хорош, как будто сам не понимает, что к чему…

Ввалившись в кабинет Манкова, я плюхнулся на свободный стул и молча уставился на новоиспеченного майора. Он провел предыдущие десять минут за более приятным занятием, нежели я, любовно занимаясь своими новыми погонами, и к моменту моего появления как раз заканчивал пришивать второй погон с майорской звездочкой. Прежние его погоны, капитанские, лежали на столе, тускло отсвечивая позолотой. Кивнув на них, Манков процедил сквозь сжатые зубы, обрывая нитку:

— Скидывай китель, пришью.

Я послушно снял китель, перебросил его через стул и закурил. Глядя на Манкова, ловко спарывающего лезвием мои старые погоны, я подумал: неужели при нашей службе качества этого майора нужнее моих? Бог с ним, с Манковым, но мне для себя нужно решить наконец, действительно ли я хороший опер, или просто самовлюбленный пижон? И чего больше от моего стиля работы: вреда или все же пользы? Казалось бы, куда проще и понятнее: вор должен сидеть в тюрьме… ну и далее по тексту. Старо, как мир, и верно, как наступление нового дня. И какая разница, кто и как этого вора туда запихнет. Или не запихнет, но все равно обезвредит…

Я спросил, посмотрев на сосредоточенное лицо Манкова:

— Скажи, майор, только честно. Кто из нас больше для службы подходит, ты или я? Ты умный мужик, поэтому давай по совести и без обычного гонора. Договорились?

Оторвавшись от своего занятия, он коротко взглянул на меня и, ни о чем не спрашивая, сразу поняв, к чему я клоню, ответил:

— Договорились… Я понимаю, о чем ты. Конечно, я знаю, я, так сказать, кабинетный мент, а ты опер по призванию. И все я понимаю. И то, что ребята сегодня были не очень довольны моим повышением, а тебе аж зааплодировали. Да, да — тебе. Нечего удивленные глаза делать. Ведь тебя поначалу как приняли? Чужак непритертый. А теперь ты герой, после той операции. А я так… Не пришей кобыле хвост. Но дело в том, что оба мы хороши, но каждый по-своему. Так сказать, каждый в своем амплуа. А к чему ты сейчас об этом заговорил?

Гася сигарету в пепельнице, я мрачно ответил:

— Доронин предупредил, что поставит на комиссии вопрос о моей профнепригодности.

Я усмехнулся и добавил:

— Потому что я подонков, не людей, заметь, а подонков, с которыми по службе сталкиваюсь, в зад не целую, а обращаюсь с ними так, как они того заслуживают.

Пришив второй погон и бросив мне китель, Манков сцепил пальцы, и, положив руки на стол (точь-в-точь как Доронин), в упор посмотрел на меня.

— Вон оно что… Ты знаешь, истина такая штука, что всегда ускользает и находится где-то рядом. Никто и никогда тебе не скажет точно, прав ты был или не прав в той или иной ситуации. Поступай, как велит совесть и чувство долга, и при этом помни, что у всякого сообщества людей имеются свои нормы поведения и свой моральный кодекс. А на слова шефа не очень обращай внимание. Он часто грозит, но редко наказывает. Но, уж если решит наказать, то на всю катушку. Да и уйдет он скоро от нас. Думаешь, он долго задержится с генеральскими погонами на должности начальника райотдела?

Я спросил не без иронии:

— Вот как? И кого же на его место? Не тебя ли?

Немного смутившись от того, что я, пусть даже частично, угадал его мысли, Манков недовольно ответил:

— Может, и меня. А что, ты считаешь что лучше бы, к примеру, ты подошел? Вот здесь и начинается это самое іноі. Одним ловить преступников, другим руководить теми, кто ловит.

— Не умея ловить, много не наруководишь. Вот ты сам попробуй, глядишь, на тебя и коситься перестанут. Не всю же жизнь тебе в кабинете сидеть.

Он с холодком отозвался:

— Благодарю за совет, при случае воспользуюсь. А ты над своим поведением подумай… если хочешь продолжить службу в милиции. Это тоже, если хочешь, совет. В данном случае дружеский.

Усмехнувшись, я поднялся, натягивая китель, и поблагодарил:

— Спасибо.

— Не на чем.

Я снова язвительно усмехнулся.

— Да я не за совет, за погоны.

Манков огорченно покачал головой.

— И кто только тебе такую фамилию дал, капитан? Ты же весь из сплошных углов состоишь. С какого бока к тебе ни подступись, обязательно ударишься. Я не обижен, нет. Но вот тебе это рано или поздно аукнется. Ты подумай об этом.

Уже выйдя за дверь, я свирепо обругал себя вполголоса. И в самом деле, в насмешку, что ли, меня такой фамилией наградили? Ведь свинство беспросветное. Каким бы ни был Манков, но он искренне ко мне, а я… Неужели прав Игорек, и я уже не способен отличать черное от белого? Зайти бы извиниться перед Манковым, да вроде как стыдно теперь задний ход давать…

Махнув рукой, я спустился на первый этаж и, проходя мимо дежурки, где сидел Агапов, подменивший Плотникова, коротко бросил на ходу:

— Поеду домой, переоденусь.

Агапов, не отрываясь от разговора по телефону, замахал рукой, останавливая меня. Я дождался, когда он положит трубку, и недовольно спросил:

— Что еще?

— Тут вам какая-то дамочка звонила. Сказала, по делу и по очень важному и срочному.

— А ты сам не мог решить как дежурный?

Обиженно насупившись, Агапов пробурчал:

— Я сказал: дежурный слушает, а она, — буду говорить только с Безугловым.

Недоумевающе покрутив головой, я прикинул, кто бы это мог звонить лично мне? Разве что Валя, да и то едва ли. Не знает она телефона. Я снова посмотрел на Агапова.

— Будет еще звонить, скажи, пусть оставит сообщение, недосуг мне ее звонка дожидаться.

Отойдя пару шагов, я обернулся и, чтобы сгладить резкость своих слов, задорно кивнул лейтенанту:

— Держи хвост пистолетом, лейтенант. Жизнь прекрасна, несмотря ни на что.

Улыбнувшись, он закивал головой и тут же схватил трубку вновь зазвонившего телефона. Выслушав первые слова, он прикрыл трубку ладонью и окликнул меня:

— Товарищ капитан! Снова она.

Чертыхнувшись, я повернул от двери обратно, подошел к окошечку вплотную и взял протянутую Агаповым трубку.

— Капитан Безуглов, слушаю.

И тут же напрягся, услышав рыдающий голос Сафаровой:

— Безуглов… Что мне делать? Во что ты меня втянул?

Она что-то неразборчиво провыла сквозь слезы. Ничего не поняв, но почувствовав, что дело неладно, я сказал как можно спокойнее:

— Без паники, Наташа. В чем дело? Во что я тебя втянул?

— Вчера вечером Гошкины дружки приходили. Куда, говорят, стерва, Гошкин чемодан заныкала? Он товар должен был привезти, а на встречу не пришел. Я в слезы, говорю, не знаю ничего, арестовали Гошу, а они, — заткнись, сучка, сами знаем, что арестовали, но чемодан пропал, и у ментов его тоже нет. А раз мы не знаем, где чемодан, и менты тоже, значит, Гоша тебе сообщил, где ідурьі. А ты, сучка, затарила под шумок… Короче, пообещали, что прирежут, если сегодня до полудня не верну чемодан. А я его и в глаза не видела. Что мне делать теперь, ну что?!!

Я лихорадочно соображал, как поступить, а Сафарова снова проскулила:

— Ну, чего ты молчишь? Мне-то какой интерес из-за ваших дел голову подставлять? Я теперь что, подыхать должна? Ты заварил кашу, а мне расхлебывать?

Я бесцеремонно прервал ее излияния:

— Помолчи. Когда они обещали появиться?

— В двенадцать.

— У тебя?

— Да.

Я взглянул на часы. Времени оставалось в обрез. О детальной разработке операции по захвату нечего было и думать.

— Вот что сделаем, Наташа…

Она снова провыла:

— Ничего я не буду делать! Немедленно приезжай и увези меня отсюда. Немедленно! Я одна из дома выходить боюсь. Не играю я больше в эти игры, хватит с меня прошлого раза. Немедленно приезжай, и один, видеть у себя дома больше никого не желаю, у меня не харчевня. Надоело мне ваше стадо. Увези меня в безопасное место, а потом делай, что хочешь.

— Хорошо, хорошо. Успокойся. Я сейчас приеду. Только спокойно, договорились?

Положив трубку, я сдвинул фуражку на затылок и закурил, чувствуя, как во мне начинает бродить шальной дух поиска приключений на свою голову. Нет, определенно это у меня уже в крови.

В двух словах описав Агапову ситуацию и наказав, чтобы к одиннадцати у дома Сафаровой рассредоточили группу захвата и установили наблюдение за ее квартирой, я вышел на улицу и почти бегом направился к машине. Сейчас я больше всего опасался, как бы Сафарова не выкинула какой-нибудь фортель вроде срочного отъезда к родственникам, в Баку. Тогда всякую надежду застукать бугаевских дружков придется отложить до лучших времен, ведь Сафарова пока — единственный человек, видевший их в лицо. Даже если это и просто мелкие шестерки, то все равно через них удастся выйти на большой уровень. Уж я-то постараюсь их сделать разговорчивыми.

И еще у меня в голове крутилась мысль о чемодане. Куда он мог деться? Если, конечно, он вообще был. Ведь приехал Бугаев пустым. Если он сразу, по приезде, не передал чемодан дальше по цепочке, то где-то Бугаев должен был схоронить чемодан. А полный чемодан, это… Пудика полтора будет, если грубо прикинуть. За такой кусок не только Сафарову, но и всю ее родню до седьмого колена вырежут. И занимала меня еще одна мыслишка. Откуда кореша бугаевские могли узнать, что у нас чемодана этого нет? Неужели прав был торгаш из ночного ікомкаі, и у нас действительно ігорячоі. Если это правда, то все это очень дурно пахнет, и мне остается сказать только одно: будь все проклято…

Добежав до машины, я долго тыкал ключом в замок, от поспешности и охватившего меня азарта не попадая в него, пока не вспомнил, что машина осталась не запертой. Досадливо сплюнув, я распахнул дверцу и, плюхнувшись на сиденье, рванул с места в карьер. Похоже, это скоро станет для меня привычным занятием — жечь резину. Правда, гнать, как прошедшей ночью, я не мог, но все же дозволенные 70 держал стабильно, независимо от потока машин и поворотов, и на Озерную добрался за каких-нибудь десять минут.

Оставив машину у подъезда, я стремительно влетел на второй этаж и позвонил. Из глубины квартиры долетел голос Сафаровой: іОткрыто, входитеі. В горячке я не сообразил, что подобная беспечность не свойственна осторожной и подозрительной Сафаровой и, долго не раздумывая, толкнул дверь и шагнул внутрь. И зря, как выяснилось. Меня должно было бы насторожить Наташино легкомыслие. Едва я только переступил порог, как в спину мне ткнулся ствол пистолета, чья-то рука мгновенно облегчила мою кобуру и негромкий голос за спиной категорично предложил:

— Иди вперед и не дергайся.

Я послушно пошел, подталкиваемый в спину, и подумал, что и прикосновение ствола к спине тоже скоро станет для меня привычным ощущением. Я тут же одернул себя, в который раз попавшись на дурацкой привычке думать о всякой хреновине в самое неподходящее время.

Тяжелые портьеры в зале были плотно задернуты, и все же я сразу различил сидящего на диване блондина в светлом костюме, небрежно поигрывающего пистолетом, Наташу в кресле у окна и стоящего у нее за спиной, с пистолетом в руках… Ремнева собственной персоной. Похоже, что я был удивлен гораздо больше его. Впрочем, он-то уже ждал меня, это я кинулся, как мальчишка, очертя голову. Я тут же с сожалением подумал о финке, подаренной мне Шариным, которую я сегодня не взял с собой из-за парадной формы. А ведь решил носить ее с собой постоянно в специальном чехольчике, пристегнутом к правой руке, пониже локтя. Но кто бы мог подумать, что сегодня все так обернется? Хорошо, хоть імакарові был со мной, да и то… не долго.

Блондин с прищуром посмотрел на меня, небрежно стряхнул пепел с сигареты прямо на ковер, и, поправив на себе пиджак, похоже, тщательно отрепетированным движением, сказал негромко:

— Вам привет, господин капитан, от Гоши Бабакина.

Облизав губы, я с трудом выдавил из пересохшей глотки:

— Ага…И ему тоже передай. При встрече…

Блондин хмыкнул:

— А вы шутник, любезнейший… Но, думаю, что вам такая возможность предоставится раньше, чем мне.

Сафарова жалобно проскулила от окна:

— Я не виновата, Безуглов. Они заставили меня.

Презрительно покривившись, манерный блондин процедил сквозь зубы:

— Помолчите, леди…

Поднявшись с дивана, он подошел ко мне почти вплотную и остановился в паре шагов, покачиваясь с пятки на носок. Несколько секунд мы мерялись с ним оценивающими взглядами. Глаза у блондина были холодные, водянистые и безжалостные, как у профессионального убийцы. Похоже, я влип. Ремнев здесь всего лишь шестерка, как и второй парень, у меня за спиной. Оба они на подхвате. А этот хлыщ салонный, видимо, крупная пташка, это сразу чувствуется. И раз я его видел в лицо, то, стало быть, ни меня, ни Сафарову живыми отсюда выпускать не собираются. Только зачем им это? Рисковали только для того, чтобы меня сюда заманить и отомстить за Бугаева? Чушь. Для этого альбиноса понятие мести — пустой звук. Пожалуй, они рассчитывают, что я им помогу следы бугаевского чемодана обнаружить, если, конечно, Сафарова мне не лапшу на уши навешала, как и со всем остальным. Думаю, что это единственное разумное объяснение. Только толку от меня мало, мне об этом чемодане еще меньше, чем им известно. Но лучше об этом не говорить вслух, иначе развязка произойдет быстрее даже, чем я думаю.

Мои предположения сразу же и подтвердились. Блондин еще раз окинул меня оценивающим прозрачным взглядом и сразу же перешел к делу.

— Милейший штабс-капитан, вы производите впечатление неглупого человека, и я даже испытываю к вам определенную долю симпатии, а посему не станем терять даром времени, которое, как известно, эквивалентно деньгам. У меня есть іушиі в вашей конторе, и потому мне ведомо, в отличие от нашей гостеприимной хозяйки, вообразившей себе Гошу в тюремной камере, что он, увы, не относится ныне к числу живущих на земле, триста градусов под его сковороду. Да, да. С вашей помощью, любезнейший господин поручик. Но это частности. Я не мелочен и личной неприязни к вам не испытываю. Меня интересует судьба чемодана, с которым Гоша вернулся из Баку. Судьба сего саквояжа мне неведома, и это обстоятельство в немалой степени огорчает меня. К сожалению, мой человечек ничего не смог мне сообщить по данному факту, а я очень подозреваю, что чемодан находится у вас. Я имею в виду не вас лично, а вашу контору. Так вот. Исходя из очень большой ценности этого милого баула, я пришел к выводу, что непременно должен получить его обратно. Причем вместе с содержимым, которое принадлежит мне. И вы, вчерашний ротмистр, мне в этом посодействуете. А как вы это сделаете, мы сейчас вместе обсудим.

Я спросил, чтобы оттянуть время:

— А что же ваш человечек не сделает этого?

Поморщившись, блондин посмотрел на меня с явным сожалением.

— Господин есаул, не заставляйте меня разочаровываться в вас. Я же сказал, что у меня там уши, а не руки. Улавливаете разницу?

Лихорадочно соображая, как выкрутиться, я машинально пробормотал:

— Ага, соображаю… Только боюсь, что ничего не получится.

— Это почему же?

— А как ты себе это представляешь? Чтобы я вот так пришел и запросто взял полный чемодан наркотиков, который по описи числится вещдоком? Не знаю, как в вашей конторе, а в нашей так, мягко говоря, не принято.

Молчавший до сих пор парень, стоящий у меня за спиной, подал голос:

— А может, немного поджарить его, для сговорчивости?

Блондин брезгливо фыркнул.

— Фу, Мишель! Что за мерзость?! Ваши манеры годятся разве что для свинарника. Мы же интеллигентные люди, и господин корнет разумный человек. Есть немало способов склонить к сотрудничеству и без садистских методов. Надеюсь, что все здесь присутствующие понимают, что я не отношусь к разряду людей легкомысленных, и я не пришел бы на встречу, не получив в руки краткого досье на господина без пяти минут майора. Мне прекрасно известно, что запугать его чем-либо практически невозможно. Но вот один нюансик: все мы имеем привязанности, которыми очень дорожим. Ну, например, старого школьного друга. Или восхитительную девушку, с которой проводишь ночь… Я думаю, что нам удастся найти общий язык, не так ли, господин почти полковник? Я уважаю личное мужество и сильных противников. А наш хорунжий, как я заметил, счастливый обладатель орденочка с одноименным названием. Кстати, не за Гошу ли орденок? Нет?

Его издевательский тон не на шутку разъярил меня, но я сдержался и, чтобы не выдать охвативших меня чувств при упоминании об Игоре и Вале, покорно согласился:

— Да, я думаю мы найдем общий язык.

Блондин оживился.

— Ну, вот и отлично. Как видите, Мишель, все устроится самым лучшим образом ко взаимному удовлетворению обеих сторон, и ваши садистские приемы излишни.

Ремнев подозрительно осмотрел меня и предупредил блондина, явно нарушив при этом субординацию:

— Не верь ему, он только прикидывается невинной овцой. Глухая это затея, ни хрена он нам не принесет. И вообще, не стоило рисковать…

Глаза у блондина недобро сверкнули, и он жестко рявкнул: іЗаткнись!і, оставив свой наигранно-вежливый тон. Кожа у него на лице при этом натянулась, обозначив складки у губ, и он стал выглядеть гораздо старше, чем хотел казаться, разыгрывая из себя этакого лучезарного плейбоя. Я почувствовал, что основательно запахло жареным. Тянуть время этот альбинос мне больше не позволит, слишком умен, паразит, и глазами своими прозрачными, как рентгеном просвечивает. Тут либо ідаі и отсрочка казни, с Сафаровой в заложницах, либо інеті — и возьмутся за Игоря с Валей, в этом нет сомнений. Словом, еще немного, и дело примет нежелательный оборот, а помощь будет не раньше чем часа через полтора. Да и удастся ли ребятам что-нибудь предпринять, пока я с Наташей нахожусь в квартире?..

Я снова остро пожалел, что со мной нет финки и придется рискнуть, действуя голыми руками. Блондин все же недооценил меня, подойдя ко мне вплотную, и если мне удастся отделаться хоть ненадолго от того парня, что стоит у меня за спиной, то у меня есть вполне реальный шанс вывернуться.

Облизав пересохшие губы, я хрипло попросил:

— А нельзя ли стакан воды? У меня, знаете ли, в зобу дыханье сперло…

Блондин демократично кивнул и распорядился:

— Мишель, будь добр, принеси будущему генералу стакан влаги.

Я скосил глаза в сторону и увидел здоровенного детину, уходящего в кухню. Момент был — лучше и ждать нечего. Блондин меланхолично рассматривал мои запылившиеся сапоги, небрежно опустив руку с пистолетом, а Ремнев, к счастью, уже не держал ствол пистолета у виска Сафаровой. Он опустил руку на спинку кресла, и теперь ствол был направлен в сторону стены. Для стрельбы в мою сторону или в голову Сафаровой Ремневу потребуется поднять руку и изменить положение пистолета. А это, как минимум, две-три секунды, которых мне будет вполне достаточно.

Спина верзилы мелькнула в последний раз и исчезла за дверью. Выждав еще несколько секунд, чтобы он удалился в глубь кухни и не смог вернуться слишком быстро, я сделал стремительный выпад, ударил блондина в пах, одновременно схватил его за кисть правой руки и резко вывернул, поворачивая говоруна спиной к себе. Коротко взвыв от боли, блондин выронил пистолет, который я тут же перехватил свободной рукой. Ремнев от неожиданности отшатнулся к окну и дал мне даже больше времени, чем я предполагал. Я не стал дожидаться, пока он сообразит прикрыться Сафаровой и рявкнул:

— Брось пушку, сука!

Тут он допустил вторую ошибку. Вместо того, чтобы пригнуться за спинку кресла и выстрелить в меня, он согнулся и по-обезьяньи скакнул в угол, под прикрытие дивана. Я выстрелил. Вскрикнув, Ремнев схватился за простреленную руку и выронил пистолет.

В коридорчике загромыхали тяжелые ботинки верзилы. Я резко обернулся, прикрываясь блондином, и вскинул руку с пистолетом. В двери показалась мощная фигура Мишеля, увенчанная куполообразной головой с туповатой и удивленной рожей. Я прицелился и… Тут я не отказал себе в удовольствии. К тому же это было оправданно в данной ситуации, и верзила опрокинулся на спину с дыркой во лбу и удивленным выражением на физиономии, так и не успевшем смениться никаким другим.

Я снова резко обернулся, немилосердно крутанув плейбоя за руку, отчего он заревел, как бегемот на кастрации. Ремнев все еще корчился на полу, мажа кровью ковер, а Сафарова так и сидела в кресле, бледная и перепуганная до смерти, настолько стремительно все произошло. Я крикнул ей:

— Отбрось его пистолет в сторону и уходи в другую комнату, быстро! И позвони в управление!..

Она вскочила, сделав над собой усилие, запихнула ногой пистолет Ремнева под диван, пересекла по диагонали комнату и тут же, с истошным визгом, шарахнулась обратно, закрыв голову руками.

Входная дверь с грохотом слетела с петель, и в квартиру ворвался Плотников с автоматом в руках и в бронежилете, поправляя сползающую на глаза каску и свирепо матерясь. За его спиной маячили Манков с встревоженным лицом и еще двое наших ребят. Одновременно с их появлением с треском вылетели оконные стекла и в комнату на репшнурах влетели еще двое, тоже матерясь и отмахиваясь от режущих обломков. Судя по треску в двух других комнатах и кухне, там было то же самое. Сработано было четко. Только немного запоздало. К счастью, Плотников мгновенно оценил ситуацию и истошно проорал, перекрывая звон бьющегося стекла:

— Никому не стрелять!

Все замерли на своих местах. Один из двоих, влетевших в окно, зацепил при падении штору, и она рухнула вниз, увлекая за собой карниз и добавляя прелести в какофонию, сопровождающую появление группы захвата. В комнате стало светлее. Пихнув блондина коленом под зад, так, что он свалился прямо под ноги Плотникову, я криво усмехнулся и даже нашел в себе силы пошутить:

— Немая сцена из бессмертной комедии. Долго так стоять будете?

Блондина с Ремневым тут же вывели. Я подошел к верзиле и, вытащив у него из-за пояса свой іПМі, сунул его в кобуру. Плотников с Манковым молча наблюдали за моими манипуляциями.

Добравшись до дивана, я без сил плюхнулся на него и только теперь почувствовал струйки пота, стекающие по вискам. Вытерев испарину со лба тыльной стороной ладони, я прикурил подрагивающими руками. Опустившийся рядом со мной Плотников тоже закурил и проворчал:

— Валентин, похоже, ты хочешь через месячишко майора получить и второй орден. В следующий раз я приеду следом за тобой только с наручниками.

Лениво наблюдая, как ползет вверх струйка дыма от сигареты, я вяло ответил:

— А ты пошустрее двигайся, тогда и на тебя работы хватит.

С другой стороны от меня опустился на диван Манков и сказал, положив мне на колено руку:

— Ты его не кори. Ему вообще пора бы дома быть, а он, как узнал, что ты в переделку попал, первым в ружпарк сорвался.

Я непонимающе посмотрел на обоих, потом взглянул на часы, и снова на Манкова с Плотниковым. Только теперь до меня дошло, что времени еще только половина одиннадцатого и опергруппа должна была быть здесь только через полчаса.

— А вы откуда узнали, что я именно в переделку попал? Агапов…

— Агапов все передал. А вскоре после твоего отъезда какая-то бабка позвонила и сказала, что на квартире Сафаровой какие-то подозрительные личности и офицерик ваш, ты, значит, тоже туда прошел. Мы ноги в руки — и сюда. Даже я, как видишь, — Манков усмехнулся и постучал по снятой каске, — в атаку ринулся.

Я вспомнил о старухе-соседке и подумал, что не иначе как ее любопытство спасло меня на этот раз. Кто знает, как сложилась бы ситуация дальше, не подоспей ребята вовремя? Да и, вообще, у меня могло и не получиться так удачно, и тогда помощь была бы совсем не лишней. Нет, определенно судьба благосклонна ко мне…

Хлопнув Плотникова и Манкова по коленям, я совершенно искренне сказал:

— Спасибо, парни. Как бы там ни было, а вы все же вовремя подоспели… Ну, я пошел. Мне, наконец, надо домой попасть и переодеться. А то, ежели и дальше так дело пойдет, то от моего парадного мундирчика одни подтирки останутся. А ты, Манков, извини меня за тот разговор. Я был не прав.

Уже выходя в прихожую, я обернулся и отсалютовал им. Они растерянно переглянулись, и Плотников спросил:

— Да ты хоть понимаешь, что ты сегодня сделал? Один!

Горько усмехнувшись, я ответил не без сарказма:

— Понимаю… Я неплохо сыграл роль ковбоя-одиночки, и только. И не всегда мне будет так везти, как сегодня… А, чер-р-рт!

Хлопнув себя по лбу, я воскликнул:

— Я осел! Длинноухий, безмозглый осел! У меня же совсем из головы вылетело!.. Где Сафарова?

— В соседней комнате. А что?

Не отвечая Манкову, я почти вбежал в соседнюю комнату и бросился к истерично плачущей Сафаровой, развалившейся на кушетке и отпихивающей стакан с водой, который ей протягивал один из наших ребят. Грохнувшись перед Наташей на колени, я схватил ее за плечи и умоляюще попросил:

— Наташа, золотце, успокойся хоть на минуту.

Глаза у сержанта полезли на лоб. Сафарова перестала выть и теперь тихонько всхлипывала, раскачиваясь из стороны в сторону. Я встряхнул ее.

— Да успокойся ты наконец! Скажи, ты и правда ничего не знаешь о чемодане?

Вместо ответа она заголосила:

— Безуглов, я не виновата! Они заставили меня!

— Да никто тебя не винит. Как насчет чемодана?

Наташа затрясла головой.

— Н-не знаю…

— А Бабакин… тьфу ты… Бугаев ничего тебе не говорил по телефону в тот день?

Не переставая всхлипывать, она непонимающе пожала плечами и спросила:

— А что?

— Ну, что-нибудь немного не в тему, не к месту, понимаешь? Ну, приезжает человек, звонит с вокзала своей… подруге, словом, и говорит что-нибудь не совсем обычное для такого разговора.

— Да нет… Сказал только, что отметить надо…

Я вцепился в Наташу как бульдог:

— Что отметить?

— Знакомство наше. Месяц был, как мы с ним познакомились. Так и сказал: запомни это число, девочка, это счастливое число.

— Так, так, так. Это какое же у нас было?

— Седьмое апреля.

Я просиял и, схватив Наташу за голову, звонко расцеловал ее в обе щеки.

— Ты золото, Наташа! Ты даже сама себе цены не знаешь.

Сержант еще больше выпучил глаза, а Сафарова, приходя в себя, огрызнулась:

— Ага, ты бы мне из моего состояния уделил кусочек на ремонт. За чей счет я буду дверь и окна ремонтировать?

Я ухмыльнулся.

— Ремнев с блондином возместят… После суда.

— А я до тех пор как жить должна?! Я одинокая слабая женщина, мне помощи ждать неоткуда, между прочим.

Я снова нехорошо ухмыльнулся и не отказал себе в удовольствии поддеть ее:

— Ведь я же тебе говорил, Наташа, замуж надо было за работягу выходить, а не за жулика…

Сафарова пронзительно взвизгнула и с силой запустила в меня подушкой. Я увернулся. Она снова закрыла лицо руками и зарыдала в голос. Признаться, мне нисколько не было жаль ее. Да и не до нее мне было в эту минуту. Похоже, теперь я знал, где искать пресловутый чемодан, едва не стоивший жизни мне и все той же Наташе. Раз Бугаев приехал к ней с пустыми руками, а так оно и было, и звонил он ей с вокзала, то значит…

Выйдя в зал, где все еще сидели на диване Плотников с Манковым, я подмигнул им.

— Собирайтесь, соколы. На железнодорожный вокзал поедем.

Поднимаясь, Манков спросил:

— Зачем?

— Проверим в камере хранения секцию под номером семь. Я имею подозрение, что именно в ней мы обнаружим чемодан с ідурьюі, пудика так на полтора. Хотя… Черт, совсем забыл. Поезжайте без меня, мне еще одно дело надо сделать.

Уже в прихожей я услышал голос Плотникова:

— Куда ты? Какое еще дело?

И вслед за ним голос Манкова:

— Совсем ошалел парень…

Преодолев выбитую дверь, я выскользнул на площадку и заметил щель в приоткрытой соседней двери, с выглядывающим из нее любопытным старушечьим носом. Старуха хитро сверкнула на меня глазенками и довольно хихикнула. Я заговорщицки подмигнул ей в ответ и сказал негромко:

— Спасибо, старая.

И услышал в ответ:

— Чего там… На то мы и люди, помогать друг другу должны…

Перепрыгивая через три ступеньки, я спустился на первый этаж, вышел на улицу, торопливо дошел до машины, сел в салон и тронул с места.

За событиями последнего часа (неужели прошел всего лишь час?) я совсем забыл о Дронове. Сейчас я поеду к нему. Теперь я могу с чистой совестью посмотреть парню в глаза и сказать, что не зря он получил пулю в живот, не напрасной была его жертва.

Подъехав к больнице, я оставил машину у поликлиники, игнорируя табличку с предупреждением, что стоянка разрешена только машинам іскорой помощиі, и дальше пошел пешком, поскольку к стационару с этой стороны вела только пешеходная дорожка.

Поднявшись по широким ступеням, я вошел в приемный покой, отыскал в списках Дронова, запомнил номер палаты и поднялся на четвертый этаж. Выходя из лифта, я почти уткнулся в стол с сидящей за ним дежурной медсестрой. От крохотной полутемной площадки в обе стороны разбегались узкие рукава коридора с рядами одинаковых дверей. Галантно козырнув, я поинтересовался, где находится двести четырнадцатая палата. Хорошенькая сестричка смерила меня оценивающим взглядом и проворковала:

— Двести четырнадцатая направо, в конце коридора. Только туда нельзя. Ведь вы к Дронову?

— Да, к нему.

— К нему нельзя, товарищ капитан, он…

Бросив через плечо: іМне можноі, - и не слушая ее больше, я пошел в конец коридора. Не ожидавшая от меня такой прыти медсестра выскочила из-за стола и засеменила рядом, хватая меня за рукав, испуганно бормоча и теряя свои симпатии ко мне:

— Нельзя к нему, товарищ капитан. Вы же даже без халата. Да остановитесь вы! Мне же из-за вас от главврача попадет!!!

Небрежно похлопывая ее по руке и снисходительно улыбаясь, я продолжал идти, не обращая внимания на ее причитания.

— Что еще за шум?

Остановившись, я обернулся. Немолодой уже мужчина в белоснежном халате стоял у меня за спиной, придерживая рукой дверь палаты, из которой вышел, и сердито хмурил брови, ожидая ответа. Сестричка растерянно молчала. Я тоже не спешил вдаваться в объяснения. Мужчина властно и жестко переспросил:

— В чем дело, Баранова?

Медсестра сбивчиво залепетала под его тяжелым взглядом:

— Вот, хочет к Дронову пройти… Ну, к тому, который… Я сказала, что нельзя, а он…

Под сердитым взглядом врача она осеклась и отступила в сторону. Мужчина сделал нетерпеливый жест рукой и все так же властно приказал:

— Занимайтесь своими обязанностями.

Медсестра поспешно ушла. Похоже, что демократией главврач свой персонал не баловал. Он подошел ко мне вплотную и хмуро осмотрел меня с ног до головы.

— К Дронову? Родственник? Сослуживец?

— Сослуживец.

— Ладно. Тебе можно сказать. Плох, капитан, ваш Дронов. Очень плох.

Взяв за локоть, он отвел меня в сторону и грустно сказал:

— Мы сделали все, что могли, но… Много внутренних повреждений, задета перитональная полость. К тому же возникла послеоперационная инфекция, и боюсь… боюсь, что он не протянет до следующего утра. Можешь пойти к нему, но не больше чем на пять минут. Славный парень, и такое ему, бедняге… Все время какого-то Бугаева поминает в бреду. Не тебя?

Стиснув зубы, я покачал головой.

— Нет, не меня.

— Кого же?

Тяжело посмотрев на врача, я хрипло выдавил:

— Был один такой… Это его пулю вы у Дронова извлекли.

Врач нетерпеливо махнул рукой и сказал категорично:

— Стрелять таких надо на месте.

— Уже.

— Так быстро? Вот это вы молодцы, это правильно. Лично я одобряю. Мой профессиональный долг спасать людей от смерти, но таких, как Бугаев этот, я считаю, надо кончать на месте. Только раньше надо было, может, и жил бы ваш Дронов лет до ста… Да. Ну, ты иди к нему. Да, подожди-ка! Уж не ты ли Безуглов? Лицо мне твое знакомо. Точно! Как это я тебя сразу не признал? Смотри-ка, капитан уже, и с орденом… За заложников? Это правильно… Ну, ты иди, иди. Только ненадолго.

Окна в палате были плотно зашторены, и воздух был спертым и тяжелым. Дронов лежал на кровати, опутанный трубочками капельниц, с закрытыми глазами, осунувшийся настолько, что я с трудом признал в этом полускелете еще недавно румяного и плотного парня. Сев на стул рядом с кроватью, я осторожно взял Дронова за руку и негромко окликнул:

— Володя…

Открыв глаза, он слабо улыбнулся и прошептал:

— А-а-а… Товарищ старший лейтенант.

Заметив четвертую звездочку на погонах, поправился:

— Простите, — капитан. Мне Андрюха рассказывал про почтамт, я знаю. Жаль, что меня там не было. Но ничего, я скоро выздоровлю и снова к работе приступлю. Правда?

Пряча глаза, я глухо ответил:

— Правда, Володя. Ты выздоравливай, мы с тобой еще таких дел наворочаем…

— А как Бугаев? Раскололся?

Я с трудом выдавил из себя:

— Да… Сегодня. Он свое… получит. Ты не переживай.

— Я не переживаю. Лишь бы не напрасно… все.

— Нет, Володя, не напрасно. А ты герой. Доронин так и сказал про тебя: герой Дронов.

Наверное, я слишком примитивно врал, потому что он снова слабо улыбнулся и попросил:

— Не надо, не лгите. Вы бы хоть сговорились сначала. Андрюха сказал, что вы меня героем назвали, вы про Доронина…

Я снова неуклюже сфальшивил:

— Да? Ну правильно, и я тоже говорил, после Доронина. Правда, Володя.

— Не умеете вы врать, товарищ капитан…

Закрыв глаза, он долго молчал. Решив, что он уснул, утомленный разговором, я осторожно поднялся, но Дронов тут же открыл глаза и окликнул:

— Уже уходите?.. Ну, хорошо. Вы идите. Я тут один… побуду. Спасибо, что пришли, я очень ждал вас… До свидания.

— До свидания, Володя, еще увидимся.

— Да, конечно…

Осторожно прикрыв дверь, я привалился спиной к стене и долго стоял неподвижно, стараясь унять тревожно заколотившееся сердце. Бедняга Дронов… Разве поимка Бугаева стоила его жизни? Останься он жив, он бы мог десятки, сотни таких Бугаевых…

Ослабив на шее душивший меня галстук, я тяжело побрел по коридору вдоль рядов дверей. Мне вдруг захотелось поскорее выбраться отсюда на воздух и свет, чтобы не видеть этих мертвенно-белых дверей, из-за которых доносились страдальческие стоны, не чувствовать удушливого запаха лекарств, болезней и беды, пропитавшего, казалось, даже каменные стены.

Когда я уже почти дошел до стола с сидящей за ним хорошенькой медсестрой, за спиной у меня раздались крики, ругань и женские истеричные вопли. Я услышал звон бьющегося стекла и душераздирающий вой, похожий на звериный, только очень тонкий, высокий и пронзительно тоскливый. По коридору, мимо меня, торопливо пробежали два дюжих санитара с встревоженными лицами, выскользнувшие из какой-то боковой комнаты. Минуту спустя они, почти волоком, протащили по коридору рыдающую женщину с перевязанными запястьями и расцарапанным лицом. В этой растрепанной седой старухе с обезумевшим взглядом я с немалым трудом признал мать Танаева и содрогнулся. Она вырывалась из рук санитаров, выла и бессвязно выкрикивала:

— Сволочи… Убийцы-и-и-и… Вовочку, сыночка моего, заче-е-ем?!! Убили, убили-и-и-и… Заче-е-ем?!! Кровиночку мою-у-у-у…

Мне стало не по себе. На какое-то мгновение мне показалось, что женщина может узнать меня, и я малодушно отвернулся. И тут же почувствовал, что остро ненавижу себя. И еще мне померещился негромкий и вкрадчивый голос Игоря где-то над ухом: іНа дело своих рук любуешься?і, словно он присутствовал при этой сцене, как бесплотный дух, витая у меня над головой.

Потрясенный увиденным, я подошел к медсестре, которая, едва скользнув по обезумевшей женщине взглядом, продолжала спокойно перебирать бумаги на столе, и спросил осевшим голосом:

— Что с ней?

Подняв голову, сестричка еще раз, равнодушно и привычно, посмотрела вслед воющей женщине, увлекаемой в конец коридора санитарами, и без прежней любезности, суховато ответила, явно обиженная на меня:

— Эта? Сумасшедшая. Перерезала себе вены, да по глупости прямо в постели. Сожитель успел іскоруюі вызвать, откачали. А она очнулась, уже у нас, разбила капельницу и осколком снова себе все располосовала. Приходится к кровати ремнями привязывать и на перевязки под конвоем водить. Говорят, сына у нее убили, нашелся же какой-то подонок… А ее в психушку будем оформлять, не наша клиентка.

Она снова уткнулась в бумаги, а я вдруг почувствовал почти непреодолимое желание сорвать с себя погоны, обжигающие мне плечи.

От моего радужного утреннего настроения не осталось ни малейшего следа. Я медленно спускался по лестнице, позабыв про лифт, тяжело переставляя ноги в яловых сапогах, ставших вдруг чугунно-тяжелыми, и тщетно пытался избавиться от навязчивого видения: падающего на колени Игорьку умирающего Вовчика и его матери, глядящей на меня пустыми и невидящими глазами. Эти обезумевшие глаза вновь и вновь возникали передо мной, как я ни пытался от них избавиться, и, казалось, будут теперь неотступно преследовать меня всю жизнь. В голове настойчиво билась одна мысль, не дающая мне покоя: неужели эта обезумевшая старуха и есть та самая женщина, с которой я говорил всего несколько дней назад? Впервые за последние пять лет я подумал, что ужас, который я пережил при сообщении о Валиной смерти, может испытывать, кроме меня, кто-то еще…

Спустившись на первый этаж, я вышел на улицу, расстегнул китель и сорвал душивший меня, как удавка, галстук. Закурив, я побрел грузной походкой в сторону своей машины, тупо и тяжело ворочая мысли в звенящей голове. Ничего во мне не осталось. Ни радости, ни огорчений, ни жажды деятельности. Только леденящая кровь тоска и усталость. Я даже не представлял себе, что я сейчас стану делать и куда поеду. Надо бы вернуться в управление и узнать результат проверки камеры хранения на вокзале. Надо заняться блондином и Ремневым и действовать по горячему следу. Надо выяснить, наконец, какая падаль из наших и есть те самые іушиі, о которых говорил блондин… Надо, надо, надо… Да ни хрена мне не надо. Напиться вдрызг и забыть обо всем на свете, вот что мне надо. Хоть ненадолго забыться. Забыться, чтобы не слышать этого несмолкающего воя в ушах, не видеть перед глазами безумной старухи с расцарапанным лицом и не думать, что я тому виной. Не думать об умирающем Дронове и мертвом Танаеве. О разговоре с Дорониным и о чемодане с наркотиками. Ни о чем. Ничего мне не надо. Ни-че-го. Все, что я делаю, — блеф, мыльный пузырь. Какой прок от того, что я ловлю, изымаю, обезвреживаю и защищаю? Какой, если, кроме отчаяния и горя, я ничего не сумел посеять в людских душах? Не кто-то, не какой-то абстрактный опер, а именно я, Валька Безуглов. Кто мне даст ответ на такой простой вопрос? И есть ли он вообще, этот ответ?

Завернув за угол поликлиники, я вдруг резко остановился и выронил от неожиданности недокуренную сигарету. По аллейке, ведущей ко входу в поликлинику, неторопливо шел Игорь, с перевязанной левой рукой на подвязке, слабо улыбаясь и кивая головой щебетавшей что-то Маше, идущей рядом с ним рука об руку. В голове у меня испуганно метнулась мысль, что здесь не обошлось без какой-нибудь чертовщины, и первым моим желанием было заскочить обратно за угол, но было уже поздно. Игорь тоже заметил меня, остановился и несколько секунд молча и, как мне показалось, враждебно смотрел на меня. Я нерешительно топтался на месте, не зная, как поступить. В какой-то момент мне показалось, что Маша хочет подойти ко мне, но Игорь на корню пресек ее робкую попытку, резко схватив девушку за руку и увлекая ее вслед за собой. Они торопливо и молча прошли мимо меня и скрылись за дверью. Игорь даже не кивнул мне!!!

Я стоял на прежнем месте. Молчал. И даже не думал ни о чем. Просто стоял и молчал, не испытывая никаких желаний и чувств, кроме всепоглощающей тоски. Внутри меня было пусто и холодно, как в давно прогоревшем камине, и только смрадно пахло старым, седым пеплом…

Сев в машину, я навалился грудью на руль и тут же поднялся от нудного сигнала своей ідевяткиі, который срабатывал от малейшего прикосновения. Внезапно я почувствовал озноб, хотя щеки у меня горели. Только теперь я обратил внимание на то, что сердце бешено колотится, словно я только что взбежал на пятый этаж с мешком на спине. Голова адски разболелась, и я с тоской подумал о недопитой бутылке водки, оставшейся дома. Дома, дома… Ведь дома же Валя, как я мог забыть об этом! Надеюсь, что она никуда не ушла, хотя мы ни о чем и не договаривались. Я поеду к ней, потому что ехать мне больше не к кому. Но просто невыносимо быть одному. А озноб не проходил. Я запахнул на себе китель и стал застегивать непослушными руками пуговицы. Петли ускользали из-под холодных пальцев, и я изрядно намучился, пока, наконец, застегнул китель на последнюю пуговицу. Вставив дрожащей рукой ключ в замок, я завел двигатель и уже хотел тронуться с места, как запищала рация. Позывные были мои. Взяв рацию, я переключился на передачу и с усилием пропихнул через пересохшую глотку:

— Слушает ідесятыйі.

Возбужденный голос Плотникова перебил все помехи и заставил меня поморщиться.

— Валентин, мать перемать! Ты был прав, мы нашли его!

— Кого его?

— Да чемодан же! Я тут же взвесил, в багажном отделении, и знаешь, сколько там? Двадцать восемь килограммов! Опий сырец. Ну, откинь на вес чемодана, и грубо получится килограммов двадцать пять…

Каждое слово капитана ударяло меня по голове пудовыми молотками, и я резко убавил громкость. Приглушенный голос Плотникова продолжал ликовать:

— Ты представляешь, что это такое?! Это же охренеть можно! Ни разу не помню такого улова. Сейчас расколем эту парочку, задержанную тобой, и мы таких дел наворочаем!

Я не разделял его восторга. Мне было не до дел. И не в состоянии я был ничего ворочать. Снова переключившись на передачу, я вяло пробурчал:

— Давайте без меня.

Голос Плотникова стал растерянным:

— Как это — без тебя? А ты куда денешься? Ты думаешь, что говоришь? Это же теперь твое дело, твой успех. Ты что, офонарел?

— Мне плевать. Я болен и беру бюллетень. Так и передай Доронину. Конец связи.

— Вал…

Я щелкнул тумблером и рация смолкла. Все, нет меня. Я ложусь на дно, и мне плевать, что там будет дальше. Я устал. Выдохся. Умер. Без вести пропал, наконец. Что угодно, только бы не слышать и не видеть никого сейчас.

Запоздало сообразив, что я так и не сказал никому о тех пресловутых іушахі, я досадливо поморщился, но тут же успокоил себя тем, что блондина все равно расколют, и все выплывет наружу. В конце концов и с этим тоже разберутся. Без меня.

Снова, уже по привычке, я рванул с места и запетлял среди других машин, стоящих на стоянке, то и дело рискуя зацепить любую из них бампером. Выбравшись на дорогу, я четко довел стрелку спидометра до семидесяти и поехал вдоль улицы. Куда? Наверное, домой, некуда мне больше ехать. Никто и нигде больше не ждет меня. А там, где меня сейчас ждут, мне делать нечего. Там вполне обойдутся и без меня. Конкретно Валька Безуглов не нужен сейчас нигде никому в целом свете…

Плохо помню, что я делал в ближайшие четыре часа, где ехал и что видел, и видел ли вообще что-нибудь. Смутно, урывками, помню какую-то орущую на меня женщину, с полными сумками и безобразным макияжем на перекошенном от злобы лице, которую я, кажется, едва не сбил в тесном переулке. Еще мелькал перед глазами надвигающийся прямо на меня и оттого кажущийся гигантским іКамАЗі, вылетевший на меня неожиданно из-за поворота. Или, может быть, это я на него вылетел? Впрочем, все обошлось, кажется, вполне благополучно, потому что минут через двадцать после того, как я отъехал от больницы, я сидел в своей машине в каком-то глухом и незнакомом переулке и, давясь, пил водку из горлышка бутылки, купленной мной не помню даже точно где.

А еще час спустя, в дым пьяный, с залитыми водкой кителем и рубашкой, уже с другой бутылкой водки, я поднимался по ступенькам в своем подъезде неверной шатающейся походкой, кажется, даже не выключив двигатель брошенной на улице машины. Ключ долго не желал попадать в дверной замок, ноги плохо слушались меня и предательски подгибались, и мне стоило героических усилий продержаться в вертикальном положении до того момента, когда дверь вдруг распахнулась безо всяких усилий с моей стороны и на пороге возникла Валя. Глупо и блаженно улыбаясь, я прижался щекой к дверному косяку, уронив при этом на пол фуражку, и совершенно по-идиотски просипел:

— Валя, девочка моя, вот я и пришел… Ты меня ждала?

Всплеснув руками и ничего мне не отвечая, девушка затащила меня в квартиру и захлопнула дверь.

Смутно помню, как я оказался на кухне. На столе передо мной стояла тарелка с супом, я молотил по столу кулаком и требовал водки, не обращая внимания на мягкие Валины уговоры не пить больше. Она сидела напротив, печально смотрела на мою пьяную физиономию и качала головой. А я пошел вразнос, и это было самое страшное. Такое случалось со мной в Якутии, что я уходил в длительные запои. Тогда меня спасала Валя. Моя Валя…

Кажется, я все же добился своего, потому что какое-то время спустя я снова давился водкой, на этот раз из стакана, а Валя по-прежнему сидела рядом, успокаивала меня и терпеливо выслушивала мой бред. Я что-то орал, называл всех сволочами и подонками, которые ничего не понимают в жизни, и размазывал пьяные слезы по лицу. И мне уже казалось, что не было этих черных пяти лет и я снова сижу на кухне со своей первой Валей, и она сейчас уложит меня спать. А утром я проснусь, трезвый и кающийся, и она простит меня, и все пойдет как прежде. И Валя, моя Валя, будет рядом со мной, живая и веселая…

Потом помню, что Валя тоже плакала, гладила меня по голове, прижав к груди, и умоляла не делать глупостей. Каких глупостей? Она нежно и терпеливо уговаривала меня успокоиться, шептала, что я хороший, что все это какая-то досадная ошибка и что-то еще, мягкое и ласковое, от чего сладко замирало сердце, и слезы еще сильнее жгли мне глаза.

Затем смутно помню звонок в дверь, какую-то женщину в прихожей… Вроде, она что-то говорила о моей машине. С трудом сообразив, что я все же оставил двигатель включенным, я вырвался в подъезд и ринулся вниз по лестнице, а Валя бежала за мной следом и умоляла меня вернуться… Зачем я не послушал ее? Кажется, я даже оскорбил ее, плохо соображая, куда и зачем еду, управляя машиной, что называется, на автопилоте.

Ближайшие несколько часов я не помню вообще. Очнулся от холода и неудобства. С усилием подняв тяжелую голову, я обнаружил, что сижу в своей машине с выключенным двигателем, на обочине какой-то разбитой дороги и впереди, перед самым капотом, стоит ржавый и помятый контейнер, значительно врезавшийся углом в бампер. Не без труда поднявшись, я вышел и осмотрел машину. К счастью, я успел затормозить вовремя, несмотря на свое состояние, и контейнер не пробил радиатор, а только прогнул его, вмяв бампер и разбив правую фару. Впрочем, мне было все равно, поскольку адская боль в висках не позволяла мне рассуждать здраво, и такой пустяк, как побитая машина, не сильно огорчил меня в эту минуту.

Смеркалось. Я машинально посмотрел на часы и обнаружил, что уже половина десятого. Все тело занемело от долгого и неподвижного сидения в неудобной позе и ныло, как от побоев. Саднила левая скула, которой я, видимо, ударился при столкновении, и холод пробирал меня до костей, хотя вечер был теплым. Попрыгав вокруг машины и немного размявшись, я снова сел за руль и только тут заметил на соседнем сиденье непочатую бутылку водки. Интересно, какую уже за этот день? Хотя какое это имеет значение? Сейчас она была как нельзя кстати. Сорвав пробку зубами, я поспешно отпил несколько глотков, заливая грудь и подбородок, и почувствовал некоторое облегчение. Заткнув горлышко бутылки клочком газеты, я запихнул бутылку в кармашек на чехле сиденья и закурил, пытаясь сопоставить факты и сообразить, где я и как здесь оказался. Кажется, я с кем-то дрался сегодня… Да, на квартире Сафаровой. Потом была больница, мать Танаева и встреча с Игорем. О чем мы говорили? Хотя… не говорили мы ни о чем, ведь он даже кивнуть мне не соизволил. Потом я пил, какая-то орущая баба… іКамАЗі… бледное лицо водителя за потрескавшимся стеклом. Мне почему-то особенно это врезалось в память: растрескавшееся стекло и еще дурацкий чертик на резинке, с ухмыляющейся физиономией… И тут меня как током прошило. Валя! Ведь я же обругал ее, скотина, и бросил посреди двора, захлопнув дверцу прямо перед ней…

Торопливо вырулив задним ходом на дорогу, я развернулся и долго петлял среди брошенных экскаваторов, незавершенных построек, гор битого кирпича и разбитых растворных ящиков с засохшим цементом, пока, наконец, не выбрался в более или менее знакомые места.

Увеличив скорость, я миновал окраины и вскоре оказался в жилых кварталах. У первого же телефона я выскочил из машины и поспешно набрал номер своей квартиры. Гудки были длинными и тоскливыми, под стать моему настроению. Добрых пять минут я не вешал трубку, тщетно надеясь, что Валя по-прежнему там и подойдет к телефону. Наконец, осознав безнадежность своей попытки дозвониться, я повесил трубку. Все правильно, зачем ей такое чудовище? Имею ли я право врываться в ее жизнь и отравлять ей существование своими проблемами?

Я снова сел в машину и поехал. Куда? Дорого бы я заплатил за то, чтобы знать, куда и зачем я еду. Я просто ехал, вцепившись руками в руль и до боли сжав челюсти, машинально включая поворотники, когда поворачивал, и нажимая на тормоза у светофоров. Нигде и никому в целом мире я не был нужен. Я был противен даже самому себе, и было бы нелепо упрекать кого-то в том, что меня не желают носить на руках. Есть время разбрасывать камни, и время их собирать. Вот, кажется, оно и пришло, время сбора камней. Только камней этих оказалось очень много, и они были слишком тяжелы для меня…

Уже совсем стемнело, и мне пришлось включить фары, чтобы не спровоцировать аварию. Улицы осветились матовыми фонарями и заполнились искателями приключений и похотливыми самками, вышедшими на ісъемі, и я мог читать по их лицам все их самые сокровенные желания и сожалел, что сам не имею даже таких животных побуждений. Город готовился к своей второй жизни. К той, в которой властвуют спекулянты и сутенеры с проститутками, торговцы наркотой и острыми ощущениями, грабители, взломщики и угонщики машин, жадные до чужого добра. Словом, весь люд, который коротко и емко именуется одним точным словом — дно. В этой жизни нет места Игорю, который от меня отвернулся, и Вале, которую я сам оттолкнул своей необузданной дикостью и махровым эгоизмом. В этой жизни еще вчера было мое место, но я потерял его и так и не приобрел ничего взамен. Было ли это тем, чего я заслужил? Мне было трудно рассудить себя самому, и некому это было сделать за меня. И город, чужой и настороженный, как хищник перед броском на жертву, продолжал всасывать меня в свое смрадное нутро, чтобы смять и превратить в послушный и безвольный придаток, как уже делал это сотни тысяч раз с сотнями тысяч других людей, таких же потерянных и неприкаянных, как я…

Я не заметил, как оказался здесь. Видит Бог, я не хотел этого и приехал сюда машинально. А может быть, эта мысль — попасть сюда, слишком прочно сидела в моем подсознании, и я не очень удивился, когда заметил знакомый ікомокі и бледно-серую глыбу дома Игорька в двух кварталах впереди. Видимо, так оно и должно было случиться, и избежать разговора с Игорем мне не удастся. Это было ключом к двери, открывающей путь в другую жизнь, и мне было необходимо открыть эту дверь, если, конечно, я не хотел навсегда остаться в том тупике, в котором находился сейчас. Правда, я не знаю, что ждет меня за этой дверью, но сейчас это уже не имеет решающего значения. Из тупика хорош любой выход, куда бы он ни вел. Вот только… Сначала я должен сделать одно дело, чтобы иметь хотя бы право приблизиться к этой двери…

Остановившись напротив ікомкаі, я подошел к окошку и наклонился, заглядывая внутрь. Продавец широко улыбнулся, заметив меня, и восхищенно выдохнул:

— Мать моя женщина!.. Полный комплект! Капитан, это необходимо обмыть.

Тоном, не допускающим возражений, я прервал его восторженные излияния:

— Заткнись и слушай.

Парень разом затих, видимо, уловив, что к шуткам я сейчас не склонен.

— Ты знаешь, где живет Валя?

— Какая Валя?

— Не придуривайся. Та, с которой я вчера отсюда уезжал.

— Так ее… А, ну да, конечно… Тина-Валентина… Нет, не знаю.

— Не ври мне, парень, я этого не люблю.

— Клянусь, командир! Не провожал я ее до дома.

Несколько секунд поразмыслив, я снова спросил:

— Часто она здесь появляется?

— Да не так, чтобы очень… А в чем дело-то?

Тяжело навалившись на барьер, я жестко сказал, пресекая на корню любые возможные пошлости:

— Слушай меня внимательно, парень. Я не знаю, когда я ее увижу, и увижу ли вообще, поэтому ты передай ей, когда она здесь появится, что я… что я люблю ее. Ты понял? Так и передай.

Он молча кивнул, глядя на меня круглыми глазами и не рискуя пошутить по поводу моих слов.

— Вот так, передай ей это, понял?

Снова испуганный кивок. Ну, вот и все. А теперь я хочу видеть Игоря. Это последнее, что мне осталось сделать… сегодня.

Доехав до автомата, я позвонил и попросил к телефону Игоря. Наталья Семеновна, ответив, что он с Машей ушел гулять, пригласила зайти. Я отказался, стараясь быть вежливым. Вот уж это дудки. Мы с ним поговорим с глазу на глаз…

Не меньше часа я прождал в машине, у подъезда, время от времени прикладываясь к бутылке, пока наконец заметил их. Они вышли из-за дальнего угла дома, и я вдоволь налюбовался ими, прежде чем они приблизились на достаточное расстояние, чтобы я смог окликнуть Игоря. Они неплохо дополняли друг друга и отлично смотрелись, держась за руки, и, глядя на них, я почувствовал жгучее сожаление оттого, что сам я лишен даже такой малости, как держать за руку близкую женщину. Это было тем более обидно, что сам же я и был в этом виновен.

Посигналив, я открыл дверцу. Игорь нерешительно остановился, словно раздумывая, стоит ли подходить, потом все же приблизился и, наклонившись, заглянул в салон. Не вдаваясь в подробности, я коротко предложил:

— Поговорим?

Нахмурившись, он внимательно посмотрел на меня, потом на бутылку, стоящую на панели, и снова на меня.

— Ты пьян, Валентин.

— Это не имеет значения.

— Имеет.

— Я сказал, не имеет!

Выждав, когда я немного спущу пар, Игорь спросил:

— Ты хочешь говорить в таком тоне? Ты пьян и взвинчен, и тебе лучше уехать домой. Оставь ключи, я закрою машину. А для тебя вызову такси.

Мысленно обругав себя кретином, я глухо сказал:

— Извини, я не хочу ссориться. Но давай поговорим.

— Ты думаешь, что в этом есть смысл?

— Для меня — да.

Не знаю, о чем он подумал, но только сказал негромко: іХорошоі, выпрямился, махнул Маше рукой в сторону подъезда и, сев в салон, захлопнул дверь.

Маша нерешительно потопталась какое-то время на месте, потом, тоже махнув рукой (Игорю? Или нам обоим?), шагнула к двери и скрылась в подъезде.

С минуту мы сидели с Игорьком в напряженной тишине, не решаясь, а скорее всего, просто не зная, о чем говорить. Все было и без того ясно, как божий день, и моя настойчивость, конечно же, выглядела глупо. Но мне этот разговор был просто необходим, хотя я и сам не представлял четко, для чего. Просто я был должен поговорить с Игорем, и это все, что я знал сейчас.

Наконец Игорь не выдержал гнетущей тишины и спросил, повернувшись вполоборота в мою сторону:

— Итак?..

СТЕПАНОВ

Повернувшись в Валькину сторону, я сказал: іИтак?..і, и подумал, что затея эта не из лучших. Что мы могли сейчас сказать друг другу? Похоже, что мы перестали понимать не только один другого, но даже и самих себя. Все было настолько запутанно и сложно, что этот узел отношений, наших с ним отношений, можно было только разрубить, а это всегда болезненно. Умом я понимал, что человек, сидящий рядом со мной, — Валька Безуглов, мой бывший одноклассник и старый друг, но я никак не мог преодолеть невидимую стену отчуждения, возникшую между нами в тот вечер… или, может быть, еще раньше.

Валька взял бутылку, поднес ко рту и, спохватившись, предложил:

— Выпьешь?

Я коротко ответил:

— Нет.

— А я вмажу.

Пока он, морщась, глотал из горлышка водку, я подумал, что примерно та же сцена была и в тот вечер, когда мы встретились. Но как давно все это было…

Оторвавшись от бутылки, Валька поставил ее на прежнее место, закурил и, криво усмехнувшись, сказал, безо всякой, впрочем, радости:

— А я ікапитанаі получил, Игорек. И орденом наградили.

— Поздравляю, — сухо отозвался я, — за Танаева с Шариным?

— Да что Танаев, что?! — взорвался Валька. — Что ты мне им все время тычешь? Он бандит, понимаешь. Он по заслугам получил. И если бы я этого не сделал, то сделал бы любой другой на моем месте.

— Тем не менее, это сделал ты, что, как я понимаю, и является предметом нашей беседы.

— А я повторяю, что он получил заслуженно.

— А я повторяю, что это было не тебе решать.

— А кому?!!

Озлобляясь, я тоже рявкнул:

— Суду! И не смей на меня орать, я не твой подследственный!

Скрипнув зубами, Валька замолчал, и в салоне снова воцарилась гнетущая тишина. Вот так-то лучше, а то слишком он привык брать нахрапом и ломать любое сопротивление. Пусть-ка он попробует оперировать разумными доводами, а не своей звериной силой, не знающей, что такое милосердие.

Я тоже закурил, взяв сигарету из Валькиной пачки, лежащей на панели рядом с бутылкой, и дым наших сигарет смешался в одно плотное облачко, повисшее над головами, принимая причудливую форму, очень похожую на знак вопроса.

Голосом, совершенно иным, не злым и грубым, а тихим и печальным, Валька спросил:

— Что с нами происходит, Игорек? Когда мы стали чужими? Скажи мне.

Я не раздумывал долго перед тем, как ответить ему, потому что ответ уже был готов. Но, черт меня подери, едва ли он принесет Вальке облегчение. Да и мне, признаться, тоже…

— Наверное, тогда, когда ты стал чужим сам себе, Валька. И стоит ли в этом обвинять меня?

Пробормотав вполголоса іДа, да. Конечно…і, он навалился грудью на руль и тут же резко поднялся, чертыхнувшись от резкого сигнала машины. Немного помолчав, перевел разговор на другое:

— А я, Игорек, с девушкой познакомился. Она очень красивая и очень славная. И ее тоже зовут Валя.

Чтобы что-то сказать, я поинтересовался довольно равнодушно:

— Давно?

— Вчера.

Уловив в моем голосе отсутствие интереса, Валька оскорбился:

— Дурак ты, Игорь. Это совсем не то. Она… Знаешь, кажется, я полюбил ее. Странно, правда?

— Ну почему же? Это вполне естественно для человека.

Валькин голос зазвенел от обиды.

— Для человека?! А меня ты считаешь человеком? Ты за что казнишь меня? За Танаева? Ты не сможешь меня наказать больше, чем я уже наказан. Я сегодня в больнице, перед тем как с тобой столкнуться, мать его видел. Страшной обезумевшей и седой старухой она стала. Думаешь, я не понимаю, что я в этом виновен? Но только ли я? Кто заставлял этого Вовчика за оружие хвататься? А не останови я его, да, жестоко, согласен, но сколько бы он еще бед натворил? Зачем он заложников брал? Кто его заставлял? Кто?

— Никто, это верно. Но так же верно и то, что он не был конченым человеком. Пойми это наконец. Пойми хотя бы сейчас, если не смог понять этого раньше, чтобы не было больше в твоей жизни таких вовчиков. И, в конце концов, мне он спас жизнь за минуту до того, как ты его застрелил. И не делай вид, что ты ничего не понимаешь. Как я должен теперь относиться к тебе? К человеку, который убил того, кому я обязан жизнью? Убил просто потому, что тебе этого хотелось, потому, что сам вынес ему смертный приговор. А не думал ты: имеешь ли ты на это право? Молчишь? Тогда я тебе скажу. Нет. Не имел ты такого права. Так же, как Танаев с Шариным не имели права убивать, и этим ты не сильно от них отличаешься. Действуя так же, как они, ты и сам стал простым убийцей. Хотя нет, что я говорю. Простотой тут и не пахнет, ты стал не простым убийцей. Ты же под свои убийства теоретическую базу подвел, придумал целую философию в свое оправдание. Дескать, я спасу мир от подонков и негодяев, взяв на себя грех, и втайне упивался своей исключительностью. Тем, что ты, по сути, стоишь по ту сторону закона, прикрываясь им и смеясь надо всеми, полагая, что ты такой хитрый и всех обвел вокруг пальца. А спросил ты у этого мира: хочет ли он твоей іжертвенностиі? Нужно ли ему избавление такой ценой? Или так — лес рубим, щепки летят, да? Это уже было Валька, и не раз. И последствия были очень печальными. Конечно, что для тебя какой-то Вовчик? Смахнем и его заодно. Так ли важно, что среди скотов и дегенератов один дурачок заблудший оказался? Не велика беда, баб в России много, еще нарожают. А он человеком был, а не уродом. Понимаешь? Человеком. Таким же, как я, как ты, и… может быть, даже лучше, чем ты.

Выслушивая мой страстный и сбивчивый монолог, Валька подавленно молчал, но при последних словах ощетинился.

— Так, значит, этот Вовчик тебе дороже меня был, да?

Выбросив докуренную сигарету в открытое окно, я ответил:

— Это твои амбиции. Ты был моим другом. Ты был дорог мне, когда был просто Валькой Безугловым. Ты был нужен мне, наконец. Но мне не нужен зверь, почувствовавший вкус крови и жаждущий ее снова и снова. И не в том дело, кто мне больше дорог: ты или Вовчик. Об этом вообще нечего говорить. Только… Помнишь тот вечер, когда ты избил троих парней возле ікомкаі? Ты сказал мне тогда, что так нужно, потому что когда-нибудь я окажусь с ними один, лицом к лицу, и тогда, наученные тобой, они не посмеют меня тронуть из боязни получить достойный ответ. Так вот нет. Ты ничему их не научил, кроме того, что всегда права будет только грубая сила… Знаешь, кого ты мне напоминаешь? Ясона из мифа про аргонавтов. Ясона, сеющего зубы дракона. И когда-нибудь из них вырастут свирепые и безжалостные воины, жаждущие твоей крови. Сможешь ли ты тогда остановить их? Насилие порождает только насилие — и ничего больше. Это старо, как мир, Валентин.

Валька долго сидел неподвижно. Мне было жаль смотреть на его страдальческое лицо, но поделать с собой я ничего не мог. И не мог ему просто сказать: давай плюнем на все и забудем, как будто бы ничего и не было, потому что и мне он, непостижимым образом, сумел передать часть своей жестокости и себялюбия. А может, это просто дремало во мне до сих пор, и Валька всего лишь послужил катализатором для реакции, бродящей сейчас во мне? Какое это имеет значение! Жестокость порождает жестокость, и нам уже не стать прежними, и солнце не будет для нас таким ярким, как это было вчера…

Валька пошевелился и глухо сказал:

— Уходи… Иди домой, тебя ждут. Ты прав, не стоит тратить время на такую развалину, как я.

Ни слова не говоря, я вышел из машины и уже хотел захлопнуть дверцу, но Валькин вопрос остановил меня на секунду… Может быть, это была секунда перед шагом в пропасть?

— Так говоришь, зуб дракона, да?

Он тоскливо усмехнулся, и его усмешка показалась мне особенно зловещей в полутьме салона. Кажется, он и не ждал от меня никакого ответа, потому что добавил без паузы:

— Уходи…

Какое выражение было на его лице? Это была какая-то смесь тоски, горечи и душевной боли, прорвавшихся из глубины его внутреннего іяі. Я не смог сразу понять этого, и только гнетущее чувство беспокойства засело тупыми иглами в висках. Но даже и этого я не смог осознать сразу, приписывая свое состояние расстройству, вызванному нашим нелепым разговором.

Захлопнув дверцу, я медленно побрел к подъезду, хмурясь и беспощадно кусая губы, чувствуя, что готов сейчас разреветься, и не понимая, чем это вызвано.

В подъезде я нажал на кнопку вызова лифта, тупо глядя на ее яркий глазок, и вдруг обомлел от жаркого ощущения тревоги, окатившей меня тугой волной. Еще бессознательно я сделал шаг к выходу, потом второй, третий… и, наконец, побежал на улицу, чувствуя, как сердце тревожно и дико колотится в груди и легкие разрываются от острого недостатка кислорода. Задыхаясь, я, подстегиваемый все тем же смутным ощущением беспокойства и непоправимой беды, чувствовал, что непременно должен успеть сделать что-то очень важное, и страшно боялся, что сделать этого не успею…

Я не успел. Мне не хватило всего одной секунды. Может быть, той самой, на которую я не пожелал задержаться рядом с Валькой. Едва я только выскочил на улицу, безжалостно распахнув дверь пинком ноги, как услышал негромкий хлопок, легкий и безобидный, напоминающий взрыв новогодней петарды, и почти сразу — сигнал Валькиной машины, протяжный и тоскливый, как крик, вырвавшийся из моей глотки:

— Ва-а-а-а-а-а-а-а-л-ь-к-а-а-а-а-а-а-а!!!

Content

Кленов Алексей Зуб дракона

Кленов Алексей Зуб дракона