Ян Валентин

Звезда Стриндберга

Самуэлю, Лидии и Генри

Из дневника 1896 года.

13 мая. Получил письмо от жены, в газетах сообщается, что господин С. собирается лететь на воздушном шаре к Северному полюсу.

Я указал ей, что это ошибка, что сын моего двоюродного брата твердо решил посвятить жизнь большой науке.

Август Стриндберг, «Инферно»

Далеко то, что было, и глубоко – глубоко: кто постигнет его?

Еккл. 7–24

Приглашение

Физиономия и в самом деле порядком поизносилась, и скрыть это не могли никакие ухищрения телевизионной визажистки. Не меньше пятнадцати минут она возилась с кисточками, губками, персиковой минеральной пудрой и еще какими-то притираниями. Под конец водрузила на него большие тонированные очки, и темные круги под глазами неожиданно сделались семужно-розовыми. Контраст розовых подглазий с землисто-серой кожей щек выглядел, мягко говоря, сомнительно.

– Вот так, Дон. Сейчас они за вами придут. Она улыбнулась ему в зеркало, выпятила нижнюю губу и одобрительно покивала – лучше и быть не может. Даже похлопала по плечу. Но он-то точно знал, что она думает. A farshlepte krenk… старость – болезнь неизлечимая.

Наплечная сумка лежала на полу, бессильно притулившись у ножки вращающегося кресла. Когда гримерша вышла, Дон воровато нагнулся и начал копаться в бесчисленных баночках и конвалютах. Наконец выудил две круглых таблетки, двадцать миллиграммов стезолида. Распрямил спину, положил таблетки под язык и посмотрел в зеркало. Минутная стрелка на часах за спиной нервно дернулась и передвинулась на одно деление. Без двадцати шести семь. На рабочем мониторе в углу дикторы бормочут утренние новости. Через одиннадцать минут в эфир пойдут диванные посиделки.

В дверь постучали. На пороге появился здоровенный парень:

– Это здесь, что ли, гримируют?

Дон кивнул. Парень уперся руками и ногами в дверную коробку и стал похож на известный рисунок Леонардо, только вписанный не в круг, а в прямоугольник.

– Мне скоро в четвертую, так что пора бы и мной заняться. – Он сделал пару шагов по грязно-желтому пятнистому линолеуму и уселся рядом с Доном. – А вы тоже в четвертую? Мы, похоже, на пару?

– Похоже на то.

Детина резко наклонился к нему. Стул под ним жалобно застонал.

– Я читал о вас в газетах. Вы какой-то там эксперт или как?

– Не совсем моя область, – промямлил Дон. – Но… я постараюсь.

Он встал и снял пиджак со спинки стула.

– А в газетах пишут, что вы в этих делах собаку съели.

– Кому же знать, как не им…

Дон надел свой вельветовый пиджак и попытался накинуть на плечо сумку, но парень уловил иронию и удержал его руку:

– Зря вы так… Это же не кто другой, это же я все нашел! Ну там, в шахте… И в конце концов… – Он поколебался немного. – В конце концов, хорошо бы вы мне помогли, я сам не разберусь.

– В чем?

– Тут такое дело… – Парень покосился на дверь и перешел на шепот: – Я нашел там кое-что еще. Это тайна, можно сказать.

– Тайна?

Детина притянул Дона к себе за ремень сумки:

– Эта штуковина лежит у меня дома, в Фалуне… вот приедете ко мне на дачу и…

Он внезапно замолк. На пороге появилась ведущая в бежевом английском пиджаке и длинной юбке.

– О-о… я вижу, вы уже познакомились. – Она принужденно улыбнулась. – Вот и замечательно. Но, как говорится, труба зовет. Наговоритесь потом.

Она повела их по коридору. В глаза бросилось красное табло: «Идет передача».

– Дон Титель… Дон Тительман, прошу сюда.

I

1. Niflheimr

С каждым шагом резиновые сапоги увязали все глубже, ноги совершенно одеревенели от усталости. Но Эрик Халл знал – теперь уже близко.

Высокий и мощный, как Шварценеггер, да еще с тремя рюкзаками с дайверским снаряжением – ничего удивительного, что мокрый и податливый, как губка, мох не удерживал его веса. Странно, как быстро упал туман. Когда там, на стоянке, он захлопнул багажник, опушка леса за кюветом выглядела светлой, уютной и даже заманчивой. Но теперь, всего час спустя, мелкий кустарник был укутан молочно-белой дымкой.

Строй деревьев внезапно поредел. Эрик вышел на поляну и остановился в нерешительности. Сегодня все выглядело по-иному. И еще этот зловещий саван тумана, колеблющийся на увядшей траве.

Он увидел остатки старого забора. Полусгнивший кривой штакетник был похож на предупреждающе поднятые пальцы – дальше начинался крутой спуск к шахтному колодцу, и только внизу, у самого провала, была небольшая горизонтальная площадка.

Осторожно, опираясь на каблуки, Эрик спустился по скользкому склону и выключил GPS-навигатор. Сбросил тяжеленные рюкзаки и потянулся.

Ему живо представилось, как расправляются просевшие под тяжестью ноши межпозвоночные хрящи.

Пронизывающий холод… впрочем, накануне было не теплее. Рюкзак с двумя баллонами и компенсаторным жилетом так и лежал там, где он его оставил накануне. Вонь ничуть не уменьшилась. Он принюхался – запах падали. Наверное, где-то поблизости сдохла косуля.

Из-за тумана было трудно различить детали, но глаза постепенно привыкли. Он подошел к краю шахты и посмотрел вниз. Примерно на тридцатиметровой глубине торчали старые крепежные бревна. Они напомнили ему редкие почерневшие зубы, будто он заглянул в рот несчастного, опустившегося старика.

Эрик отошел от края шахты и перевел дыхание. Уже в нескольких шагах запах был заметно меньше.

Молодец, похвалил он себя. Найти заброшенную, нигде не обозначенную шахту и на следующий день вернуться на то же место в этой чертовой темноте – не каждому по плечу.

Одно дело – с помощью навигатора добраться из Фалуна до Сундборна или Согмюры, и совсем другое – найти не значащееся ни на одной навигационной схеме место в этих безлюдных краях.

Заброшенные шахты обычно указаны на картах – это забота землемеров из Горного управления. Но не эта. Про нее, похоже, просто забыли. А он нашел. И не просто нашел – припер сюда все снаряжение.

Эрик расстегнул молнию на первом рюкзаке и вздрогнул. Только сейчас он обратил внимание, насколько тихо вокруг.

Он даже не заметил, как подкралась эта тишина. Поначалу доносилось гудение автомобильных шин – звук еле слышный, но все же достаточный, чтобы одиночество не казалось таким жутким. Где-то стучал дятел, в подлеске шуршало мелкое лесное зверье, а в кронах деревьев то и дело вспархивали птицы.

Потом лес погрузился в туман, и он уже ничего не слышал, кроме собственного дыхания и хруста веток под ногами.

А теперь – ничего. Полная, оглушительная тишина.

Нет, кажется, не полная. Тихое жужжание мух – они уже начали собираться вокруг него: вдруг удастся чем-то поживиться?

Мухи будут разочарованы. Ничего съестного. В первом рюкзаке альпинистское снаряжение – бухты канатов, карабины, крепежные болты и крюки. Батарейная дрель, грудная обвязка (так называемая сбруя), наручные лампы. Комбинированный титановый нож: с одной стороны режущая кромка, с другой – пила.

Он выложил все это на пожухлой траве – получилась изрядная куча. В боковом кармане, упакованные в твердый футляр, лежали финские приборы: глубиномер – он должен знать, на какой глубине он находится в затопленной шахте, – и клинометр, чтобы определять угол наклона подземного хода. Компас он не взял – в рудной породе компас бесполезен.

Мух становилось все больше, они кружились вокруг его головы, как призрачный грязноватый нимб. Эрик раздраженно отмахнулся. Из следующего рюкзака появились на свет регулятор и длинные шланги. Навернул редуктор, проверил давление в баллонах и сделал несколько шагов назад. Мушиный рой, помедлив, вновь метнулся к голове, окружив ее, как сеткой.

Он снял зеленые резиновые сапоги, камуфляжные брюки и ветровку. Отмахиваясь от облепивших лицо и шею мух, открыл последний рюкзак. Подводный компьютер, шахтерская лампа… ворсистое нижнее белье и отливающий антрацитовым блеском сухой водолазный костюм. Трехслойный ламинат, специально приспособленный для зимних погружений.

Сначала белье. Потом с трудом, суча ногами, он натянул нижнюю часть гидрокостюма.

Тяжело поднялся и со страдальческой миной стал натягивать верхнюю – левый рукав, правый рукав… с усилием протиснул руки в латексные манжеты. И наконец, неопреновый капюшон. Теперь мухам остались только глаза и верхняя часть скул.

Отрегулировал пояс и проверил наручные лампы.

Теперь пришла очередь мешка с ластами и маской. У края шахты так пахнуло сероводородом, что Эрик едва не отказался от всего предприятия. Но все же пересилил отвращение, замкнул на петле карабин нейлонового каната и начал медленно спускать мешок вниз.

Сорок метров… пятьдесят… он отсчитывал метры, а мешок продолжал спускаться, то и дело наталкиваясь на стены шахты, – неравномерные толчки передавались через нейлоновую веревку. Хорошо, что он догадался сунуть маску между ластами. Разбиться не должна. Лишь через несколько минут натяжение каната ослабло – мешок, очевидно, достиг поверхности воды. Далеко, далеко внизу.

Эрик закрепил свободный конец на выступе скалы и принес скалолазное снаряжение и крюки. Вернулся к провалу. Преодолевая упругое сопротивление гидрокостюма, неуклюже встал на колени и достал из мешка дрель.

Натужный вой перфоратора разорвал наконец томительную тишину. Он закрепил первый крюк и подергал. Должен выдержать. Еще один взрев перфоратора, еще один крюк.

Когда все было готово, Эрик взгромоздил на спину пятидесятикилограммовый рюкзак с баллонами, надувным жилетом и шлангами. Даже он, с его гротескно накачанными многодневными тренировками ногами, слегка присел от тяжести стальных цилиндров.

Он затянул ремни сбруи, проверил несколько раз канат для спуска с автоматическим стопором. Зажмурился, открыл глаза и шагнул в пропасть.

* * *

Любому пользователю Сети не составит труда отыскать нерезкие снимки «Urban Explorers» в Лос-Анджелесе – эти парни без всякой карты пробирались, километр за километром, по городским клаустрофобическим клоакам. Можно найти сайт итальянцев, постоянно спускающихся в общество крыс и городского мусора в древних катакомбах. Русские рассказывают об экспедициях в забытые подземные лабиринты времен ГУЛАГа. Ну и, конечно, шведы – те предпочитают затопленные полуразрушенные шахты.

Одна группа называется «Дайверы из Баггсбу», их база где-то недалеко от Бурленге. Потом есть еще «Груф» в Йевле, «Вермланд Андерграунд». Еще несколько групп в Карлстаде и Умео. И еще чудики вроде него самого, Эрика Халла. Эти занимаются дайвингом на свой страх и риск и не входят ни в какие группы. Обмениваются письмами, советуются насчет снаряжения, ищут шахты, которые стоило бы поисследовать. Все они прекрасно знают друг друга. Из года в год – одни и те же люди… главным образом парни. До последнего времени подводной спелеологией занимались только мужчины.

Но несколько месяцев назад какие-то девушки начали выкладывать в сеть снимки из затопленных шахт. Они называли себя «Dykedivers»[1].

Никто не мог понять, кто они такие и откуда взялись. На мейлы не отвечали, во всяком случае ему: он несколько раз закидывал удочку, но ответа не получил.

Поначалу на их сайте были только малопонятные нерезкие картинки. Потом появились снимки и даже фильмы чуть ли не профессионального качества. А пару дней назад он обнаружил снимок, сделанный в заброшенной шахте в Даларне.

Две девушки в гидрокостюмах стоят в тесном штреке. Бледные щеки, карминовые губы. Обе брюнетки, распущенные волосы живописно спускаются на плечи. За спиной надпись, сделанная синим спреем: «1 сентября, глубина 166 метров».

Под фотографией – GPS-координаты: где-то поблизости от фалунских медных шахт, всего в нескольких километрах от его дачи.

Затопленную шахту XVIII века мы обнаружили на карте koppargruvan 1786.jpg, спасибо земельному архиву в Фалуне. Под водой масса металлолома и много боковых ходов, в один из них удалось проникнуть.

No country for old men[2].

Он продолжал стравливать канат с автоматическим тормозом. Мушиный нимб остался наверху. Здесь, в темноте, Эрик был один. Он старался дышать ртом – запах сероводорода был почти невыносим.

Он словно попал в другой век. Насквозь проржавевшие крепления давно сгнивших лестниц, полузаваленные горизонтальные выработки. Следы кирки и долота. Ему приходилось отталкиваться ногами от стены, чтобы не зацепиться за перекореженные крюки и ржавые цепи. Рыскающий свет шахтерской лампы то и дело выхватывал из темноты непонятные цифры. Он не сразу сообразил, что расстояния указаны в саженях и локтях.

Права на ошибку у него не было – он был один, без напарника. Он нарушал первый и главный закон дайвинга – никогда не нырять в одиночку, тем более в затопленную шахту.

Никаких неожиданностей не будет, попытался он себя уговорить. Эти балки удерживали вес горы несколько сотен лет, удержат и еще денек.

И все равно – никогда не знаешь, чего ждать от старой шахты. Пустяковая трещинка в породе – и многотонный кусок скалы срывается и летит в пропасть.

Сколько там еще осталось? Он бросил в пропасть осветительную шашку. Всплеск раздался гораздо раньше, чем он ожидал, – зеленые искры брызнули и погасли в черной воде.

Эрик прикинул расстояние – он опустился не меньше чем на семьдесят – восемьдесят метров. Становилось все холодней, на стенах шахты поблескивал иней. Следующая шашка упала на льдину.

Присмотревшись, он заметил небольшую горизонтальную площадку на скале, прямо над водой, в десяти метрах вправо. Цепляясь за неровности в породе, добрался до уступа. Прямо под ним стояла черная, даже на вид ледяная вода.

Эрик присел на корточки и начал понемногу выбирать веревку с мешком со снаряжением. Это потребовало неожиданно больших усилий – здоровенный мешок то и дело цеплялся за льдины. В конце концов он выволок мешок на уступ. Теперь самое главное.

Он достал из кармана гидрокостюма спрей с красным аэрозолем и вывел на стене большие буквы «Э.» и «X.». Под инициалами написал: «7 сентября, глубина 90 метров».

Потом, вытянув перед собой руку с подводной фотокамерой, сделал несколько снимков. Проверил – надпись за его головой получилась достаточно резко и ничем не перекрыта.

Тут он подумал, что неплохо бы познакомиться с этими девицами. Снял капюшон, пригладил волосы и щелкнул еще пару раз. Посмотрел на результат.

Неплохо… волосы закудрявились от влаги; немного поредели, все-таки уже тридцать, но это вряд ли кто заметит, кроме него самого. А темные круги под глазами… ну что ж, даже романтично, подумал он. Не по ягоду собрался.

Эрик снова опустился на корточки. Пронизывающий холод и прямо-таки оскорбительная вонь. Никто не знает, что он здесь. Если утонет или задохнется где-то под землей, никому и дела не будет.

В прошлый раз, когда он нырнул при такой же температуре воздуха, оказалось, что клапан регулятора примерз намертво. Эрик до сих пор помнил этот бурлящий поток пузырьков воздуха – как он пытался вслепую нашарить резервный агрегат.

Но даже если не будет никаких проблем с обледенением – что он, собственно, рассчитывает увидеть там, под водой? Видимость наверняка отвратительная. Карты выработок, штреков и туннелей у него нет. Он даже не знал, на какую глубину уходит шахтный колодец.

Может, стоит на этом остановиться? – в конце концов, он нашел шахту, спустился на этот чертов уступ, сфотографировался… Этого вполне достаточно, чтобы девушки заинтересовались и ответили на его письма.

Он собрался с духом.

Тогда какого черта он целый час волок тяжеленное снаряжение? И где-то там, внизу, на глубине 166 метров, должен быть незатопленный штрек – тот самый, где девушки позировали с распущенными волосами и выводили на стенах памятные надписи.

Он расстегнул ремни сбруи.

«Dykedivers» оставили крюки – спасибо, есть где закрепить страховочный трос. Защелкнув карабин, он натянул ласты на шпоры резиновых носок. Надел маску, взял в рот загубник, сделал пробный вдох и, не выдыхая, шагнул в пропасть.

Поглядев вверх, он увидел, как стальной страховочный трос прорезает ледяные напластования на стенах шахты.

Темные стены шахты под водой поглощали свет лампы. Но видимость была на удивление приличной. Конус света доставал даже дальше, чем он мог рассчитывать.

Свинцовые болванки в поясе медленно увлекали его в глубину. Он открыл впускной клапан на груди – воздух под резиновым трехслойным ламинатом давал дополнительную изоляцию. Давление нарастало, к тому же становилось все холодней.

Надо все время шевелить пальцами, чтобы не одеревенели, напомнил он себе.

В мутном конусе света блеснул металл. Совсем рядом, в одной из горизонтальных выработок… Он оттолкнулся ногами от скалы и поплыл туда. Страховочный трос, извиваясь, пополз за ним, как непомерно отросший хвост.

Он посветил наручной лампой. Там стояла довольно большая, не меньше метра высотой, ржавая цистерна с блестящими, не окисленными медными заклепками. Еще какая-то металлическая штуковина, острые зубцы… он пригляделся: циркулярная пила.

От легкого удара зубчатый диск соскочил со сгнившей втулки, медленно, как во сне, спланировал на дно и тут же исчез, подняв зелено-коричневое облачко ила.

Рядом лежали арматурные прутья. Эрик и их сбросил на дно. Когда ил улегся, он увидел останки рудной тачки.

Он осторожно шевелил ластами. Опять в дело пошла подводная камера. Вспышки следовали одна за другой, выхватывая из зеленоватого опалесцирующего мрака давно забытые инструменты. По назначению их использовали, наверное, лет двести назад. Какие-то, кувалды, долота, странной формы топор… а чуть подальше что-то похожее на рельс.

Эрик погрузился немного и встал на дно. Это и в самом деле был узкоколейный рельсовый путь. Глубиномер показывал 21 метр ниже уровня воды. Даже если учесть, что подниматься надо медленно, времени достаточно. Быстро подниматься нельзя. Такая глубина уже требует декомпрессии.

Эрик поплыл вдоль рельсов – решил, что они наверняка ведут к центру шахты. За спиной его, как в закипающем чайнике, подымались пузырьки воздуха. Ему вдруг показалось, что выработка понемногу сужается. Он опустил ласты, чтобы снизить скорость, и в тот же момент увидел у обрамленного осклизлыми бревнами входа в другой туннель… что это? Похоже на ярко-желтую тряпку, надетую на вбитый в стену крюк.

Он подплыл поближе и направил на ткань свет лампы.

Нет. Не тряпка. Полоска толстого желтого неопрена. Девушки, должно быть, разрезали на куски старый гидрокостюм и ставили маячки, отмечая обратную дорогу.

Высота штрека была не меньше двух метров, но вход блокировала ржавая вагонетка. Впрочем, между сводом и вагонеткой вполне можно проскользнуть.

Наверное, здесь и начинается многокилометровая система шахт и поперечных туннелей, но откуда ему знать без карты? Это вполне может быть и слепой штрек. Но «Dykedivers» стартовали именно отсюда. Где-то там, в темных закоулках этого шизофренического муравейника, есть сухое место, где можно снять маску и капюшон и распустить волосы.

Осторожно извиваясь, чтобы не порвать гидрокостюм, Эрик прополз между потолком и вагонеткой и поплыл быстрее. У него есть еще минут сорок пять, даже если учесть, что треть воздуха должна остаться в резерве. Хорошо, решил он, пятнадцать минут, и все. Дальше – поворот на сто восемьдесят градусов и спокойный, без риска, подъем.

Штрек постепенно сужался и забирал вверх – клинометр показывал одиннадцать градусов, и подъем становился все круче.

Всего-то пара сотен метров, подумал он, не больше. Потом туннель наверняка поднимется выше уровня воды, а там, по закону сообщающихся сосудов, есть воздушный карман. Туннель… лучше сказать – туннели, потому что их стало два. Он подплыл к развилке. Левый, похоже, вполне проходимый. Правый… не больше метра в диаметре, тесный, со следами обвалов.

Света лампы хватало сантиметров на восемьдесят, не больше. Но его было вполне достаточно, чтобы разглядеть еще один неопреновый маячок, – значит, девушки выбрали именно этот, тесный туннель. Конечно, тела у них поизящнее, к тому же их было несколько, они могли помогать друг другу в случае чего. Он-то один, а тут даже нет места, чтобы развернуться, – только пятиться.

Он потрогал рукой в перчатке рудную жилу на стене. Повисел немного, наслаждаясь чувством невесомости, – и поплыл налево. Но вскоре пожалел – и этот ход, поначалу такой широкий и гостеприимный, начал сужаться.

Десять метров, двадцать… тридцать. Если расставить руки, кончиками пальцев достанешь обе стены. На сороковом метре он начал задевать стены не только пальцами, но и плечами. Сорок пятый метр. Две железные крепежные стойки почти сошлись, образуя тесный портал. Повернувшись на бок, ему удалось пройти и его, но буквально через три метра он наткнулся еще на пару крепежных стоек. Эти наклонились так близко друг к другу, что одну надо валить, иначе не протиснешься. Он посветил лампой. Левую не сдвинуть, зато правую… можно попробовать. Посадочное место в стальной плите на дне насквозь ржавое – вряд ли этот столб что-то удерживает. Два болта у потолка тоже проржавели и отвалились, но два все еще сидели на месте. Он взялся за столб обеими руками и потянул – стойка сдвинулась. На несколько миллиметров, но сдвинулась. Значит, если постараться…

Он передохнул несколько секунд. Потом направил лампу в темноту. Ничего не видно. Серо-зеленый мрак. Может быть, дальше проход расширяется? Он напрягся и стал трясти столб. Наконец двутавровая балка подалась и повалилась на дно, подняв облако ила и песка. Он сжался и быстро отплыл назад в ожидании, что свод туннеля сейчас рухнет. Но нет, ничего не произошло.

Не дожидаясь, пока осядет муть, Эрик протянул руку и на ощупь определил, что проход более или менее освободился. Как он и рассчитывал, после этого бутылочного горлышка туннель стал шире. Надо поторапливаться. Вполне возможно, этот ход где-то соединяется с тем, что выбрали девушки. За несколько минут он проплыл около ста метров. Сто двадцать, сто тридцать… до воздушного кармана осталось совсем немного, если верить показаниям клинометра, туннель неуклонно шел вверх.

Интенсивно работая ластами, он направлял лампу то вправо, то влево – нет ли еще каких помех? – и чуть не воткнулся в железную дверь.

Металл совершенно проржавел, в нем зияли рваные дыры; удивительно, как эта дверь еще держалась на искореженных временем и ржавчиной петлях. Он заглянул в одну из дыр. Вот в чем дело. Ржавую дверь удерживал не менее ржавый железный засов.

А это что? Известковые отложения?

Он подплыл поближе.

Нет… это не известь. Мел. Кто-то написал большими неровными буквами:

NIFLHEIMR

Niflheimr… Что бы это могло значить? Может быть, название шахты?

Как бы то ни было, надо возвращаться. Здоровенная ржавая дверь означала конец его путешествия.

Он приложил руку к двери и слегка нажал.

Как ни странно, дверь подалась. Он нажал посильнее, и петли заскрипели. Звук показался ему оглушительным. С крепежными балками надо быть осторожным, но это же всего-навсего дверь. Дверь же не может быть несущей? Он сделал глубокий вдох и обеими руками, насколько хватало сил, уперся в ржавый металл.

Скрежещущий звук. Петли вместе с болтами вырвало из стены, и дверь повалилась. Опять облако ила.

Не дожидаясь, пока уляжется муть, Эрик проплыл несколько метров вперед. Лестницу, начинавшуюся сразу за дверью, он не разглядел. Если бы разглядел, не врезался бы лбом в нижнюю ступеньку, да так сильно, что слетела маска и загубник выскочил изо рта. Ледяная вода обожгла губы, он непроизвольно вдохнул – и захлебнулся.

Яростным усилием воли удерживая кашель, Эрик с закрытыми глазами отчаянно ухватился за резервный шланг, резко запрокинул голову – и вдруг обнаружил, что его вынесло на поверхность. Отплевываясь и кашляя, он жадно вдохнул тяжелый, удушливый воздух.

Ему пришлось сделать несколько вдохов и выдохов, чтобы побороть приступ тошноты. Последние ступеньки лестницы он прополз и, обессиленный, упал ничком. Дышать только ртом, приказал он себе, только ртом…

Когда дыхание немного успокоилось, Эрик огляделся, повернулся на спину, еще немного отдохнул и наконец нашел в себе силы сесть.

Где-то отцепился страховочный трос, по которому можно отыскать дорогу назад, безразлично отметил он. Должно быть там, внизу, перед этой чертовой дверью. Но возвращаться назад и искать… какая разница – сейчас или чуть позже. Пусть осядет муть.

Запах гниения был настолько силен, что он никак не мог сосредоточиться.

Он стянул ласты, маска осталась висеть на шее. Туннель продолжался дальше, уходя в темноту. Он с трудом встал и двинулся вперед.

Дно туннеля было на удивление ровным. Не успел он пройти несколько шагов, как наткнулся на еще одно ответвление. Эрик двинулся направо. Через несколько шагов появился еще один боковой ход, но тот был завален камнями, так что оставалось только идти вперед. Господи, опять развилка, теперь надо выбирать из трех! Он зашел в правый штрек, но тут же уперся в тупик. Назад к развилке, теперь попробуем левый… откуда этот запах? Запах гниения и смерти.

– Трупный запах, – услышал Эрик собственный шепот и ударил изо всех сил перчаткой по стене, словно хотел отогнать эхо произнесенных слов.

Проход был свободен.

Полусогнувшись, он углублялся в лабиринт. Туннель теперь, судя по всему, шел под уклон, но воды не было. Может быть, уровень воды в ответвлениях шахты разный? А как же закон сообщающихся сосудов?

Изо рта при дыхании вырывались облачка пара.

Эрик посмотрел на часы. Прошло тридцать минут, но казалось, что он в этой шахте уже несколько часов.

Воздух здесь был, по-видимому, очень беден кислородом – ему приходилось каждый раз делать паузу перед глубоким вдохом, но голова все равно болела. Верный признак гипоксии.

На стенах не было никаких следов выработки. С низкого потолка свисали гроздья сталактитов. И холод, собачий холод, проникающий даже под трехслойный ламинат сухого гидрокостюма.

А если ему не удастся отсюда выбраться? Сколько времени пройдет, прежде чем кто-нибудь спохватится? И вообще – спохватится ли кто-нибудь? Он снова ударил перчаткой по стене. Свет в наручной лампе заколебался и погас, но потом зажегся снова.

Мать давно умерла… Почему-то Эрик задумался – интересно, что найдут люди, когда придут на его пустую дачу? Доказательства его известности: три газетные вырезки. Первая, совсем коротенькая, сообщала, что Эрик Халл принес школьной команде одиннадцать очков в баскетбольном матче. Вторая, с его фотографией, правда на втором плане и не особенно резкой, – это когда «Курьер Даларны» брал интервью в местной электротехнической компании. И наконец, самое главное – цитата из статьи в крупной вечерней газете, они делали репортаж о рудных шахтах в Фалуне. Там-то его фотография крупным планом… Вот именно, фотография… «Dykedivers» – не забыть самое главное.

Он остановился и, только остановившись, понял, куда попал. Глубиномер показывал невероятную цифру – 212 метров! На пятьдесят метров глубже, чем эти лесбиянки, причем без всякой посторонней помощи!

Непослушными пальцами он открыл крышку баллончика с краской и, стараясь, чтобы не дрожали руки, вывел на стене «Э. X. – 212 метров». Подумал немного и добавил: «Ad extremum». Красивое выражение, он как-то слышал его по ящику. Ad extremum – у самого края, если он тогда правильно понял перевод.

Теперь несколько снимков. На этот раз капюшон он не снял – слишком уж холодно. Проверил, что получилось. Обратил внимание на красные заплывшие глаза в прорезях. Надо ретироваться. Он последний раз посветил лампой на стены. А это еще что…

Он шагнул вперед.

Да, сомнений нет.

Дверь. Еще одна ржавая железная дверь. Нет, пора возвращаться.

Еще одна дверь, точно такая же, такой же засов, тоже с внутренней стороны. И… надпись мелом.

NÁSTRÖNDU

Он глубоко вдохнул застоявшийся воздух. Náströndu?

Да какая разница, черт подери! Он уже решил, он…

И все же он толкнул дверь. Петли заскрипели, и дверь с ржавым хрипом открылась.

Эрик перевел дыхание и заглянул внутрь. Сразу за дверью вниз уходила лестница.

Десять минут, не больше.

Он поставил таймер – десять минут, и ни секундой больше! – и шагнул на первую ступеньку.

Винтовая лестница с каждым шагом уводила его все глубже. В конце концов он прошел через неширокий каменный портал, и перед ним открылась… как это назвать? Крипта? Нет, не крипта. Большой грот. Очень большой. Пещера. До свода никак не меньше двадцати метров.

Со сталактитов в уже давно переполненный бассейн капала вода. В центре бассейна – огромный камень, а на камне нечто… какой-то мешок, что ли.

Тяжелый, удушливый воздух… Эрик старался дышать носом, но все равно чувствовал этот отвратительный запах.

Быстро осмотреться – и назад.

И конечно, фотографии.

Эрик пытался двигаться бесшумно, но хруст гравия под ногами многократным эхом отдавался под сводами пещеры. Он остановился и прислушался к ксилофону падающих капель. Надо успокоиться. Свет от шахтерской лампы и наручных фонарей рыскал по стенам. Направо – глухая стена руды с поблескивающими вкраплениями меди до самого потолка. А что слева? Он вздрогнул – ему показалось, что перед ним идеальной формы, почти дворцовый, портал. Он подошел поближе и провел перчаткой по стене – нет, это всего лишь игра теней.

Последний взгляд и… нет, там что-то есть! Снова неровная надпись мелом – на этот раз пишущий не ограничился одним-единственным словом, исписана была почти вся стена. Эрик попробовал прочитать, но не понял ни слова и достал камеру. Несколько вспышек – и он недоверчиво уставился на дисплей.

Бред какой-то.

Возвратившись к лестнице, он вдруг подумал, что неплохо бы захватить какой-нибудь сувенир – как-никак, он побывал в самом сердце горы. В мешке же наверняка что-нибудь да есть. Самое простое – не дверь же с собой волочь.

Вода в бассейне была такой ледяной, что холод пробирал даже сквозь трехслойную ткань гидрокостюма. Подойдя поближе, Эрик заметил, что сверху на мешок наброшено что-то, напоминающее заплесневевшую рыболовную сеть.

Он снял перчатку. Скользкие спутанные серые и черные нити, пропитанные влагой. Приподняв сеть, он увидел запутавшийся в ней предмет. Похоже, какой-то инструмент. Вот и сувенир. Он взялся за рукоятку из молочно-белого, странно блестящего металла и потянул.

Привязан он, что ли… Он сунул руку в переплетения сети. Два или три оборота крепкого каната. Точно, привязан.

Эрик достал титановый нож и перерезал канат. Что-то хрустнуло. Хрустнуло? Что, окаменел, что ли, этот чертов канат за двести лет? Он нащупал еще один виток и полоснул ножом. Снова раздался хруст. Инструмент слегка подался. Надо быстрее кончать с этим.

Эрик перерезал последний канат и вдруг понял, что все это время не дышал. Он перевел дыхание и потянул за рукоятку.

Сначала ему показалось, что это какой-то очень длинный ключ. Он направил свет лампы и понял, что никакой это не ключ, а что-то вроде креста – кроме вертикальной планки, которую он вначале принял за рукоятку, там была еще и поперечная, а над ней – круглая петля.

Обнаженной рукой схватившись за спутанную сеть, Эрик попытался сдвинуть в сторону, чтобы добраться до содержимого мешка. Но сеть была словно пришита. Он напрягся и потянул посильнее.

Слишком сильно – он это понял, но с опозданием. Весь мешок приподнялся и толкнул его в грудь. Он сделал несколько шагов назад и упал навзничь – мешок оказался неожиданно тяжелым. Голова Эрика оказалась под водой, а когда он неуклюже выбрался из воды и сел, прямо перед собой увидел ярко освещенное шахтерской лампой женское лицо. Глаза мертво уставились на него, а над переносицей зияло круглое отверстие диаметром с монету.

Эрик с отвращением понял, что это были никакие не канаты – он отрезал пальцы, намертво сжимавшие таинственный крест. Его передернуло. Он инстинктивно отодвинулся, но труп, качнувшись, как марионетка, последовал за ним. Он вдруг понял, что сеть, которую он по-прежнему сжимал в руке, – вовсе не сеть. Это ее волосы, чудовищно, неправдоподобно отросшие волосы.

Случайно вдохнув через нос, он почувствовал, что к запаху разложения добавился еще какой-то, очень знакомый запах, напомнивший ему запах нагретого летним солнцем деревенского сарая. Он сразу понял, что это за запах, – это был запах фалунской красной краски[3].

2. «Далакурирен»

«Далакурирен», курьер Даларны, – газета превосходная. И репортеры превосходные, и политические обозреватели выше всяких похвал – а вот по части новостей… по части новостей дело хуже. По части новостей вряд ли отнесешь ее к ведущим газетам страны. Да и где взять новости в Фалуне? Но заведующий отделом новостей не терял надежды и отвечал на все телефонные звонки.

На этот раз телефон зазвонил в воскресенье, среди дня, точнее сказать, в половине четвертого – самое тоскливое время в редакции, когда приходится заполнять пробелы в номере заметками из какого-нибудь Гагнефа или Хедемуры.

Звонил фотограф-фрилансер. Несмотря на плохую слышимость, заведующий понял, что речь идет о новости мирового класса. Найден труп девушки (подросток? сексуальное убийство?). Тело якобы нашли в затопленной шахте (необычное, особо жестокое сексуальное убийство?).

Нашедший – то ли ныряльщик, то ли спелеолог – позвонил в службу спасения и, прежде чем разговор прервался, успел пробормотать какой-то ряд цифр. Оператор, впрочем, сообразил, что это координаты GPS. И в настоящий момент все спасатели Южной Даларны рыщут по лесу в поисках шахты – три полицейских патруля, две машины «скорой помощи», пожарники, машина с начальством… в лучшем случае удастся найти технарей из Горного управления – они, говорят, доки по части всех этих дырок и провалов.

Заведующий отделом сделал несколько кругов по коридорам по воскресному пустой редакции, пытаясь найти хоть какого-нибудь репортера. В конце концов он ухватил за костлявое плечо болтающегося без дела практиканта из Стокгольма.

Через две минуты практикант скатился по увешанной пожелтевшими таблоидами лестнице во внутренний двор, где стояли редакционные машины.

Завотделом помолился про себя и направился к рабочему столу. Интересно, позвонили ли в другие редакции? Он прошел вдоль ряда мерцающих мониторов, где уже начал обретать форму завтрашний номер. Какие страницы переделать? Первую, это ясно… а что дальше? Если происшествие, так сказать, местного значения, это одно; а если и в самом деле сенсация, тогда ей место на первых страницах, освещающих жизнь во всем королевстве.

Что-то он никак не мог сосредоточиться. С тоской поглядел на балкон, облюбованный курильщиками, – сигарета наверняка привела бы мысли в порядок. Тут он заметил в ворохе нечитанных заметок недопитую кем-то чашку кофе.

Заведующий отделом новостей опорожнил ее одним глотком и тут же сплюнул в корзину для бумаг. Кто-то бросил в чашку осклизлый мешочек использованного снюса[4]. Его чуть не вырвало, но он совладал с собой и начал быстро набрасывать текст для электронной версии «Далакурирен». Он прекрасно знал, что текст будет тут же подхвачен шведским телеграфным агентством новостей ТТ. Красный флажок на сообщении агентства немедленно привлечет внимание других редакций, но теперь-то попробуйте только не сослаться на «Далакурирен»! Заведующий мысленно потер руки – попробуйте только!

ПОСЛЕДНЯЯ НОВОСТЬ:

ПОД ФАЛУНОМ НАЙДЕН ТРУП

НА ГЛУБИНЕ 200 МЕТРОВ!

* * *

Зажав телефон между плечом и щекой, практикант вел машину по скользкой лесной дороге южнее Фалуна. Прямо перед ним в тумане маячили габаритные огни машины фотографа. Он решил немного отстать – гравий из-под колес летел в лобовое стекло пригоршнями. Вести машину по такой дороге и при этом еще говорить по телефону было, прямо скажем, нелегко. Хорошо еще, что фотограф более или менее ясно растолковал ему конечную цель – где-то здесь должна быть парковка.

Машину занесло, и он выронил мобильник. Тот запрыгал у него под ногами, как котенок, но поднять его, не останавливаясь, было невозможно. Он провел языком по губам – во рту пересохло. Пальцы на баранке побелели – приходилось то и дело выводить машину из заносов.

Наконец они выехали на более или менее ровный участок. Фотограф впереди включил аварийную мигалку – кажется, нашли.

Перевернутые столы с намертво приколоченными лавками, обычная конструкция для открытых парковок, были похожи на перевернутых на спину огромных жуков – их сбросили в кювет, чтобы освободить место для все прибывающих машин. Но места все равно не хватало – голубые проблесковые огни крутились, чуть не задевая друг друга, а капот «скорой помощи» почти заблокировал въезд на стоянку. Чуть подальше стояли, наклонившись в кювет, огромные пожарные машины с телескопическими лестницами, и только за ними практикант нашел место, где можно было втиснуть машину.

Он открыл дверцу, и его поразила странная тишина. Он даже вздрогнул – неужели опоздал? С опушки леса донесся собачий лай. Практикант знаками попросил фотографа поторопиться, перелез через кювет и пошел к темному ельнику – именно оттуда сквозь густой туман был слышен лай полицейских овчарок.

Место уже успели оцепить: тонкие пластиковые ленты отгородили впадину, в центре которой зиял шахтный колодец. У края стояли с полдюжины полицейских и пожарников и бестолково обсуждали, что теперь предпринять.

Практикант осмотрелся. Сразу за оцеплением он увидел темную фигуру человека в гидрокостюме, сидевшего на большом валуне в позе роденовского Мыслителя. В руке он машинально сжимал снятый капюшон. «Мыслитель» со страдальческой миной на свекольно-красной физиономии уставился на практиканта.

Практикант прокашлялся, осмотрелся – не видит ли кто? – и пролез под ленту оцепления. Фотограф, присев на корточки, прикручивал к камере телеобъектив.

– Это ведь ты ее нашел?

Дайвер долго разглядывал большие красные руки. Потом, не произнося ни слова, кивнул.

– Что же это было там, внизу?

– Что, что… хрен его знает, что там было. Чертовщина какая-то, – вяло произнес он.

Практиканту представилось обескровленное обнаженное тело в страшном, клаустрофобическом мраке. Он непроизвольно глубоко вдохнул.

– И… сколько ей лет?

– Сколько ей лет? Откуда мне знать? – Дайвер уставился на него. – Маленькая… и мягкая такая, будто живая. Я поскользнулся, гляжу, а она на мне…. И что-то у нее там…

– Как она выглядела? Какие повреждения?

– Волосы длинные… – Дайвер сделал неопределенный жест рукой, пытаясь, очевидно, изобразить длину волос. – Вся голова запутана… Я и ухватился, думал, сеть какая-то или ветошь набросана…

– А повреждения?

– А то! Вот такая дыра между глаз… это как…

Сработала вспышка, фотограф встал и подошел поближе. Дайвер глянул на практиканта с внезапно пробудившимся интересом:

– А вы что… вы из газеты, что ли?

Практикант не успел ему ответить – подошедший полицейский схватил его за руку и грубо вытолкал за оцепление. Будущий журналист завертел головой, стараясь ничего не упустить, и приметил тощего старика в замшевой куртке и мокасинах. На спине у старика был пластиковый пакет с высокочастотной антенной. Местное радио… черт бы их подрал, они-то как сюда попали? Еще какая-то рыжая стерва с решительным взглядом и мокрым блокнотом в руке… А еще вон тот, поодаль… знакомая рожа. Кажется, из городской газеты в Бурленге. Слетелись, как мухи на дерьмо… Пора звонить в редакцию.

Заведующий отделом новостей нашел наконец наушники в скопившемся в ящике стола мусоре и принялся лихорадочно записывать слова практиканта:

В ЭТУ МИНУТУ: УБИТАЯ ДЕВУШКА В ШАХТЕ!

СВИДЕТЕЛЬСТВО ДАЙВЕРА

– Вы можете добавить: только в «Далакурирен», – гордо сказал практикант, краем глаза наблюдая, как полицейские под руки вели здоровенного дайвера к машине «скорой помощи». Замыкали процессию санитары с носилками.

Дальше потекли минуты приятного ожидания. «Далакурирен» не только первым сообщил новость, корреспонденту еще и удалось поговорить с героем дня – нашедшим труп дайвером.

Практикант с фотографом спрятались от усилившегося к вечеру ледяного ветра за большой сосной. Понемногу подтягивались и другие команды репортеров. TT, стокгольмские вечерние таблоиды – куда же без них? – а поближе к прожекторам ребята из местной студии ТВ-4 и гостелевидения монтировали штативы и камеры. Время от времени журналисты подходили к зловонной яме – узнать у руководителя работ, нет ли чего нового и что будет дальше. Ответы были все время разными.

Сначала решили, что работать будут спортсмены из местного дайверского клуба, потом в разговоре всплыли дайверы-поисковики из береговой охраны в Хернесанде. Потом, должно быть, какой-то начальник в Стокгольме включил от скуки телевизор – в половине восьмого вдруг пришла команда: задание поручено группе из частей особого назначения. Столичные спасатели прибыли на вертолете, но все равно, прошло не меньше трех часов, прежде чем они оказались на месте. Шел уже двенадцатый час ночи.

Всю вторую половину дня, вплоть до позднего вечера, все редакции добросовестно цитировали короткое интервью практиканта из «Далакурирен». Заместитель заведующего отделом новостей проявил трогательную заботу о начальнике – принес миску с коричными булочками.

Когда прибыла элитная стокгольмская группа в черных десантных комбинезонах, все сразу зашевелились. Шефа спасателей из Фалуна отодвинули подальше, поставили новое оцепление. Внизу, у края шахтного колодца, на желтой в свете прожекторов траве, появились тяжелые ящики из армированного карбона. Дайверы-профессионалы проверили баллоны с воздухом. Не меньше десятка телекамер наблюдало, как быстро и ловко парни натягивают неопреновые гидрокостюмы на свои тренированные тела.

Фалунские полицейские оказались в роли зрителей. Сложив руки на груди, они наблюдали, как первая пара ныряльщиков исчезла в шахте. Когда дайверы появились на поверхности и поднялись к оцеплению, стокгольмский начальник сразу провел первую пресс-конференцию. Журналисты собрались вокруг него плотной кучкой, и фотограф-фрилансер из «Далакурирен» вынужден был поднять камеру над головой, чтобы сделать снимок этого решительного седоватого дядьки с загорелой, испещренной мужественными морщинами физиономией.

– Тут, понимаешь, вот что… Внесем ясность, – сказал постаревший Рембо, – это… похоже, кое-кто из вас уже начал молоть чепуху… узнали бы сначала, что здесь и почем…

– А что, должны были у вас разрешения спросить?

Ехидный голос принадлежал репортеру с государственного телевидения, уже проведшему прямые репортажи с места происшествия в 17, 18, 19.30 и 21.00.

К нему присоединился парень из крупной вечерней газеты:

– Что и почем? Что значит – что и почем? Не на базаре… Убили женщину, труп нашли в шахте. Больше ничего нам и не известно. Так сказал парень, который ее нашел.

– И нельзя сказать, чтобы от вас была какая-то помощь, – ввернул репортер с местного радио. Он уже несколько часов безуспешно пытался взять интервью у кого-нибудь из полиции.

– Не знаю, откуда вы все это взяли, – сказал начальник спецгруппы. – Значит, так. Даю объективку. Никакой женщины в шахте нет.

Репортеры зашумели.

– Никакой женщины, – повторил командир. – Это мужчина.

У практиканта по спине побежали мурашки.

– А была женщина! – услышал он свой собственный сиплый голос. – Он так и сказал: женщина!

– Не знаю, кто тебе это сказал, – покачал головой командир. – В шахте мужчина. И мертв он уже давно, много дней, а может, больше. Намного больше… Итак, мои ребята сейчас будут поднимать труп, но сначала полагается зафиксировать технические улики. Мы это, понимаешь, так называем – технические улики. И запомните: никто не знает, ни вы, ни я, ни кто иной, никто не знает, почему он умер. Парни говорят, прямых признаков убийства нет.

– У вас есть признаки, что это не убийство? – попытался возразить практикант. – Что именно не укладывается в версию убийства?

Начальник поиграл желваками – практиканту показалось, что он собирался ответить, но потом передумал.

– Спасибо, на этом все. Постарайтесь придерживаться фактов. А сейчас вот что: пока тело еще внизу, мы перенесем оцепление подальше – здесь могут быть родственники. Так что прошу укладываться.

Оцепление оцеплением, но на следующее утро в обеих вечерних газетах появился ФОТОСНИМОК: труп в специальной сбруе поднимают из шахты. Длинные волосы обрамляют бескровное лицо, в свете вспышки пряди выглядят, как ореол у святого. Те, кто покупает газеты в розницу, наверняка запомнил глубокое отверстие над переносицей, словно третий глаз.

3. Ритуальное убийство

Утренняя планерка за длинным редакционным столом «Далакурирен» прошла в тягостном молчании, изредка нарушаемом стандартными вопросами: как продолжать? кому поручить?

Никто не упоминал нелепую ошибку насчет пола убитого. На эту тему перешептывались у кофейных автоматов – вот они, столичные гении… что ж он, и дальше будет продолжать выставлять нас на смех?..

Собственно, кто и как будет заниматься журналистским расследованием, большого значения уже не имело: стокгольмские вечерки выбросили в Фалун внушительный десант, и конкурировать с ними «Далакурирену» было не по зубам.

Всю первую половину дня от полиции ничего нельзя было добиться: кислые физиономии, обычные отговорки. Тайна следствия, еще рано делать выводы, и так далее и тому подобное. Газетные волки почесали в затылке, поразмышляли, и все пришли к одному и тому же выводу: надо найти этого ныряльщика, Эрика Халла.

Сначала пытались дозвониться ему по телефону, но никто не отвечал; весь журналистский табор со вспышками, блокнотами, камерами и микрофонами расположился у дома в Фалуне, где Халл снимал квартиру. Прождали без всякого толку несколько часов, пока кто-то не разузнал, что у Халла есть дача в нескольких десятках километров к югу от города.

Практикант из «Далакурирен» поначалу решил, что нашел дачу раньше всех. Оказалось, нет.

С дороги видны были только решетчатые окна. Чтобы подойти поближе, пришлось перелезть через старый деревянный забор. У калитки стоял человек, который никак не мог быть Эриком Халлом. Практикант прекрасно помнил внушительную фигуру дайвера, а этот, в своей коричневой кожаной курточке, больше напоминал хорька.

Хорек сидел на корточках и чертил что-то на куске картона. Потом оглянулся на практиканта, встал, нагло ухмыльнулся и показал самодельный плакат: «Частное владение. Относитесь с уважением». Помахав плакатиком, он укрепил его на калитке и побежал к веранде. Через секунду его тощая спина скрылась за дверью.

Когда остальные участники представления прибыли на место, было уже поздно. Дайвер не отвечал на звонки и в дом никого не пускал.

Журналисты с час прослонялись у забора. Наконец Хорек выскользнул из стеклянной двери. За ним пятился фотограф, делая последние снимки. Засверкали вспышки – может быть, дайвер выйдет на крыльцо или выглянет в окно или, по крайней мере, удастся поймать хоть его тень в окне? – но нет. Безнадега.

Хорек весело помахал неудачливым коллегам и побежал с фотографом к машине. На бегу они перебрасывались репликами, из которых практикант уловил только два слова: «Дополнительный тираж».

Газеты вышли в тот же день, в четыре часа пополудни. Интервью Хорька с дайвером и репортажи о ходе событий заняли не только первую страницу вечерки, но и шестую, седьмую, восьмую, девятую, десятую, одиннадцатую, двенадцатую, тринадцатую, четырнадцатую, пятнадцатую, шестнадцатую, семнадцатую, восемнадцатую полосы и весь разворот.

На первой полосе крупно воспроизведена темная фотография. Из-за большого увеличения видны клеточки пикселей, но неровная надпись мелом на стене пещеры читается совершенно четко. Для ясности надпись продублирована обычным текстом:

FRÁ RAGNARÖKUM

Sal veit ek standa solu fjarri Náströndu á

norör horta dyrr

Falla eitrdropar inn of ljóra

Se er undinn salr orma hryggium

Skulup ar vaö punga srauma

Menn meinsvara morövargar

Далее следовал перевод с древнеисландского:

РАГНАРОК[5]

Известен мне чертог на мертвом берегу,

Дверьми на север обращен; не достигают

Туда лучи живительного солнца.

Сочится желчью черный потолок, а стены

Не сложены из тесаного камня,

А сплетены из ядовитых змей,

В чертоге том презренные убийцы

Осуждены искать неверный брод

В потоке ядовитом и бурливом[6].

Рубрика на шестой странице:

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В АД

На седьмой:

NIFLHEIMR – ЦАРСТВО ХЕЛЬ[7]

На восьмой:

ЯЗЫЧЕСКОЕ ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ?

На девятой:

NÁSTRÖNDU – ЧЕРТОГ УБИЙЦ

И так далее.

ФАЛУН

Жизнь несчастного закончилась на мертвом берегу. Удар в переносицу нанесен с невероятной точностью и силой. Три пальца на правой руке отрезаны.

На северной стене грота убийца нарисовал вход в Нифльхеймр – подземное царство древнескандинавской богини смерти Хель.

Перед полицией стоит задача: решить, не имеем ли мы дело с ритуальным убийством?

Читайте эксклюзивное интервью с дайвером Эриком Халлом, 38 лет, – страшные подробности ритуала асаитов[8].

Тут уже было не до мелочей – надо врубаться, пока не поздно. Вторая вечерняя газета уже на следующее утро выпустила приложение на тридцати шести страницах.

РИТУАЛЬНОЕ УБИЙСТВО В ШАХТЕ

Кровавая религия – ритуалы и жертвы асаитов

Конечно, они не располагали, как конкуренты, эксклюзивным интервью с дайвером. У них не было и новых фактов, зато они придумали новый и неожиданный ход. Гвоздем программы журналисты сделали инвентаризацию языческих общин по всей стране, а заодно и порассуждали об их возможных связях с правыми экстремистами и неонацистами.

В то же утро ТВ-4 занималось исключительно асаитами, а государственное телевидение включило в утреннюю программу беседу с двумя тетушками из «New Age»[9]. Те вежливо пояснили, что асаиты приносят в жертву исключительно фрукты и цветы, иногда хлеб, и что асаитами называть их неправильно, правильнее было бы «старообрядцы». Потом объявился профессор-криминолог и призвал зрителей не делать поспешных выводов. Он многозначительно напомнил, что большинство убийств происходит среди знакомых и родственников. Потом был прогноз погоды.

В редакции «Далакурирен» настроение было хуже некуда. Так хорошо начиналось, а теперь их оттеснили куда-то даже не на второй, а на двадцать второй план. Асаитское убийство? А слово-то такое вообще существует – асаитское? И кто и когда видел хоть одного поклонника асов в Фалуне? Или, скажем, в Грюксбу или Бенгтсхедене?

Стокгольмский практикант вместе с другими репортерами оборвал все телефоны в полиции – нет ли каких новостей в следствии? А полицейские ругались на чем свет стоит по поводу этой идиотской публикации – дурацкие стихи, Нифльхеймр, Настранд… сплошная хренотень.

На следующее утро гостелевидение решило для разнообразия внести в дискуссию немного научного скепсиса. Им удалось выковырять Эрика Халла с дачи под Фалуном и самолетом доставить его в Стокгольм.

Рядом с Халлом на диване, между двумя ярко-красными подушками, сидел какой-то потертый тип университетского вида, Дон… как его там? Тительман? Практикант перемотал запись на своем компьютере, чтобы удостовериться. Точно, Дон Тительман, профессор кафедры истории в Лундском университете.

Эрик Халл опять описал свое странное погружение в затопленную шахту. Практикант с пятого на десятое промотал немыслимо длинные рассуждения историка – что-то там об увлечении нацистов древнескандинавской мифологией, потом об обществе Туле[10], затем в его рассуждениях возник какой-то Карл Мария Вилигут…

Скучища смертная.

Практикант выключил компьютер и, ничего хорошего не ожидая, пошел на утреннюю планерку.

4. Бубе

Единственным человеком на земле, кого Дон Тительман любил безоговорочно и безгранично, была его бабушка, jiddische Bube[11]. Она первая приняла его всерьез. Он и сейчас помнил, как гордился, что именно его, и никого другого, она выбрала в наперсники. Было ему тогда восемь лет.

Бабушкин деревянный дом, где он обычно проводил лето, пах нафталином, непроветренным гардеробом и гниющими водорослями. Родители обычно подбрасывали его бабушке в Бостад уже в начале июня и без большой охоты забирали к началу занятий.

Дом разваливался. Краска на фасаде облупилась, а сад медленно покрывался гниющими яблоками и сливами. Их никто не собирал – Дон ленился, а у бабушки болели ноги.

В последние годы она даже не могла подняться по лестнице, и второй этаж был в полном его распоряжении. Несмотря на годами не вытираемую пыль и забитые окна, спать там было лучше, чем внизу, – по ночам бабушка не находила себе места.

Его спальня была рядом с лестницей. Каждый вечер начинался один и тот же ритуал – скрип рассохшихся полов, потом горестный вздох. Вздох означал, что Бубе села на вельветовый диван и растирает шрамы и рубцы на сморщенных икрах. Потом опять скрип паркета, опять вздох… и, убаюканный этим бесконечным ритмом, он засыпал.

Она попала в Равенсбрюк в июле 1942 года, когда еще только начинались медицинские эксперименты на заключенных. Эсэсовские врачи хотели проверить эффективность сульфаниламида при инфицированных огнестрельных ранениях. Решение проблемы могло существенным образом сказаться на боеспособности армии, поэтому эксперимент решили максимально приблизить к реальным условиям. Первыми подопытными кроликами стали пятнадцать заключенных, все мужчины.

Врачи разрезали камбаловидную мышцу от ахиллова сухожилия до подколенной ямки и в открытую рану втирали культуру анаэробных бактерий, возбудителей газовой гангрены. Культуру бактерий получали из Института гигиены Ваффен СС. Мышцу отрезали у подколенной ямки, чтобы сохранить возможность ампутировать конечность в случае распространения гангрены.

После этого рану присыпали сульфаниламидом, зашивали и наблюдали, что будет. Но эксперимент провалился. Раны заживали слишком быстро – ничего общего с тем, что происходит в боевой обстановке на фронтах.

Тогда выбрали новую группу испытуемых, на этот раз женщин в возрасте до тридцати лет. В их число попала и Бубе, бабушка Дона. Врачи концлагеря делали такой же, как и раньше, глубокий надрез вдоль задней поверхности голени, но на этот раз, чтобы воссоздать реальную картину фронтового ранения, в рану втирали не только раствор с бактериальной культурой, но и осколки стекла, землю и стружку. На этот раз эксперимент удался. По крайней мере, частично.

Нога у Бубе распухла от крови и гноя, она лежала в бреду, даже не слыша, как другие участницы эксперимента кричат от боли. Но сульфаниламид сделал свое дело, и через пару дней выяснилось, что никто из женщин от инфекции не погибнет.

Доктора пришли к выводу, что эксперимент все еще недостаточно реалистичен. Старшие врачи, Оберхаузер и Фишер, поехали в Берлин на конференцию, чтобы обсудить неудачу с коллегами.

Высокие специалисты пришли к выводу, что осколков, земли и стружки мало. Надо остановить кровоток в конечности. При фронтовых ранениях очень часто повреждаются крупные сосуды. А когда мы вносим анаэробную инфекцию в ткань с нормальным кровоснабжением, решили эксперты, приток кислорода с кровью мешает распространению гангрены. Это не реалистично!

Кто-то предложил дать по ногам испытуемых очередь из пулемета – уж тут-то никто не упрекнет в недостаточной реальности эксперимента. Но эту идею, поразмыслив, отвергли – невозможно достичь совершенно одинаковых пулевых ранений у всех женщин. Значит, чистоту эксперимента легко поставить под сомнение.

Наконец кому-то пришла в голову блестящая мысль наложить жгуты на голеностопный сустав и под коленом и таким образом ограничить доступ крови в изрезанную голень – тем самым будут созданы все предпосылки для развития гангрены.

У пяти подопытных из группы Бубе так и произошло – гангрена быстро распространилась на всю ногу и выше. Это были молодые и здоровые двадцатилетние девушки, но через несколько суток все было кончено.

Одна из них лежала на койке рядом с Бубе, и бабушка рассказывала, как нога девушки буквально на глазах распухала от гноя. К утру кожа на ноге была изъедена язвами, а гангрена уже пожирала бедра и нижнюю часть живота.

Даже если врачи СС дежурили бы всю ночь, ампутировать ногу они бы не успели. Утром были сделаны последние медицинские записи, и девушку увезли из палаты, чтобы застрелить. Для Бубе было shreklehen zach, особенно страшно, что она даже не пыталась вступиться. Более того, она почувствовала облегчение – такой жуткий запах исходил от несчастной.

К концу осени 1942 года опыты с сульфаниламидом и гангреной врачам, очевидно, надоели.

Теперь они решили начать эксперименты в области пластической хирургии. Была поставлена цель – разработать методы восстановления внешности солдат, вернувшихся с войны после обезображивающих ранений. Солдаты рейха имеют на это право.

Работали сразу по нескольким направлениям – от попыток трансплантации мышц и костей до длительного и обстоятельного наблюдения за заживлением переломов и поврежденных нервов.

Бубе и другие оставшиеся в живых после сульфаниламида женщины пригодились и тут.

Сначала у Бубе вырезали ленты мышц до самой фасции – важно было убедиться, может ли восстановиться мышечная ткань. Врачей постигло разочарование – оказалось, нет, не может.

Потом ей сломали большеберцовую кость в четырех местах, чтобы посмотреть, насколько быстро она срастается. Медсестры тщательно загипсовали перелом. Через несколько недель гипс сняли, убедились, что заживление перелома идет хорошо, и кость сломали снова – было принято решение продолжить эксперимент.

Вначале кололи небольшие дозы морфина, а потом, когда в Равенсбрюке положение становилось все более неопределенным, про обезболивание забывали. Но ей все равно повезло, ей выпала удача, a zach mazel, она часто это повторяла: «Мне выпала удача».

Одной девушке вырезали лопатку – хотели что-то там пересаживать. После этой операции она никогда больше не могла поднять руку. Другой ампутировали руку вместе с ключицей, третьей произвели экзартикуляцию нижней конечности – вычленили ногу из тазобедренного сустава. Одной польке, Бубе сама это видела, убрали обе скулы.

Все эти эксперименты, как потом было доказано на Нюрнбергском трибунале, никакой медицинской ценности не имели.

В последнюю военную весну в лагере появились белые автобусы Фольке Бернадотта[12]. Бубе опять повезло – на спине ее арестантской робы мелом нарисовали большой крест, увезли в Падборг, оттуда – в Эресунд, а 26 апреля на носилках внесли на борт парома в Хельсинборг. Ей было двадцать восемь лет.

Прошло три года, прежде чем она начала самостоятельно передвигаться, но страшные рубцы на ногах остались на всю жизнь. Восьмилетний Дон как-то пощупал эти узловатые наросты и подумал, что бабушкины ноги похожи на умирающие деревья.

На следующее лето все продолжалось по заведенному порядку – яблоки гнили в саду, а Бубе рассказывала на чудовищной смеси идиш и шведского. Она рассказывала, а он слушал, потому что он никого так не любил, как бабушку.

Она называла его mayn nachesdik kind, мое сокровище, моя радость, а немцы у нее были jener goylem, нелюди, существа без души.

Каждый ее рассказ острым осколком врезался в детскую память Дона. Но странно, как глубоко его ни трогали ее рассказы, вовсе не они оставили самое страшное воспоминание об этих летних каникулах в бабушкином, наспех построенном в начале пятидесятых, доме.

Больше всего его поразило и испугало другое.

На втором этаже он, как-то шаря в комоде, наткнулся на спрятанную бабушкину коллекцию. Там были несколько кожаных футляров с эсэсовскими сдвоенными рунами «зиг» (победа), кинжал с «волчьим крюком», несколько колец с черепом. Под ворохом этих нацистских сокровищ лежала хрустальная тарелка с выгравированным «черным солнцем» Гиммлера – двенадцатилучевой свастикой. Эти лучи, изогнутые как щупальца, тянулись к Дону, словно хотели засосать его внутрь. Он чуть не потерял сознание.

В том же ящике он нашел старые проспекты аукционов – некоторые экспонаты помечены красными чернилами. Дон так и не решился спросить Бубе, зачем она принесла все это в дом… к тому же он был почти уверен, что ответа на этот вопрос у бабушки нет и никогда не было.

Дома, в Стокгольме, Дон ничего не рассказывал ни о бабушкиных историях, ни о ее странной коллекции.

Он, правда, записал несколько ее рассказов в блокноте, полученном от учителя начальных классов, но никогда и никому не давал читать эти записи, а осколки врезались в память все глубже и глубже.

В то лето Дон отказался ехать в Бостад. Ему исполнилось одиннадцать, у него только что родилась сестренка, и он то ли не хотел, то ли боялся остаться наедине с Бубе и ее страшным комодом. Родители поворчали, но в конце концов оставили его одного в вилле в Эншеде, вручив собственный ключ. Так и получилось, что именно он, а не родители, подошел к телефону, когда позвонили из больницы в Сконе и сообщили, что бабушка умерла.

Странно, после этого о Бубе никто не говорил. Ее халупу быстро продали, и отец Дона никогда не упоминал о комоде или коллекции нацистской символики. Похоже было, что отец именно теперь, когда не стало Бубе, решил полностью избавить семью от прошлого. Он запретил детям читать книги о войне, а если шла военная программа, тут же выключал телевизор.

Тишина, возникшая после ухода Бубе, разрасталась и начала давать метастазы. Вилла в Эншеде погрузилась в молчание, не было слышно ни слова – только звяканье столовых приборов и короткие фразы вроде «Передай, пожалуйста, соль».

У Дона было такое чувство, что он тонет. При первой же возможности он съехал и начал жить своей жизнью.

Конечно, если вспомнить рассказы Бубе, выбор его мог показаться странным, но сразу после гимназии он поступил на медицинский факультет. Может быть, ему просто хотелось заняться чем-то конкретным; он слишком легко погружался в мир мечты и терял всякие связи с реальностью.

Пятилетний курс он прошел за два с половиной года. У Дона была феноменальная память: едва заглянув в книгу, он мог цитировать ее страницами. После интернатуры он попытался получить специализацию по хирургии, но, взяв в руки скальпель, упал в обморок. Далее настала очередь психиатрии, и тут-то он постиг важную истину: существуют препараты, которые утоляют боль от осколков в памяти.

Для начала он попробовал небольшие дозы снотворных и транквилизаторов, но через пару лет перешел на бензодиазепины и морфин. К тридцати годам зависимость стала настолько серьезной, что ему пришлось уволиться из отделения психиатрии Каролинского университетского госпиталя.

То, что в середине девяностых он получил работу в больнице в Карлскруне, было просто чудом. Там настолько нуждались в специалисте, что не стали проверять его прошлое. Именно в этом городе, на площади Гальгамаркен, пасмурным августовским днем, он встретил коричневорубашечников из национал-социалистского фронта.

До этого он читал в местной газете о юнцах, встречающих друг друга нацистским «хайль» и кричащих о «жизненной силе» шведского народа. Но лицом к лицу он увидел их впервые.

Неонацисты раздавали брошюры с невинным снопиком Васы[13] ярко-желтого цвета, но на флагах красовалась свастика. Двойные молнии, железные кресты и германские орлы развевались в небе над провинциальным городком в Блекинге, а с одной из растяжек к нему тянулись щупальца черного солнца. Графический символ, подумаешь… но на него в тот день он произвел впечатление разорвавшейся бомбы.

Он опустился на траву. Сердце разрывала невыносимая боль – детские страхи, оказывается, никуда не делись, они жили с ним все эти годы. Весь его мир рухнул.

5. Медный купорос

Стокгольмский практикант втянул голову в плечи и, глядя в пол, пробежал обходным путем мимо туалета, чтобы не идти через коридор под взглядами репортеров.

Утро было мучительным. Первый камень бросил всем известный зубр из редакции криминальной хроники – тот самый, который на планерках всегда сидел, полуотвернувшись от стола.

– Мне стыдно, – воскликнул он с пафосом, потрясая вымученными практикантом четырьмя колонками для вчерашнего номера.

И тут все как с цепи сорвались. Стыдно стало всем. Жалкая компиляция! Где его собственные предположения? Почему нет журналистской версии? Почему он не нашел хороший источник информации в полиции? Почему он не разработал след неонацистов и поклонников асов? И почему, почему, почему он не взял интервью у Эрика Халла?

Невозможно было?

Ну да, конечно, совершенно невозможно… только не далее как сегодня утром этот ныряльщик как миленький сидел в телестудии. Так что не так уж невозможно, или как?

Практикант изучал свою чашку с кофе и не решался сказать ни слова в свою защиту – боялся, что голос сорвется. А в довершение всего еще и эта тетка из отдела семейной жизни, вечно с сигаретой, с табачным бронхитом… она начала что-то там хрипеть, как это все постыдно и несерьезно – неопытному практиканту поручили отслеживать самое сенсационное событие в стране, вы, конечно, знаете, даже бесплатные газеты в Стокгольме и то дали больше информации…

– А ведь у них даже и репортера своего в Фалуне не было! – закончила она патетически и закашлялась.

Ускользнув как от насмешников, так и от доброжелателей, практикант закрылся в своей комнате и упал в кресло. У него было такое чувство, что его сейчас вырвет.

Он долго дышал носом, потом принялся еще раз читать вчерашнюю статью. Неужели и в самом деле так плохо?

Он же не виноват, что никто не хотел с ним разговаривать!

Хотя… Эрик Халл и в самом деле появился в телестудии, и вечерние газеты ссылаются на «достоверные источники» в полиции, – кто их знает, что это за источники и насколько на них можно полагаться.

Ну что ж, как вышло, так вышло. Тошнота начала понемногу отступать.

Практикант встал и пнул вращающееся кресло ногой. Пошли они все со своими ритуальными убийствами… в конце концов, он и так собирался завязать с журналистикой, пусть сидят здесь и ноют на своих планерках – только без него.

Он пошел к заведующему отдела новостей, чтобы сообщить ему свое решение, – опять в обход, мимо этого чертова коридора, где все вечно толкутся и сплетничают.

В кабинете никого не было. Разбросанные утренние газеты, кипы статей с жирными красными пометками, тихое жужжание компьютеров.

Практикант немного подождал и собрался уже уходить, как вдруг услышал, что кто-то стучит в окно. Он поднял глаза. На балконе стоял заведующий и энергично махал рукой с сигаретой, стараясь привлечь его внимание. Убедившись, что практикант его увидел, он достал листок бумаги и прижал к стеклу – там был записан телефонный номер. После этого он выпустил густой клуб дыма и проартикулировал губами: «Позвони».

Практиканту очень не хотелось возвращаться в свою комнату. Он устало присел на край стола, извлек из вороха бумаг бежевый телефон и набрал номер. Мужской голос ответил почти мгновенно. Как только практикант представился, интонация сразу стала сварливой.

– Значит, это вы написали статью в сегодняшнем номере? Ну ладно, от вечерней прессы можно ждать чего угодно, но чтобы наша собственная солидная газета клюнула на дешевые сенсации! Убийство, нацизм, язычники… откуда вы взяли этот бред? Просто оскорбительно…

Практикант промямлил что-то насчет того, что ему очень жаль, что его статья показалась читателю погоней за сенсацией, но все эти надписи… Нифльхеймр, Настранд… и в первую очередь – убитый парень…

– Ну вот что, друг мой, – сказал голос ехидно. – Я знаю человека, который видел этого, как вы его назвали, парня.

Практикант прижал трубку плечом, подвинул к себе заляпанный кофе блокнот и начал лихорадочно пробовать валявшиеся повсюду шариковые ручки.

– Вы… вы знакомы с кем-то, кто видел убитого? Что он сказал? Возможна ли идентификация? Это кто-то из Фалуна?

– Как я могу разговаривать с человеком, который повторяет нелепые слухи?

– Вы можете не называть свое имя, это ваше право… вы…

– Я не собираюсь вдаваться в детали, – раздраженно сказал собеседник. – Но примите это как совет, если будете в дальнейшем писать об этой истории. Получилось так, что мой друг… мой близкий друг производил вскрытие. Он говорит, что случай уникальный. Или скажем так: почти уникальный.

– Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду.

– Купорос.

– Простите?

– Медный купорос.

Практикант наконец нашел пишущую ручку, записал название и поставил три вопросительных знака.

– Значит, вы говорите, медный купорос…

– Вы, как я теперь понимаю, даже не из Даларны, – разочарованно сказал таинственный собеседник и повесил трубку.

– О чем речь? – спросил вернувшийся с балкона завотделом.

– Какой-то читатель… Хотел поговорить о меди.

– Чертовы психи, все до одного, все эти звонильщики… Иди и займись чем-нибудь полезным.

– Значит, я…

– Что – ты? Продолжаешь работать. Неудачи бывают у всех.

Практикант вернулся в свою комнату и уже, наверное, в сотый раз набрал номер Эрика Халла. Фотографии дайвера в Сети были чуть не на каждом сайте, и «Далакурирен», похоже, осталась единственной газетой, которая не поместила интервью с героем дня.

После пятого сигнала он уже хотел повесить трубку.

– Халл слушает.

Практикант представился, а лучше бы и не надо было.

– Вот оно что, «Далакурирен»… позвоните попозже на неделе… у меня сейчас много звонков.

– Но…

– И кстати, «Далакурирен»… – тон Халла стал ледяным, – это же ваша газета утверждала, что там, внизу, женский труп… и еще на меня ссылались… так что лучше вообще не звоните, вы, с вашей дерьмовой журналистикой!

Практикант так и остался стоять с ритмично поскуливающей трубкой в руке.

Он рассеяно открыл блокнот. На первой странице, подчеркнутые красным, стояли всего два слова: «Медный купорос». И три вопросительных знака.

И что это значит? Ку-по-рос… что это? Яд какой-нибудь? Что хотел сказать этот тип? Что парня в шахте отравили купоросом? Сначала отравили, а потом добили ударом в лоб?..

Проще всего было бы выйти в коридор и спросить у кого-нибудь из репортеров. Но уже через минуту он мысленно похвалил себя за то, что этого не сделал. Потому что «медный купорос» дал тридцать попаданий в регистре статей в «Далакурирен». Очевидно, если уж он работает в фалунской газете, то должен бы знать, что за штука – медный купорос.

Он прочитал первую же ссылку:

…который был найден в 1719 году. Труп прекрасно сохранился в медном купоросе. Жирный Мате был…

Жирный Мате? Эти идиотские хуторские имена! Андерс-у-Ручья, Лассе-из-Немкарса… они так и продолжают, как триста лет назад. Здесь одни психопаты, в этой Даларне, зачем только он попросился сюда на практику? Он щелкнул по ссылке, и на дисплее появилась вся статья.

Вот оно что. Жирный Мате, оказывается, просто кличка. Настоящее имя Мате Исраельссон, двадцатилетний подручный в шахте. В 1677 году ушел из дома и исчез в Большой Медной шахте. Произошло это в канун Пасхи, Мате только что обручился с девушкой по имени Маргарета.

Практикант потер виски и начал читать дальше.

В марте 1677 года на поиски пропавших в шахте батраков много времени не тратили. Единственным человеком, продолжавшим поиски, была его невеста Маргарета. Она поблекла, состарилась и так и осталась одинокой.

Маргарета ждала его сорок два года. В 1719 году в шахте Куньей на глубине 147 метров нашли труп. Он лежал в гроте, заполненном водой с медным купоросом.

С медным купоросом? Он смотрел на дисплей, не веря своим глазам.

Тело выглядело так, будто погибший утонул два часа назад. Оно было совершенно мягким. Те, кто его нашел, очень удивились, потому что в последние годы никаких сообщений о несчастных случаях в шахтах не поступало, а тем более в шахте Куньей, которая была закрыта после большого обвала в 1687 году.

Когда наконец труп удалось поднять на поверхность, все недоумевали – никто не знал, кто это. Крепкий парень, молодой и здоровый (если не принимать во внимание, что он мертв). Никаких следов разложения.

Через неделю, когда тело было выставлено для всеобщего обозрения, какая-то старушка из публики вдруг залилась слезами.

Маргарета сразу узнала своего возлюбленного. И еще трое бывших шахтеров, теперь уже глубоких стариков, опознали погибшего – это был пропавший без вести сорок два года назад Мате Исраельссон. В шахтном журнале было записано: все, что отличает нынешнего Матса Исраельссона от тогдашнего Матса Исраельссона, – непомерно отросшие волосы. Волосы продолжали расти метр за метром, блестящие, гибкие, черные…

– Прямо Гарсиа Маркес какой-то, – пробурчал практикант, но, прочитав следующий абзац, замер.

Ключом к загадке, оказывается, было высокое содержание медного купороса в воде и воздухе Куньей шахты.

Медный купорос был давно известен как отличное консервирующее средство для древесины. Он входит как один из компонентов в состав знаменитой фалунской красной краски. И вот теперь, оказывается, медный купорос способен в течение сорока двух лет препятствовать естественному разложению человеческого тела…

Во рту у него пересохло. Что там сказал этот стокгольмский Рембо? Может быть, смерть наступила намного раньше. Насколько раньше? Практикант прокрутил текст дальше.

Тело было законсервировано до такой степени, что даже после нескольких дней на воздухе при обычной температуре никаких признаков разложения не появилось. Дни складывались в недели, потом в годы, а пропитанная медным купоросом кожа оставалась такой же мягкой и нежной. Наконец Королевская Торная коллегия заинтересовалась необычным случаем, и тело молодого шахтера было выставлено для всеобщего обозрения. Сначала труп держали в бочке, потом, по требованию публики, его поставили вертикально за стеклянной витриной. Так он и стоял тридцать лет, вдалеке от своей шахты. Даже сам Карл Линней как-то зашел поглядеть на курьез.

Каждую весну стеклянный шкаф открывали, чтобы постричь отрастающие волосы. Наконец, в 1749 году, какой-то сострадательный священник распорядился похоронить тело под полом в церкви Большой Медной горы. Но…

Господи, что там еще могло случиться?

Прошло более ста лет. В начале 1860-х годов в церкви стали перекладывать пол и обнаружили тело Жирного Матса – по-прежнему не было заметно никаких признаков разложения. На этот раз тело поместили в деревянный ящик и поставили в конторе горнорудного управления. Там этот ящик стоял и пылился до 1930 года, когда наконец несчастного Матса Исраельссона похоронили по всем правилам на кладбище и поставили небольшой гранитный памятник.

К моменту, когда тело перекладывали в гроб, прошло уже почти 250 лет со дня гибели шахтера, но широко открытые глаза Матса Исраельссона были по-прежнему ясными. Кое-кто из журналистов писал, что покойник смотрит на всю эту возню с удивлением, другие утверждали, что в его взгляде ясно читается многовековая скорбь.

– Так и хочется вскрыть могилу и посмотреть, как он выглядит сейчас, – пробормотал практикант и набрал номер дотошного читателя – теперь-то он уже был готов к дискуссии о медном купоросе и результатах вскрытия.

Никто не ответил.

Тогда он решил попробовать обратиться непосредственно к источнику и позвонил в фалунскую городскую больницу. Но патологоанатом сухо произнес что-то насчет профессиональной тайны и повесил трубку.

И что теперь делать? Он набрал внутренний номер заведующего отделом новостей, но тут же нажал на рычаг. С чем он к нему придет? Только нарвется на дополнительное унижение…

Практикант отъехал от стола, откинулся на спинку и, грызя шариковую ручку, попытался проанализировать факты.

Значит, так… труп, если верить анониму, каким-то образом связан с медным купоросом. Может быть, мы имеем дело с подобным случаем? Как в XVII веке, законсервированный подсобный рабочий, которого случайно нашли в шахте?

Тогда… тогда, может быть, о свежем убийстве и речи нет, может, это просто находка – случайно обнаружили сохранившийся неизвестно с каких времен труп? И как же можно подтвердить такую дикую версию?

Полиция? Он прикусил ручку с такой силой, что раздался хруст. У него в полиции никого нет, к тому же информация из полиции вообще почти иссякла, особенно после публикации всех этих древнеисландских стихов и разговоров о ритуальном языческом жертвоприношении. Он встал и записал в блокноте:

Медный купорос???

Труп мог находиться в шахте очень долго.

И как в таком случае полиция собирается его идентифицировать?

Он зажмурился и попытался вспомнить конспекты лекций. ДНК-регистр? Но в их базе данных, как он смутно припоминал, содержатся только те, кто был осужден за тяжкие преступления. А если убитый вовсе и не преступник?

Кресло под ним жалобно заскрипело.

Есть еще так называемый PKU-регистр[14], там образцы крови чуть ли не всех жителей Швеции… Но что-то там не так…

Он снова прикусил ручку.

Вот, вспомнил… это же всего-навсего миллионы бумажных листочков с пятнышком крови, как по ним можно кого-то найти? Пересмотреть всех до единого – нереально. Этот регистр может пригодиться разве что в том случае, если полиция набредет на какое-то имя и решит проверить свои предположения. Но здесь-то они вряд ли что найдут…

Практикант горько вздохнул от сознания своей никчемности и погреб ногами, подталкивая кресло к компьютеру. Открыл Google и набрал слово «идентификация». Открылось множество страниц. Он беспомощно смотрел на длинный список, не зная, с чего начать.

Вначале шли рекомендации фармацевтического управления: как идентифицировать неизвестные таблетки и капсулы. Дальше, дальше… А это что?

…помощь, оказываемая банками крови для идентификации жертв цунами. Особенно важна для идентификации детей, у которых еще нет зубной карты.

Зубная карта… Вот оно! Конечно, они используют зубную карту! И вот тут удача ему улыбнулась: отец гимназического приятеля – зубной врач, у него кабинет на Карлаплане!

Он разыскал номер и позвонил. Попал в приемную и упросил соединить его с врачом. Как только телефон переключился, он услышал противный визг бормашины.

– Зубная карта? Нет, знаешь… мы с этим дела не имеем… Этим занимаются спецы из судебно-медицинского управления… С какого года ведут регистр? Понятия не имею…

Папе-дантисту было явно некогда с ним разговаривать.

– А как найти этих спецов?

В трубке послышался звук шагов. Судя по всему, дантист прошел по коридору и закрыл за собой дверь.

– Ну как найти… Позвонить…

Практикант сжал зубы.

– Нет, минуточку… Послушай-ка, у меня есть знакомый парень, он увлекается судебной медициной… он еще в институте был странноватым…

– И?..

– Если хочешь, я могу спросить у него, когда освобожусь.

Папа-дантист позвонил через полчаса и заговорил возбужденно:

– А теперь слушай. Фалунская полиция с помощью центрального управления затребовала зубные карты всех исчезнувших лиц, начиная аж с середины пятидесятых. Ни одного попадания! Обратились в Интерпол – тоже пусто. Судебные медики утверждают, что труп мог пролежать там сколько угодно… Говорят, неестественно хорошо сохранился. Не уверен, правильно ли я понял, но это связано с какими-то солями в шахте… они консервируют тело, и только волосы…

– А что еще они сказали?

Практикант уже лихорадочно строчил в блокноте.

– Что еще… Да, вот что: они сказали, что одет он странно – плотная ткань, костюм с жилетом, сорочка с пристегивающимся воротничком. Ни паспорта, ни прав… вообще никаких документов. И знаешь, что они еще сказали? Ни одной пластмассовой вещицы! Ни одной! Пуговицы на сорочке – слоновая кость, пуговицы на брюках роговые. Подошвы – как ее… гуттаперча. Натуральный каучук.

– А может быть, его похитили с Эстермальма, – сказал практикант, не переставая строчить[15].

6. На свету

На следующее утро на первой странице «Далакурирен» можно было прочитать аршинными буквами:

«ДАЛАКУРИРЕН» ПРИОТКРЫВАЕТ

ЗАВЕСУ НАД СЛЕДСТВИЕМ

А далее шло вот что:

ФАЛУН

«Далакурирен» приоткрывает завесу над следствием по делу о так называемом ритуальном убийстве.

По данным следствия, тело жертвы пролежало в шахте очень долго, может быть, больше ста лет.

Из независимых источников нам удалось узнать, что в воде и в воздухе подземного грота отмечена очень высокая концентрация медного купороса, являющегося мощным консервирующим средством, предохраняющим ткани от разложения.

Полиция исходит из того, что рассматриваемый случай нельзя квалифицировать как недавно совершенное убийство. Если это и убийство, то сроки давности давно истекли. Полиция пока официально…

И подпись практиканта – жирным шрифтом.

Эта публикация вызвала немедленную цепную реакцию в редакциях стокгольмских газет.

На утренних планерках ни о чем другом не говорили.

Что они там, в Фалуне, с ума все посходили? Это что, следствие по убийству или археологическая экспедиция? Медный купорос? Все это, разумеется, притянуто за уши.

РИТУАЛЬНОЕ УБИЙСТВО – вот главная новость недели, а не какой-то курьез из прошлого столетия!

Это же не просто следствие. Это же СЛЕДСТВИЕ ГОСУДАРСТВЕННОГО ЗНАЧЕНИЯ. Речь идет о самой ДЕМОКРАТИИ. Неонацисты и/или язычники! Эти негодяи, совершая какой-то древнескандинавский ритуал, принесли в жертву человека. НЕДАВНО! И на этом дело не закончится! Этот случай не последний! Сколько можно говорить, сколько газет надо напечатать, чтобы народ это сообразил?

Это серьезно. Это концепция. А они бредят, что парень якобы каким-то образом законсервировался там, в шахте. Какая в этом сенсация?

А если это и вправду так, все превращается в не особенно смешной анекдот, и место этому анекдоту не на первых страницах, а где-нибудь в конце. А еще лучше – нигде.

И наконец, самое главное: почему молчит полиция в Даларне? Почему она не отвергнет решительно эти идиотские вымыслы? Something is rotten in the state of Denmark[16]…

Ничего понять нельзя. На всякий случай обе вечерние газеты немножко поумерили пыл. Ритуальному жертвоприношению были посвящены всего полстраницы – решили дождаться хоть какой-то ясности. Теперь уже этой историей занимались, ни много ни мало, четырнадцать репортеров.

А в редакции «Далакурирен» за купоросную статью практикант получил одобрительный пинок в спину от завотделом. Другие репортеры были настроены скептически.

Вот так, значит. Теперь у стокгольмского юнца практиканта обнаружились какие-то независимые источники в Даларне… А вся эта история с медным купоросом… байки, да и только. А как вам нравится «приоткрывает завесу»? Куда его заносит?

Планерка закончилась, и все мгновенно куда-то исчезли, оставив практиканта в гордом одиночестве. Именно поэтому его, как попавшегося на глаза раньше других, направили на пресс-конференцию на месте происшествия – там наконец собрались откачать из шахты воду.

На поляне было так же холодно, как и в тот день. Ему подумалось, что этот зябкий ледяной туман исходит не откуда-нибудь, а из мертвого жерла заброшенной шахты. Поэтому и вонь, как из преисподней.

Заработали мощные насосы. Омерзительный запах, казалось, стал еще более омерзительным. Толпа журналистов начала отступать.

Довольно быстро, как информировал репортеров пресс-секретарь полиции, обнаружилась пачка старых газет, клейких от медного купороса. Она лежала недалеко от грота, который уже получил у журналистов название «Зал мертвых», всего в нескольких метрах от надписей мелом «Niflheimr» и «Náströndu». У некоторых газет края были обуглены. Возможно, кто-то давным-давно пытался развести огонь, чтобы согреться.

На отдельных газетах сохранилась даже первая полоса. Тесные колонки, черная, намного черней, чем в наши дни, типографская краска.

ГЕНЕРАЛЬНОЕ НАСТУПЛЕНИЕ НЕМЦЕВ

Остановлено ли продвижение войск?

Немцы сообщают о незначительных успехах

Чуть ниже:

ПРОДУКТЫ ПИТАНИЯ.

ПЛАНЫ ВВЕСТИ КАРТОЧКИ

В СЛЕДУЮЩЕМ ГОДУ

Малообнадеживающие высказывания

министра сельского хозяйства

На следующей странице сохранилась шапка, и, хотя газета, очевидно, побывала в воде, текст можно было различить:

Газета Южной Даларны. 7 июня 1918 года

Пожарники начали откачивать воду из бассейна, где Эрик Халл нашел труп.

В придонном иле обнаружилось большое шило с треснувшей красной ручкой. Не требовалось никакой криминалистической экспертизы, чтобы понять: это и есть орудие убийства, и именно им нанесена глубокая рана над переносицей.

Через несколько часов криминалисты информировали, что им удалось зафиксировать отпечатки пальцев на рукоятке и что они принадлежат убитому.

– То есть это, скорее всего, даже не убийство? Неужели речь идет о самоубийстве? Тогда это никакая не сенсация… это даже девяносто лет назад не могло быть сенсацией!

Хорек из вечерней газеты замахал руками, словно ему не хватало воздуха. Полицейский пресс-секретарь спокойным кивком подтвердил – да, скорее всего, так оно и есть.

– Чертова Даларна, – яростно произнес Хорек и начал проталкиваться сквозь толпу – позвонить в редакцию.

В послеобеденном выпуске выпускающий редактор честно зарезервировал для Хорька несколько колонок. Другая вечерняя газета предпочла вообще ничего не сообщать на эту тему. Вместо этого они поместили на отведенной для новостей из Фалуна полосе какую-то смешную историю.

Уже в тот же вечер и та, и другая газета отозвала из Фалуна корреспондентов – давайте оплачивайте гостиничные счета и гребите домой.

Вся эта чушь – материал для какой-нибудь тоскливой научной программы или для ботаников из отдела культуры, но как сенсация – извините. Может быть, где-нибудь в самом конце, мелким шрифтом.

В самом, самом, самом конце.

7. Тайна

Практика закончилась. Последняя вечерняя планерка. Может, хоть спасибо скажут. С момента разгадки купоросной тайны прошла уже неделя, а он еще ни от кого не слышал слова одобрения. Но теперь, кажется, что-то намечается.

Присутствующие, всего несколько человек, неохотно поднялись со своих стульев, тетка из семейного отдела протянула ему несколько увядший букет и дальскую лошадку[17] с логотипом редакции. Потом завотделом новостей сказал что-то доброжелательное про вечерние газеты, про Стокгольм и про блестящее будущее, но речь его, как обычно, закончилась приступом кашля.

Все было бы ничего, если бы не ехидные комментарии завистников. Как он ни избегал встречаться с ними глазами, все равно ему мерещилось хихиканье и что-то насчет «исторического приоткрытая завесы».

На том и разошлись. С формальной точки зрения его рабочее время еще не истекло, до пяти надо бы досидеть, но, боже мой, последний день…

Практикант сунул малосимпатичную лошадку в сумку и с букетом под мышкой пошел на парковку.

Не успел он спуститься по лестнице, сзади послышался топот, и завотделом новостей положил ему руку на плечо – надо надеяться, в последний раз. Сквозь свистящее дыхание практиканту удалось разобрать что-то насчет последней услуги. Он уже хотел было отказаться – далеко ехать, билеты на поезд… но завотделом, борясь с кашлем, произнес три решающих слога:

– Э-рик Халл.

Прокашлявшись и продышавшись, шеф пожаловался, что этот несносный дайвер звонил всю неделю и спрашивал насчет интервью. Дескать, заинтересована ли редакция по-прежнему выслушать всю историю из первых уст? Ответ был ясен – история с купоросным трупом не только умерла, но уже и похоронена. Но вот сейчас выплыло, что обещанный материал для воскресного приложения не готов, а пробел заполнить нечем. Может быть, небольшое интервью, а? Этакий воскресный портрет, вроде того, «как это все вам представляется теперь?». Тем более имя пока еще у всех на слуху… Работы – на полчаса.

Э-рик Халл… Практикант швырнул пиджак на спинку кресла и набрал номер. Халл взял трубку после первого же сигнала, словно сидел и ждал, когда ему позвонят.

– Слушаю?

Теперь-то он уже не корчил из себя суперзвезду. Крупные газеты потеряли к нему интерес, а ему хотелось еще покупаться в лучах славы. Практикант помнил, как по-хамски отшил его дайвер в тот раз, поэтому говорил с ним довольно сухо.

– «Далакурирен», если вы ничего не имеете против, хотел бы взять у вас интервью… чуть более личного характера. В том смысле, как вы чувствуете себя теперь, когда все уже позади?..

– Если честно, пустовато как-то… у меня…

Практикант проверил билеты. Поезд уходит в 19.15, а ему еще надо заехать домой за вещами. А сейчас у нас… Он посмотрел на часы:

– Знаете, ведь самое важное – это фотографии, правда?

– Вообще-то да, смотрят-то в основном картинки… Ну если следишь там за чем-то и так далее, тогда…

– Так что интервью… – Практикант опасливо покосился на дверь. – Интервью мы могли бы провести и по телефону.

– По телефону?

– Да. У меня очень мало времени…

– Ну да, ну да… конечно…

Через пятнадцать минут были получены ответы на все вопросы. Ничего нового дайвер не сказал, но четыре-пять тысяч знаков в воскресном приложении обеспечены. Практикант вовсе не собирался представлять Халла как отважного героя спелеолога, идущего на смертельный риск ради новых важных открытий.

А вот фотографии…

Он выключил компьютер, вышел и захлопнул за собой дверь. Теперь-то уж точно в последний раз. С высоко поднятой головой прошел по общему коридору, у кофейного автомата свернул, обогнул исцарапанный стол и огромный старый ксерокс. Там, за ксероксом, и сидела девушка-фотограф – завотделом сказал, что эта работа как раз для нее. Она замещала штатного фотографа, только что из училища, практика ей не повредит.

Волосы собраны в конский хвост, видно, что ей нет еще и двадцати, несмотря на свирепый макияж. Практикант записал адрес Халла на бумажке и попросил сделать несколько снимков – только никаких гидрокостюмов и прочего антуража, все это видели уже двести раз. Эрик Халл – герой вчерашнего дня.

Ничего такого не нужно, наоборот. Хорошо бы что-то будничное, уютное – сидит за столом в кухне, может быть, чуть нерезко… или силуэт у окна… ну, знаешь, в полупрофиль…

Да, да, закивала девушка, все поняла. Она взгромоздила на плечо тяжеленный кофр с аппаратурой, поправила джинсовую курточку и побежала в редакционный двор.

Он посмотрел в окно. Вот она села в машину, включила задний ход. Мигнул поворотник.

Практикант услышал, как кто-то беззаботно насвистывает популярный мотивчик. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы сообразить, что этот кто-то – он сам.

* * *

– Добро пожаловать на Лундавеген, – сказал Эрик Халл. – Хотите кофе? Я уже поставил.

Он ждал ее у калитки. Они шли по усыпанной гравием дорожке. Он положил ей руку на талию и даже слегка подталкивал. Рука, будто нечаянно, то и дело сползала на ягодицы. За остекленной решетчатой дверью она быстро сняла кроссовки – даже не спрашивая. Зеленый деревянный пол веранды сверкал чистотой, в доме сильно пахло моющими средствами.

Дайвер провел ее через узкую прихожую в большую гостиную с низким потолком – розовые кресла и диван, старинные кружевные шторы, дальше шел коридорчик с лоскутными коврами на полу и на стенах и, наконец, кухня.

«Герой вчерашнего дня» предложил ей место на скамейке у стены, налил кофе и придвинул стол, да так, что она еле могла шевелить ногами. Сам уселся в кресло напротив.

Вообще-то в «Далакурирен» было всего пять фотографов, и ей некогда рассиживаться. Ну хорошо, подумала она, можно поболтать несколько минут, пусть расслабится, может, настроение будет получше.

И в самом деле, поначалу дайвер выглядел довольно мрачно.

Все, по его словам, было сделано не так: газеты нещадно переврали его слова, особенно по части технических деталей погружения, так что сам Эрик Халл предстал в невыгодном свете – будто он ничего не понимает в дайвинге.

А когда он попытался поправить этих чертовых писак, они даже слушать не захотели. Они что, не заинтересованы, чтобы все было правильно? Или как?

К тому же он успел рассказать далеко не все, это было только начало.

Только кому рассказывать? Есть ли среди вашей братии хоть один достойный человек?

Возьмите хоть ваш «Далакурирен». Они даже репортера послать не позаботились… Никакого уважения к своей профессии… да какие они профессионалы? Так, журналюги…

Потом Халл пустился в длинные рассуждения о профессионализме. Настоящих профессионалов почти ни осталось, ни в одной профессии… вот он работал электриком в Фалуне, все то же самое…

Девушка-фотограф согласно кивала, вставляла одобрительные словечки, просила подлить кофе – в общем, старалась как могла. Халл, очевидно, неправильно истолковал ее дружелюбие. Он неожиданно спросил, как складывается ее личная жизнь. Тогда она показала на пустую чашку, решительно положила руки на стол и попросила показать место, где свет был бы получше.

– Пойдемте, я покажу свой гидрокостюм, вы же все равно захотите его щелкнуть.

Он слегка отодвинул стол, и девушка с трудом вылезла из своей клетки.

Оказывается, в лоскутном коридорчике была еще одна дверь – низкая, зеленая, в деревенском стиле. Она вела в довольно большую комнату, освещенную послеполуденным солнцем. За окнами газон, а сразу за забором густой сосновый бор.

– Как красиво, – сказала она.

– Это мамаша, она занималась домом. Мы здесь каждое лето проводили. Здесь все, как было при ней.

Девушка кивнула.

– Место – первый сорт. Вон там, смотрите, спустился к реке – и купайся на здоровье. И мостки есть. В этом году нормально, а то иногда зацветает – в воду лезть неохота.

Гидрокостюм висел на специальной вешалке на приоткрытой двери в торце комнаты, напоминая фигуру человека без головы.

– Ваши обычно просят его надеть…

– Нет, спасибо. Мы хотим рассказать побольше именно о вас, а не о дайвинге. Поэтому и снимки должны быть очень личными… Может быть, в кухне… или есть другое место, которое вам нравится…

Он кивнул и приоткрыл дверь с висящим на ней гидрокостюмом. Из спальни пахнуло застоявшимся перегаром. Неубранная постель, разбросанные на несвежей простыне глянцевые журналы, мерцающий экран компьютера…

– Кухня, пожалуй, лучше, – сказала девушка и поежилась.

Они пошли в кухню, и она опять почувствовала на пояснице его руку.

Освещение в кухне ее устроило. Тонкие льняные шторы будут работать как фильтр, подумала она. Это то, что нужно… Как там сказал практикант? Будничные, уютные фотографии. Эрик Халл сидит у окна, подперев рукой голову. Замечательно!

Она работала молча. Довольно долго никто вообще не произнес ни слова. Слышно было только ее дыхание, когда она меняла ракурс, и ритмичное кряканье затвора.

– Ты-то, похоже, знаешь, что делаешь, – переходя на «ты», сказал дайвер.

Девушка бегло улыбнулась. Еще два-три снимка.

– Знаешь… – продолжил он. – Тут такая история… я мог бы тебе рассказать… все не так просто…

– Угу, – сказала она и нажала кнопку затвора.

– Ты, похоже, не из болтливых… я имею в виду, умеешь держать язык за зубами, если тебя просят помолчать.

– А то, – сказала она, закрыла объектив крышкой и опустила камеру на живот. – И что это за история?

– Может, оно и глуповато, но… там, в шахте, я нашел кое-какие штуки… – Он внезапно отвернулся и уставился в окно. – Знаешь, я чуть не в шоке был, когда вылез оттуда… покидал барахло в рюкзаки и забыл. А полиция… они привезли меня домой, поставили все на крыльцо – и до свидания. Рюкзаки даже не открывали, потому что… ну, я посмотрел потом: все как лежало, так и лежит. И вопросов никаких не задавали… а я и не рассказывал ничего, меня словно пыльным мешком по башке треснули. А потом… время прошло, и с чего я полезу рассказывать, никому уже и дела нет…

– Вот оно что… Что-нибудь вроде тех старых газет, которые нашли, когда воду откачивали?

Халл ухмыльнулся:

– Что, интересно?

Он посмотрел на нее долгим взглядом. Под конец она не выдержала и отвела глаза.

– Погоди.

Он вышел и через пару минут вернулся со скомканным темно-красным махровым полотенцем. Положил на стол и аккуратно развернул. Там лежал молочно-белый крест с петлей над поперечиной. Она видела такие и раньше.

– Это же крест Анх? – Девушка наморщила лоб. – Пластмассовый?

– Пластмассовый? Ты что…

Он протянул ей крест. Ну и что, разве это не пластмасса? Цельное литье и совсем легкий… Такие наверняка продают в магазинах игрушек.

– Я тут полазил немного по Сети, – сказал Эрик. – Там пишут, что это ключ к Подземному царству.

– Что?!

– Крест Анх в Египте называли еще Ключом Озириса. В каждой ссылке пишут.

Девушка-фотограф прикусила губу.

– И ты хочешь сказать, что нашел этот пластмассовый крест в шахте?

– Никакой он не пластмассовый! – прошипел Халл. – И я нашел его именно там.

Она переводила взгляд с дайвера на крест:

– Так это и есть твоя тайна?

Халл проглотил слюну и посмотрел на нее с ненавистью.

– Это же фантастика! – поспешила сказать она и тут же почувствовала, как неубедительно прозвучали ее слова.

– Черт вас знает, чем вы там занимаетесь… вы, журналюги… Это же меняет все дело! Откуда там взялся этот крест?

Эрик положил крест в полотенце и быстро завернул.

– Если кому-нибудь скажешь, – сказал он, глядя в сторону, – найду и пришью.

Девушке показалось сначала, что она ослышалась. Но за этими словами последовало столь неприятное молчание, что она начала торопливо паковать оборудование.

* * *

– Веселая у тебя работа, – сказал Эрик Халл. Они вышли на застекленную веранду.

– Да уж.

Она торопливо натянула кроссовки, нащупала в кармане ключи от машины и пошла к выходу.

– Ты… – начал Эрик.

Девушка повернулась.

– Может, увидимся как-нибудь в городе? Только ты и я…

Она не ответила. Принужденно улыбнулась, и все.

Только сев в машину, она заметила, как у нее дрожат руки – никак не могла попасть ключом в замок зажигания.

По дороге домой она позвонила практиканту и не удержалась – выложила всю историю про странную находку.

8. Трасса Е-4, северное направление

SHAYNKAYT, ну и красота!

А что еще скажешь, глядя на вид, открывающийся на Веттерн с горного обрыва! К северу от Висингсё на солнце наползала туча, цветом и формой напоминающая гигантскую скумбрию, а за спиной светило вечернее солнце, отражаясь драгоценной рябью в воде огромного озера. Все было бы замечательно, если бы не этот a shande, позор, – окно у его столика было залапано, как стакан в пивной, а вкус кофе напоминал пригоревшее детское питание. Впрочем, что можно ожидать, когда сворачиваешь с евротрассы Е-4 в ресторан при мотеле… жизнь – сплошное мучение, a tsore, как сказала бы Бубе.

Дон достал распечатанную с сетевого выпуска «Далакурирен» статью и положил рядом с подносом. Портрет Эрика Халла. Если фотограф хотел польстить дайверу, то из этого ничего не вышло.

После короткого разговора в гримерной на телестудии Халл звонил ему несколько раз, напоминая о своей таинственной находке в шахте и приглашая приехать в Фалун.

Почему-то он всегда выбирал для звонков время после одиннадцати вечера, и цивилизованного способа заставить настырного дайвера угомониться просто не было.

А теперь «Далакурирен» тиснул целую статью про «тайну» Эрика Халла, так что она, эта тайна, сразу стала достоянием нескольких десятков тысяч подписчиков. В то же время автора статьи, похоже, не особенно заинтересовал крест Анх, найденный дайвером; в интерпретации журналиста рассказ ныряльщика выглядел, как дешевая попытка привлечь к себе внимание: вымученная, несвоевременная и насквозь лживая.

Утром Эрик Халл позвонил Дону. Он был явно в скверном настроении. Все это не так, сказал Халл, его оболгали, вся история с крестом – чистая правда.

Помимо креста, он нашел еще один документ, который не может прочитать. Так, может быть, Дон сумеет ему помочь?..

– Когда же вы приедете? – под конец спросил он.

Дон пробормотал что-то уклончивое и повесил трубку.

Но буквально через десять минут, повинуясь внезапному приступу жажды деятельности, он решил поехать, хотя бы ради того, чтобы положить конец этой тягомотине.

«Временно отсутствует», – написал Дон нечитабельным почерком на клочке бумаги и прилепил скотчем на дверь своего кабинета в Лундском университете. С ума можно сойти от этих студентов! А в самом низу, мелко, – номер отключенного мобильного телефона. Отключенного на тот случай, если кому-то, вопреки здравому смыслу, удастся расшифровать эти цифры.

Потом он сел в свой «рено», стоявший уже полгода без движения на парковке Института истории, сунул ключ в замок зажигания и без особой надежды повернул. Как ни странно, мотор завелся.

Отложив статью, Дон посмотрел в грязное окно – может быть, ему удастся вновь испытать радостное чувство от волшебного вида на Веттерн и Висингсё? Но нет, Анх занимал все его мысли, и переключиться он уже не мог.

Анх… крест с петлей, Crux ansata, изначальный крест, символ планеты Венера. Иероглиф, который можно расшифровать как «жизненная сила», «вода и воздух», «бессмертие», «соль мира». Все это, впрочем, только предположения, даже египтологи не могли сказать точно, каково значение Анха.

Одна из теорий – Анх символизирует женскую матку. Другая – это карта Египта. Вертикальная планка символизирует Нил, петля над поперечиной – дельту Нила. Еще одна группа ученых – очевидно, с более практическим направлением ума – утверждала, что Анх – не что иное, как сандаль…

С другой стороны, если верить розенкройцерам[18], Анх может открыть ученым врата Подземного мира. Но вот вопрос: кто сейчас всерьез воспринимает розенкройцеров?

Ответ: на удивление, многие. К сожалению. Во всяком случае, многие студенты на его семинарах по сравнительной мифологии. Но тех-то привлекают не только мистические теории розенкройцеров. Почему бы не Атлантида? Или летающие тарелки в Росуэлле? Или расплывчатые теории каббалы насчет десяти сефиротов, создавших мироздание? Или последний пример – шестичасовой семинар об исчезнувших цивилизациях в Лемурии и Агарте? Почему бы нет? Тут только начни!

После потрясшей его встречи с нацистами на Гальгамаркен Дон покинул Карлскруну. Вначале он жил у сестры. Та быстро поняла, что происходит с братом, и посоветовала ему заняться чем-то совершенно другим. Со временем он осознал, что пыльная кафедра в Лунде стала его спасением.

Бубе коллекционировала нацистские символы. Это было похоже на то, как дети расковыривают корочки на ссадинах. Для Дона занятия со студентами означали примерно то же самое: он хотел вскрыть рану и вылечить ее. В своих исследованиях он словно пытался вытащить на солнечный свет поселившихся в его душе демонов.

Введение в диссертацию Дон посвятил Генриху Луитпольду Гиммлеру и созданному им «Аненербе» – обществу по изучению интеллектуальной истории древности. Главному идеологу холокоста пришло в голову, что Германия без национальной идеи не сможет достичь уготованного ей величия. И он надумал эту национальную идею сочинить, а для этого надо было восстановить – или, вернее, возродить – германские мифы.

Дон проследил каждый отросточек, каждую паранойяльную идейку вплоть до жалкого конца: выдуманные древние руны, идиотское Копье Судьбы, утерянная арийская родина на краю земли, Ультима Туле. И наконец, сама свастика – символ Солнца и культа Митраса[19], который немецкие романтики безосновательно отнесли к арийской расе и еще более безосновательно – к германской.

С каждым разоблаченным мифом драконы детства пугали его все меньше. Нельзя сказать, чтобы он совсем избавился от детских страхов, но теперь он мог их хоть как-то контролировать. Все это смехотворно, почему он должен бояться? Оказалось, что даже Гитлер не особенно верил в эти теории. Дон помнил цитату наизусть, как, впрочем, и все цитаты – дословно.

Зачем нам показывать всему миру, что мы, немцы, не имеем древней истории? Неужели недостаточно, что, пока римляне строили огромные и красивые дома, наши предки все еще жили в землянках? Гиммлер теперь раскапывает эти землянки и прыгает от восторга, найдя черепок глиняного горшка или каменный топор. Единственное, что мы доказываем, – что мы кидали копья с каменными наконечниками и сидели на корточках у костров, в то время как Греция и Рим достигли вершин цивилизации.

Лучше бы нам помалкивать, а Гиммлер трещит без умолку – ему хочется привлечь внимание. Сегодняшние римляне обхохочутся, глядя на его находки.

В дальнейшем Дон проанализировал мифы о руне «зиг», волчьем крюке, солнечном кресте, эсэсовских кольцах с черепами. Он занимался обществом Туле, загадочной личностью Карла Марии Вилигута… и, наконец, легендой о «черном солнце», изображенном на хрустальной тарелке из нижнего ящика бабушкиного комода.

Под конец Дон доказал, что все нацистские символы либо выдуманы, либо использованы неправильно; все это был лишь грандиозный спектакль для зомбированных масс – люди получили уходящую в глубокую древность историю, оправдывающую новую национальную идею: уничтожить всех, кто на нас не похож.

После защиты диссертации, во многом избавившись от своих страхов, Дон продолжил работу. Он отошел от нацизма и занялся критическим анализом вообще всех символов и мифов. Но тут его подстерегала неожиданность.

Поначалу мало кто заметил, что кафедра истории ввела курс древних легенд и мифов. Но слухи понемногу распространялись, и на лекции Дона потоком хлынули одержимые символами и ритуалами психи – мало того что они занимались любимым делом, углубляясь в доисторический оккультизм, им еще за это платили стипендию! О том, что могут нафантазировать эти пропахшие таинственными курениями люди, если узнают про найденный в затопленной шахте ключ в Подземный мир, Дону и думать не хотелось.

Он зажмурился, покачал головой и встал, не отрывая глаз от пейзажа за окном.

Shaynkayt, красота…

Самое красивое – простота. Так что наверняка есть какая-нибудь простая разгадка, куда более будничная, чем на-придумывал себе этот ныряльщик.

Он толкнул стеклянную дверь и начал спускаться к стоянке по инвалидному пандусу. Облако-скумбрия уплыло на север, и весь простор, насколько хватало глаз, был залит абрикосовым светом закатного солнца.

Дон немного задержался перед проржавевшей дверцей своего «рено-5» и несколько раз глубоко вдохнул свежий прохладный воздух. Сколько еще до Фалуна? Пять часов? Шесть?

Открыл дверь и сразу полез в сумку. Покопавшись, нашел то, что нужно, – серебристую конвалюту. Выдавил пять капсул по сорок миллиграммов: двести миллиграммов риталина. Подкопил слюну, кинул капсулы в рот, разжевал, чтобы быстрее подействовало, и проглотил.

Щекочущее чувство бодрости, рассчитал он, должно появиться после Гренны. Потом, может быть, придется добавить, перед поворотом на Муталу и Оребру.

Оттуда до Фалуна уже недалеко… пятидесятая дорога, вспомнил он. Дальше надо искать указатель на Свартбек. Там направо, потом еще раз направо, на проселок, а потом, у заброшенного амбара, свернуть налево и проехать еще шестьсот метров.

Как проедете шестьсот метров, сказал ныряльщик, ищите деревянный забор, там один такой. И веранда застеклена.

9. La Rivista Italiana dei Misteri dell'Occulta

Форточка в спальне с грохотом закрылась от внезапного порыва ветра, и почти сразу донеслось глухое ворчание грома.

Эрик Халл полусидел в постели, прикрыв ноги одеялом. Пружины матраса прогибались под его мощным телом, как гамак. На тумбочке – бутылка с джином и полупустой стакан.

Тяжелая грозовая туча закрыла все небо, и стало почти темно.

Эта паскуда выболтала все, о чем он просил ее помолчать. «Далакурирен» поместил его рассказ, перевранный и вывернутый наизнанку.

Крест Анх – ключ от Подземного мира, ни больше, ни меньше, да еще портрет… поглядев на такую рожу, ни один человек на земле не станет воспринимать его всерьез. Никому уже не интересно, а он ни с того ни с сего опять вылезает с каким-то бредом насчет египетского креста, который якобы нашел в шахте… Паяц, да и только. Он сделал большой глоток джина.

Паяц и есть паяц… что, интересно, подумали девки из «Dykedivers», когда он послал им снимки креста? Это было задолго до этой сволочной статьи, прошло уже несколько дней – ни ответа, ни привета.

Небо прорезала ветвистая молния, громыхнул гром, и полил дождь.

Эрик повернулся к стене и закрыл глаза. Через несколько минут посмотрел – за окном настоящий водопад. Паяц и есть паяц… но нет же, нет!

Стоит зажмуриться – и он опять в том гроте, слышит хруст пальцев под ножом, падает навзничь в воду под тяжестью мертвого тела.

Он сжал зубы и со свистом втянул воздух, словно от боли, – видения стали почти маниакальными.

Потом он спустил ноги на коврик и потоптался немного, пытаясь найти баланс, – его заметно качало. Чтобы заставить себя встать, пришлось сделать усилие.

За грохотом грозы скрип двери был почти не слышен. Эрик постоял немного, стараясь не глядеть на рюкзак в углу, где, завернутый в махровое винно-красное полотенце, лежал крест. Но не удержался.

Сверток казался очень легким. Не разворачивая, Эрик нащупал пальцами рукоятку креста.

Там, за стеной дождя, за густым сосняком, – торфяное болото. Сейчас бы пойти и утопить этот чертов крест, плевать на дождь… вот уж обрадуется эта профурсетка, да и девки из «Dykedivers», и вся эта газетная сволочь, включая поганых читателей! И самому неплохо бы утопиться. Надоело… Все равно никто его искать не станет.

Дайвер откинул полотенце. Идеально белый металл… ну нет, ни один нормальный человек не станет кидать такую штуку в болото. Он погладил крест. От креста исходил леденящий холод, точно его только что вынули из морозильника. Заломило не только кончики пальцев, но и всю руку.

Покачиваясь, Эрик направился в кухню.

Середина дня, но в кухне темно, фарфоровый светильник освещает только часть кухонного стола. Он сел на раздвижной диванчик и положил крест в центр светлого круга.

Сантиметров сорок длиной, выкованный, очевидно, целиком – никаких следов пайки или сварки. Только сейчас он заметил, что металл гладкий не везде – вдоль рукоятки вьется какой-то орнамент. Даже не орнамент, а надпись, но настолько мелкая, что прочитать ее невооруженным глазом, как он ни старался, не смог, – блестящий металл отсвечивал, и различить текст не удавалось. Лупа и мощный карманный фонарик не помогли.

Эрик сдался и снова завернул крест, чтобы на него не смотреть. Приедет Тительман – разберемся. Если этот сукин сын все-таки приедет.

Он покосился на спиральный блокнот у телефона, где он записал номер жирным графитовым карандашом. Позвонить ему, что ли, еще раз… впрочем… графитовый карандаш?

Эрик, не вставая, заерзал по диванчику и дотянулся до блокнота и карандаша.

Первым делом он вырвал листок с номером и адресом Тительмана, чтобы не потерять, хотя звонил ему уже столько раз, что помнил номер наизусть. Затем вырвал еще один листок, туго обернул вокруг вертикальной планки креста и начал водить карандашом, держа его почти параллельно бумаге.

Молния сверкнула, как ему показалось, прямо у него за спиной. Он вздрогнул и посмотрел в окно. Старый деревянный забор был совершенно неразличим за сплошной стеной дождя. Двадцать один, двадцать два… на третьей секунде громыхнул раскатистый гром. Если так будет продолжаться, гроза пройдет прямо над домом.

Эрик вернулся к прерванному занятию. Постепенно в тонком слое графита вырисовывались загадочные витиеватые значки:

Во рту у него пересохло. Он заработал карандашом еще быстрее.

На бумаге появлялись новые и новые значки. На первом листке уже не осталось места. Его, собственно, уже перестали интересовать эти иероглифы, но руки механически отрывали листок за листком и продолжали работу. Почему-то он не мог остановиться.

Надписи были везде – и на вертикальной планке, и на поперечине, и на петле.

Эрик тряхнул головой, чтобы избавиться от наваждения. Казалось, все эти манипуляции проделывает за него кто-то другой, а он сам не более чем зритель.

Сверкнули две молнии подряд, и почти сразу дом затрясся от тяжкого грохота. Эрик словно очнулся и отложил карандаш. Далеко не сразу появилось чувство, что руки опять подчиняются его воле и желаниям.

А желание было одно – смести все эти клочки бумаги в кучу и сжечь. Он даже не стал разглядывать, что у него получилось: во-первых, света недостаточно, а во-вторых, он почему-то твердо знал – все это надо уничтожить.

Все уничтожить.

Он собрал черные от графита листки, отнес в гостиную и бросил в камин.

Опять сверкнула молния, и с треском разрываемого полотна ударил гром. Эрик дослушал долгие затихающие раскаты и зажег спичку. Бумага долго не загоралась, но наконец вспыхнула вся разом, словно по команде.

Он сел на коврик перед камином и обхватил колени руками. Ему представилось, как крест Анх исчезает в черной воде болота… так и сделаю, надо выкинуть эту штуковину немедленно, с чертовщиной лучше не связываться…

Теперь чертовщина мерещится, смутно подумал дайвер. Это джин во всем виноват… бред какой-то. Чем он, собственно, занимался – там, за столом?

Внезапная боль заставила его втянуть голову в плечи.

Это что еще за новости…

Он ощупал голову рукой. Похоже на удар током… прострелило всю голову, от шейных позвонков и до лобной кости.

Эрик вгляделся в темный переплет окна – ему показалось, что во дворе кто-то есть.

Ничего не видно, кроме его собственного отражения. По стеклу водопадом катится вода.

Кто там?

Молния, удар грома. Он инстинктивно отшатнулся. Черт знает что!

Эрик несколько раз глубоко вдохнул, заставил себя встать, подойти к окну и отодвинуть штору.

Кто там?

Есть там кто?

Поначалу за стеной дождя он ничего не видел, но глаза понемногу привыкли. Во всяком случае, край веранды он различал четко.

Он перевел взгляд на водосточную трубу, из которой низвергались потоки воды. Мокрая трава, размытые следы граблей, пузырящиеся лужи на гравии… кусты крыжовника… дальше, дальше… что это там, у калитки?..

Над низким деревянным забором маячит темный силуэт. Эрика словно отбросило от окна. Он прижался лицом к стене. Этого не может быть…

Чья-то невидимая рука прикрутила звук – многоголосый рев ливня сменился тихим бормотанием.

…Тительман?

Сверкнула молния, но грома он не услышал. Вместо грома та же рука повернула выключатель. Сразу, как по команде, стало светлее. На полу обозначился прямоугольник света из окна.

Эрик медленно отнял руки от стены – на обоях остались два влажных пятиконечных веера.

Он нерешительно вернулся к окну. В сизой грозовой туче обозначился светлый прогал – там угадывалось солнце. Ливень прекратился.

Он не ошибся – в моросящем дожде у калитки стоит… женщина?

Да, женщина. Стоит, повернувшись в профиль. Прозрачная дождевая накидка, стройная фигура в высоких сапогах.

Женщина повернула голову и посмотрела в его сторону. Странно. Она не могла его видеть, но у него появилось ощущение, что их взгляды встретились.

Девушка, совсем молоденькая, стоит не двигаясь, словно ждет, пока он насмотрится и выйдет ее встретить.

– Signor Hall?

Эти слова были произнесены в ту самую секунду, когда Эрик решился наконец открыть застекленную дверь веранды.

Он сунул босые ноги в деревянные сабо. Девушка приветливо махала ему рукой:

– Mi scusi può uscire un attimo? Извините, могу я войти?

Тихий ломкий голос, но Эрику показалось, что она не кричит от калитки, а шепчет ему прямо в ухо.

Он облизнул губы – язык не слушался. Мало того что он не знал, что сказать, он еще и понятия не имел, на каком языке она к нему обращается.

Снова этот странный шепот:

– Синьор Халл?

Эрик дотронулся до болезненной точки на шее, и у него появилось желание повернуться, закрыть дверь и запереться. Но вместо этого он, как околдованный, двинулся ей навстречу по усыпанной гравием дорожке, старательно обходя лужи.

Она махала рукой и улыбалась.

Выглянуло солнце, в его лучах серебрились живые нити слепого дождя. Ничего, обойдется… Картинка креста и исчерканных загадочными иероглифами листков бумаги померкла.

К собственному удивлению, Эрик тоже улыбнулся и даже помахал рукой. Бояться нечего – девчонка. Чуть ли не подросток.

– Scusi per l'intrusione, signor Hall…[20]

Она протянула ему крошечную руку. Эрик заметил вылезший из-под рукава кофты краешек нежно-розовой блузки. Надо что-то сказать, дальше молчать неудобно.

– Speak english?

Девушка сбросила капюшон дождевика:

– О, yes, of course… – Она приветливо улыбнулась.

Очень короткая стрижка, чуть ли не под машинку. Он посмотрел на ее шею – под кожей угадывался пульс.

– Прошу извинить за вторжение, синьор Халл, – сказала она по-английски. – Меня зовут Елена Дуоми…

– Елена…

– Елена Дуоми. Я работаю в «La Rivista Italiana dei Misteri dell'Occulta», итальянском журнале мистики и оккультизма.

Эрик напрягся – открывать калитку или не открывать? После этой сучки с фотоаппаратом он предпочел бы не иметь дела с журналистами.

– Ну да, да… знаете ли… – промямлил он, не зная, что сказать, но девушка пришла ему на помощь.

– Все дороги ведут в Рим, но из Рима сюда довольно далеко, – улыбнулась она, – может быть, вы разрешите взять у вас короткое интервью? И неплохо бы немного обсохнуть… – Она опять широко улыбнулась – мягкие губы, не накрашенные, но все равно очень яркие. – Надеюсь, вы ничего не имеете против?

Он посмотрел на свою руку, лежащую на засове калитки. Открывать или нет?

– Откуда вы узнали, как меня найти?

– О… мне помогла полиция. Мы уже писали о l’uomo sotto sale, засоленном человеке, в предыдущем номере, но интерес очень велик… – Она приблизилась на шаг и остановилась. – Мы его так называем, засоленный человек, этот невероятным образом сохранившийся труп, что вы нашли там, в шахте. Версия полиции, как я уже сказала, мне известна…

Она посмотрела на него искоса, положила свою руку на его и мягко помогла отодвинуть засов.

– Я уже была там, у этой шахты. – Девушка-подросток прошла несколько шагов к веранде и обернулась. – Я понимаю, надо было бы предупредить, но я просто не успела… вы даже не представляете, какой интерес вызовет у наших читателей интервью с вами! Услышать историю этого отважного погружения… вы себе даже не представляете!

Эрик пощупал ноющий затылок, пытаясь собраться с мыслями. Ему ничего не оставалось, как улыбнуться и пригласить малышку в дом.

Пока Елена Дуоми стягивала промокшие сапоги, он быстро прошел в гостиную – ему не хотелось опять предстать в смешном виде. Взял крест со стола, огляделся и затолкал его в ворох бумаг у камина.

Не успел он встать, как послышались шаги. Они прошли в кухню и присели за стол. Елена достала из сумки диктофон и нажала кнопку «запись».

– Только для La Rivista… исключительно для итальянского журнала мистики и оккультизма – интервью со шведским дайвером Эриком Халлом.

Ему не пришлось особенно задумываться – поначалу она задавала те же вопросы, что и все остальные, поэтому он исподтишка разглядывал ее лицо.

А может быть, она не так уж и молода. Эта болезненная складка у рта, странный, словно ищущий что-то взгляд…

Но вскоре ему пришлось сосредоточиться. Выяснилось, что итальянская журналистка куда дотошнее своих шведских коллег. Несмотря на его убогий английский, она вытягивала из него все новые и новые детали, просила подробно описать запутанный маршрут в подземных коридорах, спрашивала о таких вещах, которые полиции даже в голову не приходили, – и тщательно все записывала.

Больше всего ее интересовал грот, где он нашел «засоленного человека». Она спросила, как и прочие, о меловых надписях на стене, но в отличие от других была осведомлена о происхождении загадочных слов Niflheimr и Náströndu. Он теперь тоже это знал – исландские саги Снорре Стурлассона.

И не только это. Из ее вопросов Эрик быстро понял, что итальянка куда сильнее его в древнескандинавской мифологии, хотя за последние недели, пока теория о «ритуальном убийстве» не обернулась мыльным пузырем, он немало накопал в Интернете.

Она расспрашивала и расспрашивала, а Эрик косился в окно. Уже почти стемнело. Неплохо бы оставить ее на ночь…

– А теперь, я думаю, пора что-нибудь выпить, – перебил он итальянку.

Она отрицательно помахала рукой, но он уже встал и подошел к буфету. Взгляд его упал на несколько свечей в старинных, с патиной, бронзовых подсвечниках. Эрик поставил их на стол, зажег и вернулся к полкам. Где-то у него были три бутылки «Пата Негра», давным-давно оставленные матерью. Сам он, если хотелось выпить, предпочитал напитки покрепче, но для такого случая можно сделать исключение.

Эрик открыл бутылку, наполнил до краев два бокала. Он был почти уверен, что девушка откажется.

– Grazie, спасибо.

Итальянка сделала большой глоток, закрыла подведенные зеленые глаза и довольно долго не открывала. Потом посмотрела на него долгим, внимательным взглядом и сменила тему.

А есть ли у синьора Халла какие-то предположения – как этот человек попал в шахту? Что он думает, например, по поводу найденных старых газет? Удалось ли уточнить хотя бы примерно время гибели?

Она задумчиво и заинтересованно кивала, слушая его рассуждения. Он налил себе виски и украдкой посмотрел на нее. Никакой реакции.

Девчонка, подумал он, сколько ни крась глаза, все равно видно – девчонка. Маленькая сексуальная итальянка, неисповедимыми путями появившаяся на его даче под Фалуном.

К вечеру в доме стало жарко. От жары и от выпитого за весь день спиртного на лице Эрика выступили крупные капли пота. Он вытерся рукавом. Итальянка достала из сумочки газетную вырезку – это было то самое злосчастное воскресное приложение к «Далакурирен».

– А вот это все насчет креста… это правда? – Она показала пальцем на последний абзац.

Вид у него был, наверное, глупый, потому что она засмеялась:

– Нет-нет, я по-шведски не читаю… один полицейский любезно перевел мне статью, тут написано, что вы что-то там… напридумывали?

Она улыбалась так заразительно, что Эрик не удержался от ответной ухмылки.

– Но я-то вам верю! Я уже позвонила редактору, он говорит, что находка делает всю эту историю еще более увлекательной. Он настаивает, чтобы я по крайней мере привезла фотографию.

Он вспомнил эту сучку с фотоаппаратом и нахмурился.

– Только один снимок, – настаивала итальянка. – Один снимок, и я исчезаю. Это очень важно для меня.

Очень важно для меня…

– Да, снимок креста… неплохо бы, да?

– Я была бы вам очень благодарна…

Эрик встал. Его качнуло, и он для надежности оперся на дверной косяк. Пот катился по спине ручьями.

Итальянка выключила диктофон, спрятала в сумку и подошла к нему вплотную.

– Я могла бы вам помочь, – прошептала она, – если только вы скажете, где крест.

Она дышала ему прямо в ухо. Он никак не мог сообразить, что ей вдруг так припекло увидеть этот крест. Но как бы ни был он пьян, все же сообразил – если сразу показать ей крест, она повернется и уйдет.

– О'кей, – пробормотал Эрик. – Помочь – это хорошо…

Он многозначительно посмотрел на итальянку. Она улыбнулась и кивнула.

– Проводи меня на свежий воздух… – твердо продолжил дайвер, неожиданно переходя на «ты». – Пойдем, я покажу тебе кое-что… а потом можешь щелкать свой крест, сколько влезет…

Итальянка покачала головой, он сначала не понял, что это значит, но потом сообразил – согласилась.

Она ждала его на тропинке у крыльца веранды – хрупкая, пальцем перешибешь, подумал он. Спустившись, он попытался обнять ее за плечи, но она увернулась.

Он пробормотал что-то несвязное – что-то там о даче, о матери… его смутно удивило, что итальянка засмеялась. Можно подумать, поняла хоть слово. Она ж по-шведски ни бум-бум…

Они обошли дом. Итальянка шла впереди, и он с трудом подавлял желание схватить ее за мягко покачивающиеся узкие бедра.

На веревке за домом в лунном свете белели полотенца. Эрик сорвал с прищепок пару штук и знаком пригласил итальянку следовать за ним.

Они уже дошли до опушки сосняка, как Елена Дуоми вдруг резко остановилась и подняла голову. В небе сияла полная луна.

– Quanto е bello…[21]

Ему показалось, что она засомневалась, идти ли дальше, и подтолкнул ее в спину. К его удивлению, она без сопротивления двинулась вперед, в темноту.

Пока они шли рядом по узкой лесной тропинке, итальянка продолжала спрашивать, как выглядел этот крест, пытался ли он его исследовать… и все время интересовалась, не нашел ли он в шахте еще что-нибудь, о чем не сказал в полиции. Но Эрик, даже если бы и захотел, не мог бы ответить – горло у него перехватило от желания.

Он нащупал в темноте ее руку, но девушка ускорила шаг, и через минуту они вышли на берег лесного озера.

На поверхности воды, у берега, белел целый остров кувшинок. Обычно они отцветали еще в августе, но в этом году задержались, и кожистые зеленые блюдца с уходящими глубоко в ил корнями покрывали почти половину озера.

Эрик ступил босой ногой на влажные доски мостков и заметил, что итальянка не выказывает никакого желания следовать его примеру. Он неуклюже пробежал до самого конца мостков и начал раздеваться. Она стояла на берегу, скрестив руки на груди. В призрачном лунном свете ему никак не удавалось различить выражение ее лица.

– Итак… хочешь увидеть крест, Елена? – крикнул он по-английски. – Если и в самом деле хочешь, поплавай со мной!

Он разделся догола и постоял немного, давая ей возможность полюбоваться на его статную фигуру.

– Синьор Халл…

Ему показалось, что она прошептала эти слова ему на ухо. Чушь какая-то… Он прыгнул в воду.

Эрик нырнул довольно глубоко, может быть, даже очень глубоко – тело после выпивки было словно налито свинцом. Он сделал судорожный гребок, потом еще один, посильнее, и его вынесло на поверхность. Переведя дыхание, он лег на спину и открыл глаза. Проморгавшись, он заметил, что итальянка уже стоит на мостках, голая, почему-то с черной повязкой на руке.

Тело ее в лунном свете казалось совершенно белым, чернел только треугольник волос в низу живота. Она гибко потянулась, нырнула и поплыла кролем на середину озера.

Он попытался поплыть вдогонку, но быстро сдался. А дальше… странно, время словно остановилось. Они, как поплавки, качались на воде, не приближаясь и не удаляясь, и смотрели на далекую луну. Елена, казалось, совершенно не обращала на него внимания.

Девушка вылезла из воды первой, завернулась в полотенце и отошла на полянку поблизости.

Эрик заторопился – ему показалось, она уходит.

Оставляя на досках мокрые следы, он побежал на полянку, опустился на корточки и вновь попытался ее обнять. Но она ловко отстранилась и сказала холодно:

– Вы обещали показать крест.

– Да, да – бормотал он, пытаясь поймать ловко ускользающую от него девушку.

– Сначала принесите его сюда.

Из-под длинных ресниц на него смотрели зеленые глаза в траурной рамке маскары. Он неохотно поднялся.

Голый по пояс, с обмотанным вокруг бедер полотенцем, Эрик поплелся к даче. Через несколько минут он вернулся, триумфально подняв над головой откупоренную бутылку вина.

Но вино ее не интересовало. Она впилась взглядом в предмет, который он держал в другой руке, – металлический крест цвета слоновой кости с петлей.

– Bentornata[22], – пробормотала итальянка.

Эрик протянул ей крест.

Она даже не позаботилась одеться – так и сидела, завернувшись в купальное полотенце, и неотрывно разглядывала крест Анх, а он потягивал вино из горлышка.

Несколько раз он сделал попытку протянуть ей бутылку, но итальянка просто отодвигалась, не поднимая глаз… он не понимал, ни чем она занимается, ни почему это продолжается так долго. Она медленно поворачивала крест, словно бы читала эти выгравированные закорючки… ему даже показалось, что она шепчет что-то, отдельные слоги…

Эрик уставился на нее с внезапно проснувшимся пьяным любопытством. Нет, должно быть, показалось – губы итальянки были плотно сжаты.

– Это мой крест, – пробормотал он. – Это я его нашел. – Он подвинулся поближе. – А я еще там кое-что нашел… еще один маленький сюрприз… И никто о нем не знает… только я и знаю.

Она медленно подняла на него глаза.

– Но это за отдельную плату… Поцелуй… Один поцелуй… и я тебе покажу.

Она коротко засмеялась.

– Поцелуй… – повторил он, еле ворочая языком. – Поце…

С неожиданной для пьяного быстротой дайвер обхватил итальянку за плечи и впился ей в губы. В ту же секунду он ощутил резкий удар локтем в живот, и у него перехватило дыхание.

Он покачал головой, изображая обиду:

– Всего-то один поцелуй…

– Где? – услышал он ее голос.

Он уже привык, что итальянка скорее шепчет, чем говорит, но на этот раз голос был совсем иным – резкий, уверенный. Его затошнило, во рту появился отвратительный кислый вкус. Внезапно он потерял самообладание:

– Это тебе будет стоить, поняла, сука?

Он бросился на нее, повалил, прижал руки к земле коленями и сорвал с нее полотенце. На какую-то секунду он не уследил за ее рукой. Ему удалось парировать удар, но щека загорелась. Откуда столько силы в этой почти детской ручонке?

Эрик был вне себя. Ему вспомнились невыносимая вонь в этой трижды проклятой шахте, девица-фотограф с ее конским хвостиком и издевательскими фотографиями…

Ему удалось перехватить ее руку и снова прижать к земле. Он избавился от полотенца на бедрах и передвинулся вперед, усевшись ей чуть не на шею. Но в ту же секунду ему показалось, что голова его лопнула. Режущий звук немыслимой силы, как будто циркулярная пила впилась в череп.

Эрик прижал руки к ушам, как будто это могло помочь… но в ту же секунду, как он отпрянул от итальянки, звук исчез так же внезапно, как появился.

Он сделал еще одну попытку ее схватить.

Послышался звук разбитого стекла.

Он так и не понял в оставшиеся ему секунды, откуда взялась эта разбитая бутылка.

Ему также не суждено было узнать, что удар был такой силы, что острое стекло пробило височную кость и впилось в мозг, пропахав в нем страшную кровавую борозду…

И наступила тишина – только лепет ветерка в верхушках сосен, мягкое чмоканье волн и звук мотора приближающейся машины.

10. Дон Тительман

Дон остановил «Рено» у забора и выключил зажигание. Мотор, словно в агонии, дернулся несколько раз и затих – и в ту же секунду ночь прорезал рев мотоцикла. Дон успел посмотреть в зеркало заднего вида – красный габаритный фонарь мелькнул и исчез в темноте.

Он нащупал кое-как обмотанный изолентой рычаг ручного тормоза и потянул наверх. Дверь удалось открыть не сразу, пришлось несколько раз потянуть за рукоятку, прежде чем раздался заветный щелчок.

Рев мотоцикла слышался уже где-то вдалеке, но у Дона был превосходный слух.

Четырехтактный двухцилиндровый оппозитный мотор с низким центром тяжести. Максимальная скорость при восьми тысячах оборотов далеко за двести пятьдесят километров в час. Немецкий мотор. «БМВ».

Дон повернулся, опустил ноги на землю и потянулся – после долгой езды тело было совершенно ватным. Вычислительная машина в голове уже работала вовсю.

Bayerische Motoren Werke. Это им впервые удалось сделать работающий турбовинтовой двигатель. 18 июля 1942 года двигатель был установлен на «Ласточке» – «Мессершмите ME 262». Пробные полеты в Нижней Саксонии проведены в 1944 году, а в сорок пятом самолет уже принимал участие в отчаянной и безнадежной обороне Штутгарта, Ульма, Мюнхена, Инсбрука, Зальцбурга… Последнее слово немецкой военной техники, если не считать «Фау-2». Это было…

Дон ударил по окантовке двери, и внезапная боль в руке прекратила мучительную работу памяти. Он вылез из машины, с третьей попытки захлопнул дверь, отряхнул с руки чешуйки ржавчины и посмотрел на забор.

Он, конечно, не знал, что ему предстоит увидеть. Но то, что ни в одном окне не горел свет, в его расчеты не входило. Было всего только… впрочем, что ж, уже почти одиннадцать. Может быть, дайвер уже спит… Дом с погашенными окнами, купающийся в лунном свете…

Впрочем, с чего бы ему спать? Эрик Халл, судя по всему, полуночник. Во всяком случае, он ни разу не позвонил ему днем – всегда за полночь, и сонный Дон вынужден был выслушивать очередную несвязную теорию о происхождении странного креста.

Можно же просто постучать, решил он. В деревне все так и делают – пришел и постучал.

Дон пошел вдоль забора, ведя, как в детстве, пальцем по штакетнику. Рука наполнилась приятным вибрирующим гулом. Дача построена с большой любовью, машинально отметил он, это видно даже в темноте.

Отодвинул засов и открыл калитку. Калитка с неприятным хрустом проскребла по гравию.

Он прислушался. Где-то вдали все еще был слышен рев мотоцикла. Из водосточной трубы в бочку падали редкие капли. Наверное, гроза, застигшая его в пути, дошла и сюда… Но сейчас небо было чистым и звездным.

На удивление тепло, подумал Дон, подошел к остекленной веранде и полюбовался своим отражением в лунном свете.

Постучал – тишина. Заглянул в дверное окно. За дверью он разглядел пару сапог, чуть подальше – старинные мурские часы[23] с кукушкой, два плетеных кресла с вышитыми подушками, пара старых сабо. На вешалке – ветровка и вязаный голубой свитер. Рядом – большой плакат с изображением полевых цветов Швеции, и как раз под букетиком незабудок разместилась подставка для зонтов.

Он еще раз постучал – на этот раз не так робко. Теперь Халл не мог его не услышать, даже находясь в другом конце дома.

Дон прислушался. Ни звука, только шепот ветра в кустах крыжовника и капающая в переполненную бочку вода.

Он уже начал соображать, где искать ночлег, но на всякий случай нажал ручку. Дверь со скрипом открылась.

Он постоял в нерешительности на крыльце, потом вошел на веранду. Запах красного вина и догоревших свечей.

– Есть здесь кто-нибудь?

Минутная стрелка на мурских часах с тихим звоночком передвинулась на одно деление.

– Алло?

Дон стоял в темноте, не зная, что предпринять. Не зря же он ехал сюда, в эту чертову даль!

Он подошел к двери рядом с цветочным раем и постучал. Никакого ответа, только еще один звоночек минутной стрелки.

Продолжая окликать невидимого хозяина, Дон прошел через прихожую в гостиную с обитыми розовым плюшем креслами. Дальше был увешанный лоскутными коврами коридорчик с двумя дверями. Он выбрал зеленую, в хуторском стиле, и оказался в довольно большой квадратной комнате с окнами на задний двор. Здесь тоже никого не было. Он повернул назад.

За другой дверью была кухня. На него злобно уставился красный глазок включенной кофеварки.

Значит, дайвер где-то близко. Не мог же он уехать, оставив кофеварку включенной.

На столе бокалы и две бутылки вина. Дон включил фарфоровый светильник над столом – в одной из бутылок осталась примерно половина.

Вдруг он увидел чей-то длинный и тонкий силуэт в окне и вздрогнул. Сердце лихорадочно забилось. Но он тут же сообразил, что это его собственное отражение.

Горбоносым он был всегда – настоящий jiddische nuz, еврейский нос, торчащий из физиономии, как сломанная вешалка. Большие летчицкие очки Дон купил несколько лет назад, когда ухудшилось зрение, и примерно тогда же начали редеть и седеть волосы. Сутулился он еще со школьных лет, а вот когда так исхудал, что кожа на руках пожелтела и сморщилась, он даже припомнить не мог. Вельветовый пиджак мало что скрашивал, наоборот, даже подчеркивал усталую дугу плеч… Единственная деталь его облика, которой он мог гордиться, – новые сапоги от «Др. Мартене», но их в окне видно не было. Старею, необратимо и неуклонно старею, подумал он без особой грусти.

Со стороны холодильника у плиты послышался какой-то звук. У него снова забилось сердце.

Он мгновенно понял, что это всего лишь автоматически включившийся вентилятор, но сердцебиение не унималось. Он знал это состояние – сейчас появятся отвратительная сухость во рту и боль в горле, как при ангине.

Он покопался в сумке и извлек упаковку клоназепама русского производства. Ладно, сгодится. Кинул в рот шесть двухмиллиграммовых таблеток и огляделся, чем бы запить. Подошел к столу, быстро налил стакан вина и опрокинул в рот. Вино имело привкус железа.

С трудом проглотив таблетки, Дон подумал, что его действия вряд ли подходят под определение chushever mentsh, приличный человек. Приличный человек не станет пить чужое вино без спроса, как сказала бы Бубе. Но ведь он приехал сюда, на дачу Эрика Халла под Фалуном, не по своей инициативе, его пригласили, мысленно оправдался он.

Дон поставил бокал на стол и прислушался к тиканью мурских часов. Посмотрел на свои – полдвенадцатого.

Что ж, можно и подождать. Но тогда надо, по крайней мере, включить свет. В коридорчике выключателя он не обнаружил, а вот в большой комнате с зеленой дверью кнопка нашлась мгновенно.

Окна дружно засверкали. Он вздрогнул – в торце комнаты маячила огромная человеческая фигура без головы и ступней. Дон подошел поближе и пощупал – гидрокостюм, холодная резина… или пластмасса… или из чего там их делают. Он мысленно подивился – что за человеком надо быть, чтобы добровольно лезть в лабиринты сотни метров под водой. Сам он и на суше ориентировался с большим трудом.

Он слегка потянул костюм. Дверь, мяукнув, отворилась, хотя это и не входило в его намерения.

На постели кто-то лежит… нет, это всего лишь ворох одеял.

Все говорило, что дайвер где-то поблизости, – компьютер включен.

Дон подошел поближе и тронул мышку. На дисплей была выведена статья о кресте Анх в местной газете. На полу – газеты с фотографиями, снимки голых женщин с раздвинутыми ногами, грязная одежда, чашки и стаканы.

Chazershtal, настоящий свинарник.

Он уже хотел выйти, как его взгляд упал на предмет, не особенно вписывающийся в обстановку.

На тумбочке, за бутылкой с джином, стояла старинная фотография в сепии, изображающая… церковь?

Он перешагнул через кучу одежды на полу и дотянулся до снимка.

Нет, это не просто церковь. Скорее кафедральный собор. Три могучих нефа, крест на фасаде, высокая башня с коническим куполом, четыре шпиля поменьше по углам.

Правая половина фотографии поблекла. На булыжной мостовой перед собором – три маленькие нерезкие фигурки. Очевидно, родители с ребенком. Они, скорее всего, попали в кадр случайно. Судя по костюмам прохожих и качеству снимка, фотография очень старая.

Он перевернул снимок. Оказывается, это вовсе и не снимок, а почтовая открытка. Марки и адресата не было. Слева наверху надпись:

La cathédrale Saint Martin d'Ypres

Вместо подписи – отпечаток накрашенных губ. А над поцелуем несколько строк синими чернилами, очень красивым почерком.

La bouche de mа bien aimée Camille Malraux

Le 22 avril

l'homme vindicatif

l'immensité de son désir

les suprêmes adieux

1913

Дон перевернул открытку и всмотрелся в фотографию. Кафедральный собор в Ипре незадолго до войны. И французские стихи… двадцать второе апреля 1913 года, любимая женщина… прямо поэма какая-то.

На веранде что-то захрипело и зашипело – Дон подумал поначалу, что наконец-то вернулся Эрик Халл, но нет, это мурские настенные часы собирались с силами, чтобы пробить полночь.

Он похлопал открыткой по ладони. Сколько еще можно ждать?

Дон погасил свет и посмотрел в окно. В небе по-прежнему ярко сияли звезды. На веревке позади дома белели несколько полотенец, чуть подальше, за забором, начинался сосновый лес.

Черт бы его побрал, этот русский клоназепам, – никакого эффекта. Охотнее всего он уселся бы в кресло и подремал. Наверное, все же лучше пойти в машину… влезть в чужой дом и там заснуть – не особенно тактично. Chushever mentsh никогда так не поступит. А вдруг ныряльщик объявится среди ночи?

По дороге к машине Дон заметил, что по-прежнему держит в руке открытку с собором в Ипре. Он машинально сунул ее во внутренний карман пиджака, забыв о порванной подкладке. Открытка тут же провалилась в дыру. Он огорченно нащупал ее под подкладкой, в самом низу, выругался, но выуживать ее оттуда в темноте у него было ни сил, ни желания. Полежит под подкладкой до прихода Эрика, ничего с ней не сделается.

Дон залез в машину, откинул спинку сиденья и задумался. Но как только он прикрыл глаза, к горлу подступила тошнота – определенно, с этим русским клоназепамом что-то не так.

Баранка руля почему-то казалась овальной, хотя он прекрасно знал, что она круглая… и ручку двери удалось нащупать только с третьей попытки.

В машине было очень душно. Пальцы не слушались. Он не столько вылез, сколько вывалился из салона и лег в нелепой позе на траву, пытаясь отдышаться. Ноги быстро онемели и словно наполнились газировкой.

Дон заставил себя встать и несколько шагов сделал почти бессознательно, потому что, когда остановился, обнаружил, что теперь силуэт дачи виднеется где-то наверху, а перед ним в лунном свете змеится тропинка.

Змеится… есть такое слово? Странное, в общем, словцо…

В поисках чего-то, что могло бы облегчить его состояние, он начал копаться в сумке среди конвалют, баночек и одноразовых шприцов, а «газированные» ноги сами куда-то его несли.

Сосняк становился все гуще. Шершавые стволы обступали его со всех сторон, кроны над головой угрожающе смыкались, словно хотели заключить его в какое-то подобие пещеры.

Первую же таблетку он уронил, попытался найти – но куда там, в такой темнотище…

Дон закрыл глаза и обессиленно уселся на ковер прошлогодней хвои.

Смогу ли я встать в таком состоянии, безнадежно подумал он. Вряд ли. Грудь сдавило, дыхание стало быстрым и поверхностным, как у собаки.

Он не на шутку испугался. Наугад проглотил несколько таблеток, сам точно не зная, что именно глотает, – и отключился.

Дон открыл глаза и посмотрел в небо. Странно, небо поблекло… разве две минуты назад оно не было совершенно черным? А теперь бежевое, какие-то голубые полоски… неужели уже светает? Не дай бог, ныряльщик застал его в таком виде.

Он сел и ошарашенно огляделся.

И в самом деле – наступило утро. Где-то пел дрозд, между деревьями поблескивала вода. Он прошел несколько шагов вперед. Т-образные мостки, ковер кувшинок… на стойках мостков играют золотистые отблески воды.

Красная клетчатая рубаха на досках. Ныряльщик утонул, пришла ему в голову дурацкая мысль. Пошел купаться и утонул. Иначе как объяснить включенную кофеварку и работающий компьютер? И открытую входную дверь?

Он крикнул что-то и сам удивился – зачем? Неуверенно подошел поближе к мосткам и понял, что кричал не зря: там, на полянке, кто-то спал нагишом.

Трава вокруг ныряльщика блестела от росы… это же он, ныряльщик? Кому же еще здесь спать? Дон вспомнил бутылки в доме – джин, вино… После такого количества спиртного можно вполне уснуть на травке. Но вокруг крупной головы дайвера росы не было, голова лежала в странной ржаво-красной луже.

Он подошел поближе. Солнце, несмотря на ранний час, светило все ярче.

Никаких сомнений быть не могло, но Дон все равно решил, что это галлюцинация, – левая половина лица дайвера была изуродована, чудовищная рана шла от виска к переносице, через глазницу.

Глаза не было. Наверное, лежит где-то здесь, в грязи, пришла дикая мысль… а может быть, глаз на месте, не поймешь – вся левая половина лица покрыта лепешкой запекшейся крови.

Против воли он подошел поближе и опустился на колени.

Его руки, руки врача-хирурга, потянулись к изуродованной голове покойника, но он тут же согнулся в три погибели, чтобы удержать приступ рвоты. Опять бешено заколотилось сердце.

Дон потянулся к заветной сумке. Нащупав прямоугольную упаковку, вытащил ее из сумки. Но это была не коробка с лекарствами, это был мобильный телефон. Он нажал кнопку – батарея вот-вот разрядится окончательно. Преодолевая тошноту, он нащупал три цифры и нажал их почти одновременно: 1–1–2[24].

11. Сольрёд Странд

В нескольких сантиметрах от фигурных алюминиевых подножек мотоцикла с дикой скоростью летел асфальт Эресундского моста. Елена прижалась грудью к белоснежному бензобаку из углепласта. Она давно попросила укоротить пружины подвески. Управление стало более точным, но при малейшей трещине в асфальте удары колес передавались прямо на тело. Каждый раз ей приходилось немного привставать, чтобы смягчить удары. Это было даже хорошо – такая езда требовала полной сосредоточенности и хоть немного, но отвлекала от навязчивой картины. Но полностью отключиться не удавалось – она видела перед собой обмякшее тело дайвера и заливавшую его лицо кровь.

Если бы бутылка в ее руке была целой, тогда можно было бы найти какое-то оправдание. Можно было бы сказать, что она ударила его в порядке самозащиты, что удар помимо ее воли пришелся в наиболее уязвимое место…

Но все это было не так. Она сама ударом о камень отбила донышко у бутылки и всадила кинжально-острое стекло в висок дайвера.

Ее преследовал запах его гениталий – он же пытался принудить ее к оральному сексу. Но сам момент удара в памяти не отложился.

Елена с содроганием вспомнила, с каким трудом вытащила разбитую бутылку из его черепа.

Дальше память становилась фрагментарной – вот она надевает блузку, сапоги… наверное, именно в эти секунды она услышала звук приближающегося автомобиля.

Помнит, как побежала по темной тропинке, помнит удивление, когда обнаружила, что все еще сжимает в руке разбитую бутылку, помнит, как, размахнувшись, забросила ее в кусты…

У самой дачи ее ослепил свет фар. Какая-то машина остановилась у забора и стояла с включенным дальним светом. Никто из нее не выходил. Это было непонятно и страшно, ее охватило отчаяние. Она ни о чем больше не могла думать – только бы не потерять крест.

Елена побежала к роще – там был спрятан мотоцикл. Завернула крест в дождевик и затолкала за пазуху. Мотор взревел, и она унеслась в ночь.

Следующая врезавшаяся в память картинка – синий указатель с надписью «Людвика 16 км». Там она остановилась и зашла в березняк пописать. В голове немного прояснилось. Конечно, это была ошибка – бежать сломя голову, даже не попытавшись выяснить, о каком еще «сюрпризе» говорил дайвер. Но теперь уже поздно об этом думать. Что бы там ни говорили, крест она нашла.

Елена вернулась к мотоциклу, облачилась в кожаный комбинезон, натянула матово-черный интегральный шлем и полетела дальше.

До Йончёпинга дорога был пустой. Шведы начали просыпаться, только когда она уже была между Хельсинборгом и Мальме. Елена снизила скорость и подняла голову от бледно-зеленого дисплея. Промелькнули видеокамеры датской таможни.

Наконец она вернулась в Европу.

Проскочив пригороды Копенгагена, она продолжала путь по трассе Е-20 вдоль зеландского берега, свернула, следуя полученным инструкциям, на Гордозавей, потом направо, на Страндвей, и остановилась у последнего в ряду одинаковых кирпичных домов.

Елена сняла шлем и помассировала виски, чтобы избавиться от шума в ушах. Этот шум появился еще на рассвете, и она поначалу решила, что это приглушенный шлемом звук мотора. Но шум продолжался и теперь, когда вокруг было тихо. Он то усиливался, то ослабевал, но избавиться от него полностью не удалось, шум присутствовал все время, будто она, засыпая, слышала убаюкивающий шепот матери.

Крест так и лежал у нее за пазухой. Она расстегнула кожаный комбинезон и пощупала его. Странно, пролежав столько времени на груди, металл был холодным, как лед.

Елена застегнула молнию, уперлась руками в бензобак и соскользнула с седла. На присыпанном песком асфальте остались следы сапог.

Как они и предупреждали, на почтовом ящике была наклейка «DF» в овале, окруженном красными стрелами, – логотип Датской народной партии. Она открыла ящик и достала оттуда конверт.

Слегка увязая в песке, Елена шла вдоль длинного пляжа. Поднялся ветер, на гребнях дюн закружились маленькие песчаные смерчики.

Она задумчиво приложила палец сначала к левому уху, потом к правому, зажала нос и попыталась продуть уши, но шум продолжался. Она не могла припомнить, чтобы ее когда-либо подводили органы чувств. Скорее всего, просто устала.

Убедившись, что никто за ней не наблюдает, она присела в ивняке между дюнами. Посмотрела на поблескивающее море, полоску черных водорослей у линии прибоя и решительно разорвала конверт.

Там были мобильный телефон и бумажка с девятизначным немецким номером. На всякий случай она поставила секундомер, хотя и так прекрасно знала, что абонент прервет разговор в ту же секунду, как истечет оговоренное время.

Пара дребезжащих сигналов – и голос, с самого раннего детства внушавший ей страх:

– Ja?

– Es ist das echte. Все совпадает.

– Eine erfreuliche Nachricht, Elena. Радостная новость, очень хорошо.

– Aber… но…

– Ja?

– Es gab eine Abweichung… Было отклонение от плана…

– Das wissen vir bereits, мы уже знаем. Не волнуйся, наши друзья обо всем позаботятся.

Она только сейчас заметила, что сжимает телефон с такой силой, будто хочет его раздавить, и ослабила хватку.

– И еще кое-что…

– Еще кое-что?

– Он нашел еще что-то.

Потрескивание в трубке.

– Елена?

– Да?

– Jetzt zurück nach Hause. Немедленно возвращайся домой.

Разговор прервался. Только непрерывный шум ветра и все тот же странный шепот в ушах.

Елена, не торопясь, вынула из телефона аккумулятор. Фа-тер велел возвращаться домой. Домой… вряд ли она могла определить для себя, что это такое – ДОМ.

Она представила, как он повернется к окну, как обозначатся складки у рта… только сейчас она осознала, какую грубую ошибку совершила.

Холод креста на груди…

Она встала и отряхнула песок с кожаного комбинезона.

Мобильник полетел с моста в море, сим-карта – в ближайшую корзину для мусора.

Теперь очень пригодится ее легкий мотоцикл с оппозитным мотором: всего 170 километров до Фленсбурга по ту сторону границы. Дальше автобан Е-45 до Гамбурга, а оттуда – в Северный Рейн-Вестфалию.

Все тело болело, даже рука в черной повязке. Ей надо забыться. Забыться в скорости.

12. Допрос

Когда-то здесь был магазин «ЭТА», потом «Темпо», а теперь разместился «Олене». Беременная женщина с коляской успела выскочить из несоразмерно быстро вращающегося турникета.

Перед «Систембулагетом»[25] сидит пара скучающих девиц с вызывающе подведенными глазами, очевидно, в ожидании уличного наркоторговца. Они даже не задумываются, насколько тосклива главная торговая улица Фалуна – Осгатан.

Городской район отсюда до церкви Св. Кристины и булыжной мостовой главной площади считается «благородным», но если перейти реку у Рыбной площади, вы попадаете в «шахтерский» район, построенный на терриконах более чем столетней давности. Именно здесь, в непосредственной близости от моста, располагается здание полицейского управления.

Строительство вызвало немало протестов в конце шестидесятых – чтобы построить этот неуклюжий бетонный дом, пришлось снести старые бани.

Выпирающий в виде полумесяца фасад выложен узкой, смоляного цвета плиткой, а звукоизолирующие окна закрыты жалюзи, чтобы защититься от утреннего солнца.

На втором этаже, в самом конце коридора, – одна из четырех комнат для допросов отдела по борьбе с тяжкими уголовными преступлениями. Растрепанный блокнот, исчерканный небрежным почерком, валяется на фанерованной под березу столешнице.

Рядом с блокнотом – древний магнитофон с нажатой кнопкой записи. В этот момент он записывает разве что тихое жужжанье приточно-вытяжной вентиляции и монотонные щелчки неисправной лампы дневного света – казалось, что лампа никак не может решить, продолжать ли ей светить или лучше уж покончить с этими страданиями, не откладывая.

Сутулый тип в вельветовом пиджаке, больших тонированных очках, с красными от бессонницы глазами бессильно откинулся на спинку обитого черной синтетической тканью стула. Напротив него – неприветливый фалунский полицейский, усатый и с насморком. За последние несколько часов дело не продвинулось ни на шаг.

Усач собрался с мыслями и сделал еще одну попытку:

– Тогда давайте начнем сначала. Почему вы вчера вечером оказались на даче у Эрика Халла?

На этот раз Дон даже не потрудился ответить. Полицейский со всей очевидностью относился к разряду людей, которых Бубе называла shmendrïk – идиот. Сколько ни объясняй, не поймет.

Вопросы Усач начал задавать сразу, как только полиция в своих лимонно-желтых светоотражающих жилетах окружила злополучные мостки. Может, поначалу Дон отвечал и не особенно внятно (все-таки почти целая упаковка долконтина), но он повторил свой рассказ столько раз, что продолжение допроса расценил однозначно: правда их почему-то не устраивала.

– Вы что, поспать собрались? – спросил Усач.

Дон снял очки и начал тщательно протирать стекла носовым платком.

Все, что он мог сказать, они уже слышали. Халл пригласил его оценить свою находку – крест, который, как утверждал дайвер, он нашел в затопленной шахте. Этим объясняется множество телефонных разговоров за последнюю неделю – полицейские намертво вцепились в распечатку. Дон даже не думал скрывать, что отхлебнул вина, отсюда и отпечатки его пальцев на бутылке в кухне. Да, он вошел в дом без спроса, но дверь же была открыта, дайвер его ждал, а он приехал издалека… и что, это и есть причина, почему его допрашивают уже несколько часов подряд?

Он снова водрузил на нос свои летчицкие очки, но как-то неловко. Пришлось поморгать, а потом даже и скорчить специально разработанную для этой цели гримасу. Очки соскользнули на привычное место.

– Свидетель отказывается отвечать на вопросы.

Усач опустил голову и начал что-то писать в блокноте своим ужасающим почерком. И опять наступила тишина. Только назойливое жужжание вентиляции и потрескивание лампы…

Наконец Дон не выдержал:

– На чем мы остановились?

Усач поднял на него глаза.

– Если вернуться к исходному пункту… – Дон нашел на засаленном мундире Усача самое крупное жирное пятно и уставился на него, чтобы не потерять нить. – Может быть, вы объясните мне, почему мы до сих пор здесь сидим?

Полицейский хмуро постучал ручкой по столу:

– Потому, что вы позвонили в полицию и сообщили об убийстве…

Дон пнул ногой стол – в том-то и дело! – но полицейский не обратил внимания на его выходку и продолжил гнусавым от насморка голосом:

– Именно вы сообщили об убийстве, выполнили, так сказать, гражданский долг… Но когда мы прибыли на место, вы там сидели по локти в крови…

– Я же уже сказал – я врач, пытался оказать первую помощь….

– …с сумкой на плече, набитой препаратами, половина из которых классифицируется как наркотики, а другая половина – как мощные транквилизаторы. Далее, вы были в практически невменяемом состоянии, и от вас разило вином. Тем же самым вином, что и от убитого. В кухне, где вы пьянствовали, на столе два стакана, один из них с отпечатками ваших пальцев. Мало того, мы обнаружили ваши пальцы по всему дому, похоже, вы что-то искали…

– Я не…

– Мы затребовали распечатку ваших телефонных разговоров. И что оказалось? Халл за последнюю неделю несколько раз звонил вам, вы подолгу разговаривали, а в его компьютере – заметки по поводу этого самого крестика. Он пишет, что вы очень им заинтересовались. Мы перевернули всю дачу, но никакого креста не обнаружили. Что бы вы сами подумали на моем месте?

Дон промолчал. Усач тяжело вздохнул, величественно высморкался и начал неторопливо вычищать сопли из усов. Шмендрик.

Дон закрыл глаза. Росистая трава… он сидит у тела Халла, тупо уставившись на заросли кувшинок.

После полубезумного звонка в полицию он бы сто раз успел отмыть руки от крови и мозгового вещества. Но у него просто не было сил сдвинуться с места, он сидел неподвижно, уставившись на размозженную голову дайвера и мало что соображая от отвращения. Даже звук приближающихся полицейских сирен не мог заставить его подняться. Он решил, что теперь-то сможет отдохнуть, но вместо отдыха его взяли под локти и куда-то повели.

Ноги не слушались. Его проволокли мимо дачи, по тропинке, к забору, где стояла небрежно припаркованная машина с включенной аварийной сигнализацией.

Чья-то тяжелая рука пригнула ему голову, и его втолкнули на заднее сиденье. Там он и увидел впервые этого Усача.

Когда Дон понял, что никто его ответов не слушает, что они продолжают задавать одни и те же вопросы, он отключил внимание и стал смотреть на дорогу.

Из гаража полицейского управления его провели по коридору в комнату, где стояла кровать с полиуретановым матрасом. Он даже и не понял сначала, что это за помещение. Лишь обнаружив, что на внутренней стороне двери нет ручки, он осознал – это тюремная камера.

Дон прилег и попытался задремать. Но едва удалось немного расслабиться, явился Усач еще с каким-то типом. Опять его взяли под руки и потащили по лестнице – в комнату для допросов с этой проклятой мигающей лампой.

Вначале они задавали вопросы по очереди, но напарник Усача быстро устал – извинился и пошел за кофе.

Усач не успокаивался:

– Значит так, Дон… что вы делали на даче у Эрика Халла вчера вечером, кроме того, что глотали ваши таблетки? – Он поставил на стол потертую кожаную сумку и, не сводя глаз с Дона, выгреб оттуда внушительную кучу баночек и ампул. – Итак, у вас здесь… посмотрим… – Руки Усача методично сортировали баночки. – Стезолид, флунитразепам. Без этикетки…

– Я же уже сказал… – Пожалуй, впервые в жизни Дон так наглядно увидел содержимое собственной сумки, и у него пересохло во рту. – Я же уже сказал, – выдавил он. – Я врач…

– Аподорм, кетоган, еще без этикетки… смотрим дальше…. Долконтин, ксанор, медиканет, халдол, модиодал, нитразепам, здесь что-то по-русски… фентанил…

– Я имею право выписывать все эти препараты для собственного употребления.

– Спазмофен, риталин, нозинан, дормикум, субутекс…

– Вы можете позвонить в управление здравоохранения и…

– Оксиконтин, собрил, могадон, морфин… еще банка стезолида, безымянная банка с капсулами… эфедрин…

Усач вытряхнул остатки содержимого сумки на стол – образовался внушительный ворох мятых конвалют и одноразовых шприцев, увенчанный резиновым жгутом.

Он выключил магнитофон. Наступило тягостное молчание.

– Знаете ли… рано или поздно мы найдем бутылку, которой вы раскроили череп Эрика Халла.

Дон отвел глаза от аптечного склада на столе и вцепился левой рукой в правую, чтобы не потянуться к ближайшей коробочке могадона.

Опять сердцебиение… неужели этот чертов полицейский не видит, как ему плохо, как ему трудно дышать? Jene tsemishung, сплошная путаница, ну и влип…

И все та же картина перед глазами: изуродованный висок, выпирающая лобная доля мозга, глаз на кровавой ниточке… и слипшаяся от крови трава.

Он посмотрел на полицейского за столом. Этот-то ко всему привычен, ему скоро понадобятся фотографии, чтобы вспомнить, как выглядел убитый. И кошмары ему сниться не будут.

В дверь постучали.

Напарник Усача через полтора часа вспомнил, что обещал принести кофе, – в руке у него дымилась чашка. Дон благодарно вдохнул струю свежего воздуха из открытой двери.

Он не сразу заметил, что за спиной следователя стоит женщина в бежевом плаще, светлые волосы аккуратно уложены. Возраст определить трудно… что-то около сорока пяти, решил Дон, – уже заметны складки у рта.

Усач перехватил у напарника чашку, жадно отхлебнул дымящийся кофе и вопросительно уставился на женщину в коридоре.

Напарник прокашлялся:

– Адвокат Эва Странд. Говорит, ее направила сюда адвокатская контора «Афцелиус» в Бурленге. – Он знаком пригласил женщину войти.

Та сделала несколько шагов и остановилась в дверном проеме.

Полицейский положил руку на плечо Усача – придется примириться.

– Прокурор вот-вот подпишет ордер об аресте. Адвокат все равно понадобится.

Усач молча прихлебывал кофе.

– Если у вас нет никаких других предпочтений…

Дон не сразу сообразил, что эти слова адресованы ему.

– Предпочтений?

– Может быть, вы хотите другого адвоката?

Дон устало покачал головой. Он плохо понимал, что происходит.

Женщина подошла к торцу стола, положила руку на спинку стула и обратилась к Усачу:

– Если вы не возражаете…

Усач проворчал что-то нечленораздельное. Возможно, он даже и хотел возразить, но женщина отодвинула стул, решительно села и протянула Дону руку:

– Добрый день. Я Эва Странд, адвокат.

Дон кивнул.

– Мы слышали про убийство по радио. Сказали, кого-то уже задержали. Значит, вы и есть Дон Тительман?

Дон снова кивнул. Ему не хотелось отпускать ее теплую руку.

– Если я правильно поняла, вы сидите здесь с раннего утра и отвечаете на вопросы? Вам не предложили позвонить, не дали поесть? Даже кофе не предложили?

Поскольку Дон был не в состоянии произнести ни слова, она повернулась к Усачу:

– Именно так все и было?

– Да, но…

– В таком случае будет более чем уместно, если вы предложите свидетелю – пока еще свидетелю! – позавтракать.

Усач поначалу не отреагировал, но в ее голосе был такой напор, что он нерешительно встал.

– А что это у вас на столе? – Она кивнула в сторону вороха лекарств.

– Вот именно… – Усач, встав со стула, обрел прежнюю уверенность. – Взгляните сами. Субутекс – заменитель героина. Бензодиазепины в ассортименте. Здесь что-то русское… далее – три банки без этикеток, спазмофен, содержит морфин, полно всякой наркоты… Посмотрите, посмотрите….

– Рецепт на фентанил есть?

– Да, валяется где-то в сумке.

– На спазмофен?

Усач неохотно кивнул.

– В таком случае я требую, чтобы вы немедленно попросили извинения и вернули свидетелю все лекарства, подтвержденные рецептами. На остальное вы составите протокол изъятия, и мы этим займемся в суде.

Дон так и не отпустил руку адвоката. Он понял, что отпустит ее разве что под угрозой немедленного расстрела.

Усач неохотно смахнул лекарства в сумку и протянул ее Дону.

– И не забудьте, что свидетель ничего не ел со вчерашнего дня.

С тяжким вздохом Усач пошел к двери, где, пряча улыбку, стоял его напарник.

– Значит, Эва Странд? – спросил Усач, обернувшись.

Она кивнула, не сводя с Дона внимательного взгляда.

– Адвокатская фирма «Афцелиус» в Бурленге?

Она снова кивнула.

– Вы там давно?

– Сравнительно недавно. С лета… я переехала из Стокгольма, где работала тринадцать лет. А что?

– Коллега имеет в виду, что здесь редко появляются новые лица, – примирительно сказал напарник.

– Здесь, в наших краях, мы обычно находим общий язык с адвокатами, – буркнул Усач.

– Вот как? И что это значит?

– Что значит, что значит… ну ладно. Добро пожаловать в Фалун.

Он вышел. Напарник проводил его улыбкой и повернулся к адвокату:

– Длинная была ночь.

– Я понимаю… но для моего клиента ночь была не короче. А теперь… не могли бы вы оставить нас на минутку?

Только когда дверь за полицейским закрылась, Дон отпустил ее руку.

Она сняла плащ и повесила его на спинку стула. Под плащом оказались серый английский пиджак в елочку с подплечниками и ржаво-красная блузка, застегнутая до самого верха.

Похожа на светловолосую Ингрид Бергман, подумал Дон. Слегка квадратное лицо, и одета, как в пятидесятые. Впрочем, такой наряд всегда в моде. Вне времени, можно сказать.

Глаза у Эвы Странд были прозрачно-голубые, и если бы Дон не знал, какая теплая у нее рука, взгляд адвоката показался бы ему холодноватым, хотя… выражение глаз вроде бы сочувственное…

Он отвел от нее глаза и начал копаться в сумке. После недолгих поисков выудил на свет шестимиллиграммовую голубую овальную таблетку альпразолама, проглотил и запил глотком остывшего кофе из оставленной Усачом чашки.

– Итак, Дон… расскажите мне, что произошло.

Он начал с самого начала. Встреча в телестудии, ночные звонки Эрика с требованием приехать в Фалун и посмотреть на странный крест. Рассказал о своей научной работе. Подчеркнул, как в общем-то мало интересуют его разные мистические находки, что решение поехать в Фалун было чисто импульсивным. Рассказал про умчавшийся в ночь загадочный мотоцикл.

Адвокат прервала его, только когда он начал объяснять, как попал в дом Эрика.

– Дверь была не заперта?

Дон покачал головой.

– И вы воспользовались этим и проникли в дом?

– Я ничем не воспользовался и никуда не проникал. Решил, что он спит… или, может быть, занят и не слышит, как я стучу.

Она записала что-то в блокноте и жестом попросила его продолжать рассказ.

Дон попытался объяснить, почему он пил чужое вино, почему бродил по даче, не дожидаясь хозяина.

– Нашли что-нибудь?

Он растерянно поморгал:

– Что? Почему я должен был что-то найти?

– Вы же приехали посмотреть на крест.

Она перестала писать.

– Откуда мне знать, куда Эрик Халл сунул этот проклятый крест? – сказал он с раздражением.

– Он разве ничего не сказал вам по телефону?

– Я же не обыскивал дом в поисках креста, если вы это имеете в виду.

– Я ничего не имею в виду. – Эва слегка улыбнулась. – Полиция беспокоится, куда делся крест.

Дон под столом пощупал подкладку пиджака.

– Полиция меня обыскала, – сказал он. – Они ничего не нашли, так что им будет сложно обвинить меня, в том, что я украл крест.

– А вы украли?

– Что?!

– А вы украли что-нибудь?

Он еще раз потрогал подкладку. Открытку почти невозможно прощупать через толстый вельвет пиджака.

– Нет, конечно. Вся эта история – идиотская ошибка.

– Вот и хорошо.

Он вздохнул. Дальше последовал рассказ про окровавленные руки – это же была рефлекторная попытка оказать помощь Халлу…

Когда он наконец замолчал, Эва подчеркнула написанное и внимательно перечитала.

– Если я вас правильно поняла, вы влезли в дачу Халла, у вас на руках была его кровь и к тому же вы находились в состоянии наркотического опьянения.

– Я? Наркотического опьянения?..

– Отпечатки ваших пальцев по всему дому, вы также утверждаете, что видели и слышали гоночный мотоцикл, «БМВ», если я правильно записала. Мотоциклист якобы умчался, когда вы подъехали к даче. Но у вас нет никаких доказательств этого факта. К тому же вы используете сильнодействующие препараты в таких количествах, что трудно не считать вас хроническим наркоманом. – Она помолчала и захлопнула блокнот. – По крайней мере, теперь мы знаем, с чем работать.

Эва Странд поглядела в закрытое жалюзи окно, увидела собственное отражение и отвернулась. Не такое уж плохое отражение, подумал Дон и спрятал лицо в ладони.

– И как мы будем продолжать? – спросил он.

– Вы можете что-то добавить?

Он посмотрел на нее сквозь пальцы:

– Я…

– Что?

– У меня есть судимость.

– Вот как?

– Но это была чепуха, драка с неонацистами. Я получил условное наказание…

Она взяла его руки и мягко отвела от лица:

– Послушайте, Дон… Этим мы займемся попозже. Вы, наверное, хотите кому-нибудь сообщить, что с вами произошло?

Дон подумал о сестре. Не стоит. Отрицательно мотнул головой.

Слава богу, альпразолам наконец подействовал – веки отяжелели. Волна приятного равнодушия словно ополоснула грудь. Он положил голову на руки.

Эва взяла его за руку. Дыхание становилось все медленнее и ровнее. Свидетель заснул.

Она так и сидела около него, пока дверь со стуком не отворилась и на пороге не появились Усач с напарником. Физиономии у них были чернее тучи.

– В чем дело? – спросила Эва Странд.

Напарник замялся:

– Мы… сейчас пришла бумага от прокурора… а ей звонили из Стокгольма.

– И?..

– Эти сукины дети… – Усач чуть не кричал.

– Дело обстоит так, – прервал его напарник. – Свидетеля переводят в Стокгольм.

– Переводят? – переспросила она.

Дон тяжело приподнял всклокоченную голову. В шейном позвонке что-то хрустнуло. До него только сейчас дошло, что речь идет не о ком-то, а о нем.

– И быстро. Би-и-истро, – ядовито протянул Усач, кого-то передразнив. – Уже прибыли какие-то типы для охраны.

– Главное управление? – спросила адвокат.

Усач поднял брови и завел глаза с неприязненным смешком:

– Как же! С каких это пор Главное управление вмешивается в местное следствие?

Его напарник подошел к Эве и показал распоряжение прокурора.

– Может быть, ваш клиент что-то сможет объяснить… – Он посмотрел на Дона. – Эти ребята не из полиции. Они из СЭПО[26].

13. Сон

После долгих часов в полутемной комнате для допросов Дона ослепил яркий солнечный свет. Проморгавшись, он различил на асфальте свою собственную согбенную тень.

Потом посмотрел на наручники. Кому могла прийти в голову дикая мысль надеть эти железные штуки на его узкие запястья, кроме этого усатого шмендрика? Усач вцепился в его руку с такой силой, будто не сомневался, что Дон тут же предпримет попытку побега, – прямо здесь, на тротуаре перед фалунской полицией.

Типы из СЭПО ждали на парковке поодаль, у серебристого универсала. Один из них, молодой, но уже заметно лысеющий, то и дело поправлял разлетающиеся на ветру редкие пряди. Оба были в куртках и синих джинсах. Эва Странд показывала им какие-то бумаги. Как только редковолосый увидел Дона, он сразу потерял интерес к адвокату и направился к подъезду полицейского управления.

Усач попытался что-то съязвить насчет стокгольмских снобов, но редковолосый не был расположен к шуткам – он крепко взял Дона за локоть и повел к машине. Когда они проходили мимо адвоката, у Дона вдруг подкосились ноги, так что редковолосому пришлось его подхватить и затолкать на заднее сиденье.

Дон чувствовал себя совершенно беспомощным. Сквозь тонированные стекла машины он наблюдал, как Эва Странд о чем-то нервно говорила по мобильнику. Парни из СЭПО скрестили, как по команде, руки на груди и ждали, пока она закончит разговор.

Дверца открылась.

– Место здесь есть?

Дон благодарно кивнул. Она втиснулась рядом, застегнула ремень безопасности и начала запихивать бумаги в сумку. Потом резко повернулась к нему:

– Вы уверены, что ничего не забыли мне рассказать?

Он покачал головой – ничего.

Редковолосый обошел машину и проверил все дверцы. Мотор сыто заурчал. Дон успел заметить, как усатый шмендрик раздраженно почесал в голове и скрылся в подъезде.

У первого же светофора замки на задних дверях автоматически защелкнулись.

– А теперь расскажите, куда и зачем вы нас везете, – сказала Эва Странд.

Редковолосый равнодушно глянул на нее в зеркало заднего вида. Зажегся зеленый свет.

– Все это какая-то нелепица, – сказала адвокат, ни к кому не обращаясь.

Машина двинулась с места. Эва Странд барабанила пальцами по своей сумке. Дон обратил внимание, какая тонкая кожа у нее на руках – голубые прожилки вен словно прикрыты пленкой.

Она начала вновь расспрашивать редковолосого, но у Дона уже не было сил слушать. Он мысленно вернулся к многочасовому допросу. Что он мог сделать?

Вот именно нелепица. Идиотская нелепица. Nur Got vayst far vus, один Бог знает, почему все так вышло. Обойдется, подумал он. Скоро он опять вернется в свой душный кабинет на кафедре истории, заваленный выписками и непрочитанными студенческими работами.

Дон с трудом достал серебристую конвалюту с хальционом. Легкое снотворное, успокаивающее… Положил несколько таблеток под язык и покосился на замки на двери.

– Also… die Türen bleiben geschlossen, bitte.

Такой же ничего не выражающий взгляд редковолосого. Дон откинул голову на подголовник, закрыл глаза и тихо повторил про себя:

– Die Türen bleiben geschlossen, bitte. Und wenn den Juden Wasser so gefallt, gefällt ihnen Jauche noch viel besser.

…В темноте за прикрытыми веками он различил крыльцо деревянного дома. Опять лето, он лежит на пыльном ковре и слышит бабушкин голос. Он любил там лежать, у самых ног Бубе, под стеклянным столом… он лежал, а она рассказывала. Die Türen bleiben geschlossen, bitte… Слова эти были произнесены на богом забытой станции где-то в Польше, в буковом лесу, где по дороге из варшавского гетто в концлагерь Равенсбрюк остановился их поезд.

Сорокаградусная жара в небрежно обитом жестью товарном вагоне. Там они просидели пять дней. Скорее всего, их вагон просто-напросто загнали не на ту ветку – такое случалось в железнодорожном хаосе холокоста.

Бубе пробиралась по вагону, наступая босыми ногами на трупы задохнувшихся. Кто-то еще мог стоять. Почти двести человек, женщин и детей, загнали в товарный вагон. Августовская жара и не капли воды… Кто-то из немцев не выдержал и направил на щелястый вагон брандспойт. Но, как выяснилось, этот жест сострадания не имел смысла – ржавый металл настолько раскалился, что вода испарялась мгновенно.

И даже этот бессмысленный жест милосердия привел в ярость начальника охраны, он сделался toytmeshuge, как сумасшедший, и избил доброго самаритянина как собаку. Именно тогда и прозвучала эта фраза: Die Türen bleiben geschlossen, bitte. Und wenn den Juden Wasser so gefällt, gefällt ihnen Jauche noch viel besser («Двери останутся закрытыми. А если евреям нравится водичка, моча им понравится еще больше»).

Бубе слышала, как эсэсовцы карабкаются на крышу вагона. Они были похожи на стаю ворон в своих черных мундирах. Они и в самом деле расстегнули брюки и начали мочиться в дыры в ржавой крыше. И ее мучила такая жажда – a shande! какой стыд! – что она, как и многие, рванулась пить вонючую немецкую мочу.

Машина сделал резкий поворот. Дон приоткрыл глаза и увидел указатель: «Энчёпинг 42».

Наконец-то желудочный сок, постепенно растворив белые таблетки хальциона, добрался до главного действующего вещества триазолама, потому что когда он закрыл глаза, то отключился мгновенно – словно кто-то выдернул вилку из розетки.

И опять у него появилось странное чувство, будто бы все происходит наяву.

Он летит по какому-то вертикальному тунеллю, летит медленно, качаясь от стенки к стенке, словно перышко… туннель круглый, в кольцах, похожий на гигантскую глотку.

Он не спит, но глаза закрыты… и когда он с трудом разлепляет веки, видит странный лазурно-фиолетовый свет, исходящий от стен колодца.

Он продолжает свой полет, свет сочится отовсюду… Бездна засасывает его, он летит все быстрее и быстрее, пока наконец не опускается на дно – на удивление мягко…

Он пытается сделать шаг… вокруг ноги поднимается облачко тончайшего праха, напоминающее в фиолетовом свете черный испанский веер.

Он делает шаг и осознает, что тело его потеряло вес, что он может двигаться по этому странному пеплу, почти не касаясь его ногами.

Он плывет в сантиметре над поверхностью, в ультрарапиде, как на Луне… и видит впереди бассейн. В центре бассейна из воды поднимается скала, а на скале – что-то похожее на мешок… но нет, это не мешок… там кто-то сидит, там человек… женщина. Лицо ее закрыто прядями волос.

Дон слышит голос… странно знакомый женский голос, но на таком расстоянии слов не слышно.

Почему-то он должен войти в эту ледяную воду.

Дон идет к камню и постепенно погружается, вода достает ему уже до пояса. Он чувствует, как чьи-то ледяные пальцы сходятся у него на горле.

Он подходит вплотную к женщине и протягивает руку, чтобы откинуть закрывающие лицо волосы. Но рука его останавливается на полпути – Бубе?.. Дон никогда не видел ее с распущенными волосами, волосы всегда были собраны в узел.

Женщина ворчит что-то, он понимает каждое слово, но смысл сказанного темен.

– Di nacht kumt. Red tsu der vand, di nacht kumt. На землю упала ночь, но я говорю со стеной.

– Бубе? Бабушка?

Дон точно знает, что он произнес эти слова, но голоса своего не слышит.

И в ту же секунду ее волосы начинают светиться. За спиной разрастается многометровый световой прямоугольник.

– Loz mir tsu ru, Don. Loz mir tsu ru. Оставь меня в покое.

Он хочет сказать ей, что никогда ее не оставит, но не может произнести ни слова – не дают ледяные пальцы на горле…

– S'iz nisht dayn gesheft… – Резкий, почти требовательный голос. – Это не твое дело!

И словно ветер пронесся по гигантскому подземелью – от светового прямоугольника отделяется искрящееся облако и накрывает Дона. Он чувствует, как чьи-то руки подхватывают его и несут – назад, в туннель.

Световое облако принимает очертания человеческой фигуры с темными провалами на месте глаз, а во лбу с огромной скоростью вращается черное пятно.

Где-то далеко внизу он слышит пронзительный крик Бубе:

– Don, du kenst mir nishtpishn oyfn rikn meynendik as dos iz bloyz regen!

Выход из туннеля все ближе…

– DON, DU KENST MIR NISHT PISHN OYFN RIKN MEYNENDIK AS DOS IZ BLOYZ REGEN!!

Резкая боль в глазах… он смотрит на призрак – и видит, как черное пятно во лбу вращается все медленнее, и еще до того, как оно останавливается окончательно, Дон видит, что это свастика…

– По-моему, мы едем не туда. – Голос адвоката в темноте.

– Не думаю. – Чей-то равнодушный ответ.

Дон с трудом разлепил глаза. Шея болела невыносимо. Эва Странд подалась вперед и положила руку на подголовник водительского сиденья.

– Надо было свернуть на Бергсгатан, к полицейскому управлению. Вы заехали не туда.

– Du kenst mir nishtpishn oyfn rikn meynendik as dos iz bloyz regen! – сказал Дон.

Адвокат недоуменно уставилась на него.

– Это на идиш. Du kenst mir nishtpishn oyfn rikn meynendik as dos iz bloyz regen!

Холодные глаза редковолосого в зеркале.

– Пописать мне на спину вы можете. Труднее уверить меня, что это дождь!

Эва Странд вновь повернулась к водителю:

– Я требую разъяснений – куда мы едем?

Ответом ей была тишина. Только шуршание шин по стокгольмскому асфальту.

Дон услышал усиленные репродуктором выкрики – у светового столба на площади Сергеля колыхалась толпа, очередная демонстрация. Промелькнул «NK»[27], оттуда выходили люди с пакетами… Широкая лестница «Драматена»[28], Страндвеген, сотни катеров у причала.

Они свернули на мост на Юргорден. Не доехав до Скансена, редковолосый свернул налево. Они проехали с полкилометра по крутой извилистой аллее, и машина затормозила у старинной виллы, окруженной величественными столетними дубами. Гранитный цоколь плавно переходил в широкую веранду, словно бы дом сам по себе вырос из скалы.

Дон оглянулся. Из ворот виллы вышли двое. Один из них, лет шестидесяти, был одет в темный костюм, а у другого не было шеи. Голова сидела прямо на плечах, что придавало этому типу поразительное сходство с жабой.

Шпеньки дверных замков дружно подскочили вверх. Человек в темном костюме подошел к машине, открыл дверь со стороны Дона и представился: Райнхард Эберляйн. Несмотря на то что он назвал только имя и фамилию, Дон уловил немецкий акцент.

14. Эберляйн

Они прошли в большой холл с низкими люстрами с имитацией стеариновых свечей. Помещение напомнило Дону пещеру со свисающими с потолка сталактитами, с одной лишь разницей – стены увешаны живописными полотнами.

Пыльная национальная романтика – цорновские[29] холмы, отражающиеся в воде, птичий караван Лильефорса[30]. Доминирует полотно Карла Ларссона, выполненное в виде портала над помпезной мраморной лестницей. Девочка с зонтиком и два беловолосых мальчика в накидках. В самом низу название картины – «Мои». На подносе под зеркалом в позолоченной раме – несколько писем, проштемпелеванных германскими орлами.

Пожилой человек, назвавшийся Эберляйном, взял Дона под руку и повел по слегка поскрипывающему паркету. Дон решил, что ошибся, дав ему шестьдесят, – возможно, из-за нездоровой бледности лица. Двигался Эберляйн мягко, как кошка. Под элегантным костюмом угадывалось хорошо тренированное жилистое тело. На носу – поляризованные очки. Розовые губы с постоянной загадочной улыбкой.

Второй, похожий на жабу, при ближайшем рассмотрении оказался похожим на жабу еще больше. Он вел, тоже под руку, Эву Странд. Они поднялись уже до середины лестницы. Дон посмотрел на ее пальцы, непринужденно скользящие по перилам.

Андроиды из СЭПО не выказывали никакого желания идти за ними. Они остались в холле. Дон посмотрел вниз с балюстрады второго этажа и увидел, как редковолосый неторопливо прикуривает сигарету.

Они прошли за человеком-жабой анфиладу светлых комнат, которые могли бы украсить каталог «Свенскт Тенн»[31]. Винтовая березовая лестница привела их в полутемный коридор, в конце которого угадывались массивные двойные двери.

Эберляйн достал два миниатюрных ключика, полученных им, очевидно, от редковолосого – момент передачи Дон не уловил, – открыл замок на наручниках и мягко помассировал Дону запястья. От него сильно пахло дорогим одеколоном.

– Надеюсь, вы понимаете, что опасаться вам нечего. – Дон опять обратил внимание на сильный немецкий акцент. – Мы просто хотим задать вам пару вопросов, вполне дружелюбно. Обмен информацией, если угодно. – Немец взял его за руку. – Сюда, пожалуйста.

За двойными дверями оказался сводчатый зал, где размещалась библиотека. Стены уставлены полками сверху донизу – бесконечные ряды черно– и красно-золотых корешков до самого пола, покрытого толстой ковровой тканью, поглощавшей все звуки. Они словно оказались в коконе. Под стеклянными светильниками в центре зала царил массивный дубовый стол. Эберляйн пригласил всех сесть.

Дон с размаху опустился на обитый зеленой кожей мягкий стул с позолоченными шляпками мебельных гвоздей – стул жалобно крякнул, – пристроил сумку на коленях и обхватил ее руками. Прислушался – за спиной кто-то, скорее всего человек-жаба, запер двери. Эва Странд заняла место рядом и тут же начала перебирать свои бумаги.

– Как я уже сказал, беседа наша неофициальна… – произнес Эберляйн.

Проходя мимо Дона, он слегка коснулся рукой его спины.

Кокон библиотеки сжимался вокруг все тесней. Эва под столом толкнула его ногой, чтобы он что-то возразил. Но Дон молчал, поэтому адвокат сказала за него:

– Мы не понимаем, о какой беседе может идти речь.

Эберляйн отодвинул стул напротив и сел, аккуратно подтянув брюки. Он сплел руки и положил их на стол. Из-за поляризованных очков на Дона глянули серо-желтые, глубоко посаженные глаза.

– Прежде всего, добро пожаловать на виллу Линдарне, в настоящее время являющуюся частью немецкого посольства.

– Значит ли это, что вы действуете по заданию посольства? – спросила Эва.

На лице Эберляйна промелькнула улыбка.

– Посол, если можно так выразиться, мой близкий друг, но сам я прибыл в Стокгольм сегодня утром, причем раньше никогда здесь не был. Очень красивый город… И я был бы очень благодарен… – Он глазами показал на карандаш в руке адвоката. – Я был бы очень благодарен, если бы наша беседа носила как можно менее формальный характер.

Эва Странд нахмурилась, соображая, потом пожала плечами и отложила карандаш.

– Я хочу задать вам несколько вопросов от имени нашего Фонда, – продолжил Эберляйн. – В Германии очень заинтересованы в выяснении деталей… этот интерес носит, я бы сказал, исторический характер.

– Немецкий фонд, пользующийся услугами шведской тайной полиции?

– Да, мы получили согласие на короткую дружескую беседу… я подчеркиваю: дружескую. – Эберляйн снова улыбнулся, на этот раз более принужденно. – Это как раз тот случай, когда от сотрудничества выиграют все.

– Мне трудно представить, чтобы прокурор в Фалуне был осведомлен о цели этой поездки.

– Могу вас уверить, мы действуем в рамках закона.

– Если это касается гибели Эрика Халла…

– Не только, – перебил ее Эберляйн, – не только его гибели. Меня интересует, что именно он нашел в шахте.

Во взгляде немца было что-то гипнотическое. Дон с трудом отвел глаза.

– Говорил ли он что-либо о каких-то предметах… или документах, найденных им в шахте? Кроме исчезнувшего креста?

– Эрик… – начала было Эва Странд, но ее опередила раздраженная реплика Дона:

– И что вам за радость… что вам за польза от этого?

Голос ему плохо подчинялся, и от этого он раздражался еще больше.

– Это очень длинная история, Дон Тительман…

Послышался кашель. Эберляйн покосился на человека-жабу. Тот сидел на высокой табуретке, опершись спиной на книжные полки.

– Слишком длинная…

Эберляйн словно ожидал ответной реплики, но Дон угрюмо молчал.

– Дело в том, что у нас есть веские причины полагать, что найденный Эриком Халлом крест принадлежит нам. Можно сказать так: все найденное в этой шахте, все без исключения… своего рода ключ к исторической тайне. Тайне, которую наш Фонд уже много лет пытается разгадать. Но вышло так, что Эрик Халл оставил нас, и вы, похоже, единственный, кто может нам помочь.

– Мне очень трудно понять, чем я могу быть вам полезен…

Раздраженное шипение человека-жабы за спиной.

– Я видел Эрика Халла всего один раз, – продолжил Дон хрипло. – И единственный предмет, про который мне что-то известно – это крест. Остальное я знаю только из газет.

– Жаль, что наша беседа начинается так… непродуктивно, – сказал Эберляйн.

– Вот как? Почему?

– Да… насколько я понимаю, вы говорите неправду…

Дон устроился поудобней на стуле и поправил пиджак.

– Начнем с начала. Если я не ошибаюсь, вы вели с Эриком долгие телефонные разговоры всю неделю до убийства. И, как мы слышали, в его компьютере есть записи о найденных им в шахте документах. Он же говорил вам об этом?

– Я не понимаю, о чем идет речь.

– Мы также знаем, что Эрик говорил о каком-то «сюрпризе», найденном им в шахте, – помимо креста. Что он имел в виду – документ или еще какой-то предмет, нам не известно.

– Другой предмет? Помимо креста? – голос адвоката.

– Мы приехали сюда только ради того, чтобы навести ясность в этом вопросе.

Дон оглянулся на человека-жабу. Тот сидел молча, уставившись в потолок.

– Говорил ли Эрик что-нибудь о предмете в форме звезды… или о заполярной области на север от Свальбарда[32]?

Дон покачал головой – у него было чувство, что его головой качает кто-то посторонний.

– И никаких документов?

– Я же сказал…

– О чем же вы говорили?

– Он звонил, как правило, поздно вечером… – Дон опять поерзал на стуле. – В основном просил приехать и посмотреть на крест.

– Пожалуйста, подумайте хорошенько, – сказал Эберляйн. – То, что не представляет никакого интереса для вас, для нас может оказаться решающим. Мельчайшая деталь…

Дон наконец придумал способ избавиться от пристального, гипнотизирующего взгляда немца – он стал внимательно рассматривать его шевелящиеся губы. Ярко-розовый рот на серой физиономии смотрелся странно.

– Я же уже сказал, – повторил он. – Он не говорил ни о чем, кроме креста.

Эберляйн щелкнул пальцами. Человек-жаба неуклюже слез с табуретки и враскачку подошел к столу. В руке у него была бумага, исписанная поблекшими синими чернилами.

– Вам это ни о чем не напоминает?

Это был тот же самый почерк, что и на открытке под подкладкой пиджака.

– Ни о чем, – сказал Дон и преувеличенно непринужденно пожал плечами.

Тут вмешалась Эва Странд:

– Я, как адвокат, должна знать, что здесь происходит. Совершенно ясно, что моему клиенту ничего не известно по интересующему вас вопросу, к тому же этот разговор ему неинтересен. Вы называете это беседой… у нас в стране это называется допросом. Пожалуйста, проследите, чтобы те, кто нас сюда доставил, я имею в виду, полиция безопасности, немедленно отвезли нас в Фалун. – Она резко встала и отодвинула стул. – К тому же, Эберляйн, документы, которые вы предъявляете моему клиенту, скорее всего, имеют непосредственное отношение к следствию и находятся под грифом секретности. Не понимаю, каким образом шведская полиция позволяет посторонним лицам получать доступ к такого рода информации.

Дон кивнул, стараясь, чтобы кивок получился энергичным, и тоже встал. Эберляйн неподвижно сидел за столом, слегка наклонив голову. Что-то обдумывал.

После длинной паузы он обратился к Дону.

– Ваш адвокат права, – сказал он.

– Вот как?

– Да, она права. Во всем, кроме одного, – это и в самом деле не допрос.

Обращенная внутрь улыбка, неестественно розовые губы. Неожиданно Эберляйн встал, пружинистым шагом обогнул стол и положил Дону руку на плечо.

– Это не допрос, – повторил он. – И вполне понятно, что вы не заинтересованы делиться какой-либо информацией, у вас непростое положение. Но поскольку вы, как нам кажется, последнее звено…

Глядя в сторону, немец теребил рукав вельветового пиджака Дона. Должно быть, взвешивал дальнейшую тактику.

– Но поскольку, – решился он наконец, – поскольку вы – последнее звено к Эрику Халлу и его находкам, давайте подойдем к делу по-иному. Может быть, это прибавит нам взаимного доверия. Я расскажу вам всю историю, а вы поможете мне ее закончить.

– И как вы это себе представляете?

– Время покажет.

Эберляйн похлопал Дона по руке и сказал, внезапно понизив голос:

– Думаю, что вы, как ученый, очень скоро будете так же заинтересованы узнать ответ на эту загадку, как и я.

Эберляйн пригласил Дона и Эву сесть. Он отошел к полкам, где по-прежнему восседал человек-жаба, наклонился и что-то прошептал. Тот, поворчав, неохотно поднялся и исчез.

– Чуть-чуть терпения, – Эберляйн улыбнулся Дону, – я уверен, вы будете вознаграждены за все неприятности.

15. Елена

Она была еще совсем подростком, когда стало ясно, что ее необычные способности не только не развиваются, а скорее угасают. С тех пор Елена научилась никогда ничего не требовать. Тем не менее в день восемнадцатилетия один из мелких чиновников Фонда вручил ей ключи от квартиры в нескольких кварталах от банка.

Булыжную площадь с замурованным колодцем в центре окружали высокие дома с затейливым бревенчатым каркасом и лестничными фасадами крыш. Фахверк, традиционный южнонемецкий стиль… В одном из таких домов Елена впервые в жизни получила возможность побыть наедине с собой.

Поначалу она восприняла этот жест со стороны Фатера как намек, что теперь она свободна и может начать другую жизнь. Но все оставалось по-старому. Всего пятнадцать минут ходьбы – и она в директорском кабинете. И работа продолжалась, как всегда, в величественной тени северной башни крепости.

Она завернулась в одеяло и присела за стол в алькове, служившем ей кухней. На столе стояла банка меда – она уезжала в Швецию в такой спешке, что забыла ее убрать.

Елена набрала ложечку и поднесла ко рту. Это движение было единственным, что оживило на секунду ее пустынную двухкомнатную квартиру. Она не собиралась заводить обстановку – что за смысл?

Из алькова была видна полутемная спальня. Кровать, так и оставшаяся неубранной, комод с узким зеркалом над ним и портрет Святой Девы Марии. Всё.

Над другой комнатой она потрудилась побольше. Здесь висел ряд боксерских груш, а к стенам, по обе стороны оружейного сейфа, были привинчены различные тренажеры.

Елена тщательно облизала ложку. Запах лета… miete di Acasia, акациевый мед.

Она даже не успела поспать после долгого пути. Туман в Тевтобургском лесу, вонючие индустриальные районы Рура… на белоснежном бензобаке мотоцикла она лежала пятнадцать часов и не видела ничего, кроме стремительно бегущего под колеса асфальта. Спрятанный на груди крест давал о себе знать странным холодком у сердца.

Она зачерпнула еще ложку тягучего янтарного меда. Может быть, это даже неплохо – боль в бедрах. Последнее время физическая боль ее не трогала – сказались долгие часы тренировок с парнями из Sicherheit[33]. Ее вообще теперь ничто не трогало.

По дороге из Копенгагена в Вестфалию она позвонила в правление Фонда еще раз. На этот раз на нее посыпались вопросы об Эрике Халле и о ком-то еще, кого они называли Тительманом. Елена попыталась вспомнить всё, о чем они говорили на даче под Фалуном… и сейчас, сидя за столом, в который раз прокручивала всю сцену с начала до конца. Она должна была убедиться, что не упустила ничего важного. С самого начала… Она представилась журналисткой «La Rivista per misteri e occulta»… Даже в такой момент ее мучила тоска по упущенной жизни. Она выбрала этот журнал, потому что когда-то, давным-давно, там была заметка о ней, о ее так называемом «астральном даре». Но тогда она, наверное, еще не умела читать… Всё, относящееся к первым годам ее жизни, Елена вспоминала как сон.

Мед слишком сладкий… Она закрыла банку и подошла к зеркалу над комодом.

Провела пальцами по скулам, дотронулась до некрашеных губ. Взлохматила короткие волосы… Как она ни гнала от себя эту мысль, она прекрасно знала, на кого похожа.

Miele di Acacia, цветочный мед с запахом ванили…

Елена прислонилась лбом к зеркалу, пытаясь отогнать мысль об одинокой женщине, выходящей из банка Фатера… женщине, которую оттолкнула ее собственная шестилетняя дочь.

Miele di Acacia, цветочный мед… и рикотта, мед и рикотта, печенье… они с сестрами брали рикотту с собой на пляж. Вкус лимонного сока, неаполитанская жара и запахи, запахи…. Вонь от свалки, проникающая через балконные двери в квартиры всего жилого района. Она помнит, как пыталась затворить дверь – запах иногда становился просто невыносимым, – но ручка была слишком высоко, а она слишком мала.

И мамино лицо… светлый овал, вискозное платье – ей тогда казалась, что у мамы вторая кожа, красиво поблескивающая в солнечных лучах… Беззаботный смех сестер. Она попыталась хотя бы мысленно вернуться в тот день, который изменил всю ее жизнь.

День, когда впервые обнаружился ее «астральный дар».

16. Стриндберг

Дело шло к вечеру. Начался моросящий дождь. Заблестели зеленью черепичные крыши, кроны вековых дубов Скансена окутались дрожащей дымкой. Но в похожей на крипту библиотеке ничего не изменилось. Здесь было невозможно отличить день от ночи. Они сидели за столом в мягком свете хрустальной люстры. Эберляйн барабанил пальцами по крышке тяжелой металлической шкатулки. Дону удалось прочитать название:

СТРИНДБЕРГ 1895–97

Человек-жаба принес шкатулку и вновь занял свое место на табуретке у книжных полок, лицо его было в тени. Рядом с Доном, откинувшись на спинку стула, сидела Эва Странд – нога на ногу, руки скрещены на груди, губы плотно сжаты.

Эберляйн, прекратив наконец выбивать дробь, нарушил молчание:

– Итак, чтобы помочь вам представить всю картину… Позвольте начать с вопроса: вам известна пустыня Такла-Макан?

При этих словах человек-жаба за спиной глубоко вздохнул.

– Пустыня Такла-Макан… – продолжил Эберляйн, не обратив на вздохи ни малейшего внимания. – Такла-Макан – это океан песка. Начинается пустыня на Памире, который справедливо называют Крышей мира, и простирается до северо-западных районов Китая. Арктические морозы зимой, а летом – доменная печь, жара свыше пятидесяти градусов. Говорят, ад на земле. Во всяком случае, жить там невозможно, и до конца девятнадцатого века эта область была удостоена на картах лишь большого белого пятна… Terra incognita величиной с Германию. В те времена никто не знал, что там происходит, даже местные жители. Вся доступная литература – несколько строк из дневника Марко Поло четырнадцатого века. Красочный рассказ о каких-то древних городах, похороненных под стометровыми дюнами. Первым, кто решился снарядить туда экспедицию, был ваш земляк, Свен Хедин[34].

Дон переменил позу. Стул под ним снова крякнул.

– Вы, похоже, знаете про его путешествия, – заметил его жест Эберляйн.

– Я сохраняю глубокую и неистребимую память об Адольфе Гитлере и считаю его одним из величайших людей, когда-либо рожденных на земле, – сообщил Дон.

Человек-жаба за спиной снова вздохнул и проворчал что-то нечленораздельное. Эберляйн нахмурился.

– Это слова Свена Хедина о Гитлере. Уже в конце войны. «Я сохраняю глубокую и неистребимую память об Адольфе Гитлере и считаю его одним из величайших людей, когда-либо рожденных на земле»… Ему пожаловали рыцарский орден – это Свену-то Хедину!

– Политические взгляды Хедина не имеют ни малейшего отношения к предмету нашего разговора, – сказал немец, отодвинул шкатулку и подался вперед. – Никакого отношения, – повторил он с нажимом. – Речь идет о событиях, произошедших давным-давно, задолго до обеих войн. Свен Хедин был тогда еще совсем молодым путешественником, ему еще и тридцати не было. В начале 1895 года он начал свою экспедицию в Такла-Макан. Сначала поездом от Санкт-Петербурга до Ташкента в русском Туркестане, потом через замерзшие степи в коляске с меховой полостью, а дальше на своих двоих, с проводниками из киргизских кочевников. Через перевалы Памира… на высоте пяти и больше тысяч метров. Наконец, пятого января 1985 года он прибыл в Кашгар, оазис на самом краю Такла-Макана. Это город, где тысячи лет назад проходил Великий шелковый путь. Свен Хедин ушел в пустыню двадцать второго января – с одноместной палаткой, набором инструментов и винтовкой. Его сопровождали два верблюда, несколько ослов и слуги. Тогда он еще ничего не знал о песчаных бурях, способных изменить карту пустыни за считаные часы. Он не принял во внимание советы доброжелателей в Кашгаре – поговаривали, что в пустыне людям иногда слышатся странные голоса, они делаются словно околдованные, теряют ориентацию и гибнут в песках. Первые и вторые сутки все шло по плану. Группа разбивала палатки под открытым небом, а Свен Хедин угольным карандашом вычерчивал геометрию местности, чтобы не потерять направление. Но на третий день началась песчаная буря. Хедин писал потом, что она продолжалась семьдесят семь часов. Ни больше ни меньше. Когда черное облако улеглось, окружающий пейзаж полностью изменился. Ветер не только передвинул стометровые дюны, кое-где он их просто снес, и там, где три дня назад лежал песок, стояли окаменелые деревья, протягивая к небу сучья, засохшие в незапамятные времена. Хедин шел от ствола к стволу и вдруг заметил, что из песка торчат какие-то белые дощечки. Он подошел поближе – это были остатки забора. Хедин со слугой пошли вдоль этого забора на запад, и меньше чем через километр они увидели несколько домов… руины города, похороненного под столетним… кто знает, может быть, и тысячелетним слоем песка. Хедин писал потом, что слуга требовал немедленно уйти с нехорошего места. Местные жители называли его Город Слоновой кости и были уверены, что там обитают злые духи. Но сам-то Свен Хедин чуть не плясал от радости – он был уверен, что нашел новые Помпеи! В самых же первых записях он указывает, что дома построены из дерева, точнее – из тополя. Представьте только – из тополя! Из тополя – в мертвой пустыне, в море песка! На вид белые фасады были очень прочны, но стоило дотронуться до них стеком, и они рассыпались, как разбитое стекло. Свен Хедин сделал много зарисовок – некоторые стены оказались покрытыми чем-то наподобие фресок: обнаженные молящиеся женщины с метками на лбу – Хедин решил, что это кастовые метки, как в Индии, – воины с необычным оружием, а рядом изображение Будды с цветком лотоса в руках. В общем, Хедин пришел к выводу, что перед ним культовое сооружение, что-то вроде храма. Сегодня это место известно как Дандан-Уйлиг, Погребенный город.

Эберляйн сделал паузу, обвел взглядом присутствующих и продолжил рассказ:

– Повторю: сегодня это общеизвестные факты. Но гораздо менее известна находка, сделанная Хедином в первый же день не в самом мертвом городе, а под ним. У нас сохранилось письмо. Хедин в ярких красках описывает, как в одном из самых помпезных домов под ним провалилась земля, и он беспомощно рухнул на пол какого-то помещения, показавшегося ему чем-то вроде древней погребальной камеры. Определить более или менее точную дату погребения он так и не смог. Центр камеры был выложен черно-зеленой мозаикой, вокруг лежали двенадцать спеленатых мумий, иссушенных до хруста стерильным воздухом пустыни. Хедин подошел поближе и увидел, что на груди одной из них лежит молочно-белый крест, изображающий иероглиф, известный под названием Анх. А поверх креста, на его перекладину, кто-то давным-давно положил еще один предмет: пятиконечную звезду в форме другого египетского иероглифа – Себа. Звезда Себа считается символом бога Озириса, властителя Окраин, бога, у которого хранятся ключи к Подземному миру.

Эберляйн остановился и уставился на Дона, словно ожидая ответа.

– Ver volt dos gegloybt? – не выдержав молчания, спросил Дон.

Эберляйн не сводил с него глаз.

– Я хочу сказать… крест и звезда в подземном мавзолее в Погребенном городе… – Сутки без сна. В глаза Дону словно насыпали песка. – Ver volt dos gegloybt? Кто в это поверит?

Эберляйн слабо улыбнулся:

– Тут есть один нюанс… Свен Хедин даже не пытался убедить кого-либо в подлинности своей находки – крест и звезда в подземном склепе. Он до самой смерти почти никому о них не рассказывал – боялся, что его поднимут на смех. Странно было бы распространяться о сенсационном открытии, о раритетах, которые он… потерял. – Немец прокашлялся, вынул из кармана пиджака платок и обтер губы. – Просто-напросто потерял. Здесь очень сухой воздух, не правда ли? Не хотите ли что-нибудь выпить? Чай?

Эва Странд, казалось, пропустила предложение мимо ушей. Лицо ее осталось бесстрастным. А Дон кивнул – хочу.

Эберляйн повернулся к человеку-жабе. Тот, ворча, снялся с табуретки и вразвалку побрел прочь, оставив дверь приоткрытой.

– Мы знаем, что, когда Хедин вернулся в Кашгар, крест и звезда были при нем. Есть записи в журнале раскопок. А все, что произошло потом… Разгадка, я думаю, кроется в личности самого Хедина. Он был почти одержим своими многочисленными находками. Прежде чем упаковать их в ящики и отправить в Академию, он сам сделал подробнейшее описание каждого экспоната. Но с крестом и звездой… было просто нечего описывать. Несмотря на множество попыток, ему не удалось даже приблизительно определить, из какого материала сделаны эти артефакты. Попыток, впрочем, довольно примитивных – сами понимаете, какое могло быть в Кашгаре лабораторное оборудование… Чтобы не срамиться перед коллегами, он попросил помощи у своего знакомого, который в то время жил во Франции. Хедин запечатал крест и звезду в массивный латунный футляр, снабдив сопроводительным письмом. В письме он рассказал о своем открытии и выразил надежду, что знакомый располагает достаточными техническими возможностями, чтобы решить задачу. Отправление было зарегистрировано в документах Хедина. Насколько нам удалось установить, посылка из Кашгара была получена адресатом в госпитале города Сен-Луи второго февраля 1895 года. Руки, открывавшие посылку, в то время были завернуты в льняные бинты и смазаны мазью, чтобы облегчить зуд от красной сыпи – результат алхимических опытов… Руки, которые вот уже месяц были не в состоянии удержать карандаш…

В мягком свете люстры лицо Эберляйна, казалось, помолодело, исчез землистый оттенок кожи. Он улыбался, предвкушая ответ Дона.

– Август Стриндберг?

Кивок.

Дон попытался удержаться, но ничего из этой попытки не вышло: несмотря на тягостную, изматывающую усталость, он разразился хриплым, каркающим смехом. Странные звуки тут же утонули в мягких коврах библиотеки.

Немец, не моргнув глазом, продолжил:

– Это, конечно, может показаться случайным совпадением, но вы должны понимать, что в то время круг интеллектуалов в Швеции был очень ограничен. К тому же Хедин знал, что у Стриндберга был доступ к аналитическим лабораториям Сорбонны, оборудованным едва ли не лучше всех в мире.

Дон покосился на Эву. Она с притворной кротостью возвела глаза к потолку – и долго еще будет продолжаться этот спектакль?

– Сама мысль, что Свен Хедин послал свои находки не кому-нибудь, а именно Стриндбергу… – сказал Дон.

– И что?

– А то, что они были смертельными врагами. Вы же это знаете, не правда ли?

– Ничего подобного! Вражда возникла позднее! И в том, что она возникла, возможно, не последнюю роль сыграло, как Стриндберг обошелся с находками Хедина. Нет-нет, до 1895 года у них были прекрасные отношения… – Эберляйн улыбнулся.

На улице, должно быть, совсем стемнело, потому что, когда человек-жаба открыл нараспашку дверь в библиотеку, освещение почти не изменилось. Он со стуком поставил на стол поднос с серебряным чайником и чашки на блюдцах с золотым кантом. На подносе рядом с чайником лежала, как показалось Дону, аккуратная стопка белых салфеток. Но, вглядевшись, он понял, что это никакие не салфетки, а тонкие хлопковые перчатки.

Эберляйн поднялся и подал каждому чашку. Пар из чайника распространял колдовской аромат мака и корицы. Дон машинально потянулся к сумке за одним из дериватов амфетамина – его все более и более клонило в сон.

Немец, не садясь, поднес чашку к розовым губам.

– Короче говоря, – сказал он, отхлебнув глоток, – все эксперименты Стриндберга ни к чему не привели. Все же не надо забывать, что он был дилетант… поэтический химик, как он сам себя называл. Его знаний и навыков было совершенно недостаточно, чтобы определить происхождение материала и его свойства. К тому же в этот период жизни Стриндберга отличала повышенная капризность. Через месяц «хединские игрушки» ему надоели, но признаваться в неудаче он не хотел, поэтому попросту послал Хедину открытку. Тысяча извинений, но я твои игрушки забыл в кафе «Кардинал» в пятом дистрикте. Хедин, разумеется, пришел в ярость, но что он мог сделать, сидя в азиатской пустыне?

Эберляйн подошел к столу. Пальцы его скользнули по металлической шкатулке. Он повозился немного – на задней стороне был, очевидно, секретный замок.

– Нет, Августу Стриндбергу ничего с крестом и звездой сделать не удалось… – Он вынул два шплинта по бокам и открыл крышку. – Историки обожают коллекционеров, не правда ли, господин Тительман? – Руки его легли на спинку стула. – Для нас нет ничего лучше коллекционеров… Ведь Стриндберг был настолько убежден в собственной значительности, что подписывал счета на стирку, списки покупок, любой дрянной эскиз – чтобы облегчить работу будущим стриндберговедам… Сохранилось более десяти тысяч его писем – Ницше, Георгу Брандесу[35], Ибсену… а еще есть письма кузину Стриндберга Юхану Оскару, Окке, как называли его в семье. Они были очень близки. Стриндберг даже стал крестным отцом сына Окке, Нильса. А к этому времени – напомню, дело происходило ранней весной 1895 года, – к этому времени Нильс стал одним из самых многообещающих шведских физиков и химиков. Окке с гордостью упомянул работы Нильса по электрическому резонансу в письме Августу Стриндбергу, датированном седьмым февраля 1895 года. Мы знаем также, что Стриндберг через неделю, не больше, посылает племяннику письмо с рядом вопросов из области физики – на адрес кафедры, где работал Нильс. Племянник пишет подробный ответ, это письмо тоже сохранилось. За этим последовало еще несколько дюжин писем. Можно сказать, той весной Нильс был консультантом Стриндберга по части алхимических опытов. Их переписка становится все более доверительной. В одном из последних писем, датированном июнем 1895 года, Нильс жалуется дяде на летнюю скуку в Стокгольме – вся научная жизнь, пишет он, замерла. Делать совершенно нечего. В ответ крестный отец отправляет ему посылку с двумя предметами: крест Анх с петлей и звезда в виде египетского иероглифа Себа.

Эберляйн со стуком поставил фарфоровую чашку на стол и уселся на свое место напротив Дона и Эвы Странд. Пододвинув к себе шкатулку, он начал медленно натягивать хлопчатобумажные перчатки.

– Хочу показать вам кое-что… собственно, это кое-какие материалы, я захватил их, чтобы сравнить с находками Эрика Халла. Но, по-видимому, они могут пригодиться и для другого… – Теперь он расправлял перчатки на каждом пальце по отдельности. – В сопроводительной записке Стриндберг ни словом не упомянул ни о Свене Хедине, ни о пустыне Такла-Макан. Забыл… или как вы считаете? Единственное, о чем он попросил племянника, – провести анализы креста и звезды и как можно скорее прислать ответ. И первое, что сделал увлекающийся в то время фотографией Нильс…

Эберляйн достал из шкатулки тонкий картонный пакет прямоугольной формы, положил на стол и аккуратно развязал бечевку. На поверхности лежал серый рыхлый материал, напоминающий ватин. Эберляйн осторожно вынул его и постелил на стол. Потом очень осторожно достал из пакета тонкую стеклянную пластинку и положил на мягкую ватиновую подкладку.

Чтобы лучше видеть, Дон подался вперед.

Поначалу он видел только отражение люстры в стекле пластинки. Ему пришлось долго искать подходящий угол зрения. Наконец, Эберляйн пришел ему на помощь и заслонил рукой свет.

Никаких сомнений быть не могло.

На покрытой окисью серебра пластинке он увидел изображение молочно-белого креста с петлей. Рядом с крестом сияла пятиконечная звезда с необычно длинными лучами.

Фотограф предусмотрительно положил рядом линейку. Длина креста составляла 42,6 сантиметра, поперечины – 21,3 сантиметра. Рядом со звездой был от руки записан ее диаметр – 11 сантиметров.

– Когда видишь эти артефакты, все ощущается по-иному, не правда ли? – спросил Эберляйн.

Эве, по-видимому, тоже стало интересно. Она потянулась к пластинке. Эберляйн мягко отвел ее руку, показав глазами на перчатки. Эва пожала плечами, натянула перчатки и взяла пластинку.

– Коллодиум, – сказал Эберляйн, – нитрат целлюлозы, растворенный в алкоголе. Экспозиция десять минут. Неплохая резкость, не правда ли?

Дон еще раз посмотрел на пластинку, но с его места изображения видно не было. Он увидел только отражающиеся в темном стекле глаза Эвы Странд.

Эберляйн вынул из шкатулки еще один слой ватина. Под ним лежала пачка пожелтевших бумаг, перевязанных тонкой медной проволокой. На первой странице был синий штемпель:

СТОКГОЛЬМ. ВЫСШАЯ ШКОЛА.

ЛАБОРАТОРИЯ БЕРЦЕЛИУСА

Ниже штемпеля шли ряды цифр и формул. Фиолетовые чернила, небрежный почерк.

Немец положил пачку документов рядом с пластинкой, раскрутил проволоку и протянул Дону первый лист вместе с парой белых перчаток.

Почерк был еще более небрежным, чем Дону показалось на первый взгляд, – кроме нескольких обозначений химических элементов, он не мог прочитать ни слова.

Он недоуменно поднял глаза на Эберляйна.

– Стенография, – улыбнулся тот. – Стенографическая система Аренда. Нильс Стриндберг часто ее пользовался. Особенно когда работал в одиночестве. То, что вы видите, – описание экспериментов с различными кислотами. Позже он пытался воздействовать на артефакты и другими химикалиями, но всякий раз безрезультатно…

Эберляйн просмотрел несколько листов и отодвинул их в сторону.

– Вот… эти записи сделаны поздно ночью, когда он начал изучать надписи на металле. Он пользовался и лупой, и микроскопом, но так и не понял, как они сделаны, – ведь ему-то не удалось добиться даже минимального воздействия на загадочный материал! Даже алмаз – лучший лабораторный алмаз! – оказался бессилен нанести хоть малейшую царапину. Его удивляло все. Например, вес… – Эберляйн показал на строчку с подчеркнутыми цифрами. – Он взвесил артефакты на лабораторных весах. Всего несколько граммов… Всего несколько граммов…

Он перевернул еще пару листов.

– Через несколько дней безуспешных попыток Нильс вообще начал сомневаться, металл ли это. Металлический блеск и отражающая способность вроде бы характерны для металла, но с другой стороны – нулевая электро– и теплопроводность. Тогда Стриндберг попытался нагреть крест и звезду на бунзеновской горелке, но даже при 1500 градусах не обнаружил никаких изменений. И самое главное – чтобы вытащить их из огня, не нужны были никакие щипцы. После получасового нагревания при такой температуре оба предметы оставались ледяными… Но двадцать седьмого июня 1895 года случился прорыв.

Немец полистал документы хлопковыми пальцами и нашел нужный лист.

Запись сильно отличалась от предыдущих, видно было, что пишущий очень спешил. Тут и там виднелись лиловые кляксы.

– Видите ли, бунзеновская горелка в лаборатории Берцелиуса давала максимальную температуру около полутора тысяч градусов. К вечеру двадцать седьмого июня Нильс Стриндберг подсоединил к горелке баллон с чистым кислородом – ему хотелось поднять температуру еще хоть на пару сотен градусов. А дальше… возможно, по небрежности, но скорее всего, просто из лени он стал нагревать оба артефакта одновременно – положил звезду на поперечину креста и включил горелку. И не успел он даже подкрутить вентиль, крест и звезда сплавились между собой! Он посмотрел на термометр – температура была…

– Тысяча двести двадцать градусов, – неожиданно произнесла Эва Странд.

Дон вздрогнул. Она улыбнулась и показала на обведенную кружком и украшенную восклицательным знаком цифру на листе.

– При температуре в тысячу двести двадцать градусов, – кивнул Эберляйн, – оба предмета сплавились. Нильс Стриндберг пишет, что, как ему показалось, звезда словно бы вплыла в крест, без единого шва и без заметного перехода, словно оба этих предмета когда-то составляли единое целое. Но ведь раньше и крест, и звезда были совершенно нечувствительны к нагреванию!

Амфетамин, должно быть, начал действовать – Дон ощутил внезапный прилив бодрости и знакомую сухость во рту.

– Можете сами посмотреть, – сказал Эберляйн и показал на рисунок.

На эскизе были видны пять тонких лучей звезды Себа, словно бы припаянной к поперечине креста сразу под петлей. Рядом – еще один рисунок карандашом: вертикальная проекция. Дон перевернул бумагу и прочитал:

Навигационный инструмент…

сливаются, как лужицы ртути…

Он поднял глаза на Эберляйна:

– Навигационный инструмент?

Он еще раз посмотрел на рисунки. Весь лист был испещрен торопливыми набросками креста со звездой под разными углами, а на рисунке в самом низу листа, над изображением сплавившихся артефактов, было небрежно затушевано синим карандашом полушарие, нечто вроде купола.

– Потом у него получилось лучше, – заметил Эберляйн, дал Дону насмотреться и подвинул еще один лист.

Теперь Нильс Стриндберг рисовал уже без спешки – два следующих эскиза были проработаны гораздо детальнее.

На верхнем рисунке была изображена уже знакомая Дону серо-голубая полусфера, словно куполом накрывшая сплавленные между собой крест и звезду. На полусфере обозначены семь точек, составляющих знакомый с детства рисунок. Словно бы специально, чтобы не оставлять места сомнениям, над самой верхней точкой было написано:

Северная звезда в Крыле Дракона

– Крыло Дракона, – тихо сказал Эберляйн. – Нильс Стриндберг так называл созвездие, которое сегодня принято называть Ursa Minor, Малая Медведица, или Малая Карлова Колесница. – Его палец заскользил по рисунку. – Вот эти две двойных звезды зажглись первыми, Феркад и Кохаб. Эта называется Анвар аль Фаркадин, а эта – Алифа аль Фаркадин. За ними идут Уроделус и Иилдун, и наконец, выше всех – Полярная звезда, или Северная, как ее называет Стриндберг. Звезда, которая всегда стоит в зените над Северным полюсом.

Эберляйн помолчал, разглядывая рисунок.

– Нильс Стриндберг пишет, что это созвездие возникло словно из ниоткуда в тот момент, когда крест и звезда сплавились в единое целое. Ему сначала показалось, что это просто случайные искры от горелки, и он никак не мог уразуметь, почему они ни с того ни с сего повисли в воздухе. Через несколько минут вокруг созвездия возникла первая сфера – вы видели эскизы. Он описал это как ореол вокруг головы святого.

– Вы сказали – первая сфера? – спросил Дон.

Эберляйн кивком показал на нижний рисунок.

Дон провел языком по пересохшим губам и вгляделся. Под небесным сводом с изображением Малой Карловой Колесницы и в самом деле был изображен еще один купол с нанесенным на него контуром, не узнать который было невозможно.

– Он же нарисовал Северное полушарие!

– Он нарисовал вторую сферу, – сказал Эберляйн с нажимом и провел по рисунку одетым в хлопок пальцем. – Сибирское побережье Северного океана. Кольский полуостров. Фьорды на севере Норвегии… Исландия, Свальбард. Шетландские острова… Северное побережье Канады, тундра на Аляске вдоль Берингова пролива. А здесь… – палец вернулся в середину нижней полусферы, – Северный полюс.

– А это что такое? – спросила Эва.

От Полярной звезды к точке рядом с пальцем Эберляйна тянулась тонкая, еле заметная линия.

– А это луч. Когда закончилась реакция, луч от Полярной звезды упал на определенную точку Северного полушария. Нильс Стриндберг сразу решил, что это своего рода указатель.

Они осторожно подняли пожелтевший лист лабораторного журнала поближе к свету.

Луч Полярной звезды на рисунке упирался в точку, помеченную на рисунке крестиком. В свете лампы стало заметно, что таких крестиков не один, а несколько и все они тщательно пронумерованы. Цифры были выписаны на полях.

– После многих неудачных попыток Нильсу Стриндбергу удалось с впечатляющей точностью зафиксировать координаты, куда падал луч, – сказал Эберляйн, когда Дон поднял на него глаза. – Как вы видите, постоянно происходят небольшие отклонения. Прошло немало времени, прежде чем ученому удалось выявить какие-то закономерности.

Немец перелистал еще несколько страниц. Рисунки двух полусфер и таинственного луча становились все более детальными, а в конце обнаружилась тщательно составленная таблица.

Эберляйн провел пальцем по колонкам:

– Это, насколько нам известно, первая сводная таблица, сделанная Нильсом Стриндбергом. Он закончил ее в начале августа 1895 года. Ему приходилось работать очень быстро, потому что реакция продолжалась всего около десяти минут. Потом крест и звезда вновь распадались. Никаких следов сплавления Стриндбергу обнаружить не удалось. И что удивляло его более всего: оба предмета, когда он вынимал их из огня горелки, по-прежнему оставались холодными. Никаких следов сплавления, словно бы ничего и не было!

Эберляйн полюбовался на таблицу и начал упаковывать пластинку в ватин.

– Как вы видите, – сказал он, не поднимая головы, – речь идет о пятидесяти экспериментах, всегда проходивших по одному и тому же сценарию. Нильс Стриндберг клал звезду на поперечину креста, разогревал до определенной температуры, крест и звезда сливались в единое целое, «как две лужицы ртути», – и тут же, прямо в воздухе, начинали светиться семь точек, всегда образуя один и тот же рисунок – Малую Карлову Колесницу, с Полярной звездой над центром звезды Себа. Через несколько секунд небесная сфера как бы немного вырастала, и под ней появлялась другая сфера, Северное полушарие Земли. В конце реакции луч всегда показывал на разные точки около восемьдесят третьего градуса северной широты, к северу от Свальбарда. Если вы посмотрите на таблицу внимательно, то увидите, что расстояние между этими точками невелико, можно очертить круг с радиусом около ста двадцати километров. Под конец Стриндберг пришел к выводу, что изменения в позиции луча происходят регулярно, примерно раз в три дня. Луч словно указывает на какой-то объект в ограниченном районе к северу от Свальбарда. Объект, который находится в постоянном движении.

Эберлейн переложил пластинки ватином и упаковал их в картон.

– Ver volt dos gegleybty – тихо сказал Дон. – Кто бы в это поверил.

17. Пробуждение

Сюрреалистическая кинолента сна каждый раз застревала на одном и том же стоп-кадре, и она просыпалась в холодном поту. И даже сейчас – она уже сидела на краю кровати с открытыми глазами, но видела перед собой эту картину.

Женщина с ее лицом… Те же высокие скулы, короткие черные волосы, большой рот. Мама… она так и стоит на коленях на мраморном полу под парадной лестницей банка и умоляет Елену спуститься. И сейчас Елена слышит собственный писклявый голос, голос шестилетнего ребенка, скрипучим эхом отдающийся под громадными сводами:

– Wer ist sie, Vater? Фатер, кто это?

Она видит приближающихся вахтеров и еще крепче сжимает костлявые пальцы Фатера. Потому что Елена прекрасно знает, кто эта женщина, пришедшая за ней в банк в Вевельсбурге.

Она, эта женщина, опоздала.

* * *

Елене было пять лет, когда она впервые решилась под большим секретом рассказать маме, что может читать мысли других людей, что она видит все их надежды и мечты в странных цветных видениях.

Мама поначалу смеялась – она приняла это за обычные детские выдумки. Но когда Елена в своих детских рисунках начала изображать страсти и извращенные фантазии взрослого мира, улыбка с лица матери исчезла.

В ту далекую весну, когда Елене больше всего на свете хотелось играть с сестрами, ее потащили в какую-то лабораторию – решили провести предварительное парапсихологическое обследование.

Сначала она, как цирковая обезьянка, показала свое умение угадывать задуманные цифры. Потом был опыт Ганцфельда – ей завязывали глаза повязкой и надевали наушники, в которых слышался только постоянный, так называемый белый шум. И наконец, долгая поездка на север, звуки чужой лающей речи, показавшейся ей почему-то нечистой и грубой.

Она помнит панический страх, когда ее заставили сунуть голову в какое-то отверстие, напоминающее люк стиральной машины… Волосы отвели в стороны и скрепили металлическими скрепками, на макушке приклеили электроды. Это была первая попытка измерить способность крошечной девочки воспринимать астральные волны.

Там, у Фатера в Вевельсбурге, ее оставили больше чем на год: прошла зима, лето, осень, началась следующая зима…

Ранним декабрьским утром женщина вернулась, чтобы забрать ее домой. И хотя теперь ей было очень больно, Елена все равно считала, что тогда она была права. Какое право на нее имела эта женщина, как она могла подумать, что шестилетняя девочка после того, что произошло, захочет вернуться к бросившей ее матери?

Женщина больше не возвращалась. И только когда Елена была уже подростком, она узнала, что произошло.

Ее родители, оказывается, куда-то торопились, сестры пренебрегли ремнями безопасности, серпантин горной дороги был скользким после дождя… навстречу на высокой скорости вывернулся пикап, а тормозные колодки «ситроена» были изношены…

Машина рухнула в пропасть. Несчастный случай. Из тех, когда нет виноватых, некого обвинять. И ответа она никогда не узнает. Да и что за смысл для подкидыша искать этот ответ?

Елена отбросила подушку и посмотрела в окно. Но картинка не исчезала.

Она попыталась мысленно заставить шестилетнюю девочку посмотреть на Фатера, уловить радость в его взгляде – в первые годы так и было… Заставила себя подумать об их работе, о сером порошке в запаянных ампулах в свинцовых контейнерах, о геометрических фигурах, просиявших ей однажды в этом порошке…

И только потом, когда она повзрослела и дар ее начал понемногу угасать, она поняла, что помогала Фатеру и всему Фонду видеть.

Но даже с ее помощью далеко не продвинулись. Материал, служивший основой для их экспериментов, серая пыль в стеклянных ампулах, – это была всего лишь мизерная часть богатств, источник которых давным-давно иссяк.

…Шестилетняя девочка медленно переводит глаза на лицо матери.

Елена попыталась остановить мгновение, остаться в этом коконе короткой тишины, замереть, не слышать этого страшного вопроса:

– Wer ist sie, Vater?

В это неестественно растянутое мгновение она успевает сосчитать окна в зале, увидеть мертвенный зимний свет на полированных каменных стенах, швы на плаще матери, ее распахнутые руки, робкую улыбку…

И эту секунду ей тоже никогда не удавалось удержать.

Но сегодня все было по-другому, словно кто-то включил другую звуковую дорожку… Детский голос утонул в множестве голосов, тех самых голосов, что она слышала, пока мчалась на мотоцикле в Вевельсбург.

Елена сбросила одеяло и побежала в кухню. Она знала только один способ остановить мучительный поток воспоминаний, заставить голоса замолчать.

Она зажгла газовую плиту и вытащила из верхнего ящика нож. Сунула кончик в голубое пламя и дождалась, пока он покраснеет.

Сдвинула повязку на белоснежном плече, обнажив множество красно-бурых шрамов, и приложила раскаленное лезвие к коже.

Резкая боль… и словно кто-то подкрутил звук, голоса стали громче, но слова неразличимы, словно бы кто-то пустил магнитофонную пленку назад. И в этом нелепом визге она различила хорошо знакомый голос:

– Devi darmi la, Elena, дай мне его. La сгосе, крест, Елена, dammela.

Еще раз – нож над конфоркой, рука слегка дрожит на этот раз, опять острая боль… В глазах у нее потемнело, она опустилась на пол и закрыла лицо руками.

Но добиться тишины так и не смогла.

18. «Орел»

Дону представилась картина кого-то из подражателей Рембрандта – темно-оливковый фон, на котором угадываются корешки книг с золотым тиснением, зеленая кожа стульев с бронзовыми гвоздями, освещенный дубовый стол. Три фигуры, склонившиеся над металлической шкатулкой в ворохе пожелтевших бумаг.

На заднем плане, в полутьме и немного нерезко, – человек, похожий на жабу. На первый взгляд может показаться, что он уснул на своей табуретке, но жесткая складка у рта выдает напряженное внимание.

Последние страницы лабораторного журнала Нильса Стриндберга, склеенные гармошкой, Эберляйн разложил перед Эвой и Доном, заняв ими почти всю освещенную поверхность стола.

Как и на предыдущих эскизах, везде изображен небесный свод с нанесенными звездами Малой Карловой Колесницы. Однако купол Северного полушария на этих страницах прорисован с куда большей тщательностью.

Эти рисунки сильно отличаются от первых лихорадочных набросков, где даже береговая линия едва различима. Теперь Стриндберг нанес на карты мельчайшие подробности. Прямая линия нулевого меридиана тянется от Гринвича в Арктику и дальше, к Северному полюсу.

На восток от этой линии рисунок покрывает густая сетка меридианов и широт. На север от Свальбарда заштрихован небольшой кружок с надписью:

Каждый третий день новая позиция луча.

Вариации ограничены следующими координатами:

шир. 82010' – 84020'N

долг. 21000'О –39020'О

Радиус района (приблизительно) – 65 минут = 120 км.

– Кое-какие факты свидетельствуют, – сказал Эберляйн, – что Нильс Стриндберг связался с инженером уже в середине июля 1895 года. Но карта, которая лежит перед вами, впервые упоминается в памятном протоколе их встречи в Гренне в начале августа. Как видите, наш юный физик совершенно уверен, что перемещения луча происходят в районе радиусом 120 километров. Куда бы ни указывала Полярная звезда, все эти точки лежат к северу от Свальбарда – вполне достижимый участок, льды можно пересечь хотя бы на воздушном шаре.

Дон сидел, опершись головой на руки. Он уставился на склеенные листы. У верхней оконечности Свальбарда было написано давно выцветшими чернилами:

Сильные северо-западные ветра?

Почерк красивый и четкий, явно не Стриндберга.

– У нас нет сведений, какое впечатление произвела первая встреча с двадцатидвухлетним физиком из Стокгольмана инженера Андре, но сам Нильс Стриндберг был разочарован. – Эберляйн расправил складку на сгибе бумаги, пришедшуюся как раз на Ла-Манш, и продолжил: – Стриндберг рассчитывал, что Андре готовится к перелету на Северный полюс совершенно серьезно. В начале, похоже, так и было. Андре пригласил Стриндберга к себе домой. В тот августовский день он вдохновенно рассказывал о превосходных условиях для полетов в Арктике. О полуночном солнце, облегчающем навигацию. В гондоле тепло и уютно, говорил Андре. Он описал систему управления воздушным шаром, состоящую из гайдропа[36], канатов и парусов[37], с одобрением отозвался о мягком арктическом лете…

Нильс, естественно, знал о планах инженера. Об этом каждый день писали газеты, поэтому он и приехал в Гренну. Но в дневнике он пишет, что по мере продолжения беседы энтузиазм Андре заметно поубавился. Когда Стриндберг подготовил все для показа странной реакции, Андре заявил, что его не особенно интересует антиквариат. А появление сфер инженер расценил как фокус. Потом Андре начал жаловаться на недостаток денег. На докладе в Королевской Академии наук Андре определил стоимость экспедиции в 130 тысяч крон, хотя этой суммы едва хватило бы только на покупку воздушного шара… По ходу беседы он признался, что немного приукрасил возможные преимущества экспедиции, чтобы привлечь в качестве спонсоров Оскара II[38] и Альфреда Нобеля. Когда дело дошло до кофе, коньяка и сигар, Нильсу Стриндбергу стало ясно, что все разговоры о предстоящей полярной экспедиции Андре – не более чем рекламный трюк. Стриндберг понял, что инженер летал на шаре всего девять раз, к тому же не особенно успешно, – и разочаровался окончательно. Сам Андре признался, что после неудачного приземления на Готланде этой весной у него до сих пор побаливает спина.

Чтобы освободить место для карты, Эберляйн отодвинул шкатулку на край стола. Теперь он водрузил ее на территорию Франции, закрыв Нормандию и Бретань. Пока немец возился с замком, Дон поглядел на Эву. Вывернув предплечье, она показала ему часы и укоризненно покачала головой.

– В том, что экспедиция состоялась, заслуга исключительно самого Нильса Стриндберга. В письме своему отцу, Окке, от семнадцатого августа он просит совета, как раздобыть большую сумму денег, чтобы осуществить проект Андре. Окке, оптовый торговец, вел в то время крупные дела с Гамбургом и Берлином. Он сначала пытался отговорить сына от рискованного предприятия, но в конце концов сдался и свел его с группой немецких финансистов. Третьего сентября 1895 года Андре и Стриндберг сошли с подножки вагона на только что отстроенном вокзале Цоо. Продемонстрировав опыт с нагреванием креста и звезды, они убедили немцев финансировать экспедицию. Сумма превышала два миллиона крон. Это было время, когда интерес к Египту достиг апогея. Немцы, вне всяких сомнений, вдохновлялись невероятными находками англичан в Долине Фараонов… короче говоря, они надеялись, что инструмент Стриндберга укажет им дорогу к несметным сокровищам…

Эберляйн едва заметно усмехнулся и продолжил:

– Но немецкие финансиситы поставили ряд условий. Во-первых, они потребовали, чтобы главной целью экспедиции было исследование области к северу от Свальбарда, той самой, что вычислил Стриндберг. Если при этом путешественники попадут на Северный полюс – пожалуйста, на здоровье, но само по себе посещение полюса особого интереса не представляет. Второе условие – договор должен остаться в тайне, особенно в шведском деловом мире, поскольку финансисты не хотели ставить под угрозу свои контакты с предприятиями Альфреда Нобеля. Они были уверены, и не без оснований: реакция Нобеля, если тот узнает, что немцы превратили научную экспедицию Андре в банальное кладоискательство, не заставит себя ждать и будет крайне отрицательной. И наконец, третье и последнее условие – все сведения о кресте и звезде, как и возможные находки в определенном Стриндбергом районе, должны храниться в строжайшем секрете. Все права на них будут принадлежать созданному фонду с главной конторой в земле Северный Рейн-Вестфалия. Инженер Андре поначалу отказывался подписывать такое соглашение, но Нильс, для которого научное любопытство было превыше всего, его уговорил.

Эберляйн открыл шкатулку и, покопавшись, выудил маленькую клеенчатую тетрадь. Листы в зеленую клетку были покороблены – очевидно, тетрадка когда-то побывала в воде.

– После двух лет подготовки, тридцатого мая 1897 года, корабль экспедиции взял курс на Свальбард и скалы Датского острова через ослабшие, взломанные льды. Не знаю, видели ли вы фотографии, но качество подготовки этих двоих, Андре и Стриндберга, вызывает большие сомнения. Фотограф запечатлел их на палубе фрегата «Свенсксунд». Денди в костюмах, с золотыми часами, руки заложены за лацканы пиджаков… Единственным человекам в экспедиции, имевшим хоть какой-то арктический опыт, был Кнут Френкель – на его участии настоял Андре, в первую очередь из-за недюжинной физической силы Кнута. Очевидно, он всерьез рассчитывал, что Френкель осилит двухсоткилограммовые сани в случае непредусмотренной аварии вблизи цели. – Эберляйн усмехнулся. – Пять недель ждали подходящего ветра. Нильс Стриндберг коротал время, играя на скрипке и сочиняя письма своей невесте Анне Шарлье, а матросы с «Свенсксунда» латали и покрывали лаком оболочку воздушного шара. Сам шар, заказанный в Париже у Лашамбра, даже испытать не успели… Одиннадцатого июля ветер наконец переменился – подул желанный зюйд-вест. – Эберляйн открыл тетрадь. – Это его дневник. Он начал его за обедом перед отлетом.

Первая страница была сильно повреждена, и немец ее отогнул. На следующей странице наверху было написано:

Остров Датский, гавань Виргос,

11 июля 1897 года.

Написано с подветренной стороны ангара.

Набросок – видимо, Нильс Стриндберг последний раз нагрел крест и звезду: хотел удостоверить положение луча. Бледная, почти неразборчивая надпись:

1.27 пополудни по Гринвичу.

Актуальное положение луча:

шир. 84010'N долг. 30045'О

Примерное расстояние от острова Датский: 586 км.

Ветер (замерено Френкелем) – 7 метров в секунду,

направление северо-восточное, очень порывистый.

Рядом еще более неразборчиво:

Утверждаю. А.

По-видимому, еще в момент написания шел дождь, потому что текст в плохом состоянии. Дону удалось понять только, что дальше идут размышления о подъемной силе воздушного шара, и вдруг неожиданное:

Дерьмо, а не шар!

С другого конца стола, как сквозь вату, он услышал голос Эберляйна:

– И это написано за несколько минут до отлета! Переднюю стену и крышу ангара – а лучше сказать, наспех построенного сарая – уже разобрали. Андре и Френкель в гондоле, корзины с почтовыми голубями привязаны к канатам. И вдруг этот отчаянный комментарий… Что касается старта, можно довериться описаниям свидетелей: Стриндберг кивает Андре, тот дает команду рубить канаты. Три резких хлопка – сработали отцепки. Шар неподвижно парит в полуметре над землей. Френкель ставит парус. Шар медленно поднимается, его подхватывает ветер, и, ударившись пару раз о стены сарая, он взмывает на высоту около пятидесяти метров и пролетает над островом и гаванью Виргос. Название написали в последнюю минуту – финансисты потребовали окрестить шар «Орлом» вместо предложенного Нобелем «Северный полюс».

Эберляйн перевернул несколько страниц в клеенчатой тетрадке. Следующее указание времени:

3.33 пополудни по Гринвичу.

«Орел» миновал Датский пролив.

Вверху на странице Дон разглядел какие-то отметки о погоде. Далее – что-то о пиве и бутербродах, наброски пролетающих мимо птиц. Красочно описано, как Андре помочился с борта гондолы. Стриндберг пишет также, что отправил последний привет невесте Анне – запечатал и выбросил над островом Фогельсанг. И два слова:

Френкель знает!

Дон поднял глаза на Эберляйна.

– А вот это для Стриндберга было сюрпризом. Все расчеты производились в каюте Андре на «Свенсксунде», а горелку, крест и звезду тайно пронесли на борт в парусиновом мешке. Решено было, что Френкеля, как и остальных шведов, посвящать в истинные цели экспедиции не следует. Но Френкель, по-видимому, каким-то образом пронюхал про существование креста и звезды. Стриндберг подозревал Андре, об этом есть несколько слов дальше. – Эберляйн показал хлопковым пальцем на низ страницы. – Собственно говоря, довольно странно… – продолжил он, – странно, что Нильса Стриндберга волновали такие мелочи. Весь полет был, в сущности, катастрофой. Не успели они вылететь из гавани, как порыв ветра прижал шар к воде. Они летели так низко, что гондола то и дело билась о волны. Стравили гайдроп, но и это не помогло. Наконец Андре и Стриндбергу удалось обрубить канаты, удерживающие девять мешков с песком. Балласт полетел за борт. Шар поднялся, но при этом перекрутились стропы, и они, вращаясь, полетели в обратном направлении. При этом несколько канатов управления вырвало из креплений, и они, по сути, лишились возможности управлять шаром. Надо было бы прервать экспедицию и вернуться, но Андре и Стриндберга охватывает паника – они боятся утопить крест и звезду, поэтому продолжают сбрасывать балласт, мешок за мешком. «Орел», лишенный управления, взмывает на высоту почти шестисот метров. И тут мужество возвращается к путешественникам: свежий ветер несет их на северо-восток. К цели.

Эберляйн показал на запись.

Акт. координаты (изм. А., прибл.) – 79051'N – 11015'О.

Расстояние до луча – 560 км.

40 узлов, прибл. время – 7 часов.

– За спиной – ледники и скалы Шпицбергена. Внизу – черная вода. Нильс Стриндберг замечает, что за ними следует паровой баркас. Им удается кое-как закрепить канаты, но «Орел» летит слишком высоко, чтобы им можно было управлять. Они попадают в туман, туман сгущается. Становится очень холодно, шелковая оболочка шара сильно охлаждается. Они теряют водород. Но Стриндберг по-прежнему уверен, что им удастся достичь цели этим же вечером.

Эберляйн опять полез в шкатулку и с самого дна извлек несколько черно-белых негативов в стеклянных рамках. Он разложил их на столе и пододвинул крайний Дону.

– Первый снимок Стриндберга с борта гондолы.

Дон посмотрел – на фотографии ничего не видно, кроме тонкой черной линии.

– Не забудьте – это негатив, – сказал Эберляйн. – Они приближаются к кромке паковых льдов.

Он показал Дону еще один снимок – две светлые сферы и черный луч. Под нижней сферой угадываются очертания сплавленных креста и звезды в черном пламени горелки.

– Снимок сделан через несколько часов, в спальной каюте гондолы. Высота полета – семьсот метров. Из-за тумана все пропитано влагой, и Стриндберг решается зажечь горелку. Он хочет проверить положение луча. В сухую погоду малейшая искра означала бы катастрофу – «Орел» вспыхнул бы, как спичка.

– А это что? – спросил Дон, показав на белые линии внизу.

– Камера Стриндберга была снабжена часовым механизмом, автоматически регистрирующим время спуска затвора. Этот снимок сделан сразу после полуночи, двенадцатого июля. Положение луча не изменилось.

Он перелистал клеенчатую тетрадь. С каждой страницей почерк Стриндберга становился все более неразборчивым.

– Из-за холода и потери газа шар начал терять высоту. Двенадцатого июля, утром, началось обледенение сетки и канатов. «Орел» стал тяжелее почти на целую тонну. Каждые десять – пятнадцать метров гондола задевала лед, поэтому, как вы видите, почерк у Стриндберга… трудно писать в таких условиях, не правда ли? Курс отклонился на восток, они начали отчаянно спорить, как заставить шар лететь к нужной точке. К вечеру ветер полностью стих, и, несмотря на полностью стравленный гайдроп, шар опустился на лед. В одиннадцать Френкель и Стриндберг попытались уснуть. Но безуспешно.

Эберляйн показал на строчки:

Обледеневшие канаты скребут по торосам… паруса полощут, бесконечные хлопки…

На следующей странице:

Выбросили полярный буй…

– К началу следующего дня, тринадцатого июля, они выбросили не только буй, но и все, что могли. Буем, который они для проформы должны были установить на Северном полюсе, пожертвовать не жаль, но они начали избавляться и от мешков с провизией. Всю ночь шар неподвижно пролежал на льду. К утру начало пригревать солнце, и они попытались подняться в воздух. Шар начал было подниматься, но гайдроп примерз ко льду, и пока они его освобождали, опять стало холодно. В этот день никаких записей Стриндберг не делал – страдал от морской болезни. Но утром четырнадцатого июля счастье им улыбнулось.

Эберляйн нашел еще один остекленный негатив. Опять сферы, но освещение совсем другое: горелка, крест и звезда окружены странным туманным ореолом.

– Снимок сделан в два часа ночи. – Немец показал на шкалу у нижней кромки негатива. – Они как раз заякорили шар на льдине. Полуночное солнце светило очень слабо, поэтому Стриндберг воспользовался магниевой вспышкой. Судя по всему, он находился метрах в пятидесяти от шара.

Посмотрите, вот здесь… сквозь сферы видны очертания гондолы.

Дон посмотрел изображение на свет. Ничего, кроме тонкого луча, направленного на внутреннюю сферу, он не увидел.

– Нильс Стриндберг вернулся к шару. Андре уже промерил координаты секстантом и был готов к отлету. Но когда Стриндберг показал ему…

Эберляйн перевернул еще несколько страниц в дневнике, нахмурился и начал листать назад. Наконец нашел.

14 июля,

1.47 утра по Гринвичу.

Луч поменял позицию!

Двойное измерение с перерывом.

Шир. 82059'N – долг. 31005'О.

Расстояние: меньше 45 километров!

– Как видите, луч передвинулся. Для Стриндберга ничего удивительного в этом не было. Он же сам вычислил в своей лаборатории в Стокгольме – луч меняет направление каждый третий день. Шар покинул остров Датский одиннадцатого июля, теперь уже четырнадцатое, и до цели остается меньше пятидесяти километров. Они делают последнюю попытку поднять шар в воздух, выбрасывают все что можно. У них остается только сухой провиант, ружья, лыжи и сани. Им и в самом деле удается взлететь, и «Орел» медленно парит к цели. Вечером, в десять минут девятого, пролетев около сорока километров, они решают, что подошли к цели достаточно близко, и сажают шар. Андре начинает стравливать из оболочки газ, а Нильс Стриндберг достает свою камеру и, отряхнув снег с корпуса из красного дерева, делает одиннадцать снимков. Получается что-то вроде мультипликации – на каждом последующем снимке гигантский шелковый шар становится все меньше и оседает на лед. На следующее утро они монтируют сани и отправляются в путь – им осталось преодолеть около пяти километров.

Дон склонился над клеенчатой тетрадью и начал осторожно ее перелистывать.

За последней навигационной записью следует что-то вроде инвентарного списка – на нескольких страницах перечислено все, что они погрузили на борт «Орла». Почти все выброшено за борт ради уменьшения веса. Кое-что просто вычеркнуто. Последний пункт списка обведен кружком:

Шесть бутылок шампанского, дар Его Королевского Величества.

Дон обратил внимание, что последняя страница инвентарного списка почти не держится у корешка. Он решил, что последующие страницы, скорее всего, просто вырваны. Остался только самый последний лист у задней стороны обложки, сложенный вдоль длинной оси пополам. Он посмотрел на Эберляйна. Того этот немой вопрос, похоже, не удивил.

– Странно, правда? Когда дневник был найден в конце 1899 года, из ста двадцати страниц не хватало тридцати.

Немец пододвинул еще один негатив.

– Единственный снимок с последней катушки, который Фонду удалось проявить. Катушка с пленкой была найдена на теле Нильса Стриндберга. Она лежала в медном цилиндре в кармане его войлочной куртки.

Негатив сильно поврежден. Размытое изображение, испещренное темными пятнами идущего мокрого снега. На заднем плане на фоне черного льда – светлое пятно.

– Что это? Полынья? – спросил Дон.

– Нет, не полынья. Посмотрите на края.

Дон посмотрел негатив на свет. Провал во льду был идеально круглым, словно вырезанным по циркулю. А когда он присмотрелся к стоящей у края крошечной человеческой фигурке с биноклем, до него дошло, что провал очень велик, не меньше пятидесяти метров в диаметре.

– Снимок наверняка сделан Стриндбергом. Никто, кроме него, не умел обращаться с фотоаппаратом. Но нам так и не удалось определить, кто стоит у провала – Френкель или Андре.

Дон попытался мысленно превратить негатив в позитив, чтобы представить, как все это выглядело тем июльским днем 1897 года. Круглая пропасть в белом льду, на краю стоит человек с биноклем. Словно бы кто-то гигантской газовой сваркой прожег во льду идеально круглый туннель в центр Земли.

Эберляйн показал на линии в нижней части негатива:

– Восемьдесят два градуса пятьдесят пять минут северной широты. Утро шестнадцатого июля 1897 года. Они находятся именно там, куда последний раз указал луч Полярной звезды. Оставив шар, они добирались сюда не меньше суток.

Дон положил негатив, взялся за край последнего листа в тетрадке и посмотрел на Эберляйна. Тот молча кивнул, отвел руку Дона, вынул лист из тетрадки и аккуратно развернул на столе. На одной стороне была типографским способом напечатанная таблица – дата, координаты, атмосферное давление, осадки, сила ветра.

– Вырван из метеорологического дневника Френкеля, – пояснил Эберляйн и осторожно перевернул лист.

На обратной стороне поверх колонок таблицы Дон с трудом разобрал несколько слов. Чернила расплылись. Кое-что вообще невозможно прочитать.

Все пропало!

сев чужаки уже провал

Андре и горелка

казнь! Кнут весь в крови

живот! Морфий, шесть таблеток

с утра искал

укрытие в надо мной голоса

туннель открылся! они знают!

крест? И звезда!

засосало

свод, стены

они и здесь нас преследуют?

что будет «Орлом»?

старшего зовут Янсен, но это не он, это молодой, кто

не могу повернуть без

Анна, я

дорогая, любимая Анна

– Он пишет невесте. – Голос Эвы Странд.

– Анне Шарлье, – кивнул Эберляйн. – Это последнее, что мы имеем.

Немец подвинул к себе последний лист и начал медленно и аккуратно складывать его – так, чтобы навигационные таблицы оказались наверху. Вложил в клеенчатую тетрадку и завязал шнурки.

– Именно при мысли об Анне Шарлье вся история кажется особенно трагичной. Разрешите?

Он забрал у Дона последний негатив и положил вместе с тетрадкой на дно шкатулки.

– Тела Френкеля и Стриндберга нашли два года спустя во льдах. В расщелине, на тридцатиметровой глубине. Труп Андре так и не нашли, но, если судить по последней записи в дневнике Стриндберга, его просто-напросто убили. Все, чем мы располагаем, – дневник Стриндберга и несколько разрозненных негативов. Вы сами видели – все документальные свидетельства умещаются в одном ящичке.

– Андре… – врастяжку сказал Дон. Язык ворочался с трудом. – Тело Андре нашли в их последнем лагере на острове Белом.

– На острове Белом?

– Да. Вы сказали, что труп Андре не нашли. Нашли. На острове Белом. – После первых произнесенных слов голос немного окреп. – Вы же должны знать про находки на Белом. Их последний лагерь, там нашли и тела, и все оборудование. И все фотографии Нильса Стриндберга, которые удалось проявить…

– Как я уже сказал, – прервал его Эберляйн, – эта часть истории весьма трагична, и вряд ли есть смысл в нее углубляться. – Он начал складывать в шкатулку оставшиеся негативы. – Шведы понятия не имели, где искать и как искать, – сказал он, не подымая головы. – Но немецкие финансисты знали координаты… Летом 1899 года Фонд послал спасательную экспедицию. Они нашли гондолу рядом с порванной оболочкой шара. В палатке на одеялах лежали записи Стриндберга и Андре – вычисления маршрута последнего броска. Так что экспедиции оставалось только следовать их расчетам.

– И?..

Эберляйн внимательно посмотрел на Дона:

– Ничего. Ни туннеля, ни креста, ни звезды. Тела Стриндберга и Френкеля лежали, как я уже сказал, в тридцатиметровой расщелине. На теле Френкеля обнаружена огнестрельная рана в живот. В рюкзаке и в куртке Стриндберга обнаружились медные цилиндры с негативами. Я вам их показал. Метеорологические таблицы Френкеля были спрятаны в перчатке. После этого нам почти ничего узнать не удалось.

В библиотеке воцарилось молчание. Наконец прозвучал голос Эвы Странд:

– Вы сказали что-то о невесте Стриндберга, Анне Шарлье?

– Меры безопасности, – тихо и, похоже, с горечью произнес Эберляйн. – Меры безопасности, зашедшие слишком далеко… Основатели Фонда надеялись, что рано или поздно им удастся найти этих «чужаков», расстрелявших экспедицию, и вернуть крест и звезду. Для них были весьма нежелательны вопросы о судьбе экспедиции – ни от шведов вообще, ни от Нобеля в особенности. По условиям контракта, банкиры считали себя единственными законными владельцами как инструментов Стриндберга, так и возможных сокровищ, найденных с их помощью. Для них не составило труда подделать несколько документов. Подделав почерк, они сфабриковали две тетради дневников Андре и стенографические каракули Стриндберга, не говоря уже о метеорологических таблицах Френкеля. Хуже всего удались фотографии, они и сейчас выглядят сомнительно… Чтобы отвлечь внимание от самых северо-восточных широт, решили заложить след на юго-западе. Выбор пал на остров Белый, к северу от Свальбарда, – пустынное место, где можно было без помех инсценировать крушение. Там был построен «последний лагерь». Подбросили три изуродованных до неузнаваемости трупа, а также кое-какие предметы, найденные в гондоле. Чтобы убедить недоверчивых шведов, на нижнем белье вышили монограммы Андре и Стриндберга. Все было готово уже летом 1899 года, но так называемый «последний лагерь» нашли только через тридцать лет. Охотники на моржей из Олесунда наткнулись на подброшенный давным-давно багор с клеймом «Полярная экспедиция Андре». Потом тела провезли в траурном кортеже по Стокгольму, похоронили и забыли.

– Но семья Андре… и Анна, невеста Нильса… они же должны были посмотреть и убедиться, что хоронят не кого-нибудь, а их близких?

– Через тридцать лет не на что смотреть… К тому же тела кремировали без вскрытия. В то время это вызвало скандал.

– А Анна Шарлье? – Снова голос Эвы Странд.

– Вся операция была глупостью, – сказал Эберляйн. – Могли же тела вообще не найтись! Не нужно было все это затевать. А Анна… она так всю жизнь и оплакивала Нильса. Через пятьдесят лет ее сердце похоронили в серебряном ларце рядом с мнимым Нильсом, на Северном кладбище. Жестоко, не правда ли? Сердце любящей женщины положили с чужим прахом. Разрешите? – Эберляйн начал складывать разложенные на столе карты с эскизами полушарий. – Итак, немцы замели следы, но крест и звезду искать продолжали. Со временем поиски становились все более вялыми… А Фонд превратился в своего рода архив, в хранителя тайны, исторической загадки, которая ждет своего разрешения.

– Он положил сложенную гармошкой карту в шкатулку, вставил шплинты и защелкнул замок.

– Понятно, что истинных основателей Фонда сегодня уже нет в живых. Но контракт, подписанный когда-то Стриндбергом и Андре, остается в силе. И вы, разумеется, понимаете, какие надежды породила находка Эрика Халла. Думаю, мой работодатель в Германии ни перед чем не остановится, чтобы внести ясность в этот вопрос.

– Короче, вы хотите завладеть инструментами Стриндберга, – сказал Дон.

– Фонд хочет получить то, что принадлежит ему, – с улыбкой, но и с угрозой медленно произнес Эберляйн. – Фонд хочет получить то, за что он заплатил огромные деньги. – Серо-желтые глаза за поляризованными стеклами очков. – И вы, Дон Тительман, волею случая стали последним звеном, связывающим нас с покойным Эриком Халлом, с документами и другими предметами, найденными им в шахте… а может быть, там была и звезда Себа?

Дон поерзал на стуле. Рука невольно нащупала открытку под подкладкой пиджака.

– Я думаю, вы и сами заинтересованы нам помочь. Ваша ситуация не из легких… Крест исчез, неприятности с полицией… Если бы вы и в самом деле могли нам что-то подсказать. Может быть, это вопрос денег…

Дон закрыл глаза, и под журчание слов Эберляйна представил себе двойные двери библиотеки, винтовую лестницу, освещенные комнаты, парадный мрамор главной лестницы, зеркало в позолоченной раме, входную дверь… Он открыл глаза.

– Мне пришло в голову, – промямлил он, – только сейчас, когда вы сказали… вы спросили… упоминал ли Эрик Халл о звезде…

Улыбка на слишком розовых для этого лица губах.

– О звезде… – повторил Дон, – да, возможно, он много чего говорил…

Эва Странд со скрипом повернулась на стуле.

– Вы не должны… – начала она.

– Да и не только звезда, – продолжил Дон, не обращая на нее внимания. – Он говорил еще и о найденных документах. Впрочем, ерунда какая-то. Не отложилось в памяти. Несколько строк в письме… или это была открытка?

Он посмотрел Эберляйну в глаза. Дорогой, на заказ сшитый костюм. Надменный немецкий аристократ. Родители наверняка были нацистами.

– Что за строки? – спросил Эберляйн без выражения.

– Сейчас вряд ли вспомню… думаю, какой-то шифр.

– Шифр?

– Ну да… чуть ли не поэма. Стихи… но среди всей этой чуши есть название местности.

– Так что вы можете вспомнить?

– Я…

– Слушаю?

– Это, конечно, зависит… пробовать можно долго, но вряд ли… но что я помню точно, так это год и адрес… Институт гигиены Ваффен СС, Равенсбрюк, 1942 год, – медленно, по слогам, произнес Дон, глядя в глаза Эберляйну.

19. Открытка

Дон обвел глазами библиотеку. Пять темных углов, толстые ковры на полу, стол с металлической шкатулкой. Высоченный потолок, не меньше пяти метров, корешки книг на верхних полках почти неразличимы. Ему представилось, как он взмывает в воздух, пробивает потолок, продирается сквозь столетнюю изоляцию, а дальше… поднял черепицу – и он на крыше. Ночное небо… даже можно различить силуэт церкви Сеглора.

А вон стоит латунная лестница на колесиках, прислонена к полкам в паре метров от человека-жабы. Если бежать отсюда через крышу, может пригодиться… впрочем, нет, лестница явно жидковата. И к тому же Дон только сейчас заметил – со стенами библиотеки все не так просто… они постепенно наклоняются, словно хотят сомкнуться над его головой.

Эберляйн жевал. Движение челюстей распространялось на виски, странный медленный пульс…

За спиной что-то скрипнуло. Человек-жаба слез с табуретки, подошел к Эберляйну и, стараясь не смотреть на Эву и Дона, стал шептать тому что-то на ухо.

Слов было не разобрать, но по взлаивающей интонации Дон понял, что человек-жаба говорит по-немецки. Эберляйн слушал, глядя прямо перед собой, на какую-то точку в пространстве за спиной Дона, возможно, на запертые двойные двери.

Человек-жаба умолк. Эберляйн спокойно кивнул, встал и поправил брюки из дорогой, с еле заметным шелковистым глянцем ткани.

– Мне надо позвонить.

Он постарался приветливо улыбнуться, но глаза не улыбались. И лицо, оживившееся было, когда он рассказывал об экспедиции Стриндберга, снова сделалось серым и непроницаемым.

Двери открылись и закрылись. Библиотека осветилась на мгновение, и вновь стало сумрачно. Человек-жаба уселся за стол напротив них. Эва Странд собрала бумаги, сложила вместе с ручкой в сумку и, покопавшись, достала оттуда красный мобильный телефон. Посмотрела вопросительно на человека-жабу – тот равнодушно пожал плечами.

Через несколько секунд дисплей телефона ожил, она быстро набрала номер. В ожидании ответа Эва не сводила глаз с Дона, потом нахмурилась, посмотрела на дисплей и набрала номер еще раз. Безнадежно – лесенка покрытия была пуста. И без того выпученные глаза человека-жабы расширились еще больше, в них, как показалось Дону, мелькнула искорка смеха.

– Надеюсь, в доме есть стационарный телефон? – спросила Эва.

Реакции не последовало. И только когда она повторила вопрос по-немецки, человек-жаба отрицательно покачал массивной головой.

Дон рассеянно следил за Эвой, пытаясь собраться с мыслями. Амфетамин, видимо, подействовал на его память – картинки, которые всегда были яркими, выглядели искаженными и нерезкими, как в тумане.

Фотографии… он помнит эти фотографии с Белого – тело Стриндберга, засыпанное камнями, останки Кнута Френкеля… В сочетании с негативами Эберляйна получилось нечто вроде двойной экспозиции.

Дон то ли прокашлялся, то ли хохотнул – ковры поглотили звук еще до того, как он вырвался из его гортани. Он представил себе обе сферы, луч над Северным полушарием, острожные движения хлопковых пальцев Эберляйна… смешно и страшно, как в комнате кривых зеркал. Из всех возможных способов избавиться от ощущения нереальности происходящего Дон выбрал простейший – потянулся к сумке и достал шестимиллиграмовую таблетку ксанора.

Не успел он закрутить крышку баночки с ксанором, за спиной послышался звук открываемых дверей. Сполох слабого света метнулся по темным стенам и тут же исчез.

Вернулся Эберляйн.

– Трудно вам жить, – пожалела его Эва Странд.

Он посмотрел на нее непонимающе.

– Ваш ассистент уверен, что в доме нет стационарного телефона. А мобильник почему-то не имеет покрытия, – она протянула ему трубку, – убедитесь сами.

– Это так и есть, – сказал Эберляйн. – Меры против подслушивания. В доме стоит генератор помех. Я уже сказал – вилла с недавних пор принадлежит немецкому посольству, а у них свои правила.

Эва Странд бросила мобильник в сумку и отодвинула стул.

– Телефон телефоном, но если у вас нет больше вопросов, нам надо уезжать. Надеюсь, эта странная экскурсия закончена.

Последние слова были адресованы редковолосому андроиду из СЭПО – он с напарником неслышно появился в библиотеке.

– Боюсь, все не так просто, – сказал Эберляйн. – Он положил руку Дону на плечо и слегка надавил. – Даже если я лично поверил в ваши слова насчет Равенсбрюка, в Германии они впечатления не произвели. Там хотят, чтобы я дал вам возможность выбора, но об этом мне хотелось бы поговорить наедине.

– Я не понимаю… – начала было Эва Странд, но Эберляйн уже подал знак редковолосому. Тот подошел к Эве и крепко взял ее за локоть.

В первую секунду Дону показалось, что адвокат собирается протестовать, но она покорно встала – как показалось Дону, с трудом. Казалось, у нее окостенели все суставы… блузка почему-то мятая, под светлыми нейлоновыми чулками – голубые извилистые вены.

Эберляйн протянул ей плащ.

– Всего несколько минут, – сказал он извиняющимся тоном.

Эва молча взяла плащ, перекинула ремень сумки через плечо и долгим взглядом посмотрела на Дона.

– Что бы он вам ни говорил, мы скоро вернемся в Фалун, – сказала она.

Двойные двери закрылись, пропустив Эву Странд и двоих сэповцев. Эберляйн придвинул стул и уселся рядом с Доном. Тяжелый запах дорогой туалетной воды, пристальный гипнотизирующий взгляд. Рука Эберляйна на колене Дона была такой легкой, что могла бы принадлежать женщине.

– Столько технических усовершенствований… – сказал Эберляйн.

Дон отвернулся к дверям, но мягкий, вкрадчивый голос продолжал:

– Раньше был просто замок. Замок и замок. Теперь в замок можно встроить устройство, которое считывает рисунок вашего зрачка или распознает отпечаток пальца… С отпечатками пальцев вообще наука ушла далеко… эти устройства чувствуют, холодная кожа или теплая, могут определить, принадлежит этот палец живому человеку или трупу.

Дон прислушался к себе. Ксанор не действовал.

– Но для мастерских фальсификаций ничто не преграда.

Эберляйн похлопал его по бедру:

– Допустим, кому-то захотелось скопировать отпечаток пальца… допустим, вашего. Вы сейчас пили чай. На вашу фарфоровую чашку этот кто-то наносит угольный порошок. А потом – никаких особых хитростей, заметьте – отпечаток фиксируется обычным скотчем. Линии со скотча переносятся иголочкой на небольшую продолговатую форму, и форма заливается тонким слоем желатина. Желатин застывает… он проводит тепло и электричество, точно как наша кожа, и такой поддельный отпечаток не распознает ни один сканер.

– Я всегда обожал точные науки, – вставил Дон, – жить без них не мог.

– Можно представить себе много ситуаций, когда такой поддельный отпечаток мог бы пригодиться. Скажем, скопировать ваши пальчики на разбитую бутылку – она же наверняка лежит где-нибудь в кустах неподалеку от дачи Халла. Естественно, бутылка должна быть немедленно передана шведской полиции – скрывать такие важные вещественные доказательства было бы незаконно. Орудие убийства с отпечатками пальцев убийцы – мечта криминалиста! Такая улика даже в шведском гуманном суде, скорее всего, будет решающей…

Дон машинально кивнул.

– Но вся эта процедура весьма и весьма трудоемка, – вздохнул Эберляйн, снял руку с ноги Дона и откинулся на стуле.

– Да уж. Звучит замысловато.

– А может быть, эту бутылку и не найдут. Тогда зачем все эти сложности?

Дон опять кивнул, еще более машинально.

– А может быть, у нас и не будет причин ее искать. Может быть, мы – ваш адвокат, вы и я – придем вместе к какому-то разумному решению, и все эти хлопоты станут ненужными.

Дон закрыл глаза и невольно потянулся к подкладке пиджака, но тут же передумал и попытался придать мыслям хоть какую-то ясность. Для этого он сильно потер пальцем нос и сообщил, не открывая глаз:

– Wovon man nicht sprechen kann, darüber muß man schweigen. Когда ничего не знаешь, и сказать нечего.

Эберляйн улыбнулся:

– У вас есть время подумать. До утра.

Дон услышал, как человек-жаба приближается к двери, потом легкий стук. Когда он открыл глаза, два сэповца по-прежнему окружали Эву Странд. Он неуверенно поднялся со стула, придерживая рукой ремень своей сумки.

– Не могу сказать, что мы имеем возможность разместить вас со всеми удобствами. Но что делать, придется примириться.

Дон почувствовал жабью руку на спине, и они двинулись прочь из библиотеки, гуськом по винтовой лестнице.

20. Шприц

– TAKE A TSEMISHUNG, – повторил Дон. В который раз он произнес это заклинание, он и сам не мог бы сказать. Они сидели рядом на пенополиуретановом матрасе в клеенчатом наматраснике в тесной сервировочной комнатке, прислонясь спинами к огромному, во всю стену, разделочному столу.

– Что это значит? – спросила Эва Странд. – Take а tsemishung?

Дон попытался переменить положение и сморщился от боли. Шея у него заболела еще в конце бесконечного повествования Эберляйна, а сейчас, после многих часов без сна, онемели плечи и пальцы.

– Бабушкино наследство, – сказал он. – Идиш с местечковым прононсом.

– И что сказала бы бабушка в такой ситуации?

– Take a tsemishung. Чертова неразбериха.

Эва улыбнулась:

– Take a tsemishung. Это точно.

Человек-жаба враскачку шел впереди, а они тащились за ним по бесконечным коридорам полуподвального этажа виллы. Миновали столовую с росписью на потолке: два орла устремляются в голубое поднебесье, – и наконец попали в величественную кухню.

Жаба порылась в кармане и выудила ключ от маленькой, без окон, сервировочной. Жестом пригласив их войти, передала ключ редковолосому сэповцу.

Буфет с пестрой янтарно-желтой платановой фанеровкой, окрашенные маслом полки над мойкой. В полированных цинковых пластинах отражаются венчики, шумовки, формочки и прочая кухонная утварь. Тихое жужжание двух огромных холодильников рядом с покрытым серым, под мрамор, ламинатом разделочным столом. За тонированной стеклянной дверью с небольшим замком угадывался винный погреб с рядами бутылок, аккуратно уложенных на ажурные металлические стеллажи.

Человек-жаба взглядом показал им на матрасы на полу, повернулся и ушел. Звук ключа в замке.

Какое-то время Дон слышал приглушенную шведскую речь в коридоре, но потом все стихло. Должно быть, сэповцы пошли спать – было уже около трех утра.

Они долго обсуждали, насколько реальны угрозы Эберляйна. Когда Дон рассказал про разговор, Эва поначалу не поверила. Но, поразмыслив, согласилась, что все, что с ними происходит в последние часы, еще более неправдоподобно, чем этот примитивный шантаж с подделкой отпечатков пальцев.

Дон разразился целой филиппикой о великой немецкой традиции – сочетать умственное помешательство с неумолимой методичностью. Он говорил и говорил, и, как часто бывает, усталость перешла в совершенно неуместную в их положении эйфорию. Вскоре из-за двери сервировочной можно было услышать взрывы приглушенного смеха.

Эва поднялась с матраса, подошла к разделочному столу и начала открывать, один за другим, подвесные шкафчики, пока не нашла стакан. Налила воды, но тут же, брезгливо поморщившись, вылила в раковину. Дон проследил ее взгляд – Эва внимательно смотрела на дверь в винный погреб, где призывно поблескивали ряды бутылок.

– Вы ведь занимаетесь историей, Дон, – сказала она. – Если не ошибаюсь, ваша тема – нацистская символика?

Дон кивнул, но Эва уже отвлеклась. Теперь она искала что-то в ящиках.

– Какое символическое значение приписывают ножам? – спросила Эва.

– Ножам?

Он приоткрыл сундучок памяти – что-то там еще оставалось.

– Нож обычно означает жертву… месть. Смерть. – Он глубоко вдохнул, закрыл глаза и продолжил: – Нанести порез ножом… это может символизировать освобождение, как, например, в буддизме – знак рождения собственного «я»… нанося порез, ты отрезаешь свое высокомерие и глупость.

Эва продолжала открывать и закрывать ящики.

– У христиан нож означает мученичество. Апостол Варфоломей, например, был заживо освежеван. Ножом.

Стук каблуков по выложенному плиткой полу.

– У нацистов нож связан со свастикой, у предшественников общества Туле свастика была проткнута ножом. Эсэсовцы, принимая присягу, получали кинжал с двойной молнией и давали клятву беречь его пуще жизни. Мало этого, в ходу была странная мысль, что таким образом их посвящали в рыцари. Они, оказывается, были прямыми наследниками рыцарей Немецкого ордена.

Что-то звякнуло. Воцарилось тишина. Но Дона уже было не остановить.

– В древненордической мифологии постель богини Хель называлась Одр, блюдо носило название Голод, а нож…

– Спасибо, достаточно, – сказала Эва Странд.

– А нож обозначал голодную смерть.

Дон открыл глаза. Эва стояла перед ним с ножом – небольшой остроконечный столовый нож с деревянной ручкой.

– Достаточно, – повторила она, подойдя к двери в винный погреб. – Это все не то. Мне хотелось бы знать, не играет ли нож в какой-нибудь системе символов роль… – Она просунула лезвие в щель между дверью и косяком. – Роль ключа…

Жиденький язычок замка, щелкнув, отскочил.

– Вы должны написать об этом вашем подвиге статью в «Адвокат», – сказал Дон. – Коллеги будут в восторге.

– Есть границы допустимого, – строго сказала Эва, открыла дверь и скрылась среди бутылок.

Дон успел задремать, но его вывел из сна стук каблуков по плиточному полу. Он открыл глаза – Эвы не было. Звук доносился из винного погреба. Почти тут же дверь открылась, и на пороге появилась Эва. Она осторожно поставила на стол трофей: пыльную пузатую бутылку с простенькой этикеткой. Дон прочитал: Grahams Vintage Port.

– Неплохую коллекцию собрал посол. Сорок восьмой год.

Она достала из буфета две зеленоватые рюмки и поставила рядом с бутылкой. Дон с матраса наблюдал за ее действиями. В таком ракурсе, с низкой точки, все это напоминало тщательно выстроенный кадр из фильма.

– Один из самых… – Она замолчала, возясь с пробкой. – Когда имеешь дело со старыми винами, снимать сургуч с горлышка надо очень осторожно. А тем более – ввинчивать штопор… Один из самых прославленных урожаев – сорок восьмого года, вы же знаете.

Такие сведения находились далеко за пределами познаний Дона в виноделии.

– Можете, конечно, притворяться равнодушным… – Эва осторожно вытащила пробку. – Поверьте мне на слово – самый изысканный год. Этот портвейн может храниться еще полвека, и станет только лучше. Вино на все времена…

Она протянула Дону рюмку. Дон поднес ее к губам. Эва внимательно следила за выражением его лица.

– Вкус послевоенного Лиссабона… – задумчиво произнесла она.

У Дона возникло чувство, что он пьет сироп, – настолько силен был привкус кофе и карамели.

– В сорок восьмом был необычно холодный июль… – Она долго перекатывала глоток портвейна во рту и проглотила наконец. – А в начале августа наступила дикая жара, и грозди созрели очень быстро. Если я правильно помню, сбор урожая из-за жары начали намного раньше, чем обычно, но часть винограда уже пересохла. А пересохшие ягоды придают вину ни чем не сравнимую сладость. Еще в начале шестидесятых сорок восьмой ценился очень высоко, его сравнивали с сорок вторым… Сорок второй был тоже очень хороший год.

Она облизнула липкие от вина губы.

– Для вина, возможно… – Дон отставил рюмку. – А для людей…

Он неуклюже встал с матраса и попытался немного размять затекшие руки и ноги. Мысленно посмотрел на себя со стороны – огородное пугало, да и только. Глядя на него, Эва тоже сделала несколько телодвижений. Под пиджаком в елочку красно-коричневая блузка выбилась из-под юбки, светлые волосы растрепались, и стала заметна проседь.

– Посмотрите сами, может быть, найдете что-то, что вам по вкусу. – Эва кивнула на приоткрытую дверь в винное Эльдорадо.

– Неужели нам больше не о чем думать? – В голосе Дона прозвучало грустное раздражение.

Она пожала плечами.

В винном погребе было довольно холодно, в проходе между стеллажами пахло сыростью. В тусклом свете фонарей под темным потолком он разглядел на одной из бочек позолоченный штопор и два хрустальных бокала. Сразу за бочкой – винтовая лестница. По-видимому, в подвал. Он оглянулся. За остекленной дверью маячил силуэт Эвы Странд. Дон осторожно спустился по лестнице.

Стены подвала были обложены грубым, под старину, а может быть, и впрямь старинным кирпичом. На толстых дубовых полках теснились сотни грязных бутылок. Никаких светильников, несколько голых лампочек, свисающих на старинных плетеных шнурах в текстильной изоляции. Интересно, как это адвокат сразу обнаружила, что ей надо? Впрочем, решил он, не надо быть большим знатоком вин, чтобы сообразить: что получше – лежит подальше. Поэтому Дон дошел до самого конца стеллажей, встал на цыпочки и достал первую попавшуюся бутылку из середины верхнего ряда. Ничего особенного – 1999 год. Следующая была получше, бургундское 1972 года, а третья – выше всяких похвал, урожай 1959 года.

– Мочу так долго хранить не станут, – проворчал Дон про себя и опять посмотрел на полку. В рядах бутылок зияли три пустых места.

Эва Странд так и стояла, опершись бедром на мойку. Вид у нее был почему-то более утомленный, чем когда он ее оставил. Бутылка с портвейном ее больше не интересовала.

– Должен же быть какой-то конец у этой истории, – устало сказала она.

– Пойдемте, я хочу вам кое-что показать.

Он пропустил ее вперед и тщательно прикрыл стеклянную дверь. Миновал тесный проход между стеллажами, где показал ей бочку с бокалами («На ночь нам хватит»). Затем они спустились по узкой винтовой лестнице в подвал. Там на полу стояло штук пятьдесят бутылок – Дон снял их с верхней полки.

– Вы, я смотрю, патронов не жалели. – Она бледно улыбнулась.

Дон показал на полуметровой высоты пустой деревянный ящик – он, чтобы не тянуться на цыпочках, использовал его как подставку. Эва, посомневавшись, залезла на ящик и, балансируя на каблучках, заглянула в пространство, образовавшееся после того, как Дон снял с полки несколько десятков бутылок.

– Вы видите? Или нет?

Она кивнула и полезла рукой вглубь.

– Я не достаю.

– Похоже на стекло.

Она сделала еще одну попытку.

– Нет, не получается…

Эва посмотрела на него сверху вниз.

– И что вы собираетесь предпринять? – спросила она, держась за полку, чтобы не потерять равновесие.

– Подавайте мне бутылки. Надо освободить полку.

Она с удивлением посмотрела на него, но возражать не стала. Первой оказалась бутылка бордо. За ней последовала еще одна и еще… когда верхняя полка полностью освободилась, они ее сняли, положили на пол и начали разбирать следующую.

Вскоре чуть не весь каменный пол погреба оказался уставленным запыленными драгоценными бутылками. Они сняли и вторую полку. Ящик уже был не нужен.

Теперь ясно было видно то, что только угадывалось за рядами бутылок: небольшое подвальное окно.

Красно-синее мозаичное стекло, покрытое толстым слоем пыли и грязи.

Дон несколько раз пнул ящик ногой, и когда гвозди чуть-чуть разошлись, с трудом отодрал одну доску. Из доски торчали два гнутых ржавых гвоздя – грозное оружие.

– А если они услышат?

Дон не стал отвечать на этот вопрос.

Они сняли и остальные полки. Кроме нижней – та была намертво привинчена к кирпичной стене. Дон решил, что это им на руку – толстая доска наверняка выдержит его вес. Он попросил Эву подстраховать его и залез на узкую полку.

Теперь окно было всего в нескольких дециметрах над его головой. Дон покачался на доске – как будто бы держит – и протянул руку:

– Дай мне эту штуковину. – Он посчитал, что ситуация для обращения на «вы» чересчур уж экзотическая.

Эва протянула ему доску с гвоздями.

– И придержи меня.

Она обеими руками уперлась ему в спину. Он повернул доску гвоздями вперед и слегка постучал по стеклу.

Никакого эффекта – гвозди с отвратительным скрежетом проскребли по толстой мозаике.

Тогда он изловчился и звезданул что есть силы – стекло разлетелось. Осколки со скандальным звоном бьющейся посуды посыпались на каменный пол.

Эва вцепилась ему спину.

– Главное, работать тихо, – сказала она после напряженной паузы. – В королевском дворце было слышно[39].

Дон спустил, насколько можно, рукав пиджака, обернул ладонь и начал вынимать осколки из рамы. В подвал ворвался свежий ночной воздух.

Когда осколки были убраны, он выпростал ладонь, высунул руку в окно и опустил вниз. Рука уперлась во что-то влажное.

Он посмотрел – в слабом свете лампочки на руке были видны прилипшие комки черной земли.

– А ты уверен, что это хорошая идея? – Незаметно для себя Эва тоже перешла на «ты».

– Предложи лучше.

Она промолчала.

Бензодиазепин, главный компонент в капсулах с ксано-ром, наконец дал о себе знать. Путь назад к остекленной двери и в сервировочную Дон проделал с удивившим его самого спокойствием. Его черная сумка так и лежала на полиурета-новом матрасе. Он накинул ремень на плечо. Приложил ухо к запертой двери в кухню. Ни шагов, ни голосов. Ничего.

Посмотрел на часы. Полчетвертого утра, на улице еще темно.

Бегом по дубовой аллее, мимо Скансена, на Карлаплан. Оттуда на метро до центрального терминала. Там пересадка на другую линию – и на север, в единственное место на земле, где он чувствовал себя в безопасности.

Какое-то слово в этих размышлениях царапнуло его… что это было? Ага, вот оно: бегом\ Когда он, собственно, бегал в последний раз? Хотя память его далеко превосходила средний уровень, но вызвать картинку бегущего себя ему не удалось. Однако что-то подсказывало ему (скорее всего, амфетамин в ксаноре), что в ситуации, подобной этой, он в состоянии передвигаться очень быстро.

Поправив ремень сумки, он в последний раз окинул взглядом сервировочную и закрыл за собой тонированную стеклянную дверь.

Адвокат сидела на остатках ящика, уставясь на выбитое окно.

– Слишком маленькое, – сказала она. – Ты не пролезешь. А если бы и пролез, что ты собираешься делать дальше?

– Есть кое-какие мысли…

– Звучит успокаивающе, – хмыкнула Эва и скрестила руки на груди.

– Может быть, тебе лучше остаться? – спросил Дон.

Она посмотрела на винтовую лестницу и пожала плечами:

– Адвокат не имеет права сопровождать клиента в тупик, откуда нет выхода.

Она сурово посмотрела на Дона. Тот уже стоял на нижней полке, с трудом сохраняя равновесие.

– Желаю счастья, – тихо сказал он.

Из сервировочной Дон прихватил пару белых махровых полотенец. Он обернул руки и ухватился за края оконной рамы. Попытался подтянуться, но подтягивался он последний раз еще раньше, чем бегал. Силы в руках не хватало. Он позвал на помощь Эву. Она подтолкнула его, и он, ища опору, поставил ногу ей на плечо.

– Не особенно вежливо…

Отталкиваясь от ее плеча, он не был уверен, произнесла ли Эва эти слова, или он просто-напросто подслушал собственную мысль…

Как бы то ни было, усилия принесли плоды – ему удалось протащить грудную клетку через оконный проем. Выбирая остатки стекла из рамы, он явно снебрежничал – острый осколок процарапал по животу. Дон огляделся.

По левую руку маячил деревянный фасад виллы. Направо – густые заросли какого-то садового кустарника. Он начал вывинчиваться из узкого окна и, наконец, оказался на корточках на влажной земле… Сел, обессиленно прислонился спиной к стене и отряхнул руки.

– Ну и как там? – услышал он шепот из погреба и сунул голову в окно.

Эва обеспокоенно и укоризненно смотрела на него снизу вверх. Она так и стояла со скрещенными на груди руками.

– Я была уверена, что ты не всерьез, – прошипела она.

Было заметно, что она старается шипеть как можно тише.

– Но твоя помощь была неоценима… – похвалил ее Дон.

Эва кивнула и огляделась.

– Так ты остаешься?

– Я…

Он протянула ей руку.

Эва наконец сменила наполеоновскую позу и сделала неуверенный шаг к окну. Дон взял ее за запястье, и она неожиданно легко поднялась на нижнюю полку. Теперь он смог ухватить ее за обе руки и, упершись в подоконник, начал поднимать наверх. Ему показалось, что он поднимает ребенка, – настолько невесомым было ее тело.

Он уже почти вытащил Эву наружу, как вдруг она сдавленно вскрикнула и начала дергать ногой, будто зацепилась за что-то. Наконец ей удалось выскользнуть из окна.

Она провела по ноге ладонью и протянула руку Дону. В темноте не видно, что там. Он потрогал руку – рука была в крови.

– Я порезалась, – сказала Эва, тяжело дыша. – Ты там пооставлял осколков… халтурщик.

Дон не нашелся, что ответить. Вместо возражений он взял одно из прихваченных полотенец и прижал к ране. Действительно, сразу под коленкой был глубокий, примерно дециметровый порез. Эва сильно сжала его руку – видимо, от боли.

Дон продолжал прижимать полотенце к ране, когда вдруг услышал звук шагов.

– Кто-то идет, – шепнул он.

Эва плотно сжала губы, пытаясь удержать шумное дыхание.

Пригибаясь, Дон подкрался к кустарнику и отодвинул ветку.

На террасе в свете фонарей стоял редковолосый сэповец. Он достал сигарету, чиркнул зажигалкой и затянулся. Отсюда хорошо был виден разгорающийся уголек сигареты.

Сэповец стоял всего в десяти – пятнадцати метрах от кустов. Дон чувствовал едкий запах табака. Чуть поодаль, на площадке для разворота, стоял серебристый универсал, на котором их сюда привезли.

Сэповец докурил сигарету, вытряс из пачки еще одну и сунул в рот.

Дон начал лихорадочно копаться в сумке, соображая, что бы он мог использовать, как оружие. Эва за спиной осторожно, почти беззвучно поменяла положение, но этого хватило. Сэповец выбросил сигарету и насторожился, глядя в их сторону.

Дон был совершенно уверен, что они обнаружены. О, дьявол…

Но нет, кажется, обошлось. У него еще было время.

Дон мысленно похлопал себя по плечу с одобрением – он настолько хорошо знал содержимое своей сумки, что через несколько секунд пластиковая упаковка с одноразовым шприцем была у него в руке. Он начал беззвучно пятиться назад… должно быть, не совсем беззвучно, потому что редковолосый услышал.

Его схватили за правую руку и поволокли к террасе, ближе к свету. Дон отчаянно отбивался, колотя башмаками по ногам редковолосого. В какую-то секунду хватка ослабела. Дону удалось зубами сорвать предохранительный колпачок со шприца, и он с размаху всадил его в шею сэповца.

Всадил достаточно глубоко, никаких сомнений – редковолосый взвизгнул и остановился. Но что-то было не так. Сэповец стоял на ногах как вкопанный и удерживал Дона так же крепко, как и за минуту до этого.

Вначале Дон не понял, в чем дело, но вдруг, к своему ужасу, заметил, что поршень шприца стоит в исходном положении – он не успел его надавить. Редковолосый уже потянулся, чтобы вырвать шприц из шеи, но тут за его спиной возник призрак в пиджаке в елочку, и тонкая белая рука уверенно надавила на поршень шприца с шестью миллилитрами лептанала[40].

Редковолосый обмяк и рухнул на траву.

Эва Странд опустилась на корточки рядом с неподвижным телом, зажимая рукой кровоточащую рану на ноге.

Чертыхаясь, Дон обыскал карманы редковолосого. Вот они – ключи от машины. Он завел руку Эвы за шею, поднял с земли и почти поволок к машине.

Он нажал кнопку дистанционного ключа. Машина дважды мигнула. За несколько метров до цели у Эвы подогнулись ноги, и ему пришлось буквально внести ее на пассажирское сиденье.

Задыхаясь, он обежал вокруг машины и втиснулся на водительское место. Где же он, черт бы его побрал… Ему пришлось на секунду включить свет в салоне, чтобы найти замок зажигания. Наконец мощный мотор заурчал – теперь на него вся надежда.

Дон отпустил сцепление – машина дернулась, но не сдвинулась с места. Ах да, ручной тормоз… Он надавил педаль газа на совесть – автомобиль взвизгнул шинами и рванул с места так, что они чуть не врезались в вековой дуб.

Машина выехала на дорогу.

Эва начала стонать – тряска, очевидно, причиняла ей боль. Дон остановился, покопался в сумочке и выудил четыре фиолетовые таблетки. Только когда она их проглотила, он осознал, что дозировка была более чем сомнительной.

Он ободряюще похлопал ее по бедру. Нейлоновый чулок был совершенно черным, в туфле полно крови. Дон перегнулся через сиденье, обернул ей ногу последним полотенцем и завязал как можно туже. Эва откинула голову на подголовник. Сзади приближался грузовик. Он включил скорость.

Страндвеген, Хамнгатан, Центральный терминал. Там избавиться от машины – и голубая линия метро. На север.

21. Крест

Лена вышла на площадь с замурованным колодцем, и ее ослепило яркое утреннее солнце.

Никаких следов ночных кошмаров на лице уже не было. Она особенно тщательно подгримировала круги под глазами и даже немного нарумянила щеки. Это было рискованно, потому что Фатер до сих пор отказывался признать, что она уже взрослая. Чтобы его не провоцировать, она надела мешковатый тренировочный костюм и кроссовки.

Крест лежал в рюкзачке, холодный, как сосулька. Идти в банк ей не хотелось, но тело требовало свое – шаг стал привычно легким и пружинистым.

Она пробежала по знакомой булыжной мостовой и у постоялого двора Оттенхоф свернула в старинный переулок к ратушной площади Вевельсбурга.

Последние сто метров сбавила темп и пошла шагом, то и дело поглядывая на силуэт замка.

Ребенком она воспринимала этот дом как знак судьбы, подумать только – собственный замок, как у принцессы, такое бывает только в сказках. Забудь про сказки. Собственный замок – горькое напоминание о собственных потерях.

У остекленного входа она остановилась и машинально закинула руку за спину – убедиться, что рюкзак с крестом никуда не исчез. Глубоко вдохнула и вошла в гигантский мраморный зал. Охранники знали ее с детства и тем не менее, холодно поздоровавшись, подвинули ей прибор для дактилоскопической идентификации.

Елена приложила палец, и двери из бронестекла с тихим жужжанием раздвинулись. Она начала подниматься по лестнице. Сложная начинка кроссовок хлюпала на каждом шагу. Она встряхнула головой, чтобы отогнать ненужные мысли.

Наконец лестница кончилась, и она пошла по выстеленному красным ковром коридору направо, к лифту. Лифт поднял ее в приемную дирекции.

Там сидел молодой секретарь с совершенно белыми волосами и сиреневыми веснушками. Ее ждут, равнодушно сообщил он.

Елена обвела взглядом длинный ряд старинных портретов на стенах в позолоченных рамах. Все они были написаны маслом на одинаковом матовом черно-зеленом фоне, хотя художники, насколько ей были известно, разные. Целые поколения строгих, значительных стариков неодобрительно уставились на нее. Она взялась за ручку. Дверь открылась совершенно беззвучно.

Обшитые дубом стены, натертый до льдистого блеска паркет, у стен – бесчисленные ряды сейфов. В сейфах – покрытые пылью свинцовые контейнеры с ампулами.

Елена остановилась, не доходя до большого письменного стола у панорамного окна.

Хотя Фатер сидел к ней спиной, она знала, что он прислушивается к каждому ее движению.

Взгляд его, как всегда, устремлен на крепость. Над непропорционально огромной северной башней плыло большое грозовое облако. Погода менялась, скорее всего, будет дождь.

Его узкое тело возвышалось над спинкой электрического кресла-каталки. Это выглядело противоестественно, словно бы взрослого человека посадили на детский стульчик.

– Елена…

– Да, Фатер.

Она говорила ему в спину.

– Ты оказала Фонду огромную услугу. Но и сделала несколько грубых ошибок.

– Я сознаю это, Фатер.

Она подчеркивала слоги – знала, что он терпеть не может мягкий итальянский акцент, который до сих пор проскальзывал в ее речи.

– Тебе было оказано большое доверие. Задание было не таким уж сложным, но значение его огромно. А ты умудрилась все запутать.

Она догадывалась, что он ждет извинений и оправданий, но знала и другое: лучше молчать.

– И какой смысл в кресте? Без звезды?

Тихо щелкнул электромотор, и коляска, скрипнув, начала медленно разворачиваться вокруг своей оси.

– Крест без звезды – античный, никому не нужный мусор. Не имеет никакой ценности.

Коляска прокатилась мимо покрытой полированной кожей столешницы и остановилась в каком-нибудь метре от нее. Фатер нажал кнопку на правом подлокотнике – еле слышно загудел гидравлический подъемник, и тело его приняло почти вертикальное положение.

Елена никогда не могла привыкнуть к этому удлиненному, лишенному волос черепу. Плоские скулы, болезненно маленький рот с чересчур тесно посаженными зубами. Чтобы не смотреть на свое мутное отражение в невидящем глазу, она смотрела ему прямо в другой глаз – черный, горящий.

Ей всегда казалось, что болезнь превратила Фатера в паука, настолько истончились его руки и ноги. И особенно сейчас… он, не садясь, в полустоячем положении, подкатил совсем близко и уставился на рюкзак у нее за спиной.

– Всего лишь мусор, – повторил он. – Чепуха. Он запустил свои длинные тонкие пальцы в рюкзак.

– Es wiegt ganz leicht, ja? – Фатер внимательно рассматривал крест. – Я тебе ведь рассказывал, что он почти невесом, не правда ли?

Паучьи пальцы скользили по кресту – Фатер, бормоча, читал выгравированные надписи:

– Призываю тебя, божественный судья, провозвестник…

– Даритель несметных богатств, – вставила она на память.

Глаз, пораженный катарактой, мертво блеснул. Другой, здоровый, пристально уставился на нее.

– Даритель, да… это еще остается доказать. Из Стокгольма пока никаких новостей.

– Тительман… – начала было Елена.

– Мы обязаны были заставить норвежца хранить крест как зеницу ока, вот что мы обязаны были сделать, – прервал ее Фатер. – Это стоило нам целых девяносто лет. Девяносто лет, а может быть, и намного больше, если предположить, что в шахте, кроме креста, ничего не было. Но сын, даже умирая, не выпустил крест из рук… было бы странно предположить, что звезду он, скажем, взял и выбросил в море.

– Халл сказал…

– Конечно, сказал! Он что-то сказал. Он сказал, что нашел кое-что еще… Мы должны попросить у шведской полиции разрешения допросить его еще раз… Почему мы должны выбирать какие-то обходные пути, вроде этого Титель-мана?

Елена опустила голову.

– Я слышал, шведы оставили тело в морге… Может быть, тебе поехать туда и допросить покойника? Если бы удалось возродить твои способности, может быть, тебе и удалось бы что-то у него выведать.

Елена молчала, плотно сжав губы. В тишине кабинета ей все еще мерещились ночные голоса… но они были настолько слабы, что она не различала ни слова.

– Мы жили здесь, как в спячке, Елена. – Он повернул рычаг, и кресло плавно вернуло его в сидячее положение. – Мы жили, как в спячке… наше преимущество во времени испарилось. Последние годы мы жили заемным временем… Ты должна понять…

В дверь кто-то резко постучал. Фатер прервался на полуслове. Ручка повернулась, и вошел веснушчатый секретарь.

– Ein Anruf aus Schweden, – сказал он. – Звонят из Швеции.

– В чем дело?

Секретарь как-то неловко повернулся и наконец набрался мужества:

– Там кое-что случилось.

22. Станция

Эва Странд лежала на спине с закрытыми глазами – надеялась опять заснуть. Но боль была слишком сильна. Не открывая глаз, попыталась поднять ногу – посмотреть, как выглядит рана. Нога не подчинялась.

Взялась за левое бедро обеими руками и мелкими движениями подтянула к себе. Теперь можно было ощупать голень. Пальцы наткнулись на какую-то ткань. Повязка наложена так туго, что наверняка мешает нормальному кровообращению. Она осторожно провела рукой вдоль раны – похоже, кто-то стянул ее края скотчем.

Память медленно восстанавливала события минувшей ночи. Тительман, отброшенный на гранитную террасу, и прямо перед ней – спина редковолосого сэповца… в шею воткнут качающийся при каждом движении розовый шприц.

Кто была эта странная женщина, которая принимала решение в ту секунду, она точно не знала. За всю свою жизнь она не совершила ни одного противоправного поступка. Но память подсказывала нечто совершенно иное: этой женщиной была она сама. Незнакомая ей женщина по имени Эва Странд точно рассчитанным движением нажала поршень шприца.

А когда редковолосый обмяк и повалился на траву, подкосились ноги и у нее. Последнее, что она успела подумать, – вряд ли кто мог ожидать такое от законопослушного шведского юриста.

Потом боль заслонила все, у нее помутилось в голове. Тряску на Юргордене она почти не помнила.

Эва повернула голову направо и открыла глаза.

Что-то пестрое… она поморгала, чтобы сфокусировать зрение. Вышивка золотом по шелку, стебли и цветы, в индийском стиле, до серого бетонного потолка… похоже на штофные обои.

Она с трудом подвинулась поближе. Нет, это не обои, ткань не приклеена, а свободно драпирует стену.

Она перевела взгляд на свои ноги. Кованая рама кровати, опять вышивка. Над ее головой – тоже шелк.

Между кроватью и дальней стеной – толстый персидский ковер, обрезанный по размеру комнаты… десять квадратных метров, не больше. Другие стены тоже обтянуты шелком, а у самой двери – маленькие хрустальные блюдца с горящими свечами, источающими запах каких-то курений. Значит, вот откуда этот знакомый с детства запах сандалового дерева… Но пахнет чем-то еще… что-то вроде жженой резины.

Эва попыталась спустить ноги на пол. Резкая боль в левой голени, но сесть все же удалось. Она обвела глазами комнату. Ее шпильки стояли у самой двери. Надо попробовать встать. Ковер был настолько толстый и мягкий, что она потеряла равновесие, чуть не упала и со стоном опустилась на подушки. Немного посидела, пережидая боль. Внезапно к звукам ее собственного прерывистого дыхания примешался другой, металлический звук, словно бы что-то очень тяжелое с грохотом катилось прямо на нее. Это невозможно, подумала она, и вцепилась в край кровати, преодолевая инстинктивное желание убежать. Что за чушь – была ее следующая мысль, и, собрав волю в кулак, она встала.

Нога, несмотря на боль, удержала ее вес. Но грохот неумолимо усиливался, он заполнил всю комнату. Характерные постукивания… на стыках рельс?

Скрип, лязг… не больше чем в тридцати метрах, сейчас этот чертов поезд ворвется сюда… но как это возможно – комната, четыре стены, бетонный потолок…

Адский грохот стремительно надвигался, как стена. Эва закрыла глаза рукой и сжалась в комок.

В короткий миг, показавшийся ей вечностью, у нее прогромыхало прямо над головой. Сквозь щели в бетонном потолке на блузку потекли струйки песка. Пламя свечей затрепетало, и все стихло.

Ее начал бить озноб.

В щели между портьерами появилась рука, пошарила под тканью и нажала какую-то кнопку. Вздрогнув пару раз, зажглись лампы дневного света. Эва прищурилась от неожиданности и уставилась на маленькую фигурку в синем свитере. Фигурка приблизилась к постели, забросила руку Эвы себе на узкое плечико и поддержала ее – Эву заметно качало.

– Извините за… представление. Диспетчер напутал… или ошибка сигнализации.

Высокий женский голос:

– Но вставать-то все равно когда-нибудь придется, или как?

Эва не нашлась что ответить и похромала к двери, опираясь на плечо незнакомки. Они вышли в слабо освещенный коридор. Здесь тоже были ковры – Кашмир, Шираз, Карачи, Афган… Когда-то очень давно Эва научилась различать восточные орнаменты. Прямо какой-то ковровый аукцион. И бетонные стены задернуты тем же колеблющимся шелком, что и в комнате.

Женщина перехватила ее взгляд.

– Звукоизоляция, – сказала она. – Без нее, как в аду. Сидит какой-нибудь shmok в диспетчерской, и вдруг ему приходит в голову перенаправить движение.

Волнистые темные волосы, правда без седины, выражение глаз другое, более спокойное…. Но крылья носа, белая кожа, четко очерченные ноздри, манера ходить чуть боком…

– Он сидит наверху и ждет, пока вы проснетесь. Уже почти семь часов.

– Семь, – повторила Эва, пытаясь восстановить хотя бы хронологию. – Семь утра?

Женщина остановилась и посмотрела на нее внимательно. В левой ноздре у нее оказалось маленькое колечко, а на груди свитера было написано «Спортивный клуб Майорнас»[41].

– Семь вечера. – Она брезгливо сморщилась. – Вы здесь лежите и прохлаждаетесь с тех пор, как ваш друг вас сюда приволок. Вполне в его духе. Более идиотского поступка в жизни не видела. Надо же додуматься!

Они остановились на пороге помещения, больше всего напоминающего склад, – голые бетонные стены, никаких шелков. Вдоль стен стальные полки, Эва видела такие в автомастерской. Чего здесь только нет – печатные платы, всевозможные кабели и адаптеры, переходники, серверы, разобранные компьютеры, замусоленные географические атласы и чертежи. Посреди всего этого хаоса – длинный стол с пятью работающими компьютерами. Чем ближе они подходили, тем сильнее был слышен шум вентиляторов.

Эва сама удивилось, какое облегчение испытала, увидев Тительмана. Дон сидел в больших наушниках, сгорбившись, за клавиатурой одного из компьютеров. Он даже не заметил, что она вошла. Взгляд его был прикован к экрану.

18:43, четверг 14 сентября

ДЕРЗКИЙ ПОБЕГ

Государственная полиция вчера объявила общенациональный розыск. Разыскиваются 43-летний мужчина и 47-летняя женщина, бежавшие во время перевода из Фалуна в Стокгольм.

43-летний мужчина на веских основаниях подозревается в убийстве. 47-летняя женщина – в организации побега и нападении на государственного служащего при исполнении служебных обязанностей.

Как сообщает пресс-секретарь полиции Юхан Виден, сейчас проводится интенсивный поиск бежавших в северных районах Стокгольма.

Сведения постоянно пополняются…

Темноволосая женщина фамильярно ткнула Дона в спину. Он недовольно обернулся, увидел Эву, и на физиономии его расплылась улыбка.

– Попала под поезд?

Она посмотрела на свою мятую одежду:

– А что, заметно?

Эва склонилась к экрану и прочитала сообщение еще раз.

– А 47-летняя женщина, надо понимать, это я?

– Организация побега и нападение на полицейского… должно быть, ты, кто ж еще? Но ты юрист, тебе видней.

Он снял наушники и передал их Эве – послушай, что говорят.

Она надела наушники и полезла в сумку за телефоном, опершись свободной рукой на стол, – нога болела невыносимо. Послушав, она включила запись повторно, все быстрее барабаня пальцами по столу. Наконец Эва отложила наушники и глубоко вздохнула:

– Эти из СЭПО, которые помогали Эберляйну… вынуждены были выдумать всю эту историю.

Она начала набирать номер.

– Кому ты звонишь? – спросил Дон.

Она подняла на него глаза:

– Сотрудникам бюро, естественно. Кто-то же должен помочь нам понять, что происходит.

– Отсюда вы никуда звонить не будете, – сказала женщина.

Эва вопросительно посмотрела на Дона.

– Моя сестра хочет сказать, что тебе следует воздержаться от звонков, пока в этом районе идет облава.

Она опустила руку с телефоном на стол:

– Твоя сестра?

Дон смущенно молчал.

– Хорошо бы я имела счастье быть кем-нибудь еще, – ответила за него женщина и неохотно протянула Эве руку:

– Хекс[42].

– Хекс?!

Сестра Дона, похоже, не собиралась повторять свое странное имя.

– Эва Странд… – представилась Эва. – Младшая или старшая?

– Что?!

– Сестра Дона… младшая или старшая?

– А вы как думаете? – буркнула Хекс.

Неловкое молчание. Дон помог Эве сесть на свой стул.

– Позволь посмотреть на твою ногу… – Он знаком попросил ее снять нейлоновый чулок.

Эва засомневалась.

– А как ты думаешь, кто склеивал твою рану? Кто накладывал повязку?

Эва почувствовала, что краснеет, и начала стягивать чулок. Дон присел на корточки, и она, убедившись, что сестра их не слушает, шепотом попросила:

– Ты не мог бы рассказать, где мы находимся?

– У меня дома в Чимлинге, – опередила брата Хекс, не поворачиваясь. Она тоже уселась за компьютер и при этих словах откинулась на спинку. Стул тяжело вздохнул.

– Ты вовсе не должна… – начал было Дон.

– Это ты не должен был тащить ее сюда! Чтобы я еще понимала, к чему вся эта затея. Теряешь время, вот и все.

Она отвернулась и склонилась над клавиатурой. Внезапно ожили сразу три дисплея.

– Вы здесь живете? – спросила Эва Странд.

– Живу себе и живу… юрист видит какие-то проблемы? – спросила Хекс, не поднимая головы.

Дон отодрал компресс. Эва сморщилась.

– Никаких проблем, – простонала она. – Мне здесь нравится.

– Какое облегчение! Ей здесь нравится!

Дон вздохнул:

– Сестра хочет сказать, что и ей здесь нравится. Это бывшее служебное помещение станции метро в Чимлинге, между Халлонберьет и Чистой[43]. Голубая линия.

– Чимлинге? – спросила Эва.

– Обычно спрашивают не почему она живет именно в Чимлинге, а почему она вообще живет на станции метро.

– Я и не знала, что есть такая станция.

– В этом-то весь цимес, – сказала Хекс, не отрываясь от компьютера.

– Такой станции нет, – пояснил Дон, накладывая свежую повязку. – Чимлинге… в семидесятые годы здесь планировали построить большой жилой район и, соответственно, сделать станцию метро на голубой линии до Акал-лы. Но проект так и не был реализован, успели поставить только нескольких бетонных лестниц и платформу. На поверхности – еловый лес и крошечный полуразвалившийся перрон. И…

– Можно подумать, он собирает материал для книги! – фыркнула Хекс.

– Так что поезд…

– Шел на Акаллу, да, – сказала Хекс. – Но они почти никогда не используют запасной путь через Чимлинге. В противном случае надо быть полным идиотом, чтобы оборудовать здесь спальню!

– В том-то и дело, – сказал Дон. – Мне здесь тоже очень нравится.

Сестра скорчила гримасу – Эва заметила отражение в темном дисплее и поспешила отреагировать:

– Спасибо, что разрешили воспользоваться вашим гостеприимством.

Эве показалось поначалу, что Хекс не слышала ее слов. Но стрекот клавиш вдруг прервался, она повернулась и посмотрела на Эву, словно увидела ее в первый раз:

– Не стоит благодарности. Никаких проблем.

Хекс криво улыбнулась и вернулась к экрану, по которому бежали бесконечные ряды строк и цифр.

– Все будет хорошо, – сказал Дон, – можешь натягивать чулок. Прошу прощения, надо было проверить лишний раз, нет ли в ране осколков. Я и сам поцарапался.

Надев чулок, Эва оправила юбку и надела свои туфли на шпильках. Попыталась перенести тяжесть тела на больную ногу и скривилась от боли. Она вытянула ее под столом.

Хекс целиком погрузилась в работу. Дон сидел молча, лицо его было серым от усталости. Тишину нарушал только похожий на шум ветра звук работающих вентиляторов.

– И что теперь будет? – прервала молчание Эва.

Дон не ответил.

– Что будет, если… – начала она снова, но ее прервала Хекс:

– Твоя Эва спрашивает, что ты собираешься делать дальше, Данеле. Мне кажется, ей интересны твои планы на ближайшее будущее.

– Я вовсе не…

– Я собирался… покинуть страну на какое-то время… – сказал Дон без всякого выражения.

– Покинуть страну? – Эва растерялась.

– Данеле уезжает сегодня ночью, – пояснила Хекс. – Поездом.

– Поездом?!

– Твоя подружка немного не в себе, – сказала Хекс. – Это бывает.

– Да, поездом, – подтвердил Дон.

– Ты не забыл, что по стране объявлен розыск?

– Боже правый, чтобы кто-нибудь когда-нибудь настолько не давал мне сосредоточиться, – проворчала Хекс и повернулась к Эве. – Я пошлю Данеле за границу под видом поврежденного груза. Никакого обмана – он оно и есть. Поврежденный груз. Пусть у вас об этом голова не болит. Лучше подумайте, как промешать эту юридическую кашу с полицией. Послушаешь Дона, так вам пока это не особенно удавалось.

– Будет не так легко…

– Да?

– Боюсь, будет очень трудно что-то сделать, если Дон просто возьмет и исчезнет.

– Тогда поехали вместе, – предложил Дон.

Он стоял за спиной у Хекс и следил за текстами на дисплее. Эва решила, что она ослышалась. Дон повернулся к ней:

– Поехали вместе. Твои коллеги по бюро тем временем будут нам помогать, а мы все-таки должны понять, что происходит. Мне кажется, ты не особенно вежливо обошлась с этим лысым сэповцем. Твое положение ничуть не лучше моего.

Она приподняла бровь.

– Ну хорошо, может быть, чуть лучше, – согласился он.

– Не чуть, а намного лучше… Значит, так. Ты и я, убийца Эрика Халла и его адвокат, бежим от полиции на поезде… куда? На юг?

– На юго-запад, – серьезно уточнил Дон.

Наступила тишина. Даже стрекот клавиатуры прекратился. Похоже, сестра тоже с нетерпением ожидала решения Эвы.

Эва почувствовала, что ей надо подумать. Подумать в одиночестве. Она взялась за подлокотники и, пару раз качнувшись взад-вперед, поднялась с низкого конторского стула.

Голень словно ожгло. Но она поняла, что может справиться с болью, и похромала к стене, где громоздился разнообразный компьютерный хлам.

Брат и сестра за ее спиной начали отчаянно ругаться. Высокие ноты сестры, время от времени прерываемые голосом Дона, хриплым после многочасовой болтовни в сервировочной… Эва не могла удержаться от улыбки – она вспомнила ворчливые интонации Дона, когда он рассказывал о странных теориях, исповедуемых некоторыми его студентами. Длиннющий рассказ Эберляйна он назвал изящно упакованной брехней, однако история о Стриндберге и сферах его заинтересовала. Эва провела рукой по металлической полке, уставленной останками шасси, старыми кинескопами, пастой для охлаждения процессора… довольно обманывать саму себя.

Она знала с самого начала, кого он ей напомнил, и это мешало мыслить ясно. Тот же странный каркающий смех, то же детское удивление перед непознанным, страсть к мифам и древним документам. Та же немного печальная внешность.

Она повернулась к ним – медлить больше было нельзя.

– Я еду с тобой, – сказала Эва.

Она опустилась на стул рядом с Доном. Дон промолчал, но Эва почувствовала, что он рад ее решению.

– Смотри-ка, Дон. – Хекс поджала нижнюю губу, не отрывая глаз от дисплея. – У нее тоже бывают мысли.

– Но только не поездом, – решительно сказала Эва. – Кому пришла в голову эта идиотская мысль?

– Идиотские мысли в этом доме приходят в голову только мне, – сказала Хекс. – У меня патент… Но вы поедете поездом. Со всеми удобствами.

Эва ждала продолжения, но Хекс опять уткнулась в компьютер.

– Дон?..

Дон вопросительно посмотрел на сестру:

– Можно?

Хекс кивнула – можно. Он прокашлялся.

– Мы поедем в собственном купе… можно так сказать…

– В товарном вагоне, – усмехнулась Хекс.

– В товарном что?

– В товарном вагоне. Это такой вагончик – пальчики оближешь. Мой любимчик.

Она пробила какой-то сайт и знаком предложила Эве сесть рядом.

На дисплее открылась ярко-зеленая страница с логотипом:

Грин Карго.

Логистические решения от заказчика к заказчику

– Если вы, Эва Странд, кому-нибудь расскажете об этом, у вас будет такая же зеленая жизнь. Я вас в покое не оставлю.

– Не хотелось бы.

– Значит, так… – Она показала на экран. – В 2001 году единая государственная компания «Железные дороги» распалась на шесть. Бывшему отделу товарных перевозок, по мысли начальства, не хватало рыночной ориентации. Можете себе представить, с каким выражением лиц они это произносят: «рыночная ориентация»! Думали-думали и учредили акционерное общество «Грин Карго». Ах, какая это была путаница, а особенно в компьютерных системах… – Хекс сладко зажмурилась. – Вы бы, наверное, нет, а я таки да – я следила за этим процессом с таким интересом, что забывала кушать. Было бы глупо не воспользоваться случаем и не отщипнуть себе один товарный вагон. Всего один – из семи тысяч.

– Вы украли вагон? – воскликнула Эва с искренним юридическим отчаянием.

– Почему украла? Позаимствовала, – оправдал сестру Дон.

– Пускай позаимствовала, – согласилась Хекс. – В могилу я его с собой не возьму. Короче, я нашла доступ в их совершенно дикую систему и внесла небольшие поправки. Можете назвать это творческой бухгалтерией.

– Творческой бухгалтерией… – повторила Эва.

– Вам надо работать над собой, Эва Странд, – неожиданно заключила Хекс и, щелкнув мышкой, отправила «Зеленые перевозки» в небытие.

Теперь на экране появилась нечто, напоминающее схему потоков.

– Можете считать это своего рода тестом, мне было интересно проверить, насколько легко манипулировать их системой. Но это ладно… еще интереснее, что они в «Грин Карго» так и не поняли… Тогда не поняли и до сих пор не понимают, что я у них сперла… позаимствовала вагон. Если я пользуюсь моим вагончиком, в их логистической схеме он выглядит точно так же, как и любой другой, а если не пользуюсь, я даю системе команду оттащить его на один из запасных путей в Чимлинге. Там стоят сотни резервных вагонов. Пара элементарных кодов – и они уверены, что вагон заказан или он на ремонте, и им даже в голову не придет пустить его в дело. Может, когда нибудь и найдется умник, но пока не нашлось. Уже несколько лет. Умники, знаете ли, рождаются не часто.

Она показала на ряд цифр.

GC21-74-1504096-3 Gbs

– Я называю его Серебряная Стрела.

– Но путешествовать в товарном вагоне…

– А я вам разве не сказала? Это не просто товарный вагон, это бывший товарный вагон. Можете считать это моим хобби-проектом. Знаете, чтобы они охраняли запасные пути – так этого нет. Туда можно ходить, как к себе домой. И… за последние годы я немного перестроила мой вагончик…

– Скажи уже, не тяни, – попросил Дон.

– Ну… во всяком случае, одно купе там есть, и в нем можно путешествовать, как в люльке. Сначала я пользовалась им только в Швеции, ну вы знаете, туда-сюда… А потом появился Шенген, так что к вашим услугам весь континент.

Эва недоверчиво покачала головой. Хекс переключила сайт и уселась поудобнее.

– Вы, конечно, можете думать, что хотите, Эва Странд. Я свои мозги вам вставить не могу. Но если вы желаете, чтобы у вас был билет, не мешайте мне работать.

Эва скрестила руки на груди и некоторое время наблюдала, как пальцы Хекс летают по клавиатуре. Она посмотрела на Дона – тот сидел, подперев голову рукой, и, казалось, думал о чем-то другом. Нога болела все сильней. Она закрыла глаза, пытаясь собраться с мыслями.

– «Грин Карго», – прошептала она про себя.

23. Вагончик

В два часа ночи компьютеры в бетонном бункере умолкли. Внезапная тишина насторожила Эву, и она открыла глаза. Хекс сидела перед погасшим дисплеем и довольно потягивалась. Потом она сделала пол-оборота на своем вращающемся стуле и невежливо пнула Дона в бок.

– Пора, – заявила она мало что понимающему Дону. Дон уставился на нее, стараясь проснуться.

– Пора. Отправитель, получатель, маршрут, тип товара – все согласовано. Система «Грин Карго» скушала все, вылизала тарелку и попросила добавки. Вагончик включен в схему европейских транспортных потоков. Отправление в 3 часа 43 минуты по среднеевропейскому времени. Времени, конечно, в обрез, но следующая возможность появится только послезавтра.

Они вышли из туннеля на недостроенную платформу. В лицо Эве ударил колючий моросящий дождь. Хекс зажгла мощный карманный фонарь и шла впереди, как проводник в горах, – рельсы метро, крутой подъем полосы отчуждения, лесопосадки…

Эва всем весом опиралась на плечо Дона, но это мало помогало: каблуки подламывались, она то и дело натыкалась на корни и теряла равновесие.

Они вышли на проселочную дорогу. Хекс посветила своим карманным прожектором. Эва увидела, что чуть поодаль, уткнувшись радиатором в канаву, стоит насквозь проржавевший автомобиль неизвестной марки. Дон помог Эве забраться на полусгнившее заднее сиденье, Хекс протиснулась на водительское место и сунула ключ в замок зажигания. С третьей или четвертой попытки машина завелась и с натугой выползла из канавы. Из двух стеклоочистителей работал только один, и под его монотонное завывание они покатили через лес.

У заправки выехали на шоссе. Сквозь пестрое от дождевых капель боковое стекло Эва разглядела гараж в Росте, где дремали красные автобусы в ожидании утренних рейсов. Дорога была пустой. Это хорошо, подумала Эва – как раз в этот момент они круто повернули, если верить указателю, на Сольну и Росунду, и она обратила внимание, что тормоза почти не держат: Хекс придавила педаль до пола, а машина если и снизила скорость, то не намного. Очень даже хорошо, что ночью нет машин.

Они переехали мост через двухколейную железную дорогу. Эва посмотрела в другую сторону – там стояло оранжевое здание с освещенным щитом из формованной жести: «Теннисный центр в Сольне».

Хекс медленно зарулила на парковку. Эва сбросила с плеча живописно замахрившуюся ленту, когда-то в юности, очевидно, служившую ремнем безопасности.

Каблучки по асфальту, рука на плече Дона. Она оглянулась – Хекс доставала из багажника две пластмассовые канистры.

Они поплелись за сестрой. Хекс провела их мимо кортов, огороженных высокой сеткой. В самом конце стояла инструментальная будка с краном, и Хекс остановилась, чтобы наполнить канистры водой.

Она вручила одну канистру Дону и выключила фонарь. Все втроем двинулись к небольшой рощице отяжелевших от дождя вязов. Сразу за рощей оказался высокий забор. Хекс поколдовала немного у одного из столбов, и стальная решетка послушно отодвинулась в сторону.

– А сейчас быстро, иногда они от нечего делать выпускают собак, – прошипела она и, канистрой вперед, проскользнула в узкую щель.

Эва с помощью Дона проследовала за ней и огляделась. Гигантский пустырь был испещрен железнодорожными колеями без какой-либо, как ей показалось, системы.

Примерно в двухстах метрах от них виднелись длинная цепь вагонов и призрачный тепловоз, ползущий за тюлевой занавеской дождя. Где-то у пакгауза торчал одинокий желтый прожектор в мутном ореоле. С шоссе доносился шум проходящих грузовиков.

Дон поставил тяжелую канистру и перевел дух.

– Некогда отдыхать, – снова прошипела Хекс, пробежала налево, потом направо и исчезла, пригнувшись, за вагоном на первом пути.

Эва обняла Дона за плечи, и они осторожно двинулись вперед, чтобы не споткнуться о бесконечные ряды шпал или не угодить в лужу. Хекс вела себя, как собака на охоте, – то забегала вперед, то возвращалась поторопить «инвалидную команду», как она их прозвала. Тень ее в свете желтого прожектора перемещалась с одного пути на другой, как некий железнодорожный фантом позапрошлого века. К тому же она пыхтела так, что в воображении Эвы возникла картина старинного маневрового паровоза с красными колесами, то и дело со свистом выпускающего клубы пара.

Первый состав был из открытых платформ, груженных сверкающими пирамидами стальных труб. Прошло немало времени, прежде чем они дошли до последнего вагона. Хекс остановилась. Дон сделал еще одну попытку поставить свою канистру на землю и передохнуть, но сестра немилосердно ткнула его в бок и показала в сторону. Там, в желтом свете прожектора, стоял одинокий товарный вагон, выкрашенный в ярко-зеленый цвет. На широкой двери красовалась крупная надпись:

GREEN CARGO

Эва подумала, какие же они маленькие на фоне огромного тридцатиметрового вагона. Она подняла голову – не меньше четырех метров высотой.

Хекс двинулась первой – тоненькая смешная фигурка в дождевике с капюшоном. За ней последовала Эва. Она все еще опиралась на плечо Дона, приволакивая, ногу, и пыталась понять содержание его длинного монолога на идиш. Единственное, что ей удалось сообразить, – монолог посвящен тяжелой канистре с водой.

Они остановились у двери. Над массивной колесной тележкой красовалась еще одна надпись:

21 RIV

74 SJ

150 4 096-3

Gbs

Хекс достала из кармана куртки большой железнодорожный ключ, вставила в скважину раздвижной двери и повернула. Два щелчка. Взялась за грубую металлическую рукоятку – дверь поехала в сторону.

– И где же мы здесь уместимся? – услышала Эва собственный голос.

Вагон был под завязку забит ящиками из темно-коричневого мазонита[44]. Они громоздились от пола до потолка. В свете прожектора таинственно поблескивала металлическая окантовка. Чтобы сдвинуть даже самый верхний ящик, требовался как минимум автопогрузчик.

Эва оглянулась на Дона, но тот уже помогал Хекс втиснуться на узкую полоску пола, остававшуюся перед ящиками. Хекс немного поколдовала, и стенка среднего ящика сдвинулась в сторону. За ней открылся темный коридор, шириной не больше, а может, и меньше пятидесяти сантиметров.

Затем она повернулась, присела на корточки и протянула Эве руку.

– Если вы уже спешите, надо спешить побыстрее, – сказала она.

Эва нерешительно взяла ее за руку и с помощью Дона вскарабкалась в вагон. Хекс показала ей, как боком пройти по узкому коридору между ящиками.

Задевая грудью стенки ящиков, Эва пошла вперед. Еще был слышен лязг сцепок на станции, но Хекс задвинула дверь, и все стихло. Стало так темно, что дальше продвигаться можно было только на ощупь. У Эвы было чувство, что коридор становится все уже, а когда она уткнулась в стенку, вряд ли ей удалось бы повернуться, даже если очень захотеть.

– Налево! – громко прошептала Хекс.

Это распоряжение, по-видимому, было адресовано Дону, потому что он, тесно прижавшись к Эве, потянулся куда-то над ее головой. Что-то лязгнуло. Мазонитовая плита, корябая по полу, отодвинулась в сторону. Потом Эва услышала хорошо знакомый звук отодвигаемой купейной двери в старых вагонах.

Дон взял ее за запястье и почти втолкнул в дверь. Ее каблуки утонули в чем-то мягком.

– И где теперь этот негодяй? – Голос Хекс. – А, вот он…

Нелестная характеристика относилась к выключателю. Но в негодяях выключатель пробыл недолго – Хекс наконец нащупала рычажок.

Помещение залилось мягким светом. Эве показалось, что она провалилась в какой-то временной люк… или вернулась домой после долгого отсутствия.

Десяти– или даже двенадцатиметровый салон с панелями красного дерева.

На темно-красном ковровом покрытии два клубных кресла с высокими спинками, обитые шоколадно-коричневым сафьяном, и стол с перламутровой инкрустацией. Чуть подальше – дубовый обеденный стол на львиных лапах, богато украшенный резьбой, и шесть высоких стульев, обитых карминно-красным бархатом. Вдоль левой стены – медные гравюры с изображением римского патрицианского дворца и какого-то индийского храма, а у правой стены – ореховый книжный шкаф, тоже на львиных лапах. Ручки ящиков – вырезанные из дерева человеческие головы. На застекленных полках – зачитанные до дыр покеты, в основном детективы.

Эва сняла с полки маленький томик:

– Агата Кристи…

– Вы можете себе представить, что это была за работа?

Она вздрогнула – голос Хекс вывел ее из мечтательной задумчивости. Сестра Дона по-прежнему стояла у дверей рядом с негодяем-выключателем – может быть, боялась опять его потерять.

– «Убийство в Восточном экспрессе», – сказала Хекс. – Ингрид Бергман, молодой Шон Коннери, Лорен Бэколл…

Она постучала по стеклу двери с морозным рисунком, как раз над бронзовой окантовкой личинки замка, потом медленно двинулась вдоль левой стены салона, включая, одно за одним, бра над гравюрами.

– И само собой, Альберт Финни… какой был Пуаро! – Хекс сделала страшные глаза. – Воссоздать все это… это была та еще работа…

– Я представляю, – сказала Эва, поставила томик Кристи на место и попыталась собраться с мыслями.

Ничего путного, кроме воспоминаний, в голову не шло.

– Да, интересное было время – тридцатые годы… – произнесла она наконец. И улыбнулась.

У торцевой стены салона стоял большой шкаф красного дерева.

Хекс открыла дверцу – там было оборудовано что-то вроде пентри[45]: мойка, электроплита с двумя конфорками, полки с пряностями, кастрюли и тарелки. Дон проволок канистры по ковру и сунул в левый из двух холодильников. В правом стояли несколько бутылок вина и штабеля консервов.

– Все это хозяйство лежит тут уже несколько месяцев. Но обновлять запасы времени нет, – заявила Хекс. – И экономьте воду.

Она вернулась к двери, отодвинула ее и вышла в темный коридорчик. Из темноты донеслись таинственные позвякивания и щелчки. Оказалось, на другой стороне мазонитового лаза есть еще одна дверь.

Эва вопросительно взглянула на Дона. Тот пожал плечами: остается только подчиняться.

За точно такой же дверью с морозным стеклом было настоящее спальное купе – две откидные койки у одной стены. У нижней койки – столик с ноутбуком. Оранжевые фарфоровые лампочки для чтения, пол, как и в салоне, покрыт мягким ковром глубокого темно-красного цвета.

Хекс уселась на койку, достала из кармана куртки объемистый конверт и сунула его в кожаную папку на молнии.

– Я думаю, у вас хватит ума не пользоваться кредитными карточками. Здесь вся наличность, которая была у меня дома. Потом что-нибудь придумаем. Папа-Интернет в беде не оставит.

Она кивнула в сторону компьютера, повернулась и сунула папку в сетку над койкой.

– Имей в виду, Данеле, это не подарок.

Она встала, подошла к брату, обессилено прислонившемуся к стенке купе, взяла его за лацканы и пристально посмотрела в глаза.

– Очень скоро, самое большее через полчаса, подойдет дрезина и оттащит вас в Вестбергу. Там вагон прицепят к пятничному поезду в Хельсинборг. В пятницу в Сконе быстро не доберешься – большое движение. К вечеру будете на месте. Оттуда я заказала небольшое переформирование. Вас прицепят к французскому легкотоварному поезду, так что после Хельсинора скорость будет побольше. Еще десять – двенадцать часов, и вы на месте. Все документы в папке.

Дон, похоже, собирался что-то сказать, но вместо этого наклонился к сестре и неуклюже облапил.

Хекс вдруг застеснялась, высвободилась из объятий брата и улыбнулась совсем по-детски:

– У тебя все мои пароли, так что держим связь. И смотрите, чтобы не засветиться на какой-нибудь таможне. Я задекларировала двадцать одну тонну плюс две тонны груза. Вы у меня проходите как утиль.

– Ты заслужила свое имя, Сара. Настоящая ведьма. Хекс напряглась и словно сжалась в комок, но потом пожала плечами:

– Можно только удивляться, но вся эта мерехлюндия пока работает. Контроль почти отсутствует, публика все передоверила компьютерам и загорает на пляже. А Шенген – просто находка… да, чуть не забыла.

Она вручила Дону поездной ключ и остановилась в нерешительности. Потом погладила его по щеке.

– Ich vintsh dir glik, Danele, – сказала она нежно. – Желаю счастья.

Она повернулась к Эве:

– И вам тоже. А теперь делайте ночь.

Хекс в последний раз ласково провела рукой по щеке брата и пошла к выходу. Отодвинула дверь и обернулась, словно что-то вспомнила.

– Ай, я совсем с вами голову потеряла. Не забудьте купить одежду, когда приедете. Видок у вас – на море и обратно, – сказала она и исчезла в темном мазонитовом коридоре. Через минуту камуфляжная плита задвинулась, а чуть позже они услышали лязг вагонной двери.

Эва опустилась на койку и сбросила туфли на ковер.

– Сара? – спросила она.

– Что?

Дон снял свои летчицкие очки, сел рядом и прислонился к стенке.

– Ты назвал ее Сарой? Твою сестру?

– Да… нет. Я просто очень устал. Она не любит это имя, это старая история.

– Но ее зовут Сара?

– Да… или, вернее, Хана Сара Тительман. Если бы я назвал ее полным именем, она выкинула бы нас из вагона. У нее проблемы с еврейской наследственностью.

– Но не у тебя?

Дон отвернулся.

– Семью не выбирают, – тихо сказал Эва.

Он не ответил – сидел и молча массировал веки.

– А почему Хекс?

– Это аватар. Компьютерная кличка. Не знаю, как она со всем этим управляется, но получается, как видишь, неплохо.

– Ты раньше когда-нибудь путешествовал на поезде?

– Я не большой любитель путешествовать…

Наступило молчание. Дон подумал, что мог бы и рассказать о Хане Саре Тительман.

Если бы не было так поздно и если бы он не был так измотан, он поведал бы Эве о весенней ночи 1994 года… Она переросла его… и спасла. Она пригрела его… не он ее, а она пригрела его, старшего брата, взяла под крыло и заботилась о нем, как о ребенке. Какое ему дело до того, как она себя называет? Именно Хекс подставила ему плечо, когда он готов был сломаться.

– Смотри-ка, здесь даже грелки есть, – засмеялась Эва.

Она выкатила из-под кушетки ящик, где и в самом деле лежали грелки для постели.

И в ту же секунду вагон тряхнуло. Удар эхом отозвался в стенах, в потолке, и даже морозное стекло начало вибрировать.

– Дрезина, – сказал Дон.

Снаружи доносились металлический лязг и голоса людей. Дону показалось, что они почему-то бегают вокруг вагона. Выкрик, свисток и еще один рывок, на этот раз послабее. И все затихло.

– Тебе надо поспать, – сказала Эва.

Она подняла ноги на кушетку и отодвинулась к самой стенке, так что ему хватило места улечься спиной к ней. Лезть наверх сил у него не было.

Еще один рывок – на этот раз вагон тронулся с места и опять остановился. Прошло несколько минут, прежде чем маневровая дрезина потащила их к месту назначения. Эва прислушалась, как все быстрее постукивают на стыках колеса. Уже почти в полусне она задала последний вопрос:

– Перед уходом она сказала что-то на идиш. А диспетчера, который направил поезд метро по запасному пути, назвала shmok.

– Надежда умирает последней, – ответил Дон невпопад. Она поняла, что он уже не в состоянии отвечать, но удержаться не могла:

– А почему Серебряная Стрела?

Дон повернулся к ней и погасил оранжевый ночник. Потом выкатил из-под койки ящик на колесиках, нашел одеяло и укрыл им обоих. Повернулся на спину. Сон как рукой сняло. Он таращился в темноту, пытаясь уловить ритм в стуке колес.

– Дон?

Их вагон остановился на каком-то запасном пути, и мимо с воем пронесся невидимый состав.

– Дон, – повторила Эва.

– Старая басня, – промямлил он.

– Какая старая басня? – не унималась Эва.

И тогда он шепотом поведал о поезде мертвых, который носится по всем веткам стокгольмского метро. Мертвецы смотрят в окна на живых… и серебристые вагоны открываются на станциях как ни в чем не бывало…

Он говорил все более неохотно.

– Но если кто-то решится войти в этот поезд… Серебряная Стрела, подземный Летучий Голландец… если кто и решится войти в этот поезд, то выйти он может только на одной станции – Чимлинге, станции мертвых.

Дон замолчал, прислушался к дыханию Эвы и понял, что она спит. В четверть седьмого их вагон прибыл в Вестбергу, где его прицепили к поезду, идущему на юг. И только тогда он немного расслабился.

Постепенно исчезли все звуки пробуждающегося большого города – сигналы автомобилей, полицейские сирены… в купе царила темнота. И наступившая тишина нарушалась лишь ритмичным перестукиванием колес на стыках рельсов.

Эва во сне взяла его руку и положила себе на плечо. Он придвинулся поближе, ощущая приятное тепло ее тела.

– Шмок – значит недотепа, – сообщил он и провалился в сон.

II

24. Ипр

В свое время носились с величественным планом – оставить город, как есть, в руинах. Как напоминание об ужасах войны. Но практически этот художественно-политический проект оказался неосуществимым: люди, жившие в Ип-ре до войны, во что бы то ни стало хотели туда вернуться. И как их ни уговаривали – посмотрите, мол, сами, возвращаться некуда, сплошные развалины, – они не унимались.

В 1918 году власти сдались. Начали строить временные жилища, выбирая место среди груд хлама, когда-то бывшего городом. На центральной площади Гроте Маркт осталась только обгоревшая колоннада, напоминающая, что когда-то здесь стоял кафедральный собор, да еще разрушенная часовня в Лакенхалле, Суконных рядах. Словно кто-то гигантским рубанком сострогал город Ипр с плоского бельгийского ландшафта.

Конечно, причиной всех выпавших на город несчастий было его стратегическое положение. Наверное, закладывая Ипр, никто не думал, что город в плодородных долинах Западной Фландрии, всего в нескольких десятках километров от смотрящего на Англию берега Северного моря, станет приманкой для множества европейских завоевателей. На востоке – Германия, на юго-западе – Франция. Пожалуй, не было армии, которая не доставила себе удовольствие пройти маршем по территории, где не было ни единой естественной преграды для успешного похода.

Не успели заложить город, как его тут же ограбили римские легионы. А когда в Средние века Ипр благодаря торговле сукном достиг относительного благополучия, с севера явились англичане и разрушили город до основания. В довершение этих бед началась эпидемия чумы, и в начале четырнадцатого века в Ипре осталось не больше двух тысяч человек, каким-то чудом избежавших гибели.

Город вложил огромные деньги в постройку земляных валов и укрепление крепостных стен – но тут появился порох и превратил все эти сооружения в очень дорогие, но бесполезные театральные кулисы. Потом последовали столетия беспрерывных французских осад. Ипр захирел окончательно.

В начале двадцатого века редкий школьник даже в таких городах, как Брюгге или Гент, мог ответить на вопрос, что это за город и где он находится, – а ведь речь шла не об Индии или России, а о Бельгии, стране с крайне ограниченной географией.

В октябре 1914 года началось массивное наступление немцев. Лавина войск катилась через Западную Фландрию – немецкие полководцы приложили к карте линейку и обнаружили, что это кратчайший путь до Франции и Парижа. Полководцы союзников, в свою очередь, поразмышляли и решили, что Ипр, который был для них не более чем булавочной головкой на карте, как раз то место, где наступление немцев должно быть остановлено, чтобы избежать сворачивания линии обороны.

Эта операция получила название Ypres salient, Ипрский выступ, и в нескольких километрах от городских стен начали рыть первые окопы мировой войны.

Прежде чем окончательно застрять, немцы успели окружить город с трех сторон, и Ипр стал мишенью для орудий, установленных на окружающих город невысоких холмах. К ноябрю 1914 года в «битве» за Ипр было уничтожено четверть миллиона человек, но союзники уперлись и уступать не желали.

В берлинских газетах это вялотекущее сражение называли «детоубийством» – целое поколение солдат-подростков было разорвано на куски в глинистых полях под Ипром.

Меньше чем через полгода, в апреле 1915-го, бойня началась заново. Передовая немецкая промышленность освоила выпуск нового оружия: гигантских пушек, снаряды для которых весили чуть не тонну каждый. И через несколько недель от средневекового Ипра ничего не осталось.

Третье сражение у Ипра по своей бессмысленности можно назвать моделью всей Первой мировой войны. Пять месяцев проливных дождей окружили город непролазной грязью, и в это болото, на колючую проволоку и немецкие пулеметы, союзники, волна за волной, посылали неоперившихся юнцов все новых призывов. Попытки прорвать немецкий фронт продолжались до ноября 1917 года. Единственным результатом этих попыток были ордена генералов, не считая гибели еще миллиона солдат. После этого и немцы, и союзники подустали, и обе стороны дожидались конца войны на точно тех же позициях, что и в ее начале.

На деньги, полученные от Германии в качестве репараций (через четверть века эти репарации приведут к новой войне), Ипр осенью 1918 года начали отстраивать заново. Временные жилища понемногу исчезали. Особенно тщательно восстанавливали гордость города – великолепный готический ансамбль Лакенхалле, Суконных рядов. Стрельчатые окна стали едва ли не лучше прежних. В 1967 году на семидесятиметровой главной башне установили новые колокола, и когда над городом поплыл их торжественный звон, казалось, что катастрофа начала века – не более чем страшный сон.

Но для тех, кто не хочет забывать страшную, бессмысленную бойню, есть таблички – они указывают дорогу к окопам Первой мировой войны. Начинается этот маршрут у монументального фасада Суконных рядов. Если присмотреться, вы увидите на стенах желтые стрелки. Они идут вдоль Меенсестрат, где сотни тысяч молодых людей маршировали на северо-восток. На верную гибель.

Памяти британских солдат, чьи останки так и не нашли, посвящена красивая триумфальная арка Менен, Восточные ворота. На ее каменных панелях высечены пятьдесят пять тысяч имен. Еще восемьсот тысяч погибших похоронены на сотнях кладбищ, скорбным кольцом окруживших город. Солдаты покоятся под многокилометровыми ровными рядами белых крестов.

Кафедральный собор Святого Мартина восстанавливали по довоенным фотографиям, но шпиль сделали иным, в готическом стиле. Теперь он возвышается над купеческими хоромами Гроте Маркт и словно грозит пальцем небесам, откуда когда-то сыпались смертоносные бомбы.

И если залезть на самую верхушку шпиля, можно даже не увидеть, а уловить слабый свет, приближающийся к южной границе Ипра, где прямоугольником расположился грузовой терминал. На оживленной Рийсестрат закрывают последний бар, и в тишине ночи, если прислушаться, вы различите далекий гудок локомотива.

Вагон изрядно качало. Дон разложил на столе в салоне подробную карту бельгийских железных дорог – он нашел ее в портфеле, который ему вручила Хекс. На ней, в частности, была детальная схема грузового терминала в Ипре.

– Седьмой путь, – сказал Дон, посмотрев на поставленный сестрой красный кружок.

Рядом с кружком Хекс написала карандашом ориентировочное время прибытия.

Они высчитали примерное расстояние от седьмого пути до выхода из терминала. Получилось около ста пятидесяти метров. Эва начала убеждать Дона, что сумеет пробежать эти метры без его помощи. Храбрится, решил он и потребовал показать ногу. К его удивлению, для такой бравады были все основания – на месте безобразной рваной раны остался едва заметный шрам. Куски скотча, которым он пытался свести края, она уже выкинула. По-видимому, в темноте и спешке он переоценил глубину пореза.

Мои медицинские познания порядком заржавели, с грустью подумал Дон. Но все равно, рана зажила необычно быстро.

Они были в пути уже больше двадцати часов. Дон проснулся утром, когда состав подъезжал к Хесслехольму. Сентябрьское солнце грело вовсю, в купе стало душно. В Хельсинборге он решился открыть раздвижную дверь вагона, чтобы впустить немного свежего воздуха. Сначала долго прислушивался – звуки прибоя подсказали ему, что вагон отбуксировали на запасной путь в гавани в ожидании погрузки на паром. Вагон стоял на пирсе, и в каком-нибудь метре от полотна плескалась вода. Он даже подумал, не выскочить ли ему и не размяться немного. Но тут из глубины вагона он услышал приглушенный голос Эвы – она просила его вернуться. Он задвинул дверь и пошел по узкому мазонитовому коридору.

Они поели – банка консервированного овощного супа из припасов Хекс, хрустящие хлебцы, печенье, бутылка белого вина. На десерт Эва нашла банку с фруктовым компотом, но Дон отказался и уселся за компьютер. Шведская полиция неустанно ищет беглецов, поступают все новые и новые сигналы от общественности. Эва послала сообщение в адвокатское бюро в Бурленге с просьбой о помощи, но ответа пока не получила.

Время тянулось медленно. Наконец состав начал тормозить.

После остановки они чуть не час сидели в креслах, дожидаясь, пока угомонится деловая возня и стихнут голоса за стенкой вагона. Без четверти три все успокоилось. До них доносились только далекие выкрики репродуктора на странном языке, звучащем как смесь английского и немецкого.

Они поднялись и с отвращением натянули мятую и грязную одежду. Дон завязал бантиком шнурки на сапогах «Др. Мартене» и кивнул Эве – следуй за мной. Оба вышли в коридор. Дон задвинул мазонитовые кулисы и долго прислушивался, прежде чем вставить ключ в замок. Мелкими толчками, то и дело выглядывая во все увеличивающуюся щель, начал отодвигать вагонную дверь.

Наконец он решился – высунул голову и глубоко вдохнул ночной воздух.

Станция освещена лишь отдельными участками. Путь к выходу с терминала открыт – всего каких-то пара сотен метров. У выхода – два деревянных шлагбаума, рядом – неосвещенная сторожевая будка. Около подъемного крана несколько рабочих в лимонно-желтых светоотражающих жилетах. Время от времени ночь освещается бело-голубым сиянием электросварки.

Дон помог Эве спрыгнуть. Ее шпильки с хрустом проехали по гравию. Он нащупал в сумке цилиндрический ингалятор с трихлорэтеном, сделал два судорожных вдоха и мгновенно успокоился. Задвинул дверь и запер ключом. Пахло соляркой и резиной.

Они сошли с сыпучего гравия полотна и двинулись к выходу. Сзади что-то крикнули, но Дон, не останавливаясь, прибавил шаг. Беспрепятственно миновав сторожевую будку, они спрятались за каким-то контейнером – убедиться, не заметил ли их кто.

Все было тихо. Дон огляделся – типичный промышленный район. Он достал из сумки карту Ипра. Эва показала на три красных кружка – место называлось Гроте Маркт.

25. Собор Сен Мартен

Отель «Старый Том» втиснулся в кирпичный дом, такой узкий, что номеров в нем было совсем мало, несмотря на двадцатиметровую высоту. Как и все дома на средневековой площади Гроте Маркт, это была копия старинного здания семнадцатого века постройки. После Первой мировой войны дом был восстановлен кирпич в кирпич.

Ярко-красная маркиза, днем призванная защищать посетителей от солнца и дождя, лениво свисала у стены при входе. Им пришлось довольно долго ждать ночного портье. Дон попытался объяснить ему, почему у них нет паспортов, но тот только устало махнул рукой.

Дон заплатил задаток наличными. Пожилой портье достал ключ из настенного шкафа, поплелся по крутой лестнице на четвертый этаж и, не задавая вопросов, молча открыл давно уже тоскующий по ремонту номер.

Обои с крупным орнаментом. Решетчатое окно на фасад Суконных рядов.

Они еле дождались, пока портье уйдет, и, не снимая покрывала, улеглись на двуспальную кровать с намерением немного отдохнуть. Но через десять минут оба уже спали крепким сном – путешествие было долгим и утомительным.

Дон проснулся первым, увидел себя в зеркале и понял, что рекомендация Хекс купить одежду была не прихотью. Швы на вельветовом пиджаке разлезлись – по-видимому, когда он протискивался через узкое окно подвала на Юргордене, – а брюки перепачканы глиной.

Эву тоже нельзя было назвать образцом элегантности. Пиджак и юбка помяты, на ноге повязка, левая туфля в ржавых пятнах крови.

Они должны раздобыть приличную одежду еще до завтрака, решил Дон. Он помог Эве встать и вежливо предложил руку – лестница была довольно крутой. Эва с еле заметным раздражением отказалась – она вполне может обойтись и без его помощи. Когда они вышли на площадь, Дон обратил внимание, что она уже даже не прихрамывает.

Дон рассчитывал, что они управятся быстро, но как бы не так. Прошло около двух часов, а они все еще ходили по переулкам возле Гроте Маркт из магазина в магазин – искали подходящий наряд для адвоката. Сам он в первом же магазине купил недорогой серый твидовый костюм. Он даже не стал его снимать после примерочной. Вельветовый пиджак с открыткой под подкладкой уместился в желтом пластиковом пакете, полученном им в придачу к костюму. И тут выяснилось, что у адвоката очень требовательный вкус. Дон изо всех сил старался не выказывать неудовольствия. Никаких советов она слушать не желала.

После долгих блужданий они наконец нашли на какой-то боковой улице, довольно далеко от центральной магистрали Рийсестрат, бутик с подходящим Эве консервативным ассортиментом.

Внутри толкалась стайка пожилых дам, так что Дон предпочел остаться на улице. Прошло не меньше получаса, прежде чем Эва помахала ему из окна.

Она стояла у кассы, уже переодевшись во все новое. Адвокат, казалось, застряла в сороковых годах: широкие брюки со складкой, белая сатиновая блузка, оливково-зеленый плащ с шелковым шарфиком.

Старую одежду она выложила у кассы и пыталась по-французски объяснить продавщице, что это барахло лучше всего сжечь.

– Мы в Иепере не говорим по-французски со времен войны, – неприветливо сказала та. – Попробуйте английский, а еще лучше – фламандский.

Но одежду все же аккуратно завернула, бросив в пакет пояс с резинками и пару семужно-розовых шелковых чулок.

По соседству, к счастью, нашелся и подходящий обувной магазин. Дон расплатился за пару сапог итальянской кожи полученными от Хекс евро, то и дело косясь на довольную Эву.

Они не торопясь дошли до отеля и расположились за столиком на тротуаре. Красная маркиза, бессильно висевшая ночью на стене, теперь была гордо натянута на алюминиевых кронштейнах. Было уже около одиннадцати, и Эва предложила поесть поплотней. Пусть это будет ранний ланч, сказала она, и заказала тарелку креветок и лангустов со стаканом шардоне от Domaine Saint Martin de la Garrigue в Лангедоке.

Дон откусил круассан. Тот немедленно развалился на крошки, оставив во рту привкус прогорклого шоколада. Он оставил до поры до времени мысль о еде и заказал еще чашку кофе.

Тут он вспомнил про прихваченную в отеле туристскую брошюру. На обложке красовалась надпись:

Ieper – city of peace

На развороте была карта городского центра.

Дон поднял голову – толпа туристов вывалилась из автобуса и двинулась к Лакенхалле и дальше, к военному монументу. Они с Эвой наверняка выглядят этакой парой среднего возраста, отбившейся от группы. Вот и хорошо. Самая анонимная публика в мире – пожилые туристы.

Чтобы усилить впечатление, он прочитал вслух:

– A more sacred place for the British race does not exist in all the world[46].

Эва неохотно подняла голову от лангуста и промокнула рот салфеткой:

– Это сказал сэр Уинстон Черчилль.

Он показал ей цитату в брошюре – большие буквы на фоне бесконечных правильных рядов могил.

– По-французски город называется не Иепер, а Ипр, так его называли и французы, и англичане во время первой войны… – сказал Дон. – А кафедральный собор… – Он вернулся к карте и показал ей маленькую фотографию. – Собор, насколько я понимаю, называется Сен Мартен д'Ипр. Тоже по-французски.

– А те, кто здесь живет, предпочитают называть его Синт Маартен, – сухо сказала Эва. – Но осмотр достопримечательностей – не такая уж удачная мысль. Готовься к худшему: скорее всего, бельгийская полиция уже получила наши фотографии.

Она заметила, что Дон смотрит на нее с недоверием, и пожала плечами:

– Один из сотрудников в «Афцелиусе» сказал, что главное полицейское управление еще вчера объявило международный розыск. Я связалась с ним, пока ты спал.

Она замолчала. Дон задумчиво поболтал ложечкой в чашке с кофе:

– Вот оно что… А что еще сказал сотрудник из «Афцелиуса»?

– Задавал вопросы. Интересовался, где мы. Думаю, полиция провела инструктаж.

– И что ты ему ответила?

– Как что? Сказала, что мы покинули страну в приватизированном товарном вагоне, что спрятались в маленьком городе на северо-западе континента…

Она отодвинула тарелку.

– Ты же прекрасно понимаешь, что я ничего не сказала. Повесила трубку. Если хочешь, я могу связаться с бывшими коллегами из Стокгольма, может быть, они захотят нам помочь, но… – Она вздохнула. – Я не уверена, Дон.

Они довольно долго сидели, не произнося ни слова. Наконец Дон нарушил молчание:

– Мне кажется, это и в самом деле Сен Мартен, вон там, посмотри.

Он показал на готический шпиль в нескольких кварталах от Лакенхалле. Эва посмотрела на рисунок, потом на собор, потом опять на рисунок и кивнула:

– Но как я уже сказала…

– А до войны собор выглядел по-другому, – перебил ее Дон.

Он достал из пакета свой грязный вельветовый пиджак. Нащупал за подкладкой открытку, выудил ее через порванный карман и протянул Эве.

– А это?..

– Нашел в спальне Эрика Халла.

Она пристально на него посмотрела, хотела что-то сказать, но вместо этого кивнула и взяла открытку.

– Les suprêmes adieux, – прочитала Эва. – Последнее прости.

Отложила открытку и задумалась.

– Почему ты мне не рассказал, что произошло у Халла в доме?

– Ну, забыл. Это я его укокошил. Мой фирменный прием – бутылкой по виску.

Она смотрела на Дона без улыбки.

– Значит, la cathédrale Saint Martin d'Ypres.

Дон показал на подпись в верхнем левом углу.

– Фотография собора сделана за несколько лет до войны… – Эва словно размышляла вслух. – Ни марки, ни адреса, только короткий стих… Это он написал.

– Эрик Халл?

– Нет, не Эрик Халл… не Эрик Халл, а… человек из шахты. Я уверена.

– Ну что ж, примем как версию.

– Но почему ты не показал открытку Эберляйну? Дон задумался. И в самом деле – почему?

Эва не стала настаивать. Она допила вино, взяла письмо и громко прочитала – раздельно, слово за словом, – письмо, скрепленное когда-то вместо печати оттиском красных губ.

La bouche de ma bien aimée Camille Malraux

Le 22 avril

l'homme vindicatif

l'immensité de son désir

les suprêmes adieux

1913

– La buche de mon bien-aimée Camille Malraux?.. Рот моей любимой Камиллы Мальро… или скорее губы… – Она потрогала поблекшую помаду.

– Cherchez la femme, – сказал Дон.

– И за этим мы приехали в Ипр?

– Куда-то надо было ехать…

Эва повторила про себя имя женщины, потом продолжила:

– L'homme vindicatif… мстительный человек… мститель… l'immentsité de son désir… неутоленная страсть, и все… и les suprêmes adieux. Написано двадцать второго апреля…

– …тринадцатого года. Еще до начала мировой войны.

Эва откинулась на стуле и криво усмехнулась:

– И стоило так стараться, чтобы утаить эту открытку от Эберляйна и немцев? Помадный поцелуй и стишок, посвященный любимой девушке сто лет назад?

Дон пожал плечами, взял со стола открытку, сунул в сумку и помахал официанту.

– Что ты задумал? – спросила Эва, поднимаясь из-за стола. – Будешь пытаться найти Камиллу Мальро? Почему ты решил, что она живет в Ипре?

– Предложи другое место. С чего-то же надо начинать.

Он вынул из кармана сложенную вдвое пачку денег, отсчитал несколько евро и положил на стол.

– Может быть, найдется кто-то, кто ее знал. Она, конечно, давным-давно умерла, но, может быть, найдутся какие-то бумаги…

Он замолчал, почувствовав, насколько неубедительно звучат его слова.

– А может, у нее хорошая наследственность? – неожиданно улыбнулась Эва, надевая плащ. – Может, старушка еще жива?

26. Городской архив

В переполненном туристском центре в Лакенхалле затюканная дама с приклеенной улыбкой поначалу никак не могла сообразить, о чем ее спрашивают. Но в конце концов, скорее всего потому, что очередь начала проявлять недовольство, она предложила обратиться в городской архив Ипра. У них, сказала дама обнадеживающе, есть регистр всех смертей, бракосочетаний и переездов, причем не только по Ипру, но и по всему Вестхуку, провинции в Западной Фландрии.

Далее она, не переставая улыбаться, добавила – все, кто хочет найти родственников, обращаются именно в городской архив. И она точно не знает, но слышала, что иногда обнаруживаются такие вещи, как копии завещаний, юридические документы и даже – подумайте только! – личные письма. Тем более что Камилла Мальро – имя довольно необычное для фламандской части Бельгии.

Произнеся этот монолог, дама устало прикрыла глаза и нажала ярко-красную кнопку. На табло над ее головой замигал номер следующего посетителя.

Дон уговорил Эву взять такси. Они выехали за средневековую городскую стену. За каменным мостом начался словно бы другой город – современный, безликий. Должно быть, денег, отпущенных на реставрацию, сюда не хватило.

Городской архив делил помещение с библиотекой в похожем на обувную коробку стеклянно-стальном доме на Веверестраат. Уже в вестибюле их встретил плакат на семи языках, извещающий, что не менее 130 километров полок в этом архиве уставлены ценнейшими документами.

Они сразу направились к маленькой стойке с надписью «Генеалогические архивы» – не идти же вдоль полок километр за километром! Даже если просматривать километр документов в день, подсчитал Дон, до конца они доберутся к весне.

За стойкой сидела и зевала молодая девица. На вид ей было не больше двадцати. По-видимому, практикантка, а еще вероятнее, попала сюда по ошибке. Худые белые руки, темно-фиолетовая помада и черная майка с кроваво-красной козлиной мордой и надписью «Церковь Сатаны».

Она сунула в рот жвачку и еще раз зевнула – на этот раз совершенно демонстративно: хотела показать пожилому господину, по несчастью угодившему к ней на прием, насколько ей скучно с ним заниматься. Наконец тот поднялся и ушел, по всем признакам так и не получив ответа на интересующие его генеалогические вопросы. Девица, не обращая внимания на подошедших Дона и Эву, вытащила потрепанный лиловый покет и углубилась в чтение.

Дон растерянно посмотрел на адвоката, подошел к стойке и прокашлялся.

– Ееn moment, – буркнула она по-фламандски, не поднимая глаз от книги.

– Yes hello, – сказал Дон. – Меня зовут Дон… Мальро. Я ищу…

Девица раздраженно покачала головой, на секунду оторвалась от книги и швырнула Дону блокнот с привязанной намертво ручкой.

– Spell please, – буркнула она. – Напишите по буквам.

Дон попробовал было улыбнуться, но это был удар в воздух – девица вновь углубилась в чтение.

Он написал фамилию большими буквами: МАЛЬРО – и стал ждать. Наконец она соизволила посмотреть на его достижения.

– О боже!.. – Горестный вздох. – Имя. Место рождения. Дата рождения.

– Ее звали Камилла, – пользуясь тем, что на него обратили внимание, скороговоркой выпалил Дон. – Мы с сестрой думаем, что это наша дальняя родственница.

– С сестрой? – с изрядной долей скепсиса спросила девица, переводя взгляд со смуглого носатого брюнета Дона на светловолосую Эву.

– Да. Мы валлоны из Швеции.

– А какая степень родства у вас с этой самой Камиллой?

– Мы…

– Внуки? Внучатые племянники?

– Боюсь, придется долго рассказывать. А какое это имеет значение?

– Никакого, – проворчала девица, пожав плечами. – Мне, например, наплевать. Но важно другое: эта Камилла родилась здесь, в Западной Фландрии?

– Да…

– Мы так думаем, – вступила в разговор Эва. Она пододвинула стул и с решительным выражением лица уселась рядом с Доном.

– Вот оно что! И когда это произошло?

Дон покосился на Эву:

– В конце девятнадцатого века… мы так считаем.

Девица отвлеклась – ее внезапно заинтересовало состояние ее ногтей.

– Вы можете поискать между 1870-м и 1895-м, – вернула ее к разговору Эва.

– Между 1870-м и 1895-м, – как эхо, повторила та. – В городе Ипр или в какой-нибудь из окрестных деревень?

– Мы… – открыл было рот Дон, но тут на него обрушился целый водопад неизвестных слов.

– Бузинге, Брилен, Диккебус… может быть, Эльвердинге? Холлебеке, Синт-Ян, Зиллебеке?

– Мы…

– Значит, Зиллебеке, – почему-то решила девица.

– Мы думаем… мы уверены… вернее, нам кажется, что мы уверены, что Камилла Мальро умерла в Ипре. – Эва посчитала, что она лучше управится с непробиваемой фламандкой.

Та неохотно повернулась к компьютеру, и на дисплее появились страницы архива Иепера. Указательным пальцем по буковкам набрала «Камилла Монро».

– Ага, – сказала девица, не поворачивая головы. – Во время войны умерли две женщины с таким именем. Одна родилась в 1885 году в Воормезеле, ее родителей звали…

– А вторая?

– У второй нет данных ни о родителях, ни о месте рождения. Французское гражданство. Жила во Франции. В Иепере она только умерла. В 1917 году…

– А что еще там есть? – нетерпеливо перебила Эва.

Девица глубоко вздохнула, вытащила изо рта жвачку и отработанным щелчком отправила в корзину для бумаг.

– А ничего нет. Только эти двое. В компьютеры вводится не вся информация. К сожалению. Если хотите знать больше, мне придется спуститься в архив и искать карточку. Но это почти никогда не дает результатов.

– Я настаиваю, – коротко сказала Эва.

Девица застонала, как от зубной боли, встала с насиженного места, сняла компьютер с пароля и демонстративно медленно удалилась в проход между рядами полок.

Она вернулась больше чем через полчаса с двумя тоненькими папочками, швырнула их Дону и взялась за свою книгу.

В первой папке содержались только скудные и к тому же разрозненные сведения. Женщина по имени Камилла Мальро, урожденная Хольст, родилась в 1885 году, вышла замуж за Рональда Мальро из Онзе-Ливе-Фруверке, бракосочетание состоялось в церкви Пресвятой Богоматери в Формезе-ле в 1905 году. Работала ли эта Камилла, были ли у нее дети, братья или сестры – неизвестно. Больничный журнал, свидетельство о смерти – муж умер уже в 1907 году.

– Ну как, стоило ходить? – пробормотала девица, не отрывая глаз от книги.

От следующей Камиллы Мальро остались только две бумажки: свидетельство о смерти и ссылка: все документы отправлены по месту рождения во Францию, в Шарлевилль-Мезьер.

– А можно заказать копии документов из Франции?

Девица притворилась, что не слышит.

– Мы требуем, чтобы вы заказали у ваших коллег в Шарлевилль-Мезьер копии всех сохранившихся документов, касающихся данной Камиллы Мальро, – адвокатским голосом сказала Эва, делая ударение чуть ли не на каждом слоге.

Девица поняла, что дальнейшее сопротивление бесполезно, и отложила книгу.

– Такая процедура займет много времени. Очень много времени. И надо заполнять целую кучу бюрократических анкет.

Она взяла в руки папочку с Мальро-Хольст.

– Я думаю, это и есть ваша бабушка, – сделала она последнюю попытку.

– Мы требуем, чтобы вы заказали… – упрямо повторила Эва.

– Как долго вы собираетесь пробыть в Иепере? – сказала девица издевательским тоном. – На запрос за границей ответ обычно приходит через несколько месяцев, а уж из Франции и того больше. Все это надо регистрировать.

Дон почувствовал, что Эва вот-вот сорвется. Он достал открытку (теперь она надежно хранилась во внутреннем кармане нового пиджака) и положил перед девицей.

– Я вижу, вы отоварились в Лакенхалле, – сказала девица. – Просто не верится, что кто-то покупает этот сентиментальный мусор.

– Это наследство, – серьезно сказал Дон. – Может быть, открытка и куплена в Лакенхалле, но не вчера и не сегодня, а лет сто тому назад.

Он повернул открытку и показал ей написанные отливающими золотом фиолетовыми чернилами строки над поцелуем. В первый раз в глазах поклонницы «Церкви Сатаны» промелькнуло какое-то подобие интереса.

– И в самом деле, 1913 год… И что это такое, любовное послание?

Она, бормоча себе под нос, прочитала стихи. Потом еще раз, погромче.

– Хорошие стихи, – сказала она. – Правда, позаимствованные.

– Письмо написано нашим дедом этой женщине, Камилле Мальро. И мы были бы вам очень благодарны, если бы вы нам помогли. Это была великая любовь.

– А вы уверены, что речь идет о любви? – спросила девица. – Речь идет о мстительном любовнике с чудовищной, неутоленной страстью… ладно, не возражаю. Любовь так любовь.

Эва потеряла терпение:

– Так вы намерены нам помочь или нет?

– Помочь?

– Заполнить все необходимые бумаги и послать в Шарлевилль-Мезьер. Мы же должны узнать, что это за документы, – сказал Дон миролюбиво. – Мы готовы ждать.

– Только ради хорошего литературного вкуса вашего дедушки…

Она достала из ящика стола толстый формуляр и начала, склонившись, медленно заполнять многочисленные графы. Исписав полстраницы, она сказала:

– Вам вовсе не обязательно дожидаться ответа здесь, в архиве. Зайдите через несколько дней.

– Спасибо, – сказал Дон, взял открытку и поднялся со стула.

– «Портрет неизвестного художника».

– Простите?

– А он-то, местью одержимый, он,

Кого любовью успокоить ты хотела,

Теперь он, верно, удовлетворен

Твоим нагим и бездыханным телом![47]

«Портрет неизвестного художника», – сказала она. – Вы же не думаете, что ваш дедушка сам сочинил эти строки? Он их позаимствовал. Но вы же и сами это знаете.

Дон ошарашенно посмотрел на Эву, а потом уставился на девицу. Белое лицо, полкило маскары на ресницах, фиолетово-черные губы, черная майка с козлом.

– Бодлер… Бодлера надо знать, – пожала она плечами, продолжая заполнять формуляр.

27. Поля сражений Фландрии

Моросить начало, еще пока они ждали такси, а когда доехали до Гроте Маркт, дождь перешел в ливень. Эва показала на толпу туристов, спрятавшихся под аркой военного музея в Лакенхалле, открыла дверцу машины и пулей пролетела десяток метров до арки с накинутым на голову плащом.

Дожидаясь, пока шофер отсчитает ему сдачу, Дон краем глаза наблюдал, как Эва пытается растолкать толпу и найти местечко под аркой.

Перед входом тяжело висели намокшие флаги. В сухую погоду флаги, скорее всего, были ярко-розовыми, но сейчас, пропитавшись дождем, стали темно-бордовыми, цвета крови. На каждом из этих кровавых флагов был изображен серый крест, увитый полевыми цветами со стеблями из колючей проволоки. По нижнему краю флага шла широкая черная полоса с надписью:

На полях сражений Фландрии.

Иепер 1914–1918

Попытки Дона протиснуться в укрытие не увенчались успехом – пожилая японская пара раз за разом вытесняла его под дождь. Под конец ему это надоело, он ухватил Эву за рукав и потащил к входу в музей.

Они словно угодили в храм. Величественные готические окна, в похожие на паутину свинцовые переплеты вставлены куски красного и синего стекла.

Дон отдышался и провел рукой по мокрым, слипшимся волосам. Эва пыталась носовым платком стереть потекшую на дожде маскару.

В высоком вестибюле все говорили шепотом, кто-то покашливал. В одном из залов, очевидно, показывали фильм – оттуда доносились глухие звуки взрывов и пулеметных очередей.

У кассы стояли две восковые куклы. Одна изображала солдата в полевой форме с латунными пуговицами от воротника и до пояса. Усатая желтая физиономия с равнодушными фарфоровыми глазами. Когда-то его, судя по надписи, звали Роберт Лаунер, немецкий артиллерист. Рядом с Лаунером в умоляющей позе застыла женщина в белом чепце на искусственных волосах. Дон наклонился и прочитал надпись: «Розе Вейте. Голландская сестра милосердия. Работала на переднем крае, 23 января 1915 ей оторвало обе ноги».

Они купили билеты и прошли через турникет. Эва, шедшая первой, вдруг остановилась и словно замерла. Дон проследил за ее взглядом – на каменной стене были высечены горькие слова Герберта Уэллса:

Каждый умный человек на планете чувствовал,

что приближается катастрофа,

и никто не знал, как ее предотвратить.

Музей оказался довольно большим. Эва шла мимо черно-белых стендов медленно, словно старалась впитать в себя все эти жуткие сцены безостановочного убийства.

На Дона полутемные залы произвели удручающее впечатление – искусно сделанные диорамы: перемазанные глиной восковые солдаты в натуральную величину, осужденные вечно ползти в тесных могилах окопов.

Его понемногу начал раздражать взятый Эвой неторопливый темп. К тому же оказалось, что она знает огромное количество подробностей о Первой мировой, о которых он не имел ни малейшего представления. Преимущества и недостатки того или иного вида оружия, сравнительные характеристики – все это сыпалось из нее как из рога изобилия. Есть вещи, которые не забываешь, коротко ответила она на его недоуменный вопрос.

А когда она начала шепотом комментировать очередные кинокадры, показывающие обезумевших пулеметчиков и искалеченные трупы, ему стало совсем нехорошо. И это был только первый этаж из четырех – так было написано на информационном табло.

Дон огляделся и заметил маленький графический символ, напоминающий силуэт компьютера. Он с облегчением сообщил Эве, что, пока она осматривает музей, он попытается связаться с Хекс.

По мере того как Дон поднимался по лестнице и постепенно стихали звуки взрывов и вопли раненых, он начал успокаиваться. А в коридоре верхнего этажа все было пусто, тихо и мирно.

Под стрелкой на стене было написано «Центр документации». Он прошел еще несколько шагов и оказался перед большим плакатом.

ПРАВИЛА ЦЕНТРА ДОКУМЕНТАЦИИ

Документы с собой не выдаются.

Репродукции запрещены.

Вы всегда можете получить консультацию супервайзера.

Под плакатом висел другой, поменьше. Компьютеры, оказывается, разрешается использовать только для поиска захоронений в уникальной базе данных музея.

В зале, куда он вошел, стены были уставлены шкафами с документами, а между ними кое-где были втиснуты стойки со стационарными компьютерами. Дон огляделся – кроме него, здесь никого не было, если не считать пожилой служительницы с голубыми, собранными в строгий узел волосами. Она сидела в стеклянной будке у входа и, как показалось Дону, не спускала с него глаз.

Не успел он сесть за ближайший компьютер, она направилась к нему. На груди у нее был бейдж с надписью «Ist Opzichter – Ist Supervisor». Дама подозрительно поглядела на Дона и для начала попыталась уговорить его продолжить осмотр экспозиции. Потом села за клавиатуру и набрала какую-то комбинацию букв и цифр. Дисплей ожил.

– Имя? – недовольно спросила она.

– Тительман.

– Армия?

Такого вопроса Дон не ожидал. Что он должен ответить?

– В какой армии служил тот, кого вы ищете? В бельгийской, французской, английской или немецкой?

– В… бельгийской, – наугад ляпнул Дон.

Дама пощелкала клавишами. На экране появился серый бесконечный список с заголовком «База данных фронтовых потерь». Она поставила птичку в клеточке с надписью «Потери бельгийской армии» и набрала «Тительман». «Ваш поиск не дал результатов» – выскочило через пару секунд.

– Насколько я понимаю, вы еврей?

Дон решил не отвечать на этот странный вопрос.

– Я ищу родственников с другой фамилией…

Он попросил уступить ему место за компьютером. Она не ушла, а продолжала нависать над его плечом.

– Спасибо, я справлюсь сам, – сказал он.

– Мы через двадцать минут закрываем.

– Двадцати минут достаточно.

Мадам супервайзер сделала пару шагов назад и остановилась, не спуская глаз с дисплея.

– Спасибо, – с нажимом повторил Дон.

Служительница пожала плечами и величественно двинулась к своей стеклянной будке. Дон покосился в ее сторону – она села так, чтобы видеть, чем он занимается. Но то, что он выстукивает на клавиатуре, видеть она не могла.

Дон ввел пароли сервера в Чимлинге, у Хекс. Через секунду на дисплее появилась символическая рожица с горестно опущенными углами рта – сестры на месте не было.

Он написал ей короткое сообщение – путешествие из Стокгольма прошло благополучно. В конце попросил пробить все, что удастся, о некоей Камилле Мальро, родившейся в конце девятнадцатого века в маленьком французском городке Шарлевилль-Мезьер. Посмотрел на часы – прошло всего пять минут.

За окном по-прежнему лило как из ведра. Вода струями текла по мозаичным стеклам окна. В зале пахло каким-то моющим средством. Молчание становилось тягостным. Он покосился на даму-супервайзера – та многозначительно подняла брови. Он решил, что будет сидеть, пока она его не выгонит, – а вдруг Хекс в последний момент появится в Сети?

Чтобы провести время, Дон открыл сайт шведской вечерней газеты. На всю страницу красовался портрет доцента с его кафедры, которого он терпеть не мог. Под портретом огромными буквами:

РАССКАЗ ДРУГА:

ИСТИННОЕ ЛИЦО ЭКСПЕРТА ПО НАЦИЗМУ

Он пробежал глазами статью – набор перевранных цитат.

Прошло всего несколько суток, и он, Дон Тительман, превратился из уважаемого исследователя-историка в наркомана, дебошира, чудом избежавшего суда, убийцу и фанатика, одержимого нацистскими мифами и символами. Он щелкнул мышью.

Ничего хорошего не ожидая, открыл сетевую версию крупнейшей утренней газеты. Еще того чище. Эва была права.

Центральное полицейское управление, если верить побывавшему на пресс-конференции журналисту, работает широким фронтом, как в Швеции, так и за ее пределами.

Широким фронтом, подумал Дон. Вот они его поймают, и восковую куклу Усача из Фалуна выставят в этом музее…

Расследование вступило в интенсивную фазу (кто бы объяснил, что это значит?), о многом следователи обязаны умалчивать.

– Oyf tsores, – пробормотал он. – Одни неприятности.

Дон сделал еще одну попытку соединиться с сервером Хекс, но сестра, очевидно, все еще не вернулась в свой подземный бункер. Он старался не смотреть на будку супервайзера. Впрочем, он знал, что в его распоряжении есть еще несколько минут.

Он вспомнил про девицу в городском архиве – что она там говорила про Бодлера? Просто так, от нечего делать, он открыл Google и написал «l'homme vindicatif».

Первый же линк показал, что девица с черно-лиловыми губами была права. Он открыл сто семьдесят восьмой стих на сайте «Цветы зла».

Шарль Бодлер

«Мученица

(Портрет неизвестного художника)»

На полях – короткая биография поэта. Дон быстро проглядел даты – может быть, найдется какая-нибудь зацепка? Зацепки не нашлось, и он вернулся к стиху, который оказался довольно длинным.

Знанием французского похвалиться он не мог, но все же понял, что речь идет о некрофиле, отрубившем голову любовнице и изнасиловавшем ее труп. Стих был насыщен мрачными, местами почти порнографическими деталями.

Слова с открытки обнаружились в четвертой строфе от конца.

А он-то, местью одержимый, он,

Кого любовью ты насытить так хотела,

Теперь он, верно, удовлетворен

Твоим нагим и бездыханным телом!

Дона передернуло. Он уже хотел закрыть сайт – все это никуда не вело, полный идиотизм, – но на всякий случай решил распечатать стих. В нескольких метрах от него ожил и зажужжал принтер.

Привлеченная шумом, дама-супервайзер с удивившим Дона проворством выскочила из своей будки, направилась к принтеру и схватила выплюнутые страницы:

– Вам пора идти!

Прочитав распечатанные строки, она с отвращением сказала Дону:

– Вы психически больной человек.

Это был не вопрос, а констатация факта. Дону ничего не оставалось, как кивнуть: что, мол, тут сделаешь, никто над своей психикой не властен, моей вины тут нет.

Он со вздохом накинул на плечо сумку и вышел из Интернета. Но в ту секунду, когда она уже нетерпеливо нависла над его плечом, ему пришла в голову еще одна мысль.

– Вы должны позволить мне проверить еще одну фамилию, – с удивившим его самого напором сказал Дон.

Он думал, что она станет ему препятствовать, но супер-вайзер, вспомнив, очевидно, про непредсказуемое поведение сексуальных маньяков, нервно отступила на пару шагов.

На экране появилась все та же серая страница с заголовком «База данных фронтовых потерь». Он написал фамилию и поставил птичку в графе «Потери бельгийской армии».

Пусто.

Дама собралась с духом и сказала:

– И все же я прошу вас…

Он быстро пометил «Потери французской армии», еще раз написал фамилию… кажется, правильно – и нажал кнопку «Поиск».

* * *

Эва Странд стояла перед стеклянным стендом, рассматривая восковые фигуры во французских мундирах.

Солдаты извивались на земле в облаке серо-зеленого дыма. Один схватился за горло, словно ему не хватало воздуха. Около другого на земле – глянцевая красная лужица. Очевидно, надо было показать публике, что боевые газы вызывают у людей кровавую рвоту.

Эва даже не посмотрела на Дона, хотя он подошел совсем близко. Странно, потому что после пробежки по темным музейным лабиринтам он так задыхался, что его пыхтение можно было услышать на улице. И все же она почувствовала, что он рядом, потому что заговорила, не отрываясь от диорамы, тихо и размеренно:

– Газ оказывает на гортань и легкие сильное раздражающее действие. Французские солдаты, те, кто не умер на месте, погибли позже – их легкие постепенно заполнялись кровью и эксудатом. Ощущения были похожи на ощущения тонущего, хотя вокруг было сколько угодно воздуха.

– Эва… – начал было Дон, но ему не удалось оторвать ее от чудовищной сцены.

– Газовая атака при Гравенстафеле была преступлением против всех военных законов, – продолжала она монотонно, без всякого выражения. – Французы не знали, с чем имеют дело, они лежали в своих окопах. Единственное, что они видели, – зеленый дым недалеко от немецких позиций, который медленно рос и постепенно закрыл небо. Дым поднялся примерно на тридцать метров и поплыл по ветру. Когда облако дыма достигло французских позиций, дым начал опускаться. Газ тяжелее воздуха, он заволок окопы, и уже через несколько минут не осталось ни одного зрячего. Газ разъедал глаза, а когда они пытались выбраться из окопов, их косил пулеметный огонь.

– Эва! – взмолился Дон.

– Это был первый случай применения газов на Западном фронте. Против русских немцы за несколько недель до этого испытывали артиллерийские снаряды, начиненные бромидом. Потом появились еще более страшные препараты – зарин, фосген, люизит… А этот газ назвали по имени города, где впервые его применили, – иприт.

Дон потянул ее за рукав. Но Эва стряхнула его руку и показала на маленькую табличку на уровне колен.

– В пять часов вечера, – прочитала она, – 170 тонн газа было выпущено из 5700 металлических цилиндров. Шесть тысяч французов погибли. И немцам наконец удалось на короткое время прорвать фронт. Но они сами были настолько перепуганы достигнутым эффектом, что больше газов не применяли. Не решились.

– Довольно, – решительно сказал Дон и крепко ухватил ее за плечо. В другой руке у него была копия бумаги, которую он выжал из супервайзера перед уходом.

– Мы ошибались, – сказал он. – Мы ошибались с самого начала. Предпосылка была неверной.

Эва отвлеклась от жуткой диорамы и посмотрела ему в глаза.

– Открытка адресована мужчине.

Она помолчала, потом покачала головой:

– Невозможно. Этот поцелуй…

– Возможно. Мертвец из шахты написал эти слова мужчине, которого он любил. Можешь прочитать сама.

Она взяла копию выписки из музейной базы данных солдатских захоронений.

Фамилия: Мальро

Имя: Камилл

Чин: Младший лейтенант

Полк: 87 RIT

Дата смерти: 22/04/15

– Это, наверное, кто-то другой, – сказала она с сомнением. – Даже в городском архиве нашлись две Камиллы Мальро. И я не думаю…

– Я совершенно уверен, Эва. По-французски мужское и женское имя Camille пишутся одинаково. Естественно, мы стали искать женщину.

– Что-то тут не сходится…

Она опять уставилась на диораму.

– Эва! – Дон начал раздражаться.

– Но тогда это невероятно…

– Это же может быть и любовное письмо! Ты же не можешь исключить, что они были любовниками? Может быть, они…

– Я не про это… Посмотри еще раз дату смерти.

Дон проследил направление ее взгляда. Она смотрела на информационную таблицу рядом со стеклянной витриной.

Битва при высоте Гравенстафель.

22–23 апреля 1915 года

– Так, значит, Мальро погиб при газовой атаке… – пробормотал Дон.

Эва кивнула. Потом глубоко вдохнула и встряхнулась, словно пробудившись ото сна.

– Я все равно не понимаю. Почему ты так уверен? Как я уже сказала…

Дон достал из кармана открытку и протянул ей.

– И что? – спросила Эва, прочитав знакомые строки еще раз.

– Посмотри на последнюю цифру.

– Да, открытка написана в 1913 году. И что из этого?

– 1913 – это не год. – сказал Дон. – Это номер могилы Камилла Монро. Он похоронен на кладбище Сен Шарль де Потиз, рядом с Ипром.

28. Сен Шарль де Потиз

Тонкий твидовый пиджак почти не защищал от ветра. Дон, съежившись, стоял на верхней ступеньке музейного крыльца. Уже наступил вечер. На большой площади стало совсем темно – фонари были почти не видны за сплошной пеленой дождя и тумана. Дождь под порывами ветра наклонялся то в одну, то в другую сторону, как гигантская метла. Ливневые колодцы не успевали справляться с бурлящими потоками, смывающими с брусчатки окурки и прочий дневной мусор.

Торговый день на Ресельстраат давно закончился. Владельцы магазинов и кафе убрали из-под дождя маркизы, погасили свет в витринах.

Единственное существо, бросающее вызов стихии, и то не по своей воле, – одинокая собака. Ее, наверное, привязали к фонарному столбу и забыли. Бедняжка промокла насквозь и рвалась с привязи, отчаянно скуля.

– Как бы там ни было, мы должны туда поехать. Иначе не узнаем, прав ты или нет, – услышал он голос за спиной.

Воротник плаща застегнут под подбородком, руки в карманах. Лицо почти не различимо в темноте.

– Я имею в виду, на могилу Мальро, – продолжила Эва Странд. – Могила номер тысяча девятьсот тринадцать, если ты помнишь. Кладбище Сен Шарль де Потиз.

Он не ответил – решил, что она шутит.

– По крайней мере, будем знать, правда это или нет.

Оказывается, нет. Не шутит.

– Завтра с утра, – буркнул Дон, пытаясь справиться с дрожью. Он всмотрелся в ее лицо в полумраке. – И что это нам даст?

– А зачем тогда вообще было искать этого Камилла Мальро?

Дон пожал плечами. Ливень заметно охладил его энтузиазм.

– Мы же хотим извлечь как можно больше из этой открытки? Или я не права?

– Послушай… если в этой могиле и вправду лежит Мальро, ему не составит труда дождаться приличной погоды… и…

Он не успел закончить фразы – Эва заметила на площади очередь такси, дожидающихся пассажиров, и призывно замахала рукой.

Первый водитель никак не отреагировал на ее призыв – он углубился в чтение газеты. Во втором такси вообще никого не было – шофер куда-то ушел. И только третья машина коротко мигнула фарами. За световым сигналом последовал звуковой – заметив, что пара под аркой не торопится выбегать на дождь, водитель несколько раз нетерпеливо надавил на кнопку.

Эва ухватила Дона за рукав и поволокла за собой. Он попытался проскочить между лужами как можно быстрей, но сорочка под пиджаком все равно успела промокнуть.

Дон втиснулся на заднее сиденье. Из зеркала на него глянула опухшая физиономия с налитыми кровью глазами. Рука на рычаге переключения скоростей была богато украшена татуировкой, а когда Эва захлопнула дверь со своей стороны, в машине явственно пахнуло перегаром.

– La nécropole Saint Charles de Potyz, – пробормотал Дон, сдаваясь на милость победителя.

Ему пришлось несколько раз повторить адрес по-английски, прежде чем шофер сообразил, куда их везти. Машина двинулась по Менсестраат. У триумфальной арки несколько пенсионеров в дождевиках читали высеченные на камне имена погибших.

Они выехали из Ипра. За окном простирались бесконечные ряды могил – кладбище за кладбищем.

– Эту дорогу английские солдатики называли Оксфорд-стрит, – с трудом выговаривая слова, просветил их шофер. – Здесь они маршировали на верную смерть в окопах. От них одни кресты остались…

Он повернул голову и многозначительно поглядел на Дона:

– Говорят, мертвецы чувствуют, когда идет дождь. Вода просачивается в гробы, и им кажется, что они все еще живы.

Дон взглянул на Эву, но она, не отрываясь, смотрела на укутанные дождевой дымкой ряды могил.

– Война кончается слишком быстро, – сказал шофер. – Душа не успевает… слишком быстро. Тут тебе грохот, лязг, стрельба, каждый мускул рвется вперед, а в следующую секунду р-раз! – и все кончилось. Нет, душа точно не успевает. Как ей успеть. Она продолжает ползти по глине, хотя и тела-то уже нет, ползти нечем. Не хочет она осознать, что жизнь-то кончена. – Он опять покосился на Дона в зеркало. – А вы разве не видите, как они ползут? Вон там, среди могил? По-пластунски…

Дон промолчал. Дождь продолжался – может быть, не такой свирепый, но достаточный, чтобы промокнуть насквозь. У низкой каменной стены водитель снизил скорость. За стеной тянулись все те же белые кресты, уходя к горизонту, где маячили силуэты чахлых деревьев.

Машина медленно катилась вдоль кладбища. Кресты в зависимости от угла зрения казались поставленными то перпендикулярно к стене, то по диагонали, но и в том и в другом случае они сохраняли всю ту же тоскливую симметрию.

Такси остановилось у кладбищенских ворот – две колонны белого мрамора, кованая металлическая решетка. К каждой из колонн приклепан стальной меч с увитым лавровым листом клинком.

За воротами – грустная скульптура, изображающая Голгофу. На гранитном постаменте – четыре женщины в бронзовой драпировке. Лица скрыты капюшонами. Над ними возвышается крест с распятым Христом. Глаза под терновым венцом открыты.

– Во Фландрии мертвым покоя нет.

Произнеся эту загадочную фразу, шофер повернулся к седокам.

Дон поежился. Мокрая рубашка прилипла к позвоночнику, как чья-то ледяная рука.

– Всю ночь будет лить, – сказал шофер. – По радио сказали.

– А у вас зонта нет? – спросила Эва.

Она передала Дону его сумку, где лежали деньги. Он вынул несколько ассигнаций.

– Это не займет много времени, – сказал Дон. – Вы не могли бы нас подождать?

– Я не могу просто стоять и…

Дон протянул ему тридцать евро.

– …у меня есть и другие заказы…

Еще двадцать. Водитель широко улыбнулся, показав редкие крупные зубы.

– Посмотрите там сзади, может, найдется зонт. Но второго точно нет. – Новая волна перегара.

Эва взглянула на Дона с немой просьбой. Он поежился, вышел из машины и открыл багажник. Там и в самом деле лежал зонт со сломанной ручкой. Когда Дон раскрыл его, обнаружилась надпись: «Супермаркет „Кольрёт″ – самые низкие цены». Одно утешение – зонт, слава богу, оказался довольно большим, хватило на двоих.

По обе стороны выложенной гранитной плиткой дорожки простиралось бесконечное поле намокшей травы, из которой в идеально отмеренном порядке торчали кресты. Здесь не меньше тысячи могил, подумал Дон. Он подошел к ближайшей.

Бетонный крест покрыт тонкой сеткой плесени, но пластмассовая табличка тщательно вымыта. Под французским именем стояли слова, которые, как он потом понял, были выгравированы почти на каждой могиле:

Пал за родину

Они шли наугад, пока не набрели на план кладбища. Наверху было крупно написано:

Сен Шарль де Потиз

Французское национальное кладбище

На большом ламинированном листе все кладбище было разбито на четыре ярко-красных квадрата, в которых помещались миниатюрные цифры. Чтобы разглядеть их в наступивших сумерках, Дону пришлось воспользоваться зажигалкой.

Он начал снизу, с первой сотни. Под конец зажигалка нагрелась так, что он судорожно бросил ее на траву.

– Могилы Мальро здесь нет.

– Наверное, ты просто прозевал. Посмотри еще раз.

Дон покачал головой и показал ей на еле различимые красные квадраты:

– На этой стороне все номера, вплоть до 1800. – Он передвинул палец. – А здесь начинается следующая серия, с 2101 до 3457. Номер тысяча девятьсот тринадцать отсутствует. Его здесь нет, – повторил он для убедительности. – Должно быть, в музее неверные данные. Что ж, нет, значит, нет, – сделал он малодушную попытку.

Эва подняла зажигалку и начала методично передвигать ее вдоль ламинированной карты. Она остановилась в самом низу, под черной траурной лентой, окантовывавшей план. Там был заштрихован небольшой оранжевый прямоугольник.

– Мавзолей жертв Гравенстафеля, – прочитала она, и пламя погасло.

Они молча стояли под дождем. Дон покосился на ждавшую в отдалении машину, но Эва взяла его за руку, и они двинулись в темноту.

В центре кладбища под фонарем красовался французский триколор. Водоотталкивающая ткань флага была покрыта мельчайшими каплями воды.

Эва настолько торопилась, что даже не старалась обходить лужи.

В самом конце кладбища они наткнулись на скромный обелиск – братская могила. За обелиском несколько плакучих ив, вдоль которых налево шла узкая дорожка. Когда-то ее, очевидно, чистили и подсыпали гравий, но сейчас на скользкой глине остались разве что отдельные камешки.

По мере приближения к границе кладбища Дон обратил внимание, что кресты стоят не везде, а имена на могилах не только французские. Здесь были похоронены марокканские, алжирские и тунисские солдаты. Их надгробия были повернуты в сторону Мекки и нарушали идеальную симметрию остального кладбища – камни были увенчаны похожими на луковицы башенками, по которым шла затейливая арабская вязь. Но даты гибели совпадали – смерть косила всех под одно, и арабов, и французов, не задавая вопросов о вероисповедании.

Глинистая тропинка привела их к небольшой рощице, в центре которой они увидели сооружение, напоминающее небольшой храм.

По-видимому, когда его строили, использовали белый декоративный цемент – мысль была сделать фасад похожим на римский мрамор. Но со временем бетонные колонны потрескались и мрамор уже не напоминали. С покатой крыши ручьями лилась грязная дождевая вода, образовав небольшое озеро у широкой лестницы.

Двери не было, только открытый портал с надписью:

Жертвам военных преступлений —

вечная благодать

– После смерти… – сказала Эва.

Дон прошел по щиколотку в воде к мавзолею и поднялся по лестнице. Здесь было темно, он не мог различить другого конца помещения. И неправдоподобно тихо – единственными звуками были отраженное от стен эхо его собственного дыхания и монотонный шорох дождя.

Эва молча подошла и встала рядом.

– Должно же быть какое-то освещение, – услышал Дон собственный шепот.

Он огляделся и заметил на стене у входа слабо светящуюся красную кнопку. С потолка послышалось легкое потрескивание, и с опозданием на пару секунд из матовых шаров полился голубой свет.

– Ну и что мы имеем? – сказал Дон, просто, чтобы что-то сказать.

Пол мавзолея был выложен покрывшимся от старости пятнами кафелем, а по стенам, как на шахматной доске, укреплены ряды квадратных бетонных плит. На плитах, покрытых пылью и плесенью, фамилии погибших. Пахло почему-то общественным туалетом. Отверстие в полу заделано грубо оструганными досками, сколоченными в некое подобие люка, – по-видимому, временная конструкция. Затеяли ремонт и отложили до лучших времен.

Дон подошел к отверстию и понял, что запах идет снизу. Оттуда, если прислушаться, доносились еле различимые булькающие звуки.

Он отошел от люка и пошел вдоль бетонных клеток, отмечая номера. На первой, в левом углу мавзолея, была надпись:

– 1801 -

Жан Луи Монтар

22 апреля 1915

Убит врагом

Постепенно он добрался до номера 1850. У противоположной стены нумерация плит начиналась с номера 1851, чтобы закончиться на тринадцать номеров раньше, чем нужно, – на последней плите стояла цифра 1900.

Он посмотрел на деревянный люк посередине комнаты:

– Внизу, скорее всего, тоже есть могилы.

Они взялись с двух сторон и откинули тяжелый щит из небрежно сколоченных сырых досок. Как только щит принял вертикальное положение и Дон смог удержать его без помощи Эвы, она бросила люк и зажала нос и рот руками – настолько тяжелый запах шел из квадратного отверстия в полу. Вниз вела лестница без перил. Последние ступеньки скрывались в темноте – освещение в подвале не работало.

Дон бросил щит – тот с грохотом рухнул на кафельный пол. Он с надеждой посмотрел на Эву, но та только покачала головой, показывая, что уступает ему честь спуститься в вонючее подземелье первым.

Дон глубоко вдохнул ртом, вынул зажигалку, подкрутил пламя на максимум и поставил ногу на первую ступеньку.

Узкая лестница была прижата к правой стене подвала. Дон посмотрел на Эву – та по-прежнему зажимала нос и рот руками. Он в нерешительности остановился. Но потом решил, что они уже зашли так далеко, что останавливаться на полпути бессмысленно.

Глаза постепенно привыкли к темноте, и он сразу понял, откуда идет запах – из лопнувшей канализационной трубы. Весь пол до нижней ступеньки лестницы был покрыт коричневатой вонючей жижей. Уровень ее достигал нижнего ряда надгробных плит. Оставалось только надеяться, что цементные швы саркофагов достаточно герметичны.

– Тебе сюда не надо! – крикнул он Эве.

Света от зажигалки хватало только для одного, и то с натяжкой.

Дон остановился на предпоследней ступеньке, погасил зажигалку и дал ей остыть. Здесь почему-то непрекращающийся шум дождя был слышен сильнее, чем наверху.

Он снова чиркнул зажигалкой и нагнулся налево, чтобы прочитать номера на ближайших плитах:

– 1907… 1908, 1909…

Зажигалка опять обожгла ему пальцы. Чертыхнувшись, он погасил ее и подул на руку.

В почти абсолютной темноте он попытался представить, в каком порядке расположены надгробья. Значит, так… номера идут слева направо. Последний номер, что ему удалось увидеть, был 1909. Значит, еще четыре номера… есть надежда, что ему удастся дотянуться до камня с лестницы, не ступая в вонючую жижу на полу. Жаль, лестница без перил.

Он ухватился за верхнюю ступеньку и выгнулся вперед, насколько позволила спина. Свободную руку с зажигалкой вытянул вперед.

– 1912-

Жорж Виктор Беллемер

23 апреля 1915

Скончался от ранений

Дон погасил зажигалку, зажмурился и вслушался в наступившую темноту. Открыл глаза и перенес левую руку на одну ступеньку ниже – возможно, так удастся дотянуться до следующего надгробия. Отдохнул и чиркнул зажигалкой.

В тусклом свете от зажигалки Дон с трудом прочитал надпись:

– 1913-

Камилл Мальро

22 апреля 1915

Убит врагом

29. Стеклянные ампулы

От Елены не скрывали – она не единственная воспитанница Фонда. За долгие годы в Вевельсбурге перебывало много детей, но никто из них с Еленой сравниться не мог. Другие дети работали в небольших группах по двенадцать человек (почему-то именно это число, двенадцать, считалось самым благоприятным для развития рецептивных способностей). Определенных успехов они, разумеется, достигали, но Елена была уникальна. Так считал Фатер.

Он выбрал именно ее и относился к ней с особой заботой и особым вниманием. Она была еще совсем крошкой, когда ей показали старые зарисовки из Бездны. Наскоро сделанные странные наброски на полях технических описаний.

Но никто из первопроходцев не обладал достаточно развитой психикой, чтобы воспринять астральное поле Подземного мира, а рисунки тех, кто все же почувствовал что-то, отметались как не имеющие рационального объяснения.

Потом кто-то обратил внимание, что все эти сделанные помимо воли наброски напоминают какую-то самоповторяющуюся молекулу неизвестного состава. Конечно, это могло быть случайностью, но дальше рисунки усложнялись – от молекулярных кирпичиков к материалам невиданных доселе свойств.

Толкование видений, посещавших рисовальщиков без всякой системы, стало главной задачей Фонда. И записи и зарисовки, оставшиеся после того, как всякий контакт с их источником был утрачен, обеспечили сотрудников работой на десятилетия.

Лишь тогда, когда из каждого невольного наброска было извлечено все, что можно было извлечь на современном уровне науки, стали пытаться стимулировать новые видения.

Запаянные в стеклянные ампулы пробы серого порошка по-прежнему лежали в свинцовых контейнерах. Этот странный порошок каким-то образом нес в себе заряд духовной энергии, владычествующей в Подземном мире. Аромат этой энергии мог ощутить только человек с крайне обостренной восприимчивостью – как души, так и органов чувств.

А именно эта восприимчивость и составляла главный дар Елены. Елена помогла им продвинуться намного дальше, чем они могли рассчитывать в самых оптимистических прогнозах. Лишенная памяти о собственном детстве, она работала – и, как послушный ребенок, получала подарки за изобилующие деталями картины, множество картин, нарисованных ею в первые годы у Фатера.

Потом, когда она превратилась из ребенка в женщину, порошок внезапно умолк. Заключенный в стеклянные ампулы прах. Серый, безжизненный – и немой.

Фатер все чаще упрекал ее. Она защищалась – материал мог ведь постепенно утратить заряд энергии. Но когда другим детям все же удалось вступить в духовный контакт с материалом, ее обман раскрылся. Ей пришлось признать, что она во многом потеряла свои способности.

Но Фатер продолжал держать Елену при себе. Многих это удивляло. Она отработала свое.

Попытка оправдать свое существование, найти новую роль стало главной задачей ее жизни.

Парни из службы безопасности Фонда научили ее пользоваться своим телом как оружием – ив этом она тоже показала незаурядные таланты. Они показали ей, как управляться с техникой, она в совершенстве овладела искусством ближнего боя, а также умением скрывать свои чувства.

То, что он поручил ей забрать крест у Эрика Халла, скорее всего, было продиктовано припадком старческой сентиментальности. Фатер мог бы послать и кого-то другого. А сейчас, зная результат, он наверняка сожалеет, что выбрал именно ее.

Она достигла цели – и в то же время не достигла. Он повторял это изо дня в день. Она должна исправить положение любой ценой.

Теперь, когда крест лежал в банковском хранилище, видения перестали ее посещать. Они исчезли – и вместе с ними исчезла память о другой жизни. Но она жила где-то в ее душе, эта память, как немой, неосознанный крик.

30. Последнее прости

Дон выбрался из подвала и еле отдышался – запах сточных вод был невыносим. Он стоял на грязном кафельном полу в голубом свете траурных плафонов и пытался осмыслить, что же он, собственно, надеялся увидеть.

Высеченные на камне крест и звезду Нильса Стриндберга? Какой-нибудь ключ к загадке? Бунзеновскую горелку с двумя сферами? Записи, втиснутые между саркофагом и цементной стеной? На что он рассчитывал?

– S'iz nur vi redn tsu der vant, – простонал Дон. – Поговорил со стенкой.

Напрягшись, опустил люк на место, чтобы хоть как-то прикрыть источник вони, побрел к стене и сел, обхватив тощие ноги.

Он обессиленно закрыл глаза, а когда открыл, перед носом у него болталась заветная сумка.

– Мне кажется, это то, что тебе нужно, – сказал Эва. Дон схватил сумку и начал жадно в ней копаться. Ему попался болгарский антидепрессант – последний раз он видел его на своем рабочем столе в Лунде, но совершенно не помнил, когда и при каких обстоятельствах сунул в сумку. Он положил в рот яркую таблетку и тут же почувствовал горьковатый привкус хлоралгидрата. Проглотил таблетку и поднес ко рту ингалятор-спинхаллер с трихлорэтеном. Это было как раз то, о чем он мечтал, – сладкое фармакологическое спокойствие.

Должно быть, пока он вдыхал трихлорэтен, у него от нетерпения закатились глаза, потому что Эва обеспокоенно подергала его за рукав.

– Что там, внизу? – спросила она, когда ему удалось наконец сфокусировать взгляд.

– Ничего.

– Никакого Мальро?

Дон откинул голову и посмотрел на синие плафоны на потолке со спрятанными в них лампами дневного света.

– Я ясно чувствовала, что речь идет не о мужчине, – пробормотала Эва. – Так что остается только…

– О мужчине, – прервал ее Дон. – Камилл Мальро лежит там, внизу. Gants geshtorben, совершенно мертвый, если, конечно, могила его не пуста.

Эва помолчала.

– И ничего больше?

– Пойди и посмотри, если тебе так интересно.

– Дата совпадает? А написание фамилии?

– Все совпадает. Написано только «Tué à l'ennemi». Убит врагом.

Он посмотрел на нее и слабо улыбнулся:

– Тупик. Самый настоящий тупик.

Эва не ответила. Она поднялась и пошла к выходу. Дождь не стихал. Она оперлась рукой на колонну, а другой поправила выбившуюся прядь. Дон закрыл глаза, прислушиваясь к ксилофонной мелодии дождевых капель.

– Камилл Мальро… – Голос Эвы. – Камилл Мальро, tué à l'ennemi. Убит врагом. Открытка написана любимому человеку, погибшему на войне.

Ее сапоги скрипнули. Дон открыл глаза – Эва повернулась к нему и смотрела, не отрываясь.

– И что это значит? – спросила она.

Серо-зеленый плащ, тонкие руки скрещены на груди, насупленная физиономия.

– Это значит, что нас ждет такси.

Он закинул сумку на плечо и начал собираться с силами, чтобы заставить себя встать. Но Эва стояла не двигаясь. За ее спиной колебалась сетка дождя.

– Почему же Эберляйн так хотел узнать, что ты там нашел?

Дон вздохнул и снова прислонился к стене:

– Заподозрил, что речь идет о чем-то еще. Уж во всяком случае, не об этой открытке. Дайвер наверняка знал больше, чем утверждал в разговорах со мной. Открытка… да я и наткнулся на нее чисто случайно, сам не знаю, зачем сунул в карман. Просто машинально. Почему она обязательно должна что-то значить? А черт его знает, может, Эрик Халл сам написал эту открытку. Может, у него был пунктик по части Первой мировой…

– Но Камилл Мальро – реальная личность! И сейчас он лежит здесь, под нами, в саркофаге номер 1913 на кладбище Сен Шарль де Потиз, недалеко от Ипра. И дата совпадает – погиб 22 апреля во время газовой атаки под Гравенстафелем…

Эва подошла к Дону:

– Дай взглянуть еще раз.

Он достал открытку. Вода проникла и во внутренний карман пиджака – края открытки размякли. Чернила, слава богу, не потекли. Он передал ей открытку, и она тут же начала бормотать:

– La bouche de ma bien-aimée Camille Malraux… le 22 avril… l'homme vindicatif… l'immensité de son désir… les suprêmes adjeux. Тысяча девятьсот тринадцать.

Кончик носа покраснел от холода. Губы плотно сжаты. Иллюстрация к учебнику по физиономистике, подумал Дон, – напряженная работа мысли.

Эва перевернула открытку и вгляделась в фотографию кафедрального собора:

– Может быть, какая-то игра слов? Шифр? Тайный смысл?

– Тайный смысл заключается в том, что смысла просто нет – ни тайного, ни явного. Старая открытка. Человек в шахте решил послать ее другу, которого он когда-то любил, перед тем как воткнуть себе в переносицу шило, – сказал Дон.

Она даже не улыбнулась.

– La bouche de ma bien-aimée Camille Malraux, – сказала Эва. – Губы моего любимого Камилла Мальро.

Она умоляюще смотрела на Дона, ожидая помощи. Он тяжко вздохнул и сдался:

– Давай попробуем… Вот они сидят в кафе на Гроте Маркт. Война уже началась, но надежда еще есть… Человек из шахты хранит старую открытку с видом собора. Этот собор что-то для них символизирует… может быть, здесь они в чем-то поклялись друг другу. И он просит Камилла Мальро поцеловать открытку, после чего кладет ее в карман. А вскоре, узнав о гибели друга, пишет эти строки – как память об их любви… Пойдет?

– Да… кто знает…

Версия Дона вряд ли удовлетворила Эву, зато ей удалось вывести его из транса. Она уселась на пол рядом с ним:

– А дальше?

– Он пишет эти строки… и ставит дату. 22 апреля – день газовой атаки под Гравенстафелем. 1913 – номер захоронения Монро. Дальше он пишет «последнее прости»… прощается с любимым.

– Была ли у них любовь в физическом смысле, мы не знаем, – резко сказала Эва. – Они могли быть просто близкими друзьями.

Дон с удивлением уставился на нее:

– А какое это имеет значение?

– Никакого… я только хотела… продолжай.

– Итак, у нас остаются только две фразы: l'homme vindicatifs и l'immensité de son désir – некто, одержимый местью и его ненасытная страсть.

– И?..

– Насчет неудовлетворенной страсти… все же, по-видимому, их связывала какая-то любовь, не знаю уж, физическая или химическая. Одержимый местью… кому он хочет мстить? Может быть, немцам? Бред какой-то… по-моему, все это meshugas, полная бессмыслица. Несколько стихотворных строк… наверное, оба любили Бодлера, вот и все.

– Бодлера?

Дон кивнул:

– Это и в самом деле Бодлер, девица в архиве была права. Кто бы мог подумать? Я пробил эти строки на компе в военном музее.

– И?..

– Не знаю… все три фразы из одного и того же стиха в сборнике «Les fleurs du mal», «Цветы зла». Бодлера обвинили и осудили, а большие куски из сборника были запрещены во Франции вплоть до пятидесятых годов. Считалось, что извращенные фантазии Бодлера оскорбляют общественную нравственность.

– Времена меняются, – сказала Эва.

Дон прикрыл глаза и попытался вызвать в памяти картинку на дисплее.

– У меня было совсем мало времени, – сказал он. – Но что-то их все же связывает – Бодлера и человека в шахте.

– Что?

– Насколько мне удалось прочитать, Бодлер, как и человек в шахте, испытывал какой-то извращенный восторг перед адом… Тот писал на стенах «Niflheimr» и «Náströndu», Берег мертвых… Бодлер в обращении к читателю прославляет дьявола.

Память Дона обладала удивительным свойством – он видел перед собой строки Бодлера, словно они были не на экране компьютера, а у него в голове. Заголовок «Au lecteur», к читателю. Он попытался воспроизвести их на своем скверном французском:

– Сам Дьявол нас влечет сетями преступленья,

И, смело шествуя среди зловонной тьмы,

Мы к Аду близимся, но даже в бездне мы

Без дрожи ужаса хватаем наслажденья;

Как грудь, поблекшую от грязных ласк, грызет

В вертепе нищенском иной гуляка праздный,

Мы новых сладостей и новой тайны грязной

Ища, сжимаем плоть, как перезрелый плод[48].

Под потолком что-то зашипело, и один из голубых фонарей погас.

– А из какого стихотворения взяты строки с открытки?

– Строки с открытки взяты из длинного стиха про некрофилию. Некий тип испытывает наслаждение от близости с трупом убитой им женщины. Написано очень детально.

– Как называется стих?

– «Мученица. Портрет неизвестного художника». Une Martyre, dessin d'un Maître inconnu – точно, как сказала та жующая девица. Un cadaver sans tête épanche, comme un fleuve… безголовый труп, простыня впитывает кровь, как луг весенний дождь… и так далее, и тому подобное.

Дон глубоко вдохнул, борясь с приступом тошноты.

– Могу я взять открытку?

– Пока нет, – сказала Эва.

Плакучие ивы перед входом в мавзолей дружно наклонились под порывом ветра. Второй фонарь, устав от непривычной работы, начал мигать со странным тиканьем.

– Мученица… Мученик… может быть, он имел в виду Мальро?

– А почему бы и нет? Мученик за свою родину… А может, он подразумевал себя самого. Дескать, я так мучаюсь без своего французского младшего лейтенанта, что вот, пожалуйста, кончаю счеты с жизнью.

Эва сгорбилась, уставясь в какую-то одной ей ведомую точку в пространстве. Дон сначала решил, что ее огорчила неуместная шутка, но потом понял – она просто глубоко задумалась.

– А фразы в каком контексте?

Дон пожал плечами:

– Он выбрал самый отвратительный эпизод. Бывший любовник насилует труп.

Дон зажмурился и прочитал на память:

– А он-то, местью одержимый, он,

Кого любовью ты насытить так хотела,

Теперь он, верно, удовлетворен

Твоим нагим и бездыханным телом!

Открыв глаза, он посмотрел на Эву.

– А дальше Бодлер требует, чтобы убитая взяла свою отрезанную голову за косы и предъявила автору – ему надо убедиться, запечатлел ли убийца на ее устах прощальный поцелуй. То есть убить и изнасиловать – еще куда ни шло, но уйти, не поцеловав, – по Бодлеру, верх неприличия.

Эва даже не улыбнулась его мрачной филиппике.

– Ты сказал «запечатлел ли он последний поцелуй»?

– Ну да. В английском переводе так.

Запечатлел ли он последний поцелуй

На зеркале зубов заледенелых?

Он поморщился:

– И вообще это извращение – переводить Бодлера. Думаю, желающих найти не так просто.

Эва тряхнула головой, словно отгоняя навязчивую мысль, взяла у него открытку и медленно прочитала вслух:

– Les suprêmes adieuz… а про поцелуй раньше, что ли? А как эта строфа выглядит в оригинале? Ты же наверняка помнишь и оригинальный текст. Ты вообще все помнишь.

– Оригинальный текст?

– Господи, как эта строфа звучит по-французски?

– А ты меня не побьешь? У меня произношение, знаешь…

– Если ты перестанешь так старательно грассировать, то не побью.

Дон опять зажмурился и представил себе даму-супервайзера, жужжание компьютера и зеленоватую страницу. Слева французский стих, справа – английский перевод. Дон видел этот сайт совершенно ясно. Ему оставалось только прочитать строфу вслух:

– Dis-moi, tête effrayante, a-t-il sur tes dents froides

Collé les suprême adieux?

Наступила тишина.

– Collé les suprême adieux?

Он кивнул.

– A где же поцелуй? Une bise, un bisou, une embrasse?

Он подумал и пожал плечами – поцелуй в оригинале отсутствовал. Английский перевод, по-видимому, неточен. Можно подумать, что переводчик тоже видел эту открытку с губами.

– Точнее было бы так, – сказал он: –

Запечатлел ли он последнее прости

На зеркале зубов заледенелых?

– Collé по-французски значит «клеить», – задумчиво произнесла Эва. Последние две строки, если переводить слово в слово, означают: «Приклеил ли он последнее прости к твоим холодным зубам?» Интересно, что человек из шахты собирался приклеить к холодным зубам своего любимого?

Дон вопросительно посмотрел на Эву. Она медленно встала.

– А это не может быть…

– Ты же не думаешь, что…

– Отпечаток губ на открытке сделан после смерти Камилла Мальро. Поэтому и помада. Сейчас-то все может быть, но в то время младшие лейтенанты французской армии не гуляли с накрашенными губами. Мальро к этому времени уже лежал в своем саркофаге. Человек из шахты, скорее всего, отодвинул камень, накрасил губы любимого, запечатлел их на открытке и задвинул снова. И как ты думаешь, что ему захотелось приклеить к заледенелым зубам, что он мог спрятать в этом мрачном сейфе?

Дон схватился за голову.

– Я думаю, тебе надо вернуться к таксисту и попросить у него какой-нибудь инструмент, – сказала Эва.

* * *

Дон, конечно, заблудился. Когда он нашел выход с кладбища, сапоги «Др. Мартене» были выше щиколотки в грязи.

Машина была не освещена, и Дон с некоторым облегчением подумал, что водитель, наверное, спит. Но его внезапно ослепил дальний свет. Он прикрыл глаза рукой, подошел к такси и постучал в окно. Стекло поехало вниз.

– А ваша подружка?

– Она еще там, – крикнул Дон, стараясь перекричать дождь.

– А вы знаете, который час? Я уже час здесь торчу как идиот.

– Да, мы…

– А мертвяки?

– Лежат, где лежали, – сообщил Дон.

Водитель что-то сказал, но слова потонули в шуме ливня. У Дона не было никакого желания переспрашивать. Вместо этого он сказал следующее:

– Дело в том… я хочу попросить у вас кое-какие инструменты.

Дон на какую-то секунду засомневался, слышал ли водитель его слова. Наверное, слышал – осклаблился, показав редкие зубы.

– Попросить нельзя, – сказал водитель, глядя на него мученическими похмельными глазами. – Попросить нельзя, а напрокат – можно. За три сотни евро можете взять все, что лежит в багажнике.

Дон подумал, как он будет рассказывать эту историю Эве. Пачка купюр, которую дала ему Хекс, подходила к концу. Он пересчитал деньги, удерживая зонт между плечом и щекой.

– Двести пятьдесят, – сказал он.

– Триста. А если хотите, чтобы я сидел и ждал, пока вы там грабите могилы, – еще триста.

Он облизнулся. Язык у него был синий. Дон отошел немного, чертыхнулся и в свете фар пересчитал деньги еще раз.

– Триста за все, – сказал он, вернувшись к машине.

Водитель взял у него смятую пачку денег, нагнулся и нажал какую-то кнопку. Багажник открылся.

– Что найдете – все ваше. – Шофер с ухмылкой вручил Дону визитную карточку и тут же поднял стекло, чтобы не выстуживать машину.

Под запаской в багажнике лежали несколько больших отверток, связанных в пучок куском провода, как динамитные шашки. Дон сунул их за пояс и, покопавшись еще немного, нашел то, что искал, – карманный фонарик с почти севшей батарейкой. Пока он шел до мавзолея, фонарик успел несколько раз погаснуть, а его оранжево-красного света хватало в лучшем случае на пару метров.

Вернувшись, он обнаружил, что Эва без его помощи отодвинула дощатый щит, прикрывавший подвальный этаж. В помещении вновь распространился отвратительный запах нечистот.

– A groyse shande, – пробормотал Дон, – стыд какой.

Он выбрал здоровенную отвертку с деревянной ручкой и посветил на верхнюю ступеньку лестницы:

– Нехорошо тревожить мертвых…

– Я пойду с тобой, – решительно сказала Эва.

В груди появилась неприятная ноющая боль, и он потянулся к сумке за трамадолом. Пока он выковыривал две таблетки, Эва исчезла в подвале. Дон изо всех сил старался дышать ртом.

Фонарик и в самом деле был на последнем издыхании. Он то и дело гас, и, чтобы вернуть к жизни, его приходилось встряхивать. Дон посветил вниз. Эва стояла на нижней ступеньке лестницы, как раз над уровнем жижи.

– Где саркофаг Мальро? – спросила она.

Он посветил вдоль стены.

– Убит врагом, – прошептала Эва.

– Прошу. – Дон протянул ей отвертку.

Это была маленькая месть, довольно, впрочем, бессмысленная – он прекрасно знал, что искать брод в зловонной жиже придется именно ему.

Они поменялись местами.

Дон опустил ногу в темную воду. Нога сразу стала ледяной.

– Di ale toyte mentshen, – пробормотал он, ведя фонариком по длинному ряду надгробий. – Все эти мертвецы…

Держась за лестницу, попытался нащупать дно. Нога ушла почти по колено, но дна он не достал.

– Скорее всего, здесь неглубоко, – сообщила Эва ободряюще.

Дон буркнул себе под нос пару нецензурных слов и прыгнул с лестницы.

Он оказался в воде почти по пояс. Дно было покрыто вязким илом. Каждый шаг давался с трудом – ил словно присасывал ступни. Стараясь дышать ртом, Дон сделал несколько глубоких вдохов. Ему было очень холодно.

– Посвети хотя бы. – Он протянул Эве фонарик и двинулся вперед.

Оранжевый конус света прыгнул на потолок, потом на воду и остановился на номере 1913. Камилл Мальро. Убит врагом.

Отвертку он держал обеими руками – боялся выронить, настолько его трясло от холода.

– Ты не перестаешь меня удивлять, Дон Тительман.

Он так и не понял, сам ли произнес эти слова или это был голос Эвы.

Дон начал водить пальцами по стене, пока не нащупал некое подобие щели.

Он вставил отвертку в щель и постукал ладонью. Инструмент вошел на сантиметр, не больше.

Дон откинулся назад, уперся руками в деревянную рукоятку и постарался надавить как можно резче.

От бетона отломился кусок плиты, и вонючая жижа брызнула ему в лицо.

– A bisele naches! – выругался Дон.

Он наклонился, пытаясь побороть приступ тошноты. Ему послышался голос Эвы: что-то там она должна захватить. Он оглянулся. Эва исчезла. Дон никак не мог сообразить, куда она делась. Ботинки и носки были полны ледяной воды.

– Силы небесные…

И в ту же секунду, словно услышав его божбу, у люка замелькал фонарик. Эва спускалась по лестнице. В руках у нее был большой серый камень – она с гордостью осветила его фонарем.

Дон побрел к лестнице и принял из рук в руки тяжелый булыжник.

– Ты уверена, что не хочешь принять участие в экспедиции? – спросил он.

Эва засмеялась, но тут же закрыла рот руками. К этой вони привыкнуть было невозможно.

Ноги совершенно окоченели. Он с трудом вернулся к саркофагу, вставил в щель отвертку и начал колотить по ней камнем. Деревянная ручка расщепилась при первом же ударе. Левая рука, которой он удерживал инструмент, онемела.

Дон остановился, совершенно обессиленный. Оставалось только надеяться, что отвертка вошла достаточно глубоко. Он отступил на шаг, собрался с силами и бросился на инструмент.

Плита, прикрывающая саркофаг, сдвинулась. Он еле удержался, чтобы не упасть.

Дон взялся за отошедший край и стал тянуть его на себя.

Плита подалась неожиданно легко. Мало того, она оказалась очень тяжелой. Он не смог ее удержать, и плита с глухим всплеском рухнула под воду. Слава богу, не на ногу, успел подумать он.

Дон всмотрелся в глубину узкого саркофага. Эва выгнулась на лестнице, стараясь, чтобы луч фонарика проникал в могилу как можно глубже. Прямо перед ним виднелся какой-то бледно-желтый шар, облепленный черными нитями. Он не сразу сообразил, что это череп.

– И что теперь? – крикнул он Эве.

– Попробуй вытащить его наружу!

– Gotteniu…

– Возьми за плечи и потяни.

Дон сжал челюсти и заглянул в саркофаг. Мальро лежал на спине.

Он завел руку поглубже, ведя ее вдоль стены, чтобы не задевать щеки покойника и то, что когда-то было ушами. Нащупал что-то костистое – скорее всего, плечо.

– Осторожнее! – Громкий шепот Эвы.

Он потянул – никакого результата. Тогда он завел обе руки. Труп сдвинулся с места со звуком, напоминающим звук открываемой «молнии», – скелет освободился от последних остатков кожи, прилипшей к каменному дну саркофага, и заскользил к выходу.

На этот раз он потянул слишком сильно – только хорошая реакция помогла ему подхватить затылок и остановить скольжение.

В свете фонаря лицо француза показалось ему довольно хорошо сохранившимся – скулы были частично покрыты кожей. Кое-где, впрочем, кожа истлела, и виднелись сухожилия, удерживающие нижнюю челюсть в суставе.

– Какие-нибудь повреждения? – тем же страшным шепотом крикнула Эва.

– Это же была газовая атака… – Он тоже почему-то начал шептать. – Посвети на лицо.

По-прежнему удерживая голову, Дон левой рукой разжал челюсти покойного. И там, во рту, где уже не осталось даже следов плоти, в луче фонарика блеснуло что-то белое.

Он ухватил предмет пальцами, задевая зубы, вытащил наружу и показал Эве.

Под тонкой пленкой грязи была хорошо видна молочно-белая пятиконечная звезда с фотографии Эберляйна. Та самая, которую немец называл звездой Себа. Вторая часть навигационного прибора Нильса Стриндберга.

– Дай ее мне, – прошептала Эва.

Дон не торопился. Он попросил Эву еще раз посветить в глубину саркофага. Там было что-то еще. Он запустил руку как можно дальше. Ему пришлось разжать лишенные кожи пальцы скелета, чтобы вытащить наружу сложенный в несколько раз лист. Он показал его Эве.

– Передай мне! – уже в полный голос крикнула Эва. – Тебе неудобно, ты можешь уронить!

Он сделал шаг к лестнице и постарался достать руку Эвы.

Череп выскользнул у него из рук и начал медленно клониться назад, пока не стукнулся о бетонную стену. Запрокинутая голова уставились на Эву пустыми глазницами, но она, поглощенная находками, не замечала ничего.

– Это какое-то письмо, – сказала она. – Это…

Послышались странные звуки. Дон оглянулся. Шейные позвонки, лишенные поддержки истлевших связок, были уже не в состоянии удерживать тяжелый череп и один за одним выходили из сочленений. Через мгновение череп повис на последнем сухожилии, но и оно не выдержало. Голова Камилла Мальро с глухим всплеском рухнула в коричневую жижу, затопившую пол мавзолея.

На поверхности забулькали пузырьки воздуха – в пустотах черепа, очевидно, сохранился воздух.

31. Телефон

Было время ланча, и многоголосый шум из открытого кафе «Старый Том» проникал в окно четвертого этажа. В номере стоял устойчивый могильный запах. На полу лежали перемазанные грязью останки брюк и носок Дона, а в ванной, после отчаянной попытки их отмыть, бесконечно долго сохли сапоги «Др. Мартене».

Дождь наконец кончился, и сквозь тонкие льняные шторы проникал робкий солнечный свет – слишком робкий, чтобы разбудить Эву и Дона. Они лежали рядом совершенно неподвижно, укрытые одним махровым одеялом.

В номере не было ремонта как минимум лет тридцать. Жирные пятна на обоях, позеленевшие медные трубы над плинтусами… У окна на Гроте Маркт – старенький дешевый телевизор, на левом динамике приклеена записка, извещающая, что пульт дистанционного управления утрачен.

Махровое одеяло зашевелилось. Эва сделала попытку сесть, превозмогая боль в затекших суставах. Она посмотрела в окно, закрыла глаза и потрясла головой, пытаясь сообразить, где находится.

Она посидела немного на краю постели – вставать было неохота. Потом собрала волю в кулак, поднялась и босиком пошла в ванную.

Струи горячей воды помогли ей восстановить в памяти вчерашний день – молочно-белый металл звезды Себа, странное чувство, когда она взяла ее в руки… и эта бумажка, словно переданная Дону мертвой рукой.

Тительман целый час торчал в ледяной воде и сильно простудился. Когда они сели в такси, его начал бить озноб. Она прижимала его к себе, как ребенка, пытаясь согреть…Что еще она могла для него сделать? Он не хотел туда лезть, и свой мрачный подвиг совершил исключительно по ее настоянию.

Эва оделась, вышла из ванной и сняла со спинки стула его пиджак.

Они добрались домой настолько уставшими, что, не говоря ни слова, рухнули спать – у них не было сил даже кратко обсудить короткую записку, найденную в могиле Мальро.

Эва вынула записку из внутреннего кармана и прочитала еще раз.

Elskede Camillle!

Løftet jeg gav er oppfylt. Porten till underjorden er lukket.

Jeg ønsker att jeg kunne vœrt tili mer.

Herfra reiser jeg inn i min egen Niflheimr, hvor det andre fingen vil for alltid vœre skjult[49].

Din Olaf

Эва сунула записку назад в карман и обратила внимание, что у нее сильно дрожат руки.

Она натянула сапоги, взяла в руки плащ и бросила последний взгляд на тощую фигуру под одеялом. Дон спал как убитый.

Эва на цыпочках вышла из номера и тихо закрыла за собой дверь. Бронзовые перила шатались, поэтому она спустилась по крутой лестнице в вестибюль, держась за стенку: ее все еще покачивало. Кивнула администратору за стойкой и вышла на площадь.

Красный флаг на военном музее в Лакенхалле гордо реял в солнечном свете. Эва свернула на Бомгардстраат. Она продиралась сквозь выставленные на тротуаре стенды с одеждой и дешевыми копиями «ролекса» и высматривала местечко потише. На примыкающей улице ей бросился в глаза щит с затейливой надписью «Цветение вишни. Чайная». Ей понравилось, что окна чайной завешены кружевными шторами.

Звякнул колокольчик у двери, и молодая женщина за прилавком приветливо улыбнулась. Эва уселась за самый дальний столик и заказала вафли и чашку шоколада со сливками.

Сделав первый глоток шоколада с приятным ореховым привкусом, она достала из сумки мобильный телефон. Преодолевая чувство вины, набрала префикс для выхода за границу и девятизначный номер. Она знала его наизусть.

Долгие сигналы. Эва хотела уже нажать кнопку отбоя, как на другом конце ответил голос – голос человека, имевшего право знать все.

32. Мачта

Фатер плел свою паутину контактов десятилетиями, но сейчас, когда в ней возникла необходимость, ничего не получалось.

Мало того что полиция в далекой северной стране проявила вопиющую расхлябанность – немецкая служба безопасности тоже действовала на редкость вяло. Он никак не мог назвать это сотрудничеством. К тому же ему всегда казалось, что их бесконечные и постоянно меняющиеся аббревиатуры маскируют самую обычную некомпетентность. Когда люди не умеют работать, они придумывают названия: BfV, Федеральное управление защиты конституции, LfV, BND или почему бы не СС или гестапо…

Единственной по-настоящему профессиональной организацией было Министерство государственной безопасности в Восточной Германии. Штази. Штази была выше всяких похвал. Но Штази пошла на дно, и Фатеру стоило немало труда и денег уничтожить в их архивах следы сотрудничества с Фондом. Спасло то, что бывшие сотрудники Штази и советского КГБ наперебой торговали своими секретами.

Каким образом Федеральная служба безопасности, Bundtsnachrichendienst, могла прозевать телефонный звонок, так и осталось загадкой.

Почему? После бесконечных парламентских дебатов они наконец получили возможность вывести прослушку на приличный, не хуже, допустим, чем у тех же французов, уровень.

Но пользоваться этой возможностью они попросту не умели.

Как ему объяснили, в глобальном мире никакого значения не имеет, где именно поставлены ретрансляционные мачты. Не имеет и не имеет… но ему пришлось бесконечно долго торговаться с бюрократами в Центральном управлении внешней безопасности в Париже, пока они не выслали необходимую информацию. Как обычно, чиновники разговаривали нагло и высокомерно – как будто бы не он, а кто-то другой снабжал их все эти годы неоценимой информацией…

Но все хорошо, что хорошо кончается: цветная распечатка спутникового снимка с указанием координат лежала у него на столе. Красные черепичные крыши, серый крест кафедрального собора на большой площади под названием Гроте Маркт. Мачта, через которую прошел разговор, помечена странным сочетанием букв.

VOORUITGANGSTRAAT

Куда владелец телефона переместился в дальнейшем, придется выяснять на месте. Но это уже проще – Фонд может действовать на свой страх и риск, не оглядываясь на надутых государственных кретинов.

33. Визит

Эва вертелась на двуспальной гостиничной кровати – сон не шел. Часы на башне в Суконных рядах только что пробили полночь, а Гроте Маркт по случаю воскресенья давно уже опустела.

Она просидела в «Цветении вишни» несколько часов, согреваясь горячим бельгийским шоколадом. Вспоминала давние времена, юность… мечты о будущем, которым так и не суждено было осуществиться.

Наконец она заставила себя отвлечься от меланхолических раздумий и вернулась в гостиницу. Тительман исчез. Пиджак со звездой и запиской исчез вместе с ним, и никакого сообщения Дон не оставил – куда ушел и зачем. Эва спустилась в вестибюль, но дежурный администратор только пожала плечами – представления не имею.

Поначалу она не особенно беспокоилась. Решила, что Дон пошел купить себе одежду, – вчерашний костюм навечно пропитался запахом кладбища Сен Шарль де Потиз.

Но время шло и шло, уже наступила ночь, а Дона все не было. Она взвесила, не пойти ли поискать его в городе. Шанс есть, центр совсем невелик. Но быстро оставила эту мысль – решила отдохнуть. Утро вечера мудренее.

Однако заснуть не вышло – она так и не смогла избавиться от отвратительного чувства тревоги, охватившего ее еще в военном музее.

Эва пыталась заставить себя не думать о черно-белых кадрах кинохроники, о леденящих душу диорамах – окровавленные восковые фигуры с оторванными руками и ногами, задыхающиеся в зеленом облаке ядовитого газа…

И еще почему-то не выходил из головы стенд, демонстрирующий быстрое развитие военной техники в Первой мировой войне. Начиненные белым фосфором гранаты, схемы, поясняющие, каким образом горящий реактив проникает через кожу чуть не до скелета.

Она уставилась в потолок и вспомнила Тительмана. Представила его сутулую фигуру, как он бредет по переулкам Ипра… да от него так несет мертвечиной, что ни в один уважающий себя бутик его и на порог не пустят.

Она улыбнулась, сама не зная чему, и повернулась на бок.

Спать на спине она не могла. Эта боль между третьим и четвертым поясничными позвонками… она так и не прошла с годами.

Именно туда воткнули эту толстенную иглу. Она до сих пор помнит шприц с фиолетовой жидкостью, которую врачи ввели в спинномозговой канал. Шрам остался до сих пор, хотя ей было тогда только пятнадцать лет.

Ей сказали, что это для ее же пользы. Она сжала руку в кулак и положила на низ живота, где уже никогда не сможет зародиться жизнь.

Постепенно Эва начала успокаиваться. Она слышала, как капает вода в ванной, но вставать было лень. Она начала проваливаться в сон. Капли… теперь они падали со странным слабым стуком… очень необычный звук для капель.

Она открыла глаза. Полежала, прислушиваясь. Наверное, ей просто послышалось. Она пробурчала что-то нелестное в свой адрес, поправила подушку и улеглась поудобнее.

Нет, не послышалось. На этот раз сомнений не оставалось – кто-то постучал в дверь номера.

– Кто там? – спросила Эва и тут же пожалела – надо было молчать.

В дверь снова постучали.

Она села на постели, стараясь двигаться как можно тише. Попыталась вспомнить, куда бросила сапоги и плащ. Начала вглядываться в темноту – свет зажигать не стоит. Ага, вот они – плащ висит на спинке стула, сапоги рядом. Опустила босые ноги на пол.

Босиком можно передвигаться по линолеуму совершенно бесшумно. Она на цыпочках подошла к двери. Интересно, насколько прочны двери в этом заштатном отеле? Во всяком случае, замок выглядел надежно, но вот тяжелой или легкой показалась ей дверь, когда она ее открывала и закрывала, – вспомнить не удалось.

Через глазок проникал узкий лучик света с площадки. Она нагнулась и посмотрела. Прямо на нее, искаженные широкоугольной оптикой, смотрели яркие зеленые глаза. Молодая девушка. Она, конечно, знает, что я здесь. Зачем было откликаться? Даже спросонья лучше подумать, прежде чем открывать рот.

– Мисс Штранд? – дружелюбно сказала девушка высоким и очень приятным голосом.

Эва хотела уже открыть дверь, как вдруг заметила еще две тени в коридоре – мускулистый парень в камуфляже и еще какой-то наголо обритый тип с конусообразной головой.

Но девушка у них определенно за главную. Мотоциклетный комбинезон обтягивает стройную фигуру, как вакуумная упаковка. Интегральный шлем под мышкой. На этот раз она постучала в дверь сильно и настойчиво:

– Мисс Штранд! Please, open up.

Что у нее за акцент? Немецкий? Нет, не немецкий… французский? Итальянский? Дальше рассуждать на эту тему ей не пришлось – маленькая ручка сложилась в кулак, и кулак этот нанес в дверь несколько ударов такой силы, что затряслась не только дверь, но и смежная стена.

– Мисс Штранд! У вас есть кое-что, и это кое-что принадлежит нам.

Позже Эва удивлялась – почему она продолжала стоять у двери? В этой девушке, почти девочке, было что-то такое, что она не могла оторвать от нее взгляд, пораженная чудовищной силой, кипящей в маленьком теле.

Следующий удар в дверь был настолько силен, что, наверное, проснулись постояльцы во всем отеле.

Потом она еще раз услышала свое имя… Эва никак не могла решить, окликнули ли ее на самом деле или этот оклик прозвучал в ее мозгу. Требование открыть было так настойчиво, что рука сама собой потянулась к ручке двери.

И она открыла бы, если бы в этот момент девушка не ударила в дверь со всей силы ногой в тяжелом байкерском сапоге. Прямо в смотровой глазок.

Маленький латунный цилиндр вылетел из гнезда и ударил Эве в лицо. Она опустилась на пол и машинально поднесла руку – цел ли глаз? Слава богу, с глазом как будто все в порядке, но из рассеченной брови обильно течет кровь. К отверстию в двери прильнул зеленый глаз взлом-щицы.

– Мисс Штранд? – послышался мягкий голос. – Вы не ушиблись?

Эва, сидя на полу, машинально покачала головой, доползла до ванной и схватила первое попавшееся полотенце – надо было как-то унять кровотечение. Прижимая к глазу полотенце, она бросилась к телефону. Сигнала не было. Странно, но только в эту секунду она осознала: ее выследили по звонку с мобильника. Будь они прокляты! Будь прокляты эти вечные технические усовершенствования…

Еще один яростный удар в дверь. Замок вопреки всем ожиданиям пока держался. Команда высоким женским голосом. Через секунду – тяжкий глухой удар. Эва поняла, что спутники девушки пытаются вышибить дверь с разбега и очень скоро это им удастся – одна петля уже отошла от дверной коробки.

Она отбежала к окну, открыла штору, отодвинула верхний шпингалет и начала лихорадочно, обдирая руки, дергать нижний. В решетчатом окне отражался освещенный тамбур и щепки на полу. Еще один, самое большее два удара мощного плеча – и дверь не выдержит.

– Мы только хотим взять то, что принадлежит нам. – Голос опять прошептал эти слова прямо в ухо.

Наконец удалось открыть и нижний шпингалет. Окно тут же распахнулось, словно только эти два ржавых шпингалета и удерживали его на месте.

Запах мусора. Жужжание вентиляторов в уличном кафе.

Она хотела закричать что есть сил, но оглянулась – и у нее перехватило голос. В двери зияла большая дыра, а в ней, как в овальной раме, – коротко стриженная женская голова.

– Мисс Штранд…

Эва вскочила босыми ногами на подоконник.

– Я прыгаю! – отчаянно крикнула она, бросила взгляд на булыжную мостовую далеко внизу и решила, что еще рано.

Она сдвинулась по подоконнику насколько можно вправо и пощупала рукой кирпичную стену «Старого Тома».

Швы между кирпичами были достаточно глубокими, чтобы зацепиться пальцами.

Эва осторожно поставила ногу на оцинкованный жестяной откос, идущий к соседнему окну отеля. Бросив последний взгляд на все увеличивающуюся дыру в двери, она двинулась вперед. Прилипла всем телом к шершавой кирпичной стене и, каждый раз находя новую щель, за которую можно было бы зацепиться, начала осторожно – левая нога чуть вперед, проверить, не скользко ли… подтянуть правую… постоять… опять левая… – очень осторожно, стараясь не смотреть вниз, ползти вдоль откоса. Если посмотреть снизу – маленький крестик, прилипший к фасаду старой гостиницы.

Эва присмотрелась – откос шел и дальше. Пройти мимо следующего окна, добраться до водосточной трубы и, если повезет, спуститься вниз. Она прикинула расстояние – до трубы было примерно столько же, сколько до мостовой. Ее захлестнула волна страха, но она очень быстро поняла – выбора нет. Запястья уже начало сводить от напряжения, голени дрожали.

Она сделала еще шаг вперед. Я уже стара для таких подвигов, мелькнула мысль. Слишком стара…

Из номера послышался глухой удар и сразу вслед за ним грохот – дверь не выдержала и свалилась на пол тамбура. Эва даже не повернулась – как раз в эту секунду ей удалось зацепиться за раму соседнего окна.

Оконная рама была достаточно массивна, чтобы зацепиться за нее не только кончиками пальцев, а всей рукой.

К тому же откос у окна был немного шире. Она решила передохнуть и прикрыла глаза, чтобы не смотреть вниз.

Ее внимание привлек скребущий звук позади. Она повернула голову и увидела, что женщина-подросток тоже выбралась из окна и стоит на жестяном откосе.

Эва резко выдохнула, собираясь с силами, и случайно заглянула в окно. В соседнем номере стоял тот самый бритоголовый тип с головой конусом. Он весело помахал ей рукой. Она невольно отшатнулась и, еще не понимая, что произошло, шагнула в пустоту.

Эва попыталась поймать равновесие, но было слишком поздно. Уже падая, она схватилась за привинченный к раме термометр. Куда там – крошечные шурупы удержали ее вес лишь на пару секунд. Внизу, в пятнадцати метрах под ней, светил уличный фонарь.

И она начала падать.

Но не упала. Ей показалось, что в ее руку впился багор и с невероятной легкостью поднял на откос окна.

Балансируя на жестяной полоске, Эва попыталась освободиться.

Это был не багор. Это была рука. Девушке, удержавшей ее от падения, этот подвиг, казалось, не составил никакого труда. Она совершенно спокойно висела на фасаде в своем бай-керском комбинезоне.

– Где наша звезда? – мягко спросила она и, убедившись, что Эва в безопасности, прыгнула на откос и встала, как на присосках.

– И где ваш приятель, мисс Штранд? Где Дон Тительман?

34. В Сети!

Бармен в мрачной забегаловке на Миннеплейн уже несколько раз намекал Дону, что пора и честь знать. Дон надел свои летчицкие очки и сполз с высокой шаткой табуретки. Ноги подогнулись, он даже схватился за стойку, чтобы не упасть.

Последняя кружка бельгийского пива была явно лишней. Еще и потому, что он уже потерял счет барбитуратам.

Очки сидели криво, но ему было лень их поправлять. Дон снял со спинки стула только что купленный бархатный пиджак и, дождавшись, пока бармен отвернется, нащупал в кармане звезду – на месте ли? Все же он был не настолько пьян.

За часы, проведенные в баре, Дон сделал несколько попыток прочитать выгравированные на звезде надписи. Он попросил у бармена ручку и в скверном освещении, которое почему-то принято называть интимным, зарисовал отдельные знаки – по крайней мере те, что ему удалось различить. Нильс Стриндберг прав – здесь нужен микроскоп или, по крайней мере, лупа. Набор бессмысленных закорючек, что-то из области абстрактного искусства. Короткую записку, адресованную Камиллу Мальро, он даже не вынимал из кармана. Он помнил ее наизусть.

Любимый Камилл! Я сдержал данное тебе слово. Врата в Подземный мир закрылись. Хотелось бы сделать больше. Я отправляюсь в мой собственный Нифльхеймр, где второй предмет будет храниться вечно.

Твой Улаф

Врата закрылись. Норвежские слова почему-то настроили его на сентиментальный лад. Надо бы покончить со всем этим и передать звезду Эберляйну. И тогда наверняка все его проблемы со шведским правосудием решатся сами собой.

Несколько недель за решеткой… подумаешь, должны же они в конце концов понять, что перед ними совершенно невинный человек, по чистой случайности оказавшийся у мостков Эрика Халла. К тому же в тот роковой момент этот невинный человек был… как бы это сказать… не совсем адекватен.

Вот именно. Дон остался доволен формулировкой. Не совсем адекватен. Этот невинный, хотя и не совсем адекватный человек никакого отношения к убийству Халла не имеет. Осудить невинного – такого в Швеции произойти не может. Это грех.

Но тут в его памяти возник странный звук, будто кто-то высморкался, и он вспомнил усатого полицейского в Фалу-не. Этот звук заставил его полезть в сумку и достать оттуда несколько капсул пентобарбитала. Сентиментальное настроение как рукой сняло – не надо принимать скоропалительных решений, и уж во всяком случае не сегодня вечером. К тому же он был уверен, что полагаться на немцев не стоит. Из этого никогда ничего хорошего не получалось. Еще чего – полагаться на немцев.

Бармен не столько помог ему выйти, сколько вытолкал на улицу. Дон побрел, спотыкаясь, к отелю «Старый Том». Черный, с легким коричневатым отливом бархатный костюм, как ему казалось, сливается с ночью. И он, Дон, даже не сливается с ночью, нет… он как бы часть этой ночи! Вот именно – часть ночи. Я – часть ночи, подумал Дон горделиво. Я вхожу в освещенный зал, и там становится темно.

Он шел мимо стрельчатых погашенных окон Лакенхалле и чувствовал себя человеком-невидимкой. Вышел на Гроте Маркт и посмотрел на высокий узкий фасад «Старого Тома». Сначала ему показалось, что владельцы отеля ни с того ни с сего затеяли ремонт, и из каких-то соображений именно ночью. Межоконный проем на четвертом этаже был помечен белым крестом.

Он протер глаза – белый крест медленно двигался по стене. Дон решил, что это галлюцинация, – барбитураты плохо сочетаются с крепким «Стелла Артуа». Но подобных галлюцинаций у него никогда не было.

Он подошел поближе и понял, что у галлюцинации есть руки и ноги. На пятнадцати-, а может, и двадцатиметровой высоте кто-то в блузке и широких светлых брюках медленно передвигался по откосу. Он понял, кто это, но не хотел верить своим глазам, – падение казалось неизбежным.

На подгибающихся ногах Дон побежал к уличному кафе у входа в отель – ему пришла в голову сумасшедшая мысль окликнуть Эву и предложить спуститься вниз, хотя, как это можно сделать, у него не было ни малейшего представления. Снизу стена казалась совершенно гладкой.

Дон уже почти добежал до дверей отеля, как на откосе, позади адвоката, появилась какая-то тень. Тонкая фигурка в блестящем комбинезоне с поразительной скоростью двинулась по тому же откосу. Ловкость движений напоминала паука, спешащего к своей жертве по воздушным переплетениям паутины.

Эве как раз удалось добраться до следующего окна. Дон прижал руки ко рту, чтобы не испугать ее своим криком.

Внезапно она потеряла равновесие. Сейчас упадет, с ужасом подумал Дон, и у него закружилась голова. Ему представилось, что падает он сам.

Но в последнюю долю секунды тоненькая фигурка в почти танцевальном па изогнулась и ухватила адвоката за руку, которой та беспомощно крутила в воздухе в поисках опоры.

Теперь Эва висела на руке своего спасителя, как рыба на крючке. Для того это вроде бы и не составляло труда – фигурка, казалось, была привинчена к кирпичной стене фасада.

Эву враскачку втащили на откос. В этот момент она его заметила и замахала рукой – уходи! Дон услышал отчаянный крик, но Эва тут же исчезла в открывшемся, как по волшебству, окне.

На Гроте Маркт вновь стало тихо, словно бы минуту назад здесь и не происходила эта жуткая сцена.

Снаружи остался только крошечный человек-паук. Он, очевидно, увидел Дона и начал быстро спускаться по фасаду. Дон смотрел как завороженный. И лишь когда пауку осталось преодолеть последние три этажа, Дон понял, что надо бежать.

Он повернулся и побежал, задыхаясь и проклиная пиво и барбитураты. С Ресельстраат свернул на Бухстраат… перед глазами у него маячила туристская карта Ипра. Снова налево, крошечный переулок у канала, через Грюнпарк.

Он зажмурился и, сопровождаемый истерическими сигналами мчащихся машин, перебежал четырехполосную Удстредерлаан.

Остановился только у парковки на той стороне улицы, где стояли ярко раскрашенные туристские автобусы. Здесь он в первый раз позволил себе оглянуться. Его тут же ослепили фары идущих машин. Постепенно он убедился – его никто не преследует.

Дон трусцой побежал по направлению к южной части города, локтем придерживая свою сумку, словно это был бесценный талисман, сохранивший ему жизнь.

Примерно через час он был на товарном терминале Ипра. Еще даже не начало рассветать. Пригнувшись, прошел под шлагбаумом. В будке сторожа по-прежнему никого не было.

Приседая, перепрыгивая через рельсы и то и дело спотыкаясь, он думал, сколько времени пройдет, прежде чем адвокат выложит все, что знает о товарном вагоне на седьмом пути.

Но другого выхода не было.

Ярко-зеленый вагон «Грин Карго» так и стоял на том самом седьмом пути, освещенный желтым светом прожектора. Увидев черный логотип, Дон испытал такое облегчение, словно вернулся домой после долгого и опасного путешествия.

Слава богу, ключ он не потерял. Дон слегка раздвинул двери, забрался в узкую щель и поскорее заперся. Остановился, пытаясь отдышаться. Постоял немного. Резкая команда на фламандском языке в репродукторе заставила его вздрогнуть. Где-то совсем рядом свистнул маневровый локомотив.

Он протиснулся по мазонитовому коридору и открыл замаскированный вход в купе. На ощупь добрался до выключателя.

Все было точно так, как в момент их ухода: незастеленная койка, на тумбочке – включенный ноутбук. На ковре остались следы его сапог. Он снял их и тяжело опустился на койку, спрятав лицо в руках.

Он не мог избавиться от назойливого видения – Эва Странд отчаянно крутит рукой, пытаясь найти равновесие. И под конец – еще более отчаянный взмах: беги, Дон!

И сразу исчезла – ее втащили в темный гостиничный номер.

Он пробежал пальцами по клавиатуре компьютера. Дисплей моргнул пару раз и ожил.

При каждом движении звезда Себа в его кармане холодно покалывала грудь. Он покосился на сумку – неисчерпаемый источник фармакологического равновесия. Но сейчас у него не было времени. Больше всего ему хотелось броситься на койку и закрыть глаза. Желательно – навсегда. Но вместо этого он подвинул к себе компьютер.

Дон набрал пароль сервера в бетонном бункере под заброшенной станцией метро в Чимлинге. Они с сестрой договорились, что, если случится что-то непредвиденное, он немедленно попытается выйти на связь. Более непредвиденного развития событий Дон и представить себе не мог.

Пароль был верным – на экране появился смайлик. Дон вздрогнул. Ему показалось, что компьютер вдруг нагрелся и волна тепла пошла по всему телу.

Веселая мордашка растворилась, и экран, вместо того чтобы показать заставку с распятым Биллом Гейтсом, стал совершенно темным. Лишь в верхнем левом углу подмигивал курсор.

Он нажал кнопку ввода и написал:

>

>есть там кто-нибудь?..

Медленный белый пульс курсора.

>

>есть там кто-нибудь?

>Сара? Хекс?..

В бункере в Чимлинге перевели строку и на экране появилась надпись:

>

>сейчас некогда, я…

Он ждал почти десять минут. Наконец экран ожил.

>

>лучше ты…

Дон начал лихорадочно писать:

>

>ты должна срочно переместить вагон. Эва в опасности…

Дальше диалог пошел быстрее:

>

>кто-то пытается взломать сервер…

>кто?

>ловкачей много

>мы должны помочь Эве

>оставила…

>мы нашли звезду Стриндберга

>_

Маркер долго мигал. Наконец пришел ответ из Чимлинге:

>

>я знаю, что вы нашли звезду

Дон провел языком по пересохшим губам. Как это может быть? Откуда ей знать?

Он нарисовал три вопросительных знака и нажал кнопку ввода.

>???

Но Хекс исчезла.

Экран молчал почти полчаса. Дон вдруг почувствовал, что у него болят руки, – оказывается, он сжал пальцы с такой силой, что они побелели.

Разжать сведенные чуть не судорогой кулаки оказалось не так просто. Пальцы совершенно онемели.

Ему послышался какой-то шелест снаружи. Он насторожился. Кто-то постучал по металлической обшивке вагона.

Дон замер. Уставился на руки, словно они могли дать ему какой-нибудь знак, что делать.

Он услышал удаляющиеся шаги и посмотрел на экран. Там уже светился ряд белых мерцающих букв:

>Дон, для тебя прислали сообщение…

35. Центр Мира

Туманным ноябрьским днем 1933 года вопрос был решен. Старинная крепость семнадцатого века в вестфальском городе Вевельсбурге перешла во владение СС. Ей суждено было стать ритуальным штабом организации. Согласно чертежам, северная башня крепости в будущем, когда нацисты завоюют весь мир, должна стать его центром. Центром Мира.

Напрашивается предположение, что такое ответственное решение было принято самим шефом СС Генрихом Гиммлером. Но на самом деле идея принадлежала другому безумцу, еще более безумному, чем сам Гиммлер.

Шеф СС и гестапо Генрих Луитпольд Гиммлер был серым кардиналом нацистской Германии. Все вопросы расового и идеологического контроля решал именно он. Именно он ревностно следил, чтобы не гасли печи концлагерей.

Помимо почти неограниченной официальной власти, у Гиммлера была еще и тайная картотека, содержащая сотни досье на всех более или менее заметных нацистов. При необходимости Гиммлер мог стереть с лица земли кого угодно. Имея в руках эту картотеку, он нес ответственность только перед самим Адольфом Гитлером. И то до определенного предела – к концу войны Гиммлер вряд ли признавал устоявшееся распределение властных функций.

Гиммлер родился очень слабым ребенком, у него было нарушено чувство равновесия. Он так и не выучился кататься на велосипеде. К тому же у него были нездоровые голосовые связки – его высокий, даже визгливый голос то и дело срывался.

Неудивительно, что слабый и неспортивный ребенок зарылся в книги. Он обожал древнегерманские мифы и сказки.

Уже будучи взрослым, Гиммлер ни минуты не сомневался, что все эти мифы правдивы от начала и до конца.

Повсюду ему мерещились следы древней арийской цивилизации. Гиммлер был убежден, что арийская раса ведет свое начало от древней Атлантиды, которая, несмотря на высокоразвитую цивилизацию, ушла на дно океана.

После победы национал-социалистов на выборах 1933 года шеф СС начал поиски подходящего места, где он мог бы развивать свои теории. Он хотел создать высшую школу СС. Ведущими предметами должны были стать германская мифология, археология и астрономия. Гиммлер мечтал о национальной идее…

Примерно в это время в конторе Гиммлера в Берлине появился пожилой человек. Он представился – Карл Мария Вилигут. Этому человеку будет суждено сыграть решающую роль в идеологических изысканиях Гиммлера.

Разумеется, Гиммлер позаботился разузнать, с кем имеет дело. Но единственное, что удалось накопать, – что Вилигут весьма состоятельный человек с широкими связями в немецкой и зарубежной военной промышленности.

Самое большое впечатление на Гиммлера произвело заявление Вилигута, что его арийская родословная насчитывает, по самым скромным подсчетам, 220 тысяч лет. Обычному офицеру СС надо было доказать свою расовую чистоту после 1750 года – смешной срок, двести лет, даже меньше. А Карл Мария Вилигут считал себя по нисходящей линии прямым потомком древнескандинавского бога Тура. Чтобы доказать это утверждение, он погрузился в глубокий транс, в котором ему удалось пробудить в себе «память арийских предков».

Память арийских предков, как известно, является неисчерпаемым источником знаний. Вилигут, не открывая глаз, поведал Гиммлеру истинную историю арийской расы. Ошеломленный Гиммлер вначале не знал, что и думать, но очень быстро сомнения уступили место горячему энтузиазму.

Вилигут сообщил, что история мира началась 228 тысяч лет назад. Земля была населена карликами, гигантами и драконами, а в небе светили три солнца.

Богоподобные арийцы, естественно, тоже жили в то время – под предводительством родственников Вилигута. И за тысячи лет, не выходя из транса, рассказывал Вилигут, за тысячи и тысячи лет все, что имеет какую-то ценность, создано не кем иным, как арийцами.

Христианство, к примеру, имеет германское происхождение, но его исказили до неузнаваемости еврейские эксплуататоры. Иисус был на самом деле не кто иной, как арийский бог Бальдер, еще на заре времен прибывший на Ближний Восток.

Феноменальная родословная Вилигута произвела на Гиммлера неизгладимое впечатление. Он немедленно возвел древнего арийца Вилигута в чин генерал-майора СС, назначил шефом отделения древней истории в отделении «Аненербе» в Мюнхене, а также выделил ему в Берлине виллу с обслуживающим персоналом.

Прежде всего Вилигуту предложили изложить свою родословную на бумаге. Но тому было интересно другое – он мечтал создать гигантскую крепость СС в Вестфалии. По его убеждению, такая крепость была жизненно необходима для победы в предстоящем столкновении с недочеловеками с востока. Вилигут настаивал, что выбор места продиктован ему не кем-нибудь, а его предками. Предки недвусмысленно указали на старинную крепость в Вевельсбурге. Лучшего места не найти, сказали ему предки, – там вся земля пронизана арийскими линиями, содержащими, как известно, умопомрачительную психическую энергию.

В ноябре 1933 года Гиммлер в сопровождении Вилигута отправился в путешествие. Путь их лежал в холодные и влажные леса Вестфалии. Старик показал Гиммлеру Вевель-сбург. Крепость, грозно возвышавшаяся над городом, стояла на высокой известковой скале.

Стены семнадцатого века были поставлены в форме клиновидного треугольника, по углам его к немецкому осеннему небу поднимались три башни. Именно здесь и нигде больше, считал Вилигут, следует основать ритуальный штаб Шютцштаффельн, СС.

Поначалу Гиммлера не особенно впечатлила эта идея. Вестфалия далеко от Берлина, а в Берлине сконцентрирована вся политическая власть. Но Вилигут его уговорил – в одном из видений предки дали ему понять, что именно здесь будут окончательно разгромлены славянские недочеловеки.

Он показал Гиммлеру старинную рукопись в роскошном кожаном переплете, где было точно указано, что решающая битва произойдет в 40-х годах двадцатого века. Такой аргумент показался Гиммлеру более чем убедительным, и он арендовал крепость у городских властей за вполне доступную плату: 1 (одна) рейсхмарка в год.

Когда эсэсовцы получили ключи от крепости, они быстро обнаружили, что состояние ее оставляет желать лучшего. Особенные опасения внушала северная башня – она заметно наклонилась, и поддерживали ее лишь несколько ржавых стальных балок, вид которых вызывал сомнения в их надежности.

Но Карл Мария Вилигут щедро предложил взять на себя расходы по перестройке крепости. И вскоре в треугольном внутреннем дворе крепости стало тесно от непрерывно приезжающих и уезжающих грузовиков с крутящимися вокруг своей оси цилиндрами в кузовах. Вилигут утверждал, что цемента подобной прочности никто и никогда не видывал. Но эта таинственная смесь шла только на отливку внутренних конструкций северной башни. Прочие постройки Вевельсбурга Вилигута интересовали мало.

В верхней части башни Вилигут оборудовал круглый зал с полом из светлого мрамора. Новый потолок украсили лепниной. От пола до потолка вздымались двенадцать мраморных колонн, а между колоннами в арках разместились восемь узких окон.

Посредине пола красовалось черное солнце в виде колеса с двенадцатью ломаными, как на свастике, лучами.

Приехавшему с инспекцией Гиммлеру Вилигут разъяснил, что черное солнце, die schwarze Sonne, состоит, по сути, из трех наложенных друг на друга свастик. Преемственность была несомненной, но никто так и не узнал, откуда он позаимствовал этот символ.

Под залом размещалась крипта. Вилигут приказал углубить пол и заполнить его тем самым таинственным суперцементом.

Посередине крипты сделали безводный бассейн, на него можно посмотреть и в наши дни, он размещается на пять метров ниже нулевого уровня. По краям бассейна – двенадцать черных цоколей удобной для сидения высоты. С этих каменных постаментов можно видеть, что в центре бассейна торчит газовая труба, – здесь, обещал Вилигут, будет гореть вечный огонь.

Неохотно, исключительно по указанию Гиммлера, он распорядился отлить на потолке свастику. Вокруг центральной оси свастики Вилигут зачем-то приказал просверлить четыре неправильной формы отверстия.

Эти отверстия неожиданно изменили акустические свойства крипты. Произнесенные слова тут же словно всасывались в мрачные стены, не оставляя никакого звукового следа.

Как уже было сказано, Вилигут не стал ремонтировать остальные постройки крепости. Как и для чего замысловатый старик собирался использовать северную башню, так и осталось тайной – примерно за год до начала войны Гиммлер внезапно его уволил. В качестве причины называли «пошатнувшееся психическое здоровье». Карл Мария Вилигут исчез бесследно, словно растворившись в густом тумане истории.

Помимо северной башни, Вилигут оставил по себе еще одну память: он создал кольцо с черепом, которое вручалось высшим чинам СС. Несмотря на подробные указания Гиммлера, что именно должно быть выгравировано на кольце, Вилигут каким-то образом втиснул туда звезду в форме египетского иероглифа Себа.

Что за смысл старик вкладывал в эту звезду, спросить было не у кого – Вилигут бесследно исчез. Внезапное исчезновение из рядов СС ни для кого хорошо не кончалось.

Несмотря на все причуды Вилигута, Гиммлер, принимая его наследство, остался доволен. Пустые залы вожди СС могли оборудовать по собственному вкусу.

В круглом зале северной башни Гиммлер распорядился поставить круглый дубовый стол. Он придумал название – Зал Обергруппенфюреров и заказал у местного краснодеревщика двенадцать обитых свиной кожей стульев. На них должны были восседать высшие чины СС – нацистский вариант рыцарского круглого стола короля Артура. Стол выполнял и другую задачу: он прикрывал собой черное солнце посредине пола, которое, казалось, поглощало весь льющийся из восьми окон свет.

А нижнюю крипту Гиммлер не трогал. Он жаловался, что его слабая гортань не выносит царящего там холода.

Когда башню начали использовать по назначению, она стала центром двух любимых детищ СС. Речь идет о группе историков-исследователей «Аненербе», а такжке RuSHA, конторы СС по расовым и демографическим вопросам.

В задачу «Аненербе» входило раздобыть как можно больше доказательств прошлого величия германцев.

Ученые ездили в Бакку в шведском Богуслене – предполагалось, что высеченные на гранитных скалах руны представляют собой не что иное, как древнеарийский алфавит. Обнаруженные чуть позже фигуры, напоминающие свастику, придали находке еще более сенсационный характер.

На Канарских островах незамедлительно обнаружили остатки Атлантиды, откуда, по всем признакам, вели род арийцы. В Тибете и Гималаях тоже нашли следы пребывания арийцев, переселившихся из Атлантиды в древнюю Индию.

Исландия считалась столь интересной и, главное, неиспорченной частью света, что туда снарядили, пожалуй, самую дорогостоящую экспедицию. Но исландцы не пустили немецких историков на порог – они посчитали, что те занимаются вредной и опасной чепухой.

Гиммлер был очень увлечен работой «Аненербе», особенно когда дело касалось боевых искусств древний арийцев. Среди прочих направлений его интересовало, как древние скандинавские боги использовали в качестве оружия «атмосферные явления, в частности грозу». Он, в свойственном ему бюрократическом стиле, написал специальный циркуляр:

Направления работы: найти все места в северогерманской культурной сфере, где существуют сведения о молнии, громе, молоте Тора, а также летающем (или бросаемом) молоте, как и скульптурные изображения бога, где он представлен с небольшим ручным топориком, способным вызывать молнии. Собрать все доказательства вышеуказанного в форме картин, скульптур, записанных сказаний, мифов.

Я убежден, что речь идет не о естественных явлениях природы, таких как молния или гром, а о раннем высокоразвитом вооружении наших предков, которое, естественно, имели только асы и боги. Это означает, что у них были знания об электричестве, каковое никогда и нигде до этого не упоминалось.

Когда военные дела пошли вкривь и вкось, Гиммлер был вынужден перевести «Аненербе» на голодный паек – фюрер приказал, чтобы ресурсы рейха использовались там, где они всего нужнее. Гиммлер утешался только тем, что в список наинужнейших учреждений попала опекаемая им контора по расовым и демографическим вопросам.

Но расовые специалисты переживали нелегкие времена – победный марш советских войск поставил под сомнение их теории. В подробнейшем регистре для новых рас места не нашлось. Кто и когда слышал о чувашах, мордвинах и тунгусах? И как определить, кто из них евреи? А может быть, все они чистокровные арийцы? Ответов на эти вопросы у чиновников из RuSHA не было.

Проблема усугублялась еще и тем, что они никак не могли научиться надежно выявлять своих собственных евреев. Так и не удалось создать научно обоснованные и исчерпывающие методы идентификации еврея. Одно из засекреченных исследований выявило, к примеру, что у каждого десятого еврея в Германии голубые глаза и светлые волосы.

Постепенно осознали, что очень немногие подпадают под образ еврея, зафиксированный в формуляре:

маленький рост

шаркающая походка

впалая грудь

сутулая спина

слабая мускулатура

мясистые уши

крючковатый нос

желтоватая кожа…

а также врожденная предрасположенность к шизофрении, маниакально-депрессивному психозу и наркомании.

Поскольку селекция по этим признакам давала более чем скромные результаты, лихорадочно искали другие, менее расплывчатые и, желательно, измеряемые показатели.

Начали изучать швы черепа, мышцы голени, ритм сердечных сокращений, отпечатки пальцев, группу крови – никаких различий. Тогда в отчаянии стали принюхиваться: может, евреи пахнут по-другому? А какой состав имеет их ушная сера? Но чудеса изобретательности не приносили желаемых результатов.

Тогда и возникла мысль создать коллекцию еврейских скелетов – изучая их, можно будет более целенаправленно и статистически достоверно выявлять фундаментальные отличия еврея от человека. Материал для коллекции брали в концлагере Натсвеллер-Штрутхоф. При умерщвлении образцов соблюдали максимальную осторожность, чтобы, не дай бог, не повредить кости – считалось, что такие повреждения заметно снижают научную ценность коллекции.

Во вновь организованную лабораторию трупы перевозили в специальных грузовиках и помещали в емкости со спиртом. И тут возникла еще одна трудность – как отделить мягкие ткани, не повредив при этом скелет, не оставляя на костях следов этой трудоемкой операции?

Сначала попробовали некоторые разъедающие препараты. Но оказалось, что процесс занимает слишком много времени, к тому же обработанные таким образом скелеты воняли невыносимо.

Следующий эксперимент заключался в помещении трупов в специальные закрытые контейнеры, где, по замыслу экспериментаторов, колонии специально отобранных видов насекомых должны были тихо и незаметно очистить кости от остатков плоти. Но и в этом методе быстро разочаровались – никак не удавалось уговорить членистоногих строго придерживаться определенного им места, а сотрудники новехонькой, сияющей истинно немецкой чистотой лаборатории не желали мириться с этой ползучей мерзостью.

Наконец кто-то из чиновников предложил попробовать растворитель. Трупы помещали в раствор хлорида кальция, где мягкие ткани становились растворимыми. После этого материал помещали в ванну с бензином и через короткий срок получали чистый скелет.

Коллекцию только начали создавать, все шло по плану, но тут лабораторию захватили союзники. Солдаты, бродя по залам, наткнулись на шестнадцать трупов юношей и девушек. Они плавали в больших емкостях. Никто из сотрудников, естественно, понятия не имел, как они туда попали. На пятнадцати трупах левая рука была отрезана, но с шестнадцатым вышла промашка – синяя татуировка с номером ясно указывала, откуда взялись трупы.

Даже в самом конце войны у Гиммлера были грандиозные планы в отношении Вевельсбурга. Он постепенно прикипел сердцем к северной башне Вилигута, он видел ее как главный компонент будущего гигантского комплекса СС.

Проект назывался «Mittelpunkt der Welt», Центр Мира. Чертежи уже были готовы. Строительство рассчитывалось на двадцать лет. К середине шестидесятых все должно было быть готово. Предусматривался даже собственный аэродром и гидроэлектростанция. Возведение плотины неизбежно повлекло бы за собой затопление больших районов, и жителей намечали переселить в добровольно-принудительном порядке. Но с приходом американских войск все эти планы пришлось отложить.

1 марта специальное подразделение СС взорвало крепость, чтобы она не попала в руки наступающих союзников. Взорвали все, кроме северной башни. Ее просто не смогли взорвать – против таинственного суперцемента Вилигута динамит оказался бессилен.

Сразу после войны муниципалитет Вевельсбурга выдвинул идею превратить крепость в памятник войны. Ее отремонтировали и открыли там музей, посвященный главным образом периоду до 1933 года, то есть до прихода к власти нацистов.

Управлял музеем местный фонд, совет директоров которого собирался раз в месяц в кабинете директора банка. Из его панорамного окна была хорошо видна северная башня, любимое детище Вилигута. Если будете в тех краях, обязательно посмотрите.

36. Вевельсбург

Вибрация колес передавалась на заднее сиденье. Он старался не шевелиться, но картонную коробку у него на коленях все равно потряхивало. Коробка почти ничего не весила. Под крышкой в слое рыхлой ваты лежала звезда Стриндберга, выкованная из странного, легкого как пух, металла.

Он следовал указаниям Хекс. Она, на расстоянии почти полутора тысяч километров, взяла все на себя. И все равно Дон сомневался.

Послание от немцев было коротким, напоминающим вежливое приглашение:

Нашу звезду за вашу подругу.

«Старый двор», Вевельсбург, среда, 12 часов

Но за вежливой формой скрывалась фальшь – немцы атаковали и чуть не спалили сервер Хекс.

Когда сестре наконец удалось отбить атаку хакеров, она послала код доступа, которым пользовались взломщики, своему приятелю в Америку – тот работал в центральном управлении безопасности NCA, в отделе компьютерной защиты.

Ответ пришел быстро. Приятель написал, что код сам по себе очень интересен, и обещал сообщить, если ему удастся что-то прояснить.

Но приятель лукавил, потому что при первом же взгляде узнал почерк дружественно настроенной немецкой разведывательной службы.

Хекс удалось спасти почти все, в том числе и доступ к логистической системе «Грин Карго». «Вагончика» в этот момент на товарном терминале Ипра уже не было. Для надежности она изменила цифровой код, что стоило ей нескольких часов несложного, но требующего терпения путешествия в раздражающе детальных административных файлах. Этим же вечером вагон должен прибыть в Мехелен.

А Дон сидел в вибрирующем сливочно-белом такси, мчавшем его по автобану в город, который он ненавидел. Он никогда не думал, что найдет в себе силы поехать туда еще раз.

Когда Дон увидел это жуткое название, он в первый момент решил, что Хекс шутит.

Она в ответ яростно написала, что это, черт тебя подери, никакая не шутка. Что из-за этой шутки она была вынуждена поменять все адреса и переформатировать всю систему. И что ехать в Вевельсбург, написала она, и доверять благим намерениям немцев – это верх идиотизма. Идиотов она в жизни повидала немало, но таких – нет.

Он попытался объяснить ей, что не может бросить адвоката в беде. Может быть, написал он, для всех будет лучше, если звезда попадет наконец в руки истинных владельцев.

Она даже не ответила на эту тираду. Но через несколько часов от нее пришло послание с детально разработанным планом.

Дон поправил картонную коробку на коленях. Он вспомнил, каким отвратительным был тогда последний участок дороги от Зальцкоттена до Вевельсбурга. Сплошные выбоины – скорее всего, дорогу за это время привели в порядок. Доводы сестры, особенно когда ее разозлишь, всегда отличались убедительностью. А подробная инструкция, которую она прислала, явно была написана не в лучшем настроении.

– Blut und Boden[50], – услышал он с переднего сиденья.

В зеркало на него смотрели налитые кровью глаза. Это был тот же водитель, который возил их на кладбище Сен Шарль де Потиз. Вчера вечером Дон набрал номер с оставленной визитки. Сейчас он не смог бы объяснить, зачем это сделал. Может быть, ему просто хотелось, чтобы в Германии рядом было знакомое лицо.

– Кровь и Земля, – повторил шофер. – Прямо в пасть дракона.

Не надо было набирать этот номер.

– Родственники в Вестфалии?

– Нет, – промямлил Дон и посмотрел на полосатое от грязи окно. – Как будто бы нет…

Над Вевельсбургом плотной грядой шли тучи, но дождя пока еще не было. Маленький город, вспомнил Дон. Сначала появились поставленные вразброс кирпичные дома в стиле пятидесятых, здесь шли самые страшные бои. Потом они въехали в провинциальный центр. Кое-где сохранились пережившие бомбежку средневековые строения, а в основном – типичные немецкие дома в стиле фахверк.

В этом краю вообще с уважением относились к традициям и фольклору – некоторые дома были в типично тирольском стиле.

Шофер остановился у фисташково-зеленого здания «Фольксбанка» – спросить дорогу. Розоволицая полная дама в осеннем плаще выслушала вопрос и начала с энтузиазмом показывать: линкс, линкс, рехтс унд гераде аус. Шофер попытался истолковать жесты пухлой ручки, но в конце концов покачал головой и поднял стекло, даже не поблагодарив.

Впрочем, найти дорогу было не так уж трудно.

Загадочный «Старый двор» оказался всего-навсего рестораном на ратушной площади Вевельсбурга, где доминировало огромное здание банка. Над его крышей в отдалении виднелась северная башня крепости.

Дон осмотрелся.

Окна ресторана увиты по-осеннему багровым плющом. Почти все столы на тротуаре свободны, и только за одним из них примостилась группа бритоголовых молодых парней в полувоенных куртках.

Они не похожи на типичных неонацистов, подумал Дон. Из ушей тянутся провода, а у одного в руках… оружие? Нет, это не оружие. Скорее всего, какое-то неизвестное ему средство коммуникации.

Похоже, его ждали. Навстречу поднялись двое. Один напоминал борца-тяжеловеса, а у другого была странная конусообразная голова. Дон оглядел площадь. Адвоката Эвы Странд нигде не было.

Таксист затянул ручной тормоз и обернулся. Он остановил машину, как и просил его Дон, на порядочном расстоянии от ресторана.

– Заведи мотор, – быстро сказал Дон. – Мотор должен все время работать.

Шофер поднял глаза к небу, покачал головой и повернул ключ зажигания.

– Мне надо передать вот это… – Дон кивнул на картонную коробку. – И еще до того, как моя приятельница захлопнет дверь, машина уже должна двигаться. И гоним в Мехелен. Чем быстрее, тем лучше.

Шофер сделал скептическую мину – похоже, монолог Дона его не особенно вдохновил, но для пущей убедительности придавил немного педаль газа. Мотор угрожающе взвыл.

Теперь бритоголовые встали. Один отделился и скрылся в ресторане «Старый двор».

Буквально через мгновение в двери появилась молодая девушка, остановилась на пороге и посмотрела в сторону Дона. Одежда на ней была самая обычная, но под курточкой угадывалась кобура.

Она кивнула борцу-тяжеловесу и двинулась к машине. И только когда она сделала первые шаги, Дон вспомнил, где он видел эти пружинистые движения – на кирпичном фасаде отеля «Старый Том» в Ипре.

Он осторожно положил картонную коробку на сиденье, открыл дверь и поставил ногу на булыжную мостовую. Пахло пряной колбасой и пролитым пивом.

Девушка приближалась с приветливой улыбкой. Дон предупреждающе поднял руку. Она, не переставая улыбаться, остановилась в десятке метров от машины.

– Где адвокат?

– Я прошу прощения за причиненные вам неприятности… – начала она по-английски с легким итальянским акцентом, но он прервал ее:

– Да, да, вы просите прощения, я бы тоже попросил на вашем месте… но где адвокат? Я требую, чтобы вы привели ее сюда.

Девушка поднесла руку ко рту и что-то прошептала в кулак. Дон посмотрел в сторону ресторана. В витрине отражались сливочно-белое такси и он сам.

Когда он внимательно изучал Вевельсберг на спутниковой карте, ему казалось, что центр города открыт и свободен. К тому же Дон посчитал, что в полдень рабочего дня на ратушной площади должно быть довольно много народу.

Но сейчас он стоял на этой самой площади, прислонившись к машине, и с замиранием сердца понимал, что в реальности все не так просто, как выглядело на карте.

Ближе всего – группа бритоголовых за ресторанным столиком. Подальше, у табачного киоска, примерно в сотне метров, – несколько школьников на скейтбордах.

Бомж на скамейке откинул голову, словно наслаждаясь отсутствующим солнцем. На крыльце банка инвалид в кресле-каталке, окруженный группой людей в черных костюмах – кто они? Социальные служащие? Немцы не экономят на инвалидах, подумал Дон. Заботятся о своих. Черные костюмы подчинялись малейшему знаку колясочника.

Инвалид смотрел в его сторону, его явно интересовало, чем закончится сцена у такси. Ну что ж, по крайней мере, есть кому забить тревогу в случае чего.

Но то, что он увидел в следующее мгновение, заставило его забыть обо всем. В дверях ресторана «Старый двор» стояла Эва Странд. Лицо ее было все в синяках, под левым глазом – покрытая корочкой овальная ссадина, правый глаз затек.

– Мисс Штранд, как вы видите, – сказала девушка. – Я и в самом деле прошу прощения, но это был ее выбор.

– Я понимаю, – буркнул Дон. Ему ничего так не хотелось, как уехать как можно скорее из этого проклятого города.

– A y вас с собой?.. – сказала девушка и сделала еще один шаг по направлению к нему.

Он опять предостерегающе поднял руку, присел, не отрывая от нее взгляда, и свободной рукой нащупал на заднем сиденье картонную коробку.

За спиной у парламентерши борец-тяжеловес, крепко держа Эву за локоть, начал приближаться к машине. Рядом с ним маячил кто-то еще.

Эва со своими сопровождающими поравнялась с девушкой.

– Как будет происходить передача? – спросила та.

Дон подумал, что к нескольким таблеткам стезолида следовало бы добавить еще как минимум одну.

– Эва, – сказал он. Язык был, как терка. – Эва… Что они с тобой сделали?

Она не ответила. Молча уставилась на Дона и не произнесла ни слова.

– А теперь… верните нам, пожалуйста, нашу собственность.

Дон поднял пакет. Они подошли уже достаточно близко.

– Только звезду.

Дон развязал бечевку. Она соскользнула на булыжник. Осторожно открыл крышку, отодвинул вату и наклонил коробку, чтобы девушка могла видеть содержимое. Там лежала звезда Стриндберга.

– Довольны? – спросил он.

Девушка отвела подведенные черным зеленые глаза от звезды и пристально взглянула на Дона:

– Посмотрим… Разрешите?

Она протянула руку с ногтями без маникюра и достала пятиконечную звезду из коробки с ватой. Стряхнула несколько приставших белых пылинок и, шевеля губами, начал читать надпись.

– А вы понимаете, что там написано? – Дон не мог удержаться, чтобы не спросить. Даже в этой дикой ситуации научное любопытство ему не изменило.

– Да… но звезда чем-то покрыта…

– Она была такой, когда мы ее нашли. Что вас смущает?

– Ровным счетом ничего. Все в порядке.

Девушка помахала борцу, чтобы тот отпустил адвоката. Но Эва опередила сопровождающего – стряхнула его руку с плеча и двинулась к машине.

– Как можно быть таким наивным? – шепнула она Дону, проходя мимо.

Во рту у него окончательно пересохло. Он услышал, как дверь с другой стороны такси захлопнулась. Эва была в машине, мотор по-прежнему работал, но что-то было не так.

Девушка, получив звезду, очевидно, посчитала свою миссию законченной. Она пошла к дверям ресторана, держа руку со звездой в кармане куртки. А двое бритых так и стояли на месте.

Он услышал, как девушка позвала их, но они не обратили на нее внимания. Дон вспомнил, что забыл предупредить насчет звезды, но сейчас у него хватало своих проблем, потому что борец сделал шаг вперед.

В руке у него была влажная тряпка. Он обхватил Дона за шею и прижал тряпку ко рту. Дон узнал этот кисловатый запах.

У него не было ни единого шанса освободиться от могучего захвата, тем более сейчас, когда по телу разлилась приятная слабость. Что происходит, успел он подумать, что они делают… и потерял сознание.

37. Слепой

Немецкий наркоз вывел из строя все амортизаторы в голове. У Дона было такое чувство, что мозг с каждым поворотом головы царапает по жесткой черепной коробке, причиняя невыносимую боль.

Он лежал на боку, щекой на ледяном каменном полу. По-видимому, после тряпки с хлороформом они ввели ему еще и кетамин – ему были хорошо знакомы этот вкус горького миндаля и лимона во рту, а также отвратительная, напоминающая морскую болезнь тошнота при каждой попытке изменить положение тела. Но он никогда не знал, что кетамин может воздействовать на зрение. Он ничего не видел.

Дон потрогал глаза, желая убедиться, что они и в самом деле открыты. Убедился. Роговая оболочка немедленно среагировала жгучей болью.

Глаза открыты. Но мир вокруг был совершенно черным. В спертом воздухе пахло погребом.

Он начал массировать затекшие колени, которые никак не желали сгибаться. Попробовал выпрямить спину – послышался мерзкий хруст. Интересно, сколько времени он валялся здесь, на каменном полу? Несколько часов, не меньше, иначе не потребовалось бы столько мучительных попыток, чтобы хотя бы встать на ноги.

Наконец ему удалось кое-как восстановить чувство равновесия. Он двинулся вперед, вытянув перед собой руки, как лунатик. У него была слабая надежда, что он выбредет к свету, но уже через несколько шагов ладони уперлись в стену.

Он ощупал грубую поверхность. Никаких сомнений, это была каменная стена. Перебирая руками, он понял, что потолок сводчатый – стена, закругляясь и переходя в потолок, нависала у него над головой. Он пошел вдоль стены, нащупывая швы между камнями.

Дон считал шаги и думал о Эве. И не только о Эве – он пытался сообразить, что же произошло на ратушной площади перед рестораном «Старый двор». Он так и не успел предупредить насчет звезды – его усыпили тряпкой с хлороформом, как в дешевом голливудском фильме. Что случилось с Эвой, он не знал.

Дон насчитал тридцать шагов, полкруга – и наткнулся на что-то похожее на цепь. Ощупал грубые звенья – ив голове словно сверкнула молния. Он понял, что находится в западной башне крепости.

Ему не хотелось вспоминать, но память настойчиво подсовывала картинку за картинкой – музейный гид, молодая блондинка с выщипанными бровями и красными силиконовыми губами. Тогда, давным-давно, на ней был яркий шарфик с заколкой в виде треугольного силуэта нацистской крепости.

Экскурсия началась у портрета Генриха Гиммлера. Он долго вглядывался в физиономию шефа СС. Удивительно незапоминающееся лицо. Это, впрочем, типично: у многих сотрудников тайной полиции такие лица, особенно у тех, кто занимает важные посты. Высоко подбритые виски, набриолиненная прическа. Намечающийся двойной подбородок, а над верхней губой то ли плохо выбрито, то ли это такие усы.

Под фотографией на стенде лежали несколько экспонатов. Брючный ремень с надписью «Моя честь – верность». Рядом с ремнем – знаменитое кольцо с черепом и острый эсэсовский кортик.

Дон уже несколько лет изучал деятельность «Аненербе» и символы нацизма, но поездку в крепость Гиммлера откладывал до последнего. Сейчас, если бы в его власти было повернуть время вспять, он охотнее всего отменил бы посещение северной башни. Но тогда это была частная, специально для него организованная экскурсия, и блондинка предложила показать ему святая святых крепости.

Ему стоило большого труда перешагнуть порог Зала Обергруппенфюреров. Дело было в июле, от высоких окон тянуло жаром, как из печи. У него закружилась голова.

Он заставил себя подойти к центру зала, к черному солнцу, и встать в его центре, покрытом золотом. Посмотрел на двенадцать колонн вдоль стен. Умом он понимал, что именно здесь скрывается причина его кошмаров, его детских страхов, навеянных рассказами Бубе. Но странно – он ничего не чувствовал. Ровным счетом ничего.

Во всяком случае до того мгновения, как он повернулся к гиду. Та многозначительно подняла палец. Этот почтительный жест наполнил его таким отвращением, что он решил прервать экскурсию. Но блондинка, очевидно, неправильно истолковала его реакцию. Она таинственно прошептала ему чуть не на ухо – подумайте только, это и есть вечный, неуничтожимый зал героев!

И повела его в крипту. Ноги у Дона подгибались, и он вынужден был схватиться за железные перила лестницы.

У него хватило сил добраться до зарешеченной двери, но дальше идти он не мог. На потолке над ним нависала свастика. Гид чуть не насильно подвела его к трубе посередине пустого бассейна. Здесь должен гореть вечный огонь, пояснила она.

Он спросил, какой же именно подвиг должен был символизировать этот вечный огонь, но она внезапно замолчала. Скорее всего, ее насторожила интонация, с какой был задал этот вопрос, и она поспешила сообщить, что экскурсия закончена.

Поднимаясь по крутой лестнице, Дон вдруг осознал, что только что видел ясные доказательства неизлечимого безумия создателя этого чудовищного проекта – неизлечимого и заразного.

– Вилигут, – прошептал Дон.

Он приподнял тяжелую цепь и отпустил. Она с грохотом упала. Дон стоял, пытаясь разглядеть что-то во тьме, – без всякого успеха. Безнадежно. Потом он услышал чей-то хриплый голос:

– Кто здесь?

Он присел и начал шарить руками в темноте. Рука наткнулась на что-то мягкое… какая-то ткань с пуговицами. Наконец он нащупал чью-то теплую руку:

– Эва?

Она, не говоря ни слова, притянула его к себе и обняла.

– Ты тоже ничего не видишь? – спросил он и тут же понял, что мог бы задать вопрос и поумней.

– А как я могу что-то видеть? – прошептала она. – Они притащили нас в крепость, да?

– Мы в их музее… В западной башне. Я почти уверен, что у тебя над головой висит информационный стенд о Бухенвальде.

– Бухенвальде?

– Эсэсовцы заперли здесь местных евреев после Хрустальной ночи. Они держали их в этом подвале пару недель, потом всех отправили в Бухенвальд. Это я узнал на персональной экскурсии с гидом.

– Ты здесь был?

– Вевельсбург олицетворял мечту Гиммлера о рыцарской крепости, – вздохнул Дон. – Ему хотелось иметь свой собственный Камелот. Я просто был должен поехать сюда.

– Добровольно?

– С научной целью. Может быть, чтобы почтить память тысячи трехста евреев и русских военнопленных. Они восстанавливали крепость. Половина погибла от непосильного труда и голода, остальных расстреляли или повесили. Vernichtung durch Arbeit, они это называли так. Искоренение работой…

Эва Странд промолчала. Только тяжелое дыхание выдавало ее присутствие.

– Местный концлагерь назывался Нидерхаген. Блестящую работу начальника лагеря оценили по достоинству – его перевели с повышением в Берген-Бельзень. Мне говорили, что бывшую его контору перестроили, там теперь вилла на две семьи.

– Что за идиотизм – держать пленников в музее, – пробормотала Эва.

– Может быть, – пожал плечами Дон, – но выбраться отсюда практически невозможно. Как тогда, так и сейчас.

Он осторожно потрогал ее лицо. Отек под глазом почти исчез.

– Как быстро на тебе все заживает, – сказал он.

– Они били меня только в первые часы. Им нужен был код к серверу Хекс. Когда они его получили, решили, что заманить тебя сюда труда не составит. А теперь… – Она помолчала немного, словно вслушиваясь в эхо своих слов, и спросила: – А что за имя ты назвал?

– Вилигут?

– Да… Вилигут. Где-то я его слышала.

– Если бы не Вилигут, северной башни сейчас бы не было. Взорвать ее тогдашней взрывчаткой оказалось невозможно… Вилигут… одна из самых таинственных фигур рейха. Старый австриец, офицер. В межвоенное время что-то там делал в военной промышленности. А в начале тридцатых вдруг стал оракулом по части древнеарийской культуры. Его даже называли Распутиным Гиммлера. Про него вообще мало что известно. Мы знаем только, что потом он угодил в немилость, иначе его бы не отправили в желтый дом. Он…

Послышался звук – кто-то поворачивал ключ в замке. Дверь заскрипела. И темнота немного отступила. Пучок света пошарил по полу, потом начал медленно скользить по стенам. Когда свет фонаря остановился на их лицах, оба инстинктивно зажмурились.

– Дон Тительман? – услышал он знакомый голос.

Где-то за дверями включили свет. Ослепленный Дон успел различить поляризованные очки, которые не могли принадлежать никому, кроме одного человека. Райнхард Эберляйн. А за его спиной маячила плоская физиономия человека-жабы.

38. Северная башня

Стекла за шторами дребезжали от порывов ветра. Человек-жаба шел враскачку в нескольких метрах впереди, на пальце у него болтался большой ключ. Они миновали галерею бюстов мрачных курфюрстов Вевельсбурга. За ними следовала адвокат из конторы «Афцелиус» в Бурленге, называющая себя Эвой Странд.

Эберляйн взял Дона под руку и шел, тесно прижимая его к себе, словно боялся, что тот опять убежит, хотя бежать было некуда. Он выглядел точно так же, как и на вилле Линдар-не на Юргордене, за тем исключением, что теперь из уха у него свисал проводок. Те же неправдоподобно розовые губы, та же обращенная внутрь улыбка в глазах, прячущихся за поляризованными стеклами очков.

Немцы никуда не торопились. Маленькая группа медленно двигалась по гулкому каменному коридору.

Они остановились у модели Центра Мира и довольно долго разглядывали экспонат. Там, за стеклом, красовалась мечта нацистов образца 1941 года – волна серого камня, которая, по замыслу или по недомыслию архитекторов, совершенно задушила бы окружающий пейзаж.

– Удивительный был человек, Карл Мария Вилигут, – услышал Дон обращенные к самому себе слова Эберляйна.

Не успел он возразить, как немец предупреждающе поднял руку – по-видимому, ожил его вставной наушник. Эберляйн прослушал сообщение, слегка склонив голову и то и дело хмурясь, – ему мешало дребезжание оконных стекол.

Потом молча кивнул.

– Noch eine kleine Weile, придется еще немного подождать, – сказал он человеку-жабе.

Тот молча пожал широченными плечами и показал на стрелку, под которой было написано готическим шрифтом:

Они вошли в вестибюль музея, мягко освещенный фарфоровыми овальными светильниками. Светильники помещались над камином, обрамленным мраморным фризом в римском стиле.

В нескольких метрах от очага стояли два кожаных дивана. Эберляйн предложил Дону и Эве воспользоваться случаем и немного отдохнуть. Сам он уселся напротив, а человек-жаба отошел в тень и стоял там неподвижно, напоминая странную модернистскую скульптуру.

– Как вы наверняка сами понимаете, – сказал Эберляйн, – приготовления еще не завершены. Мы ждем несколько гостей издалека, без них церемония начаться не может.

Дон сжал губы. Эва в углу дивана сжалась в комок и обхватила себя руками, как бы пытаясь защититься. Синяки на ее лице почти прошли, а от жуткой ссадины под глазом осталось только бледно-розовое кольцо на границе с неповрежденной кожей.

Они долго молчали. Эберляйн то и дело с недоверием поглядывал на часы, словно сомневался, идет ли время или по каким-то причинам остановилось.

Дон не выдержал и нарушил молчание. Он наклонился и шепотом спросил Эберляйна:

– Это ведь нацистский свадебный зал, не так ли?

– Сказать по правде, у меня нет ни малейшего представления, что за безумства творил Гиммлер в Вевельсбурге во время войны.

В его желто-серых глазах промелькнула искорка смеха.

– В таком случае я могу вам рассказать, – внимательно глядя на Эберляйна, произнес Дон. – В этом зале эсэсовцы устраивали особую церемонию бракосочетания. Они называли ее SS Eheweihen. Процедуру разрабатывал лично Генрих Гиммлер. Перед свадьбой невеста должна была предоставить фотоснимки в фас и профиль. К снимкам прилагался специальный документ, удостоверяющий чистоту ее крови, а также генеалогическая справка. Справку требовало центральное бюро по расовым и демографическим вопросам, RuSHA. Если девушка с расовой точки зрения была пригодна, ей выдавали соответствующий документ в их конторе здесь, в крепости.

Эберляйн повернулся на диване. Старая кожа под ним скрипнула.

– В нескольких комнатах отсюда, – продолжал Дон, – размещалась клиника по выведению новой породы людей. Эта программа называлась Lebensborn. В этой клинике расово чистые самки, почему-то не сумевшие найти расово чистого самца, оплодотворялись искусственно. После родов младенца помещали в специальные ясли, где его опять проверяли на расовую чистоту. Lebensborn… вы знаете, что это значит?

Эберляйн демонстративно вздохнул, но промолчал.

– Это значит «источник жизни».

– Я же вам сказал, что не имею ни малейшего представления, чем занимались здесь нацисты во время войны, – сказал Эберляйн. – То, что они получили в распоряжение всю нашу крепость, уже само по себе было большой неудачей. Но вся крепость нам была не нужна, нас интересовала только северная башня.

Он поправил очки и довольно улыбнулся, заметив, что Дон оцепенел.

– В задачу Карла Марии Вилигута входило создать подходящий церемониальный зал для креста и звезды. Для этого и была построена крипта. Это первое. А второе – Фонду требовалось достойное место для заседаний. Это и есть истинное назначение верхнего зала. И ничего больше. За все, что происходило здесь потом, отвечают только Генрих Гиммлер и СС.

У Дона закружилась голова, и он откинулся на спинку дивана.

В приглушенном свете овальных светильников землистая физиономия Эберляйна приобрела розоватый оттенок. Немец подался вперед, теперь он сидел на самом краю дивана и задумчиво щелкал пальцами.

– Мы видимся в последний раз, Дон Тительман, – сказал он, помедлив. – Вы и я – мы видимся в последний раз. Должен признать, вы оказали нам неоценимую помощь. И мне было бы очень жаль, если бы вы до самого конца пребывали в заблуждении, что мы здесь, в Фонде… какие-то… нацисты.

В тоне его прозвучала откровенная брезгливость. Дон подождал, пока Эберляйн закончит изучать ногти на руках, и спросил:

– О какой помощи идет речь?

– Речь идет вот о какой помощи, – медленно повторил Эберляйн. – Вы сделали возможным гигантский прыжок в неизведанные доселе области человеческого знания. Вы нашли звезду Стриндберга и привезли ее сюда. И теперь, когда крест и звезда наконец воссоединились, прерванная работа Фонда будет возобновлена.

– Прерванная работа?..

Рука Дона скользнула в сумку. Ему необходим был любой тонизирующий препарат – наркоз еще не выветрился.

– Дело вот в чем, – сказал Эберляйн. – Там, в Стокгольме… когда я рассказывал вам историю Нильса Стриндберга, я, возможно, кое-что приукрасил…

– Что вы имеете в виду? Что никаких сфер не существует? – Дон заглянул в сумку – на ощупь ничего путного найти не удалось.

– Сфер? – Эберляйн хмыкнул. – Вы же сами видели негативы. И рисунки Стриндберга… вы же тоже видели их своими глазами. И координаты перемещений луча. Что вам еще нужно?

Дон вяло пожал плечами и сделал Эберляйну знак подождать. Он выудил наконец нужные таблетки из сумки. Выщелкнул из конвалюты сразу четыре штуки и положил под язык, не обращая внимания на осуждающий вздох Эвы. Проглотив таблетки, он кивнул Эберляйну – можете продолжать.

– Нет-нет, не сомневайтесь. Все, что я рассказал вам тогда в библиотеке, исторически правильно. Вплоть до того, как экспедиция нашла все-таки вход в Подземный мир. Я не рассказывал вам, что произошло там, во льдах Арктики, после этого. Мы знаем, кто убил Нильса Стриндберга, инженера Андре и Кнута Френкеля. Мы знали это еще в 1901 году.

Эберляйн уселся поглубже и выпрямился. Дон вновь подметил этот странный эффект, поразивший его еще на вилле Линдарне – немец словно бы молодел от собственных слов. Даже морщины на лице разгладились.

– Не знаю, запомнили ли вы последние отчаянные записи Нильса Стриндберга… во всяком случае, я их вам показывал. Помните, на обратной стороне метеорологического дневника Кнута Френкеля… ну, когда Стриндбергу удалось спрятаться от преследователей в расщелине между торосами. Он писал, что крест и звезду похитили неизвестные, которые преследовали их с самого начала экспедиции. К тому времени, если верить записям Стриндберга, Френкель уже истекал кровью от полученных ран, инженер Андре был мертв, а самого Стриндберга тоже ждала долгая и мучительная смерть. Вход в Подземный мир был открыт… и тут Стриндберг упоминает конкретное имя. Он пишет: «Старшего зовут Янсен».

Дон вызвал в памяти картину – бледные чернильные строки. Он кивнул, не открывая глаз, – да, так там и было написано.

– Поэтому, – продолжил Эберляйн, – когда в марте 1901 года в Фонд пришло письмо, подписанное именно этим именем, основатели Фонда насторожились. Обратный адрес «судовладельца Я. Янсена» привел в адвокатскую контору в Гамбурге. И когда Фонд связался с ними, они выставили целый ряд более чем странных требований. Оказалось, что упомянутые Стриндбергом «чужаки» – всего лишь группа бедных норвежских китобоев. Они следовали за шведским воздушным шаром от Свальбарда, а когда пошли паковые льды, продолжали преследование на лыжах. Как им удалось найти шведов во льдах – до сих пор остается загадкой. Одна из теорий – Кнут Френкель якобы разболтал историю о бунзеновской горелке и сферах еще в лагере на острове Датском. Мы также знаем, что их паровой баркас несколько недель стоял на якоре в гавани Виргос вблизи «Свенсксунда», корабля, на котором экспедиция прибыла на Свальбард. Так или иначе, они нашли туннель в Подземный мир, который Стриндберг и Андре к тому времени уже начали изучать. Норвежцы утверждают, что шведы вели себя крайне агрессивно и что перестрелка началась по их вине. Каким-то образом норвежцам стало известно, как обращаться с горелкой, крестом и звездой. Когда они обратились в Фонд, они уже знали все и о перемещениях луча, и как их вычислять. За четыре года, прошедших после гибели экспедиции, они уже несколько раз спускались в… в общем, они называли это «подземные залы». Что там они нашли, норвежцы толком объяснить не смогли, но все же сообразили, что ценность находки очень велика. Дон прокашлялся.

– Подземные залы?..

– Так они это называли, – кивнул Эберляйн. – Они очень удивлялись, что, в какой бы точке ни открывался вход, они всегда попадали в одну и ту же гигантскую галерею… да, можно сказать, подземных залов. Но к тому времени они уже поняли, что у них нет ни экономических, ни научных возможностей, чтобы извлечь из этой истории хоть какую-то пользу. Они нашли адвокатов и предложили своего рода обмен на очень странных, как я уже сказал, условиях. По контракту они сохраняли за собой крест и звезду и выполняли функции… что-то вроде хранителей входа. Фонд, в свою очередь, обязался послать научных экспертов и превратить все находки и открытия в обоюдную прибыль.

– Так что же там было? – спросил Дон.

Эберляйн загадочно улыбнулся. Ветер за крепостными стенами, судя по истерическому дребезжанию стекол, стал еще сильней. Краем глаза Дон заметил, что Эва тоже внимательно прислушивается к разговору.

– Начнем с того, что сделанные находки вряд ли могли быть истолкованы в начале двадцатого века… Уровень развития науки, вы понимаете… Прошло не меньше десяти лет, прежде чем Фонду удалось разработать метод получения… освоения… как бы это сказать… оставленных нам знаний. Метод достаточно примитивный, по сегодняшним понятиям. Оставленные знания… может быть, я выбрал неправильное слово, вряд ли это можно назвать знаниями, это скорее трудно толкуемые нашептывания, раскрывающие основы мироздания. Своего рода ментальный чертеж устройства мира.

– Этого я никогда не понимал, – вставил Дон. – Даже простой чертеж, а тут еще ментальный…

– Но ведь для того, что получить ответ, надо правильно поставить вопрос, не так ли? – спросил Эберляйн. – По крайней мере, надо иметь хотя бы приблизительное представление, о чем ты спрашиваешь. Работа Фонда началась вместе с двадцатым веком… и на соответствующем времени уровне… В то время такое понятие, как частица Хиггса[51], если бы и существовало, было бы отметено, как ненужный мусор. Пройдет еще тридцать лет, прежде чем Джеймс Джойс изобретет термин «кварк». Нейтрино, мезоны, астрономические тайны квазаров… подумайте, мы говорим о мире, который еще не принял дарвиновскую эволюционную теорию. Паровоз считался грандиозным техническим достижением, а маузер с бездымным порохом – вершиной огнестрельного оружия. Стальная спираль была известна, но уж никак не спираль ДНК. И самое печальное – если бы даже кто-то и увидел двойную спираль во сне и зарисовал, все равно никто бы ничего не понял. Все эти попытки, которые, правда, становились все менее примитивными, закончились в 1917 году, когда крест и звезда внезапно исчезли.

– В 1917 году? – повторил Дон.

– Именно тогда звезда была спрятана в могиле Мальро, – пробормотала Эва. Это были ее первые слова за все время разговора.

Эберляйн выдержал паузу. Его освещенная фарфоровыми светильниками фигура была совершенно неподвижна.

– Последнюю экспедицию снарядили поздней осенью 1916 года. Погода в Арктике была отвратительной, во всяком случае, для тех технических средств, которыми тогда располагал Фонд. В июне норвежцы сообщили, что крест и звезда бесследно исчезли, поэтому договор с ними автоматически утратил силу. Все контакты были прерваны. Насколько мне известно, судовладелец Янсен умер в нищете несколько лет спустя – и это несмотря на то, что, сохраняя монополию на крест и звезду, заработал за эти годы огромные деньги. Не помню, упоминал ли я, что учредители и главные лица Фонда занимали крупные посты в оборонной промышленности. Так что даже то, что удалось узнать в «подземных залах», немало способствовало появлению многих новых видов вооружений.

У Дона появилось неожиданное déjà vu – он отчетливо ощутил запах аудитории в Лунде, где буйным цветом цвели всевозможные теории заговоров. Он сделал над собой усилие и продолжал слушать Эберляйна.

– Вход в Подземный мир закрылся, но осталось множество записей странных видений, посещавших исследователей в «подземных залах». В двадцатые и тридцатые годы ученым хватало работы – пытались понять, что же, собственно, содержат эти послания из иного мира. Поскольку интересы их ограничивались главным образом военными технологиями, основное внимание было сосредоточено на устройстве атома. Из записей и рисунков вытекало, хотя и довольно смутно, что атом содержит в себе неисчерпаемое количество энергии. Но даже при огромных возможностях Фонда на финансирование подобного проекта его средств не хватило бы. Тут нужно было государство. Естественным сотрудником Фонду виделась Германия. Но в 1932 году выборы, к всеобщему удивлению, выиграла национал-социалистическая партия. Оказалось, у Фонда совершенно нет личных контактов с новой властью. Нацизм… правопопулистское движение, его же никто не воспринимал всерьез! А военную промышленность результат выборов застал врасплох. Правда, Гитлер начал наращивать военную мощь, так что промышленники быстро утешились. К тому же новая власть проявляла огромный интерес к военным технологиям, как бы они ни были сложны и дороги. Даже если эти технологии были направлены в далекое будущее.

– А Карл Мария Вилигут?

Эберляйн тонко улыбнулся:

– Карл Мария Вилигут в начале тридцатых годов был одной из ключевых фигур Фонда. После Первой мировой войны у него был опыт работы во внешней разведке, и манипулировать людьми он умел превосходно. Ему пришел в голову блестящий план – по крайней мере, ему он казался блестящим. Он решил наладить тесное сотрудничество с нацистами, а среди нацистов – с истинным вдохновителем всей этой громыхающей риторики, с шефом СС Генрихом Гиммлером. Для начала, разъяснил Вилигут на заседании правления Фонда, он собирается представиться Гиммлеру, как потомок древнего рода арийцев, насчитывающего ни более ни менее как двести двадцать тысяч лет. Его, естественно, подняли на смех. Но, как оказалось, зря. Успех этой дурацкой выдумки был таков, что Вилигут стал ближайшим человеком у Гиммлера. Именно в это благословенное время и возникла идея перестройки северной башни крепости. Это место буквально пронизано психической энергией. Конечно, было в высшей степени наивно надеяться на помощь Гиммлера.

– Тем не менее анализ Вилигута нельзя не признать глубоким, – сказал Дон и посмотрел в недра погасшего камина. – Гиммлера он раскусил.

– Согласен. Перестройка северной башни прошла как по маслу. Но в 1938 году Карл Мария Вилигут был убит в берлинском темном переулке, и все сотрудничество с нацистами было немедленно заморожено.

– Карл Мария Вилигут убит? Он же не был убит! – сказал Дон тихо. У него просто не было сил повысить голос. – Его выперли из СС, потому что открылось, что он подолгу лечился в психбольницах. Выперли, потому что Вилигут оказался чересчур сумасшедшим даже для Гиммлера.

– Обычное нацистское вранье, – хмыкнул Эберляйн. – Его убили. Гиммлер обнаружил, что Вилигут был гомосексуалистом, что было и само по себе достаточно. Мало этого, он оказался евреем. Большего скандала Гиммлер и вообразить не мог.

– Карл Мария Вилигут… еврей… – сказал Дон. – Вы хотите сказать – еврей проник в ряды СС и создал для них знаменитое кольцо «Мертвая голова» с черепом, двойной сиг-руной… ну хорошо, с двойной молнией и германской шестиконечной звездой? Кольцо, которым награждались самые отпетые подразделения СС, проявившие наибольшее рвение в концлагерях?

– Вилигут никогда не рисовал звезду Хагалл. То, что он изобразил на кольце, – не что иное, как изображение звезды, найденной когда-то Свеном Хедином в пустыне Такла-Макан. Пять лучей, исходящих из центра. Звезда, которую древние египтяне называли Себа.

Дон не нашелся, что на это возразить. В углу дивана Эва молча поправила седеющую прядь. Эберляйн посмотрел на часы:

– Я думаю, нам пора.

Немец встал и поправил брюки. Дон чувствовал себя совершенно обессиленным.

– Нет-нет… – Эберляйн протянул Дону руку. – После тридцать восьмого года Фонд никакой ответственности за то, что вытворяли нацисты, не несет. А с деловой точки зрения это было совершенно правильное решение – предоставить нацистов самим себе. Гитлеровская военная машина уже себя исчерпала, и резервов у нее не было. А возможности для дальнейшего исследований записей и эскизов из Подземного мира были куда больше по ту сторону океана. Американская военная промышленность в тот период была в жалком состоянии. – Эберляйн потянул Дона за руку, помогая встать. – А какой дьявол помог Гиммлеру, Гитлеру и Геббельсу продержаться еще шесть лет, для меня и сейчас загадка… Но сейчас момент настал. Очень скоро крест и звезда Стриндберга укажут координаты подземного туннеля, и здесь от вас потребуется еще одно усилие.

– Усилие? Что за усилие? – пробормотал Дон, пытаясь сосредоточиться.

Ответа на этот вопрос он не получил – Эберляйн уже стоял рядом с человеком-жабой у входа в вестибюль. Оттуда, как Дон помнил, начинался коридор, ведущий в северную башню крепости.

* * *

В самом центре вращающегося черного солнца на мраморном полу сидел лысый старик в кресле-каталке с электроприводом. Один глаз его напоминал вставленный в глазницу серый камешек, зато другой смотрел на удивление остро и внимательно.

За окном Зала Обергруппенфюреров висел узкий восковой месяц, едва прикрытый тонким, как струйка дыма, облачком. Вниз, в крипту, вела крутая лестница. Зал то и дело озарялся мерцающими отблесками пламени – там, внизу, в гиммлеровской Вальхалле, впервые за семьдесят лет зажгли вечный огонь.

Рядом с креслом Фатера стояла Елена, переминаясь с ноги на ногу, – ей было явно неудобно в темно-красном вечернем платье. По другую сторону – двое бритоголовых с настолько непроницаемыми физиономиями, что Дону показалось, что это фаянсовые куклы.

Он перевел глаза на молодую женщину в красном – не на черное же солнце ему было смотреть. Эберляйн подвел его к перилам лестницы, чтобы показать горящий внизу факел.

Потом они подошли к Фатеру. Эберляйн прокашлялся и хотел что-то сказать, но Фатер его опередил.

– Спасибо, я знаю, – сказал он и протянул Дону скелетообразную руку.

Дону показалось, что он обменялся рукопожатием с пауком. Он содрогнулся и поторопился отпустить руку.

– Дон Тительман, – сказал Фатер. – И конечно, kleine Eva.

Эва словно бы и не заметила протянутой руки. Фатер засмеялся.

– Вы совершили большое путешествие, чтобы сюда попасть, – сказал Фатер после паузы и уставился своим одним глазом на Дона. – И вы нам очень помогли. Теперь, чтобы вызвать сферы Стриндберга, Фонду не хватает только одного.

Не спуская глаз с Дона, он нажал рычаг на ручке кресла. Гидравлический механизм помог ему принять стоячее положение.

– Нам нужна ваша помощь, чтобы выполнить обещание.

– И что будет потом? – спросил Дон.

– Сегодня вечером мы выполним обещание, – повторил Фатер. – Мы должны принести жертву, если вам угодно называть это так. Такое решение было принято после смерти Карла Марии Вилигута, в самые мрачные времена для Фонда. Я бы сказал, что вы, с вашим происхождением, можете рассматривать это как оказанную вам честь.

Дон покрутил головой – ему показалось, он спит. Но Фатер истолковал его жест по-другому.

– В такой исторический момент, как этот, – сказал он раздраженно, – места для колебаний быть не должно. Там, внизу, в крипте, которую эсэсовцы во главе с Гиммлером называли Вальхаллой… – Он словно выплюнул это слово, настолько брезглива была интонация. – Там в крипте, как вы знаете, стоит двенадцать каменных постаментов. И сегодня, больше чем через семьдесят лет, им суждено выполнить свое истинное назначение. Здесь собралось одиннадцать человек… как бы сказать… одиннадцать ключевых фигур Фонда. Они образуют круг, формирующий ограниченное телекинетическое поле. Крест и звезда будут опущены в пламя вечного огня на специальной цепи. При достижении нужной температуры они сплавятся между собой, и перед нами вновь окажется навигационный инструмент Стриндберга. На внешней сфере засияют звезды Малой Карловой Колесницы, а на внутренней мы увидим координаты туннеля в Подземный мир. И в этот момент, Дон Тительман, начнется новая, куда более счастливая эра.

– Ich vintsh aych glik, – сказал Дон. – Желаю удачи. Чтобы у вас все сложилось. Ни пуха ни пера.

– У нас? Вы тоже будете там, внизу, – сказал Фатер. – Можете рассматривать это как последнюю услугу Фонду.

Дон вопросительно посмотрел на молодую женщину в красном, ту самую, которой он передал звезду. Она смотрела в пол, плотно сжав губы.

– Дело вот в чем, – сказал Фатер, – после смерти Карла Марии Вилигута Фонд принял решение: когда придет час, торжественно отметить триумф еврейской крови над нацистами. И церемония эта должна состояться в тот день, когда произойдет новое воссоединение креста и звезды, причем не где-нибудь, а в великолепной башне, созданной именно для этой цели.

– Еврейской крови? Я не понимаю…

Дона качнуло. Неуловимым движением женщина в красном оказалась рядом, чтобы его поддержать.

– Ваша еврейская кровь, Дон Тительман, – сказал Фатер. – Вы должны одолжить нам вашу еврейскую кровь. Там, в крипте, есть углубление, которое мы поклялись заполнить кровью. Елена?

Дон почувствовал ее нерешительность.

– Пора, – сказал Фатер.

Елена не двинулась с места. Потом, словно очнувшись, положила руку Дона себе на плечо:

– Прошу вас следовать за мной.

Уже после первых ступенек Дон почувствовал запах горящего газа. Он закрыл глаза. По телу разлилась такая слабость, что Елене пришлось стаскивать его по лестнице, как тряпичную куклу.

Когда Дон вновь открыл глаза, он стоял у свода, за которым открывался круглый зал крипты. На черных каменных постаментах сидели одиннадцать очень старых людей. Голубоватый свет пламени из бассейна освещал их желтые пергаментные лица. Они, как по команде, посмотрели на Дона. Женщина в красном подвела его к лестнице, спускающейся в глубокий безводный бассейн. Дон огляделся, ища помощи. Среди сидящих на постаментах он узнал Эберляйна и человека-жабу. Они, не отрываясь, следили за каждым его шагом.

Разговоры стихли, наступило полное молчание. Дон поднял голову и тут же опустил – высоко на потолке над ним навис грязно-желтый паук свастики. Оттуда, из четырех отверстий в центре, свисали толстые цепи. Внизу они соединялись, удерживая квадратную решетку, на которой белели крест и звезда Стриндберга.

– Дайте мне руку, – шепнула Елена прямо в ухо.

Они стояли теперь так близко к газовой трубе, что Дон чувствовал жар от факела.

– И встаньте на колени.

Он подчинился и опустился на колени на каменный пол бассейна. В руке Елены что-то блеснуло. Его сильно тошнило. Он отвернулся и в ту же секунду почувствовал резкую боль – острое, как игла, лезвие ножа ткнуло его в запястье.

– Скоро все кончится, – шепнула Елена, удерживая его, чтобы он не упал ничком.

Кровь из артерии струей брызнула на пламя. Послышалось шипение, и в воздухе явственно запахло железом. Дон, почти теряя сознание, поднял глаза на свастику, на решетку с молочно-белыми крестом и звездой. Это, значит, и есть Центр Мира, подумал он.

Дон стоял на коленях. Кровь постепенно заполняла небольшое углубление вокруг факела. Елене, похоже, церемония была не по душе.

– Хватит, – сказала она и помогла ему встать.

Послышался вздох разочарования. Последнее, что заметил Дон, когда они проходили сводчатый вход, – одобрительный кивок Эберляйна. Серо-желтые глаза его за поляризованными стеклами сияли.

На лестнице Елена прижала пальцем артерию, дождалась, пока остановится кровотечение, и туго перевязала руку.

– Это не моя вина, – с отчаянием прошептала она. – Не бойтесь, артерия цела. Точечный прокол.

Дон кивнул – он не верил ни одному ее слову.

Он прижал руку к груди и поднялся в Зал Обергруппенфюреров. Сделал несколько шагов, и у него от потери крови так закружилась голова, что он упал к ногам адвоката Эвы Странд. Подняв глаза от ее каблуков, он увидел, как двое бритоголовых подняли Фатера с кресла-каталки и осторожно понесли его паучье тело вниз, в крипту.

* * *

Фатер занял место на двенадцатом постаменте.

– Raus bitte, – тихо сказал он своим носильщикам. – Исчезните, пожалуйста.

Бритоголовые отошли, но остановились под сводом у основания лестницы. На две-три ступеньки выше стояла Елена – она тоже решила посмотреть на результат своих трудов. Эберляйн сказал несколько слов в микрофон, и цепи начали со скрипом опускаться вниз.

Звезда Себа, лежащая на поперечине креста Анх, слегка позвякивала при толчках – опускать цепи совершенно равномерно было, очевидно, невозможно. До пламени очага оставалось не больше метра.

Напряжение возрастало. Елена спустилась еще на одну ступеньку. Сейчас эти два предмета вступят в таинственную реакцию, впервые после 1917 года. Сейчас появятся сферы, о которых говорил Фатер, и шарящий по Северному полушарию луч. Сейчас она увидит событие, составившее единственное содержание ее жизни.

Цепи, чуть покачиваясь, опускались.

Ниже. Еще ниже.

Елена и бритоголовые на лестнице.

Красные губы Эберляйна, выпученные глаза человека-жабы, в них мечется отражение факела.

Последнее, что услышала Елена, – восклицание Фатера. Что-то о Вилигуте и победе еврейской крови.

В следующее мгновение ее ослепила белая молния, сорвавшаяся с решетки со звездой и крестом. Раздался адский грохот. Взрывная волна бросила ее на ступеньки.

39. Больница Святого Йозефа

В те короткие мгновения, когда ей удавалось вынырнуть из тумана наркотического сна, она слышала стоны и крики о помощи. Но только слева – правая половина ее лица была парализована и ничего не чувствовала. И она вновь проваливалась в небытие – в надежде, что никогда больше не проснется.

Боль была такая, словно барабанную перепонку резали тупыми ножницами. Она попыталась кулаком прижать к уху толстую повязку, но это не помогло.

После того как сестры разбудили ее, она, свернувшись в клубок и судорожно изогнувшись, так и лежала в головном конце бутылочно-зеленой койки – любое изменение положения тела причиняло нестерпимую боль. Краем глаза она видела, как по коридору быстро провозят каталки. Но больных с самыми тяжелыми ожогами после взрыва в северной башне Вевельсбургской крепости здесь не было – их уже перевели в реанимацию.

Уже несколько часов подряд она слышала голос Эберляйна. Она пыталась не слушать, но он говорил и говорил, тщетно пытаясь внести хоть какой-то порядок в наступивший хаос.

Добрая половина его телефонных разговоров была посвящена попыткам понять, что же именно взорвалось в крипте. К тому же он пытался хоть как-то образумить журналистов, которые уже были неуправляемы.

Дюжина известных представителей крупного немецкого бизнеса, совершающих нацистские ритуалы в Schloss Wewelsburg, – уже одно это было из ряда вон выходящей сенсацией. Но дюжина взорванных бизнесменов – это уже новость мирового масштаба. Вся Германия, казалось, была на ногах, несмотря на раннее утро. По телевидению передавали прямые репортажи, постоянно пополняемые свежими новостями из больницы Святого Йозефа в Падерборнском районе Вестфалии.

Все попытки Эберляйна принять во внимание угрозу терроризма, призвать средства массовой информации к лояльности и ответственности только подливали масла в огонь. С каждым новым выпуском новостей версии мощного взрыва в северной башне становились все более дикими.

Но у Елены не было сил размышлять, как же получилось, что крипта северной башни практически перестала существовать. Она думала о другом – не был ли этот взрыв очистительной грозой для ее души.

Словно безвольная кукла, она подчинялась малейшим приказам Фатера. Этот нож… и она знала, что они собирались сделать с Доном Тительманом и женщиной-адвокатом после окончания церемонии.

Взрыв решил все проблемы. Елену тревожило только то, что тело ее продолжало упорно сопротивляться смерти.

Через равномерные промежутки обожженную кожу снимали, и тогда слышались многоголосые душераздирающие стоны. Она услышала разговор врачей – оказывается, держать ожоговую рану открытой очень важно для предстоящей пластической хирургии.

Эберляйн теперь говорил о чем-то с главным врачом – Елена узнала его характерный гнусавый голос. Постепенно до нее дошло, что речь идет о Фатере. Но она и так знала, что с ним.

Старик лежал в реанимации с тяжелыми ожогами, обвешанный шлангами, катетерами и канюлями. От шока сердце его остановилось. Он и умер бы, если бы кому-то не пришла в голову дурацкая идея начать массаж сердца. Но если они захотят, чтобы она, его дочь, навестила отца, им придется волочь ее туда силой.

Боль в слуховом проходе опять стала невыносимой. Она чуть не закричала. Но тут же ей пришла в голову мысль – может быть, это как раз то, что нужно. Может быть, произойдет короткое замыкание и тупые ножницы боли положат конец ее жизни.

Она подняла руку к капельнице и подкрутила колесико регулятора. Посмотрела, как капли раствора морфина превратились в тоненькую струйку, и откинула голову на подушку. Она мечтала об этой волне забытья, которая омоет ее душу и унесет прочь – навсегда.

40. Мехелен – Берлин

Он никак не мог успокоиться – уже, наверное, в десятый раз подливал моющее средство и яростно тер крошечный разделочный столик, стараясь расслабить ноги в коленях, чтобы толчки вагона не передавались на руки.

Их вагон был прицеплен последним к товарному составу, покинувшему Мехелен ранним утром и направляющемуся в Берлин. Эва сказала, что пока самое разумное – пребывать в движении. Дон с отвращением думал, что опять придется ехать через Германию, Северный Рейн-Вестфалию, мимо крепости Фонда.

Как бы там ни было, сейчас они направлялись в Берлин, а там надо будет немедленно связаться с Хекс и получить дальнейшие указания. Сестра в таком случае получала в свое распоряжение несколько часов, чтобы в очередной раз вломиться в устаревшую логистическую систему «Грин Карго».

Дон прекрасно знал, что пластиковые бутылки не представляли теперь большей опасности, чем когда он снимал их с полок на складе красителей. И все же он поднял пакет с определенной осторожностью.

– И что мы будем делать с этим? – повернулся он к Эве.

Эва сидела с картой железных дорог Европы на коленях, уютно устроившись в клубном кресле, а на круглом столике рядом лежал атлас мира.

– Выкинь в окно, – сказала она, не поднимая глаз.

Дон посмотрел на стену салона, обитую лакированными деревянными панелями. Ни на какое окно и намека не было.

– A bisel komish, ja, – мрачно буркнул он, – очень остроумно.

– Перестань метать икру, – сказала Эва.

Эти слова она повторяла с той минуты, как им удалось незамеченными пробраться в вагон Хекс. Незамеченными… наверняка кто-то их видел на грузовом терминале, не могли не заметить – вся их одежда была в пыли после взрыва.

Перестань метать икру…

Сам-то он благодарил Бога, что вагон был на месте. Он не особенно серьезно отнесся к словам Хекс, предупреждавшей его о чувствительности взрывчатки. Когда они вошли в вагон, немного белых кристаллов по-прежнему лежали на столе. Он страшно испугался и вылил на стол целый кувшин воды в надежде, что кристаллы тут же растворятся.

Все это придумала Хекс, все без исключения. Она сказала, что, если немцы обманут, надо их проучить. А если все будет нормально, можно их предупредить, что звезду нужно сначала тщательно отмыть.

Моральные проблемы, связанные с передачей из рук в руки более чем взрывоопасного предмета, она даже и обсуждать не хотела. И как всегда, он сдался. Дон никогда не мог устоять перед сварливой аргументацией сестры.

Он тщательно, насколько мог, следовал инструкциям Хекс. Все необходимые ингредиенты он нашел на оптовом складе красителей недалеко от грузового терминала в Ипре. Робея, он подошел к продавцу в «Бока-Пейнт», но тот равнодушно снял с полок бутылки. Ацетон, соляную кислоту и перекись водорода? В одни руки? Пожалуйста. Спасибо.

Вернувшись в вагон, Дон просмотрел множество рекомендованных Хекс сайтов. Никаких хитростей он не обнаружил – мощное взрывчатое вещество мог изготовить даже подросток, решивший разнообразить монотонное существование. По совету Хекс он увеличил количество ингредиентов вчетверо.

Смешал ацетон со светло-голубой перекисью водорода и охладил в морозильнике.

Потом добавил несколько капель соляной кислоты и, ни на что особенно не надеясь, размешал и поставил в холодильник на ночь.

На следующее утро, за несколько часов до того, как ехать в Вевельсбург, Дон профильтровал раствор через кофейный фильтр. В фильтре остались мелкие белые кристаллы, похожие на обычную поваренную соль тонкого помола.

Он был так возбужден, что забыл о предупреждениях сестры: ТАТП – триацетонтрипероксид – может взорваться от детонации. Он просто обвалял звезду Стриндберга во влажном порошке. Кристаллы прилипли к металлу и, когда высохли, стали похожи на тонкий слой пыли.

Дон положил звезду в картонную коробку и позвонил кладбищенскому таксисту.

Вскоре они уже ехали на условленное место встречи – ресторан «Старый двор» в Вевельсбурге.

Дон лежал на полу, чуть не уткнувшись носом в каблуки Эвы, и не видел полыхнувшего из лестничного проема пламени, но чудовищный грохот едва не оглушил его.

Он инстинктивно сжался в комок, чтобы защититься от осколков камня. Где-то вдали слышались долгие звонки тревоги.

Дон хотел бы думать, что вниз его погнал врачебный инстинкт – желание помочь пострадавшим. Но скорее всего, это было не так, потому что он спокойно перешагнул через изуродованные трупы двух молодых людей. Зацепил полоску темно-красной ткани… молодая женщина на ступеньках, одна рука судорожно сжимает перила лестницы, из уха – струйка крови… Кому-кому, а ей бы надо было помочь, подумал он – и двинулся дальше. Сильно пахло горелым мясом. Дон почти ничего не видел – в воздухе висела тонкая кирпичная пыль. Он встал на колени и пополз, ощупывая пальцами каменный пол.

Наконец он добрался до центра бассейна, где когда-то торчала газовая труба. Дышать было совершенно нечем. Он огляделся – и взгляд его упал на два смутно поблескивающих предмета. Крест и звезда. Взрыв, казалось, не причинил им никакого вреда – они лежали рядом, а когда Дон взял их в руки, они были совершенно холодными.

Дон из последних сил взлетел по лестнице – ему показалось, что он сейчас задохнется. Пыль понемногу оседала. Он увидел Эву – лицо ее было покрыто мелкими кровоточащими ранками от осколков камня.

Он взял ее за руку, и они побежали. Во дворе крепости уже было полно народа, привлеченного взрывом. Стояли машины «скорой помощи».

Несколько подростков жадно глазели на происходящее. Рядом с ними был мотороллер. Дон схватил Эву за руку и помчался в сторону ребят. Вид у него был такой, что те в ужасе отшатнулись. Дон прыгнул в седло, завел мотор и крутанул рукоятку газа. Эва едва успела обхватить его руками, и мотороллер, взвизгнув шинами, помчал их прочь со двора крепости.

– Хватит тебе возиться, – сказала Эва. – Уже чисто, как в операционной. Иди лучше сюда.

Дон сполоснул тряпку и последний раз оглядел внутренности шкафа из красного дерева, где располагались разделочный стол и мойка. Неуверенно закрыл двойные двери – и вздрогнул. Состав начал торможение, причем довольно резко. Не хватало только, чтобы любимый «вагончик» сестры взлетел на воздух!

Он опустился в кресло рядом с адвокатом. Эва расстелила на столике карту железных дорог:

– Мне кажется, мы примерно здесь.

Она ткнула пальцем немного западнее Ганновера, в местечко под названием Эдемиссен. Дону стало немного легче на душе – Вестфалию они, по крайней мере, проехали.

– Часа через три мы в Берлине, – продолжила Эва. – Вопрос только… – Она постучала пальцем по огромной кляксе, изображающей столицу. – Вопрос только в том, есть ли у тебя желание оставаться в Германии… Я имею в виду – ты же террорист в розыске…

Он недоуменно посмотрел на нее.

– А ты думаешь, все это будет расценено по другому? Ты только что взорвал крепостную башню и несколько невинных граждан… кто знает, сколько там осталось в живых… И я думаю, розыск террориста-подрывника в Германии будет куда более интенсивным, чем розыск убийцы в маленькой северной стране. Я совершенно уверена, что все материалы на тебя уже в Берлине.

Дону вдруг страшно захотелось домой – в Мальме, Лунд, Стокгольм… куда угодно. Он дико, нечеловечески устал.

– В таком случае немцы будут искать двух террористов, – начал было он, но Эва не ответила.

Она сняла карту со стола. Под ней лежал атлас мира, раскрытый на странице с Польшей, Литвой, Белоруссией и Украиной.

– Я уверена, что там, – она неопределенно поводила пальцем по карте, – они будут не так активны, как в сердце Европы. А здесь, на севере… – Она перевернула пару страниц. Дон не сразу опознал береговую линию. – А здесь, на севере, скорее всего, вообще искать не станут. К тому же там мы можем проверить, работают ли и в самом деле крест и звезда, со всеми своими сферами и созвездиями.

Дон уставился на адвоката – не шутит ли она? Но Эва Странд, похоже, говорила совершенно серьезно.

41. Исцеление

Даже в морфинном забытьи она ощущала эту боль в ухе. Ножницы резали неуклонно, с отвратительным скребущим звуком.

Елена не знала, в сознании она или нет. Во всяком случае, ее окружала темнота. Она опустила руки, проверяя, лежит ли она по-прежнему на больничной койке, но руки провалились в пустоту, а вслед за руками и она сама.

Когда она открыла глаза, со всех сторон светило солнце – спереди, сзади, снизу и сверху… лишь приглядевшись, ей удалось различить тонкую линию горизонта между сияющим белым небом и снежной пустыней. Близко или далеко была эта линия, определить она не могла. Сплошная ледяная пустыня, без конца и края. Вдруг ей показалось, что кто-то дышит за ее спиной. И левым, неповрежденным ухом она уловила тихий шепот:

– Елена…

Она закрыла глаза.

– Елена… Devi ascoltare, послушай меня, Елена. Только ты нас и можешь услышать…

– Madre?

– Questo deve finirе, надо положить этому конец.

– Крест уже не у меня… Он…

– Deve portarcela, ты должна принести его нам. Deve finire. Только ты нас и слышишь…

Чья-то мягкая рука дотронулась до ее уха и погладила по щеке. В ту же секунду боль ушла, как будто ее и не было, и она провалилась в глубокий, целебный сон.

42. Широкая колея

Берлин – Костжынь – Горзов – Кжыж – Варшава – Луков – Тересполь. Здесь, на польско-белорусской границе, их вагон отбуксировали в помещение. Несколько человек в рабочих комбинезонах полезли в темноте под вагон.

Он прислушивался к ударам молотка и рычанию гайковерта под вагоном. Фарфор в салоне позвякивал от вибрации.

Когда все затихло, вагон сильно качнуло – мощные домкраты подняли его с европейских колесных тележек. Эва прижалась к Дону.

С товарным вагоном особенно не церемонились – с полок посыпались покеты, а из шкафа донесся звон бьющейся посуды. Незапертая дверь в купе скользила по направляющим взад и вперед – то закрывалась, то открывалась.

Когда вагон снова опустили, опять заревели гайковерты – его крепили на другие колесные тележки, приспособленные к более широкой железнодорожной колее в республиках бывшего Советского Союза. Разница всего в несколько сантиметров, но именно она в свое время сильно задержала военные эшелоны нацистов, идущие в Сталинград.

И опять монотонное постукивание колес на стыках. Эва и Дон настолько перенервничали, что заснули мертвым сном. Во сне они катили из Бреста, через Барановичи и Минск, к белорусско-российской границе в городе Орша, неподалеку от леса с хорошо известным названием – Катынь.

В Орше вагон остановился. Дело шло к рассвету.

Неожиданная тишина разбудила Дона. Он опустил ноги на мягкий ковер. Эва посапывала у него за спиной, положив руку на согретую им простыню.

Дон потянулся. Его слегка подташнивало от вагонной тряски. Он встал и поплелся в салон, где, как ему казалось, царила полная разруха после ночных пертурбаций.

Но все оказалось не так страшно. Разбились несколько тарелок, и упала одна из индийских картин – она лежала на полу в осколках стекла. Он начал через силу собирать разбросанные по полу покеты.

Наведя относительный порядок, Дон рухнул в кресло, собираясь с силами, чтобы приготовить себе чай.

Карта железных дорог так и лежала на столике. Всю дорогу от Берлина они пытались сообразить, где находятся. Часы, плохо заточенный карандаш и присланное Хекс через Интернет расписание – вот и все навигационные приборы, которыми они располагали. И все же в Германии они были уверены, что знают, где находятся. Но уже перед Варшавой начались зачеркивания и поправки, а потом они и вовсе потеряли ориентацию. Расписание можно было положить на полку – поезд шел медленно, толчками, повинуясь одному машинисту известным правилам. Последняя пометка на карте была сделана где-то в буковых лесах Польши и состояла из нескольких поставленных друг за другом вопросительных знаков.

Дон посмотрел на часы – без четверти четыре. Он попробовал прикинуть, куда они за это время могли добраться. Карандаш помедлил немного у истоков Днепра, потом двинулся на север – и тут он услышал, как кто-то постучал в раздвижную дверь вагона. Через короткий промежуток стук повторился, на этот раз более настойчиво, словно стучавший точно знал, что в вагоне кто-то есть.

Дон замер. Кончик карандаша уперся в голубую ленту Днепра.

Быстрые шаги в мазонитовом коридоре. В двери салона появилась Эва с красными после сна глазами. Она шевелила губами, пыталась беззвучно что-то сказать, но в этот момент опять постучали, и кто-то начал возиться с замком.

Дону удалось наконец выйти из оцепенения. Он встал, и ему показалось, что стены салона надвигаются на него с каждым ударом.

Бежать было некуда.

– Потайная дверь ведь заперта? – беззвучно сказала Эва.

Он пожал плечами, что могло в равной степени означать «да, заперта» и «откуда мне знать?».

– Пойти посмотреть? Она же запирается изнутри, да? Может быть, какой-нибудь рутинный контроль, заглянут и уйдут? – не теряла надежды Эва.

Дон не успел ответить, потому что до них долетел громкий шепот по-русски, прозвучавший как шипение змеи:

– Откройте дверь!

– Мы можем только… – начал было Дон, но тот же голос прервал его:

– Есть там кто? Вам передают привет!

Дон проглотил слюну и заставил себя сдвинуться с места. Он не понял ни слова. Эва загородила ему дорогу.

– Отойди, – сказал он. – Надо открывать. Никуда не денешься.

– Вам привет! – повторил голос.

Адвокат не сдавалась. Она побелевшими пальцами вцепилась в косяк.

Дону пришлось немного побороться с ней, чтобы оторвать ее пальцы от двери и протиснуться в мазонитовый коридор. Потайная дверь была закрыта.

Он отпер ее, прошел по коридору и начал искать в кармане железнодорожный ключ.

– Откройте же дверь!

Теперь, когда он стоял перед раздвижной дверью вагона, стук перешел в грохот.

Он опустился в темноте на колени. На ощупь вставил ключ в скважину, дважды повернул и поднялся, ожидая самого худшего.

Дверь немедленно поехала в сторону – кто-то толкал ее снаружи. В коридоре стало светлее, но не намного – рассвет еще не набрал силу. Перед ним стоял солдат в серо-зеленой форме. У ноги его, прижав уши, терлась добродушная на вид овчарка. Она тут же начала заливисто лаять, и солдату пришлось дернуть ее за поводок. Собака смолкла и уставилась на Дона веселыми золотистыми глазами, высунув язык и часто дыша.

– Господин… – сказал солдат чуть ли не застенчиво.

– Well… What do you want?

Дон порадовался, что не видит себя самого – заспанного, в мертвенном освещении раннего утра.

– Ш-ш-ш…

Солдат приложил палец к губам, оглянулся через плечо и показал на узкий деревянный ящик, спрятанный под вагоном.

– Ящик фор ю, – заговорщически произнес он, не переставая нервно оглядываться. – Пожалуйста. Ящик, плиз.

Дон не знал, что и сказать. Он ляпнул первое, что пришло ему в голову:

– Do you need help?

Солдат, похоже, понял вопрос, покачал головой и поправил на плече автомат Калашникова. Потом нагнулся, вытащил ящик и взгромоздил его в вагон.

Вконец ошарашенный Дон наблюдал за его действиями, не имея ни малейшего представления, что происходит. Наконец он произнес что-то совсем уж невразумительное:

– Why, thank you.

Русский кивнул. Он по-прежнему нервничал, но медлил.

– А… сэнк ю? За доставку? – спросил он, подмигнув.

Дон быстро пошарил в карманах и извлек несколько купюр – последние остатки сестриных денег – и протянул молодому парню.

Тот широко и приветливо улыбнулся:

– Сэнк ю! Счастливого пути! – И одним движением задвинул дверь.

Только смачный щелчок вошедшей в замок двери заставил Дона понять, что никаких претензий у солдата к нему не было. Единственной целью визита была доставка загадочного ящика.

С помощью Эвы ему удалось втащить посылку в салон, и теперь ящик стоял посреди красного коврового покрытия. Они смотрели друг на друга, не понимая, что все это значит.

Ящик был обхвачен белой пластмассовой лентой с металлическим замком, который, похоже, никто не вскрывал. Они даже предположить не могли, что там внутри, и довольно долго не решались его открыть. Дону теперь повсюду мерещилась взрывчатка.

Наконец он вздохнул, вытащил из тумбочки нож и разрезал пластмассовые стяжки. Потом вставил нож под крышку, приподнял ее, действуя ножом, как рычагом, и отклонился в сторону, подчиняясь настойчивому требованию Эвы – ей тоже хотелось посмотреть.

Но ничего разглядеть не удалось. В ящике было что-то мягкое. Но что именно, понять невозможно – все было завернуто в толстый непрозрачный полиэтилен.

Он начал вскрывать пленку, сантиметр за сантиметром. Эва неодобрительно качала головой, осуждая его легкомыслие. Он разрезал пленку по трем сторонам периметра и откинул в сторону. Под пленкой лежала пуховая полярная куртка из неоново-желтого горетекса.

Дон вытащил куртку и бросил Эве. Под ней оказалась еще одна такая же куртка, а также кипы зимнего белья.

Он доставал комбинезоны, шапки и рукавицы, белье. Живописный ворох на полу салона все рос и рос. В ящике были также ледоруб, пара мощных карманных фонарей и небольшая коробка с инструментами. Отдельно лежал ничем не примечательный сверток, в котором обнаружилась пачка долларовых купюр шокирующе высокого достоинства.

А на самом дне он нашел простенькую, словно украденную из школьного химического кабинета, бунзеновскую горелку с хромированной подставкой, вентилем для регулировки пламени и баллон с пропаном, уже присоединенный к горелке.

Дон вытащил горелку и поставил на пол. И только тогда взгляд его упал на забытый на дне ящика конверт. Там были два более чем профессионально сделанных фальшивых шведских паспорта и короткое письмо, написанное на кость скверным почерком:

Дону.

Успеха вам в изучении подземелья!

Zol zayn mit mazel, желаю счастья.

Твоя Хекс, Хана Сара Тительман

III

43. Мурманск

Мурманск. Шестьдесят восьмой градус северной широты. Северо-запад России, Кольский полуостров, Заполярье. Город, окруженный пологими, уже покрытыми снегом горами. Огромная гавань открывается в бескрайний северный океан. Широкие пирсы только кое-где освещены редкими фонарями.

Одинокий троллейбус проскрипел мимо длинного ряда обветшалых пятиэтажек и остановился перед фасадом многоэтажного дома. В этот ранний час отель «Руссландия» был совершенно темным, лишь одно окно на десятом этаже то и дело вспыхивало призрачным мерцающим светом.

Зажигалка «Bic» осветила физиономию Дона Тительмана. Он поднес зажигалку к горелке. Сначала колеблющееся пламя было оранжево-желтым, но когда он привычно подкрутил вентиль, горелка загудела, и пламя стало прозрачно-голубым.

Он взял маленькую проволочную корзинку, где звезда Стриндберга лежала на перекладине креста, поместил на треножник в самом центре гудящего пламени и отошел в сторону. Через пару минут началась реакция, к которой он так и не мог до конца привыкнуть.

Эскизы Нильса Стриндберга оказались совершенно правильными. Единственное, что они не могли передать, – ошеломляющую красоту открывавшегося каждый раз перед ним зрелища. Звезда словно утонула в кресте, и оба предмета стали совершенно прозрачными, словно были сделаны из стекла.

Потом над крестом зажглась первая звезда, а за ней – вся сверкающая дуга Малой Карловой Колесницы. Полярная звезда выглядела как сверкающий огненный шарик диаметром около сантиметра. А небесная сфера, которая на рисунках Стриндберга казалась серо-голубой, напоминала скорее, по мнению Дона, морозно-черную зимнюю ночь.

Под этой прозрачно-черной сферой вскоре возникала другая, всегда начинавшаяся от точки Северного полюса. Оттуда постепенно расползались льды, переходящие в зубчатый силуэт Гренландии, береговую линию Свальбарда, фьорды Северной Норвегии и бело-желтую тундру Восточной Сибири, вплоть до Берингова пролива. И когда Северное полушарие принимало свою окончательную форму, от Полярной звезды к ней устремлялся яркий голубоватый луч.

Луч этот, по-видимому, был раскаленным – при соприкосновении со льдами севернее Свальбарда слышался тихий шипящий звук; в этом месте луч останавливался, показывая строго определенную точку на сфере.

Дон посмотрел на открытую карту Арктики, взял красную ручку и нарисовал еще один крестик.

Они жили в отеле «Руссландия» уже почти месяц и каждый вечер зажигали бунзеновскую горелку, проводя один и тот же эксперимент. Луч передвигался с интервалом в три дня, как и отмечал Нильс Стриндберг в своих лабораторных записях. И Дон с Эвой следили за этими перемещениями, делая на карте все новые и новые пометки.

Дон провел ручкой по сетке меридианов и параллелей и остановился на точке пересечения 83 градуса северной широты и 28 градусов 40 минут восточной долготы. Новый крестик пришелся к северу от Свальбарда, на участок, который и без того уже был испещрен красными пометками. Эва провела на карте линию, соединяющую Мурманск с Северным полюсом.

Он поднял глаза от карты и посмотрел на волшебное отражение сфер в окне. Прикрутил огонь. Пламя погасло с тихим пробочным звуком. Звезда отделилась от креста.

Когда он сунул звезду и крест в ворох зимней одежды, они снова были белыми и холодными, как лед. Дон закрутил резиновый шланг вокруг баллона с газом, сунул вместе с горелкой в рюкзак и затянул шнурки.

Он посмотрел на красный крестик на карте. Это была последняя пометка в Мурманске. Когда он в следующий раз поднесет зажигалку к пламени горелки, они будут уже далеко, где-то в бездонных водах Северного Ледовитого океана. Сейчас Эва закончит утренний туалет, и они оставят отель «Руссландия». Скорее всего, навсегда.

Дон подошел к окну. Русский ледокол стоял на рейде в гавани, напоминая огромный плавучий дом.

На черном корпусе были выведены два белых овала, символизирующих строение атома. На «Ямале» был установлен атомный двигатель – единственный двигатель, чья мощность позволяла пробиться через октябрьский паковый лед в Арктике.

Стальная надстройка корабля была выкрашена в ярко-оранжевый цвет, на ней четко вырисовывались глазницы расположенных в шесть рядов окон.

Вообще-то мне полагалось бы радоваться – бесконечное ожидание наконец-то и закончилось, подумал Дон. Но единственное, что он чувствовал, – глухую сосущую боль под ложечкой. И он знал причину этой боли. Страх. Впереди был грозный, готовый поглотить все живое Северный Ледовитый океан. Он уже потребовал неслыханное количество жертв. Этот океан, подумал Дон, только и ждет, чтобы утащить звезду и крест в свое ледяное чрево, а заодно и нас с Эвой.

Месяц назад, в товарном вагоне, предложение адвоката выглядело совершенно гипотетическим, своего рода разминкой воображения: скрыться в Мурманске, переждать немного и попытаться пробиться дальше на север. Там, вдалеке от Интерпола, им, может быть, удастся раскрыть тайну Стриндберга. Увидеть это отверстие, этот коридор, туннель, ведущий в недра земли, о котором они столько слышали в последнее время.

Дон поначалу не принял эту мысль всерьез. Но Эва полезла в Интернет и показала Дону все полярные круизные рейсы из Мурманска. Компания, где им в конце концов удалось заказать места, называлась «Бейли Экспедишнс Арктик Круз». Добравшись до Мурманска, они в первой же банковской конторе заранее оплатили стоимость путевок.

Присланных Хекс долларов едва хватило. Они предъявили свои фальшивые паспорта, и все путевые документы им прислали по факсу. Там были указаны их новые имена: Самуель и Анна Гольдштейн, шведские евреи среднего возраста; у жены светлые волосы и подозрительно нерезкое фото.

Дон несчитанное количество раз заходил на сайт «Бейли Экспедишнс» – ему хотелось убедиться, что все это происходит не во сне.

На фотографиях, выложенных на сайт американского бюро путешествий, красовались туристы в красных анораках. Они обнимались на Северном полюсе у флага, над ними сияло солнце, а небо было голубым и безоблачным. За их спиной виднелся огромный «Ямал» в пробитой во льду узкой прогалине. Все вместе выглядело как воскресная экскурсия.

Семь дней до девяностого градуса северной широты. Правда, теперь, осенью, о голубом небе можно только мечтать – почти все путешествие пройдет во мраке полярной ночи. Дон накопал также кучу малоприятных сведений об осенних арктических штормах. Но адвокат только легкомысленно махнула рукой.

А вот как заставить ледокол сменить курс, когда они доберутся до близкой к указанной лучом точки, по-прежнему было неясно. Но Эву, казалось, эти детали не особенно беспокоили – она не могла дождаться момента, когда они взойдут на борт гигантского корабля. Дон пытался напомнить ей, что вагон «Грин Карго» все еще дожидается их на заснеженной железнодорожной ветке на окраине Мурманска. Может быть, сестре удастся послать их в Юго-Восточную Азию или куда-нибудь еще, в любое недостижимое для полиции место с более гуманным климатом. Но Эва упрямо повторяла, что после всех выпавших на их долю испытаний было бы глупо не довести дело до конца и что если Дон откажется, она отправится на Северный полюс в одиночестве. Загадка должна быть решена, и тогда все вопросы с полицией отпадут сами собой.

Дон услышал, как она закрыла душ в ванной, – и скис. Словно бы в песочных часах иссякла последняя струйка. Эва всегда одевалась сразу после душа, прямо в ванной. Он так никогда и не видел ее неодетой.

Он выключил свет в номере – ему захотелось посмотреть на Полярную звезду.

Дон стоял в темноте и прислушивался к симфонии огромного порта. Он попытался приглушить страх хорошей дозой стезолида, но быстро сообразил, что этого недостаточно. Взяв сумку, прислоненную к рюкзаку, он начал копаться во всех ее отделениях и кармашках.

Лишь проглотив несколько таблеток, Дон смог собраться с силами, свернуть карту Арктики и сунуть ее в карман рюкзака.

Так он и стоял в темноте. Единственное, что он знал твердо, – ему ни за что не следовало ехать в Фалун и открывать дверь застекленной веранды на даче Эрика Халла.

44. «Ямал»

Одно дело – любоваться на атомный ледокол из окна на десятом этаже гостиницы «Руссландия». И совсем другое – ползти по пирсу вдоль гигантского корпуса «Ямала» и чувствовать себя крошечным жалким жучком. На бронированном носу корабля была намалевана ухмыляющаяся акула, а откуда-то изнутри доносились глухие звуки русского военного марша.

В порту пахло гниющими водорослями. Солнце еще не показалось над черной водой бухты – Мурманск вступал в долгую полярную ночь.

Еле сдерживаясь, чтобы не впасть в панику, Дон шел по обледенелому пирсу. Утренняя стужа перехватывала горло, и дышать становилось все труднее.

Большого доверия ни к кораблю, ни к русскому атомному реактору он не испытывал, но говорить об этом с Эвой было слишком поздно. К тому же он слишком устал, чтобы вообще произносить какие-то слова. Рюкзак висел на плече, а на другом болталась заветная сумочка. Бунзеновская горелка с каждым шагом все сильнее врезалась в спину, но адвокат даже и не думала предложить ему помощь.

Дон издали различил фосфоресцирующие в свете установленных на пирсе фонарей красные анораки. На пятачке у багажных тележек, указанном в рекламной брошюре, собралось уже человек пятьдесят пассажиров. Не позже чем в семь часов пятнадцать минут он должен отметиться у входа Т-9. Оттуда они поднимутся на лифте на кормовую палубу ледокола.

Подойдя поближе, Дон заметил загорелого плейбоя средних лет, очевидно представителя компании «Бейли Экспедишнс». В одной руке у него был мегафон, а другой он постоянно поправляя пышную шевелюру.

– Дэвид Бейли, – представился плейбой, протягивая руку для пожатия.

– Самуель Гольдштейн. А это… Анна, моя жена. Это мы заказали круиз в последий момент.

– Лучше поздно, чем никогда, – улыбнулся Бейли. – И кстати, не вы одни так припозднились.

У него были неестественно белые зубы.

Он вручил Эве и Дону красные экспедиционные анораки. На спине и на груди красовался логотип компании. Бейли перелистал папку с пластиковыми кармашками и протянул им бейджики. Дон тут же прикрепил бейдж к куртке. На карточке красовалась надпись: «Самуель Гольдштейн, Швеция. Каюта № 43».

Ждать пришлось довольно долго. От нечего делать Дон стал разглядывал публику. Оказывается, на Северный полюс собрались в основном пенсионеры. Они стояли на пронизывающем ветру и беспокойно переговаривались. Наверное, им тоже не по себе, решил Дон. Но, скорее всего, пожилым людям просто не терпелось подняться на борт.

В основном американцы. На некоторых вместо шерстяных шапочек бейсболки. Какой-то старичок замерзшими пальцами пытался подкрутить регулятор громкости слухового аппарата. Дама рядом с ним совершала странные движения нижней челюстью – должно быть, соскочил зубной протез. А совсем рядом с Дэвидом Бейли в кресле-каталке устаревшей модели – старушка с очевидными симптомами болезни Паркинсона.

Очень скоро Дон обнаружил, что кроме группы пенсионеров среди искателей полярных приключений были и другие люди. Отдельно стояла группка подростков с чемоданами, украшенными логотипом Международного фонда живой природы. Они обменивались отрывочными французскими и итальянскими фразами. И вдруг Дон оцепенел – у кого-то зазвенел мобильник. Он узнал эту мелодию – прошлогодний шведский хит. Парень с мобильником наверняка был из Швеции. Он, наверное, почувствовал взгляд Дона и повернулся. Несколько секунд они глазели друг на друга – Дон и паренек лет шестнадцати в капюшоне, обвязанном палестинской шалью. Парень улыбнулся, показал взглядом на шведский бейджик Дона и продолжил разговор. Фотографию на объявлениях о розыске он, очевидно, не вспомнил, а если и вспомнил, ему было на это глубоко наплевать.

В семь ноль-ноль загудела басовая сирена «Ямала». Бейли возвестил, что пора подняться на борт. Пенсионеры нестройной толпой двинулись к лифтам. Эва взяла Дона за руку и чуть не волоком потащила за собой. По дороге стояли тележки для багажа. Он снял рюкзак и бросил его в тележку. И только когда уже переполненная тележка двинулась в путь, Эва догадалась спросить, вынул ли он из рюкзака крест и звезду. Дон ахнул и начал усиленно махать и кричать матросу, следившему за багажом. Крики его потонули в шуме ветра – было уже поздно.

Они пошли искать Дэвида Бейли. Надо было узнать, куда разгружают багаж, мало того, подлежат ли сумки и чемоданы досмотру. Но, оказывается, претензии были не только у них – с Бейли довольно резко разговаривал пожилой человек. Он тоже настаивал, чтобы его багаж был при нем. Старик повернулся, и Дону удалось прочитать надпись на бейджике: «Агусто Литтон, Аргентина». Скоро Дон понял, что Литтон путешествует не один: вокруг вертелось несколько мрачных черноглазых парней с длинными волосами. Они подчинялись малейшему жесту старика. Парни буквально защищали багаж своими телами. Но тут речь шла не о жалком рюкзаке из плащевой ткани. Рядом с ними стояло несколько сундуков с надписью «Fragile». Покуда старик доказывал что-то на причудливой смеси испанского и английского, Дон внимательно изучал его лицо – настолько странным оно ему показалось.

Голова Литтона больше всего напоминала голый череп. Кожа настолько тонкая, что кажется нарисованной на костях, и совершенно прозрачная. Сквозь эту желтоватую пленку просвечивает треугольник носовой кости и мощный хрящ, формирующий нос, который принято называть орлиным. Цвет очень глубоко посаженных глаз настолько водянистый, что поначалу Дон решил, что у старика двусторонняя катаракта.

Наконец Литтон убедил Бейли и тут же начал командовать своей лохматой гвардией, указывая, где что надо поставить. Мрачные типы, не меняя выражения лица, отряхнули с курток мокрый снег и начали носить ящики. Бейли тяжело вздохнул и повернулся к Дону. Он заверил, что его рюкзак в надежном месте, проводил Дона к лифту и нажал кнопку на коробочке, висевшей рядом с лифтом. Холодный и неуютный, но по крайней мере безопасный пирс мурманской гавани ушел из-под ног.

На кормовой палубе ледокола, на высоте не менее двадцати метров над водой, стоял вертолет, выкрашенный в национальные русские цвета: белая крыша, красная кабина. Голубая краска на брюхе порядком облупилась.

Бейли тут же начал объяснять назначение вертолета, хотя уставшие пассажиры слушали его вполуха. Судя по его словам, машина нужна была для воздушной разведки разводий в паковых льдах, чтобы сделать путешествие как можно более приятным и комфортабельным.

Потом Бейли поднял правую руку и пригласил путешественников подняться по трапу выше. Там помещались мачты радаров и параболы спутниковой связи.

Коридоры на ледоколе были клаустрофобически узкими. Бейли мимоходом показал на дверь, за которой, как он сказал, размещались сауна и небольшой бассейн.

Он провел их в столовую с низким потолком, где стояли длинные непритязательные столы. На доске объявлений было прикноплено меню, состоящее в основном из блюд русской кухни.

Центр управления реактором находился на третьей палубе. Дон обратил внимание, что мониторы компьютеров не меняли, наверное, лет десять.

На следующей палубе размещались длинные коридоры с каютами по обе стороны. Имена пассажиров были приклеены полуотлепившимся скотчем. Самуель Гольдштейн, а напротив – Анна Гольдштейн.

На пятой палубе располагалась капитанская рубка с широкими панорамными окнами, открывающимися на носовую палубу корабля. За плотно закрытой дверью, сказал Бейли, размещается навигационное оборудование «Ямала».

Бейли пару раз постучал в дверь, и оттуда вышел могучий моряк в черном мундире с окладистой бородой с проседью и в темных очках. Бейли представил его – капитан «Ямала», Сергей Николаевич. Тот пробормотал что-то неразборчиво, но на смену ему явился главный инженер. Худой и подвижный технарь оказался на редкость говорливым.

Он говорил по-английски бегло, хотя и с сильным акцентом. Инженер сообщил, что за все десять лет службы «Ямала» в качестве круизного корабля неполадки с реактором возникли всего один раз и их легко удалось устранить. Подводная пневмоомывающая система, правда, иной раз барахлит, но, оказывается, и без нее ледокол в состоянии пробить дорогу в плотных массах льда…

Наконец Бейли удалось вставить слово в монолог инженера и поблагодарить его за исчерпывающую лекцию. Затем руководитель группы провел пассажиров на самый нос корабля, где поведал о необходимых спасательных навыках.

Первым делом американец натянул на себя спасательный костюм. Показал, какое положение тела надо принять, чтобы продержаться в ледяной воде не менее часа. Потом открыл один из металлических люков – там находились спасательные плоты.

Нельзя сказать, чтобы настроение путешественников улучшилось после этих подробностей. Поэтому Бейли подвел их к катеру для зоологических наблюдений и сообщил, что в прошлом круизе они видели моржей и белых медведей, так что можно надеяться, что и на этот раз им тоже повезет.

Дон поспешил в каюту – ему хотелось поскорее узнать судьбу своего рюкзака. В каюте, судя по всему, давно не убирались – воздух был спертым, а мебель успела запылиться.

Два иллюминатора, лампа дневного света под потолком. Он сразу увидел свой рюкзак. Тот лежал на полу около намертво привинченного к полу дивана. Дон попытался развязать рюкзак – узел на шнурке, как назло, намок и не поддавался. Он начал лихорадочно ощупывать холодную ткань – слава богу, крест и звезда были на месте.

За фиолетовой шторой располагалась койка, накрытая покрывалом того же оранжевого цвета, каким был выкрашен и весь корпус «Ямала». Над койкой висело объявление: свет в каюте должен гореть все время, но в качестве компенсации за это неудобство русские предлагали черный наглазник – на тот случай, если шторы окажется недостаточно.

В туалете висел белый махровый халат с красным вышитым логотипом «Ямал – Yamal». По радио пели русские песни.

Дону было трудно дышать. Ощущение, что стены каюты валятся на него, было невыносимым, и он полез в сумку. Но тут взгляд его упал на карту Арктики на столике. Там пунктирной линией был показан маршрут «Ямала» от Мурманска до красного кружка, обозначающего Северный полюс.

Он медленно провел по линии пальцем, пытаясь вспомнить, где же поставил последний крестик на своей карте в гостиничном номере. Добравшись до восемьдесят третьего градуса северной широты, Дон понял, что маршрут проходит слишком далеко от заветной точки.

Он посидел немного, собираясь с силами, чтобы пойти и рассказать о своем неприятном открытии адвокату. Может быть, есть еще время отказаться от этого бессмысленного предприятия и остаться в Мурманске?

Но не успел он уговорить себя встать, как прямо перед иллюминатором появился стальной трос толщиной никак не меньше его бедра. Дон выглянул в иллюминатор – трос тянулся к небольшому буксиру, медленно ползущему по свинцовым волнам Белого моря. Все пути были отрезаны. «Ямал» направлялся в открытое море.

45. Семьдесят седьмой градус северной широты

Фатер сидел в кресле-каталке в директорском кабинете в Вевельсбурге. Узнать его было трудно – правая половина лица была изуродована ожогом.

Но здоровый черный глаз смотрел как всегда – внимательно и остро.

На письменном столе перед ним лежал документ, подтверждающий, что господин и госпожа Гольдштейн только что миновали семьдесят седьмой градус северной широты. Портрет женщины был очень нечетким, но лицо мужчины компьютер идентифицировал немедленно: нос с горбинкой, усталые глаза, небольшой подбородок… Дон Тительман.

Фатер за последние недели почти не спал. Все свои силы он отдавал на поиски утраченных сокровищ Фонда. Тяжелые ожоги не мешали ему – хотя врачи и говорили, что нужно воздержаться от работы, он не мог позволить чему-то настолько бренному, как его тело, управлять волей и поступками.

Он не стал просить помощи у западноевропейских полицейских служб. Дать им наводку и назвать имя Дона Тительмана – это повлекло бы за собой ненужные проблемы. Если им, паче чаяния, удастся задержать шведа, выцарапать его у них будет очень и очень сложно. Так Дон Тительман может и ускользнуть. А что еще важнее – будет трудно вернуть крест и звезду.

Поэтому Фатер прибег к помощи военных ведомств, которым Фонд все эти годы оказывал немалую помощь. К тому же у армии были ресурсы, о которых полиция могла только мечтать.

Результат был получен довольно скоро. Радары немецкой внешней разведки регистрировали все направляющиеся на север суда, прошедшие семьдесят седьмой градус северной широты.

Была проведена тщательная проверка списков пассажиров, а в сомнительных случаях пришлось затребовать копии паспортов. И рыба попала в сеть – русский атомный ледокол, называющийся, судя по последним данным, «Ямал».

46. День третий

Третий день на ледоколе начался точно так же, как и два предыдущих. Дон проснулся, снял наглазник и проглотил четыре миллиграмма халдола, запив его полстаканом водки. Водка в комбинации с транквилизатором оказалось волшебным средством против морской болезни. К тому же в состоянии легкого опьянения время шло куда быстрее.

Ему никак не удавалось поспать больше, чем два-три часа подряд, несмотря на изобретательно сконструированные из туалетной бумаги затычки для ушей. Мешала непрерывно сочащаяся отовсюду примитивная музыка, избавиться от которой никак не удавалось. К тому же перегородки были настолько тонкими, что он все время слышал голоса латиноамериканцев из соседней каюты – там разместились какие-то помощники Литтона.

Он отодвинул штору, встал и подошел к иллюминатору. Корабль приближался к границе паковых льдов. Тут и там виднелись сверкающие под лучами прожекторов «Ямала» небольшие айсберги, дрейфующие по черной пустыне океана. Непрерывно шел снег.

Он надел свой бархатный костюм, натянул поверх красную куртку с логотипом и вышел. Коридор был почти не освещен. Несколько пенсионеров, попавшихся ему на пути, больше всего напоминали привидения. Похоже на путешествие в гробу, мрачно подумал он и постучал в дверь к Эве. В эти дни она почти не попадалась ему на глаза, и он недоумевал, чем она занимается. Когда им удавалось поговорить, она выглядела угнетенной. На прямой вопрос, что ее тяготит, Эва сказала, что не хочет об этом говорить.

На носу дул пронизывающий ветер. Дон застегнул куртку до подбородка, но тонкий бархат брюк был явно не в состоянии противостоять заполярной вьюге. Он посмотрел на приближающуюся стену льдов. Дон всегда считал, что лед должен быть прозрачным или в крайнем случае белым, но в свете прожекторов «Ямала» он играл всеми цветами радуги: от темно-фиолетового до ярко-желтого.

«Ямал» медленно двигался вдоль границы льдов – русские, по-видимому, искали расщелину, где можно было бы применить подводные пневмоомывающие пушки, подтопить лед и продолжить путь на север. У релинга стояла пожилая пара, держась за руки. Они неотрывно смотрели на ледяные горы. Дон совершенно окоченел и на онемевших от холода ногах спустился в помещение. Обычно он проводил время в библиотеке, разместившейся в небольшом помещении на третьей палубе. Туда он направился и сейчас.

Дон достал письмо, найденное им в могиле Мальро, и еще раз прочитал несколько фраз по-норвежски. Не за что зацепиться, в который раз подумал он. Кем был Улаф и что он, этот Улаф, имел в виду под Нифльхеймром, так и остается загадкой.

За ланчем он под каким-то предлогом вышел из-за стола, добежал до каюты и принял еще дозу халдола.

Едва он успел запить таблетку водкой, раздался стук. Он пошел к двери – это была Эва. Внезапно корабль вздрогнул, и пол под их ногами заходил ходуном. «Ямал» начал проламывать лед.

Горелку Дон спрятал под койкой. Сейчас он извлек ее оттуда и поставил на стол. Горелка несколько раз свалилась от тряски. Наконец он просто-напросто привязал ее к столу. Эва зажгла горелку. Реакция прошла как обычно. Они убедились, что луч пока не переместился. Дон вынул записную книжку и написал:

4 октября. 12:20

83 градуса 50 минут северной широты

28 градусов 40 минут восточной долготы

У Эвы была с собой бумажка с последними координатами ледокола. Она нанесла на карту линию и с помощью линейки попыталась измерить расстояние до указанной лучом точки.

– Мы слишком далеко отклонились к востоку. Как минимум, пятьдесят морских миль. Почти градус.

Дон проверил ее вычисления и кивнул.

– Ну и что, – сказала Эва. – Меньше ста километров. Сколько времени потеряет на этом ледокол? Несколько часов?

– Ерунда, – сказал Дон. – Надо просто забежать на капитанский мостик и приказать русским изменить курс.

Эва прикрутила вентиль горелки. Пламя погасло.

– Надо подождать, – задумчиво сказала она. – Если луч изменит позицию, нет никакого смысла говорить с Бейли и русскими. До смены позиции луча осталось несколько часов.

– Знаешь, может случиться, что дырка не откроется под самым носом у ледокола. Каким образом ты хочешь их уговорить?

Адвокат неопределенно пожала плечами, накинула куртку и вышла из каюты.

За ужином Дон сидел в привычном уже одиночестве, уныло размешивая ложкой борщ. Он не мог заставить себя есть свекольную похлебку под аккомпанемент скрежета, хруста и непрерывной вибрации стального корпуса гигантского корабля. Пенсионеры, как и молодняк из Фонда защиты живой природы, сидели молча и тоже ничего не ели. В стонах и скрипах корабля им, как и Дону, наверняка чудилась тайная угроза.

Но компания латиноамериканцев во главе с Агусто Литтоном, казалось, не обращала никакого внимания на мрачную симфонию борьбы с вековыми льдами. Они болтали между собой как ни в чем не бывало. Дон узнал Мойану и Риверу, их каюта была рядом. У Мойаны было длинное туловище и следы юношеских угрей на щеках, а у Риверы шея обвита татуировкой в виде неправдоподобно длинного дракона.

У всех у них были иссиня-черные волосы и медная кожа, так что бледный старик в костюме, Агусто Литтон, на их фоне выглядел почти комично. Но никаких сомнений, кто у них главный, не возникало.

Из питья, кроме воды, была только русская «Столичная». Дон налил себе еще рюмку – исключительно для профилактики морской болезни. Поскольку это была далеко не первая рюмка, он почувствовал себя изрядно подшофе. Встал со стула, с трудом удержался на ногах и поплелся в каюту.

В тесной каюте Дону вдруг стало так грустно, что он чуть не заплакал. Он словно плыл в бесконечном туннеле, из которого нет выхода.

Чтобы успокоиться, он выпил две таблетки клоназепама, который обычно снимал тревогу за несколько минут.

Но ничего не помогало – он просидел без сна до глубокой ночи. И только когда весь корабль уже спал, ему пришла в голову мысль, что луч уже должен поменять позицию.

Дрожащей с похмелья рукой он зажег горелку, подкрутил вентиль и поместил крест и звезду в бело-голубое пламя. Почти сразу возникли сферы.

Он сразу увидел, что координаты заветного пункта изменились. Он вынул записную книжку.

4 октября, 23:20

82 градуса 45 минут северной широты

31 градус 15 минут восточной долготы

Дон положил линейку на карту и, к своему ужасу, убедился, что вход в Подземный мир теперь лежал всего в шестидесяти километрах – но за кормой ледокола! Луч переместился на юг, в точку, которую они уже миновали.

Он долго барабанил в дверь каюты адвоката, но Эва не открывала. Он пошел ее искать, то и дело спотыкаясь на крутых трапах «Ямала».

Открыл дверь на кормовую палубу и постоял немного у вертолета. Несколько раз глубоко вдохнул – в надежде, что таким образом ему удастся быстрее избавиться от паров алкоголя.

От колючего арктического воздуха у него перехватило дыхание. Он закашлялся. Полный идиотизм – стоять здесь, в нескольких десятках километров от заветной точки, и знать, что с каждой минутой от нее удаляешься. Надо хотя бы попытаться заставить русских сменить курс.

В столовой по-прежнему торчала вся латиноамериканская братия. Дон спиной почувствовал, как Агусто Литтон проводил его взглядом.

У крошечного бара стоял Дэвид Бейли с седобородым капитаном «Ямала». Сергей Николаевич, вспомнил Дон. Он, покачиваясь, подошел к ним.

– Мистер Гольдштейн, – сказал Бейли, глядя на него маслеными глазами, – вы не спите? Вас что-нибудь беспокоит?

Перед Бейли стоял стакан с какой-то неоновой жидкостью. Русский капитан пил водку.

– Можно и так сказать, – пробормотал Дон.

Он понятия не имел, как начать этот разговор. Капитан молча пододвинул ему полную стопку водки. Он отхлебнул, надеясь, что от жгучего вкуса русского национального напитка у него немного прояснится в голове.

– Тут, значит, вот какое дело… – начал Дон значительно.

Бейли поощрительно кивнул, ожидая продолжения.

– Дело, значит, вот какое… корабль надо немедленно развернуть. У меня тут в кармане новые координаты… сами увидите…

Он покопался в своей красной куртке, вытащил смятый листок бумаги, положил на стойку и, поморщившись, отхлебнул из стопки.

– Мистер Гольдштейн, – мягко улыбнулся Бейли, – мне кажется, вам необходимо выспаться.

– Еще чего! – сказал Дон гордо. – Наоборот! То, что я борд… бодрв… то, что я бодрствую, имеет решающее значение. Это очень важно. Я имею в виду, важно не то, что я бодр… бодрствую, а вот что.

Он показал на карту. Капитан Сергей Николаевич усмехнулся в бороду. Дон засомневался, что капитан знает английский, и вновь обратился к Бейли:

– Мы, понимаете, должны повернуть… и немедленно! Несколько часов… раз – и все.

– И куда же мы будем поворачивать? – спросил Бейли и показал бумажку капитану.

– Там…

Он вдруг сообразил, что не знает, что сказать, а главное, можно ли говорить об этом вообще. Ноги стали совершенно ватными.

– Вот видите… Так что лучше вам и в самом деле идти спать. Завтра к вечеру мы подойдем к Северному полюсу, вы же не хотите пропустить этот торжественный момент? Вы не волнуйтесь, не вы первый: встреча со льдами никого не оставляет равнодушным.

– Мы проехали… Туннель ведет в Подземный мир, – горестно сказал Дон. – А мы его проехали.

– Конечно, конечно, – успокоил его Бейли. – Но вы же понимаете: курс корабля определяет капитан. А на корабле капитан главный, и раз уж взошли на борт, придется подчиняться. Все очень просто.

– И все же я бы на вашем месте… – Дон попытался начать сначала, но его прервал раскатистый смех капитана.

Бейли мягко забрал у Дона стопку с водкой:

– Мне кажется, вам хватит, мистер Гольдштейн.

Дон повернулся и встретился глазами с Агусто Литтоном. Тот смотрел на него, не отрываясь. Дон, понурив голову, пошел прочь. Последнее, что он услышал, был голос капитана:

– Мистер Гольдштейн! I wish you a good night!

Взрыв смеха застал его уже в дверях.

На кормовой палубе, стоя под порывами ветра, он быстро протрезвел и понял, что продолжать бороться сил у него нет. Он схватился за релинг так, что кулаки побелели. A shvartsen sof, подумал он. Какой жалкий конец.

Его охватило такое пронзительное чувство безнадежности и тоски, что по щекам потекли слезы, тут же превращаясь в хрупкие ледяные дорожки. Он уже собирался плюнуть на все и прыгнуть в ледяное море, но тут внимание его привлек какой-то звук. Он повернулся.

47. Агусто Литтон

Он ничего не видел из-за слез. Руки словно примерзли к релингу. Он зажмурился и вновь открыл глаза. Старик стоял в освещении мощных палубных фонарей «Ямала».

На Агусто Литтоне вместо обязательной экспедиционной красной куртки была меховая шуба. Против света Дон только и видел, что контражур ворсистой шубы и орлиного профиля.

– Легкая, безболезненная смерть, сеньор Гольдштейн. – Литтон кивнул в сторону невидимой воды. – Холодовой шок отключает сознание меньше чем за тридцать секунд. И через час вы уже на четырехкилометровой глубине.

Дон попытался ответить, но у него ничего не вышло.

– И все же вы сомневаетесь? – спросил Литтон, сделав пару шагов по направлению к Дону.

Дон наклонил голову. Жест этот мог быть воспринят двояко: «Да, сомневаюсь» или «Нисколько не сомневаюсь».

– Вы хотели, чтобы мы… повернули? Я правильно понял ваши слова?

Дон покачнулся и чуть не упал на палубу, но Литтон успел схватить его за руку. Рука была неожиданно сильной – казалось, удерживать Дона не стоило старику никакого труда.

Дон кое-как утвердился на ногах и полез в свою сумку, сам не зная точно, что он хочет найти. Никакое лекарство не выведет его из этого состояния. Акатизия, вспомнил он медицинский термин. Человек не находит себе места. Никакой транквилизатор не поможет. Ни риталин, ни модиодал…

– Могу я вам чем-то помочь? – спросил Литтон, не отпуская его руку.

Дон попытался улыбнуться, но сам почувствовал, что вместо улыбки получился какой-то нелепый оскал. Он выудил из сумки жевательные таблетки метамина, набрал целую горсть, кинул в рот и начал методично, как корова, двигать челюстями. Он надеялся, что этот дериват амфетамина поможет ему прийти в себя.

– Я вижу, вы прекрасно справляетесь сами, – улыбнулся Литтон. – Но мне кажется, вы замерзли. Может быть, хотите согреться?

Дон сделал попытку освободить руку, но Литтон его не отпускал.

Он покорно двинулся за стариком. Они подошли к обледенелому трапу, ведущему на верхнюю палубу «Ямала».

– Из тьмы к свету, – пробормотал Литтон.

Они вошли в теплый коридор и остановились перед двойной дверью капитанской каюты. Литтон достал из кармана шубы маленький ключ и уверенным движением вставил его в замочную скважину.

Капитан, очевидно, все еще был в баре, потому что в каюте свет был погашен. Литтон зажег свет, и Дон понял, что «Ямал» – это не только виниловые обои и скверно убранные каюты. То, что он увидел, было достойно адмирала девятнадцатого века.

Деревянные полированные панели, мебель с позолоченной инкрустацией, мягкий толстый ковер. Сюда почти не достигал скрежет ломаемого кораблем льда.

Большой бар с дверцами из резного хрусталя. Одна стена целиком занята окнами, открывающимися на носовую палубу, освещенную колеблющимся светом прожекторов. У противоположной стены – что-то вроде старинного секретера, используемого как рабочий стол, если судить по количеству бумаг и старинных скоросшивателей. Поверх вороха бумаг – увеличительное стекло, тоже очень старинного обличья.

Дон подметил все эти детали краем глаза, потому что по-настоящему его интересовал только один предмет в этой каюте – обитый кожей уютный диван.

Он приблизился на заплетающихся ногах к дивану, плюхнулся со всего размаха, повалился на спину, вытянул ноги и положил их на низкий стеклянный столик, постаравшись все же не запачкать разложенную на столике большую карту Арктики.

– Сеньор Гольдштейн, – голос Литтона за спиной. – Я привел вас сюда не для того, чтобы дать вам выспаться.

Дон, не открывая глаз, услышал звяканье фарфора и какое-то бульканье.

Старик осторожно обогнул вытянутые ноги и поставил на стол дымящуюся чашку с чаем. Запах корицы и грецкого ореха напомнили Дону Эберляйна и библиотеку на вилле Линдарне.

Он с трудом принял сидячее положение. Литтон уселся в кресло напротив:

– Вам нужно выпить горячего, сеньор Гольдштейн.

– Вы можете называть меня… Самуель… – промямлил Дон.

– Агусто Литтон. «Литтон Энтерпрайзис».

Дон кивнул и неуверенно пожал протянутую руку.

– Итак, сеньор Гольдштейн… – Литтон открыл маленький серебряный портсигар, достал сигариллу и прикурил. – Итак, сеньор Гольдштейн, почему же вы не хотите посмотреть на Северный полюс? Это примечательное место, гарантирую. Вас пугает лед?

Дон сделал глоток чая. К нему медленно возвращались силы. Облик Литтона постепенно приобретал четкость и объем. Водянистые маленькие глаза на черепе, обтянутом тонкой, как бумага, кожей. Достаточно царапины, подумал Дон, и обнажится лобная кость. Узкие губы, под орлиным носом – редкие усики.

– Я спросил – вас пугает лед? – мягко повторил Литтон.

– Вовсе нет… Дело не в этом… Он сделал еще глоток чая.

– Как я понял со слов Сергея Николаевича, вы заказали путевку довольно поздно? – Литтон глубоко затянулся и выпустил дым тонкой струйкой.

– Да, так получилось. Случайно, – сказал Дон.

– Понятно. Но мне кажется, вы не разочаруетесь. – Теперь он начал пускать колечки.

– Вы знакомы с русским капитаном?

– Нет, но я понимаю, чего он хочет. Он хочет денег. Все русские теперь не хотят ничего, кроме денег. Мы заключили с ним деловое соглашение, и он уступил мне каюту. Меня не устраивала каморка, куда меня поместили. Мои люди тоже недовольны. А вы?

– Да нет, ничего… – сказал Дон. – Разве что тесновато немного…

– Вот именно! Немного тесновато… Здесь намного лучше, не правда ли? И чисто, и вид из окна превосходный.

Дон посмотрел в окно. Опять началась метель, снеговые вихри кружились в мертвенном свете прожекторов. Он не знал, что сказать, – Литтон, очевидно, был расположен к долгой ночной беседе.

– Вы сказали «Литтон Энтерпрайзис»? Не слишком латиноамериканское название…

– Нет-нет, это старинное международное предприятие.

– А что вы…

– Импорт – экспорт, можно это назвать так. Хотя… в основном экспорт.

– Экспорт… чего?

– О, сеньор Гольдштейн, бизнес – грязное дело. Вам вовсе ни к чему в это вникать. Поверьте мне.

Нет. Разумеется не только чай. Это приятное возбуждение наверняка носит следы амфетамина. Похмелья как не бывало.

Он перевел глаза на карту Арктики и в который раз посмотрел на красную линию, обозначавшую маршрут «Ямала» к Северному полюсу. Нынешние координаты ледокола были помечены русской монетой с двуглавым орлом. Две головы орла смотрели в разные стороны. Дону вдруг померещилось, что головы повернулись и с ужасом уставились друг на друга.

– Всего восемь градусов, и мы на месте. Через пару дней поднимем бокалы на Северном полюсе.

– Сеньор Литтон, – осторожно начал Дон, сам не зная, что подтолкнуло его к этой мысли. – Не хотите ли оказать мне услугу?

– Если вы хотите, чтобы я проводил вас в каюту, то…

– Нет-нет, – Дон поднял ладонь, – речь идет о куда более серьезном деле.

Он внимательно посмотрел в глаза Литтона, и у него возникло странное ощущение déjà vu. Старик напомнил ему…

Дон встряхнул головой, чтобы избавиться от наваждения. Литтон снова глубоко затянулся.

– Вот здесь… – Дон показал пальцем на монетку, – здесь мы находимся сейчас.

Литтон молчал, ожидая продолжения.

– А вот здесь… – Дон передвинул палец на юго-запад примерно на дециметр, – здесь есть кое-что, что наверняка вас заинтересует. И не только вас. Всех! Всех пассажиров ледокола.

– То, что могут увидеть все, вряд ли представляет какую-то ценность, – сказал Литтон скептически, но все же пересел на край кресла и посмотрел на карту.

Потом Литтон достал ручку и поставил на карте черный крест.

– Вы все же настаиваете, чтобы капитан изменил курс, – сказал он, помедлив. – Даже если такое возможно, это обойдется недешево. И надо иметь очень серьезные основания.

– Там есть отверстие.

Литтон расхохотался:

– Отверстие? Вы имеете в виду – там есть полынья? Звучит сенсационно.

– Я думал, вы сможете помочь мне уговорить Бейли…

– Сеньор Гольдштейн, вы и в самом деле ничего не понимаете. – Литтон прокашлялся, и в тоне его впервые за все время разговора прозвучало раздражение. – Говорить с американо? Гидом? Что он может вам ответить? Изменить курс в состоянии только русские. Но могу вас заверить, это будет стоить очень дорого. Впрочем, я это уже вам сказал.

– Но вы же занимаете капитанскую каюту, – попытался Дон. – И вы могли бы…

– Вы хотите, чтобы я вам помог? То есть я заплачу капитану, он повернет ледокол, и вы получите возможность полюбоваться на отверстие? А это глубокое отверстие, Самуель Гольдштейн? Достаточно ли оно глубоко?

К Литтону вернулось хорошее расположение духа.

– Вы забавный человек, сеньор Гольдштейн, – рассмеялся он. – А кстати, что думает по этому поводу ваша жена?

– Моя… жена? – переспросил Дон. – Можно сказать, вся эта затея исходит от нее.

– В самом деле? – Литтон явно заинтересовался. – А что вы можете сами поставить на кон?

Он постучал костяшками пальцев по карте и замолчал, словно ожидая ответа.

– Мы можем показать вам кое-что и в самом деле необычайное, сеньор Литтон. Уверяю вас, что вы никогда и ничего подобного не видели.

Литтон испытующе посмотрел на него.

– Я прожил очень долгую жизнь, – сказал он. – Поэтому позвольте мне усомниться в ваших словах.

Дон почувствовал, что на его губах расплывается дурацкая амфетаминовая улыбка. Метамин… поистине превосходный препарат. Он почти без труда встал и пошел к дверям.

– Дайте мне полчаса, сеньор Литтон. Я скоро вернусь.

– Меня немного беспокоит, найдете ли вы каюту… Но как бы там ни было, желаю удачи.

Литтон поднял руку с дымящейся сигариллой в небрежном прощальном жесте.

Когда Дон вышел, он придвинулся поближе и стал внимательно изучать указанную Доном точку на карте, ту самую точку, которую он только что пометил крестиком.

48. Эва Странд

Легкие крылья метамина донесли Дона по узким трапам и коридорам до каюты, которую занимала Эва Странд. Около двери он остановился и посмотрел на часы – было далеко за полночь. Помедлив немного, он все же постучал.

Дверь открылась так быстро, что он подумал: Эва стояла в тамбуре и ждала, когда он постучит. Возможно, у нее были какие-то свои ночные дела, поскольку она была в верхней одежде.

Он поймал ее удивленный взгляд, когда она заметила у него в руках бунзеновскую горелку, прокашлялся и как можно более бодро произнес:

– Мне кажется, я нашел человека, который может решить нашу проблему.

Дон ждал долгого обсуждения, но ошибся. Через несколько минут они уже были на палубе.

Эва плотно прижалась к нему, пытаясь защититься от пронизывающего холода. Ветер был настолько сильный, что сшибал сосульки с релинга. Над ними дрожали мачты радаров. Ледокол продолжал свой путь на север.

Агусто Литтон оставил дверь в капитанскую каюту приоткрытой. Старик по-прежнему сидел над картой в той же позе, в какой Дон его оставил.

Литтон поднял глаза на вошедших и улыбнулся:

– Значит, вы и есть сеньора Гольдштейн? – Он поднялся и жестом пригласил их сесть.

Воротник его сорочки был расстегнут, под ним виднелась костлявая грудь.

– Могу я позволить себе называть вас Анной?

Эве было явно не по себе. Литтон перевел взгляд на бунзеновскую горелку. В другой руке у Дона болтался пластиковый пакет.

– А что это вы с собой принесли? – удивился старик. – Научное оборудование?

Дон подумал, что обычная горелка вряд ли заслуживает такого громкого названия, но на всякий случай кивнул и водрузил горелку на стеклянный столик. Потом запустил руку в пакет, и с мелодичным позвякиванием на свет появились крест и звезда. Дон занялся сборкой горелки.

– Вы же знаете, что на борту ледокола даже курить запрещено, – сказал Литтон. – Если, конечно, соблюдать все приказы капитана.

Он опустился в кресло и зажег еще одну сигариллу, внимательно наблюдая за приготовлениями.

Дон затянул гайку резинового шланга и поднес к соплу горелки спичку. Один поворот вентиля – и вялый желтый язычок превратился в гудящее голубое пламя.

– Я обещал вам показать то, чего вы никогда не видели.

– Не могу сказать, чтобы вы рассеяли все мои сомнения, – произнес Литтон, затягиваясь.

Дон положил крест и звезду на проволочную сетку и поместил их над пламенем. Через несколько секунд началась реакция. В воздухе обрисовалась первая сфера, потом вторая, а когда вспыхнула Полярная звезда, Литтон тихо охнул и придвинулся ближе. Луч указывал на точку в бескрайнем океане арктических льдов.

– Похоже, вы правы… – Старик сравнил положение точки с крестиком на карте и потянулся за циркулем.

Он измерил расстояние от крестика до монетки.

– Чтобы попасть туда, мы должны немедленно повернуть на юго-запад, – сказал Дон. – Мы уже проскочили несколько десятков миль и продолжаем удаляться.

Литтон замолчал и отложил циркуль. Дон прикрутил пламя. Сферы тотчас исчезли, крест и звезда стали непрозрачными.

– Я должен спросить вас, сеньор Гольдштейн… А вы точно знаете, на что именно указывает луч? Как вы можете доказать, что это заслуживает нашего интереса?

– Я это ясно чувствую, – доказал Дон. Во рту у него пересохло. Он уже не испытывал такого подъема, как полчаса назад. – Это должен быть туннель в Подземный мир.

– Важно другое, – произнесла молчавшая до этого мгновения Эва. – Важно, чтобы вы помогли нам и повернули ледокол на юг.

– Повернуть «Ямал» – всего лишь вопрос цены. Не более. Но ведь этого мало. Мы должны убедить капитана дождаться нас на приличном расстоянии, чтобы мы могли спокойно обследовать, что же это за таинственное отверстие и что там внутри.

Литтон склонился над картой.

– Думаю, мне удастся убедить Сергея Николаевича. «Ямал» может постоять в нескольких милях от этой точки… – Он поставил на карте еще один крестик, недалеко от первого. – А на вертолете мы доберемся быстро как туда, так и обратно. Но сначала надо выяснить, что там, в глубине. Сколько времени понадобится, столько и понадобится. Северный полюс подождет.

Бунзеновская горелка так и стояла на столе. Крест и звезда распались и вернулись в свое первоначальное состояние. Дон машинально начал собирать все в пакет, но Литтон остановил его и взял крест в руки.

– Почти ничего не весит… – сказал он, погладив выгравированную надпись. – И холодный, как лед.

– Лучше, наверное, будет, если мы… – начал было Дон, но старик не дал ему закончить фразу:

– Знаете, что? Мне очень хотелось бы повторить эксперимент. Это луч и в самом деле поразителен. Может быть, мы получим еще более точные координаты.

Дон неохотно встал с дивана, чтобы зажечь горелку, но Литтон вновь остановил его:

– Я сам, сеньор Гольдштейн. Я настаиваю. Это я могу и сам.

Он поднес к соплу сигариллу. Газ вспыхнул, и Литтон подкрутил вентиль – привычно, словно он никогда в жизни ничем больше не занимался.

Дон безразлично смотрел, как Эва помогает старику правильно разместить крест и звезду на треножнике. Адвоката, казалось, вовсе не насторожила подозрительная покладистость Литтона.

Дон отвернулся и подошел к окнам. Все тот же снег в колеблющемся свете прожекторов. Он прислушался к приглушенному скрежету – ледокол продолжал упрямо давить лед, пробираясь все дальше на север. Когда он повернулся, над столом уже начала проявляться первая сфера.

Литтон и Эва не обращали на него ни малейшего внимания. Дон подошел к секретеру у дальней стены каюты и начал перебирать бумаги.

У Литтона, несмотря на возраст, оказался на удивление хороший слух.

– Пожалуйста, ничего там не трогайте, сеньор Гольдштейн, – услышал Дон за спиной.

Тем не менее он взял в руки какой-то чертеж и посмотрел через плечо на реакцию Литтона. Старик, похоже, произнес эту фразу на всякий случай – он полностью был поглощен разворачивающейся перед ним волшебной картиной.

У «Литтон Энтерпрайзис» очень широкий спектр интересов, подумал Дон, листая бумаги. Химические и физические формулы перемешаны с экономическими расчетами и текстами чуть ли не религиозного характера. За голубой калькой схемы магнитно-резонансной камеры последовал лист с фотографией – вручение какого-то приза. Имя основателя призового фонда было ему хорошо знакомо.

– Фриц Хабер? – полувопросительно сказал Дон.

– ¿Qué dije? – переспросил Литтон, не отводя взгляд от сфер. – Что вы сказали?

– Здесь фотография: «Литтон Энтерпрайзис» вручает приз «Школы Фрица Хабера» некоему Луису Флоресу.

– Мы вручаем этот приз ежегодно, и уже много лет, сеньор Гольдштейн, – сказал Литтон. – Луис Флорес – очень одаренный молодой химик. Мы были очень рады ему помочь.

– Стипендия названа в честь известного Фрица Хабера?

– Да. Если быть совсем точным, в честь нобелевского лауреата Фрица Хабера. Хабер фактически основал «Литтон Энтерпрайзис». А что?

– Значит, Фриц Хабер… Нобелевская премия за разработку процесса Хабера…

– Да… абсолютно новый способ получения аммиака. Гениальный химик.

Литтон теперь смотрел прямо на него, но Дон этого не замечал. Мысленно он был в Ипре, в военном музее.

– А вы знаете, что жена Фрица Хабера покончила жизнь самоубийством после газовой атаки в Ипре? – спросил он желчно. – Она не могла вынести, что ее муж не только синтезировал этот газ, но и требовал, чтобы его послали на фронт. Он хотел лично открыть краны. Узнав об этом, она выстрелила себе в сердце. Тем же утром Хабер, как ни в чем не бывало, уехал на фронт, чтобы наблюдать результаты газовой атаки против русских. Истинный ученый! На этот раз немцы использовали нервно-паралитический газ, очередное свое достижение. – Дон посмотрел на Литтона. – Хабер фактически разработал для нацистов их любимый газ. Циклон-Б.

– Циклон-Б разрабатывался не как боевой газ, а как инсектицид. Никто не собирался использовать его против людей. А Фриц Хабер к тому же спас жизни миллионам.

– Вот как? – буркнул Дон, перебирая бумаги.

– Именно так. Процесс Хабера, видите ли, сделал возможным промышленное производство аммиака и, как следствие, дешевых удобрений для сельского хозяйства. Без этих удобрений треть населения планеты просто-напросто вымерла бы от голода. Если бы Хаберу помешали в его работе, это обошлось бы в миллионы человеческих жизней. Вы считаете такое решение более гуманным, сеньор Гольдштейн?

Литтон вновь повернулся к горелке, а Дон ничего ему не ответил. Потому что взгляд его упал на еще одну черно-белую фотографию.

Сначала он отложил ее в сторону – она выглядела как рекламная брошюра с обложкой, представляющая сотрудников компании. Обычный групповой снимок. Но что-то в этом снимке привлекло его внимание…

Литтон погасил горелку:

– Огромное впечатление, muchas gracias, сеньора Гольдштейн. Я помогу вам собрать вещи.

Дон понял, что у него есть еще несколько секунд.

Лица на старой фотографии были не особенно резкими, но одно, в центре, он узнал сразу – это был Агусто Литтон. Так он должен был выглядеть в лучшие свои годы. Его окружали шесть мужчин в черных костюмах и одна женщина в белой блузке. Она сидела на стуле, скромно повернув колени в одну сторону.

Под фотографией была надпись:

«Литтон Энтерпрайзис» – Дирекция – Буэнос-Айрес, 1936

Тысяча девятьсот тридцать шестой год. Дон мысленно подсчитал – по виду Литтону на снимке как минимум сорок лет. Значит, сейчас ему…

Он пересчитал еще раз. Нет, где-то он ошибся.

Он перевернул страницу. На обратной стороне были указаны фамилии:

К. Фляйшнер – Ф. Хабер – Я. Янсен – М. Трухильо – Н. Вайс – Й. Майер – Э. Янсен

Фляйшнер, Хабер… Я. Янсен?

Дон быстро перевернул страницу, поймав на себе жесткий взгляд Литтона. Литтон? Янсен? Он что, сменил фамилию?

Там был еще кто-то с фамилией Янсен… Дон посмотрел на обороте.

Нижний ряд, третья слева. Именно так, Э. Янсен.

Молодая женщина, светлые волосы… хорошо бы посмотреть в лупу… Здесь же была лупа… вот она. Третья слева, стыдливо сведенные колени, лицо, холодные глаза… и невероятно похожа… Э. Янсен – Эва Янсен!

Эва…

Дон почувствовал на шее теплое дыхание. Адвокат подошла так тихо, что он и не слышал.

– Я вышла замуж за Странда через два года после этого снимка. Он был шведом. Умер в 1961 году.

Дон не повернулся к ней. Он представил себе комнату для допросов в Фалуне. Ему еще тогда показалось, что адвокат из адвокатского бюро «Афцелиус» кого-то ему напоминает. Только теперь он понял кого. Снимки в вечерних газетах, где сфотографирован вынесенный из шахты труп. Эти длинные волосы, похожие на ореол святого…

Эва Странд была как две капли воды похожа на человека, которого, если верить письму, найденному в могиле Мальро, звали Улаф.

Улаф Янсен?

49. Янсен

Снегопад за окном перешел в кромешную вьюгу. Свет прожекторов с трудом пробивался через бешеную круговерть снежных хлопьев, постепенно залепивших окна капитанской каюты. Все это создавало странное ощущение, что обитатели каюты уже не подчиняются законам времени и пространства, а существуют сами по себе, в другом измерении, где вчерашние, сегодняшние, а может быть, и завтрашние события разыгрываются одновременно. Дон посмотрел в окно и ничего не увидел, кроме расплывчатых светлых пятен показавшихся ему очень далекими прожекторов и отражения собственного сутулого силуэта. За спиной маячила совсем уж неясная, похожая на привидение фигура Эвы Странд.

Стараясь не смотреть Эве в глаза, он вернулся к столику, где все еще стояла горелка, и опустился в кресло.

Старик уже накинул на плечи свою шубу и собрался уходить. Краем глаза Дон заметил, что Эва задержала его и между ними состоялся тихий, но бурный испанский диалог. Дон вслушался, ничего не понял и прекратил свои попытки.

Он откинулся на спинку дивана и вновь вызвал в памяти фотографии из вечерних стокгольмских газет.

Безжизненное лицо Улафа Янсена на носилках, на заднем плане – отверстие заброшенной шахты. Как он мог не заметить этого сходства! Те же линии висков, скул, подбородка… Но тот покончил счеты с жизнью в 1918 году и принадлежал другой эпохе.

Дон открыл глаза. Перешептывание у двери прекратилось, там теперь никого не было. Зато за спиной у него что-то зазвенело, потом послышалось знакомое бульканье.

Шаги.

– Я думаю, тебе не повредит, Дон.

Он принял из рук Эвы Странд большую рюмку водки.

– Выпей, – посоветовала она.

Он отхлебнул немного и снова откинул голову на подушку, наблюдая из-за полуприкрытых ресниц за адвокатом. Теперь он видел в ее лице только те черты, которые роднили ее с покойником из шахты.

– Значит, Улаф Янсен… он был кто? Твой дедушка?

Эва посмотрела на него долгим взглядом. Потом сказала без всякого выражения:

– Нет, Дон. Улаф Янсен – мой единственный брат.

– Что?! Как это…

Старая черно-белая фотография. Женщина среднего возраста с плотно сжатыми коленями. Надпись светилась в памяти, как загадочные слова на вратах Вавилона.

«Литтон Энтерпрайзис» – Дирекция – Буэнос-Айрес, 1936

– Последний раз я видела Улафа, когда мне было одиннадцать лет, – сказал Эва.

– Ты его видела! – в отчаянии воскликнул Дон. – Но он же покончил жизнь самоубийством сто лет назад!

Эва кивнула. В углах рта у нее появились горькие складки. Дон почувствовал, как к горлу подступает дурнота. Он закрыл глаза.

Пришел Литтон и уселся в кресло. Посидел две минуты и знаком попросил Эву подойти.

– Su amigo puede tener quince minutos. Твоему другу на сон дается пятнадцать минут, не больше. Потом придется его разбудить. Операция начинается. Мы и так опаздываем, ты это знаешь лучше меня.

– Операция… – простонал Дон, не открывая глаз.

– Догадываюсь, что вы немало удивлены, сеньор Тительман?

Старик достал из серебряного портсигара еще одну сигариллу и постучал кончиком по столу.

– Я обещал моей дочери дать вам пятнадцать минут передышки в качестве благодарности за ваши услуги. Но лучше браться за дело немедленно.

– Вашей дочери? – Дон окончательно растерялся. – Эве? Услуги?..

Агусто Литтон раскурил сигариллу и еле заметно кивнул. Дон посмотрел на него, потом на Эву, и ему показалось, что он идет на дно.

– Ну что, сеньор Тительман? – спросил Литтон, выпустив колечко дыма.

Наступило молчание. Эва села рядом с ним, взяла под руку и ласково помогла принять сидячее положение. Литтон начал нетерпеливо барабанить пальцами по ручке кресла.

– Эва, что за смысл…

Ее взгляд заставил старика умолкнуть. Она заставила Дона отпить еще немного водки.

– Так вы… – Дон тщеславно решил, что он сможет закончить вопрос, но ничего из этого не вышло.

Он еще немного подумал, ища формулировку.

– Так вы и есть Янсен? Тот самый норвежец, который похитил у Стриндберга крест и звезду? Убийца Андре?

Литтон неприязненно уставился на него.

– Отец? – Голос Эвы.

Лицо Литтона погрустнело.

– Да, да… – вздохнул он наконец. – Это правда, сеньор Тительман. Когда-то меня звали Янсен. Но эта фамилия стала со временем… как бы это сказать… эта фамилия стала балластом. Я был вынужден полностью порвать с прошлым, иначе не смог бы открыть дело.

– И почему же вы выбрали фамилию Литтон?

Старик поднял голову и закатил глаза:

– Сеньор Тительман, советую вам подумать о времени. Мы каждую минуту удаляемся от указанной лучом Стриндберга точки.

Дон поставил рюмку на стол и больше не сводил с нее глаз. Он чувствовал настоятельную необходимость найти хоть какую-то неподвижную точку в рушащемся мире.

– Значит, вы приходитесь Улафу… то есть вы утверждаете, что покойник, найденный в шахте, – ваш сын? Тот, что умер в 1918 году?

– Да… но что касается моего сына, мне не хотелось бы… это ведь не имеет прямого отношения…

Старик посмотрел на Эву. Та была неумолима. Она строго уставилась на отца – рассказывай все, как было.

– Улаф… да, Улаф… я и в самом деле любил мальчика… но…

Голос Литтона неожиданно сорвался. Казалось, он сам удивился своей слабости.

– Ты обещал, – жестко сказала Эва.

Старик затянулся несколько раз подряд, и его окутало облако желто-серого дыма. Он помолчал, видно было, что он пытается справиться с нахлынувшими воспоминаниями.

– Мой Улаф, – прошептал он наконец. – Он родился в конце семидесятых. Уже подростком он научился метать гарпун лучше, чем я или мой отец. Три поколения китобоев… вы-то хоть можете представить, что значит работать на море вместе со своим сыном?

Он закрыл ввалившиеся глаза. Голос его окреп.

– У нас были баркасы на Луфутене и на Свальбарде. Маленькая фирма, еле-еле сводившая концы с концами. Когда в девяносто пятом умер отец, денег почти не осталось. Мальчику тогда было всего семнадцать…

– В девяносто пятом? – прервал его Дон. – Вы имеете в виду – тысяча восемьсот девяносто пятом?

– Ну конечно, – раздраженный тем, что его перебили, бросил Литтон. – В тысяча восемьсот девяносто пятом. В каком же еще!

– Все это сказки, – неожиданно заключил Дон и сделал попытку встать. – Мафусаилов не бывает.

– Сеньор Тительман?

– Вы пытаетесь убедить меня, что вам сто пятьдесят с лишним лет. Не понимаю, зачем…

– Дослушай, Дон… – Опять голос Эвы.

– А тебе, Эва, тоже под сотню? Я, конечно, прошу прощения, но… – Он встал, сильно покачнулся и чуть не упал.

Эва успела ухватить его за рукав.

– …но поверить этому трудно… и невозможно! – закончил он фразу. – Вот именно – невозможно.

– Отцовские химики в двадцатые годы разработали метод резкого замедления старения… – тихо, почти неслышно сказала Эва. – Но потом оказалось, что за все надо платить. Особенно женщинам. В нуклеотидах моей ДНК есть связи, которые…

– Что до меня, пусть все будет как есть, – прервал ее Литтон. – Зачем ковырять старые болячки? Что в этом за смысл?

Дон пошел к бару и наполнил рюмку. Отпил немного и понял, что удержаться от этого вопроса он не в силах.

– В таком случае, Литтон, или Янсен, или не знаю уж как вас называть, мне бы очень хотелось узнать, что случилось с Нильсом Стриндбергом, Кнутом Френкелем и инженером Андре.

Скрежет льда под днищем. Литтон опять посмотрел на Эву и тяжело вздохнул:

– Это я уговорил мальчика следовать за экспедицией, когда шведы взлетели на своем шаре. Речь шла о деньгах… всегда и везде речь идет только о деньгах, и ни о чем ином.

Дон прислонился к бару. Пол под ногами дрожал, но ему казалось, что пол тут ни при чем, что ноги у него дрожат сами по себе.

– Мы, как я уже сказал, были на краю банкротства. И не только мы. Весь Свальбард переживал скверные времена. А Андре и его шведы, со своими немецкими марками, все время в чем-то нуждались, пока готовили экспедицию. Мы, например, перевозили их имущество на остров Датский и назад. За эти несколько недель Улаф очень подружился с Кнутом Френкелем. Он им восхищался, сеньор Тительман… просто боготворил. Знаете, как это бывает у подростков… За несколько дней до отлета Френкель доверил Улафу тайну экспедиции… ну, что мне вам рассказывать – крест, звезда… луч… Когда он мне это рассказал, я тут же сообразил, что вся эта история может принести немалые деньги. Мальчик не хотел… я буквально заставил его отправиться с нами по следам экспедиции. Нас было совсем немного – Улаф, я и еще несколько моих ближайших помощников.

Дон по-прежнему держал в руке бутылку с превосходной русской водкой. Es macht nisht oys, какая разница, решил он, налил еще рюмку и тяжело опустился на диван.

– Так это вы или ваш сын? Кто убил инженера Андре и Стриндберга?

– Убил? – Литтон сурово посмотрел на Дона. – Я попросил бы вас выбирать слова.

– Убил, застрелил, казнил… что вам больше подходит?

Литтон со злостью обернулся к Эве:

– Эва, дорогая, неужели я должен…

Она молча кивнула. Литтон тяжело вздохнул и посмотрел на часы. Неодобрительно покачав головой, он продолжил:

– Разумеется, воздушный шар передвигался куда быстрее, чем наш паровой баркас, но мы, в отличие от них, знали розу ветров наизусть и отлично представляли, куда их понесет. А когда шар вошел в зону паковых льдов, они потеряли скорость. Мы добрались до разбитой гондолы на лыжах с опозданием самое большее на сутки. А дальше оставалось просто идти по следу – до самого туннеля.

– А там?.. – спросил Дон.

– Там… а что – там?.. Когда мы добрались до места, там никого не было… кругом сплошные льды… и круглая дыра.

– Никого не было?

– Может быть, я не совсем точно выразился. Там стояли палатки. Шведы, естественно, сначала разбили лагерь, а потом уже нырнули в этот туннель. Мы хотели быстренько найти крест и звезду в их вещах и сразу убраться восвояси… Но они внезапно появились на поверхности. Дальше началась сплошная каша. Андре первый понял, что мы там делали, а потом и Френкель, и Стриндберг. Пурга была как сейчас. Я не думаю, чтобы Андре мог видеть наши лица. Мы пытались кричать им, что нам нужен только крест, но Андре уже поднял ружье. А потом… это выглядело очень странно: он схватился за шею и упал. За воем ветра мы не слышали никакого выстрела… а когда я обернулся, увидел, что Улаф в ужасе отбросил винтовку… как ядовитую змею. У мальчика и в мыслях не было убивать Андре, он просто решил показать, что и у нас есть оружие. И попал Андре в шею… Шальная пуля, синьор Тительман, шальная пуля.

Дон погладил хрустальный край рюмки. Закрыл глаза и попытался вызвать в памяти негатив, который ему показал Эберляйн в библиотеке. Падающий снег… фигура Андре у провала во льду.

– Шальная пуля, вы говорите… А Кнут Френкель и Нильс Стриндберг? Тоже шальные пули?

Литтон поерзал в кресле:

– Но вы же знаете про ранение Френкеля…

– Отец, – строго сказала Эва.

– Кнута Френкеля убил я. – Литтон отвернулся. – Я выстрелил ему в спину, когда они пытались убежать.

– В спину… – Дон сомневался. – В записях Стриндберга сказано, что Френкель был ранен в живот.

– Пуля прошла насквозь. Входное отверстие на спине, выходное – на животе. – Литтон нагнулся и оставил си-гариллу умирать своей смертью в пепельнице. – Но Нильс Стриндберг оказался крепким орешком. Ему удалось дотащить Френкеля до этой самой расщелины. Как им удалось соскользнуть туда и не разбиться, я до сих пор не могу понять. Но мы сами их видели сверху, хоть и было темно… они еще шевелились. На тридцатиметровой глубине. Улаф плакал и кричал, что мы должны им помочь. Но Френкеля было уже не спасти, а Стриндберг выдал бы нас. Как только мы добрались бы до Свальбарда, нас просто-напросто повесили бы… так что мы оставили все как есть.

– То есть вы оставили их медленно замерзать…

Дон посмотрел на Эву. Лицо ее окаменело. Она, не отрываясь, смотрела на сложенные на коленях руки.

– И что вы стали делать потом, когда разделались со шведами?

– Потом… – пробормотал Литтон, – потом мы спустились в туннель. А там, внизу… – Старик закрыл глаза. – Там, внизу, мы увидели мир, который не умели и не могли понять. Мы же были простые норвежские китобои, сеньор Тительман. А то, что мы увидели, было… непостижимо. Единственное, что нам удалось сообразить, – крест и звезда Стриндберга служат ключом в этот Подземный мир. А чтобы понять, какова цена этого ключа, мы через посредника связались с немецкими банкирами, которые финансировали экспедицию.

Дон сразу вспомнил Вевельсбург. Эберляйн рассказывал про условия, поставленные Фонду норвежцами, – те хотели остаться единственными владельцами креста и звезды, и за каждую экспедицию в Подземный мир им должны были платить.

– Не только платить, – хмыкнул Литтон. – Теперь мне понятно… Значит, немцы хотели представить вам дело так, что мы были просто ключниками? Поначалу, может быть, так оно и было, но потом мы стали сотрудничать на равных. А наши ученые были едва ли не успешнее, чем их. Должен сказать, что это малопонятное занятие – превращать смутные видения в химические формулы и военную технику. Может быть, на это способны только гении. Достаточно вспомнить про открытия Фрица Хабера…

Дон вспомнил диораму газовой атаки в военном музее в Ипре, и его затошнило… Камилл Мальро. Убит врагом. Звезда в его мертвом рту… Улаф…

– Если вы достигли таких успехов, – проворчал он, – почему ваш собственный сын спрятал звезду в могиле, а крест унес в шахту?

– Брат так и не простил отцу убийство шведов, – внезапно сказала Эва.

– Улаф никогда и ничего никому не прощал, – прошипел старик, но тут же снова взял элегическую ноту. – Он прежде всего не простил самому себя нечаянное убийство инженера Андре. Мы долго надеялись, что он одумается и станет нам помогать, но мальчик и слышать не хотел о подземном туннеле. Он считал, что это что-то вроде вестибюля в преисподнюю. Как только мы вернулись на Свальбард, он порвал все контракты и уехал.

– Нифльхеймр, – прошептал Дон.

Литтон осклабился.

– Но мы не выпускали его из виду. Он все же, как-никак, был моим сыном. Он жил своей жизнью, но под негласным присмотром. Мы боялись, что он разболтает все тайны – наши и Фонда. Он получил хорошее образование и стал преподавателем древнескандинавских языков в Сорбонне. В Париже. Казалось, он совершенно потерял интерес к нашим делам, и мы ослабили наблюдение. Поэтому мы ничего не знали ни о каком Камилле Мальро, не знали и о том, какой нервный срыв был у мальчика, когда он понял, откуда взялся этот газ, которым накрыло окопы в Ипре…

Старик высунул черно-серый язык и долго облизывал губы.

– Война уже шла к концу… В январе 1917 года он внезапно появился на нашей базе на Шпицбергене…

– Улаф?

Литтон кивнул.

– Он сказал, что заинтересовался нашим предприятием. И знаете, сеньор Тительман, это было как раз то, о чем я мечтал все эти годы. В свете военных успехов все выглядело очень обнадеживающе, дела были все крупнее, да и уверенности в себе у нас поприбавилось. Наши ученые нашли там, в глубине, кое-какие ключи к загадке старения… те самые двойные спиральки нуклеиновых кислот… Сегодня эти сведения составляют основу довольно примитивных теорий о ДНК… Но вместо того, чтобы включиться в работу и помогать нам, Улаф просто-напросто украл звезду Стриндберга и крест. Мальчик спланировал все очень тщательно… В его квартире в Париже он оставил кое-какие намеки… мы были вне себя.

Литтон на удивление легко поднялся с кресла и пошел к секретеру. Наглухо залепленные снегом окна перебрасывались его отражением. Он долго листал бумаги. Наконец нашел то, что искал, и прочитал:

– Известен мне чертог на мертвом берегу,

Дверьми на север обращен; не достигают

Туда лучи живительного солнца.

Сочится желчью черный потолок, а стены

Не сложены из тесаного камня,

А сплетены из ядовитых змей;

В чертоге том презренные убийцы

Осуждены искать неверный брод

В потоке ядовитом и бурливом.

Дон вспомнил почти черную первую страницу в таблоиде: дисплей мобильного телефона Эрика Халла. Распадающаяся на квадратики пикселей надпись мелом на стене шахты.

– Нифльхеймр, – сказал он.

Литтон резко повернулся к нему:

– Не правда ли, странно? Мы перелопачиваем всю мировую литературу, изучаем всевозможные мифы и при этом забываем наши собственные. Нифльхеймр… Царство Хель, преддверие ледяной северной преисподней. Дело в том, что…

Литтон перевел взгляд на окно. Ничего не было видно, но, судя по вою ветра, шторм продолжался.

– Дело в том, что Улаф бросил нам последний вызов. Он знал, что мы будем обыскивать его квартиру в Париже, поэтому оставил своего рода завещание… последнюю загадку, обращенную ко мне, собственному отцу. Он писал, что похоронит крест и звезду в разных могилах, чтобы они никогда больше не встретились. И если я начну искать эти дьявольские штуки, мне придется пройти через все врата преисподней, где они будут лежать до скончания времен.

– Все врата преисподней… – пробормотал Дон. – А дорогу туда он не описал?

– Он был дьявольски умен, мой Улаф… Вы знаете, сеньор Тительман, можно сказать, что дорогу туда он описал. В квартире мы нашли заметки об этрусских некрополях, пещере Матто в Бразилии, Рама в Индии, пещере у подножия горы Эпомео на острове Искья под Неаполем, колодце в Бенаресе, пирамидах в Гизе, Куэва де лос Тайос в Эквадоре, лабиринте под Маунт Шаста в Калифорниии… преисподних на Земле много, выбирайте любую… Он предлагал нам поискать где угодно… но там не было ни слова ни о фалунской шахте, ни о младшем лейтенанте Камилле Мальро, ни о Нифльхеймре. И мы искали, сеньор Тительман… мы искали. Где мы только ни искали, но нужной преисподней так и не нашли.

– Звезда во рту любимого человека на кладбище Сен Шарль де Потиз. А крест – в своей собственной руке, у врат ада в заброшенной шахте под Фалуном…

– Он наверняка докопался, что вход в Нифльхеймр находится именно там. Он был очень добросовестным, мой мальчик…

Дон прикрыл глаза. Замелькали газетные строчки, фотографии… удивительным образом сохранившиеся отпечатки пальцев на шиле – отпечатки пальцев самоубийцы.

У него оставался только один вопрос:

– Почему Улаф решил покончить счеты с жизнью?

Литтон горестно покачал головой. На вопрос ответила Эва:

– Я думаю, он не хотел жить после смерти Мальро. Он хотел спрятаться куда-то подальше от солнца… туда, где убийцы вроде него самого осуждены искать брод в ядовитых потоках смерти… без малейшей надежды…

– Кто знает, что произошло там, внизу, – коротко резюмировал Литтон.

Дон опять откинулся на спинку дивана:

– И когда вы услышали про находку в шведской шахте, вы послали туда Эву?

– Да… она прекрасно владеет шведским и знает страну. У нее же муж был шведский адвокат… в середине века.

– Мой муж умер бездетным, – мрачно сказала Эва.

– Но когда она приехала, Эрик Халл был уже мертв, а крест исчез, так что она…

– Я услышала по радио, что убийца арестован. Первое, что мне пришло в голову, – человек из Фонда. Чтобы лучше понять, что произошло, я представилась адвокатом, благо кое-какие юридические формулировки еще не выветрились из головы.

Она попыталась улыбнуться, но Дон оставил улыбку без ответа.

– А затея с Мурманском и ледоколом? Это ваших рук дело? – обратился он к Литтону.

– Самый простой способ отправиться в Арктику, не вызывая подозрений. Я бы охотно заплатил за ваши билеты, но, насколько я понимаю, Эва уговорила вашу сестру взять на себя расходы… А теперь…

Литтон поднял с дивана шубу, накинул на плечи и повернулся к Дону, улыбаясь:

– Я вам дал целых двадцать минут, сеньор Тительман. А теперь пора заниматься делами.

Он взял со стола крест и звезду и собирался уже сунуть их в карман, но Дон ухватил его за руку. Старик засмеялся:

– Вряд ли вы со мной справитесь…

– Вы забыли войну… – сказал Дон. – Если вы научились так хорошо толковать эскизы и видения из Подземного мира… что было после? Когда у вас уже не было ни креста, ни звезды?

Литтон сделал попытку освободить руку:

– Тогда речь шла только о выживании, сеньор Тительман. Только о выживании.

– Вы стали сотрудничать с нацистами, не так ли? После того как Фонд с ними расплевался? Эберляйн рассказывал в Вевельсбурге, что их работа с Гиммлером прекратилась еще до войны.

– Я уже сказал, сеньор Тительман. Речь шла только о выживании.

– Ваш Фриц Хабер снабдил нацистов Циклоном-Б. Чем еще вы их порадовали? Ракетами Фау-2? Реактивными двигателями?

Литтон яростно вырвал руку:

– Они не хотели нас слушать! В этом была вся проблема. Они не хотели нас слушать! Их идиотская расовая ненависть… еврейский вопрос… Они никак не могли сообразить, что в создании ядерного оружия мы продвинулись куда дальше, чем Фонд.

Дон посмотрел на него с сомнением:

– У нацистов не было атомного оружия. Может быть, какие-то эксперименты они и проводили, но далеко не продвинулись.

– Это именно то, что я пытаюсь вам втолковать! Они совершенно ошалели. Они не верили в теории, потому что среди ученых, занимающихся ядерной физикой, было слишком много евреев. Они хотел иметь «немецкую физику» – арийскую от первого до последнего атома. Они не слушали наших аргументов, нашему лучшему физику Гейзенбергу эсэсовцы постоянно вставляли палки в колеса, отказывали в финансировании. А когда нам, несмотря на все это, все же удалось построить небольшой реактор и мы стали получать обогащенный уран и тяжелую воду, было уже слишком поздно. Война была проиграна.

– Значит, вот почему вы обосновались с вашей «Литтон Энтерпрайзис» в Аргентине… Вас могли пригласить на Нюрнбергский процесс… и не в качестве свидетелей…

– Сеньор Тительман… мы развернули деятельность в Аргентине еще в 1917 году, сразу после разрыва с Фондом. Это был способ маскировки. «Литтон Энтерпрайзис»… компания была создана якобы для торговли крупным рогатым скотом. Ни Фонд, ни союзники понятия не имели, откуда нацисты получают помощь. Может быть, кто-то и догадывался… А теперь…

Литтон опустил крест и звезду в карман шубы.

– А теперь иное время. Мы не просто спустимся в подземные залы и будем прислушиваться к таинственным сигналам и пытаться их истолковывать, как тогда… мы попытаемся открыть ворота в иной мир.

Литтон повернулся и вышел из каюты.

Ключ дважды повернулся в замке.

50. Под водой

В 380 морских милях к северу от Нордкапа арендованная Фондом подводная лодка военного флота Германии настигла, ледокол. Капитан отдал приказ выключить дизели и перейти на водородные двигатели. Лодка бесшумной тенью скользила в двадцати метрах под килем «Ямала».

Отсюда Елена слышала могучий равномерный гул циклопических винтов ледокола.

В тесной кают-компании было тихо, за исключением периодического бульканья в балластных цистернах. В ненужные разговоры никто не вступал. Несмотря на противорадарную защиту, капитан посоветовал арендаторам избегать любого риска, тем более что никто точно не знал, каким поисковым оборудованием располагает «Ямал».

От профильтрованного воздуха и постоянно высокого атмосферного давления у Елены все время болела голова. Она лежала на одной из узких коек, расположенных вдоль наклонной стены кают-компании. Здесь же, на других койках, валялись несколько тщательно отобранных коммандос – Фатер отбирал их в соответствии с рекомендациями полиции безопасности. Нужны были люди с опытом боевых действий в условиях Арктики. Немалое значение придавалось и умению держать язык за зубами.

Иногда Елена чувствовала, как лодка слегка наклоняется, повинуясь повороту кормовых горизонтальных рулей. Она повернулась и посмотрела на Фатера. Тот о чем-то перешептывался с Эберляйном, согнувшись над столом с картой.

Они долетели самолетом до самой северной оконечности Скандинавии и там, на военно-морской базе в Нарвике, погрузились на подводную лодку. У них почти не оставалось времени – ледокол приближался к указанной на сфере точке. Но сейчас, через сутки, Фатер, казалось, начал сомневаться, что Тительман и Эва Странд и в самом деле находятся на борту «Ямала».

Из обрывков разговора Елена поняла, что они уже прошли восемьдесят третий градус северной широты, а ледокол и не собирался менять курс. Даже скорость не снизил – продолжал и продолжал неторопливо давить льды своей могучей грудью.

Она краем уха прислушивалась к их все более горячему спору, но не говорила ни слова. У нее больше не было желания подкидывать Фатеру ответы на загадки.

Та рука, которая одним нежным прикосновением помогла ей оправиться после взрыва, перевернула что-то и в ее душе. Ей по-прежнему трудно было смотреть на Фатера, но страха уже не было. Она освободилась от пут. Эта невидимая рука словно бы пробудила дремавшие чувства, о существовании которых она и не подозревала. Вдруг Елена обнаружила, что ее загадочные для нее самой способности постепенно возвращаются. Иной раз она ощущала себя шестилетним ребенком.

Фатер заподозрил что-то неладное: он запретил ей свободно передвигаться по кораблю, хотя в подлодке всего 56 метров и в коридорах полно мужчин в военной форме. Может быть, боялся, что она их потопит. Просто возьмет и отправит на морское дно – запоздалая, но все же месть.

Но ему не следовало беспокоиться. Мысли Елены были очень далеко от Северного Ледовитого океана.

Ее постоянно влек за собой ласковый голос матери, она шла через светлые комнаты, где был когда-то ее дом, слышала смех и голоса сестер. Там ей было хорошо и покойно, у нее не было никаких забот. Она снова была маленькой девочкой.

В том, что крест находится на ледоколе, она была совершенно уверена. Ей достаточно было зажмуриться, и она видела его силуэт настолько четко, что он не мог не быть где-то рядом. В пятидесяти метрах над ее головой. Подняться по веревочному трапу и… Крест и звезда в руках очень старого человека. За последние часы он несколько раз зажигал горелку, и Елена абсолютно точно знала координаты точки, куда указывает луч.

Она закрывала глаза, прислушивалась к себе – и все яснее слышала голос матери. Все шепоты слились в один, и она слышала его непрерывно с той самой минуты, когда они подошли вплотную к ледоколу. Охотнее всего ей хотелось бы исчезнуть, затеряться во времени и пространстве… но голос этот изменился, он становился все более и более требовательным, словно ждал ее ответа. Раз за разом в ее больной голове звучали знакомые слова:

– Devi portarcela, Elena, отдай это нам. Questo deve finire, надо положить этому конец.

Елена не знала, что на это ответить. Ей хотелось просто лежать и слушать, снова погрузиться в детские мечты… видеть перед собой дверцы кухонных шкафчиков, золотисто-желтые обои… а вон там, на стуле, плащ, мама сейчас его наденет.

– Devi portarcela, Elena, —сказал голос.

Зеленые глаза матери наполнились болью.

– Deve finire, надо положить этому конец.

И она с удивлением поняла, что отвечает:

– Ti sento, я слышу тебя. Ti sento, madre.

И в эту секунду Елена почувствовала, как от креста, пройдя без труда бронированный корпус ледокола, на нее накатила огромная теплая волна. Она задохнулась от счастья.

51. Смена курса

Вой ли ветра был тому виной или скрежет льда – Дэвиду Бейли не спалось. Он не знал, сколько уже ворочался в постели, но сна не было ни в одном глазу. Он потянулся к ночному столику, снял наглазник и взял в руки коммуникатор. Он всего лишь хотел посмотреть, сколько времени – оказалось, три часа ночи. Но тут же его внимание привлекло нечто другое. Показания GPS-датчика, подключенного к навигационной системе корабля, вовсе не соответствовали тому, что он ожидал увидеть.

Что-то со спутниковой ориентацией, подумал Бейли, вращая колесико настройки, но показания навигатора на мерцающем зеленоватом экранчике упрямо не хотели меняться. Он полежал немного, пытаясь понять, что бы это могло значить, но никакого иного объяснения придумать не мог – ледокол изменил курс.

Корабль сделал полный разворот и вместо Северного полюса прокладывал дорогу на юг.

Бейли поднялся в рубку. Двери были заперты, но он настойчиво постучал, и ему в конце концов открыли. На вахтенного цифры на маленьком экранчике коммуникатора никакого впечатления не произвели. Матрос молча показал рукой на пульт управления, где стояли, уставившись в мониторы, капитан и главный инженер «Ямала».

Носовая палуба была почти не видна, хотя сейчас туда были направлены все прожекторы, – всё застилала бешеная круговерть метели.

Бейли подошел к капитану, но тот даже не поднял головы, уставившись на вращающийся луч на экране радара.

– Сергей Николаевич, почему мы повернули? Что я должен сказать пассажирам?

Капитан, ни слова не говоря, повернулся и посмотрел на него. Губы его были плотно сжаты. В темных зеркальных очках Бейли видел только свое собственное отражение.

– К сожалению, мы дойдем до полюса с опозданием, – услышал он голос главного инженера, – непогода, знаете ли, и другие факторы. Мы ляжем в дрейф на несколько дней, примерно тридцать миль отсюда к югу.

– Дрейф? – задохнулся Бейли. – Но в контракте…

– Как вы сами понимаете, на первое место мы всегда ставим безопасность пассажиров.

Капитан угрюмо молчал. Бейли огляделся.

Среди морских мундиров он заметил фигуру старика. Он вспомнил – это был тот самый старик, который хотел сам командовать погрузкой своего багажа на корабль.

Как руководитель экскурсии, Бейли знал всех пассажиров. Но с этим стариком, как и с его молчаливыми спутниками, он после отплытия не говорил ни разу. Они не выказывали никакого интереса к арктической фауне.

Литтон привел сюда и своих подручных. Они окружали его плотной группой – все, как на подбор, черноглазые и черноволосые. Бейли с дежурной улыбкой протянул Литтону руку, но тот словно бы и не обратил на это внимания; скрестив руки на груди, старик произнес:

– Сеньор Бейли, я уже собирался вас будить. Вам нужно немедленно известить пассажиров, что на корабле кое-что изменилось. Им важно это знать.

– Вот как, – растерялся Бейли, – но сейчас только полчетвертого утра… Я полагаю, все спят, и… я должен обдумать…

– Сеньор Бейли, вы меня неправильно поняли. Это не просьба. Вам не надо ничего обдумывать, достаточно ваших успокаивающих интонаций.

Бейли успел посмотреть на бейджики – Мойана и Ривера. Два здоровенных парня взяли его под руки и поднесли к микрофону.

Литтон отрегулировал микрофон под рост Бейли и положил палец на кнопку:

– Вы должны сказать следующее… – Он протянул Бейли листок. – И будет лучше для всех, если вы не станете отклоняться от текста.

Бейли пробежал глазами текст.

– Сдать все электронное оборудование? – произнес он заикаясь. – Телефоны, камеры… какая в этом необходимость?

Он умоляюще посмотрел на капитана, но тот хранил мрачное молчание.

Литтон нажал кнопку. Из репродукторов по всему кораблю послышался треск, потом свист. Дэвид Бейли прокашлялся, с отвращением посмотрел на листок в руке и начал читать. Голос у него дрожал.

* * *

Эва внимательно посмотрела на Тительмана – не спит ли он? Дон полулежал на диване с закрытыми глазами. Уже пару часов в капитанской каюте царила полная тишина, нарушаемая лишь еле слышным отсюда хрустом ледяных глыб.

Выслушав длинный рассказ Агусто Литтона, Дон не задал ей ни единого вопроса. Он словно перешел в другое измерение – закрыл глаза и смолк. Что он думает по поводу всей этой истории, Эва могла только догадываться. Но почти наверняка сомневается в ее правдивости.

Между тем все, что рассказал Литтон, было правдой – от первого и до последнего слова. Годы уже начали сливаться между собой, ей было трудно точно датировать то или иное событие – но то, что она и ее отец жили слишком долго, было горькой, неоспоримой истиной. Инъекции, которые ей делали, когда она была подростком, были болезненны, после них остались шрамы и другие, еще более тяжелые последствия, но задачу свою они выполнили. Так же, как и у отца.

Они остановили биологические часы, встроенные в каждого живущего на земле человека, остановили генетический будильник, поставленный на определенное время. Спустя девяносто лет после первой инъекции клетки ее тела по-прежнему ухитрялись воспроизводить сами себя без малейших дефектов и мутаций.

Может быть, кожа стала чуть тоньше, суставы не такие гибкие… Но в остальном ее тело, так же как и у брата в шахте, было словно законсервированным… В том, что этот проклятый туннель, этот вход в Подземный мир поставил их вне времени, заключалась горькая ирония. Они словно уравнялись – брат и сестра. Мертвец и живая женщина.

Цена, заплаченная ей, была непомерно высока. Она не могла иметь детей. Но тогда никто даже не догадывался, что инъекции могут дать такое осложнение. Отец всегда говорил, что это непостижимый подарок судьбы, что долг этот невозможно вернуть, – и до поры до времени она верила ему безоговорочно.

Иногда Эва спрашивала себя: живет ли она в самом деле? Потому что жизнь – это возможность выбора, а выбора у нее никогда не было.

За исключением разве что Стокгольма… Она прожила со своим мужем почти двадцать лет, до и после войны, но потом он умер, и она вернулась под крыло отца.

Единственное, что их объединяло, – оба тосковали по Улафу, чья жизнь кончилась так рано. И то она иногда сомневалась – тоскует ли отец по Улафу или просто не может примириться с утратой креста и звезды Стриндберга?

Она была в туннеле только один раз. Ей тогда было десять лет, и она вспоминала этот эпизод как видение ада. Она до сих пор помнила этот звук, он до сих пор стоял у нее в ушах… но никакие мистические видения ее не посещали.

Она больше туда не возвращалась. И в военных изысканиях не принимала участия. Вместо этого она взяла на себя заботы о практической стороне жизни отца. И из тех, кто когда-либо спускался в туннель, жива, наверное, только она одна. Единственный человек, кто знал, откуда взялись невероятные знания ее отца.

Но, насколько ей было известно, отец в последнее время занимался какими-то странными экспериментами – хотел наладить контакт с другим миром, свидания с которым он до сих пор, благодаря инъекциям, счастливо избегал.

Люди, которых Литтон взял с собой, обладали, по его мнению, достаточной ментальной энергией, чтобы открыть подземный портал. К чему он стремился? Абсолютное знание, никаких намеков и видений – он хотел получить полную, неоспоримую ясность. Она последовала его инструкциям, поехала в Фалун, нашла этого Дона Тительмана. И неожиданно он так сильно напомнил ей погибшего брата, что она решила: это не может быть случайностью.

Во время их скитаний Эве становилось все менее ясно, что именно она хочет достичь, вернув отцу крест и звезду Стриндберга. Она не знала, хочет ли она ему помочь или хочет раз и навсегда покончить с его проклятым Подземным миром.

И она так хотела защитить Дона от неизбежного конца… Она поправила его бархатный пиджак и села рядом, ни о чем не думая, только вслушиваясь в его дыхание.

Дон почувствовал прикосновение и хотел поймать ее за руку. Он должен наконец получить ответ на все вопросы.

Для своих ста лет она неплохо сохранилась. И конечно, ей очень повезло с этой игрой в адвоката, ее могли тут же разоблачить. Но, как говорят, a mentsh on mazeliz vi a toyter mensh, кому не везет, тому лучше помереть.

Он улыбнулся, вспомнив все их приключения, все, что уместилось между капитанской каютой на «Ямале» и комнатой для допросов в Фалуне.

Он вспомнил Ипр, кладбище Сен Шарль де Потиз, и почувствовал, что ему ее не хватает, хотя Эва сидела в двух шагах от него.

Он поднял глаза и хотел что-то сказать, но в этот момент наступила полная тишина, а потом задрожал хрусталь в баре.

Ледоход начал торможение.

52. Вход в туннель

Лопасти вертолета начали медленно, словно нехотя, вращаться – с таким душераздирающим ревом, что Дон закрыл руками уши. Но получилось закрыть только одно ухо, потому что свободна была только одна рука. За другую его схватил Мойана и потащил к стартовой площадке на корме ледокола.

Рядом с ним шла Эва. Она, борясь с ветром, сильно наклонилась вперед и сунула руки в карманы куртки. Под растущим слоем снега седые пряди на непокрытой голове были совершенно незаметны. Дон покосился на нее – глаза у нее были красными.

Агусто Литтон даже не позаботился зайти за ними в капитанскую каюту. Старик уже стоял у дверцы в кабину вертолета и что-то кричал – что именно, за ревом двигателя слышно не было. Под конец он махнул рукой и жестами приказал своим людям грузить последний сундук.

Дон узнал Риверу из соседней каюты – тот ухватился за рукоятку и одним движением забросил тяжелый ящик в грузовой отсек вертолета.

Из кабины опустили маленькую алюминиевую лестницу. Нижняя ступенька ее тут же утонула в дециметровом слое снега.

Лыжи вертолета скользили под ударами ветра – Дон вообще не понимал, как может эта штуковина подняться в воздух при таком шторме.

Но старик выглядел совершенно спокойным, он даже улыбнулся, подталкивая Дона к желто-зеленой пасти кабины.

Эва села рядом с Доном и съежилась, пытаясь согреться. Из кабины вертолета убрали все ненужное, стекла были изукрашены причудливым морозным узором. Дон подул на руки и потоптался немного на железном полу.

Латиноамериканцы молча усаживались на скамейки, изо рта у них вырывались густые облака пара.

Под конец у трапа остался один Агусто Литтон. Он осмотрелся и поднялся по лесенке, которую тут же убрали. Старик постучал в окно кокпита и показал большой палец: пора.

Рев двигателей стал еще сильней – а Дон-то уже подумал, что это невозможно, – и вертолет, покачиваясь, поднялся в воздух. Машину почти сразу тряхнуло и сильно накренило. Послышался скрежет и грохот железных ящиков – никто не позаботился толком принайтовить их в грузовом отсеке. Эва прижалась к нему и закусила губу до крови.

В последнюю секунду пилот, громко и разнообразно матерясь на каком-то испанском диалекте, все же выровнял машину. Вертолет завис на пару секунд рядом с радарной мачтой, потом развернулся и взял курс на юго-запад.

Внизу в ярком свете прожекторов что-то блеснуло… в кипящих черных волнах показался большой сигарообразный предмет. Но чем дальше они удалялись от ледокола, тем больше Дон уверялся, что это был оптический обман, галлюцинация, – ничего удивительного в его состоянии. Через пять минут огни «Ямала» были уже еле заметны, но потом исчезли и они, и вертолет продолжил свой курс в грозном мраке полярной ночи.

В мертвенном дежурном свете лица южноамериканцев с поблескивающими белками глаз напоминали древние индейские маски. Они молчали, но даже если бы и захотели поговорить, вряд ли услышали бы друг друга в реве двигателя, многократно усиленном голыми стальными стенами кабины.

Дон посмотрел на них. Мойана сидит напротив, на коленях автомат. Рядом с Мойаной – Ривера, он теребит в руках резиновую маску, даже не маску, а что-то вроде капюшона с прорезями для носа и рта.

Эва закрыла глаза, нос у нее заострился. Единственным человеком, сохранявшим хорошее расположение духа, был Агусто Литтон.

Дон уставился на молочно-белые крест и звезду, лежавшие на коленях у Литтона. Его мучила морская болезнь, а эти два предмета были, наверное, единственной неподвижной точкой в трясущемся и грохочущем вертолете.

Вдруг он заметил, что крест постепенно меняет вид. Металл становится все более прозрачным и словно бы начинает светиться изнутри. Вслед за крестом прозрачной стала и звезда. Реакция сплавления началась спонтанно – до этого такое удавалось лишь при нагреве.

Вертолет словно бы провалился – у Дона появилось сосущее чувство в животе, он вцепился руками в скамейку и инстинктивно потянулся к своей сумке. Посмотрел на Эву – было слишком темно, и выражения ее лица он не разглядел.

Он представления не имел, что его ждет. Но когда вертолет приземлился, Дон даже не удивился – он уже видел эту картину на расплывчатом негативе у Эберляйна.

Огромная пропасть совершенно правильных круглых очертаний, словно вырезанная по чертежу. Она чем-то напоминала гигантскую глотку. Вертикальный туннель был таким широким, что противоположную стену едва можно было различить. И все же Дон предпочитал смотреть именно туда, не заглядывая в бездонную глубину.

Вертолет стоял примерно в ста метрах от туннеля. Латиноамериканцы уже начали подтаскивать свои стальные ящики к краю. Дон поплотнее закутался в куртку – было очень холодно. Мойана и Ривера взяли один из сундуков и, раскачав, кинули в туннель.

– El fin del viaje, конечная остановка, – крикнул Агусто Литтон, перекрывая вой ветра. – Мне очень жаль, сеньор Тительман, но ваше путешествие заканчивается именно здесь.

Он жестом подозвал Мойану – тому пришлось приникнуть ухом чуть не к губам Литтона, чтобы выслушать последние наставления. Дон заметил, как медная рябая физиономия разочарованно вытянулись.

– Вы, сеньор Тительман, останетесь вместе с Мойаной наверху. Так сказать, на страже, – крикнул Литтон. – Надеюсь, вы приятно проведете время.

Он взял Эву под руку и увлек за собой. Они подошли к краю пропасти и, не останавливаясь, шагнули в бездну. Дон только что видел их рядом и, наверное, моргнул или зажмурился от холода – когда он вновь открыл глаза, их уже не было.

Южноамериканцы беспокойно загалдели, но смятение продолжалось недолго – один за другим они исчезли в зияющем жерле туннеля.

Дон и Мойана остались одни. По-прежнему вьюжило.

Прошло уже больше часа. Мойане, по-видимому, наскучили его обязанности, и он пошел вокруг отверстия – может, хотел на всякий случай измерить периметр шагами.

Дон сидел у края, время от времени поглядывая в бездну, – каждый раз у него начинала кружиться голова, но удержаться он не мог. Он думал о Нильсе Стриндберге.

Именно эта картина открылась Стриндбергу, Андре и Френкелю тем рождественским днем 1897 года…

Внутренние стены туннеля были словно покрыты лазурно-фиолетовой глазурью, а по стенам, уходя в бездну, змеились вздутые, как вены, искрящиеся жгуты. Удивительно – на стенах не было ни капли влаги, несмотря на чудовищное давление океана. Полое щупальце, уходящее к центру Земли в океане ледяной воды… Дон не понимал, как могли Эва и Литтон остаться в живых после такого падения.

Он услышал приближающиеся шаги. Мойана закончил очередной обход пропасти и склонился над ее сияющей пастью:

– Es un milagro, ¿no? Чудо какое-то, правда?

Дон механически кивнул и осторожно подполз поближе к краю, пытаясь понять, что произошло с Эвой и Литтоном. Глянцевые стены уходили вертикально вниз.

Латиноамериканец снял перчатку, присел рядом с Доном на корточки, пощупал край пропасти и вскрикнул – рука его прилипла к стене, словно та была намазана каким-то суперклеем. Перепугавшись, Мойана попытался освободить руку. Это ему удалось, но далеко не с первой попытки – рука отлипла от стены со странным чмокающим звуком.

– Попробуй сам, – прошептал Мойана. Черные глаза его были совершенно круглыми, рябая физиономия посерела.

Дон осторожно прикоснулся к краю. Словно бы какая-то невидимая сила стянула с него варежку. Дон не успел и слова сказать, как та исчезла в пропасти.

Стены, оказывается, были покрыты клейким текучим слоем, напоминающим расплавленное стекло. Странно, что он до сих пор этого не заметил.

Мойана подошел совсем близко к пропасти – он теперь стоял и балансировал на самом краю. В его позе, как показалось Дону, было что-то угрожающее. Дон встал и на всякий случай отошел подальше, чтобы Мойана не смог за него ухватиться.

Южноамериканец поднял ногу в унте, словно намереваясь шагнуть в бездну. Он расставил руки, пытаясь сохранить равновесие под непрекращающимися порывами ветра.

Но в тот самый момент, когда Мойана уже, казалось, принял решение, он вдруг дернулся и судорожно ударил себя по шее.

В первую долю секунды Дону показалось, что парень прихлопнул какое-то насекомое, но почти сразу из-под руки Мойаны хлестнула пульсирующая струя крови. Снег вокруг стал кроваво-красным. Несколько мгновений Мойана пытался удержаться в стоячем положении, но ноги его подогнулись, и он рухнул в пропасть.

Дон повернулся лицом к ветру и вгляделся в темноту, прикрывая глаза от колючего снега. Сначала он решил, что галлюцинирует – лед ожил!

Он двигался на него, как серо-белая волна. Потом из этой волны выкристаллизовались фигуры в зимнем камуфляже… больше он ничего не видел, потому что его швырнули на лед и кто-то упал сверху. Рот его мгновенно оказался забитым снегом, к тому же чей-то локоть уперся в шею, не давая дышать. Он с трудом повернул голову, жадно вдохнул ледяной воздух и закрыл глаза, ожидая худшего.

Когда он в следующий раз поднял веки, увидел в дециметре от своей головы колесо кресла-каталки.

– Дон Тительман, – произнес хорошо знакомый голос. – Вы и в самом деле становитесь утомительным.

Захват немного ослаб, Дон сумел повернуться на спину и увидел обезображенную ожогами физиономию Фатера.

– Признайтесь, вы очень торопились покинуть нас в Вевельсбурге. Но я-то очень хотел с вами встретиться.

Мертвый глаз, живой глаз. Чересчур живой.

– Поднимите его, – распорядился Фатер.

Дона подняли и поставили на ноги. Он поскользнулся и чуть снова не упал. Рядом с Фатером стоял Эберляйн в камуфляже и неизменных поляризованных очках, а за спиной его маячил человек-жаба.

– Подумайте, решение загадки совсем рядом, а вам даже не дали посмотреть, – сочувственно сказал Фатер. – Елена?

От группы коммандос отделилась фигурка в камуфляже, на ходу снимая маску. Женщина с зелеными глазами. Он запомнил ее с ножом в руке.

– Да, Фатер?

– Мы возьмем Тительмана вниз. Для него это будет достойный конец.

На руку ему надели браслет наручников.

– И помни, Елена, ты отвечаешь за него головой.

Она протянула руку, и Фатер защелкнул на тонком запястье второй браслет.

Фатер подкатил совсем близко к краю. Некоторое время он завороженно смотрел в пропасть, потом повернулся и сказал:

– Все. Хватит разговоров.

Елена прикоснулась сапогом к краю пропасти и кивком приказала Дону сделать то же самое. Он прижал сапог, и тот намертво прилип к краю – словно бы его схватила невидимая рука и пыталась утянуть внутрь. Елена внимательно посмотрела на Дона:

– Venga, signor Don. Пора.

Дон нерешительно снял свои летчицкие очки и зажмурился. В следующее мгновение Елена дернула наручники, и они полетели вниз.

53. Черное солнце

Стена туннеля засасывала его со все возрастающей скоростью. Он чувствовал, что намертво приклеен к стене, как муха к полоске липучки, он даже пошевелиться не мог – и все же ему казалось, что он летит куда быстрее, чем если бы это было просто свободное падение. Вниз смотреть он не мог, ветер буквально выкалывал глаза, – поэтому он поднял голову и смотрел на собственные волосы, поднявшиеся над головой, как веник. Самого отверстия с бушующей над ним вьюгой уже давно не было видно, но в туннеле не было темно. От лазурно-фиолетовых стен исходил холодный пульсирующий, иногда искрящийся свет, похожий на свет звезд в ночном небе. Над ним скользили фигуры в камуфляже. Он видел Фатера, болтающегося в своем кресле-каталке, – тот был всего метрах в десяти над ним. Рядом с Фатером скользили Эберляйн, похожий на прикнопленную к стене бабочку, и нечто, похожее на огромный бильярдный шар: человек-жаба.

В первые мгновения Дон был настолько напуган, что ни о чем не мог думать. Он обхватил сумку и изо всех сил сжал челюсти. Но они летели уже несколько минут – во всяком случае, ему так показалось, – и он начал размышлять, чем кончится это безумное, но все же какой-то неведомой силой управляемое падение.

Он смутно вспомнил, что людям никогда не удавалось пробурить земную кору больше, чем на двенадцать километров. Или это глубина Марианской впадины? Нет, там, кажется, одиннадцать… Но этот уровень они, по его расчетам, давно миновали.

Где-то высоко над ними тяжело ворочалась исполинская туша Северного Ледовитого океана. Скоро они должны попасть в мантию Земли – с кипящей магмой, расплавленными металлами и прочими прелестями. Из всех определений ада Дону всегда самым понятным было «геенна огненная», но никаких признаков повышения температуры он не замечал – наоборот, становилось все холоднее.

Он с трудом повернул голову и посмотрел на Елену. Глаза ее были закрыты, а губы шевелились, как в трансе.

Спит она, что ли, как это может быть? – удивился Дон и хотел было дернуть за наручники, но лицо ее излучало такой радостный покой, что он раздумал. Теснее прижал к себе сумку и тоже закрыл глаза.

Он не открывал глаз так долго, что веки чуть не примерзли к роговице. Лицо онемело от холода.

Вдруг он заметил, что свист ветра стал тоном ниже. Поначалу Дон решил, что принимает желаемое за действительное, но вскоре понял – скорость падения уменьшилась. Свист перешел в тихий шепот, и они медленно, как два перышка, опустились на дно туннеля, покрытое густым жемчужно-серым туманом.

– Они ждут нас. – Голос Елены из тумана.

Дон попытался пошевелить плечами, но плечи по-прежнему были намертво приклеены к стене.

Глаза его начали привыкать к слабому свету. Их окружал туман. Было невыносимо холодно.

Он нацепил свои летчицкие очки и сделал несколько гримас – ему показалось, что мышцы лица парализованы.

В ту же секунду, как ноги коснулись дна, стена отпустила его – так же внезапно, как и пленила. Сапоги по щиколотку утонули в тонкой пыли, похожей на золу давно погасшего костра.

Елена опустилась рядом с Доном и притянула его к себе – наручники звякнули. Он, сам не зная зачем, взял ее за руку. Может быть, потому, что это была единственная теплая точка в этом ледяном королевстве.

Перед ними был сводчатый, как в готическом храме, коридор. Стены его светились тем же загадочным лазурно-фиолетовым свечением, но что-то в них… Дон пригляделся: не показалось ли ему? Нет, не показалось – стены колебались, словно занавес в театре… но почему? Здесь не ощущалось ни малейшего ветерка, ни малейшего движения воздуха.

За спиной его коммандос уже выстроились в какие-то понятные только им одним формирования – автоматы в руках, очки ночного видения. Эберляйн наклонился к Фате-ру – они тихо о чем-то разговаривали.

Колеса кресла-каталки утонули в пепле по ступицу. Дон не успел подумать, как же будет передвигаться Фатер, – Елена потянула его за собой в сводчатый колеблющийся коридор.

Сапоги «Др. Мартене» при каждом шаге поднимали облака тончайшей пыли, и Дону было нелегко удерживать равновесие. Они подошли ближе, и Дон увидел, что стены коридора вовсе не стены, а та же невесомая зола, стекающая вниз змеящимися струйками. От гигантской тяжести окружающих каменных громад его отделял только этот водопад праха. Он закрыл глаза и опять представил себе строчки в газете:

Известен мне чертог на мертвом берегу,

Дверьми на север обращен; не достигают

Туда лучи живительного солнца.

Сочится желчью потолок, а стены

Не сложены из тесаного камня,

А сплетены из ядовитых змей;

В чертоге том презренные убийцы

Осуждены искать неверный брод

В потоке ядовитом и бурливом…

Он нерешительно протянул руку – она по локоть утонула в стене. За этой виртуальной стеной, похоже, ничего не было – только струящиеся змейки и искрящееся облачко пыли вокруг его вытянутой руки…

Дон, не отрываясь, смотрел на сине-фиолетовые искры. Интересно, не так ли люди представляли себе холодный ад?..

Два древнескандинавских слова «нифль» и «хеймр» означали именно это: «мир, окутанный туманом». Место вечных сумерек, где никогда не бывает полной темноты. В исландских сагах говорится также о вечном холоде, о ядовитых испарениях… Инуиты считают, что ад как раз и находится где-то под водами Северного океана, они называют его Адливун. Хадес – греческое царство теней, а что бы в этом случае сказала бабушка…

– Sheol, – пробормотал Дон. – Преисподняя и есть преисподняя.

Елена тоже потрогала струящуюся призрачную стену, но видела перед собой вовсе не мрачное царство мертвых. С той самой секунды, как она сделала шаг в пропасть, она слышала голос матери.

Она испытывала непреодолимое желание идти вперед, погрузиться в этот струящийся прах… светящиеся точки все время складывались в контуры лица, взглядом манившего ее идти все дальше и дальше.

Шевелящиеся губы… они что-то шептали ей, но она, как ни старалась, не могла расслышать слов. Голоса что-то просили у нее, что-то такое, что никто, кроме нее, не мог им дать.

Елена протянула руку к стене. В дожде фиолетовых песчинок рука ее словно бы стала прозрачной, ее окружила красно-золотая рентгеновская аура, стали видны фосфоресцирующие сухожилия и мышцы. Она сложила руку лодочкой, и в ней осталась пригоршня пыли. Поначалу пыль выглядела мертвым прахом, но постепенно мельчайшие кристаллы будто проснулись, и лицо ее осветилось.

Она вспомнила Вевельсбург. Фонду удалось сохранить несколько запечатанных стеклянных ампул с таинственном порошком. Это был материал, с которым она работала с раннего детства, за ней записывали и зарисовывали физические и химические видения, структуру молекул, таинственные внутриатомные связи. Но она больше не хотела снабжать Фатера этими сведениями. Она больше не желала посвящать его в фундаментальные чертежи мироустройства.

Она протянула руку Дону – хотела показать шведу красоту оживших кристаллов. Но он выглядел страшно напуганным. Большие очки его запотели. Вместо того чтобы любоваться невиданным зрелищем, он потянулся к своей сумочке, достал нечто вроде ингалятора и сделал несколько жадных вдохов.

После трихлорэтена в глазах у него просветлело, и он полез в сумку за могадоном. Ему было наплевать на удивленные взгляды Елены – надо было как-то унять сердцебиение, иначе он так и останется здесь, на месте. Он не мог заставить себя сделать хотя бы шаг в этой ледяной преисподней.

Елена потянула его за наручники, и он со вздохом осознал, что вопрос, двигаться ли ему дальше или остаться на месте, решает не он. Вслед за остальными немцами они с Еленой двинулись под колышущийся свод.

Процессия медленно шла по коридору. Впереди маячили фигуры в белом камуфляже. Они передвигались вдоль змеящихся стен, как пятна света от невидимых фонарей.

Впереди всех в своем кресле-каталке ехал Фатер. Его безволосая голова блестела, как фонарь. Тихое жужжание электродвигателя каталки было единственным звуком, нарушавшим гробовую тишину. За спиной Фатера шел Эберляйн, время от времени поворачивая голову в очках, – ему почему-то важно было, какое впечатление производит на Дона все происходящее.

Они двигались довольно долго в полной тишине. Вдруг Дон различил далекий гул, похожий на раскат грома. Он словно катился навстречу им по призрачному готическому коридору, пока не превратился в оглушительный грохот. Дон покосился на Елену – изо рта у нее вырывались облачка пара в странном, словно снятом рапидом, ритме. Самому ему дышать становилось все труднее.

Дон опять полез в сумку, но рука его замерла – он понял, что они дошли до цели.

Тихое жужжание электромотора прекратилось – Фатер остановил свое кресло-каталку, и тут же один из следующих за ним коммандос поднял руку. Накатилась вторая волна грохота, такая мощная, что Дон почувствовал, как у него вибрирует позвоночник.

Он опять нащупал руку Елены. Она тихо пожала его пальцы, и оба замерли, ошеломленные открывшимся перед ними зрелищем.

Елена не знала, как определить свои ощущения, – ей столько раз рассказывали об этом сказочном подземном дворце, магическом источнике мудрости и разума. А сейчас, когда рассеялся туман, она поняла, что рассказы Фатера не соответствовали истине. Это вовсе не был Дворец Света и Разума. Это был Мавзолей Смерти.

Зал настолько высок, что потолка не видно. Далеко вверху угадывалось темное пространство с серебряными гвоздиками звезд. Откуда здесь звезды? – какой-то свод должен же быть, иначе зачем все эти колонны? Они заполняли все помещение, как роща мертвых, лишенных ветвей деревьев…

Она уже собиралась двинуться вперед, но вдруг почувствовала, как чья-то костистая рука сжала ее запястье. Она и не заметила, как Фатер подкатил на своей каталке.

– Этот лабиринт для тебя великоват, Елена, ты сама не справишься. Лучше, если ты будешь следовать за мной.

Он взялся за рычаг на пульте управления и сдвинул его вперед. Каталка покатилась к первому ряду колонн, оставляя за собой узкий двойной след. Белые тени коммандос следовали за Фатером. Они все время пригибались и оглядывались, словно ожидая нападения. Человек-жаба, раскачиваясь, неотлучно следовал за Эберляйном.

У Дона закружилась голова. Он был уверен, что все это не может происходить в действительности. Могадон подействовал – Дону оказалось совсем не трудно примириться с мыслью, что он галлюцинирует.

Елена рывками тянула его за собой, и ему ничего не оставалось, как, то и дело спотыкаясь, послушно следовать за ней. Зачем немцы притащили его сюда, он, как ни пытался, понять не мог.

Они шли мимо бесконечных колонн – вблизи колонны казались на удивление тонкими, похожими на тлеющие голубоватым свечением гигантские бенгальские огни. Дон никак не мог понять, каким образом такие тонкие опоры могут удерживать исполинскую тяжесть нависших над ними скал.

Он почему-то вспомнил Бубе, ее полуразвалившийся дом, гниющие яблоки в саду… стеклянный стол, под которым он любил лежать, слушая ее рассказы.

Пока он еще жив, жива и она, потому что живы в нем ее рассказы, как незаживающие ожоги. Но если он погибнет, погибнет и Бубе, и открывшаяся ему истина будет забыта навеки.

Он никогда не понимал, почему он так безумно любил бабушку, – ведь она своими рассказами, по сути, искалечила ему жизнь. Он не мог облегчить ее мучений. Даже ребенку не под силу повернуть время вспять. Насколько он себя помнил, он всю свою жизнь боролся с детскими страхами. Но сейчас, в этом ледяном подземном царстве, эта борьба казалась бессмысленной.

Дон посмотрел на Елену – она тоже пребывала в глубокой задумчивости.

Ее вел через ледовое подземелье голос матери. Мать шептала что-то о ласковом солнышке на балконе в южном пригороде Неаполя – наконец-то она сможет туда вернуться.

Это никак не обитель покоя, думала Елена, оглядываясь. Даже люди из Фонда не могли понять предназначение этого зала. Сейчас ей казалось, что она находится на границе двух миров и пленка между этим миром и тем, что лежит за его пределами, почти неощутима.

Ее мыслям помешала внезапная остановка. Фатер поставил свое кресло-каталку на тормоз и подозвал одного из коммандос – того, кто у них, очевидно, был за старшего.

Офицер снял с плеча автомат и передал его Фатеру. Тот дулом показал на расщелину примерно в сотне метров от них и жестом приказал рассредоточиться. Потом нажал на кнопку, и каталка двинулась дальше.

Дона вдруг охватило странное равнодушие. Он решил примириться с судьбой. Эта сверкающая зола, тонкие светящиеся колонны, поднимающиеся к невидимому потолку, сырой холодный туман… не все ли равно?

Но когда они прошли через колонный зал и оказались на открытом пространстве, сердце его забилось с такой скоростью, что вряд ли помогло бы все содержимое его сумки.

То, что он увидел перед собой, напоминало доисторическое захоронение – грубо высеченные огромные камни, поставленные по кругу диаметром не меньше ста метров. Но в середине этого Стоунхенджа… в самом центре круга он увидел то, от чего у него всю жизнь возникал рвотный рефлекс, и побороть его ему никогда не удавалось.

В середине каменного оцепления висело в воздухе черное солнце, а из его диска тянулись двенадцать крючковатых, как у свастики, лучей. Это было именно оно, die schwarze Sonne. Оно парило посреди камней, ничем не поддерживаемое, бросая вызов закону всемирного тяготения.

Елена сразу его узнала – эту легенду она слышала с первых дней своей жизни в Вевельсбурге. Фатер давным-давно объяснил ей, почему Карл Мария Вилигут велел сделать мозаичное изображение черного солнца в самом центре зала в северной башне.

Это был вход в иной мир, вблизи от черного солнца шепоты и видения были особенно отчетливыми… Это был своего рода приемник со сверхчувствительной антенной, принимавший сигналы… откуда?

Но сейчас ее внимание привлекло совсем другое.

В центре гигантского помещения несколько длинноволосых парней собирали какую-то конструкцию в виде металлического амфитеатра с шестью сиденьями, соединенными тонкими шлангами. Командовал ими старик с глубоко провалившимися в глазницы глазами.

Чтобы не смотреть на черное солнце, Дон наблюдал за латиноамериканцами. Все они натянули резиновые маски с прорезями для носа и рта, и маски эти почти сразу начали мерцать в колдовском ритме электромагнитных волн мозга.

Ривера подсоединил один из кабелей к контакту у виска. Кабель тянулся к следующему сиденью. То же сделал и второй латиноамериканец. Потом третий. Когда все они подсоединили кабели к контактам, они напомнили Дону какую-то машину, собранную из живых людей.

Агусто Литтон подал Ривере знак начинать. Вновь зарокотал гром, и кабели, один за другим, засветились зеленоватым светом.

Дон вопросительно посмотрел на Елену, но та, похоже, понимала не больше, чем он сам.

Фатер возился со своим автоматом, не сводя единственного глаза с происходящего.

Немецкие солдаты заняли позиции за камнями.

Дон вспомнил про Эву и поискал ее взглядом. Но ее там не было – в магическом круге под черным солнцем были только Литтон и шесть его подчиненных, соединенные кабелями в единый организм.

Черное солнце изменилось. Диск его стал на вид мягким, как черная глина, и начал медленно вращаться – сначала очень медленно, потом все быстрей и быстрей.

Под конец скорость вращения диска увеличилась настолько, что он стал похож на черный водоворот, всасывающий последний свет в зале. Изогнутые лучи его, казалось, тоже стали длиннее, и один из них чуть не коснулся лица женщины, когда-то называвшей себя адвокатом Эвой Странд.

Дон, должно быть, просто ее не заметил – он все время старательно отводил глаза от черного солнца, а она стояла как раз под ним.

Эва подошла к Литтону. В руке у нее был предмет, который стал причиной безостановочной одиссеи Дона из Лунда чуть не на Северный полюс.

Крест Стриндберга так и оставался прозрачным. Он был не просто прозрачным – он излучал странный свет, освещавший красный анорак Эвы. Но Литтон даже не посмотрел на дочь – он не мог оторвать глаз от черного солнца Подземного мира.

Она прошла мимо отца к соединенным кабелями латиноамериканцам и остановилась как раз между металлическим амфитеатром и прячущимися за камнями немецкими коммандос.

Прицелы их автоматов были направлены на нее. Они, очевидно, ждали сигнала от Фатера. Но Фатер не спешил. Он смотрел на Эву.

Она нагнулась и набрала в горсть черно-серого пепла, поднесла к глазам, и стареющее лицо ее осветилось беспокойным мерцающим светом.

Должно быть, Эва почувствовала взгляд Фатера – она медленно отвела глаза от светящегося в ее руке порошка, посмотрела на Фатера и слабо улыбнулась, словно и рассчитывала увидеть здесь не кого-нибудь, а именно его.

За ее спиной бешено вращался черный смерч, блестели черные резиновые макушки латиноамериканцев. Ее окружали волны серого, безжизненного праха. Она пошевелила губами, будто хотела что-то сказать, но слова ее утонули в новом раскате грома.

Когда грохот утих, Дон почувствовал, как Елена дернула наручники. Он обернулся – она тоже, не отрываясь, смотрела на Эву Странд.

Прячась за обломком скалы, Фатер продолжал возиться со своим автоматом. Когда блеснула красная точка, Дон понял, что он делал – монтировал лазерный прицел. Немецкие коммандос, прячась за камнями, занимались тем же самым. Словно по команде, в тумане засверкали красные лазерные струны.

Дон опять повернулся к Эве. Он не мог понять, почему она стоит не двигаясь. Она же должна понимать, что сейчас произойдет, но почему-то стоит молча, не поднимает тревоги…

Кабели, соединившие латиноамериканцев, пульсировали светом все быстрее, и водоворот в центре черного солнца начал, как воронка, втягиваться внутрь, все более напоминая настоящий смерч. Глядя на него, Дон чувствовал, как тело его наливается тяжестью. Ему вдруг показалось, что эта воронка сейчас засосет в себя все, что составляет его душу и сердце… все, что и есть его «я», сейчас будет втянуто этим чудовищным смерчем и исчезнет навсегда.

Елена тоже ощутила это притяжение. Но ее испугало другое – голос матери, звучавший в ней все это время, внезапно замолк. Его заглушил грозный вой бушевавшего черного смерча.

Она заметила, как лазерный зайчик начал медленно двигаться в сторону Эвы Странд. Она хотела крикнуть что-то, но слова словно примерзли к гортани.

Зайчик остановился на лбу Эвы, и она на какую-то секунду стала похожа на индийскую женщину с кастовой меткой.

Дон не услышал выстрела. Он просто увидел: Эва внезапно упала как подкошенная, как кукла-марионетка, словно чья-то невидимая рука перерезала нити, на которых она была подвешена.

Ему показалось, что он закричал, хотя на самом деле не издал ни звука. Он дернул цепочку наручников и, увлекая за собой Елену, подбежал к Эве.

Теперь и Литтон заметил немцев. Он бросился за металлическую дугу амфитеатра. Кабели внезапно прекратили светиться, латиноамериканцы попрыгали один за другим с сидений и укрылись за конструкцией.

Дон опустился около Эвы и осторожно положил ее голову к себе на колени. Во лбу Эвы зияло круглое отверстие, очень похожее на смертельную рану во лбу ее найденного в затопленной шахте брата. Они и в смерти похожи, успел подумать Дон. Эва и Улаф… словно бы и не было этих ста лет.

Он нагнулся, прислушиваясь к ее слабому дыханию.

Внезапно она открыла глаза. Дон пытался что-то сказать, но голос его не слушался.

– Дон Тительман, – улыбнулась Эва. – Это же просто чудо… твой вагончик…

– Эва…

– Но это неправильно…. Тебе здесь не надо быть…

– Эва… – прошептал Дон. – Не умирай…

Она смотрела на него долгим взглядом, смотрела и смотрела, пока свет в глазах ее не погас.

Елена тоже не могла оторвать взгляда от умирающей. Черты лица Эвы сгладились, оно стало словно бы моложе и ясней. Дон зачем-то продолжал попытки остановить кровь. Он посмотрел на Елену, на скулах его играли желваки.

Латиноамериканцы, спрятавшись за металлическим щитом, задвигались. Лишенная подхлестывающих электромагнитных волн мозга, черная воронка начала замедлять вращение и в конце концов совершенно остановилась, приняв опять первоначальную форму черного солнца, как и было до начала необычного эксперимента Литтона.

По-прежнему красные лазерные струны метались в тумане, постепенно концентрируясь на металлическом секторе, за которым прятались Литтон и его помощники.

Взгляд Елены упал на крест – Эва так и сжимала его в руках. Она осторожно отвела мертвые пальцы. В середине прозрачного креста холодно сверкала звезда Стриндберга. Она посмотрела на Дона – тот сидел, сжав голову руками. Плечи его тряслись. Елена прижала крест к груди и покосилась на Фатера. Она знала, что он там, за камнем, не отрывает от нее глаз. Потом повернулась к латиноамериканцам и медленно встала.

– Янсен!

Шипящий, лишенный обертонов голос Фатера, многократно усиленный чудовищной акустикой подземелья, прозвучал очень ясно. Что-то шевельнулось в тумане, но ответа не последовала.

– Я знаю, что вы Янсен… Янсен, возвратившийся из мертвых… могу вас заверить, что ваш визит в царство живых долго не продлится. Вы сами видели, что случилось с вашей дочерью…

– Какое она имела отношение к нашим делам? – чуть не со слезами в голосе крикнул Литтон, лежа за укрытием. – Это проклятое подземелье стоило жизни обоим моим детям.

– Мрак требует жертв… кому это и знать, как не вам, – прошипел Фатер.

Он нажал кнопку, и гидравлика приподняла над камнем его изуродованную голову.

– Посмотрите, что ваша дочь со мной сделала… Никто не просил ее вместе со своим дружком Тительманом взрывать башню Фонда. А сейчас, если вы решитесь встать, можете продолжить свой многообещающий эксперимент.

– А если нам удастся открыть портал? – крикнул Литтон. – Если удастся наладить контакт?

Фатер ничего не ответил. В тумане появились новые лазерные лучи – на этот раз уже латиноамериканцы наладили свои прицелы. Рыскающие линии переплелись в тумане, как красная паутина.

– У меня есть другое предложение, – крикнул Литтон. – Вы попросите вашу дочь вернуть нам крест, а потом тихо исчезнете. Тогда мы сможем завершить нашу миссию.

Елена, как завороженная, смотрела на красное пятнышко на своей груди. Кто-то из людей Литтона взял ее на прицел.

А Дон уставился на вспыхнувшую красную точку у нее на затылке. Фатер, несмотря на всю свою немощь, неплохо владел оружием.

Елена прижала крест ко лбу и попыталась сосредоточиться – ей во что бы то ни стало надо было услышать голос матери. Она посмотрела на невесомо и неисповедимо парящее черное солнце, и ей показалось, что на его черной сверкающей поверхности она увидела отражение своего собственного лица.

Дон осторожно положил голову Эвы – она наполовину утонула в мягком пепле. Он встал и проследил взгляд Елены.

В черном солнце опять что-то изменилось. Огромный диск стал немного светлее. Елена что-то исступленно бормотала – Дону послышались обрывки итальянских слов. И с каждым произнесенным слогом солнце становилось светлее и светлее.

– Елена! – крикнул Фатер. – Принеси крест!

Губы Елены шевелились все быстрее, а солнце уже не было черным, оно становилось все больше и больше похожим на настоящее солнце. Дон, чтобы защититься от ослепительного света, прикрыл глаза рукой и заметил Агусто Литтона. Черные провалы глазниц нелепо выделялись на залитом солнечным светом старческом черепе.

Елене показалось, что ее кто-то подтолкнул, требуя последнего, решающего поступка. Она стояла на границе света и тьмы и не знала, как ее переступить.

– Я так хочу, lo voglio, – прошептала она. – Возьми у меня крест.

И в ту же секунду по залу пронесся глубокий вздох. От сияющего диска некогда черного солнца отделилось облачко света, проплыло над сугробами мертвой погасшей золы и укутало Елену.

Она зажмурилась, протянула крест и прошептала:

– Пожалуйста, возьми меня с собой.

Когда она открыла глаза, все вокруг изменилось. Исчезли груды камней, напоминающие мрачное доисторическое захоронение, исчез пронзительный холод. Остался только свет. Он окутывал ее, как мягкое, теплое одеяло.

– Возьми меня с собой… – повторила она.

Чьи-то руки приняли у нее крест. Она вгляделась и увидела лицо, непостижимо похожее на ее собственное – те же высокие скулы, большой рот и глаза… глаза, в которые она не смотрела уже много, много лет, с самого детства.

– Елена… Твое время еще не пришло.

Не успел отзвучать голос матери, как крест начал дымиться и за несколько секунд обуглился до неузнаваемости.

Дон стоял рядом с Еленой. Ему тоже вдруг стало очень тепло. В сияющем облаке света он увидел очень старую, согбенную женщину. Седые волосы ее были собраны в хорошо знакомый узел на затылке. Он посмотрел на ее икры, изуродованные узловатыми шрамами, и почувствовал, что должен любой ценой идти к свету, что Елена не может не помочь ему.

– Бубе, – прошептал он.

Елена ощутила рывок наручников – Дон придвинулся к ней ближе. Послышался оглушительный гул – бесчисленные колонны прогнулись и наконец, не выдержав чудовищной тяжести, стали подламываться одна за другой.

Дон почувствовал необъяснимую легкость. Он не замечал падающих колонн, чудовищного грохота – все, что было за пределами приближавшегося к ним чудесного сияния, не имело ровно никакого значения.

Он увидел, как язык света, в котором ясно угадывались очертания женской руки, метнулся к сковывавшей его и Елену цепочке наручников. И в следующую секунду носки его черных сапог «Др. Мартене» уже парили в метре от слоя мертвой серой пыли на полу подземного зала.

Световая фигура подняла их над кольцом каменных блоков. Сверху они видели, как люди пытаются укрыться от града камней и песка. Он увидел Агусто Литтона и Фатера – коммандос на руках тащили куда-то его кресло-каталку.

Только двое стояли неподвижно – Эберляйн и человек-жаба. Они стояли рядом, даже не пытаясь укрыться от испепеляющего солнечного света.

Они летели все быстрей: у их загадочного ангела-хранителя, как и у всех ангелов, обнаружились крылья – Дон ясно слышал их ритмичное хлопанье.

Последнее, что он увидел, бросив взгляд назад, – Эву Странд. Из отверстия в ее лбу вырвалось крошечное белое облачко и устремилось к солнечному свету.

Скорость полета все увеличивалась, и когда они приблизились к колеблющемуся потолку подземного чертога, ветер заставил его пригнуть голову.

54. Полярная звезда

С глухим грохотом обрушились своды готического коридора. Мощная воздушная волна придала летящей кавалькаде головокружительную скорость. Дон испугался, что не выдержит браслет наручников.

Где-то рядом в ослепительном сиянии летела Елена, но он ее не видел. Он только чувствовал, как тело ее бросает то вправо, то влево – неведомый ангел нес их теперь вертикально вверх по туннелю, назад на поверхность арктического льда.

Ему показалось, что крылья света над ним становятся все шире, взмахи все мощнее и ритмичнее. Он посмотрел вниз. Уходящие вниз змеящиеся жгуты гасли один за другим, а стены туннеля под ними смыкались, не оставляя ни малейшего просвета.

Он ощущал странное спокойствие, которое не могли нарушить ни вой ветра, ни окружавшее их сияние. Он слышал тихий голос Бубе. Она вела его по лабиринтам памяти и гасила одну за другой картины боли и смерти – химеры, которые она когда-то, сама того не желая, поселила в его детской душе.

Он ясно видел, как она, ковыляя, бредет по своему полуразвалившемуся дому, как закрывает комод, который он никогда не должен был открывать. Ящик закрылся. Свастика и эсэсовские кинжалы исчезли в темноте комода, словно бы их никогда и не существовало.

– S' iz nisht dayn gesheft, mayn nachesdik kind, – прошептала Бубе. – Тебе не надо было взваливать на себя эти несчастья.

И с этими словами словно исчезла удавка у него на шее, удавка, не дававшая ему дышать всю его жизнь.

Они уже подлетели к входу в туннель, как вдруг световые крылья захлопали вхолостую – мощная тяга образовавшегося в туннеле вакуума стала засасывать их назад, в бездну, и на секунду Дон решил, что все кончено. Тело Елены навалилось на него сверху, и у него перехватило дыхание. Но в этот момент подул полярный ветер, крылья обрели опору, и в следующую секунду они уже парили высоко над землей.

Вьюга кончилась. На черном бархатном небе светилась дуга Млечного Пути. Он поискал взглядом и нашел Полярную звезду. Она сияла куда ярче остальных и, казалось, приближалась с каждой секундой.

Но чем выше они поднимались, тем взмахи крыльев становились все реже. Окружающий их ослепительный свет становился все слабее и слабее, пока не погас вовсе. Судорожный рывок наручников, и они полетели на землю, дергаясь в воздухе, как куклы.

Дон подивился охватившему его чувству детской безмятежности, которого он не испытывал уже много, много лет. В эти короткие секунды полета исчезло сердцебиение, и он ощутил накатившую на него волну детского, ничем не замутненного счастья.

Полярная звезда скрылась в облаке крутящегося снега. Из-за сильного ветра они летели к земле под углом и, приземлившись, покатились, подпрыгивая, как шерстяной клубок в лапах котенка. Елена тесно прижалась к нему. Под конец они угодили на лед и проскользили по нему еще несколько метров, пока не остановились окончательно.

Они лежали рядом, скованные наручниками, и прислушивались, как медленно успокаивается дыхание. Они лежали рядом, а над ними разворачивался гигантский парус черной Вселенной.

Дон опять нашел глазами Полярную звезду. Она была очень похожа на то пятнышко света, которое зажигалось над белым крестом Стриндберга. Он потянул к себе сумку и начал привычно в ней шарить. Но пока он вслепую переворачивал бесчисленные баночки и конвалюты, его вдруг охватило сомнение. Он глубоко вдохнул и решил попробовать обойтись без таблеток – потому что свое самочувствие в эти минуты он мог бы определить одним словом: нормально.

Никакой метамин не сделает звезды ярче. И никакой стезолид не даст этого волшебного состояния покоя, охватившего его, пока он лежал на льдине в темноте арктической ночи.

Елена тоже лежала, прислушиваясь к ветру, и чувствовала идущую от Дона волну тепла. Интересно, видел ли он тоже ее мать или его посетили какие-то другие видения?

Конечно, мать забрала у нее крест для ее же пользы. Что-то там есть, за этим черным солнцем, что не должен видеть ни один человек на земле.

Ей казалось, что она может лежать так бесконечно долго, смотреть на звездное небо, смотреть и смотреть… вечно смотреть на звездное небо.

И впервые после детства никто и ничего от нее не требовал. Потом она, может быть, и узнает истину, но пока, оказывается, можно просто лежать и ни о чем не думать.

55. Унесенные ветром

Елена села на корточки и потянула его за цепь. Дон приоткрыл глаза – она внимательно рассматривала маленький замок на браслете.

– Нет ли у вас чего-нибудь острого?

Он не мог удержаться от улыбки. Покопавшись свободной рукой в сумке, достал одноразовый шприц и протянул Елене.

Она сняла иглу и начала колдовать с замком. Через пару секунд браслеты наручников отщелкнулись. Запястье у Дона было в крови, кожа содрана. Она перевязала ему руку и сказала:

– Нам надо уходить. Погода может ухудшиться.

Дон посмотрел на бесконечные льды:

– Куда? К ледоколу? Не далековато ли?

– Восемнадцать километров, – уточнила Елена. – Но не думаю, что это разумно. Не избежать лишних вопросов. А вон туда… – Она показала на русский вертолет. – Туда-то всего каких-нибудь несколько сотен метров.

Она отряхнула снег и пошла, не дожидаясь ответа. Он последовал за ней, стараясь унять дрожь в ногах. Поспевать за Еленой было нелегко – в своем мешковатом камуфляже она двигалась легко и быстро, – и он все больше отставал.

Вдруг она остановилась у одного из сугробов и нагнулась, словно бы нашла что-то. Когда Дон подошел ближе, он увидел в ее руке обугленные крест и звезду Стриндберга.

В пилотской кабине вертолета Елена была как у себя дома. Она бросила ему защитный шлем и помогла надеть наушники. Опустив тонированное защитное стекло, он с удивлением наблюдал, как легко она управляется с рычагами и приборами.

Ротор заработал – сначала медленно, потом все быстрее и быстрее, и вертолет поднялся над белоснежной пустыней Арктики. Несмотря на сильный боковой ветер, Елена вела вертолет спокойно и уверенно. Они пролетели низко над отверстием туннеля, которое теперь было еле заметно, не больше метра в диаметре, и Дон видел, как поднятый винтом снежный буран заметает его окончательно.

Елена изменила угол наклона лопастей, подъемная сила увеличилась, и вертолет стал набирать высоту. Она крикнула, что собирается лететь на Свальбард, около восьмиста километров.

Дон посмотрел на карту – расстояние пугающее, но возражать было бессмысленно. Он покорно кивнул. Для него уже стало привычным уступать чужим решениям.

Девушка наклонила нос вертолета. Дон смотрел в окно на бескрайние льды. На коленях его лежало то, что осталось от креста и звезды.

Белый металл почернел и казался очень хрупким. Он снял перчатку и погладил некогда идеально гладкую, а теперь бугристую поверхность. Надписей видно не было – они расплавились.

Он подумал, что они не имеют права покинуть Север, не побывав еще в одном месте, и начал отыскивать координаты на карте. Елене не понадобилось ничего объяснять.

Они пересекли границу паковых льдов и летели теперь над черными пологими волнами Северного Ледовитого океана, которые постепенно становились все более серыми – полярная ночь с каждой морской милей отступала.

На горизонте начиналось что-то, похожее на рассвет. Сначала протянулась пурпурно-красная нитка, но вскоре первые лучи солнца с туманного горизонта ударили в кабину вертолета.

Дон закрыл глаза и подумал про Эву Странд.

Она так и осталась лежать там, в темноте подземелья, в сугробах ледяной золы. Он вспомнил, как осветился ее лоб, вспомнил невесомое, устремившееся к подземному солнцу облачко и попытался заставить себя уснуть.

* * *

Он потерял всякое чувство времени. Елена растолкала его и показала вниз. Дон сначала подумал, что это нагромождение дрейфующих льдов, но вертолет снизился, и он увидел, что это не льды, а колючие скалы.

Остров состоял из двух частей. Дон попросил сесть на южную – именно там, насколько он помнил, был поставлен камень. А память не подводила его никогда.

Елена выправила машину, и они аккуратно приземлились на смерзшийся гравий.

Дон снял шлем, натянул красный анорак с надписью «Early Fall Arctic Cruise» и спрыгнул на землю. Елена знаками попросила его поторопиться.

Он побежал вдоль острых скалистых разломов – вверх по холму, где стоял монумент. Прочитал надпись на латунной табличке и посмотрел на то, что он машинально сжимал в руке: два обугленных предмета, те самые, что были когда-то крестом и звездой Стриндберга.

Они выглядели так безобидно и мирно, что Дон еще раз удивился, каким образом они привели его сюда, на край света. Он посмотрел на них в последний раз и положил на край цементного цоколя.

Когда он залез в кокпит, на Елене уже не было шлема. Высокие скулы, короткая стрижка. Она подняла на Дона зеленые глаза и сказала:

– Мне пришла в голову мысль.

Дон долго обдумывал ее предложение. Ему не приходило в голову такое простое решение, но Елена не видела никаких препятствий, во всяком случае, сказала она, ей это ничем не грозит. Строго говоря, она не существовала, по крайней мере формально, – об этом Фатер позаботился много лет назад.

Они продолжали обсуждать ее план уже в воздухе. Вертолет поднялся и завис над одиноким памятником.

Они висели совсем низко. Было видно, как дрожат в потоке воздуха от лопастей крест и звезда. Потом Елена подняла вертолет и, заложив поворот, взяла курс на юг.

В лучах низкого солнца стоял монумент, поставленный на месте последнего лагеря экспедиции. На постаменте лежали обугленные крест и звезда, а на камне была высечена надпись:

С. А. АНДРЕ

Н. СТРИНДБЕРГ

К. ФРЕНКЕЛЬ

1897

Письмо

Через пару недель в Фалуне дверь «Оленса» с шипением захлопнулась за пенсионером с тяжелыми пакетами. Шел мелкий дождь. Около «Систембулагета» несколько парней возились с мопедом. Никто из них даже не задумывался, насколько скучна и тосклива эта главная торговая улица города – Осгатан.

Если вы перейдете реку у Рыбной площади, то попадете в «шахтерский» район, построенный на терриконах более чем столетней давности. Именно здесь, в непосредственной близости от моста, располагается здание полицейского управления.

В комнате для допросов с постоянно потрескивающей лампой дневного света стоит сутулая фигура в бархатном пиджаке и больших, так называемых летчицких тонированных очках. Напротив него – полицейский с роскошными усами. На столе между ними – письмо, проштемпелеванное в Германии. Полная тишина, не считая унылого щелканья лампы под потолком.

Наконец Усач прокашлялся и спросил:

– Значит, вы ничего не знаете, кто послал нам это письмо? И как же вы тогда решились приехать в Швецию? Причем чуть ли не на следующий день после того, как мы его получили?

Дон поправил очки:

– Мне кажется, следует разобраться насчет этого дела и с СЭПО.

Полицейский высморкался:

– Вряд ли в этом есть смысл… Они, похоже, потеряли к делу всякий интерес. К тому же там сейчас идет внутреннее расследование – какие у них были юридические основания, чтобы тащить вас в Стокгольм. А еще этот ваш так называемый адвокат…

Дон предостерегающе поднял руку.

– Ладно… тут сам черт не разберется, – пробормотал Усач.

– А отпечатки пальцев на бутылке нашли?

– Будем искать в международном регистре. В Швеции таких пальчиков нет. И чтобы такой крошечной ручкой… Начинаешь думать, что Эрика Халла пришил ребенок. Но в письме же точно указано, где лежала бутылка, а к тому же очень грамотно описано, при каких обстоятельствах было нанесено повреждение, повлекшее смерть. Короче говоря, мы получили письмо от убийцы, но не знаем, почему… – Он опять звучно высморкался.

– В этом деле вы много чего не знаете, – мягко сказал Дон.

Полицейский посмотрел на него взглядом, задуманном, как пронизывающий, и протер усы носовым платком, ликвидируя последствия неудачного сморкания.

– Вы так считаете? Еще что-то случилось, что вы нам не рассказали?

Дон яростно замотал головой.

– В таком случае, не стесняйтесь обращаться. Если что-то узнаете, позвоните.

Они помолчали. Дон отодвинул стул и поправил на плече ремень сумки:

– Значит, я могу идти?

Усач неохотно кивнул, и Дон поднялся. Уже дойдя до дверей, он услышал за спиной голос полицейского:

– Мне очень жаль, что мы причинили вам столько неприятностей. Может быть, у вас есть кто-то, кто помогает вам с юридическими вопросами? На тот случай, если возникнут вопросы… понадобится помощь…

Дон внимательно посмотрел на усача.

– Нет… не думаю, – сказал он тихо. – Постараюсь обойтись своими силами.

Благодарность автора

Терезе Удденфельдт – без тебя книги бы просто не было.

Автор приносит также огромную благодарность:

Стефану Фарран-Ли и Карин Лундвалль;

Михаелю Кучера, Анне-Карин Иварссон, Даниелю Эману, Саре Хальгрен-Эман, Ларсу Пальману, Юдит Эк, Никласу Мёллеру, Пьеру Франчески и Маргит Сильберстейн;

Анне Хедин, Катарине Валентин, Ларсу Валентину, Михаелю Валентину и Астрид Удденфельдт;

Петеру Гизеке, Рикардо Гонзалесу, Элиасу Хедбергу, Улову Хильенмарку, Рогеру Янссону, Хокану Йориксону, Олле Юзефсону, Даниелю Карлссону, Юханне My, Маргарете Ре-гебру, Лотте Риад, Тумасу Роту, Саломону Шульману и Кате Эстлинг.

В тех редких эпизодах, когда роман расходится с действительностью, действительность следует подправить.

Ян Валентин

Примечания

1

Dyke (англ. сленг) – лесбиянка. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Старикам делать нечего (англ.).

3

Фалунская красная – очень популярная в Швеции краска, делается из ржаной муки, воды, льняного масла и медного пигмента, ею выкрашены почти все деревянные постройки. Легко наносится на поверхность, не требует особого ухода и долговечна, служит 10–15 лет.

4

Снюс – популярный в Швеции вид жевательного табака.

5

Рагнарок – в скандинавской мифологии гибель богов и всего мира, апокалипсис. Строки из Poetic Edda – собрания древнеисландских мифов.

6

Перевод С. Штерна.

7

Хель (древнеисл. Hel) – повелительница мира мертвых.

8

Асаиты, асопоклонники – язычники, исповедующие веру в древнескандинавских богов, асов.

9

«New age» – полурелигиозное, полумистическое движение, основанное на вере, что с 2000 до 4000 года на земле продлится эпоха Водолея.

10

Общество Туле (нем. Thule-Gesellschaft) – немецкое оккультное и политическое общество, появившееся в Мюнхене. Полное название – Группа изучения германской древности (нем. Studiengruppe für germanisches Altertum). Название Туле происходит от мистической северной страны из древнегреческих легенд. Финансировалось Немецкой рабочей партией, впоследствии трансформированной Гитлером в НСДАП.

11

Еврейская бабушка (идиш).

12

Шведскому графу Бернадотту удалось договориться с руководством рейха о спасении заключенных посредством их транспортировки в так называемых «белых автобусах», которые были отмечены знаком Международного комитета Красного Креста.

13

Снопик Васы – элемент герба короля Густава Васы, символ шведского национализма.

14

PKU-регистр изначально был создан для лечения и выявления некоторых врожденных заболеваний, в частности фенилкетонурии. Содержит образцы крови всех жителей Швеции, родившихся после 1975 года.

15

Эстермальм – богатый центральный район Стокгольма, жители которого в представлении рядовых людей отличаются редкостным снобизмом.

16

Something is rotten in the state of Denmark (англ.) – Какая-то в державе датской гниль. (Шекспир, «Гамлет»; перевод Б. Пастернака.)

17

Дальская лошадка – традиционная деревянная игрушка, символ не только Даларны, но и всей Швеции, как в России матрешка.

18

Розенкройцеры (в русской транскрипции иногда розенкрейцеры) – члены «Ордена Розы и Креста», теологического и тайного мистического общества, предположительно основанного в позднее Средневековье в Германии.

19

Митрас, Митра – бог Солнца, персидско-римский символ положительных сил и единства человека с природой.

20

Извините за вторжение, синьор Халл… (итал.).

21

Как красиво… (итал.).

22

Добро пожаловать (итал.).

23

Настенные часы с маятником, народный промысел в городке Мура.

24

112 – телефон экстренной помощи в Швеции.

25

«Систембулагет» – сеть винных магазинов, государственная монополия.

26

СЭПО – шведская полиция государственной безопасности.

27

«NK» – фешенебельный универсальный магазин в центре Стокгольма.

28

«Драматен» – Королевский драматический театр в Стокгольме.

29

Цорн (Zorn) Андерс (1860–1920) – шведский живописец и график.

30

Лильефорс (Liljefors) Бруно (1860–1939) – шведский живописец, представитель национально-романтического направления.

31

«Свенскт Тенн» – старинная шведская фирма, специализирующаяся на дизайне классических интерьеров.

32

Свальбард – норвежский архипелаг, в который входит, в частности, Шпицберген. На Западе, в том числе и в Норвегии, географическое название Шпицберген относится лишь к самому большому острову, а весь архипелаг носит имя Свальбард (в переводе с норвежского – «холодный край»).

В советской и российской традиции и документации все наоборот: архипелаг называется Шпицберген, а самый большой остров – Свальбард.

33

Служба безопасности.

34

Свен Андерс Хедин (Sven Anders Hedin, в русской транскрипции иногда пишут Гедин; 1865–1952) – шведский путешественник, географ, журналист, писатель.

35

Георг Моррис Кохен Брандес (1842–1927) – датский литературовед, публицист, теоретик натурализма.

36

Гайдроп – тяжелый канат для регулирования высоты полета воздушного шара: когда он волочится по земле, шар, избавившись от части груза, поднимается, а когда гайдроп отрывается от земли, шар опускается.

37

В то время делались попытки управления воздушным шаром с помощью парусов. Позже от этих попыток отказались.

38

Оскар II (1829–1907) – король Швеции в 1872–1907 гг. из династии Бернадотов.

39

Королевский дворец находится примерно в двух километрах от описываемого места.

40

Лептанал (фентанил) – синтетический нейролептик с быстрым и кратковременным действием. 6 миллилитров – большая доза. Обычная доза, применяемая для обезболивания, – 0,5–1,5 мл.

41

«Майорнас» – один из самых старых спортивных клубов в Швеции, основан в 1916 году в Гётеборге.

42

Неха (шв.) – ведьма.

43

Чимлинге, Акалла, Халлонберьет, Чиста – районы Большого Стокгольма.

44

Мазонит – один из видов древесно-волокнистой плиты.

45

Pentry (англ.) – маленькая встроенная кухня.

46

Для британцев нет более священного места во всем мире (англ.).

47

Перевод С. Штерна.

48

Перевод Эллиса (Л.Л. Кобылинского).

49

Любимый Камилл! Я сдержал данное тебе слово. Врата в Подземный мир закрылись. Хотелось бы сделать больше. Я отправляюсь в мой собственный Нифльхеймр, где второй предмет будет храниться вечно. Твой Улаф (норв.).

50

Blut und Boden (Кровь и Земля; нем.) – один из расистских лозунгов Третьего рейха.

51

Частица Хиггса, или Хиггсовский бозон (иногда говорят хиггс или «частица Бога»), – теоретически предсказанная в 1964 году английским физиком Питером В. Хиггсом элементарная частица, способная создать так называемую Стандартную модель Вселенной.

Content

Ян Валентин
Звезда Стриндберга

Приглашение

I

1. Niflheimr

2. «Далакурирен»

3. Ритуальное убийство

4. Бубе

5. Медный купорос

6. На свету

7. Тайна

8. Трасса Е-4, северное направление

9. La Rivista Italiana dei Misteri dell'Occulta

10. Дон Тительман

11. Сольрёд Странд

12. Допрос

13. Сон

14. Эберляйн

15. Елена

16. Стриндберг

17. Пробуждение

18. «Орел»

19. Открытка

20. Шприц

21. Крест

22. Станция

23. Вагончик

II

24. Ипр

25. Собор Сен Мартен

26. Городской архив

27. Поля сражений Фландрии

28. Сен Шарль де Потиз

29. Стеклянные ампулы

30. Последнее прости

31. Телефон

32. Мачта

33. Визит

34. В Сети!

35. Центр Мира

36. Вевельсбург

37. Слепой

38. Северная башня

39. Больница Святого Йозефа

40. Мехелен – Берлин

41. Исцеление

42. Широкая колея

III

43. Мурманск

44. «Ямал»

45. Семьдесят седьмой градус северной широты

46. День третий

47. Агусто Литтон

48. Эва Странд

49. Янсен

50. Под водой

51. Смена курса

52. Вход в туннель

53. Черное солнце

54. Полярная звезда

55. Унесенные ветром

Письмо

Благодарность автора

Примечания