Франсиско Сиониль-Хосе

Два рассказа

Вступление Евг. Долматовского

Советскому читателю уже знакомо имя филиппинского писателя Франсиско Сиониля-Хосе — у нас переведено и издано несколько его книг, романов и сборников рассказов. Но книжный океан необъятен, и, наверное, необходимо представить Сиониля-Хосе как бы впервые.

В 1984 году в Маниле, вручая мне сборник, из которого взяты публикуемые в нынешнем номере рассказы, Франсиско показал на полки, плотно заставленные его книгами, изданными в разных странах.

— Мне особенно дороги те мои книги, которые переведены в Советском Союзе. Ведь я был одним из первых филиппинских писателей, кто побывал в вашей стране и почувствовал вашу дружбу, — сказал он.

Хочется рассказать о первой нашей встрече. Она запомнилась, хотя произошла давно, в 1969 году, — ее обстоятельства не могли не остаться в памяти.

Я был приглашен на Филиппины группой писателей как переводчик стихотворения Хосе Рисаля, борца за независимость, казненного на исходе прошлого века. Я долго не мог получить въездной визы, поскольку наши страны тогда еще не имели дипломатических отношений. Более того, в паспортах филиппинцев значилось: поездки в социалистические страны и общение с коммунистами запрещается. Я полагал, что попасть на Филиппины не удастся, но мои коллеги сумели настоять на своем, и в конце концов я получил известие, что в Таиланде меня ждет виза. В Бангкоке, в филиппинском посольстве, я был предупрежден о строгих правилах пребывания на островах.

Но несмотря ни на что в Маниле меня, советского писателя и коммуниста, принимали очень радушно. В какой-то степени добрая встреча была вызвана и любопытством: печать страны обходила Советский Союз молчанием, корреспондентка центральной газеты, например, была крайне удивлена, услышав, что СССР воевал в минувшую войну не только с Японией, но и с фашистской Германией. Филиппинцы либо ничего не знали о нашей стране, либо имели о ней фантастически искаженное представление.

Можно понять мое удивление, когда на одной из центральных улиц старой Манилы я увидел в зеркальной витрине книжного магазина знаменитые советские плакаты: «Ты записался добровольцем?», «Родина-мать зовет», да еще и «Окно РОСТа» с рисунками и стихами Маяковского.

Я вошел в магазин и был встречен приветливым хозяином. Его звали Франсиско Сиониль-Хосе, он был тогда молод, разговаривал в несколько мечтательной манере, растягивая английские слова. Франсиско пригласил меня в квартиру, располагавшуюся за торговым залом и типографией, познакомил со своими детьми — они смотрели на меня во все глаза и, помнится, даже потрогали. Хозяин рассказал мне, что, возвращаясь из Западной Европы, он взял авиабилет транзитом через Москву. «Международная книга» помогла ему приобрести комплект плакатов — они теперь выставлены в витрине и вызывают большой интерес и удивление у жителей Манилы.

В магазине я увидел на полке несколько произведений советских писателей (правда, стояли там и книги на русском языке, изданные нью-йоркскими и мюнхенскими издательствами, как известно не отличающимися симпатиями к нашей стране).

Следующая наша встреча состоялась в Москве. В первом же телефонном разговоре Франсиско радостно сообщил, что этот его визит свидетельствует о развитии отношений между нашими странами, об укреплении культурных связей, установлении новых контактов. Мой друг был очень рад, что может повезти на острова новые плакаты, книги, репродукции.

И вот в 1984 году меня, приехавшего в Манилу на конференцию «За безъядерный Тихий океан», вновь разыскал старый знакомый. Сиониль-Хосе верен себе, он издает прогрессивный журнал, участвует в деятельности Общества дружбы «Филиппины — СССР», много пишет, работает, как бы сказали у нас, с молодыми писателями. Как раз в дни моего пребывания на островах в Багио проходило совещание молодых поэтов тихоокеанского региона, за ходом которого Франсиско следил с огромным вниманием — он был одним из его организаторов. Коллега обратил мое внимание на то, что форма проведения совещания заимствована у нашего Союза писателей. Досадно, что мне не удалось тогда воспользоваться приглашением и выступить в Багио с лекцией перед творческой молодежью Филиппин, Малайзии, Таиланда, Индонезии. Встреча молодых поэтов — совершенно новое явление для этих стран. В нем проявилось стремление преодолеть разобщенность, особенно характерную для многоязычных Филиппин: поэты, пишущие на тагальском, бисайском, пампанганском и других языках Филиппинских островов, почти ничего не знают друг о друге.

Сиоииль-Хосе пишет на английском, хотя принадлежит к народности илокано. Публикуемые рассказы, как мне кажется, дают очень емкое представление о творчестве этого писателя.

Рассказ «Вайвайя» — произведение романтичное и суровое, сочетающее элементы бытовой прозы и древнего сказания. Второй рассказ, с ироническим названием «Прогресс», горько и правдиво повествует о коррупции и чудовищных нравах филиппинской бюрократии. Но есть в нем и грустная поэтичность, вызывающая в памяти гоголевскую «Шинель». Трогает и вызывает острую жалость образ героини — маленькой чиновницы.

Впрочем, в этом вы убедитесь сами, а мне остается лишь порадоваться прочности нашей дружбы и тому, что советский читатель получает возможность продолжить свое знакомство с творчеством замечательного филиппинского писателя Франсиско Сиониля-Хосе.

Вайвайя

Первое, что ощутил Даяв, перебравшись через реку, — чувство огромного удовлетворения, словно выдержал величайшее из испытаний. Это было совсем не то, что прыгать через разложенный в яме костер, а настоящий боевой подвиг, который убедит его отца, уло — главу племени, — в том, что он вовсе не слабак, что, несмотря на кажущуюся склонность к праздности и пристрастие к сочинению стихов и пению, он обладает не меньшей отвагой, чем самые храбрые воины из племени дая[1]. Всю жизнь его держали взаперти, вроде тех поросят, которых мать откармливала в яме к празднику, — ведь земли дая окружены: на востоке морем, огромным и таинственным, а на западе могучей рекой, за которой простирается лес и высится гора, — там обитает племя тага-лауд[2], давний и непримиримый враг его народа.

Даяв взял с собой только смотанную в круг витую веревку и свой длинный нож и пересек реку ночью, предварительно вымазав лицо и тело сажей. А до того прятался в зарослях тростника на этом берегу, потому что Апо Булан — Господин Месяц — не только освещал ему путь, но и мог выдать, если кто-то наблюдал за переправой.

Позднее, много дней спустя, Даяв старался уяснить себе, зачем он все это делал, почему отправился в одиночку и чего хотел добиться. Прежде всего — река, барьер, скрывавший новые предметы, новые места и, может быть, новую жизнь. Его обуревала жажда увидеть и узнать все это. Сколько раз он, неотрывно глядя в небо, задумчиво следил за бегущими наперегонки облаками, наблюдал за изменчивыми волнами, когда они накатываются на песок, оставляя на нем белую пену; сколько раз смотрел, как кружатся птицы, внимательно разглядывал следы муравьев. Все они словно следовали какому-то замыслу, который невозможно разгадать, как никому не дано узнать, что лежит за рекой или за морем, пока не переплывешь их.

Однажды он взобрался на высоченный помост, сооруженный на окраине общинных земель, и с высоты оглядел весь мир вокруг: сияющее море на востоке и западе; у самого горизонта, за неровной кромкой темнеющего леса, горы — багряно-зеленые в последних лучах уходящего дня. И он преисполнился зависти к тем, кто обитал там, потому что им дано было все это видеть. А может быть, не только все видеть, но и все знать?

Перейти реку в сухое время года было не так уж и трудно: здесь и там из воды выглядывали островки камыша, местами громоздились принесенные с гор деревья, облепленные мхом и сухими листьями. Между ними поблескивали прозрачные озерца с ракушками на дне, там наверняка водилась рыба тарпон. Вот он и пересек границу, за которой на каждом шагу подстерегает опасность. С раннего детства ему, да и всем молодым тага-дая, вдалбливали в голову, что пересечь реку означало отправиться на войну.

Первый раз он пришел сюда, когда ему исполнилось тринадцать лет, вместе с двадцатью мальчиками, его одногодками. Они шли целый день и всю ночь, испытывая тревогу и страх, так как с ними не было взрослых воинов, чтобы защитить их, — только старый сморщенный знахарь, который совершал это паломничество каждый год. Их научили быть хитрыми и осторожными, а здесь, в лесу, начинавшемся за полями и зарослями грубой и жесткой травы когон, могли таиться в засаде враги. Мальчики еще не были воинами, их, связанных по рукам и ногам, утащили бы к лаудам в рабство. Они шли всю дорогу без отдыха, и им ни разу не дали поесть, поэтому к утру следующего дня, когда показалась река, подростки уже еле двигались от слабости, голодные и смертельно усталые. Только страх перед рабством держал их на ногах. Там, на песчаном берегу, в высоких зарослях камыша, увенчанных ослепительно белыми султанами, они уселись на корточки в ряд, ожидая, пока старый знахарь наточит свой нож и приготовит странную смесь из табака и разных лесных трав. Потом, сделав каждому обрезание, он прижигал этим снадобьем раны.

Даяв переправлялся сюда третью ночь подряд, и неотступное поначалу чувство опасности уже не было таким острым, как в первый раз, особенно когда залаяла собака и появился человек с зажженной сосновой веткой и копьем, видимо вообразивший, что это ящерица подбирается к цыплятам. Даяву пришлось скатиться в кусты, а потом вернуться обратно. К тому времени он успел хорошо изучить селение, и потому в неверном свете убывающей луны ему удалось незаметно ускользнуть, сделав порядочный крюк по рисовым террасам на горных склонах, а затем еще продираться через непролазные кусты и заросли когона.

Когда он добрался до реки, еще не рассвело. Его любознательность была полностью удовлетворена: он видел, как молодежь играла при свете луны, слышал их песни, разговоры. Даяв нагляделся на ремесленные изделия лаудов, посмотрел рисовые поля и посадки сладкого картофеля. Их искусность его изумила. Он возвратился в свое убежище на берегу — туда, где река делала небольшой изгиб, скрытый стеной низкорослого кустарника. Там был небольшой пруд, питаемый источником, а позади него белела песчаная отмель, обрамленная побегами когона, среди которых он спал прошлой ночью. Даяв следил, чтобы на песке не осталось его следов, и тщательно заметал их, когда ходил к источнику напиться. Теперь нужно было выспаться и отдохнуть, прежде чем снова перебраться через реку на свою землю, которая укроет и надежно защитит.

Утро уже давно вступило в свои права, когда Даяв наконец пробудился, чутко прислушиваясь к птичьему щебету и обезьяньей трескотне, вдыхая привычные запахи мха и свежей зелени. Не шевелясь, он лежал на спине, уставившись взглядом в синее, с белыми хлопьями облаков небо, как вдруг еле слышный шелест справа вывел юношу из задумчивости. Кто-то шел по траве и сухим листьям. Человек приближался, не пытаясь скрывать свое присутствие.

Она появилась в поле его зрения внезапно — девушка, прекрасная, как раннее утро, и столь же очаровательная, с тяжелым узлом волос над левым ухом. Изящные голубые татуировки в виде цветков тонкими линиями сбегали по ее рукам к запястьям. Она опустилась на колени у самого края заводи, любуясь своим отражением в воде. Затем поднялась, одним движением развязала на плече узел синего сшитого мешком платья, и оно упало к ее ступням. Девушка стояла обнаженная и прекрасная, как сама природа, подставив лицо ласковым лучам солнца. Вверх были устремлены и ее молодые груди с торчащими сосками. Юноша перевел взгляд на гладкий и плоский живот, ложбинку между бедрами, скользнул взглядом по гибким и стройным ногам. А девушка нагнулась, распустила ременные завязки сандалий и легко, проворно вошла в воду, попробовав ее сначала ножкой и слегка поежившись. Окунулась, подняв каскад брызг, нырнула и поплыла по мелководью. В чистой, прозрачной воде ему была видна вся ее гибкая фигура: она плыла на спине, и мокрая грудь блестела на солнце.

Даяв, наблюдая за купальщицей, прислушивался: нужно было знать, нет ли с ней кого-либо еще. Но его острый слух улавливал лишь легкое дуновение ветерка в ветвях деревьев да журчание воды в реке у валунов и на отмелях. Он прихватил с собой в качестве трофеев железный лемех для плуга, кусок только что сотканной ткани и колчан стрел с железными наконечниками. Теперь он еще приведет домой рабыню, здоровую, молодую и такую красивую. Судя по сандалиям и золотым браслетам, она не была простой крестьянкой, а принадлежала к верхушке лаудов. Его мысль работала быстро, он прикидывал, как сподручнее захватить ее так, чтобы она не успела и пикнуть.

Казалось, что девушка собирается плавать без конца, но вот наконец она вышла из воды и направилась к своей одежде. Даяв затаился неподалеку, припав к земле, и как только она наклонилась за платьем, вскочил на ноги, крепко обхватил ее поперек туловища и зажал рот рукой. Тут он просчитался — она здорово укусила его за руку. Острая боль пронзила ладонь, и его реакция была мгновенной: Даяв резко повернул девушку к себе и ударил со всей силой по щеке. Ее лицо исказилось от страха и изумления, она покачнулась и упала навзничь. Даяв связал своей добыче руки и ноги и заткнул кляпом рот. Затем собрал ее одежду и уничтожил следы борьбы на песке. Взвалив пленницу на плечи, он направился к воде.

Даяв теперь не очень беспокоился, что приходится переходить реку при свете дня: если его станут преследовать, он легко уйдет от погони, ведь родной лес вот он, рядом, и только большой храбрец отважился бы войти за ним туда. И все-таки, бредя по колено в воде, он раз или два оглянулся, но никого не увидел.

Выбравшись на берег, Даяв положил обнаженную девушку на траву и возвратился к реке, чтобы смыть с себя золу и трехдневную грязь. Когда он вернулся, девушка уже пришла в себя, при его приближении она съежилась от страха.

— А ты тяжелая, — проговорил Даяв, улыбнувшись. — Вот посмотри, что ты сделала мне с рукой, дикая кошка!

Он помахал у нее перед носом правой ладонью, которая уже начала опухать. Пониже большого пальца глубоко отпечатались следы зубов. Девушка что-то сердито промычала, недовольно завертела головой. Попыталась подняться на ноги, но, поняв, что сопротивляться бесполезно, затихла. При ярком солнечном свете он рассмотрел ее получше, и она показалась ему еще прекрасней и обольстительней, чем в первый раз. Недаром считалось, что женщины лаудов красивее темнокожих дая.

— А на тебя приятно взглянуть, — сказал Даяв, придвигаясь к ней поближе, и ущипнул девушку за сосок. Она кинула на него свирепый взгляд, но не двинулась с места, а ее соски на глазах затвердели. Довольный собой, Даяв проговорил со смешком:

— Если обещаешь вести себя спокойно, я отдам тебе платье.

Девушка тут же согласно закивала головой.

— Нам еще идти и идти — целый день, и я не собираюсь тащить тебя на себе. — Он помог ей подняться на ноги. И когда она встала, отметил, что она совсем маленькая, едва достает ему до плеча. Даяв приблизился к ней и провел рукой по изгибу спины, а потом развязал ее. Освобожденная от пут, девушка распрямила затекшие руки и переступила с ноги на ногу, потом подняла и надела свое платье. Когда она снова взглянула на него, в ее взгляде была мольба.

— Вот так, я тебя еще стукну, если не смиришься. — Даяв показал ей кулак. — А мне совсем не хочется тебя бить.

Незадолго до полудня он отыскал бамбуковые колена с питьевой водой, сушеное мясо и лепешки с коричневым сахаром, которые предусмотрительно спрятал в дупле высохшего дерева. Даяв ел с жадностью, а из того, что осталось, немного дал ей. Девушка, несомненно, тоже была голодна, ее мучила жажда, но она отказалась от всего, что он ей предлагал.

— Не хочешь есть, ходи голодная, — пожал он плечами. — Тогда дальше пойдешь на пустой желудок.

До наступления темноты она так и не сказала ни слова. Челюсть у нее сильно опухла, и Даяв подумал, уж не откусила ли она себе язык. В свете сумерек он взял ее за подбородок, чтобы проверить, так ли это. Девушка в страхе отшатнулась. «А ну, открой рот!» — потребовал он, но она не послушалась. Даяв грозно взглянул на нее и погрозил кулаком. Тогда только она медленно раскрыла рот. Нет, язык оказался на месте, а дыхание было теплым и сладким, как у ребенка. Он оглядел угрюмые глаза, рот, нос, все больше и больше утверждаясь в мысли, что ему досталась очень красивая рабыня, лучше всех молодых женщин, которых он знал, может быть, даже лучше Ливливы, с которой он провел столько ночей.

Они спустились в поросшую молодыми деревцами лощину, сухую в это время года. Даяв велел девушке прислониться спиной к дереву и связал ей руки позади ствола, а потом спутал и ноги. Он боялся совсем не того, что она нападет на него ночью, но вдруг ей вздумалось бы убежать, и тогда ее мог взять в плен кто-нибудь из их же дая и он уже утратил бы все права на нее. Она, казалось, уже смирилась со своей судьбой и не пыталась больше протестовать.

Тьма быстро сгустилась. Светлячки то и дело взлетали из высокой травы и будто подмигивали им. Высыпали звезды. Уже оставалось совсем немного до наступления сезона дождей. Даяв устал, но сон все не шел к нему. Он перевернулся на другой бок. Девушка сидела, опираясь спиной о ствол дерева и притянув к себе колени. Неясно виднелись очертания ее лица. Она дышала ровно и спокойно.

— Как тебя зовут?

Она не ответила.

— Меня зовут Даяв. Я — старший сын нашего уло. У меня есть младший брат, Парбангон. Ему будут делать обрезание еще до наступления дождей. А ты знаешь какие-нибудь песни лаудов, а?

Она опять ничего не ответила.

— А я люблю петь. Я даже сам сочиняю песни. Вот послушай...

И он быстро придумал несколько строк и подобрал к ним мелодию:

Хоть река и глубока,

Но ее мы перейдем.

Кто построит этот мост?

Может быть, любви рука

Иль сердечная тоска...

— Ну как, нравится? — спросил он, выдержав паузу.

Печальное лицо девушки оставалось неподвижным, глаза были закрыты, словно она задумалась о чем-то.

— Так ты не любишь музыку... Вот глупая девка. И как тебя угораздило оказаться одной так далеко от дома? Что ты там все-таки делала в одиночку? — Он помолчал и рассмеялся: — Да, ты можешь тоже меня спросить, что я там делал.

Снова стало тихо. Только слышался легкий шум ветра в траве да жизнерадостный стрекот цикад в кустарнике.

— Это Апо Лангит — Господин Небо — привел сюда меня и тебя. Это Апо Лангит сделал тебя моей рабыней...

На миг ему очень захотелось развязать ее и всецело подчинить себе, но Даяв тут же отогнал эту мысль, он не собирался пользоваться своей силой, пусть она сама придет к нему, когда захочет, как захотела прийти Ливлива. Ливлива ждет его, и с мыслью о ней он наконец заснул.

Утром Даяв проснулся от резкого толчка. Открыв глаза, он понял, что это она ткнула его ногой и сделала это не со злости, а от боли. Девушка перебирала ногами, елозила спиной по стволу, не в силах подняться. Он встал и, осмотрев ее запястья, заметил, что они здорово распухли. Молодой дая намеревался научить пленницу послушанию, смирить ее, но выражение боли на лице девушки тронуло его, и Даяв развязал веревку. Она тут же отняла руки от ствола. Затем он освободил от пут ее ноги. Почувствовав наконец волю, пленница встала и, слегка прихрамывая, направилась в кусты вниз по склону. Даяв не пошел за ней, решив, что ей надо облегчиться, но она долго не возвращалась, и он отправился на поиски. Девушка лежала на траве лицом вниз и беззвучно рыдала. Она повернулась к нему и спросила:

— Почему ты не убьешь меня? Зачем ты меня мучаешь?

Пленница впервые заговорила, и ему было понятно все сказанное, она говорила на его родном языке, только слова произносила немного иначе.

— Ты теперь на нашей земле, — ответил юноша холодно. — Я взял тебя в плен, ты — рабыня, и если ты попытаешься сбежать, я тут же убью тебя. Так что знай: твоя жизнь в твоих руках. — И немного погодя резко, как воин, закончил: — Пошли!

Она поднялась с земли и поспешила за ним.

Незадолго до полудня показались первые дома дая, поля, подготовленные для сева. Первым побуждением Даява было раздеть ее догола и провести так через все селение, чтобы окончательно унизить, — этого требовал обычай. Опухоль у нее на лице опала, но на ее месте синел кровоподтек. Запястья, пораненные веревкой, кровоточили. Но Даяв не стал раздевать пленницу, а только несильно связал ей руки и так повел ее на привязи. Позже, размышляя, отчего он не стал обнажать девушку, Даяв понял: ему не хотелось, чтоб у кого-то еще она вызвала желание, как это случилось с ним, когда он увидел ее впервые.

Женщины, все как одна, повыскакивали из домов, оставив без присмотра очаги, где готовился обед, высыпала детвора, собрались мужчины, те, кто были не в поле и не на берегу. Дети окружили рабыню со всех сторон, дергали за платье, трогали браслеты, корчили ей рожи. Девушка ступала, высоко подняв голову и глядя прямо перед собой, но в глазах застыл страх, и раз или два она споткнулась.

— Даяв, вот это добыча!

— Умеет она готовить?

— А ткать?

— Бедрами вертеть может?

— Сочная и плотненькая, правда?

Они еще долго визжали и хохотали, и Даяв смеялся вместе с ними, снисходительно отвечая на приветствия, довольный тем, что им известно, где он был, гордый, что они рассматривают его рабыню, а также новый колчан, кусок ткани, перекинутый через плечо, и лемех, который он держал под мышкой.

День катился к закату, а он еще не был у отца — уло племени, хотя законы приличия требовали этого. Даяв ведь никому не сказал, куда отправился, даже Парбангону, своему брату, который частенько навещал его, приходя послушать, как он поет, подыгрывая себе на кутибенге — местной гитаре.

Ливлива появилась вскоре после полудня и принесла с собой чашу дымящихся баклажанов, горькую дыню, сваренную с луком и помидорами, сушеную рыбу и горшочек риса. Ее волосы лоснились от кокосового масла. Пока он отдыхал после еды, она принялась массировать ему мышцы, умащая их маслом, ласкала и возбуждала его. Отослав рабыню мыть горшки, она затворила бамбуковую дверь и поманила к себе. Все получилось так, как он и ожидал.

Пробудившись, Даяв увидел, что Ливлива уже ушла, а рабыня сидит рядом и обмахивает его небольшим пальмовым листом. Он показал место, где она будет спать, — в углу кухни, среди горшков и сетей, и объяснил, что ей предстоит делать каждый день — от восхода и до заката. Девушка внимательно слушала его, а проходящие мимо женщины старались заглянуть в дом. Детишки, еще не успевшие насмотреться на пленницу, выкрикивали по ее адресу непристойности.

— Ну, а как тебя звать? — спросил Даяв, собираясь идти к отцу.

— Вайвайя, — ответила она с поклоном. Он не мог не заметить, что она опять плакала, а Даяв не переносил женских слез.

В это время дня уло обыкновенно бывал в общинном доме, исполняя свои обязанности вождя, состоявшие в том, чтобы вовремя подать совет и помочь тем, кто в этом нуждался, распределить посевной рис на очередной сезон и новые делянки, нарядить людей на общественные работы. Даяв любил своего отца и не желал быть непослушным, но его интересовали совсем иные вещи. В то время, как другие молодые слушали беседы старших, он изнывал от скуки и предпочитал бродить по лесу или по берегу моря. Бог не обидел его силой, но в то время, как остальные юноши упражнялись в стрельбе из лука, усиленно готовясь стать настоящими воинами, он находил больше удовольствия в игре на кутибенге и сочинении песен. Не волновали его и праздники, когда разжигались огромные костры в яме, выложенной поленьями, через которые нужно было прыгать над ревущим пламенем. Его молодые соплеменники, кому ныне предстояло стать полноправными воинами, выстраивались в очередь и один за другим разбегались и прыгали через эту огромную бездну. Предварительно они долго тренировались, а он пренебрегал этим. И когда подошел его черед, ему стало страшновато, Даяв понял, что яма много шире, нежели ему представлялось раньше. Он, конечно, разбежался и прыгнул, как все, но еле дотянул до другого края ямы и прижег себе пятки, чем опозорил своего отца, но Даяву и это было нипочем. В конце концов, самым последним испытанием для воина было перебраться через реку.

И он сделал это, он пробыл у лаудов три ночи, а что там узнал? Какие у них воины — умелые, свирепые? Собираются ли они напасть на дая и разрушить все, что создавали его отец и народ? Ведь так говорил отец ему, да и всем тага-дая; он слышал об этом, когда был еще совсем маленьким, и когда начинал учиться, и уже теперь, когда стали поговаривать, что уло стареет и в его густой гриве появляются седые пряди. Но он все еще оставался уло, вместилищем мудрости и силы, и останется им до тех пор, пока кто-то более хитрый, сильный и мудрый не поведет воинов в новую битву.

Вот показался общинный дом — внушительное сооружение, не ниже бамбуковых зарослей, с высокой, крутой крышей, настил которой был толщиной с руку, такая крыша может простоять и сотню лет. Пол — из самой прочной древесины, деревья для него притащили волоком на водяных буйволах из лощины. Бамбук, что пошел на стены, был выдержан в морской воде и не боялся никаких насекомых. Столбы из сагата[3], на которых стоял дом, в обхвате были не уже бедра взрослого мужчины. Над стенами, под самым карнизом, на ротанговых шестах красовались черепа врагов.

Даяву пришлось подождать, пока все не разошлись, только тогда уло подозвал его. Красивое смуглое лицо вождя было мрачно.

— Тебе известно, что, если б ты не вернулся сегодня, завтра мы бы отправили людей к лаудам искать тебя?

— Прости меня, отец, — проговорил Даяв с искренним раскаянием.

— Ну, и как далеко ты ходил?

— Я перебрался через реку, отец. — Ему хотелось сказать больше, но он сдержал себя.

— А что ты там делал?

— Мне хотелось узнать получше врагов...

— Это глупо — ходить туда в одиночку, когда некому прикрыть тебя сзади. И потом эта девка...

Даяв улыбнулся:

— Она как дикая кошка, но я смогу усмирить ее. И от нее я больше узнаю о лаудах. Но одно я уже понял: они, тага-лауды, такие же, как мы, и я думаю, они хотят жить в мире.

— Мы тоже хотим, — ответил уло. — Но времена меняются, и мы должны быть готовы к войне. А ты не готовишься к войне. У тебя на уме стихи да приключения...

В голосе отца зазвучал откровенный сарказм, он не скрывал неудовольствия по поводу того, что его старший сын, способный сочинять музыку, знающий толк в словах и по-своему умный, не чувствовал тяги к сражениям, к политике, к искусству правления. Он уже в годах, а кому передавать накопленную мудрость, опыт? Даяв, его сын, его кровь, околдован талисманом моря и леса, а ведь он мог бы править и объединять, завоевывать новые земли, земли не только лаудов, но и абагатанов, амиананов.

Когда Даяв был еще совсем маленьким, он смотрел на уло с благоговейным трепетом; он гордился, что его отец — уважаемый и любимый вождь, что он водит в бой воинов, создает у тага-дая чувство единства — их лучшее оружие в борьбе с врагами, оберегавшее их столько лет. Со временем, однако, Даяв стал замечать, что привилегии, которыми по праву власти пользовался сам уло, несмотря на его хваленую справедливость, распространялись на наиболее льстивых из числа родственников и прочих прихлебателей. Иначе как можно было объяснить то, что даже во время засухи его мать могла позволить себе отправиться в гости к амиананам с целой свитой подруг на двух лодках, груженных медом и рисом. Возвращалась она с пустыми руками, если не считать бус и бесконечных рассказов о щедрых пирах, какие задавали в ее честь богатые и власть имущие. Даяву было непонятно, отчего брат его матери мог пребывать в постоянной праздности, в то время как все другие трудились в поте лица; непонятно, почему отец мог раздавать общинное зерно своим любимчикам из воинов, да еще тем, кто даже не принимал участия в боях с лаудами. И все же после долгих лет смуты и голода уло дал народу мир, возможность спокойно трудиться и жить, не опасаясь, что лауды спустятся со своей горы и всех перебьют.

— Нужно прекратить войну, отец, — тихо сказал Даяв.

— Так ты же взял рабыню, — прошипел отец. — А это значит, что они постараются отомстить.

И снова уло оказывался прав. Даяв был уничтожен — не умственным превосходством отца, а осознанием необдуманности собственного поступка. Если бы он только дал себе труд задуматься о последствиях того, что совершил! Размышляя об этом позже, Даяв вдруг понял, что пал жертвой колдовского очарования Вайвайи, которому не смог противиться. Опять, как бывало уже не раз, в голове юноши вспыхнула молнией — нет, скорее пронзила достоверным знанием мысль, что его проклятие таится в нем самом. Даяв спустился по деревянной лестнице на широкий, поросший травой двор и еще раз ощутил побуждение уйти от дая. Как часто он думал об этом, но всегда ему казалось, что в эту землю он врос корнями. Когда приходили корабли Узкоглазых и приставали к причалу, сооруженному ими же из кораллов, Даяву всегда хотелось знать, удастся ли ему навсегда избавиться от пустых сомнений и чувства неудовлетворенности, если они возьмут его с собой. Но Узкоглазые грузили свои суда табаком и рисом в обмен на ножи, тарелки, бусы и уплывали прочь, а он все не решался спросить, можно ли ему уехать с ними.

Уже спустились сумерки, когда Даяв подошел к своему дому. Еще издалека он увидел, что Парбангон сидит у лестницы, бренча на кутибенге. Его младший брат, наверное, собирается остаться у него на всю ночь, чтобы задать тысячу вопросов и послушать новые песни.

Вайвайя теперь вела хозяйство в доме. Ливлива, ревниво следя за ней, насмешливо улыбалась и люто завидовала: если бы только Даяв попросил ее, она охотно делала бы все это сама. Она говорила, что Вайвайя все равно не выдержит, что она все делает не так — не так ходит, не так стоит, и это потому, что она из лаудов. Пожилые женщины поддерживали Ливливу: рабыня ничего не смыслила в порядках, принятых у дая. Однако все кухонные горшки у нее сияли, дрова под домом лежали аккуратной поленницей, а в ларе всегда было обрушенное зерно. Вайвайя залатала прохудившуюся травяную крышу, а ослабевшие бамбуковые половицы прочно и надежно связала ротанговыми стеблями.

Рабыня попросила разрешения ткать, и Даяв отыскал ей один из ткацких станков, оставшихся еще от его бабки, принес хлопка и растительных красок, которые она смешала каким-то особым способом, неизвестным женщинам дая. Она не стала использовать рисунки родных ей мест, а придумала новые, в которых преобладали красные и черные цвета тага-дая. И через некоторое время сшила штаны Даяву, Парбангону и только потом — платье себе.

Поначалу Даяв часто не ночевал дома. Большую часть времени он проводил в общинном доме для неженатых, а в хорошую погоду отправлялся с Ливливой на побережье или в поля. Когда он поутру возвращался домой, его всегда ожидала тарелка сваренного на пару риса, чаша имбирной настойки и вежливые расспросы о том, как прошла ночь, выспался ли он и — непременно — как себя чувствует Ливлива.

Однажды ночью Даяв проснулся от того, что у него пересохло в горле, и встал напиться. Вайвайя тут же проснулась и села. В темноте он подошел к ней, и им внезапно овладело желание сжать ее в объятиях. Казалось, ничто не в силах остановить его: ведь она принадлежит ему. Но в памяти всплыли прежние безрассудные порывы, его вечное проклятье, и Даяв отшатнулся, шепча: «Молния! Молния!»

Апо Лангит был к ним добр, и год выдался удачным: рис вырос высоким, и урожай обещал быть обильным. К тому времени, когда начали дуть восточные ветры, поля уже были убраны. И корабли Узкоглазых с перепончатыми, как крылья летучей мыши, парусами, груженные кувшинами и тарелками, колокольчиками и гонгами, уже огибали вновь морскую косу. Даже рабы получили новую одежду, а некоторые из них — и свободу, но они предпочли остаться с дая, чтобы делить с ними мир и процветание.

Да, это был добрый год, но только не для Вайвайи. У нее впервые в жизни начался сильный приступ лихорадки — перед самой уборкой урожая. И хотя Парбангон приготовил ей лекарственный отвар, девушке становилось все хуже. Даяв совершил жертвоприношение Апо Дага — Госпоже Земле. Исполненный дурных предчувствий и напуганный, он поставил в угол, где она спала, чашу с клейким рисом и сваренными вкрутую яйцами. Лихорадка не оставляла Вайвайю еще несколько дней, и когда она наконец вновь смогла делать свою работу, ее шатало от слабости.

Вайвайя была приветливой и дружелюбной. Она улыбалась всем, кого встречала на пути, с почтительным уважением относилась к родственникам и друзьям Даява. Он был убежден, что она родом из знатной семьи, хотя девушка никогда и ничем не выдавала этого. Но почему же она отправилась к реке? После Вайвайя сама рассказывала, что виной всему была ее любознательность, ей тоже захотелось перебраться через реку, даже если потом пришлось бы бежать быстро, как олень. Она часто взбиралась на гору и обозревала весь широкий мир: и лес, и равнину, и реку, впадавшую в море.

Однажды Даяв позвал ее ночью к морю, когда прибой был грозен, а звезды так и не появились на небе. Вайвайя сперва боялась, но он крепко взял ее за руку и повел в воду. Они грудью встретили обрушившиеся на них валы и добрались туда, где море было поспокойней, хоть волны и поднимались до самых плеч.

Даяву хотелось как-то скрасить ее одиночество, хотелось объяснить, чем вызвана неприязнь его соплеменников, но у него это не очень получилось.

— Дело не в тебе самой, просто, глядя на тебя, они вспоминают... — начал он.

В полутьме ее глаза сияли, лицо осветилось благодарной улыбкой. Она ответила уклончиво:

— Не беспокойся, я могу жить где угодно, даже за морем, хоть и не знаю, что там за жизнь.

— Труднее всего понять, о чем думают другие люди, чужой народ, мы этого никогда не узнаем, — сказал Даяв.

Ей все тяжелее становилось делать работу по дому, сносить постоянные оскорбления. Она похудела, осунулась, один раз во время месяца дождей он застал ее за ткацким станком с неподвижным челноком в руках. Щеки Вайвайи были мокры от слез. Даява захлестнула волна сострадания — ведь ему с самого начала было ее жалко.

Рано утром он приготовил еды в долгий путь — сушеное мясо, рис, сваренный в кокосовом молоке, соль, сахар, воду в бамбуковых трубках. Сказал Вайвайе, чтобы собрала свои вещи, хотя у нее почти ничего и не было, кроме старого платья, сандалий из буйволиной кожи, которые уже порядком износились, да куска ткани ее собственного изготовления. Они оставили селение дая еще до восхода солнца и к исходу следующего дня были уже у реки.

Всю ночь Даяв был совершенно спокоен, а тут, взглянув, как она послушно шагает рядом, он вдруг почувствовал, что его сердце полно печали. Он сам вел ее назад и намеревался проводить как можно дальше, за реку, поэтому пришлось дожидаться темноты и звезд на небе. В одном месте Вайвайя оступилась на мшистом валуне — он подхватил ее, ощутив тепло и упругость гибкого тела.

Они добрались до поворота реки на другой стороне и, как и намеревался Даяв, отыскали место, откуда он тогда заметил ее. Перекусив холодным рисом и сушеной рыбой и напившись воды, они улеглись на песке, подстелив кусок сотканной ею ткани. Он заснул быстро, а проснувшись с первыми проблесками света, с радостью обнаружил, что она здесь, рядом с ним. Даяв долго любовался ею: ровно дышащей грудью, полураскрытыми губами, закрытыми глазами. Потом она зашевелилась.

— А я думал, ты уйдешь этой ночью, — сказал Даяв, — Ты догадалась, зачем мы с тобой здесь. Я причинил тебе столько зла, принес столько печали. Я все делал не так с самого начала, теперь я понял это.

Он поднялся на ноги, вытащил из притороченных на боку ножен свой нож и протянул ей.

— Теперь ты можешь отомстить мне, — сказал он просто.

Глаза Вайвайи округлились от изумления и неожиданности. Она бросилась на колени, обхватила руками его ноги и стала целовать их.

— Даяв, я — твоя, — только и смогла прошептать она.

Так все и началось. Просыпаясь по утрам, когда в траве еще блестела роса и над домами начинал виться серый дымок растапливаемых очагов, он неизменно находил приготовленный завтрак, а она молча ждала рядом, готовая исполнить любое его желание.

Их первая близость стала для него откровением. Даяв взял ее с собой в общинный лес собирать дрова: надо было сделать запас на сезон дождей. Вайвайя несла свою поклажу на голове, ловко балансируя тяжелым грузом, а он — на плече, на коротком шесте. День был жаркий, и капли пота блестели у нее на затылке, как жемчужины.

Неподалеку от недавно расчищенного участка леса он почувствовал, что устал, и опустил свою ношу на землю, потом помог освободиться от поклажи ей. Она стояла рядом с ним, и он ощущал запах ее разгоряченного тела, волос. Даяв увлек ее в тень огромного дерева. Вайвайя встретила его пристальный взгляд без страха и притворства, как будто тоже только и ждала этого мига. Одним проворным движением она распустила узел на плече, и платье само упало к ее ногам. Вайвайя стояла перед ним совсем как тогда, когда он увидел ее впервые, только теперь в глазах не было смятения и ужаса.

По опытности ей было далеко до Ливливы. Даяв ощутил ее невысказанную просьбу научить ее всему, что он умеет, но в это мгновение он знал только одно — погасить огонь внезапно вспыхнувшей страсти. Потом Даяв откинулся на спину, дыша ровно и спокойно. Солнечные лучи освещали их сквозь зеленую листву. Вайвайя неподвижно лежала рядом с ним, и он нежно гладил ее шелковистый плоский живот.

— Я не сделал тебе больно? — спросил он через некоторое время.

— Я буду лучше в следующий раз, — ответила она. — Мне стыдно, что я не знаю, как сделать, чтобы тебе было приятно. Ты научишь меня...

Она продолжала спать на кухне, кроме тех ночей, когда он звал ее к себе, но месяца через два, когда ее беременность уже не вызывала сомнений, Даяв раз и навсегда запретил ей спать там.

В то утро, еще до того как люди отправились в поля или вышли в море, Даяв натянул широкую рубашку, которую она ему соткала, а она облачилась в старое платье лаудов и возложила на голову сплетенный Парбангоном венок из калачучи. Они спустились по ступеням, сияя счастьем. Парбангон выступал впереди них, дуя изо всех сил в буйволиный рог, резкие звуки которого гулким эхом разносились в утренней тишине. Они прошли рука об руку сначала в дальний конец селения, что ближе к морю, и люди глазели на них изо всех окон и дворов. Парни улыбались, но девушки не приветствовали молодых. Это было делом рук Ливливы, которая прокляла их.

Обойдя всю деревню, они подошли к отцовскому дому, расположенному подле общинного. Молодые застыли внизу, у первых ступеней лестницы, а Парбангон дул и дул в свой рог.

Уло вышел к ним мрачнее тучи и взмахом руки велел младшему сыну прекратить этот трубный рев. Он обратился к Даяву, медленно покачивая гордой головой.

— Отныне, Даяв, — в голосе его было больше печали, нежели гнева, — тебе никогда не бывать уло.

— Зато я буду счастлив, отец, — ответил юноша, глядя отцу прямо в глаза. А наверху, в доме, в это время причитала мать, разделявшая скорбь отца и пытавшаяся понять, чем она так прогневила Апо Лангит. Вечером, когда, соблюдая обычай, Вайвайя пришла к ней с дарами — рисом и кокосовым молоком, Пинтас приняла и то и другое, но тут же на глазах своей невестки вывалила оба горшка в яму поросятам.

Ненависть — самое сильное и грубое из чувств, которые объединяют людей, и Даяв знал, что именно ненавистью объяснялось отношение тага-дая к Вайвайе и теперь к нему самому, сделавшемуся всеобщим посмешищем. Откуда все это идет? Чем объясняется? Наверное, от страха, от незащищенности его родного народа. И уло, его отец, знал, как управлять ненавистью. Это он, его семья, родичи и друзья его семьи пользовались щедрыми плодами, рождаемыми ею. Конечно, без ненависти и страха уло никогда бы не удалось превратить земли дая в настоящую твердыню. Но какой ценой!

Зная все это, Даяв нередко представлял себе, что бы получилось, если б он вдруг убежал в джунгли. Он не раз мысленно проигрывал в уме этот замысел, воображая, как начнет жизнь заново: голыми руками расчистит участок земли от девственного леса, высадит на этом клочке, отвоеванном у дикой природы, семена. Он будет постоянно трудиться в поте лица, будет все время начеку. Но как защитить посевы от диких свиней, грабителей-оленей и крыс? Никакой изгородью не спасти поле от диких буйволов и не уберечь созревшее зерно от птиц. Насколько проще делать все это по раз и навсегда установленному порядку, следуя указаниям отца. Здесь мы все вместе, и привычные устои оберегают общественное положение и безопасность каждого.

А как с этим в других землях?

Ненависть и несправедливость есть везде, он и сам отдавал им дань. Взять хотя бы то, что он сделал с Вайвайей; ведь он не любит ее, а просто владеет ею. И он так же виновен, как и его отец, как те воины, которые подкарауливали тага-лаудов в засаде, нападали на них, убивали, калечили...

По вечерам, когда Даяв перебирал струны своего кутибенга и тихонько напевал, песни выходили у него одна печальней другой. И Вайвайя понимала его.

— Тебе плохо? Отчего ты несчастлив? — спрашивала она,

— Из-за того, что несчастлива ты.

— С тобой я всегда счастлива.

— А если меня не будет?

— Я выстою, — отвечала она.

Даяв встряхнул головой — он решился. Надо еще раз поговорить с уло, надо сказать ему, что пора наконец развеять этот удушающий туман. Он старался ясно и четко оформить мысли, которые ему предстояло выразить. Наши крыши увешаны черепами врагов, и они не взывают к духам о мести, не тревожат наш сон, потому что их смерть — радость для нас. Но ведь их дома тоже украшены черепами наших близких, подвергающихся там бесчестью. Что нам принесла война? Женщины причитают, вместо того чтобы петь. Сколько пролито крови? А зачем? Ею не напоить поля, не утолить жажду, не смыть грязь с наших тел. И плотью наших врагов не наполнить желудки, не удобрить земли. И кто знает, что чувствовали те, кого настигли наши копья, что за потомство они могли произвести, сколько еще полей расчистить от леса под посев? Можно думать и гадать об этом сколько угодно, но уже никогда не вернуть тех, кого мы обрекли на смерть.

Они с отцом неторопливо шли по песку, справа колыхались волны, посеребренные лунным светом. Стоял тихий, спокойный вечер, лишь изредка доносились крики играющих ребятишек и вой собак. Скоро начнется сев, воины лаудов пока не явились за местью, слезы еще не омрачили мирной жизни.

— Они боятся, — начал уло, — они не могут проникнуть за установленную нами границу. Ну а если они появятся, им придется как можно скорее уносить отсюда ноги, спасаясь от наших гончих псов. Ты вот спросил бы: почему мы сильнее?

Даяв глядел на волны, с тихим плеском накатывавшиеся на берег.

— На нашей стороне природа, отец, — ответил он.

— Не только природа, — торжественно заговорил уло. — Мы знаем наше прошлое, мы не повторяем ошибок. Это — тоже традиция.

— Прошлое может быть как тюрьма, отец, — возразил Даяв. — Вы все время смотрите назад, а не вперед. А вы знаете, что там, за рекой, они готовят пищу не в глиняных горшках, а в медных? Их печи для обжига и сушки лучше наших; они не только делают горшки, они выплавляют металл. У них есть пчелиный воск, в горах они добывают хорошие краски. У них отличная твердая древесина. Их копья...

— Наши бамбуковые не хуже, их легче метать.

— Но у них лучше наконечники.

— Мы сражаемся группами, мы едим рис, а не сладкий картофель — камоте.

— У них тоже в низинах есть рис, они пьют воду из родников...

Уло промолчал. А Даяв продолжал спокойно:

— Нужны перемены, отец. Мы должны изменить свою жизнь, иначе пропадем.

— Это — закон жизни, — прервал его уло. — Ты не открыл ничего нового.

— Надо изменять все, а не воевать.

— Война и есть изменение или часть его. Ты можешь питать к ней отвращение, но именно война приносит нам процветание. И я упорно тружусь...

— Мы все упорно трудимся.

— Теперь наша рисовая рассада — лучшая в этих краях. Наши буйволы — самые сильные и выносливые. Мы знаем, как выращивать растения, как растить животных.

— А людей?

— Не смей так со мной разговаривать.

— Вы хотели, чтобы Ливлива стала моей женой.

— Ее отец влиятельный и...

— Такой же, как отец моей матери?

— Да, и все это мы делаем для славы дая, для их единства, для того, чтобы они лучше жили... Даже наши развлечения, наше ткачество, наше гончарное ремесло...

— У тага-лаудов лучше...

— Это еще надо доказать. А люди живы не одними горшками. Они сильны своей волей...

— А кто им дает волю, отец? Вожди?

— Да!

— Народ, отец, И эта воля появится тогда, когда народу будет чем гордиться. Не просто семенным рисом или буйволами. У тага-лаудов есть железные плуги. Нам нужен их металл, а им нужны наша соль, наша рыба, наше волокно и наше масло...

— Уверенность в своих силах и послушание — вот все, что нам нужно, — отрезал уло. — Прошло двадцать лет, и вот посмотри, какие я прорыл канавы для орошения, какой общинный дом выстроила твоя мать. Какой большой, какой красивый...

— И украшен он черепами наших врагов.

Уло пропустил его замечание мимо ушей.

— Она также помогала ткачам, продавала их изделия, изобретала новые рисунки. А возьми резчиков по дереву. Когда это было, чтобы изделия наших мастеров так ценились? И мы больше не будем зависеть от привоза чаш и тарелок из-за моря. Скоро мы зажжем наши собственные печи для обжига и будем тоже выделывать красивую посуду...

— У нас нет такой глины, отец, — возразил ему Даяв.

— Мы возьмем эту глину там, где она есть. Мы расширим нашу торговлю, наши границы. Ни море, ни горы нас не остановят.

Юноша слышал такие речи уже не раз, и теперь ему предстояло выслушать все это снова.

— Но для того, чтобы достичь этого, нам нужны вожди, умеющие предвидеть. — Голос уло зазвучал торжественно, он говорил о самом себе. — Хитрость, коварство, храбрость — всего этого недостаточно. Мудрость — вот единственное, что накапливается с годами в человеке, что учит людей, что позволяет постигать истину.

Но что такое истина? Даяв спрашивал себя много раз, но никак не мог найти ответа. Он верил только в то, что чувствовал и что видел — восход солнца, которому он всегда радовался, ветер в зарослях бамбука, запах свежесваренного риса, мясо, шипящее на огне. И еще Вайвайя — запах ее волос, ее тепло и нежность. Ему ни к чему становиться вождем, раз у него такая жена.

— Парбангон растет не по дням, а по часам, как побег бамбука, отец, — сказал вдруг Даяв, читая мысли отца.

— Да, и уже кое-чего нахватался у тебя.

— Должен же он уметь сочинять стихи и любить музыку. Будет настоящим мужчиной... Он будет вождем, отец, А я не могу. Но Вайвайя — ты по крайней мере мог бы быть подобрее к ней.

— Она — тага-лауд, — проговорил уло с горечью.

— Она — моя жена. И в ее ребенке, — он немного помедлил, — в нашем ребенке будет течь ваша кровь, отец!

Даяв наблюдал, как развивалась ее беременность. Первые три месяца Вайвайе все время хотелось апельсинов, хотелось цыплят, приготовленных так, как это делают тага-лауды, но когда они были готовы — их кровь спекалась с мясом — она не притрагивалась к блюду. Она плохо выглядела и стала очень беспокоиться о своем здоровье. Даяв приносил ей буйволиное молоко, разную рыбу и листья лекарственных растений. Он изумлялся чуду рождения жизни в ее чреве, чувствовал первое ее пробуждение. С сияющими глазами она сказала ему, что очень хочет, чтобы ее дитя стало по-настоящему счастливым, чтобы на него не легло пятно из-за матери.

Почему же она должна была умереть? О, Апо Лангит, о, Апо Дата, — все вы, кто направляет бег времени и судьбы людей, что плохого она совершила? Бессильный что-либо сделать, Даяв стоял и смотрел, как она истекает кровью, которую он не знал, как остановить. Ни один знахарь не согласился прийти к ним в дом. «Вайвайя! — крикнул он. — Ты родила сына!» Она взглянула на него, слабо улыбнулась, и глаза ее тихо-тихо закрылись.

Не было плача и причитаний, только Парбангон знал, что Вайвайи больше нет. В доме стало тихо, как прежде. Даяв заботливо обмыл тело и одел Вайвайю в платье лаудов, в котором она была, когда он увидел ее впервые. Он поцеловал покойную в губы, затем он завернул своего маленького сына и поспешил к отцовскому дому.

— У тебя родился внук, мать, — сообщил он Пинтас, встретившей его на лестнице. — А рабыня, которую вы все так не любили, не будет больше попусту расстраивать вас. Ее нет больше среди нас...

Лицо матери, сохранившее следы былой красоты, дрогнуло.

— В этом нет моей вины, сын мой. Это — судьба, — ответила она.

— Я никого не обвиняю, — сказал он, — даже судьбу. Но обещайте мне воспитать сына в любви к его матери, как я всегда любил вас...

— Почему ты так говоришь?

— Потому что у меня есть долг, который мне предстоит исполнить. И я не увижу, как он станет расти...

Только теперь смысл его намерения дошел до нее, и она покачнулась. Она издала пронзительный, звериный крик горя, услышав который из дома вышел уло. Мать Даява бросилась к нему с перекошенным от ужаса лицом:

— Муж мой, уло, останови его! Он не должен этого делать! Она же не была одной из нас!

— Что еще за глупости? — спросил отец. — Это мне назло? Все, что бы я ни делал, я делал для тебя, ты — моя кровь, и я хочу тебе добра, хочу, чтобы тебя почитали...

— Мне не надо почитания, отец.

— Оно и видно. Но теперь мне хочется только, чтобы ты остался в живых, несмотря на все твои проступки и изъяны.

— Традиция, отец. Мы же должны поддерживать ее. Это вы сами говорили.

— Не швыряй мне в лицо мои собственные слова.

— Но я тоже верю в традицию, отец. Вы этого никогда по-настоящему не понимали. Мы должны поддерживать традиции, потому что они не только для нас с вами — они для всех людей...

Уло замолчал.

— Сколько времени она прожила в бесчестье среди моего народа? Теперь я смогу воздать ей должные почести.

— Лучше живи в бесчестье! — крикнул уло. — Ради меня! Прошу тебя!

Даяв подошел и обнял отца, слезы катились у него по щекам. «Сын мой, сын мой», — шептал уло. И юноша почувствовал, как руки отца обхватили его. Так в последний раз они обняли друг друга.

Парбангон уже прошел обряд обрезания и начал строить свой собственный дом.

— Она легкая, — сказал ему Даяв, вспоминая, как переносил Вайвайю через реку. — Я понесу ее обратно на спине.

— Heт, так не делается, манонг[4], — в голосе Парбангона послышалась настойчивость. Младший брат был, конечно, прав.

— Ты еще недостаточно силен...

Парбангон покачал головой:

— Не в этом дело. Ты боишься за меня.

Даяв ничего не ответил. Он обрекал брата на жизнь, полную страданий, но Парбангон знал это и сам.

— Она была мне как сестра. Она готовила мне, одевала меня. А я ничего не сделал для нее. Позволь мне, брат, тоже оказать ей последние почести.

Даяв завернул Вайвайю в одеяло, которое тоже соткала она, ярко-красного цвета с синим узором ее народа, изображавшим луну, гору и дерево сквозь ветви бамбука. Оба конца шеста, на котором закрепили похоронные носилки, украсили гирляндами из цветов калачучи, сплетенными Парбангоном.

Они без особого труда добрались до реки к середине следующего дня. Даяв был восхищен силой и выносливостью мальчика. Немного отдохнув и наскоро перекусив, они развязали ремни своих сандалий и пошли по мелководью, осторожно переступая через обросшие мхом камни, чтобы не уронить в воду свою драгоценную ношу. Было еще совсем светло, когда они перебрались на другую сторону и направились к тому маленькому убежищу, откуда Даяв впервые увидел Вайвайю. Какой мир и покой царили здесь — на мгновение юноша словно наяву увидел перед собой девушку, склоненную над водой, спокойную и безмятежную, и острая, почти физическая боль пронзила его.

В сумерках они подошли к селению лаудов. Уже от самых границ за ними следили, и теперь многочисленные враги — женщины, дети, мужчины были всюду. В их взглядах читалось больше любопытства, чем ненависти.

Даяв отлично знал, куда идти — и потому, что сам наблюдал когда-то за этим селением, и потому, что Вайвайя много рассказывала ему о нем. Толпа местных женщин встретила их, когда они вступили на расчищенную поляну перед общинным домом лаудов, и начала дружно причитать громкими, высокими голосами. Слушая слова их плача: «Сестра, подруга, тебя больше нет с нами», Даяв не смог сдержать слез. Он видел перед собой неясные очертания большого строения с высокими столбами, украшенными замысловатой резьбой, с выступающими толстыми балками и — под самой стрехой травяной крыши — вереницу черепов своих соплеменников.

Огромная дверь отворилась, и по лестнице к ним сошел вождь лаудов. И Даяв, всегда подозревавший истину, хотя Вайвайя никогда не признавалась в этом, понял, что человек в высокой павлиньей шапке, на котором позванивали золотые браслеты, — ее отец. Он подставил плечо, помогая Даяву положить тело Вайвайи на деревянный помост, где обычно делались жертвоприношения. Потом заговорил дрожащим голосом: «Минуло уже два урожая, как мы потеряли ее. — И обернувшись к одной из пожилых женщин в толпе, крикнул: — Взгляни на свое сокровище, жена!»

Быстро спустилась тьма — с пением птиц и легким прохладным ветерком с горы. Даяв сидел со старым вождем на почетном месте, окруженный воинами лаудов с их деревянными щитами и сверкающими боевыми топорами. Воины, подняв вверх руки, застыли в прощальном приветствии. Звучно забили гонги, провожая в последний путь ее — и его.

Смерть теперь казалась ему благом. Раз Вайвайя ушла, ничто больше не удерживало Даява на земле, которую он обрабатывал, плодами которой кормил свою жену. И небо утратило свою власть над ним. Что это значит — умереть? Будет больно, но боль можно вытерпеть. Ведь был же он ранен прежде, и кровь текла из раны, и он чувствовал странную легкость в голове и нахлынувшую слабость. Нет, не этой муки он боялся, как воин он был готов к ней. Но как погасить внутреннюю боль, против которой бессильны и травы и заклинания.

Загорелись огромные смоляные факелы из сосновых веток, осветив толпу ярким пламенем. Наступило время заканчивать траурную церемонию. Даяв и ее семья, образовав небольшую процессию, направились к склону горы, где уже была вырыта небольшая ниша. Даяв задвинул в нее гроб, после чего отверстие закрыли большим камнем и засыпали место погребения землей. Мать Вайвайи посадила перед могилой несколько пучков рамоса — вьющегося растения, которое вырастет высоким и расцветет яркими, пурпурными цветами.

Он — тага-дая, он должен показать им, что умеет сдерживать свои чувства, но слезы сами собой стекали по щекам, плечи вздрагивали — Даяв плакал. Вождь положил руку ему на плечо и отвел его назад. Гонги зазвучали громче, и, перекрывая их звон, послышался визг забиваемых свиней. Они прошли в общинный дом с полами рубленого дерева, ярко освещенный свисавшими сверху железными лампами.

— Я просил моего отца, — обратился Даяв к вождю, — чтобы они не ходили больше за реку. А если бы и ходили, то только с мирными дарами. Я молю, чтобы вы поступили так же. Вайвайя тоже этого хотела...

Старый вождь, сидевший на оленьей шкуре, ничего не ответил. Его взгляд был устремлен куда-то поверх костра, разложенного перед широко раскрытыми дверями, сполохи пламени освещали хмурое небо. В желтых отсветах огня казалось, что глаза вождя сверкают; когда же он заговорил, медленно подбирая слова, в его голосе звучало глубокое чувство:

— О старом дереве говорят, что оно больше не растет. Но его трудно срубить, потому что у него глубокие корни, хотя их больше и не питает земля. Может быть, правильно, чтобы оно давало место новым, молодым деревьям...

Когда подали пищу, Даяв ел мало, а Парбангон и вовсе не стал есть, а тут же уснул. Даяву поднесли вина — сладкого и в то же время горьковатого, и он подумал: вот она, смерть. Но в вине ее не было.

Было уже поздно, когда они покинули Даява, чтобы он отдохнул, хотя снаружи продолжалось пиршество и пляски. Даяв спал беспокойно и пробудился, как только в утренней тишине восток зарделся пурпурным цветом. Звезды еще были рассыпаны жемчугом по небу. Мысли теснились в его голове пчелиным роем. Больше всего Даяв теперь сожалел, что был недостаточно добр к ней. Он явственно видел ее такой, какой она бывала в этот утренний час — черные блестящие волосы, милое лицо, ясные глаза, влажные губы. Даяв ощущал ее дыхание, слышал, как она возится на кухне, готовя ему еду, — она была осязаема. А ребенок, его сын — каким он станет, когда вырастет и сделается мужчиной? Что будет с Парбангоном — превратят ли они его в раба или позволят вернуться обратно, как надеялся Даяв, чтобы он мог все рассказать тага-дая? И какой конец его ждет? Даява с детства приучили не бояться смерти, он не страшился схватки, но теперь в ней не было никакого смысла, как и в том, что он оказался тут; в этом уло, наверное, прав. Но разве любовь когда-нибудь руководствовалась соображениями здравого смысла?

Настало утро, и пора было отправляться в путь. Старый вождь показался в проеме дверей, и Даяв направился к нему, бросив взгляд на Парбангона, который еще крепко спал.

— Не стоит будить его, — проговорил вождь негромко. — Ему нужно набраться сил. Мы отведем его к реке...

Волна радости охватила Даява. Он сошел по широким ступеням туда, где в ослепительном сиянии утра уже собрались воины. Старый вождь, обняв его за плечи, шепнул на ухо: «Муж моей дочери — мой сын».

— Отец моей жены — мой отец, — ответил ему на прощание Даяв.

В ярком, солнечном свете все селение было как на ладони — бамбуковые хижины с травяными кровлями, загоны для свиней, курятники, огороды, апельсиновые деревья. Почти все здесь он знал по рассказам Вайвайи. Что ж, он был почти что дома!

Они вывели его за деревню. Ему теперь предстояло произнести главное. «Вайвайя, — начал он свою благоговейную молитву. — Я любил тебя. И у нас с тобой родился мальчик. В нем — твоя кровь, он сейчас за рекой. Ты позволишь ему расти в мире и не знать тех испытаний, какие выпали на нашу долю? Хорошо?»

Старый вождь ничего не ответил на это, а может, Даяв просто не услышал. Снова раздались удары гонгов, а с той стороны, где стояли женщины, послышались причитания. По нему? Чувство страха уступило в сердце место радости. Лес ожидал его, но так же ясно, как то, что наступит закат, Даяв знал, что ему не дойти до реки.

Прогресс

Марина Сальседо, старший письмоводитель второго класса, прижимая к груди конверт с только что полученной зарплатой, заторопилась к своему столу, чтобы разобраться, сколько и за что у нее вычли на этот раз. Было 15 июля, и завтра ей предстояло отправиться в Манилу, чтобы довести до конца оформление своего повышения, которое по всем правилам должно было состояться еще пять лет тому назад. Она прослужила в штате министерства вот уже двадцать лет, а за минувшее пятилетие стоимость жизни настолько возросла, что без этого повышения ее младшему сыну колледжа не видать. И потом еще закладная на дом и землю, к которой пришлось прибегнуть три года назад, когда мужа положили в больницу, а теперь вот банк уведомляет об отказе в праве выкупа закладной до тех пор, пока не будут внесены просроченные платежи. Дом и земля — их единственная собственность, ради которой они с мужем почти двадцать лет работали не покладая рук.

С обычными «удержаниями из жалованья» все было ясно, но не хватало еще тридцати песо. Марина припомнила, что брала в кассе в долг десять песо, а на них падают проценты. И конечно же, те пятнадцать песо, которые собирали на устройство приема министру Аркадио Гусману в прошлом месяце. Прием готовило их региональное отделение, а у нее в тот день, как назло, разыгралась изжога, и она — такая жалость — почти ничего не съела, кроме маленькой тарелочки риса да нескольких кусочков жирной свинины. Министр притащил с собой целую свору «сопровождающих лиц», в основном из службы безопасности, которые жрали, как боровы. Можно подумать, что его жизнь подвергалась какой-то особой угрозе.

Она пересчитала зарплату — двести шестьдесят песо. Это все, что ей оставалось на поездку в Манилу. Марина поспешила в другой конец здания, в единственное кондиционированное помещение отделения. Сидевшие там девицы словно воды в рот набрали — значит, шеф был на месте. Она остановилась, оправила на себе бело-голубую униформу министерства и подошла к двери, стуча деревянными подошвами по бетонному полу. Секретарша сказала ей, что можно войти.

Шеф, лысоватый мужчина лет пятидесяти, увлеченно читал затрепанный номер «Плэйбоя». Он и не подумал отложить журнал в сторону. Марина стояла перед ним, ожидая, когда он соблаговолит обратить на нее внимание.

— Ну-с, стало быть, вы завтра отправляетесь, — проговорил он, обнажая кривые зубы.

— Да, сэр...

— Хорошо, тогда после обеда можете быть свободны — ведь вам надо собраться. Скажите, что я разрешил. Вы будете в Маниле только три рабочих дня. Как думаете, вам этого хватит?

— Хотелось бы иметь в запасе еще немного времени, сэр, если вдруг не управлюсь...

— Ну что ж, ладно — милостиво согласился шеф. — И кстати, когда будете там, если вас не затруднит, купите мне нового габардина на брюки. Деньги я отдам, когда вы вернетесь.

— Конечно, сэр. Спасибо вам...

Габардин, подсчитала в уме Марина, должно быть, обойдется не меньше чем в шестьдесят песо. В прошлый раз шеф просил привезти джинсы «Ливайс» — они стоили сто двадцать песо. У них уже выработался своеобразный ритуал: когда она возвращалась из поездки, он настойчиво предлагал ей деньги за покупки, а она не менее настойчиво отказывалась. А вообще-то он был славный, этот шеф, и к ней относился неплохо. Вот и теперь, например, разрешил уйти в середине дня, предоставил оплаченный отпуск. И никогда не приставал к ней, как к другим сотрудницам.

Первый утренний автобус, отправлявшийся в шесть часов, обычно бывал переполнен, но в это буднее утро собралось всего несколько пассажиров, и Марина удобно устроилась одна на сиденье с правой стороны по ходу машины. В ярком, солнечном свете за окном проплывали желтовато-зеленые поля недавно высаженного риса, наполненные водой канавы, пурпурные водяные лилии, небольшие городки, площади которых украшали рекламы прохладительных напитков, стайки спешащих в школу детей. Вся долина была полна движения — даже окрестные холмы, по которым передвигались пасущиеся стада. Автобус шелестел шинами по асфальтовой ленте дороги, проносился по новым стальным мостам. И это был несомненный прогресс, достигнутый в период чрезвычайного положения[5], Марина отдавала ему должное. Новые дороги, новые мосты позволяли теперь ездить в Манилу с такими удобствами — если прежде на это уходил целый день, то теперь только десять часов.

Марина слышала, конечно, о напряженном положении в деревнях у подножия гор Сьерра-Мадре, знала, что города переполнены беженцами. Но в столице их провинции все, как и прежде, шло своим чередом. Даже в ее однообразной жизни имелись свои радости: они с мужем построили наконец дом. Их старший был уже женат и собирался переселиться в Соединенные Штаты, дочка заканчивала колледж, а младший сын — среднюю школу. Конечно, нелегко было сводить концы с концами, ведь иных доходов, кроме их с мужем зарплаты, у семьи не имелось, а постоянный рост цен съедал все сбережения. Пришлось отказаться от керосина и готовить на дровах, которые часто были сыроваты, и уже давно в их доме перестали пользоваться туалетной бумагой.

Ее представили к повышению пять лет назад, и она уже дважды ездила в Манилу. И вот теперь наконец она получила уведомление, что представлению дан ход.

Незадолго до полудня автобус сделал остановку в Кабанатуане[6]. Марина не стала выходить наружу, решив перекусить на месте. Достала из пластикового пакета то, что наготовила ей в дорогу дочь, — жареную свинину, сваренные вкрутую яйца, поджаренный рис. Все было очень вкусно. А заходить в кафе или ресторан со своей едой и ничего не заказывать Марина стеснялась. Покончив с завтраком, она сходила напиться воды.

Автобус прибыл на автостанцию в Маниле, когда уже начинало смеркаться. Марина попала в час пик, и ей со своими двумя сумками с: трудом удалось втиснуться в джипни[7]. Сойдя на улице Испании, она прошла еще три квартала пешком до дома, где жила ее троюродная сестра. Они в свое время вместе учились в колледже. Конечно, ей опять придется спать на жестком ротанговом диванчике в общей комнате, но ничего страшного. Во всяком случае, это лучше, чем платить по тридцать песо за кишащую клопами комнату в доходных домах в районе Кьяпо.

Она застала всю семью за ужином и вынула привезенные гостинцы: большой кусок солонины, пару тихоокеанских угрей, которые еще подавали признаки жизни, килограмма три отличного клейкого риса для пирожков. Племянники и племянницы, все подросткового возраста, на всю катушку крутили свой кассетный магнитофон. Троюродная сестра и ее муж сделали вид, что рады приезду Марины, но в вопросе сестры: «А когда ты уезжаешь?» — она уловила нотку недовольства.

— Я пробуду здесь с неделю, — ответила Марина. — Но меня целыми днями не будет дома, и обедать я буду в городе, потому что мне придется все время торчать в министерстве, двигать мои бумаги.

На следующее утро, поднявшись в шесть часов вместе с детьми, которые собирались в школу и разбудили ее своим магнитофоном, она позавтракала со всей семьей. Выпила чашечку кофе с куском булочки из темной муки, хотя собиралась поесть поплотнее: ведь ей предстоял трудный день.

Рано утром на улице Испании всегда давка и толкотня, и Марина решила пройти пешком до улицы Морайта, где проще сесть в автобус. Она пришла в министерство в половине девятого и не мешкая отправилась в отдел кадров. Всегда хорошо иметь знакомых в учреждении, и ей хотелось разыскать кого-нибудь из тех, кто работал тут прежде, — например, мистера Тобиаса, заведующего сектором. Но, оглядев обширный зал, уставленный столами, за которыми сидели и болтали между собой служащие, она не увидела никого из знакомых, кто мог бы ей помочь, а мистер Тобиас, как оказалось, уже вышел на пенсию.

Ей подумалось: а что, если пойти прямо к министру, он же говорил ей, когда приезжал к ним в долину, чтобы она непременно увиделась с ним, но ей также было известно, что это всего лишь одна из ничего не значащих фраз. К тому же он тогда порядочно набрался, бормотал нечто бессвязное и теперь уж вряд ли помнит, что обещал. Да и вообще, она была теперь в Маниле, а тут, понятно, не так-то просто попасть к такой шишке, как министр.

Марина разузнала у одного из клерков, сидевших около двери, кто занимается бумагами о повышении, и тот направил ее в другой конец отдела. Марина попала к крупной, тучной женщине лет тридцати, с гнилыми зубами, прямыми, как веревки, волосами и губами, намазанными яркой помадой. Форменная кофточка была у нее, вероятно, на размер меньше, чем нужно, и колыхающиеся груди так и норовили выскочить наружу. Она извлекла из своего ящика список и тщательно его просмотрела, потом долго перебирала бумаги на столе и, наконец, ответила с улыбкой, размазанной по поросячьему лицу:

— Извините, миссис Сальседо, но ваше имя тут не значится. Наверное, анкеты попали в другое место.

— Но этого не может быть! — воскликнула Марина. — В прошлом месяце я получила от вас официальное письмо. — Она торопливо порылась в сумке и вытащила его. — Вот, и номер дела...

Но женщина оставалась непреклонной. Она покачала головой, и резиновая улыбка сбежала с ее лица.

— Миссис Сальседо, — проговорила она с напускной застенчивостью, — мне нужно будет пересмотреть все дела — вот эти груды, штабеля, а я очень занята. Придется просить одного из наших боев... — Она приоткрыла ближний к Марине ящик своего стола. — Я бы советовала вам оставить для него двадцать песо...

Марину как громом ударило, она не в силах была поверить, что это происходит с нею, сотрудником того же министерства. Но ей тут же вспомнилась Анита Ботонг из ее отдела, которая проделывала такие же штучки с посетителями, — обычай слишком укоренившийся, чтобы так просто от него избавиться. Она, ни слова не говоря, раскрыла сумочку, вынула бумажку в двадцать песо и бросила в ящик.

— Могу я прийти после обеда?

— Ой, что вы, миссис Сальседо, — сладко заулыбалась женщина, — Вы же знаете, как это трудно отыскать. Приходите, ну, скажем, завтра утром.

— Но я из провинции...

— Да, знаю, знаю. Я сделаю все, что смогу.

Марине ничего не оставалось, как ждать. Было почти десять часов, когда она на джипни доехала до Кьяпо, чтобы побродить по мануфактурным лавкам, расспрашивая о габардине лучшего сорта. Утро выдалось душное, и от выхлопных газов тысяч джипни и автобусов у Марины начало першить в горле, стало трудно дышать. Тогда она отправилась в один из больших универсальных магазинов, где не нужно торговаться, и купила габардина на тридцать четыре песо. Оттуда она зашла на рынок, чтобы примериться к здешним ценам, — тут все было намного дороже, чем дома.

В полдень Марина решила пообедать в грязной маленькой закусочной на бульваре. На полу валялись обрывки бумаги, к столу присохли остатки пищи. За пять песо ей подали чашу дымящейся лапши с курятиной, от блюда несло мылом, но зато оно было сытным.

Выйдя на заполненную толпой улицу, Марина вспомнила предостережение о том, что в Маниле полно воров, выхватывающих у прохожих сумки, и крепко прижала к себе виниловую сумочку, намотав ремешок на руку. Ей не хотелось возвращаться к родственникам в Сампалок, беспокоить сестру и трепать себе нервы из-за кутерьмы, которую устраивают племянники и племянницы. Вместо этого Марина решила пройтись по магазинам на авеню Рисаля и Эскольте, тем более что она давно уже не была в Маниле. Толкотня, давка, потные лица, зловоние узких и кривых переулков Санта-Круса и муравейник улочек позади авеню — как все это было непохоже на спокойную жизнь в долине. Когда Марина собиралась перейти на Эскольте, рядом остановился новый автобус с кондиционером, следующий в Макати, — о таких ей уже приходилось читать. Она не удержалась и села в него, но внутри все равно было жарко.

Район Макати действительно совершенно изменился: устремленные ввысь стеклянные здания, широкие прямые проспекты. А еще тротуары, водоотводные канавы, в которых не было грязи. Манила вообще стала чище, а Макати просто сиял чистотой. «Прямо как в Америке», — так сказал о Макати в своей лекции о проблемах урбанизации заместитель секретаря, приезжавший из министерства. Все здесь говорило о богатстве и могуществе; по слухам, один из этих домов принадлежал министру Гусману. На какие же деньги можно возвести такой дом? Лектор объяснял, что министр Гусман очень бережливый человек: он никогда не пользуется такси, а ездит только на джипни. Если это Америка, то старший сын Марины насмотрится на такую жизнь всласть, а когда он сделается гражданином Соединенных Штатов, он пришлет им с мужем вызов, чтобы и они тоже вкусили сладости тамошней райской жизни. Да, будущее здесь, в Макати. Но тогда зачем уезжать в Америку?

На следующее утро эта женщина из министерства ее еще больше огорошила: она нашла бумаги, но в них нет одной новой формы — «1-12», которую следует получить в административном отделе. Форму надо немедленно заполнить и завизировать в отделе кадров, а потом опять возвратить в административный отдел. Нужный сектор находился на пятом этаже, но лифт не работал. Марина поднялась по грязной лестнице, заплеванной и забросанной окурками. На стенах были расклеены плакаты, разъясняющие цели и задачи Нового общества и призывающие к укреплению дисциплины и увеличению производительности труда. Марина сама такие распространяла в своей провинции, и у нее на работе еще оставалась их целая груда.

Чиновник, у которого должны были быть эти формы, оказался очень заботливым и беспокойным.

— О мисс, пожалуйста, зайдите завтра во второй половине дня. Нам придется послать кого-нибудь размножить новую партию.

— Но я из провинции, — начала упрашивать Марина, не собираясь ретироваться. Она сразу догадалась, что это та же старая уловка, в ней нарастало раздражение — здесь морочат голову, вместо того чтобы сделать что положено. Она заглянула в сумочку и обнаружила там только одну пятипесовую бумажку, но она помнила, что где-то должны быть еще два песо. Найдя деньги, Марина опустила их в предусмотрительно приоткрытый ящик в столе чиновника.

— Пожалуйста, я вас очень прошу, — с нажимом сказала она, — найдите для меня один экземпляр: я очень тороплюсь. Не может быть, чтобы не было...

Человек с улыбкой закрыл стол, подошел к стоявшему за его спиной большому серому шкафу с выдвижными ящичками и вынул нужную форму. Это не заняло у него и минуты.

Марина изучила новую форму. Это была еще одна «личная анкета». Наверное, кому-нибудь из службы безопасности потребовалось лишний раз проверить прошлое государственных служащих. Им уже мало того, что насажали в каждой конторе по своему агенту или информатору, вроде их новой машинистки.

Она заполняла анкету, не особенно ломая голову над ответами. Очень позабавил ее пункт «были ли за границей (когда, где)». Марина едва удержалась от смеха. Будто государственные служащие путешествуют по миру. Она, например, никогда не была даже на Бисаях или на острове Минданао в своей собственной стране. А теперь они там, в Кэмп Агинальдо, запустят эту форму в компьютер, и бог знает что может выдать машина.

Вспоминая даты окончания учебных заведений, поступления на службу и тому подобное, Марина подумала, что никогда не стремилась сделать карьеру. Ныне есть и женщины — директора бюро и даже заместители министров, а у нее как-никак высшее образование, но это была мимолетная мысль, Марина не привыкла себя жалеть. И она, и ее муж знали свои возможности и понимали, как дорого обходятся попытки прыгнуть выше головы. Они сами избрали жизнь в тихой провинции и были довольны тем, что теперь у них есть собственный дом, кусок земли, что по ночам можно спать спокойно; их не беспокоят кошмарные видения расплаты за грехи в час, когда надо будет предстать перед богом.

Марина понесла форму к начальнику административного отдела, не очень уверенная в том, что заполнила все так, как следует, но это мало ее тревожило. Пока они обнаружат ошибки, будет уже поздно, да и всегда можно оправдаться. Уже второй день она моталась по министерству, а еще не получила ни одной визы. На ее счастье, начальник был у себя. Они встречались лет восемь тому назад на каком-то семинаре, и она хорошо помнила его: лысоватый, нос с горбинкой, тонкие губы, но шеф Бермудес не узнал ее.

Он пользовался репутацией честного и компетентного руководителя, и Марине теперь предстояло проверить, так ли это на самом деле. По мере того как подходила ее очередь, она пересаживалась все ближе к двери застекленного кабинета. Позади Бермудеса, на стене, как во всех присутственных местах, висел портрет президента с супругой.

— Слушаю вас. С чем пожаловали?

— Я по поводу повышения, сэр. Решение было уже давно.

Она положила перед ним свои бумаги. Бермудес пробежал их быстрым взглядом.

— Ну что ж, миссис Сальседо, у вас как будто все в порядке. Дальше вот что. После того как я подпишу, вы отправитесь в финансовый отдел: нужно выяснить, имеются ли у них средства. Здесь могут быть затруднения. Потом, если фонды отпущены, подпишет министр. Вот и все. И будете получать свою дополнительную сотню песо в месяц с начала текущего года. Приказ имеет обратную силу. Я укажу здесь.

Он нацарапал что-то на второй странице анкеты. «Я знаю, что вы все служите уже давно, и мне не следовало бы говорить вам этого, но мы должны иметь терпение в борьбе с бюрократизмом. Теснить его дюйм за дюймом, — вспомнила Марина его выступление на том семинаре. — Мы должны жать, жать и жать... но только чтобы нас самих не спихнули».

Бермудес ободряюще улыбнулся ей:

— Желаю удачи в финансовом отделе.

В комнате, кроме них, никого не было.

— И это все, сэр? — недоуменно спросила его Марина.

— А что еще? Разве я что-нибудь упустил?

Она в замешательстве даже забыла поблагодарить своего благодетеля. Выйдя за дверь, Марина окончательно решила, что шеф Бермудес — очень хороший человек. Может быть, ему тоже купить габардина? Ведь это благодаря его резолюции приказ о ее повышении будет иметь обратную силу.

Вместо обеда она съела в министерской столовой палочку жареных бананов, запив их кока-колой. Ровно в час Марина уже была в финансовом отделе. Тамошние девицы весело щебетали, собравшись группками у столов. Другие читали газеты или просто глазели в окно. Эта картина была хорошо знакома Марине, почувствовавшей себя совсем как дома, в родной провинции. В кабинете начальника отдела ей сказали, что он сегодня уже не возвратится в министерство, потому что вместе с министром находится на заседании Законодательного собрания, где обсуждается бюджет.

Оставаться тут больше не имело смысла, и Марина решила в кои-то веки сходить в кино — она уже пять лет не была в кондиционированном кинотеатре.

На следующее утро еще не было восьми, когда Марина пришла в финансовый отдел. Ей бросилось в глаза, что здесь крутилось несколько смазливеньких девиц, которые совершенно ничем не занимались. В восемь тридцать появился сам Хулио Лобо, один из наиболее влиятельных людей в министерстве. На нем был коричневый габардиновый костюм — она узнала материал, за которым столько гонялась. Сквозь стеклянную панель Марина увидела, что он расположился за своим столом, и вошла. Начальник отдела сосредоточенно изучал стопку скоросшивателей и что-то считал на маленьком калькуляторе. Он взглянул на нее своими выпученными: глазами и, изобразив толстыми губами некое подобие улыбки, спросил:

— Да?

Миссис Сальседо не стала попусту тратить слова, а положила перед ним документы, не забыв, правда, упомянуть, что она из провинции.

— Оставьте свои бумаги здесь, — распорядился он, ухмыляясь. — Я очень тороплюсь на заседание Законодательного собрания и возвращусь к концу дня, не позже пяти часов. Тогда зайдите, я мы все посмотрим... — Он кивнул головой, давая понять, что разговор окончен.

Опять у Марины впереди был свободный день. Вчерашнее кино оказалось не ахти, а надо было как-то развеяться — от тревог и постоянного напряжения ныл желудок и появилась какая-то боль в затылке. И все же она была счастливее некоторых из своих коллег, которые и за неделю не смогли разобраться с административным отделом. В других министерствах бывало и того хуже: одна учительница, ее знакомая, была вынуждена заплатить тысячу песо только за перевод на новое место работы.

Спустившись в вестибюль, Марина увидела, что на улице моросит дождь, и решила не выходить из здания, а навестить своих знакомых в отделе планирования и в отделе подготовки кадров. С трех часов она уже заняла пост у кабинета Лобо. Она обратила внимание, что здесь стояли новые пишущие машинки, не такое старье, как у них в провинции. Даже в униформе девицы выглядели очень нарядными. Они носили туфли на высоком каблуке и были так накрашены, словно приготовились к званому ужину. Марина достала книжку, которую накануне купила дочке, обожавшей романы, и попыталась прочесть первые страницы. Но ни стремительный стиль Ирвина Шоу, ни громкое обсуждение девицами предстоящего посещения диско-клуба в Макати не смогли отвлечь ее от тревожных мыслей.

Без четверти пять появился Хулио Лобо с роскошным портфелем, раздувшимся от бумаг. Три девицы тут же вошли к нему с какими-то документами, а четвертая понесла бутылочку кока-колы и печенье. Как только они вышли, Марина заглянула в кабинет. Он сразу вспомнил ее:

— А-а, миссис Сальседо. Ваши бумаги еще тут. Но я займусь ими завтра, в субботу. Вам известно, что я работаю даже по субботам?

— Нет, сэр.

— Вот так, приходится. — И он оскалил желтые от никотина зубы. — Так что, может быть, завтра во второй половине дня я все сделаю. — Он взглянул на настольный календарь и снова на нее. — Так, разряд 53-й, сто песо в месяц. Итого тысяча двести песо в год. А вы, наверное, могли бы позволить себе угостить меня ужином песо эдак за сорок, а?

— Да, сэр, конечно.

— Ну, вот и хорошо. У меня есть любимый ресторан — японский — в Эрмите. Знаете, на улице Падре Фаура. Его легко найти. Я там буду в воскресенье вечером, часов в семь. Подходит? И я захвачу ваши бумаги — все будет сделано. Ей-богу, нет ничего проще.

— Благодарю вас, сэр, — поспешила согласиться Марина.

Сорок песо! Если самой ничего не есть, то, пожалуй, она может угостить его ужином. Может быть, он влетит и в 80 песо. Тогда еле-еле останется на автобусный билет. А если этой суммой не обойтись, то придется, наверное, получить свое жалованье здесь, в Маниле, если, конечно, удастся.

В субботу и в воскресенье утром Марина совсем не выходила из квартиры троюродной сестры: боялась, что стоит ей ступить за порог, как она снова на что-нибудь потратится. Она наготовила родственникам рисовых пирожков, вычистила кухню, привела в порядок цветы в горшках. Сделала уборку в общей комнате, натерла воском до блеска деревянные полы. Вымыла с мылом темные от грязи кафельные стены. Когда вся семья собралась под вечер, квартира сияла и благоухала. Сестра была довольна и немного смущена тем, что Марине пришлось столько потрудиться. В воскресенье утром Марина еще помогла ей стирать и гладить, а в два часа отправилась в Эрмиту, чтобы заранее посмотреть, где находится японский ресторан.

Найти его оказалось действительно совсем нетрудно. К половине третьего он уже начал пустеть, но там оставалось еще довольно много иностранцев, в основном японцев и европейцев. Было в нем что-то пугающее. Марина поняла, что это очень дорогой ресторан. И сколько тут надо давать на чай? Нет, ей следует быть откровенной с господином Лобо и прямо сказать ему, что у нее пока нет таких денег и она устроит настоящее угощение, когда получит прибавку.

От ресторана Марина прошла в Люнету, как она по старой памяти называла парк имени Рисаля, а оттуда зашла в гостиницу «Манила». Здесь у них был выпускной бал в 1955 году — она любила вспоминать о нем. Ей вспомнилось, как за ней ухаживал будущий муж и как в тот вечер после танцев они впервые пошли в мотель.

Марина любовалась огромным вестибюлем, напоминавшим пещеру или грот, прекрасными резными панелями красного дерева, матово мерцавшим мраморным полом. Казалось преступлением ходить по толстым коврам или сидеть на этих мягких диванах. Она давно не бывала в таком роскошном месте, особенно ее поразили посыльные в белой форме. Отель всем своим изысканным видом свидетельствовал о прогрессе, достигнутом Новым обществом. В кофейном баре у стойки стояла хорошенькая девушка в филиппинском национальном платье, но Марина не могла позволить себе даже чашечку кофе. Она возвратилась в вестибюль и посидела там, наслаждаясь кондиционированной прохладой и разглядывая элегантно одетых посетителей.

В пять часов Марина вышла в парк послушать концерт. Ей впервые привелось слышать, как играет настоящий, живой симфонический оркестр, — оказывается, он звучит совсем не так, как по радио. В половине седьмого она вернулась в японский ресторан.

Начальник отдела Лобо уже был там. Он вырядился в голубые джинсы и цветастую майку, отчего стал еще заметнее выпирающий живот. Редкие волосы были напомажены и прилизаны. От него исходил аромат дорогого одеколона, но, когда он поднимал руку, все забивал запах пота и давно не мытого тела. Вдоль зала тянулась длинная стойка с рыбой, баклажанами, креветками, а позади нее наряженные японцами филиппинцы на глазах у посетителей жарили овощи, куски мяса и цыплячьи крылышки. Кругом стоял острый запах соевого соуса и горячего масла. Приглушенный свет красных бумажных фонариков, освещавших полки со снедью, придавал лицу Лобо какое-то зловещее выражение.

Марина, запинаясь, произнесла давно приготовленные слова:

— Сэр, вы знаете, я всего лишь простой письмоводитель из провинции. У меня с собой только сто песо...

Рука Лобо тяжело опустилась на ее колено и сжала его.

— Моя милая, мы не станем тратить все ваши деньги. Я буду пить только чай и закажу себе сасими — это сырая рыба. Мне вредно много есть. Вот что касается любви... После ужина мы с вами поедем в мотель. Это обойдется не дороже сорока песо...

Марина не могла поверить своим ушам. Значит, верно поговаривали, что этот начальник финансового отдела — бабник и что он частенько пристает к женщинам. Не может быть! Не может быть! Я должна отговорить его, решила она. Тревога и беспокойство сдавили грудь. Она заказала себе бобовые ростки — самое дешевое, что было в меню. Здесь не было ни вилок, ни ложек, и Лобо пытался научить ее есть палочками.

— У меня трое детей, сэр, — начала упрашивать Марина. — Мой старший сын женат, и я уже бабушка, у меня есть внук.

— Восхитительно! Никогда не подумаешь, что вы бабушка. Мне никогда еще не приходилось заниматься любовью с бабушками. И руки у вас совсем не дряблые.

Он уставился голодным взором на ее грудь, и Марина почувствовала, как кровь бросилась ей в лицо.

— И грудь такая полная. Посмотрим, какая грудь у матери троих детей.

— Сэр, у вас такие хорошенькие девушки в отделе...

— Во, уже заметили! — рассмеялся он. — Но они еще зеленые, никакого опыта. Их учить и учить. А мне надоело все время быть учителем. Я всегда говорю, что нет ничего лучше красивой зрелой женщины. Вот как вы...

И он снова сжал ей ногу, на этот раз повыше.

— Мне уже сорок пять.

— А вы не выглядите и на тридцать пять!

Марине ничего не оставалось, как послушно брести за ним к его машине, которую он оставил неподалеку. Когда закрылись дверцы оборудованного кондиционером автомобиля, он сказал:

— Это займет у нас только час. Но если вам очень понравится, можем провести там и часика два. — И он повернул на бульвар.

У Марины пересохло в горле. Но ей надо быть с ним любезной: в его руках ее будущее.

— Сэр, я не могу сегодня. Мне нельзя... — предприняла, она еще одну отчаянную попытку. — Даже если б я и хотела...

Он повернул к ней ухмыляющееся лицо, всем своим видом давая понять, что отговаривать его бесполезно.

— Марина, я не привередлив.

Когда он привел ее в номер мотеля, она все же снова принялась упрашивать его:

— Сэр, ну пожалуйста. Я отдам вам половину денег, когда получу. Я обещаю!

— Ну и глупая же ты, — проворчал Лобо, кинув на нее сердитый и удивленный взгляд. — Разве мне деньги нужны? — И он решительно расстегнул ремень на джинсах.

Но она все равно не в силах была заставить себя стронуться с места. Тогда он прикрикнул на нее: .

— Давай раздевайся, а то я сам сдеру с тебя одежду…

«Ой, бедный мой муж, бедные дети», — простонала Марина, чувствуя, как его потные лапы шарят по ее телу.

Домой к сестре она возвратилась около девяти. Лобо высадил ее на углу улицы Испании, дальше она пошла пешком. Марина долго стояла под душем, чувствуя себя грязной и униженной, ее переполняло отвращение, которому не было выхода. Она все еще ощущала на себе его руки, зловонное дыхание, видела это сальное лицо так явственно, что тошнота подступала к горлу. Трудно было представить, что завтра придется увидеть его снова. Он даже не удосужился захватить с собой ее бумаги, как обещал.

Всю ночь Марина почти не сомкнула глаз и поутру чувствовала себя разбитой, как после рвоты. Но дело нужно было довести до конца, после вчерашнего испытания она не остановится уже ни перед чем.

Начальник отдела Лобо как ни в чем не бывало весело подмигнул, когда она вошла. Марина не могла заставить себя взглянуть в это мясистое, похотливо ухмыляющееся лицо.

— Мы сейчас пройдем на второй этаж к министру, — сообщил он, поднимаясь из-за стола с папкой, в которой она узнала свое дело.

В огромном кабинете министра пол устилали ковры, на стенах, обитых голубыми обоями, висели картины, а над столом, красовалось полотно, изображающее президента с супругой. В другом конце стояли обшитые красивой тканью диванчики. Повсюду декоративные растения, на журнальном столике — маргаритки в хрустальной вазе. Министр Аркадио Гусман подписывал бумаги, которые раскладывали перед ним два секретаря. На нем тоже был костюм из габардина, но, приглядевшись, Марина поняла, что этот материал подороже.

Лобо подошел к нему с бумагами. Министр поднял голову и мельком взглянул на Марину мутными глазами пьяницы, но тем не менее сразу же узнал ее. Подсмотрев имя в деле, он сказал:

— А-а, миссис Сальседо. Да, помню, вы запевали гимн на концерте. И конечно, я с радостью подпишу ваши бумаги. — И тут же обратился к Лобо: — Как у нас со средствами, есть?

— Да, сэр, — подтвердил Лобо.

Поставив свою подпись, министр снова повернулся к Марине:

— Миссис Сальседо, как у вас там обстоят дела? Какие трудности? Не каждый день, знаете ли, у нас бывают тут люди из вашего региона, а он — один из ключевых в программе строительства Нового общества. Все ли там благополучно?

Марина изобразила на лице задумчивость, пытаясь понять, серьезно ли все это. И еще ее удивляло, как можно быть пьяным так рано утром. На всякий случай она покачала головой:

— В нашем районе все прекрасно, сэр,

— Послушайте, — доверительно сказал министр, — вы можете быть со мной совершенно откровенны. Только правда даст нам возможность добиться хороших результатов. Мы не собираемся строить воздушные замки. Мне нужны факты.

Марина Сальседо снова покачала головой.

— У нас все хорошо, сэр, — повторила она.

— Ну что ж, замечательно, — ласково проговорил он, — Но вы должны упорно и настойчиво работать. Все вы. Вы должны помнить, что мы служим народу, что мы строим Новое общество. И чиновничество имеет редкую возможность доказать свою значимость в создании прогрессивной нации.

Эта речь была произнесена, разумеется, не только для нее, а для всех, кто был в кабинете, — чиновников, любимчиков, всякого рода прихлебателей.

— Конечно, сэр, — поддакнула Марина.

— Мы должны работать все вместе. Это называется «дух сотрудничества», И обновления. Повышения — это замечательно, но они должны быть заслуженными. И мы заслужим их, только если будем верно служить народу…

После того как Марина купила билет на автобус, у нее осталось всего два песо. Она сделала три бутерброда с солониной, чтобы перекусить на обратном пути. Стоял яркий июльский день, сезон дождей миновал, и долина до самого вечера была залита солнцем.

В город она приехала часов в шесть, когда уже начинало темнеть. Чтобы сэкономить на моторикше, решила пойти домой пешком. Ноша у нее была нетяжелая — сумочка да саквояж, где лежали ее вещи, габардин, купленный на распродаже, роман Ирвина Шоу и два яблока.

Автобусная станция осталась позади, дома стали попадаться все реже и реже. Они жили на окраине городка, где можно было выращивать овощи и разводить цыплят. Асфальт сменился немощеной, в рытвинах дорогой. Не было здесь и фонарей. Марина как раз свернула у развилки, когда из темноты выскочил мужчина и дернул у нее из рук сумку. Несмотря на неожиданность и обуявший ее ужас, Марина крепко ухватилась за ручку, готовая стоять насмерть. Но налетчик был силен, он толкнул ее, и она упала, ударившись лицом о землю. Мужчина выхватил сумку и побежал. Вдогонку ему Марина громко закричала: «Там нет денег — только мои бумаги. Мои бумаги!» Но грабитель вряд ли услыхал ее — так быстро он скрылся из виду.

Женщина медленно поднялась с земли, потрясенная и разбитая. До дома было еще довольно далеко, а силы совершенно оставили ее. Она подняла саквояж с подарками для домашних. Начал накрапывать дождь, но ее складной зонтик был в украденной сумке. Однако Марина не боялась, что промокнет, — она думала только о пропавших бумагах. И всего-то оставалось только представить их кассиру — и она бы стала получать прибавку. Из опыта прошедших лет ей было известно, что ни письма, ни телеграммы в Манилу не дадут ей возможности получить дубликаты украденных бумаг. Нужно будет начинать все заново, и перспектива пройти опять через эту голгофу внушала ей ужас.

В тусклом свете вечерней зари показался ее дом с жестяной крышей, над которой виднелись кроны фруктовых деревьев. Войдя в дверь, Марина застала семью за ужином. Все выскочили из-за стола и бросились ее встречать. И тут увидели порванную кофточку, грязь на мертвенно-бледном лице, мокрые растрепанные волосы. Она была не в состоянии отвечать на град их вопросов и не могла больше сдерживаться. Марина Сальседо рухнула на колени, обида и гнев прорвались горькими рыданиями. И никакие слова утешения, никакие ласковые объятия — ничто не в силах было остановить этот поток слез.

■

Из подзаглавной сноски

ФРАНСИСКО СИОНИЛЬ-ХОСЕ — FRANCISCO SIONIL JOSE (род. в 1924 г.)

Филиппинский англоязычный писатель — романист и новеллист. Автор сборников рассказов «Похититель богов и другие рассказы» («The God Stealer», 1968), «Две филиппинские женщины» («Two Filipino Women», 1981), «Платина» («Platinum», 1983) и др., романов «Месса» («Mass», 1982, 1984), «Пу-он» («Ро-оn», 1985). На русский язык переведены романы «Притворщики» (М., «Наука», 1977), «Мой брат, мой палач» (М., «Радуга», 1983), «Дерево» (М., «Радуга», 1983).

Публикуемые рассказы взяты из книги «Вайвайя и другие рассказы о Филиппинах» («Waywaya and Other Short Stories from the Philippines», Hong Kong, Heinemann Educational Books (Asia), Ltd., 1980).

■

Примечания

1

Дая, или тага-дая, — живущие на востоке, восточные. (Здесь и далее — прим. перев.)

2

Лауд, или тага-лауд, — живущие на западе, западные.

3

Дерево с твердой древесиной.

4

Почтительное обращение к старшему брату или к старшему по возрасту.

5

До 1981 года в Республике Филиппины существовало чрезвычайное положение, введенное в сентябре 1972 года.

6

Центр провинции Нуэва Эсиха в 110 км от Манилы.

7

Своеобразное маршрутное такси на шасси джипа, типичный для филиппинской столицы вид городского транспорта.

Content

Франсиско Сиониль-Хосе
Два рассказа

Вайвайя

Прогресс

Примечания