Титания Харди

Лабиринт розы

Моему мужу, Гаврику Лоузи, дающему мне покой, когда бушует буря.

В серьезных стычках каждая из сторон утверждает, что действует по воле Божьей. Обе они, вполне вероятно, ошибаются, но одна — наверняка. Бог не может одновременно выступать «за» и «против».

Авраам Линкольн

«Vexilla regis prodeunt inferni

verso di noi; pero dinanza mira»,

disse '1 maestro mio «se tu '1 discerni».

«Vexilla regis prodeunt inferni

Навстречу нам, — сказал учитель. — Вот,

Смотри, уже он виден в этой черни».

Ад, песнь XXXIV (перевод М. Лозинского)

Данте Алигьери. Божественная комедия.

ПРОЛОГ

День святого Георгия, апрель 1600 года

Постоялый двор по дороге в Лондон

Во главе трапезного стола, у самого камина, понурив голову восседает седобородый старик. В тонких пальцах правой руки он теребит что-то темное и блестящее. Стол перед ним усыпан лепестками «Розы мира» — белыми, с ярко-розовыми прожилками. Те, кто делит с ним компанию, знают: перед их глазами разворачивается таинство, единение Духа с душой каждого из них, рождение долгожданного чуда — алхимического гомункула. Не в пример бубнящим в соседних комнатах обитателям гостиницы, присутствующие сохраняют молчание, не сводя глаз со старика.

Дверь тихо открывается и так же тихо затворяется, и тишину нарушает шарканье подошв. Слуга, которого никто не удостаивает вниманием, вкладывает в сухонькие руки старика записку. Тот неторопливо читает, и на его высоком лбу — удивительно гладком для человека таких преклонных лет — залегает глубокая складка. Он долго медлит, затем оглядывает лица людей, собравшихся за длинным столом, и наконец обращается к ним голосом тихим, как вечерняя молитва:

— Всего какой-то месяц назад синьора Бруно сожгли на костре на Кампо де Фиори. Перед этим ему дали сорок дней, чтобы он мог отречься от своих ересей, будто Земля вовсе не средоточие мира, кроме нее есть еще много солнц и планет, и будто божественность Спасителя нельзя принимать за буквальную истину. Монахи предложили ему для целования распятие, чтобы он мог покаяться в грехах, но он лишь отвернул голову. В доказательство милосердия к нему церковники перед тем, как разжечь костер, надели ему на голову венец, начиненный порохом, чтобы ускорить смерть. Они также пришпилили ему во рту язык, чтобы помешать ему произносить крамольные речи.

Старик снова оглядывает сотрапезников и немного погодя продолжает:

— И вот некоторые из нас уже держат в руках нить, уводящую далеко отсюда…

Его глаза задерживаются на человеке на другой стороне стола, по левую руку от него. Тот сидит сгорбившись, уткнувшись в пивную кружку, и соседу приходится подтолкнуть его локтем и шепотом обратить его внимание на главу собрания, вперившего в него взгляд. Оба некоторое время смотрят друг на друга, будто в поединке, пока более молодой не уступает. Улыбка смягчает его застывшие черты, и тогда старик спокойно спрашивает, еще больше понизив голос:

— Возможно ли, используя самые неистовые ухищрения ума, сохранить росную свежесть его идей о любви и всеобщей гармонии? Сумеют ли «бесплодные усилия любви» все преодолеть?

1

Черный дрозд нарушил его беспокойный сон песенкой, проникшей сквозь плотно закрытые ставни дома.

Накануне Уилл приехал поздно, когда тусклые сентябрьские сумерки уже сгустились в ночь, но лунного света хватило, чтобы отыскать спрятанный среди гераней ключ от входной двери. Теперь он очнулся в темноте — перепуганный, странно смятенный, хотя тонкая полоска света, пробивающаяся в щель меж ставен, ясно говорила, что он не заметил, как наступило утро.

Он выпрыгнул из постели и подбежал к окну. Со щеколдами пришлось повозиться: деревянные засовы разбухли от дождей, и ставни никак не хотели открываться. Наконец нащупав правильное положение, он неожиданно окунулся в яркий свет. За окном стояло прекрасное утро ранней осени, и стелющийся туман уже прорезали первые солнечные лучи. Вместе со светом и сыростью в комнату вплыло благоухание роз, в котором безошибочно угадывалась лавандовая нотка, вероятно долетавшая с чьей-то живой изгороди. Запахи исподволь принесли с собой сладостно-горькие воспоминания, но одновременно и восстановили душевный покой, развеяв навязчивые образы тех, кто так долго населял его сны.

Вчера он забыл, что захватил с собой кипятильник, но ему до смерти захотелось ополоснуться в душе после долгой и пыльной дороги из Лукки. Прохладная вода показалась вполне бодрящей, хотя жаль было охлаждать тело: в дороге мышцы и так онемели. Его «Дукати-998» не какой-то прогулочный мотоцикл, это настоящая супермодель, и с каким норовом! Стремительный, фантастически капризный, зато всегда рвущийся вперед, «дукати» превосходно отвечал веселому и эксцентричному характеру Уилла. Однако нельзя не признать, что долгие безостановочные переезды на нем не очень комфортны — вчера вечером Уилл чувствовал, что колени в крагах уже сводит, словно в судороге, но предпочел не обращать на это внимания. Если ты рохля, то нечего и заморачиваться ездой на таком мотоцикле.

Отражение в зеркале в очередной раз подтвердило правоту слов матери, называвшей его «слегка падшим ангелом». Уилл подумал, что с такой щетиной на подбородке он вполне годится в статисты для какого-нибудь фильма Дзефирелли. Пораженный этой мыслью, он расхохотался. Да, пожалуй, его нынешний вид огорчил бы даже мать. В чертах скалящегося в зеркале отражения проступило нечто маниакальное, и Уилл подумал, что во время поездки не слишком ревностно отгонял демонов от своей души.

Он соскреб с лица поросль нескольких дней — едва ли это можно было назвать бритьем — и, очищая лезвие от мыльной пены, неожиданно заметил засохшую и поблекшую, но превосходно сохранившуюся розу, стоящую в старой бутылке из-под чернил рядом с умывальником. Наверное, в эти две недели братец Алекс привозил сюда какую-нибудь девчонку… В последнее время Уилл был так поглощен своими собственными мыслями, что едва ли мог следить за чужими перемещениями. Но сама идея его заинтриговала, и он улыбнулся.

— Позвоню ему сегодня, ближе к вечеру, как только доберусь до Канна, — произнес он вслух, удивленный непривычным звучанием собственного голоса.

Отправления парома придется ждать едва ли не до полуночи, а сейчас у Уилла найдутся другие дела. В светлой утренней безмятежности кухни он впервые за этот месяц начал отходить от напряжения, от тревожных и мимолетных ощущений, неотступно преследовавших его все последние дни. В открытую дверь из сада прокрался аромат яблок, принося умиротворение осени — уже в тридцать второй раз за его жизнь. Он сбежал от всего и от всех, но домой возвращаться было приятно.

Уилл смыл с бокала вчерашний красноватый винный налет и закинул в микроволновку остатки французской булки — пусть немного подогреется. Он решил проверить мотоцикл и понял, что даже не помнит, как его поставил: мысль о пристанище не отпускала его, когда он мчался сюда из Лиона, с трудом преодолевая последние оставшиеся до дома мили, когда потом доставал из рюкзачка пикантный сыр бри и отламывал куски от багета, запивая отцовским «Сент-Эмильон», когда ложился спать…

Снаружи был завораживающий покой. По фасаду расползлись поздние побеги глициний. Если не замечать легких признаков запустения вроде неподстриженной лужайки или неподметенных дорожек, то ничто в доме не выдавало семейной трагедии, из-за которой это жилище опустело на долгие месяцы. После внезапной кончины матери Уилла, ставшей для всех ужасной утратой, никто больше не изъявлял желания наведываться в коттедж, хотя, если выдавались трехдневные выходные, из их дома в Гемпшире добраться сюда ничего не стоило. Здесь было ее царство, ее убежище, где она с радостью предавалась живописи и садоводству, и ее призрак все еще обитал в каждом уголке жилища, даже при солнечном свете. Отец страдал молчаливо, почти не разговаривал и все время пропадал на работе, чтобы не изводить себя лишними мыслями. Алекс вроде бы принимал все как есть, но никого не впускал в свои сокровенные переживания. А Уилл был воистину мамин сын: живо откликался на все, что происходило вокруг, а отношения с людьми наполнял свойственной ей пылкостью. И здесь, в ее волшебном уголке, он очень скучал по ней.

Он пробежался взглядом по короткой, посыпанной гравием тропинке, ведущей от дороги к входным дверям, но не заметил там ничего необычного. Пустота, граничащая с разочарованием, — но так даже лучше. Кажется, никто толком не знает — или не хочет знать, — куда он запропастился, по крайней мере пока. Уилл стал непроизвольно поигрывать серебряным украшением, подвешенным у него на шее на короткой цепочке, потирая вещицу между пальцами. Затем он отправился в розарий.

Мать потратила более двадцати лет на создание коллекции старых сортов в знак уважения к знаменитым садоводам; от такого разнообразия не отказался бы и Мальмезон.[1] Она рисовала свои розы, вышивала их, добавляла в пищу; но если они и заметили ее отсутствие, то никому не шепнули об этом ни словечка.

Среди клумб красовался фонтан с выложенной на дне разноцветной мозаикой из фарфоровых осколков — Уилл был еще ребенком, когда мама собственноручно сложила ее. Черепки образовывали спираль, а в самый центр она поместила изображение Венеры — покровительницы роз. На Уилла эта мозаика оказывала прямо-таки магнетическое действие.

Мельком удостоверившись, что его жизнерадостно-желтый, но чрезвычайно замызганный после множества пройденных миль мотоцикл мирно стоит в тени дома, он вернулся на кухню. Аромат хорошего кофе вернул его к действительности. Уилл запустил пальцы в нечесаную шевелюру. Вымытые волосы уже просохли на теплом ветерке, но срочно нуждались в стрижке. Лучше заняться этим до воскресенья, когда состоится их семейный обед по случаю дня рождения Алекса: в его отношениях с отцом и без того пробежал холодок, и имидж бродяги может только ухудшить дело. Его более благопристойный братец всегда причесан как следует, одет опрятно, а вот Уилла, проведшего в Риме больше месяца, в конце его пребывания там уже принимали за местного. Это его вполне устраивало: везде, куда бы Уилл ни приехал, он стремился раствориться в толпе.

Масла не нашлось, но Уилл с удовольствием сжевал подогретый хлеб, щедро намазав его оставшимся в маминой кладовой вареньем. Облизывая пальцы, он вдруг заметил на кухонном столе открытку, начинавшуюся словами: «Уилл и Шан». Почерк был, несомненно, ее. Он взял записку, недоумевая, когда мама могла это написать.

Уилл и Шан, отдохните хоть несколько деньков. В морозилке есть оленина — может, пригодится? Не забудьте про мои клумбочки. Жду вас домой на Рождество.

Д.

Скорее всего, она оставила открытку в прошлом ноябре. Почти весь истекший год Уилл безостановочно ссорился с Шан, а в конце весны они расстались окончательно. Размолвки, участившиеся с прошлого августа, сильно измотали их обоих; Шан неустанно требовала от него каких-то уступок и в конце концов утвердила его в мысли, что им следует распроститься с мечтой провести неделю вдвоем в нормандском доме. На тот момент у Шан не было в округе других знакомых, а со скудными познаниями во французском ей волей-неволей пришлось бы довольствоваться только его обществом, что стало бы, думал Уилл, непосильным испытанием для их отношений. Итак, они никуда не поехали и записку не видели, в целительном мамином саду не погуляли и не причастились на Господней вечере в земле Ож.

Теперь, вспомнив Шан, Уилл даже улыбнулся: три месяца скитаний утихомирили его злость. Она была поразительна в своей неповторимости — явно на любителя и, во всяком случае, совершенно не во вкусе Уилла. Он вдруг ощутил тоску по физической близости с ней, словно впервые заметив пустоту рядом с собой или в своем сердце. Но страсть, которая всегда была ядром их отношений, вела в никуда, и он знал, что правильно сделал, расставшись с ней. Их любовь так и осталась юной, но ветер переменился. Уилл не был таким же снисходительным и трезвомыслящим, как Алекс, и далеко не всегда завершал однажды начатое. Нет, он не смог бы стать ей таким мужем, какого ей хотелось, — карьеристом, компаньоном для воскресных походов в магазин «Конран», возлюбленным, готовым продать свой «дукати» ради покупки «вольво». Объявив необузданность Уилла страстью, она с самого начала искала способа приручить его. Уиллу доставляло удовольствие стряпать для нее, забавлять ее, петь для нее, заниматься с ней любовью так, как никто до него; но он понимал, что ему никогда не удастся раствориться в ней настолько, чтобы заглушить голос собственных четких политических взглядов, которые то и дело выливались в ожесточенные дискуссии с ее безмозглыми подружками и их бесхребетными приятелями. Короче говоря, он никогда не смог бы поселиться в ее надежном и, с его точки зрения, убаюкивающем мирке.

Уилл перевернул открытку — там оказалось изображение большого окна-розетки в Шартре. Мама часто рисовала его — вид изнутри и вид снаружи. Ей нравился свет, льющийся через стекло, рассекая полумрак, такой яркий, что больно глазам.

Уилл поиграл мобильником — тот был теперь полностью заряжен — и, продолжая любоваться открыткой, набрал сообщение брату:

Наконец-то вторгся в Нормандию! Ты был здесь до 18-го? Паром сегодня в 23.15 из Канна. Позвоню перед отплытием. Много вопросов к тебе. У.

Привычным движением он влез в кожаную куртку, сунул мобильник в карман, а открытку пристроил на груди, рядом с драгоценным документом, побудившим его начать захватывающие поиски, ради которых и пришлось все лето колесить по Италии. Теперь концы понемногу начали сходиться с концами, но перед Уиллом по-прежнему простирался континуум из множества вопросов, а ощущение тайны еще более обострилось. Он обулся в запыленные ботинки, поспешно запер дом и спрятал ключ в условленное место. Даже не обтерев мотоцикл, Уилл надел шлем, достал из бардачка перчатки и прыгнул в седло. До Шартра приблизительно семьдесят километров — горючего должно хватить.

2

19 сентября 2003 года, Челси, Лондон

Люси зажмурилась от неумолимых солнечных лучей осеннего равноденствия, пробивавшихся сквозь листву. Она сидела под безукоризненно подстриженным тутовым деревом в ботаническом саду Челси, наслаждаясь самим своим пребыванием в нем. Дерево было усыпано ягодами, их густой аромат пропитывал воздух. Этим утром ей стало получше, и врачи не без опаски разрешили ей «неспешно прогуляться», чтобы дать ей возможность хоть как-то убить время, которое теперь, когда она вынуждена была то и дело отдыхать, словно застыло для нее. Пожалуй, она забрела даже слишком далеко, но им она об этом не скажет. К тому же было так приятно выбраться из больничного здания, где твои чувства и переживания становятся всеобщим достоянием, и наедине с собой предаться кое-каким размышлениям. Такие дни стали для нее чудом, и она намеревалась продлить их, насколько возможно.

Терпеливо ожидая операции на сердце — слишком серьезной и потенциально опасной, так что не хотелось даже задумываться о ней, — готовая к переводу в Хэрфилд в любой момент, как только представится для этого возможность, Люси, потрясенная красотой осенней природы, чувствовала себя сегодня заново рожденной. Китс был прав: среди времен года осень удается Англии лучше всего. Ее убаюкивало жужжание шмелей и газонокосилок, гуление младенца неподалеку и, главное, отсутствие уличного грохота.

Созерцая округу в это погожее сентябрьское утро и вчитываясь в строчки «Прощания, возбраняющего печаль» из потрепанного томика Джона Донна, Люси проникалась нежданной надеждой:

Как шепчет праведник: пора! —

Своей душе, прощаясь тихо,

Пока царит вокруг одра

Печальная неразбериха,

Вот так безропотно сейчас

Простимся в тишине…[2]

28 марта 1609 года, на излучине реки близ Лондона

В уединенном особняке на берегу Темзы умирает старик. Он был другом и единомышленником синьора Бруно — философ и ученый, книжник и мудрец. Возможно, теперь он один и остался из тех, кто был посвящен в удивительные тайны Бруно. Великая королева Елизавета была ему вместо крестницы и долгие годы держала в поверенных, называя своими «глазами», но не так давно и сама сошла в могилу. Ее преемник, угрюмый шотландский король, помешан на призраках и демонах и опасается, как бы кто-нибудь не нашел способа оспорить его власть. Последние несколько лет старик коротает дни здесь, в бывшем доме своей матери.

Ночь для мартовского равноденствия выдалась слишком туманной. Фонари словно выскакивают из мглистой завесы по мере того, как лодка, влекомая приливом, мерно движется вверх по реке от Челси до Мортлейка. На скудно освещенный причал неловко спрыгивает закутанная фигура и тут же направляется к дверям. Низенькая чопорная женщина неопределенных лет проводит молодого человека во внутренние покои, в комнату его старого учителя. Он входит так стремительно, что пламя свечей колеблется и едва не гаснет.

— А, мастер Сондерс, — тихо говорит старик. — Я знал, что ты не откажешься прийти, хотя я долго колебался, прежде чем просить тебя об услуге. Увы, всем остальным я не доверяю.

— Ваша милость, прискорбно видеть вас в таком состоянии. Вы, вероятно, ждете от меня помощи в приготовлении к последнему долгому путешествию, о котором говорили вам ангелы?

Старик улыбается натужно, но не без иронии:

— Путешествию, говоришь? Да, я достаточно пожил. По правде сказать, мне давно туда пора. Послушай же меня внимательно, Патрик. Я и вправду умираю, мне уже немного осталось. Нет времени отвечать на вопросы, которые ты наверняка желал бы мне задать, — я буду говорить сам, а ты слушай.

Старика все сильнее мучает одышка. Он с трудом выдавливает из себя слова, но собеседнику невдомек, каких усилий они ему стоят. Тот между тем продолжает:

— Ты видишь у моей постели три ларца, а рядом с ними — послание, написанное мною собственноручно. Оно должно разъяснить все, что ты пока не способен понять. С минуты на минуту сюда придут три человека; они проделают надо мной операцию по моему же настоянию. Прошу, не страшись за меня и дождись завершения. Когда все закончится, они передадут тебе эти три шкатулки. В точности следуй моим указаниям, ничего не меняй, умоляю тебя. Это моя последняя воля, а моей дорогой дочери Кейт не под силу ее исполнить. Все накопленные за целую жизнь размышления я изложил в своем завещании…

В комнате появляются три молчаливых человека, закутанные в плащи. Они обступают старика, один из них открывает круглый кожаный футляр — там оказываются хирургические инструменты. Затянутая в перчатку рука берет старика за запястье, считает пульс… Все ждут. Наконец одна из фигур кивает.

«Безропотно сейчас простимся…»

Изящная рука в окровавленной перчатке кладет еще не остывшее сердце доктора Джона Ди в ларец со свинцовой крышкой. Его товарищи вручают две другие шкатулки — одну золотую, а другую серебряную — недоумевающему Патрику Сондерсу. Тот забирает их вместе с письмом и завещанными ему редкими книгами и, ошеломленный, уходит восвояси.

19 сентября 2003 года, Челси, Лондон

Люси слышит вверху гул самолета и, оторвавшись от грез, со слабой улыбкой смотрит в небо. Погода внезапно переменилась, и редкие дождевые капли быстро превращаются в ливень. Она выбегает из-под дерева под ненадежным прикрытием книжной обложки. Что ж, пусть хоть музы ее защитят. Во влажном воздухе текучие движения ее тела, облаченного в жемчужного цвета шелковую юбку и кремовую кружевную блузку, производят впечатление ожившего импрессионистского полотна, в которое попала Люси и вот-вот в нем растворится.

Пейджер подает сигналы: ее уже хватились в больнице Бромптона. Надо срочно возвращаться.

3

Я волен быть таким, как есть, и тем лишь я и буду.

Согласно письму, приложенному к материнскому завещанию, загадочная рукопись вместе с ничем не примечательным серебряным ключиком досталась младшему брату. По семейной традиции наследование происходило по женской линии, но за неимением дочерей умирающая все последние недели мучилась вопросом, как поступить с этими вроде бы не имеющими особой ценности предметами, пережившими тем не менее не одно поколение. Вероятно, принять их вместо несуществующей дочери должен был ее старший сын Алекс, но Диана больше склонялась к тому, чтобы отдать их Уиллу, и, хотя одинаково любила обоих, все же не могла побороть ощущения, что у младшего эти вещи будут сохраннее. Так она и объяснила в своем послании.

Когда Алекс женился, Диана стала надеяться на появление внучки: это решило бы все проблемы. Но непосильная напряженная работа, из-за которой он редко появлялся дома, в конце концов привела его брак к печальному исходу, и долгожданной дочери так и не суждено было родиться. Зато Уилл… Что ж, от него никакой семьи она и не ждала. Ее младший сын был талантлив, добр, отзывчив, но в то же время и вспыльчив. Женщины не могли устоять перед ним, внешне таким небрежным, но безумно привлекательным и обладающим неотразимым шармом. Оба брата дружили со спортом и в юности играли в крикет в деревенской команде, но Уилл, если бы захотел, мог бы защищать даже честь графства. Он был опасен на позиции отбивающего мяч: зарабатывал четверки и добывал шестерки неуклюжими, но очень действенными приемами, а делая подачу более слабым соперникам, демонстрировал искусство противоположной подкрутки и хохотал, наблюдая, как они кидаются в одну сторону, когда мяч летит в другую. Его несколько раз приглашали заезжие охотники за талантами, но Уилл всякий раз отказывался: ему жаль было тратить время на тренировки и жертвовать летним отдыхом. Если выдавался свободный день, он мог поиграть просто так, в свое удовольствие, но никогда — ради выгоды. Уилл не хотел ощущать на себе чье-то влияние — в этом была вся его натура.

Диана надеялась, что Шан — такая дерзко-привлекательная, решительная и уже подумывающая о браке — в конце концов добьется своего и приведет Уилла к алтарю. Шан недавно исполнилось тридцать — чего еще ждать? Может быть, хоть у младшего сына родилась бы девочка; Диана, зная о его чувствительности, скрытой под внешней мужественностью, представляла, как бы он лелеял дочурку. Неважно, к чему впоследствии подошел бы этот ключик, в любом случае он предназначался для дочери Уилла. Да, Диана полагалась лишь на время и на напористость Шан, поэтому и оставила вещицу младшему сыну. Она написала для него записку и вложила ее вместе с ключом и со старинным листом пергамента в большой конверт. Записка была короткой:

Уиллу, когда он станет не таким, какой он сейчас.

Больше она не проронила об этом ни слова — даже на смертном одре, когда навсегда прощалась с ним.

Уилл изучил талисман с дотошностью ювелира, рассматривая ключик на свет, любуясь им в разнообразных душевных состояниях: поздно вечером в порту, в потусторонних лучах лампы в фотолаборатории, на пронизывающем январском ветру сразу после маминых похорон, в Долине Храмов в Агридженто. Снова и снова он вглядывался в него, сидя в читальном зале архивов Ватикана, где пытался вникнуть в мрачное прошлое Кампо де Фиори. Ключ — ведь это так символично! Какой же замок он некогда открывал? Вероятно, череда лет уже давно поглотила его. Уилл подумал, что даже толком не знает, кому этот ключ впервые принадлежал. О материнской родне ему ничего не было известно: обычно уступчивый отец наотрез отказался обсуждать эту тему.

Я тот, кто есть, а кто я, ты увидишь.

До Шартра оставалось всего несколько миль. Уилл катил по автостраде, снова и снова прокручивая в уме заключительные слова рукописи. Он давно выучил ее наизусть и теперь являл чудеса ловкости, успевая следить за дорожными знаками, тогда как все его внимание было сосредоточено на строках старинного пергамента, ксерокопия которого все лето хранилась у него в кармане кожаной куртки. Даже сицилийская жара не заставила его расстаться с драгоценным наследством, и Уилл везде таскал куртку с собой. Ключик же обрел приют на цепочке у него на шее, где ему предстояло храниться, как решил сам владелец, если понадобится, до самой его смерти.

Уилл пытался объяснить всем, почему для него так важно уяснить суть завещанного ему достояния, но вскоре он понял, что даже Алекс считает его потуги пустым наваждением. Разумеется, его старший брат подошел бы ко всей ситуации совершенно иначе, втискивая свои догадки в промежутки между работой, написанием диссертации и частым общением с малолетним сынишкой. И конечно же, Алекс не мог пропадать в Европе все лето, потому что имел некие обязательства.

Но Уилл-то был совсем другим человеком! Его снедало желание узнать, что же все это значило, и он был не способен заниматься посторонними делами, пока не найдет решение загадки сфинкса и не отыщет замок, к которому подойдет его таинственный ключ. Казалось, сама его личность включена в общую головоломку, и вовсе не толки о том, что ключ охраняет «драгоценные фамильные сокровища», придавали ему силы в поисках. Уилла не интересовали ни золото, ни ювелирные изделия, зато не давали покоя вопросы, что же его предки могли счесть таким важным, если бережно передавали эту вещицу из поколения в поколение, и с какой эпохи следует вести отсчет.

Уилл был внештатным фотожурналистом, и потому у него имелись обширные знакомства. Однажды за кружкой пива его давний коллега, а теперь уже просто близкий друг заинтересовался этой историей и предложил свое содействие. Он отправил фрагмент рукописи своему кузену, работавшему в Оксфорде, для проведения радиоуглеродного анализа, чтобы установить хотя бы приблизительный возраст документа.

Уилл, изнывая от палящего июньского солнца, щелкал кадр за кадром в греческом театре Таормины, когда на мобильник вдруг пришло интригующее сообщение:

Образцы тестированы 2. Оба, вероятно, конец 16 в. Интересно? До сент. Саймон.

Еще бы не интересно! Что же случилось на Кампо де Фиори — пресловутой площади Цветов — в конце шестнадцатого века? О нем в первую очередь упоминалось в документе, но, невзирая на свою сообразительность по части кроссвордов и анаграмм, Уилл понятия не имел, какое отношение ко всему этому имеет его ключ. После нескольких недель разъездов и поисков у него в голове стала понемногу вырисовываться некая картина, хотя Уилл по-прежнему не знал, что делать с осаждавшими его бесчисленными фактами, которые могли — хотя и не обязательно — иметь отношение к делу.

Накануне он провел день в Риме, посылая на свой электронный адрес снимки предположительно значимых мест и целые страницы информации о местном политическом климате шестнадцатого столетия. На «Амазоне» Уилл заказал целый список книг, которые должны были дожидаться его у Алекса по приезде. Больше всего его интересовали Ченчи,[3] Бруно и Галилео. Ему хотелось на досуге еще раз внимательно все пересмотреть, но порой размышления уводили его тайными тропами мимо смутных и мрачных образов, вовлекая в некое подобие манерно-куртуазного танца. Уиллу не раз казалось, что с ним словно кто-то забавляется: часто тропы оборачивались тупиками, оставляя в душе жутковатое и неуютное ощущение. Рим то и дело побуждает вас оборачиваться на ходу, хотя за спиной никого нет — кроме вашей паранойи.

Несмотря на ограниченный шлемом обзор, Уилл за много миль заметил волнующий воображение мираж — Шартрский собор, плывущий над плоской долиной. Стремительно приближаясь, громада подавляла невыразимым величием. Уилл представил, каким ничтожным чувствовал себя на его месте средневековый пилигрим, и пришел к мысли, что эта завораживающая картина — великолепный собор, вознесшийся над округой, — никогда не утратит над ним своей власти, как и все, что связано с этим образом.

Он свернул за угол и резко сбавил скорость. Мотоцикл сразу стал менее поворотливым, и Уилл сосредоточил все внимание на дороге, медленно пробираясь сквозь путаницу средневековых улочек. Ему пришлось дважды заглушать двигатель, вникая в городские хитросплетения: стоило ему лишь на минуту отвлечься, как машина начинала капризничать. Уверенно миновав участки с ограниченным движением, словно коренной житель этих мест, Уилл проигнорировал предупреждение парковаться только в установленных местах и покатил в сторону церковных шпилей. Промчавшись по площади Бийяр и затем по улице Менял, он грохотом двигателя «Тестастретта» разрушил монастырскую тишину Шартра.

Пристроившись у края тротуара с южной стороны собора, Уилл оставил мотоцикл на площадке со счетчиками автоматической оплаты. Судя по всему, приближался полдень: из бистро напротив доносился густой аромат moules marinieres[4] и лукового супа, напомнив ему о том, что после посещения собора неплохо бы чем-нибудь подкрепиться. Нормально поесть удастся еще не скоро.

Он посмотрел вверх, на два хорошо знакомых всем шпиля, неравных по длине, и, сдернув шлем куртуазно-рыцарским жестом, прошел под сумрачный свод величественного западного портала. В соборе было темно, словно во чреве, и, пока его глаза немного пообвыкли к полумраку, уши успели уловить доносящиеся со всех сторон приглушенные разговоры. Группы разноязычных туристов с разинутыми от восхищения ртами неподвижно взирали на бесподобный цветной витраж, расположенный прямо над головой Уилла. И хотя сам он, как ему казалось, тоже приехал сюда именно за этим, его внимание тут же привлекло то, чего он ни разу не замечал в предыдущие посещения — а их за все годы набралось уже больше десятка.

Большинство сидений были убраны, и взгляд Уилла оказался прикован к черно-белому мозаичному узору в форме круга, выложенному из мраморных плит на мощеном полу просторного готического нефа, между колоннами. Лабиринт, подсвеченный яркими бликами драгоценного витража, охватывал собой все пространство огромного собора. В его центре с закрытыми глазами стояла девушка, но Уилл и так прекрасно разглядел цветок в самой середине рисунка. Вероятно, он не раз наступал на него, когда подходил к алтарю, ни разу не взглянув при этом себе под ноги.

Рядом юная француженка вела экскурсию, приглушенно объясняя что-то своей группе на приличном английском. Уилл улыбнулся: летняя подработка для студентов.

— Так вот, это знаменитый Шартрский лабиринт. Как мы с вами знаем, все лабиринты очень древние. Они встречаются в самых разных странах, но здесь, в средневековом соборе, этот языческий символ, несомненно, приобретает глубокий христианский смысл. Известно, что подобные лабиринты существовали и в соборе Осера, и в Амьене, точно так же, как в Реймсе, Сансе и Аррасе. Все они были разобраны, потому что люди в семнадцатом — да и в восемнадцатом — веке не понимали их назначения. Нам теперь ясно, что духовенство с подозрением относилось к тем людям, которые пытались пройти эти лабиринты! Здешний же сохранился наилучшим образом…

Уилл заинтересовался и подошел поближе к группе. Гид прервалась на полуслове и улыбнулась. Она отлично поняла, что это человек со стороны, но, видимо, ей передалось его искреннее восхищение ее знаниями, и девушка как ни в чем не бывало продолжила:

— …а создан он был в начале тринадцатого столетия. А теперь я снова попрошу вас взглянуть на то круглое окно-розетку, где изображен Страшный суд, — мы с вами только что его рассматривали. Оно относится приблизительно к тысяча двести пятнадцатому году, помните? Можно заметить, что лабиринт практически совпадает с ним по размеру и расположен на том же расстоянии от входа, что и витраж. Это наглядно иллюстрирует нам идею, что прохождение лабиринта здесь, на земле, является ступенькой по дороге на небеса. В самой широкой своей части между колоннами он насчитывает шестнадцать и четыре десятых метра, поскольку Шартрский собор, как я уже упоминала, превосходит величиной нефа другие готические святыни Франции. Общая протяженность пути, если вы последуете примеру средневековых пилигримов, составит двести шестьдесят метров. Это своеобразное «паломничество в Иерусалим», и вполне вероятно, что грешники в качестве покаяния проползали весь лабиринт на коленях, от начала и до конца. Дело в том, что на картах той эпохи Иерусалим считался центром всего мира, и даже сегодня для многих верующих Страшный суд непосредственно связан с пророчествами об этом городе и о его Великом храме. Теперь я приглашаю вас пройти со мной к витражу Адама и Евы.

Экскурсовод вскинула руку, чтобы туристам было легче не терять ее из виду, но тут Уилл осторожно коснулся ее плеча:

— Mademoiselle, s'il vous plait; je n'ai jamais vu le labyrinth comme ça — je ne l'ai apergu jusque ce jour… Comment est-ce que c'est possible?[5]

Его вмешательство ничуть ее не покоробило.

— Les vendredis seules! Chaque vendredi entre avril et octobre. Vous avez de la chance aujourd'hui, n'est-ce pas?[6]

Она дружелюбно рассмеялась и повела дальше свое «стадо».

Девушка, которая прежде стояла в центре лабиринта, теперь двигалась к его завершению, пройдя полный круг. Она казалась слегка взволнованной.

— Простите, она сказала, он открыт только по пятницам? Господи, как же мне повезло! Я пришла именно сейчас, потому что сегодня день осеннего равноденствия. С этого дня и до весны женская энергия становится доминирующей. — Это была молоденькая американка, и она открыто и радостно улыбнулась Уиллу. — Вам тоже обязательно надо, просто необходимо пройти его, это потрясающе! И время удачное, и освещение прекрасное. Я целую вечность прождала, пока схлынет толпа. Идите прямо сейчас!

Он кивнул:

— Хорошо, спасибо. Спасибо большое.

Уилл вдруг ощутил странное смущение. Он не считал себя верующим — по крайней мере, в общепринятом смысле слова. Некоторые религиозные представления у него имелись, и он осознавал, что есть на свете вещи, недоступные его пониманию, но в общем и целом он не мог серьезно относиться к идее непорочного зачатия и в любом случае был не из тех, кто готов делиться мыслями на этот счет с каждым встречным. Тем не менее оказалось, что, пока он размышлял таким образом, ноги сами привели его к началу лабиринта.

«А, ладно, — подумал он. — Пройду уж… Только по пятницам». Он улыбнулся и иронически добавил про себя: «К тому же равноденствие…» Его позабавило — без всякого, впрочем, осуждения, — что такая симпатичная девушка придает этому дню особенный смысл.

Вход в лабиринт был всего один, и Уилл двинулся вперед в направлении алтаря. Через три шага дорожка повернула влево и по изогнутой линии вывела его к плавному петлеобразному повороту вспять. Вначале ему пришлось все время смотреть под ноги, чтобы не сбиться с направления, поскольку дорожка была не слишком широкой. Уилл заметил, что она светлая, но окаймлена темным, и увидел в этом символический смысл: он шествовал дорогой света, сторонясь тьмы.

Прижав к себе шлем и полуприкрыв глаза, он вскоре перестал бесконечно поглядывать под ноги. Вторая петля едва не вывела его к центру, и Уиллу показалось, что линия вот-вот оборвется у цветка посредине. Но удивительный путь продолжился, мелкими изгибами и поворотами напоминая диковинную змею; очередная длинная кривая привела Уилла почти к самому центру и вновь отдалила от него.

Теперь он оказался в другом квадранте и ненадолго остановился, не в силах оторвать глаз от витража на южной стороне и невольно впитывая в себя его ярчайшие краски. Подумав, он сделал снимок: человек, выходящий из городских ворот, каменная стена, выделяющаяся на фоне кобальтовой синевы; рядом, в медальоне, еще человек — он крадется за первым, вынимая из ножен меч на поразительном интенсивно-рубиновом фоне. Этот был облачен в зеленое и мастерски прорисован, тогда как предшествующий ему, в синих одеждах, нес перекинутым через плечо желтый плащ. Красные, синие, желтые пятна заплясали на лице Уилла, стоило полуденным солнечным лучам искоса осветить стеклянный витраж. Он почувствовал легкое головокружение; эксперимент произвел на него неожиданно глубокое и волнующее впечатление. Невольно рассмеявшись вполголоса, Уилл вспомнил случай по дороге в Дамаск.[7]

Он проходил лабиринт в одиночку. Очевидно, люди из вежливости отходили подальше, но неподалеку маячило несколько лиц, с удивлением наблюдавших за его перемещениями. Уиллу, впрочем, было все равно; он наслаждался невыразимыми ощущениями от перемены света и тени, поочередно ложившихся на лицо, тогда как ноги сами следовали то короткими, то длинными дорожками, водили его взад-вперед, словно в изощренной игре в слепого. В его сознании снова всплыли строки из старинного документа…

«СВЯЗЬ НАШИХ ДУШ

Все, все сгорело в пламени на площади Цветов! Сорви бутон и вспомни о былых веках измен, и боли, и непониманья…»

Уилл шел и шел, едва ли что-то замечая перед собой. Он запомнил наизусть эту страницу и теперь невольно коснулся кармана куртки. Он шел по лабиринту, отстукивая ритм шагов и фраз…

«Я тот, кто есть, — каким бы ни был я. Я волен быть таким, как есть, и тем лишь я и буду. Своею волею я быть могу лишь тем, кем был. Пусть волею чужой я был таким — найдутся те, кто усомнится, кто я такой и кем я прежде был. Теперь своею волею я Стену заменю.

Стена такая я, что есть во мне

Дыра, иль щель, иль трещина в стене.

Влюбленные не раз сквозь эту щелку

Все про любовь шептались втихомолку.

Каждая пара подходит к любому из соединенных между собой фрагментов. Слева внизу — квадрат, справа внизу — квадрат, слева вверху — квадрат, справа вверху — квадрат. Сердцевина тоже квадрат.

НЕРАЗДЕЛИМОСТЬ

Я на орбите и на полпути. Возьми полцелого, чтобы составить пары и уравнять меня, и вскоре убедишься, что пар в запасе больше не осталось.

Теперь тебе понадобится только этот день. Мои альфа и омега. Составь единое из этих половинок. Число укажет песню, что найдется в книге старого монарха. Сочти по стольку же шагов вперед с начала и назад с конца, лишь исключив напутствие.

Я тот, кто есть, а кто я, ты увидишь.

Хочешь узнать? Считай и размышляй.

НЕ РВЕТСЯ, СКОЛЬ НИ ИСТОНЧИТСЯ».

Уилл вначале чувствовал в голове тяжесть, но теперь она прояснилась. Он совершенно не замечал посторонних взглядов — мальчика, не отпускавшего мамину руку; престарелой дамы, нарочно снявшей очки и без тени тревоги или назойливости наблюдавшей за каждым его шагом; жизнерадостного рыжего юнца, прервавшего болтовню со своей подружкой, поскольку она не отводила взгляда от дьявольски привлекательного незнакомца. Священник тоже смотрел и мирно кивал, а некто за колонной у северного портала, казалось, был совершенно зачарован действиями Уилла. Он даже щелкнул цифровым фотоаппаратом, запечатлевая человека в лабиринте.

Уилл двигался с легкостью танцора, перебирая четки слов: «Я волен быть таким, как есть… Пусть волею чужой я был…» Он уже прошел половину лабиринта, и его лицо теперь оказалось обращено точно к западу, а впереди над самой головой вознеслось большое окно-розетка. Восемь сияющих ангелов, сидящих парами, взирали на Уилла с лепестков розы, расположенной в самом центре витража, а перемежали их изображения орла, крылатого человека, вола и льва. Уилла переполняла радость: не то чтобы он внезапно уверовал, но его заворожил эффект от шагов, света и звуков собора, приведший его душу в экстатическое состояние. Но самое поразительное, что ему открылось нечто в послании на листке, хранившемся у самого его сердца, чего Уилл раньше не замечал. Он сам был — Воля;[8] именно ему предначертано разыскать замок для ключа, чтобы приобщиться к его сокровенной и драгоценной сути. И это непременно случится — возможно, даже без его участия, само по себе.

Шесть длинных шагов увели его от центра, где некогда была прибита пластина с изображением Тесея и побежденного им Минотавра — следы от заклепок были видны и поныне. Подавшись влево, он уловил аромат роз — так благоухать могло только розовое масло. Не останавливаясь, Уилл добрался до очередной петли и обернулся в надежде увидеть, что — или кто — являлось носителем благовония, но рядом никого не оказалось. Он свернул к востоку, и запах вновь настиг его, вызывая ощущение струящейся ткани, но виной всему была лишь игра света и головокружение.

Уилл без помех закончил прохождение лабиринта и, едва дыша, направился из его середины между колоннами нефа к часовне Богоматери, расположенной позади алтаря. Он не поскупился и поставил большую свечу за два с половиной евро. Ощущая, что мама где-то рядом, наблюдает за ним, Уилл беззвучно вымолвил: «Теперь уж я не тот, что прежде».

Он вышел из собора через северные врата, не чуя под собой ног, и не обратил никакого внимания на ускользающий силуэт в тени за колонной.

4

Дождь утих, и Люси, спешившая покинуть ботанический сад, сбавила шаг. Пейджер снова запищал, но в эту неделю в больнице одиночество чувствовалось сильнее обычного, и Люси пока не хотелось снова возвращаться туда с воли. К тому же ее уже не раз так дергали, и она мчалась через весь Челси обратно к докторам — и обнаруживала, что тревога оказалась ложной. Ну да, дважды за последние две недели… Но, может быть, сейчас другое дело, хотя какой-то частичкой души она все же надеялась, что еще есть время подождать. Пока он вернется…

Люси неторопливо прошла квартал по Флад-стрит, а затем ноги сами свернули налево, выводя ее на бульвар Сент-Лу. Она намеренно выбрала этот обходной путь, поскольку после нетипично погожего лета пришла золотая осень, а Люси очень любила богатое убранство деревьев на улицах в этом уголке города. Здесь находились старинный тюдоровский особняк и парк, в котором принцесса Елизавета в начале пятидесятых годов шестнадцатого столетия собственноручно посадила тутовые деревья. Они по-прежнему росли всего в нескольких улочках отсюда, неподалеку от Чейни-роу.

Люси снова свернула налево и двинулась по Фин-стрит, мимо паба, куда уже подтягивались любители пятничного ланча. Помнится, именно доктор Фин высказал однажды «прекрасную мысль» — по крайней мере, ему ее приписывали — посадить деревья вдоль всей улицы. Королева Виктория с жаром поддержала эту идею, которая потом прижилась по всей Европе. Что ж, такая история существует, пусть и не совсем правдоподобная; так или иначе, в симпатичном палисадничке при пабе еще осталось несколько отличных деревьев — живое свидетельство дальновидности доктора Фина.

Один из завсегдатаев паба, молодой мужчина приятной наружности, при входе озорно подмигнул ей, и Люси улыбнулась в ответ на молчаливый комплимент. Значит, выглядит она вполне сносно. Несмотря на странную невесомость в теле и общую слабость, Люси пока ощущала в себе силы, поскольку, где бы она ни прогуливалась, ее настроение неизменно переходило от мрачного к приподнятому — чего, впрочем, на этот раз не случилось. Но сейчас она просто слишком больна и занята посторонними мыслями…

Подойдя к огромному зданию, служившему границей территории больничного комплекса, Люси вдруг ощутила, что ее пронизывает острое желание нашкодить — словно у школьницы, прогуливающей уроки. Ее дни теперь шли по кругу, а время спряталось за пределами внешнего мира и там застыло, поэтому ей постоянно казалось, что она куда-то проваливается — словно Алиса в кроличью нору. Все вокруг утратило конкретность, и ей беспрестанно приходилось одергивать себя и вспоминать, в какой день, в какой месяц, в какое время она в данный момент живет. Один час перетекал в другой; она потихоньку пробиралась по страницам Вордсворта, Дж. М. Барри и даже Шопенгауэра — неоцененное ею прежде тематическое разнообразие, помогающее углубленным раздумьям. Затеянное ею лоскутное покрывало едва заметно разрасталось, но и все остальное, казалось, тоже двигалось словно в замедленной съемке. Вне больницы все дышало памятью прежней жизни, и Люси вдруг захотелось остаться внутри этой бурной жизнедеятельности и больше не возвращаться в свою келью.

Но это было бы нечестно по отношению ко всем замечательным людям, проявляющим заботу о ней! Люси была пациенткой одной из лучших в мире кардиоторакальных лечебниц — форпоста новейших технологий в этой области. Попав сюда, она ожидала, что станет свидетельницей открытых проявлений конфронтации самолюбий среди персонала и вежливо-откровенного отсутствия обязательств по отношению к тяжелобольным.

Но все оказалось как раз наоборот. Людей, подобных мистеру Аззизу, ей еще не доводилось встречать; как бы он ни был занят на операциях и во время приема, он всегда урывал минутку для дружеской беседы с ней, задавая Люси массу личных вопросов и проявляя неподдельный интерес к ее жизни. Сестра Кук внешне казалась очень деловитой, но при более близком знакомстве обнаруживала удивительную сердечность, а доктор Стаффорд не пропускал ни одного вечера, чтобы перед уходом домой не забежать к ней и с едва уловимой юмористической ноткой не рассказать о событиях, случившихся в больнице за день. Взамен ее настоящей семьи — немногочисленную сиднейскую родню можно было не брать в расчет — эти люди словно дали себе слово вызывать у Люси улыбку при каждом удобном случае. Они так страстно добивались ее выздоровления, словно ни минуты не сомневались в ее возможностях. Колебания здесь были неуместны; доктора превозносили храбрость Люси, поэтому она никоим образом не должна была их разочаровать.

У входа стояла «скорая» с распахнутыми задними дверцами — обычная картина, но Люси почему-то пробрала дрожь, несмотря на яркое солнце.

— Перевод в Хэрфилдскую больницу, голубушка моя. Могу поспорить, что тебя-то мы и ждем.

Шофер добродушно улыбнулся ей, словно натягивал поводья самого Пегаса, готового на крыльях домчать ее аж до луны. Люси хотелось разделить его оптимизм, но она вдруг ощутила себя ужасно маленькой и одинокой, а предстоящее путешествие вовсе не казалось ей таким романтичным. Стиснув зубы, она подошла к дверям главного входа, и они трагически сомкнулись за ней.

* * *

Несмотря на то что до желанных выходных оставалось еще несколько часов, в пабе на Фин-стрит уже толпились проголодавшиеся посетители, поэтому Саймон вышел в садик разведать, есть ли там свободные места. Дождь разогнал большинство клиентов, и Саймон провел рукой по скамье, чтобы определить, сильно ли она намокла, но потом заметил с виду почти сухой столик, приютившийся под густой древесной кроной.

Потягивая пиво, он принялся наспех заполнять открытку с изображением британского флага: «С возвращением! Ты, наверное, заметил: это похоже на отрывок из "Сна в летнюю ночь". Но что все это значит? Неужели где-то есть сад с калиткой на замке и к ней подходит твой ключ?» Он не успел закончить послание, поскольку в дверях показалась высокая стройная женщина в белом пальто-тренче и модных джинсах в обтяжку. Саймон тут же спрятал открытку в карман.

— Ты настоящий спартанец, Саймон.

Шан свернула пальто и подложила его на сиденье, чтобы не садиться на мокрое.

— Привет, Рыжик.

Чтобы не разрушать прежних дружеских отношений, он почти неосознанно назвал ее давним прозвищем, не имевшим, впрочем, ничего общего с заигрыванием. Саймон не скрывал, что чувствует себя не вполне уютно, приняв приглашение вместе пообедать от очень сексуальной «бывшей» своего друга. Он сразу уловил запах ее духов, словно попал в комнату, наполненную экзотическими лилиями и жасмином, ощутил источаемую Шан чувственность, и ему стало немного стыдно.

— Ты сегодня выглядишь чрезвычайно опасной для окружающих. Что нового в жизни?

— Работала, как маньячка, — у меня уйма работы. Когда долго сидишь без дела, потом бывает полезно немного побегать, как полоумной. Пришлось покрутиться, зато теперь мой банковский счет снова округлился. Все, с кем я раньше имела дело, вызванивали меня все это время — вот что здорово! Прошлую неделю провела на Сейшелах: нужен был стилист для рекламных съемок. Там я и выпала из жизни окончательно.

Саймону — журналисту, пишущему едкие злободневные передовицы, — тоже немало приходилось разъезжать по работе, но его почему-то ни разу не отправляли в экзотические уголки типа Сейшел.

— Представляю, как ты там исстрадалась, — прокомментировал он с преувеличенным сочувствием.

Шан рассмеялась, и Саймон обрадовался, что она снова прежняя — дерзкая, самоуверенная, не та нюня, которая, как он опасался, вытащила его на встречу, чтобы поплакаться на судьбу. Он прекрасно знал, что его друг возвращается завтра, и теперь мысленно прикидывал, какое из целого списка потенциально возможных одолжений он вынужден будет ей оказать. Но Шан держалась на высоте.

— Странно, правда? Пока я была с Уиллом, я не старалась никуда пробиться… жила как на автопилоте. Мне всегда казалось, будто моя работа его немного раздражает, поэтому и карьера моя дала крен. Но ведь я хороший стилист… Я не боюсь напрягаться, а если еще и работа интересная, то время проходит незаметно. Никаких жертв с моей стороны. — Она хихикнула и пальцем подкорректировала безупречно нанесенный на губы блеск. — Даже если приходится часами гримировать у модели декольте, — этим я и занималась в раю на прошлой неделе. Зато неплохо подзаработала. Что греха таить, деньги мне очень нужны: я ведь теперь сама по себе!

— Хм… Что-то ты темнишь. Других хороших новостей нет, кроме работы?

Саймон наконец отважился разузнать истинное положение вещей. Уилл, конечно, ему друг, и предавать его он не собирался, но не мог запретить себе симпатизировать Шан и замечать ее несомненные достоинства. Ему очень хотелось удостовериться, что Шан справилась с сердечной раной после мучительного расставания. С Уиллом крутить романы нелегко; Саймон не сомневался, что его друг пожелал бы бывшей пассии не тушеваться и вновь обрести счастье.

Шан сосредоточила внимание на бокале с шабли, которому и сообщила:

— У меня вроде появился… друг.

Она не знала, как отнесется к новости Саймон, но ее тянуло об этом поговорить, хотелось получить негласное одобрение приятеля Уилла. Он кивнул, показывая, что слушает. Шан подперла подбородок ладонями; язык ее тела стал зазывно-жеманным. Глядя в сторону, она продолжила:

— Пока не знаю, куда все это заведет, но он такой нестандартный, такой душка… Конечно, не водка с тоником, как я привыкла, но интригует. Я пока не до конца его раскусила. Он только что из Америки — кажется, с Восточного побережья, а учится где-то на Среднем Западе, в Канзасе. Заодно и диссертацию пишет — не помню о чем. В общем, очень умный. Такой весь из себя шикарный. Блондин, и не в меру скрытный. С Уиллом не сравнить, хоть они и родня.

Не давая ему опомниться, она наспех, притворно-серьезным тоном обрисовала неожиданно емкий образ. К своему удивлению, Саймон оскорбился. Да, у Уилла были запросы, порой даже завышенные, но совершенно в его ключе. Уилл уникален, его ни с кем не сравнить. Саймон ничуть не сомневался, что Шан это известно не хуже, — и вот она беззастенчиво раскрывает перед ним подноготную нового любовника. Подловато, подумалось ему, но, следуя давней привычке делать хорошее лицо при плохой игре, если требует ситуация, Саймон сказал совсем не то, что думал:

— Раз ты теперь довольна, Шан, я считаю, тебе не за что себя укорять. Ты пережила разрыв, не потеряв ни достоинства, ни трезвой головы. И все же не спеши выплескивать все это в лицо Уиллу — если, конечно, не хочешь испытать, насколько он ревнив.

— Саймон… — Она вдруг смутилась, что при ее самоуверенности было совершенно немыслимо. — Он… я уже сказала… родственник Уилла.

Пока Шан отпивала из бокала вино, Саймон размышлял, как он должен будет воспринять неожиданно пришедшую ему на ум идею: возможно, Шан пыталась довести до его сведения, что начала встречаться с блондинистым, весьма привлекательным Александром. Бестактно до безобразия! Но Алекс на это не пойдет, так ведь? Неужели такие, как Шан, в его вкусе? Нет же, хватит выдумывать глупости — она сама сказала, что это американец. «Что за абсурдное помрачение на меня нашло, — подумал Саймон. Его передернуло. — Кто же это тогда?»

— Кэлвин — троюродный брат Уилла. Собственно, сами они ни разу не виделись, но их матери — двоюродные сестры.

Пока Шан распутывала перед Саймоном хитросплетения родословного древа матери Уилла, он понемногу успокоился и вскоре смог вернуться к разговору. Сердце перестало сражаться с рассудком, а остальное его не интересовало — Уиллу наверняка тоже будет все равно. Странно, даже, пожалуй, слегка эксцентрично? Ну да, эксцентричности тут хватает, но, вне всякого сомнения, это куда лучше, чем поставить Пятую симфонию Малера и вскрыть себе вены. Саймон вновь прислушался к ее пояснениям.

— …И когда он летом приехал в Лондон на учебу, он решил их всех навестить. Накануне сестры обменялись рождественскими поздравлениями, потом было еще одно непонятное письмо, и на этом все. В начале года Диана умерла, а маме Кэлвина не удалось приехать на похороны, и он решил, что будет правильно зайти к ним и лично передать соболезнования, ну, ты понимаешь… Он за соблюдение приличий. А самое смешное, что он постучался ко мне, когда Уилл уже уехал в Италию, а Алекс был с лекциями где-то за границей…

Саймон все кивал, с трудом сдерживаясь. Ладно, Уилл как-нибудь переживет…

— И он столько расспрашивал про Уилла, Саймон, столько расспрашивал… А я почему-то стала рассказывать. По сути, первому встречному. Часами говорила про Уилла. Дни напролет. И испытывала от этого неожиданное облегчение. Я плакала, он утешал, а остальное довершила человеческая природа. «Современный рыцарь с хорошей биографией и старомодными представлениями ищет девицу, чтобы спасти ее порушенное эго». Пусть не очень оригинальный, зато воплощенный наяву.

Саймон расхохотался, но обошелся без комментариев. Шан, не вполне поняв его реакцию, решила уточнить:

— Ты думаешь, Уилл будет против?

— А ты этого хочешь? — поддразнил он ее.

Она оставила вопрос без ответа, обронив:

— Наверное, он не самый идеальный человек, чтобы строить с ним отношения, но, знаешь, сердцу не прикажешь. — Она умоляюще поглядела на него. — А мое совсем разбито, Саймон. Я как закоченела в Рождество, так и не согрелась до июня, когда приехал Кэлвин. И я старалась не очень афишировать… Другого Уилла уже не будет, я прекрасно понимаю. Но что мне теперь остается? Только покончить с этим. В прошлом году у нас с Уиллом бывали тягостные моменты, о которых знает один Алекс. Уилл меня никогда не простит. Но я не хочу, чтобы кто-то обсуждал, как меня угораздило… Я выбрала его брата не нарочно, не затем, чтобы кому-то досадить… Я думаю, сама судьба выбрала нас обоих — просто свела вместе. Кэлвин говорит, что еще никому не дарил своего сердца. Может, и мне тоже не отдаст. Но мне все-таки кажется…

Она замолчала: вероятно, не могла толком объяснить, что именно ей кажется. Саймону польстила ее честность; темно-синие глаза и медно-рыжие локоны придавали Шан неотразимость прерафаэлитовых femmes fatales.[9]

— Шан, я думаю, все обойдется. Уилл уже большой мальчик, и, хотя я допускаю, что все мы сейчас немножко опечалены, все же у него благородное сердце. Может, он даже подружится с этим парнем.

Шан благодарно ему улыбнулась. Она не могла и представить, чтобы Уилл уделил Кэлвину хотя бы пять минут: тот настолько озабочен своим костюмом и внешним видом и настолько нелюдим, что это довело бы Уилла до исступления, но она была признательна Саймону за его слова и радовалась, что больше не надо ничего скрывать.

— Давай закажем что-нибудь поесть.

Саймон сгреб пустые стаканы, собираясь взять еще пива, и Шан коснулась его локтя:

— Я угощаю. Не забудь, что я разбогатела.

Шан была счастлива: как всегда, она добилась того, к чему стремилась.

5

Массивные цепи поползли назад, и огромные створки парома «Мон-Сен-Мишель» открылись, обнажая его необъятные белые внутренности, забитые, несмотря на конец сентября, автомобилями. Обычно в это время поток семейных туристов иссякает: все уже вернулись к школьным и рабочим обязанностям, к домашнему очагу. Как всегда, здесь можно было встретить дальнобойщиков на грузовиках, сомнительных антикварных дельцов и торговцев, бегающих от налогов. Несколько французских парочек и кучка студентов, не спешивших к началу учебного года, направлялись в Портсмут на уик-энд. Не обошлось и без дорогих авто — с собаками и без. Уилл залюбовался новенькой темно-синей «ланчией-фульвией» с римскими номерами. Он уже видел такие на континенте — шикарные модели в стиле шестидесятых. Вот красота в ее классическом понимании, подумал он. Узкие скошенные окна, низкий обтекаемый корпус — быстрая, стремительная. От подобной машины Уилл не отказался бы, но когда-нибудь потом. А пока на своем «дукати» он вмиг преодолеет последний этап дороги домой, куда его уже неудержимо тянет.

Стылый утренний воздух напомнил Уиллу, что осень, по всем приметам, пришла в Британию раньше, чем в Нормандию. Бледные солнечные лучи еще пробивались сквозь водянистую пелену над морем, но становилось все холоднее. Вынув перчатки из бардачка под сиденьем и проверив, переложил ли он паспорт в кожаную куртку, Уилл откатил мотоцикл от стойки и включил зажигание, затем ногой установил первую передачу и неторопливо отжал сцепление. Легкая усталость все же ощущалась: ему редко удавалось высыпаться на ночных переправах, даже когда он плыл первым классом, как и на этот раз. Но он всю ночь не мог избавиться от мыслей — вернее, размышлял начиная от самого Шартра — и был не в состоянии привести в порядок разношерстные догадки и идеи, приходившие ему в голову и не дававшие покоя. Нет, нельзя начинать думать по новой — он дождется встречи с Алексом, поговорит с ним, и тогда есть надежда, что кое-что все же прояснится.

«Спокойно, Клавдия,[10] скоро будем дома», — чуть не обратился Уилл вслух к своей капризной красотке, осторожно съезжая по скользкому металлическому трапу и затем повернув к таможенному контролю. Дежурный офицер взмахом руки велел ему остановиться; Уилл расстегнул «молнию» на куртке, вытащил из-за пазухи паспорт и подал проверяющему, а затем стащил с головы шлем. Таможенник мельком оценил сходство человека с фотографией и, кивнув, пропустил.

Уилл поудобнее устроился в седле и по карте прикинул, каким маршрутом лучше добираться до дома. Наверное, автострадой А-34 — в объезд Саутгемтона до Уинчестера. Он свернет с нее у Кингс-Уорти, проселками доберется до Бартон-Стейси, далее вниз под горку, по мосту через Тест, мимо форелевого питомника — и он уже у себя в Лонгпэриш. На мгновение Уилл заколебался, не проехать ли ему по А-34 до самого Тафтона, а затем до Уитчерча. Но там есть один неприятный участок, где по субботам часто случаются аварии из-за нарушений. Нет уж, черные линии проселков справедливо напоминают, что в Англии есть свои красоты, сравнимые с подсолнуховыми и маковыми полями Тосканы, лавандовыми грядами Прованса и белеными домиками земли Ож. Правда, в это время года на реке непременно стоит туман и расползается по долине, пока не взойдет солнце и не разгонит его, а это произойдет уже скоро — в ближайшие несколько часов.

Уилла пронзила неожиданная тоска по дому; ему не терпелось увидеть отца и племянника, стиснуть их в объятиях, потолковать по душам с Алексом. Потом они все вместе могут посидеть в пабе и там же пообедать. «Ну и черт с ним, — решил Уилл. — Подумаешь, сожгу побольше бензина, зато налюбуюсь окрестностями, и никто по дороге не будет докучать проверками». Перед самым домом есть коровья переправа, но ему некуда торопиться. Все равно не известно, когда вернется Алекс, — может, уже ближе к вечеру. Уилл беззвучно вздохнул: кто-то же должен служить громоотводом в его осложнившихся отношениях с отцом.

Он резко затормозил и попробовал вновь набрать номер брата. «Сэнди, ну куда ты запропастился? Как-никак, сегодня суббота! Неужели тебя срочно вызвали вчера вечером? Ты, скорее всего, еще на дежурстве, потому что мобильник отключен. Я везде наоставлял сообщений». Его захлестнула волна досады. Судя по непринятым звонкам и SMS, Алексу сейчас не вырваться из больницы, а Уиллу срочно нужно с ним поделиться. Он старался говорить не слишком безапелляционным тоном. «Я поеду прямо в часовню. Отец не отвечает — может, уехал или вышел по делам. Мы можем встретиться попозже в пабе, но наедине? Ты не представляешь, сколько всего я должен тебе рассказать, но перед папой мне что-то не хочется. Пожалуйста, приходи туда сегодня, мне так нужна твоя светлая голова. Если же сегодня не выйдет…» Уилл замолк, недовольный тем, что приходится учитывать и такую возможность. «Тогда позвони мне, пожалуйста, как получишь это сообщение, ладно?» Подумав еще, он прибавил: «Ты не знаешь, где лежит мамина Библия? Та, старинная? Ладно, до скорого».

Представив себе плавное течение реки посреди леса, сверкающие солнечные блики на ее поверхности, словно тонкими пальцами прорезающие молочно-белый туман, Уилл впал в романтическое настроение. Мысли привели его в подвешенное состояние, длившееся со вчерашнего полудня. У воды он надеялся обрести покой и умиротворение.

На перекрестке с автострадой А-30 он заметил, что вслед за ним свернула какая-то машина, но оторвался от нее без особых усилий. После виадука магистрали А-303 дорога снова пошла вверх, а затем полого спустилась к плавному изгибу, пролегающему в знакомой долине, почти дома.

Пока для Уилла здесь и в самом деле был дом. Он еще не успел приискать себе в Лондоне другую квартиру, а в прежней сейчас жила Шан: он разрешил ей остаться там после их разрыва, заплатив за съем на три месяца вперед. Многое из его вещественной сути по-прежнему пребывало по старому адресу; теперь следовало уделить побольше времени утрясанию всякого рода дел и снова перебраться в Лондон: сколько можно злоупотреблять гостеприимством Алекса?… Но несмотря на то что здесь, в Гемпшире, он всегда чувствовал себя дома — здесь была у него своя проявочная, хранились книжки и большая часть фонотеки, — все это не могло залечить раны, оставшиеся после смерти матери. В июне Уилл сбежал — и от Генри, и от Шан. Теперь предстояло вновь встретиться с действительностью и пересмотреть отношения.

Осеннее солнце уже стояло высоко на юго-востоке, за левым плечом Уилла, но, взобравшись на холм, он увидел, что долина внизу покрыта густым слоем тумана, словно покрывалом, которого пока не коснулось дневное светило. «Мглистая пора», если выражаться поэтически, а «туманная завеса» хоть и звучит более приземленно, зато прямо в точку. С высоты его наблюдательного пункта было видно, что дорога круто и слегка вкривь уходит под откос и теряется в стене белоснежных завихрений, сверху тронутых солнечной желтизной.

Уилл поспешно переключил передачу, чтобы сбавить скорость до минимума, и через несколько секунд нырнул под белый покров, где его со всех сторон обволокло светящимся мерцанием. Видимость сразу снизилась до нескольких метров — то же ощущение, что и в Шартрском лабиринте. Терпеливо улыбаясь, Уилл через стекло шлема вглядывался в туманную пелену: он знал эту дорогу как свои пять пальцев. Сразу за холмом будет мост, затем дорога выпрямляется, идет мимо рыбного озерца ко второму мостику, дальше встретятся несколько домишек, потом деревня и за ней развилка. Там надо взять направо, и ты уже у себя — по растянувшемуся на три мили Лонгпэришу в конце концов доберешься до дома, который на протяжении столетий принадлежал его предкам по материнской линии. Уиллу хотелось немедленно заглянуть и в ее книги, и в ее сад.

Сами окрестности приблизили к нему ее образ. Такой туман мама называла «речными феями». Он вспомнил, как в детстве «белая мгла» иногда, ближе к вечеру, в одно мгновение заволакивала всю округу. Все это происходило за какие-то минуты — то в начале, то в конце крикетного сезона. Туман падал так стремительно, что бэтсмену порой приходилось наблюдать, как из густой пелены, словно по волшебству, появляется и летит к нему мяч. В такие дни всякая деятельность быстро угасала, перемещаясь в местную пивную с подходящим названием «Крикет-клуб», где все засиживались дольше, чем обычно: нечего было и думать садиться за руль, пока не спадет туман. Друзья Уилла по традиции оставались у него на ужин, и мама стелила им спальные мешки наверху, в мезонине.

От рева мотора и ярких вспышек фар сзади Уилл стремительно перенесся в окружающую реальность: чья-то машина тоже неслась к мосту. Пальцы, сжимавшие руль, вдруг ослабели, и мотоцикл заложил крутой вираж влево, протаранив передним колесом металлическое заграждение в преддверии моста. Обтекатель, защищавший колени, лопнул с отвратительным треском, и Уилла выбросило вперед, через руль. Он перелетел через поручень, сильно поранив при этом ногу, и с пятнадцатифутовой высоты упал в протекавший под мостом Тест.

Несмотря на жгучую боль в ноге, Уилл при падении не испытывал тревоги, больше волнуясь за «дукати», чем за собственные ссадины. Солнце сквозь туман пронзало его сознание удивительными радужными сколками света, и полет длился, казалось, целую вечность. Какой-то идиот обошел его на мосту. Наверное, не заметил. Сам он точно никого не видел и не слышал.

Понимая, что мотоцикл сейчас полетит за ним, Уилл инстинктивно сжался в комок, и удар пришелся точно на затылок и плечи. Он не потерял сознания и с убийственным спокойствием перевернулся, на мгновение оценив красоту и прозрачность студеного, с галечным дном потока, быстро уносящегося вдаль. Вода назойливо наливалась в нос и рот, а глубина для мелкой на вид речушки была приличной. Хоть и досадуя, Уилл с облегчением осознал, что ноги-руки у него целы, значит, он серьезно не пострадал — если не считать неприятной пульсации в бедре, коченевшем от ледяной воды. Шлем удержался на голове, что, очевидно, стало для Уилла настоящим спасением. Он вскоре сообразил, что нужно срочно выбираться на берег, если он не хочет утонуть прямо тут, благо водная толща вполне позволяла. Яростный водный напор всегда восхищал его; вот и теперь Уилл по примеру потока собрал остатки сил и начал вползать на пологий берег. Ясности сознания хватило на то, чтобы вспомнить, что до дома осталось не больше мили, но неожиданно на него навалилась дурнота, в голове все завертелось, и Уилл, уткнувшись лицом в землю, окончательно забылся в обмороке. В ледяном сне он слышал голос девушки-американки, советовавшей ему «идти прямо сейчас», и автоответчик Алекса: «Будьте добры, оставьте сообщение после сигнала», а затем рев мотоциклетного мотора, похожий на демонический любовный клич.

За мостом чего-то дожидалась синяя «ланчия». Открылась дверца, и на ее краю загорелся рубиновый огонек. Из салона показалась пара шикарных ботинок ручной выделки, за ними — две брючины из серой шерстяной ткани и наконец фигура их обладателя в верблюжьем пальто.

Человек подошел к стенающему мотоциклу. Рука в перчатке высвободила застрявшую в железной решетке ограждения тормозную педаль, затем повернула ключ, выключив зажигание. В наступившей мертвой тишине любой шелест казался оглушительным. Незнакомец открыл бардачок мотоцикла и принялся рыться в нем. Где-то рядом, на придорожной ферме залилась лаем собака. Человек, не обращая на нее никакого внимания, прошелся вдоль ограждения, обогнул его и спустился к месту, где по-прежнему лежал Уилл, наполовину погруженный в холодную речную воду. Ее поверхность слегка парила от разности температур, видимость была незначительной. Ногой незнакомец поддел безжизненное тело Уилла и перевернул его на спину, затем склонился над ним, убежденный, что туман скрывает их обоих от посторонних глаз. Он не слышал, что в близлежащем домике, в двухстах метрах от реки, кто-то всполошился. Понемногу к собачьему лаю присоединились голоса. Они раздавались все ближе, и человек резко выпрямился, а затем поспешил обратно к «ланчии». Тихо заурчал мотор, на мгновение мигнули красным габаритные огни, и машину поглотила густая пелена.

6

Уилл хохотал. Смех отдавался в его пустой голове, и он чувствовал себя, как Данте при переходе из Чистилища в Рай. Небесное создание, присевшее подле него на береговом откосе, обладало голосом таким чистым и пронзительным, словно это и впрямь был дантовский ангел. «I'angel cantava in voce assai piu che la nostra viva,[11] — подумал он, — звучней, чем песни на земле звучны».

— Уилл? — повторил голос.

Мелисса, поначалу решившая, что он мертв, старалась не терять самообладания. Она безуспешно боролась с дилеммой: вытащить ли его на берег, рискуя повредить возможно сломанный позвоночник, или оставить Уилла лежать в ледяной воде. В отчаянии она звала на помощь, надеясь, что кто-нибудь откликнется со стороны ее домика или дороги. Взгляд Уилла блуждал, ни на чем не задерживаясь, а сам он время от времени принимался невпопад смеяться. Сигнал на мобильнике то и дело прерывался — проклятый туман! — но Мелиссе удалось связаться со службой «999» и вызвать неотложку. Теперь она выслушивала советы, как помочь пострадавшему, отвечала на вопросы о положении его головы, пыталась оценить кровопотерю и тяжесть раны на бедре. Мелиссе не до конца удавалось владеть собственным голосом: ее страшило, что она может ненароком навредить Уиллу, но она старалась сделать все, что в ее силах. Она накрыла его своим пальто и сохраняла видимость спокойствия.

«Зачем она так тревожится?» — думал Уилл. Он всмотрелся в ее лицо, похожее на Рафаэлевых путти. Это небольшой ангел. Ее кроткие прикосновения и тепло от наброшенного сверху пальто были приятны. Уилл слышал странные слова вроде «сухожилия», и «жгут», и «гипотермия», и даже почему-то «травма головы», но все они на целую бесконечность отстояли от его собственных ощущений. Он свободно плыл по течению, едва замечая красноватое растекание в ближней заводи (словно в воду вылили бутылку кларета), не чувствуя ни боли, ни тревоги, умиротворенный и безмятежный. Цветные вспышки складывались в его мозгу в невиданные калейдоскопические узоры, напоминая о бабушкином изумрудно-рубиновом ожерелье из далекого детства.

Вокруг завывали сирены, и Уилл невольно отпрянул от них, вдруг ощутив, что ему здесь совсем не нравится. «Надо бы оставить еще одно сообщение после гудка», — подумал он.

* * *

Человек в светло-оливковом пиджаке и потертых джинсах поставил на пол портфель и фирменный пакет от «ФАО-Шварц», положил пальто на низенький столик и облегченно опустился на сиденье. Бизнес-салон был непривычно полон, но Алексу все же удалось отыскать уголок, где можно поговорить по телефону, не мешая соседям, склонившимся над ноутбуками. Он взглянул на часы и решил, что, пожалуй, поздновато звонить Анне в Англию и подтверждать обещание с утра забрать сына к себе. Алекс решил еще раз попробовать дозвониться до отца, несмотря на поздний час. Он нажал кнопку быстрого набора и принялся ждать. В трубке раздался щелчок: включился автоответчик. Был субботний вечер, и Алекс подумал, что отец с Уиллом наверняка засиделись где-нибудь за разговорами.

Он слегка нахмурился и спокойным голосом надиктовал второе послание: «Папа, я представления не имею, получил ли ты мое первое сообщение: на моем мобильнике здесь неважный роуминг, и речевую почту принять не удается. Но если получил, то знаешь, что конференция вчера вечером затянулась и мы решили не лететь. Я и еще несколько человек переночевали у нашего коллеги в его доме в Нью-Джерси, но сейчас я уже в "Кеннеди", и рейс ожидается по расписанию. Прости за опоздание, но завтрашний обед на мне, как и договаривались. Звонила моя секретарша, поэтому мне ненадолго придется заглянуть в Хэффилд, но моя машина сейчас в Хитроу. По дороге домой я заскочу к Анне и заберу Макса. К полудню приедем». Алекс умолк, сожалея, что вынужден общаться с автоматом, а не с живым человеком. Он улыбнулся, и его голос слегка изменился: «Привет, Уилл! Думаю, ты уже приехал или вчера, или сегодня, и вы, наверное, на ночь глядя отправились куда-нибудь ужинать. Завтра увидимся. Мы с Максом по тебе скучали. Прибереги для меня стаканчик хорошего винца! Спокойной вам ночи».

Накануне Алекс успешно боролся с усталостью, надеясь перекинуться с братом хоть парой слов, но потом понял, что настолько измотан, что буквально засыпает на ходу. За последние четыре дня он ни минуты не отдыхал, а вечерами засиживался на корпоративных пирушках. К тому же его страшил ночной перелет: Алекс не умел спать в самолете из-за давней привычки дремать вполглаза на работе. За годы ночных дежурств и восемнадцатичасовых смен в интернатуре он привык не проваливаться в сон, а лишь клевать носом, прислушиваясь к каждому постороннему звуку. Впрочем, бизнес-класс заранее радовал его комфортом, а угощение и фильмы должны были хотя бы отчасти заменить нормальный отдых.

Сегодня расслабиться тоже не удалось, потому что его временем распоряжался не он сам, а коллега-биохимик, из лучших побуждений взявшийся показать гостям прелести осенней поры в округе Риджвуда. Ее пик уже прошел, но природа еще не утратила очарования, и после трехдневного пребывания в конференцзале с киноэкраном, блокнотами и водой из бутылок, без естественного освещения и свежего воздуха медики смогли оценить ее по достоинству. И деревья, и вся компания располагали к себе, к тому же у Алекса осталось время на то, чтобы поймать такси на Пятой авеню и выбрать Максу подарок в прославленном магазине игрушек «ФАО-Шварц». Завтра можно будет перевести дух, пройти не спеша по их мирной деревушке, мимо поля для крикета и раздевалки с соломенной крышей к уже ставшему родным пабу, который мама особенно любила, и отметить там надвигавшийся тридцать четвертый день рождения.

Впервые за много лет они соберутся чисто мужской компанией. Интересно, придет ли Шан — хотя бы для того, чтобы проверить, есть ли еще надежда им с Уиллом помириться. Однако отец накануне проговорился, что она не ответила на его приглашение. Странно: Шан всегда такая учтивая. Алекс понял, что она ждала звонка и просьбы прийти от самого Уилла — и совершенно напрасно. Ему подумалось, что Анна тоже могла бы поучаствовать. Они развелись два года назад, но до сих пор часто виделись: она терпела его ради Макса. Тем не менее Анна тоже по каким-то своим причинам отказалась. Но горше всего будет ощущать отсутствие мамы. Добрая, всепрощающая мать была для них как твердыня: объединяла их и в ссорах, и в огорчениях, беспристрастно поддерживая всех сразу.

Теперь отец молча справлялся сам, с головой уходя в работу; он служил сельским адвокатом и за свое добросердечие пользовался всеобщим уважением. Понемногу он свыкся с одиночеством и теперь избегал задушевных бесед. Вначале Алекс и Уилл старались почаще навещать его, но если отец и испытывал от этого какое-то облегчение, то им об этом не говорил. В доме прибиралась женщина из их деревни, по выходным отец возился в саду, но огонь в очаге угас окончательно. И в них всех отчасти тоже, подумалось Алексу.

Зато завтра все повеселятся! Уилл вернулся, а с ним скучно не бывает. «Уилл, умоляю, не надо сцен!» При этой мысли Алекс весело ухмыльнулся про себя, забрал сумки и пальто и направился к таможенному контролю. За пару месяцев они с Максом уже привыкли к пребыванию Уилла в лондонской квартире Алекса, и завтрашний день обещал быть исключительно приятным.

* * *

Вероятно, он на какое-то время отключился, а теперь очнулся. Вокруг в мрачном танце двигались чьи-то фигуры, напомнив Уиллу трагедийные постановки в театре «Глобус» — они обычно заканчивались зловещей сценой. Он вспомнил о пальто ангела. На витраже в Шартре он видел нечто подобное: там на человека тоже напали, а потом кто-то дал ему накидку. Жаль, что смысл той истории теперь забылся, как и содержание многих библейских притч; в памяти сохранилась лишь их значимость для истории искусства — одного из увлечений Уилла. Но так или иначе, в классике он разбирался куда лучше, чем в бесчисленных библейских притчах — сюжетных основах для витражей бесчисленных церквушек. На память приходили и Санта Фина в Сан-Джиминьяно, и Санта Лючия на Сицилии, но самаритяне и блудные сыновья сплетались в его сознании в один клубок с соловьями и нивами. Сейчас все эти несовместимые образы вдруг обрели для Уилла и суть, и смысл.

Приотворилась дверь, в нее проник свет. Уилл снова услышал того ангела — ему отрывисто отвечал тихий мужской голос, кажется, с легким акцентом. Затем дверь закрылась, и снова все стихло. «Сколько суеты, — подумал Уилл. — Чего ради все ходят вокруг меня на цыпочках?» Он хотел потрогать ключик, висевший на шее, чтобы убедиться в его сохранности, но — вот чудеса! — рука не желала ему повиноваться. «Они меня чем-то накачали, — сообразил Уилл, — вся эта Алексова братия!» И он не стал тревожиться из-за этого. Уилл решил обратиться к силуэту, плавно двигавшемуся возле, и расспросить, где он сейчас и что вообще происходит, но слова замерли на губах — он не мог исторгнуть ни звука. Наверное, стоило расстроиться по этому поводу, но Уилл чувствовал такую безмятежность и покой, что с готовностью позволил себе погрузиться в белые облака простынь, а его сознание отправилось блуждать наудачу. На удачу.

Где-то рядом тихо разговаривал отец — когда он успел прийти? Уилл улыбнулся, больше про себя. Генри обращался к кому-то в комнате, совершенно не замечая, что сын изо всех сил прислушивается, хотя не может разобрать слов. Уилл по привычке думал на итальянском (или все же на французском?) и никак не мог сосредоточиться на вопросах отца. Его не отпускали разнородные впечатления: сицилийская жара, запах лимонов, восхитительный вкус вина со склонов Этны… Но приятнее всего было вспоминать лодочную экскурсию на Фонте-Чиане и сочные побеги папируса, растущие из воды. С ним поехала хорошенькая сицилийская девушка — нет, она была из Тосканы, — и они одни-одинешеньки ждали лодку, несмотря на разгар сезона. Солнце палило нещадно; они делились запасами воды, хлеба и фруктов друг с другом и с лодочником. Густые волосы девушки, черные, пушистые, пахнущие цветами лимона, развевались на теплом ветру. На ужасно плохом итальянском Уилл пытался объяснить ей, что дельфинам было бы раздолье порезвиться в ее волнистых волосах, а она, мешая родной язык с английским, поведала ему историю о нимфе, за которой погнался Альф, древний поток. Нимфа смогла избежать его притязаний только с помощью Артемиды — та превратила ее в источник. Но поток все же настиг ее и заключил в объятия, и вода в них обоих стала соленой от такой нескромности. Это случилось прямо здесь, уверяла девушка. Уилл так и не понял, приглашала ли она его к «нескромным объятиям» или, наоборот, увещевала не гневить богиню, но в целом день удался во всех смыслах. До своего последнего часа Уилл будет вспоминать его очарование и целомудренную чувственность.

Генри Стаффорд неосознанным движением запустил длинные пальцы в седую, но по-прежнему густую шевелюру, словно пытался и сам найти где-нибудь убежище.

— Мы ссорились. Как все это бессмысленно…

— Мистер Стаффорд, — обратилась к нему стоявшая рядом женщина в белом халате, — не надо вспоминать о неприятном. Поверьте, это совершенно бесполезно — и для вас, и для него. Лучше поговорите с ним: мы не можем наверняка знать, что воспринимают люди в коме. Считается, что слух остается до последнего. Он сейчас знает вещи, которые недоступны нашему с вами пониманию, которые за гранью… Я очень в это верю.

— Он расспрашивал о родословной матери, об этом дурацком ключе… — Генри уставился на свою ладонь. — А я отказывался об этом говорить. Я рационалист — и, боюсь, неисправимый. Он уехал на все лето: вспылил и сбежал с досады на меня. А сегодня он должен был вернуться. Я хотел объясниться с ним вечером, побеседовать о матери… Это была удивительная женщина, мудрая, как никто из нас. Конечно, он по ней скучает. И мы все тоже. Почему же я сразу не рассказал ему все, что он просил!

Рут Мартин тоже было не занимать мудрости: годы работы в отделении интенсивной терапии научили ее быть внимательной к родным пациента — они нуждались в психологической поддержке даже больше, чем сам пациент. Последняя компьютерная томография не внушала надежд, но доктору хотелось помочь отцу пострадавшего пережить последние мрачные часы неопределенности.

— Значит, рассказывайте сейчас! Он выслушает от вас что угодно; может, ваш голос для него — самый желанный.

Но Уилл слышал только собственный голос, неимоверно оглушительный — вероятно, он хотел докричаться до брата: «Сэнди, quel âge auras tu demain?[12] Ты вроде бы Дева? Как и Астрея…[13] Она последней из богинь покинула эту землю…» Уилл не мог объяснить, какая между ними связь, и стал торопливо взбираться по горному склону. Над жерлом вулкана вилась струйка дыма. Он почти выбился из сил, но непременно хотел посмотреть, какой вид открывается с вершины, хотел прикоснуться к вулканической мощи. Он вспомнил, как Деметра облазала Этну в поисках дочери: он должен уведомить ее, что отыскал беглянку. Где он вычитал фразу: «Если ваша душа стремится в Индию, жаждет пересечь океан, то осуществить это можно в один миг»? Теперь позабыл. Его разум рыскал по необъятным неласковым просторам, называемым памятью. Это говорил Бруно — Уилл увидел его лицо.

Он взобрался к самой вершине, но воздух здесь оказался чистым и пах вовсе не серой, как ожидал Уилл, а липовым и виноградным цветом. И розами. Ш-ш! Отец что-то говорит ему, но слова лишь на мгновение обретают форму, а потом рассыпаются на осколки. Чья-то речь заглушает их. «Живые существа не умирают; подобно всем сложным организмам, они просто распадаются. Это больше похоже на растворение, а не на смерть. Но распад означает не разрушение, а лишь обновление. Ибо что такое в конечном итоге жизненная энергия?»

Генри казалось, что сын не слышит его, но он упорно не умолкал:

— Насколько мне известно, это был выдающийся человек. И метафизика не единственное увлечение в его жизни, о котором стоит упомянуть. Он известен и как математик, и как ученый и переводчик. Между прочим, он был шпионом под покровительством Уолсингема;[14] предполагают, будто он первым присвоил себе шифр 007. Он владел богатейшей библиотекой во всей Англии. Но запомнили его именно как астролога королевы Елизаветы — человека, общавшегося с духами или пытавшегося общаться. Мне на это не хватало выдержки, но твоя мать была более гибкой; мы просто избегали таких тем. Она уступала моему пожеланию. Какие бы гены ни были в тебе намешаны, от Джона Ди ты, конечно же, многое перенял, Уилл: и изящество, и дарования, и, наверное, саму склонность к мистике. Я думаю, этот ключ должен открывать что-то, принадлежавшее ему.

Не обращая внимания на медицинскую аппаратуру, из-за которой сын казался таким далеким и недосягаемым, Генри сжал его руку, лежавшую на одеяле. Волосы у Уилла были чистые, аккуратно подстриженные, а лицо — загорелое и прекрасное; но даже загар не скрывал устрашающей бледности. Может, он и слышал, что говорил отец, — он и сам толком не знал. В этот момент он осознавал себя сразу в нескольких местах: он стоял в центре лабиринта, блаженно объятый ароматом роз, залитый светом, — и одновременно на вершине Этны, у самого жерла, вдыхая воздух, напоенный лимонным благоуханием, в ласке лучей, в томной теплыни. «Kennst du das Land, wo die Zitronen bluhn?»[15] — пришла ему мысль. «Знаешь ли ты край, где лимоны цветут?» Как же он ошибся! Сколько времени потрачено впустую вместо того, чтобы выучить как следует хоть один язык, а не эти кусочки и обрывки. Для общения с человеком другой эпохи и культуры явно маловато. Как можно надеяться увидеть мир глазами собеседника, если не можешь высказать серьезное умозаключение? Слово — вот главное, понял Уилл.

— Додона. Дельфы. Делос.[16]

Перед его мысленным взором появился треугольник, образованный этими священными местами, а потом Уилл присмотрелся к узорной гравировке на своем ключике. В центре спирали блестела жемчужинка. Почему же он раньше не замечал рисунка? Уилл стискивал в руках кожаный, теплый на ощупь предмет — оказалось, темный старинный фолиант. Он перевернул его обложкой вверх, но глаза не сразу разобрали название, вытисненное золотом. А, да это «Книга старого монарха». С другой стороны обложки над рисунком — олень и треугольник,[17] — сделанным материнской рукой, значилось: «Диана Стаффорд».

По щеке Генри катилась слеза, но он не извинялся. А Уилл все плыл по благоуханному морю света. Он по-прежнему не утратил шутливого настроя; все вокруг напоминало Рай в дизайнерском решении «Муджи» — в белых тонах, просторный и прелестный. Уилл изо всех сил стукнул отца по плечу — по крайней мере, вложил в удар все свои мыслительные способности — и проговорил окаменевшими губами: «Но слез твоих, жемчужных слез ручьи, как ливень, смыли все грехи твои».[18]

Генри Стаффорд взял с прикроватной тумбочки объемистый конверт, стиснул в кулаке ключик и вышел из палаты, где ощущался неуловимый запах работающей аппаратуры.

— Мелисса, давай-ка я отвезу тебя домой. Ты весь вечер здесь просидела — молодец, что осталась…

Он потерянно умолк, и девушка крепко сжала его плечо, сказав только: «Спасибо». Она чуть-чуть знала мистера Стаффорда: бывало, он просил ее мать напечатать для него материалы. Но сегодня им пришлось вместе проехать немалое расстояние, и обычное давнее знакомство стало дружбой.

Дорога домой из Уинчестерской больницы, куда Генри привозил жену сначала рожать обоих сыновей, а потом умирать, занимала около двадцати минут. Им обоим неплохо было бы теперь поспать. Генри радовался, что Мелисса составит ему молчаливую компанию. Кроме его серого «БМВ» на больничной парковке оставалась всего одна машина, и, что удивительно, ее обладатель умудрился помешать Генри — очевидно, в спешке, — поскольку его синяя «ланчия» наполовину перегородила выезд с площадки. Генри предпочел осторожно объехать ее, нежели отправляться на поиски владельца, которому, возможно, хватало других забот. После нескольких минут маневров они наконец выехали за пределы больницы.

7

Избыточная экипировка проверяющего на паспортном контроле подтверждала, что 11 сентября оставило по себе долгий след. Пистолет, фуражка, застывшее лицо — чиновник вглядывался в Алекса так, словно тот представлял собой совокупную террористическую угрозу для безопасности США. Мигнули огоньки, загудел компьютер, и офицер подозрительно прищурился. Наконец на его суровую физиономию вернулось доброжелательное выражение, и он вручил Алексу паспорт, не прибавив ни слова к формальному «Счастливого пути».

Алекс в этот момент с отсутствующим видом обдумывал, что будет рассказывать студентам на лекции, посвященной современным взглядам на межклеточную коммуникацию. Он рассеянно направился к стойке досмотра багажа, положил портфель на транспортер и вслед за очередным пассажиром прошел через сканер — все это совершенно машинально. Раздался прерывистый сигнал. Некто в безукоризненном костюме, стоящий позади Алекса в той же очереди из нескольких человек, пристально рассматривал его. Теперь и другие тоже стали оборачиваться. Алексу, чье сознание и действия были парализованы усталостью, весь эпизод казался сюрреалистичным, словно во сне.

Тишину нарушил резкий голос одного из таможенников: «Выньте все из карманов, сэр», и Алекс понял, что обращаются именно к нему.

— Выложите сдачу на блюдце и проверьте еще раз.

Алекс сообразил, что офицер испытывает на нем своеобразный нью-йоркский юмор, который, по мнению проверяющего, все равно недоступен пониманию приезжего. Совершенно спокойно он пошарил в карманах пальто и выудил из одного горсть монет, а из другого — пластиковый пакет с книгой. Таможенник взял пакет, заглянул в него и показал содержимое напарнику, затем жестом предложил Алексу выложить монетки на лоток рядом с книжкой. Алекс на всякий случай прибавил к ним свой мобильник.

— Extraordinario, este libro,[19] — пробормотал второй чиновник едва слышно, почти беззвучно, оставив Алекса в сомнении, не послышались ли ему эти слова.

Они на мгновение встретились взглядом, и у Алекса появилось ощущение взаимной причастности к некой тайне. Затем на него вновь обрушилась лавина звуков, рядом надрывался все тот же тревожный сигнал, и первый проверяющий — теперь уже с каменным лицом — попросил Алекса еще раз пойти через сканер. Тот повиновался, по-прежнему мирно улыбаясь второму таможеннику, как вдруг в мгновенном озарении извлек из внутреннего пиджачного кармана авторучку.

— Вот она, попалась, нарушительница. — Вид у старшего проверяющего был весьма довольный: ни дать ни взять агент ФБР, только что раскрывший серьезный криминальный случай. — Боюсь, придется нам отобрать ее у вас, сэр.

Вокруг сканирующей установки нарастал ропот: ожидающие своей очереди пассажиры были недовольны задержкой. Алекс увидел себя будто откуда-то со стороны — он пожимал плечами с явной досадой: эту ручку мама подарила ему несколько лет назад, когда ему предложили преподавать в Кембридже, и он не собирался возвращаться домой без нее. Алекс примирительно взглянул в глаза проверяющему, пытаясь сгладить нарастающее напряжение.

— Мне очень дорога эта вещица. Может быть, вы попросите кого-нибудь из экипажа взять ее с собой, а там я ее заберу?

Офицер заколебался и принялся разглядывать гравировку на ручке — имя Алекса.

— Вообще-то у нас это совершенно не принято, сэр, но, мне кажется, ваше предложение решает проблему. Я сейчас узнаю, возможно ли это.

Он отдал преступную авторучку напарнику, у которого не сходила с лица сдержанная улыбка. Тот поспешно пробормотал заверения и, справившись о рейсе Алекса, уже собирался пойти договариваться, но неожиданно вернул ему остальной багаж. Подавая книгу, таможенник взглянул на Алекса с явным интересом:

— E muy metafisico, si?[20]

Алекс смутился оттого, что испанский у него был слабоват, но таможеннику, видимо, просто приятно было увидеть, что его родной язык понимают, поэтому он согласно кивнул:

— Лететь долго, а фильмов я уже насмотрелся. Так коротать время куда лучше.

Офицер подал ему квитанцию на ручку и кивком велел проходить. Весь инцидент был сущим пустяком, но его странная задушевность тронула Алекса, и он вдруг осознал, что до сих пор не взглянул, что это за книга, а ведь именно благодаря ей возникло то мимолетное единение. Он даже толком не поинтересовался, о чем она. И вправду, extraordinario…

Он все еще раздумывал над случаем с ручкой и книгой, как вдруг его внимание привлек голос стюардессы, обращавшейся к пассажирам на родном английском. От усталости Алекса начинало знобить. Чтобы справиться с дрожью, он достал одеяло и впервые взглянул на заглавие, просвечивавшее сквозь светлый пакет. Эту книжку сразу после окончания конференции — когда он собирался ненадолго съездить в Джерси — всучила ему благожелательная докторша с отчетливым южноамериканским выговором. «Надеюсь, она наделит вас проницательностью в безумных поисках разницы между духовностью и реальностью. Счастливо вам добраться до дома и — buena suerte».[21] Она дружески потрепала его по плечу и ретировалась, а Алекс, уже сидя в машине, сунул книжку вместе с пакетом в карман пальто. Распрощавшись, он захлопнул дверцу и тут же позабыл о подарке. Теперь, с комфортом расположившись в уютном кресле, он наконец впервые раскрыл «Сто лет одиночества».

«Пройдет много лет, и полковник Аурелиано Буэндиа, стоя у стены в ожидании расстрела, вспомнит тот далекий вечер, когда отец взял его с собой посмотреть на лед».[22] Вот это да! Первыестрочки сразу взволновали воображение. Алексу казалось, что голос автора звучит прямо у него в ушах, — такова была мощь таланта Габриэля Гарсиа Маркеса. Сам он никогда бы даже не подумал покупать эту книгу. Что за счастливая случайность! Делать было все равно нечего, и он принялся за чтение.

Когда самолет набрал высоту, стюардесса, разносившая напитки и предлагавшая меню, доброжелательно улыбнулась Алексу:

— Ваша авторучка у меня, доктор Стаффорд. Вы не забываете о традиционных ценностях! В наше время почти не осталось тех, кто умеет писать как следует. — Стюардесса рассмеялась, показывая прелестные белые зубки. — Я отдам ее вам, как только прибудем в Хитроу, сразу после посадки. — Она услужливо налила ему шампанского. — Все же поразительно, как это они согласились выполнить вашу просьбу. Вероятно, все дело в вашей английской невозмутимости.

Алекс по-мальчишески улыбнулся, но от бокала с шампанским отказался, вместо него выбрав в меню truite amandine,[23] и тут же вернулся к пирату Френсису Дрейку, который в шестнадцатом веке разрушил Риоачу и тем самым нечаянно вторгся в судьбы людей, описываемых в книге.

Принесли ужин. Алекс поел и продолжил чтение. Коллега в соседнем кресле тихо похрапывал. В самом стиле романа было нечто неуловимо захватывающее. Усталость окутывала Алекса подобно огромному глухому покрывалу; он изредка подремывал, следуя давней привычке, потом просыпался и вновь читал, иногда прерываясь на обдумывание подробностей и сюжетных поворотов книги, сравнивая их с обстоятельствами собственной семейной жизни. Вроде бы совершенно другой мир, а сколько общего! Галион, застрявший посреди тропического леса, — это донкихотствующий Уилл, пустившийся на поиски неизвестно чего. Женщина, слишком прекрасная для земной могилы и мистическим образом вознесшаяся на небо на простынях, которые она вывешивала для просушки, отдаленно напомнила Алексу маму. Повествовательный тон изложения придавал вымышленному событию оттенок реальности. Алекс не сомневался, что Уилл не только читал, но и не раз перечитывал роман Маркеса; ему приходилось натыкаться на эту книжку посреди книжных развалов брата, до сих пор загромождавших его лондонскую квартиру. Уилл ничего не привнес в его жилище для оправдания собственного имени,[24] кроме многочисленных полок с интеллектуальным богатством: музыкой — на дисках и в нотах — и книгами. Стеллажи с первыми изданиями «Пенгуин» высились до потолка, и Шан не раз выставляла Уиллу ультиматумы — пожалуй, даже слишком часто. В самом деле, что за вздорная идея — заставить его выбирать между «мной и этими ужасными пропыленными книгами»! Но ей пришлось смириться, и Шан удовольствовалась тем, что просто связывала тома в стопки красивыми ленточками, чтобы хоть как-то замаскировать их неказистый облик. Алексу было известно даже лучше, чем ей самой, в какую сторону склонился бы выбор брата, но теперь он скорее посочувствовал бы Шан — принимая во внимание нанесенный ей моральный ущерб. Тем не менее ему не терпелось обсудить книгу с Уиллом; он с удовольствием сделал бы это прямо сейчас. Брату, без сомнения, по душе такие обнаженные переживания и полет фантазии. Неожиданно в нем зародилось понимание, что они с Уиллом не просто две стороны одной медали: старший папин сын и младший маменькин сыночек. Теперь Алекс понял, что и в нем самом залегал в глубине еще не слишком исследованный пласт, а у Уилла в его натуре присутствовала серьезная сторона, которую он не любил выставлять напоказ. Оставалось только сетовать по поводу благонамеренной склонности родителей — да и друзей — заранее придумывать амплуа для своих чад. Вот Алекс — он такой упорный, трудолюбивый, чистый логик, из него получится хороший врач. Для его брата это непосильная ноша. А что же Уилл? О, это мечтатель, из него слова не вытянешь, вечно уткнется в книгу… На фортепиано играет не хуже Шопена. Но один Бог знает, добьется ли он чего-нибудь в жизни, ведь он разгильдяй! Уилл обычно смеялся над такого рода комментариями, заявляя: «Лучше я буду как Жорж Санд». В глубине души он, конечно же, обижался, но это терзало и Алекса, который поневоле становился объектом двусторонней оппозиции и оттого чувствовал себя еще более солидным и, соответственно, несколько скучноватым. У мамы, впрочем, было на этот счет собственное мнение, которое она высказывала в противовес родственным пересудам: «Они оба очень умные и одаренные. Давайте подождем, и тогда видно будет, как они распорядятся отпущенным им временем».

Алекс чувствовал, что хорошо было бы поспать, поскольку мысли уже пошли вразброд. К этому соображению добавилось еще одно, более неприятное: все ли ладно дома? Оно грозило отравить оставшиеся часы ночного бдения, но Алекс списал опасения на последствия усталости. Вероятно, отец с Уиллом за ужином опять поцапались и ему, как обычно, придется выступить в роли миротворца. Солнце перешагивало со страницы на страницу, аркой поднимаясь над пурпурным облачным краем, постепенно выцветающим. Луна неуловимо бледнела, пока совсем не исчезла в небе над океаном. Неужели все дело в скорости самолета, движущегося навстречу времени? Алекс не знал. Он немного соснул, затем снова почитал и наконец закрыл книгу на последнем предложении, гласившем, что «тем родам человеческим, которые обречены на сто лет одиночества, не суждено появиться на земле дважды». Спорное доказательство спасения на небесах, рассудил Алекс.

Бывало, они с Уиллом пускались в философские дискуссии в перерывах между спорами, кто лучший игрок на крикетном поле — Гэри Соберс или Иен Ботэм. Эту сторону их отношений Алекс как-то упустил из виду. Удивительно, что в мальчишестве они обсуждали подобные глубокомысленные вещи, но когда умерла мама, Алекс оказался практически несостоятельным в отношении вопроса о бессмертии. Как живого он увидел сейчас брата после похорон: тот яростно колотил по клавишам, извлекая из них волнующую шопеновскую «Фантазию-экспромт». В углу рта была зажата сигарета — отвратительная привычка, к которой Уилл вернулся во время болезни матери; к счастью, потом с курением он распростился. И с музицированием, по-видимому, тоже.

Но что с тех пор изменилось? Только время, в особенности нелепое отсутствие его у Алекса. Уилл готов был клещами вытягивать из брата грустные подробности его неудавшегося брака с Анной, пробовал сам поделиться своей печалью от разрыва с Шан. Но Алекс с некоторых пор не хотел и не мог тратить время на доверительные беседы. Они с Уиллом разбежались по разным углам, хотя взаимная интуиция порой служила достаточной поддержкой обоим. «Эх, Уилл, как же я по тебе скучал, несмотря на то что ты меня так достаешь», — подумал Алекс, пытаясь вернуться к текущим делам. Он не сомневался, что ностальгия по младшему брату испарится в тот же момент, как только Уилл снова устроит трамтарарам в его мирном гнездышке в Челси. Уже через неделю он оккупирует его кухню, претендуя на роль шеф-повара и не оставляя при готовке ни одной чистой кастрюли. Алекс усмехнулся, разглядывая заднюю обложку книги.

«Вниманию пассажиров: до посадки десять минут». Стюардесса коснулась плеча Алекса, помогая ему поднять спинку кресла, и отправилась собирать бокалы со столиков в салоне. Вскоре послышался знакомый глухой стук — это выдвинулись шасси, и Алекс ощутил, как гигантскую машину повело в сторону, словно норовистую скаковую лошадь перед барьером. Но вот самолет выровнялся, мягко толкнулся о землю и резво побежал по посадочной полосе, пока рев обратной тяги не разрушил очарование движения. Алекс снова был дома.

В этот утренний час в аэропорт прибывало много заграничных рейсов, что вынуждало проверяющих на паспортном контроле быть подчеркнуто доброжелательными и учтивыми. Они обрушили на Алекса поток добродушия: «Доброе утро. Благодарю вас, сэр. Добро пожаловать домой, доктор Стаффорд».

Стюардесса разыскала Алекса в багажном отделении.

— Вот, держите! Сильнее шпаги[25] и все такое прочее!

Она упорхнула дальше, а ручка, которая уже немало вписала в хронику жизни Алекса, осталась у него в руке. Ожидая появления багажа, он включил мобильник, в котором оказалось семь новых сообщений. Преимуществом рейса высшего разряда было ускоренное прохождение через таможню, и вскоре Алекс уже катил поклажу к выходу. Вдруг мир вокруг него словно бы застыл.

«Алекс, боюсь, с Уиллом все очень плохо — хуже, чем я говорил в предыдущем сообщении. Очень тебя прошу, позвони сразу же, как получишь. Мне непременно нужно с тобой посоветоваться». Голос отца казался осипшим.

Алекс начал прослушивать следующие два сообщения, но тут же остановил оба: они отсылали его по времени назад, поскольку были переданы раньше, а пришли с запозданием. С помертвевшим лицом он выбежал из здания терминала.

* * *

«16.43. Вы хотите выключить компьютер?»

— Еще бы! — хмыкнула Джейн Кук, нажала «Да» и закрыла ноутбук.

Она присела за рабочий стол, задумчиво сняла телефонную трубку, но потом снова положила ее. Дочурке она позвонит попозже: невозможно прямо сейчас придумать оправдания, почему она так задерживается — непростительно долго. Что ж, подумала Джейн, зато хоть кому-то будет польза от дополнительных часов, проведенных ею на дежурстве.

Большая часть этой работы основывалась на допущении, что донор не выживет. Иногда весь труд пропадал впустую, но тем не менее он существенно сокращал жизненно необходимое время между смертью и получением органа. Если все пойдет, как намечено, то вступит в действие вторая плановая стадия подготовки к операции. На долю бедной Люси за последние двое суток уже выпало одно разочарование: едва все заняли боевые посты, как выяснилось, что сердце не подходит. Орган пришел второсортный — пусть и вполне здоровый, но в конечном итоге непригодный. Джейн не хотелось, чтобы такое повторилось еще раз.

Более сорока различных людей тем или иным образом участвовали в процессе пересадки, и на данном этапе подавляющее большинство их были неизвестными величинами. Лавина звонков и электронных сообщений, с которыми Джейн только что разобралась, извещала старшую медсестру Кук, что прибытие вертолета ожидается через десять минут. Нажав нужную кнопку на телефоне, она получила подтверждение, что сердце доставят к ним через пятнадцать — двадцать минут после посадки.

Координатор по трансплантации сердца проверила время. Чуть больше часа двадцати прошло с момента, когда первый хирург извлек донорский орган и поместил его в специальный контейнер для доставки в Хэрфилд. Не так плохо, учитывая обстоятельства. Строго говоря, такой способ транспортировки органа не был идеальным, но мобильной системы жизнеобеспечения под рукой не оказалось, иначе можно было бы перевезти самого донора. Вся команда, как всегда, проявила необходимые щепетильность и рвение. «Люди не устают критиковать наше здравоохранение, — уже не впервые задумывалась Джейн, — но где еще в мире государство предоставляет такие возможности?»

По случаю воскресенья предполагаемые двадцать минут от аэропорта Хитроу до больницы свелись к пятнадцати. «Практически безупречно» — таково было лаконичное мнение главного кардиохирурга, мистера Амаля Аззиза, после проверки органа и ознакомления с тестовыми результатами. «Недурно», — немного погодя удовлетворенно прибавил он, и персонал уже знал, что «Бог», как за глаза называли Аззиза, без лишних слов сообщил: он на седьмом небе и все в мире обстоит наилучшим образом. Джейн не сомневалась: в его руках Люси будет в полной безопасности.

— Совместимость тканей и групп крови хороша настолько, что мы не смели и надеяться. Полагаю, все уже готово и я могу пойти мыть руки. — Он взглянул на Джейн поверх очков, и она просияла оттого, что смогла ему угодить. — Если, конечно, нет никакого неотложного дела?

— Нет-нет, все в порядке, сэр.

Ее обращение могло сойти за кокетство: Джейн давным-давно заслужила право называть мистера Аззиза просто по имени, но все же предпочитала «сэр» — или же трогательное «сам» в беседе с остальными.

— Разумеется, Джейн. Я в этом ничуть не сомневаюсь.

Он подмигнул ей. Конечно, в порядке. В конце концов, разве Джейн, его координатор, не лучшая из лучших? Поэтому она и сработалась с «Богом». Она действительно на него молится — в профессиональном смысле, — но ни за что не станет докучать ему славословиями. Он же, в свою очередь, уверен на все сто, что сестра Кук никогда не подведет. Ни одна частность не была упущена с того момента, как у донора был зафиксирован летальный исход от обширного кровоизлияния в мозг. Приборы регистрировали отсутствие жизненной активности, и реаниматологи оставили тело в покое — в негласном союзе с душой пациента, что бы под ней ни подразумевалось. Поскольку у донора оказалась при себе страховая карта, то о продолжении мероприятий речи не шло; ближайший родственник, в присутствии которого умер в больнице пациент, тоже дал свое письменное согласие. Все документы в электронном виде уже были внесены в компьютер.

Требовательно зазвонил телефон, возвращая Джейн на ее пост. Она не знала, что и думать: каждый был предупрежден ею лично и все уже проверено и перепроверено. Звонок мог означать только непредвиденную помеху. Аззиз внимательно поглядел на сестру Кук — в его глазах читался невысказанный вопрос. Джейн успокоительно кивнула ему, скрывая свои истинные эмоции.

— Черт!

В обществе доктора Джейн старалась не использовать бранные словечки, но это выскочило совершенно непроизвольно, как мысль вслух. Сегодня семья снова не дождется ее к ужину. «Опять работаешь в выходные, мамочка? — поинтересовалась накануне малышка Сара. — Когда же я тебя увижу? Насовсем увижу?» Дочка обхватила ее руками за шею и не соглашалась отпускать, пока Джейн не пообещала, что освободится рано утром. Семейным людям нельзя устраиваться на такую работу. Джейн поскорее избавилась от этой мысли и в мгновение ока переключилась на текущую проблему, как и подобает настоящему профессионалу.

По окончании разговора сестра Кук нетерпеливо надавила пальцем рычажок и немедленно набрала какой-то номер, начав без предисловий:

— Привет, Джеймс. Ты можешь сегодня выйти на подмену?

Она несколько раз кивнула невидимому собеседнику, потом мистеру Аззизу, откликнулась: «Превосходно» и повесила трубку, а потом страдальчески взглянула на «Бога».

— Только испортили настроение своим звонком! — Ирландские модуляции придавали ее голосу необычайную оживленность. — Я-то думала, что он сегодня должен дежурить у телефона — по крайней мере, по моим бумагам, — но мы так и не дозвонились до вашего любимого иммунолога. Вероятно, он на день запоздал с конференции. Секретарша его уже обыскалась, хотя она сразу предупредила, что он брал на сегодня отгул — у него день рождения. Как бы там ни было, доктор Лоуэлл согласен его подменить — он пока не уходил и будет здесь через пять минут, так что долго ждать не придется.

Сестра Кук могла послужить олицетворением деловой расторопности, и ее самообладание передалось хирургу. Однако в глубине души Джейн разозлилась. Она работает в свои законные выходные и не может спокойно провести вечерок с семьей за воскресным ужином! А этот развлекается где-то вместо работы! Консультирующему врачу никто ведь и слова не скажет! Но день рождения у тебя или еще что, если ты дежуришь у телефона — значит, до тебя можно дозвониться. Джейн уже представляла его за бокалом хорошего вина в чистеньком сельском пабе, и вся семья рядом, и мобильник беспечно отключен… Но она улыбнулась как ни в чем не бывало и лишь порадовалась, что любой в их команде — вне конкуренции.

Аззиз все же прочитал мысли медсестры, омрачившие ее лоб, словно облачко, набежавшее на луну.

— Наверное, можно простить доктора Стаффорда ради праздника и выходных, как вы считаете? Неприятности выводят из себя простых смертных — но только не вас, Джейн. У вас всегда все под контролем.

Обаяние доктора Аззиза, его доверие к ней окончательно утешили Джейн. В самом деле, Джеймс Лоуэлл — первоклассный врач, к тому же он прямо здесь, под рукой. Ей остается только предупредить пациентку о замене. Но и это не составит проблемы. Джейн подумала, что мистер Аззиз, возможно, немного недоволен, но не станет делать из этого трагедии. Он предпочитает работать с теми, кого хорошо знает и кому доверяет, и даже слегка заискивает перед Александром Стаффордом, называя его Сфинксом. «Кому-то он может показаться молчуном, зато у него исключительное видение, и он знает гораздо больше, чем говорит», — такое мнение высказал однажды сестре Кук мистер Аззиз, хотя ему было прекрасно известно, что Джейн гораздо охотнее общалась бы с вышеупомянутым доктором, если бы тот не слишком скупился на выражение чувств и изъяснялся бы менее замысловато. Этот налет сдержанности она склонна была объяснять умалчиваемой критикой в адрес окружающих — по мнению Амаля, совершенно необоснованно. «Он спокойный и благоразумный, обсуждать чужие убеждения и недостатки совершенно не в его натуре. Этот молодой человек мне по душе».

Как бы там ни было, подумала Джейн, в данный момент им придется обойтись без всезнайки Сфинкса, который или еще пребывает в воздушном пространстве, или уехал в одиночестве отмечать свой день рождения. В ближайшие двенадцать часов от нее больше ничего не зависит, поэтому можно немного перекусить и отдохнуть. Тем не менее она должна оставаться под рукой — «на всякий случай», — поэтому уйти пока не получится.

— Не беспокойся, Джейн. Я сам предупрежу пациентку.

Она, конечно, расстроится — а насколько, знал, наверное, только сам доктор Аззиз. По дороге в операционную он en route[26] завернул к ней в палату.

— Люси, сегодня вы выглядите особенно очаровательно. Теперь вы на несколько часов в моих руках — и в руках Аллаха.

Сквозь дурман премедикации Люси улыбнулась ему; на светлом фоне подушки ее бледное романское лицо в обрамлении черных с отливом волос казалось окруженным нимбом. Свет бестеневой лампы практически стер черты ее лица, и мистер Аззиз подумал, что для человека, перемогающего коварную болезнь и ожидающего операции, от которой будет зависеть вся дальнейшая жизнь, Люси выглядела чересчур нереальной.

— Ничего страшного в этом нет, — произнесла она с неожиданной твердостью, — если я несколько часов погощу у вас с Аллахом.

Но за внешней уверенностью хирург распознал мимолетный испуг.

— А теперь нам всем вместе пора отправляться в волшебное путешествие. — Он поглядел на Люси так, будто обращался к не по годам умному ребенку. — К моему огромному сожалению, доктора Стаффорда сегодня с нами не будет. Мы не можем до него дозвониться — кажется, у него как раз выходной, или же он просто еще не вернулся с конференции, иначе он непременно пришел бы поддержать вас. Я точно знаю, что у него было именно такое намерение. Но в этот раз я сам проверял совместимость тканей, а вдобавок мы пригласили на нашу операцию доктора Лоуэлла. Доктора Стаффорда вы получите обратно, самое позднее, послезавтра, а до тех пор вам по большому счету будет совершенно все равно.

Эта новость привела Люси в совершенное уныние. Она испытывала к доктору Стаффорду невероятное уважение и на этой неделе поняла, что постепенно привыкла ощущать его присутствие где-то поблизости. Для себя она решила, что в жизни не встречала души добрее, и ей ничуть не хотелось пускаться в сомнительное путешествие по неизведанному без его ненавязчивого соседства в операционной. Слабую энергетическую ауру пациентки многие списали бы на действие премедикации — но только не мистер Аззиз, от внимания которого, как и от глаз Алекса Стаффорда, ничто не ускользало.

Доктор улыбнулся и взял Люси за худенькую руку. Джейн Кук искренне восхищалась его умением незаметно рассеивать любые внезапные страхи, которые возникали у девушки по поводу операции. Его внешне невозмутимое поведение одинаково подбадривало и персонал, и больных. Он вселял в них уверенность, что его руки все сделают наилучшим образом, несмотря на серьезнейшее предостережение, которое получали пациенты перед тем, как дать свое письменное согласие. Амаль был особенным — в большей степени, чем остальные хирурги, с которыми довелось работать сестре Кук. Она обязательно позвонит Саре, вот только выпьет чаю. Малышка после обеда гуляла с дедушкой в парке. Ближе к вечеру дождь, накрапывающий всю неделю, перестал, погода прояснилась, и на улице было очень хорошо. Джейн взяла с рабочего стола карты с историями болезней и направилась в палаты для дежурного обхода.

Когда ей убрали волосы под шапочку и уложили ее на каталку, Люси еще раз, словно в тумане, взглянула на сливающиеся цветные пятна своего лоскутного одеяла. На протяжении месяцев она стежок за стежком сшивала это подобие жизни — с тех самых пор, как привезла с собой из Колумбии болезнь Шагаса. Люси исполнилось двадцать восемь, а из-за болезни она выглядела на девятнадцать, но каждый день она встречала со здравомыслием премудрой старухи. Недели напролет Люси подбирала лоскуток к лоскутку: то радужно-яркие, то пастельные — в зависимости от настроения. Ее огромные утомленные глаза на мгновение задержались на последнем из подшитых кусочков: сердце на крыле, взмывающее в ночном небе к тонкому лунному серпику. Эту композицию она задумала как напоминание о матери, улетевшей прочь, когда Люси была еще маленькой. Из полета мама так и не вернулась, и девочка не смогла от этого оправиться. В ее жизни все пошло иначе. Но в том туманном пространстве, где она целиком была во власти анестетиков, она вдруг разглядела крылатое сердце в новом свете, ощутила его как свое. Подобное она увидела впервые. Ее веки не могли больше сопротивляться и закрылись, погрузив Люси в божественные грезы.

8

Его присутствие Люси почувствовала еще до того, как открыла глаза. От него всегда пахло как-то по-особенному, не по-больничному — наверное, ветивером или бергамотом, подумалось ей. Она заулыбалась, не размыкая плотно сомкнутых век, потом приподняла их и произнесла:

— Не сомневаюсь, что сегодня я выгляжу куда лучше, чем обычно. Вы меня такой еще не видели.

Собственный голос показался Люси охрипшим и немного чужим. Она находилась в реанимационном отделении, и у нее болело в тех местах, в которых, по ее мнению, и болеть-то было нечему. Тем не менее насмешливые глаза Алекса подсказали Люси, что ей удалось вложить в свои слова оттенок иронии. К тому же, несмотря на общую разбитость, ужасные швы и неприятное ощущение, будто по ее телу проложили электрокабель, она чувствовала приятную сонливость.

— Выглядите вы довольно прилично — после восьми или девяти часов операции.

Голос у него, как всегда, был ясный и ласковый, но немного усталый, как подметила Люси. Она знала, что Алекс говорит неправду: без всяких расспросов понятно, что выглядит она такой же растерзанной, как и ощущает себя. Зато сам он смотрел на нее вполне спокойно, и это внушало надежду. Она обратила внимание на то, что его глаза над стерильной маской лишены свойственной им живинки, хотя и стараются изо всех сил сосредоточиться на пациентке. Он пересел поближе.

— Вообще-то я должен вас побранить. Я-то надеялся, что вы давно на ногах и уже занимаетесь на беговом тренажере. Моя секретарша прислала мне срочное сообщение, что ваша операция была назначена еще на прошлую пятницу. Не могу поверить, что вы пожелали ее отсрочить. Или у вас были на то свои соображения? Что же произошло?

Люси попыталась возразить ему, что она вовсе не струсила, объяснить причину, по которой перенесли операцию, но доктор Стаффорд улыбнулся и прижал палец к ее губам.

— Ничего-ничего, у вас горло пока болит от трубки. Мистер Аззиз расскажет мне все как есть. Скажите только, что у вас все нормально.

Люси медленно собиралась с силами, чтобы овладеть собственным голосом.

— Очень на это надеюсь.

Она упорно старалась перебороть действие болеутоляющих, которые нагоняли на нее непреодолимую сонливость.

— Я пытаюсь подобрать какой-нибудь достойный ответ. И понять, что творится у меня в голове.

Люси в этот момент напоминала кошку, которая заспалась у огня и теперь потягивается.

— Ах да, мое сердце… Я и забыла. Сегодня мой день рождения, первый день новой жизни.

— Пожалуй, он был вчера, рано утром, когда закончилась операция. Примите поздравления. Мой тоже был вчера, поэтому, как видите, у нас один день рождения на двоих.

Люси улыбнулась с едва заметным смущением:

— Медсестра сказала, что у вас день рождения был в воскресенье и что вы праздновали его за городом.

— По-настоящему он был именно вчера, двадцать второго сентября. — Алекс был не в силах развивать тему «воскресенья за городом». — На вас все еще действует снотворное?

— Я ведь долго спала, правда? А вы уже давно здесь?

Ее голос звучал слабо, но вполне отчетливо. Она немного сдвинула голову, несмотря на дыхательную трубку, и увидела, что доктор Стаффорд сидит на стуле с книжкой — непривычное положение для человека, который постоянно куда-то торопится. Рядом с ним возник еще кто-то, тоже в маске, и сделал запись в послеоперационной табличке, которую подал Алекс. В приоткрытую дверь до Люси явственно донесся изумительный запах желтых нарциссов. Откуда взялся этот аромат? Откуда вообще эти цветы в конце сентября? Неужели Грейс постаралась?

— Мне хотелось присутствовать при вашем пробуждении. — Алекс нарочито завозился с бумагами, ожидая, пока уйдет медсестра. — Мистер Аззиз просил меня кое-что проверить перед вашей операцией, но я не смог приехать. Мне казалось, что я вас немного подвел, но теперь вижу, что вы до обидного легко справились и без меня. — Он легонько подтрунивал над ней и добился желаемого эффекта — ласковой улыбки Люси. — Я все же появился вчера ближе к ночи, но вы меня не дождались.

— Даже доктора имеют право отдыхать в день рождения. А понедельник у меня выпал. Но вы ведь были в Штатах?

— Ради вас, Люси, я приехал бы сюда даже с дня рождения. Но… кое-что… помешало. Я должен был остаться с семьей.

Голос доктора Стаффорда предательски дрогнул, и это привело Люси в замешательство. Он не только сделал ей комплимент, но и задал загадку. Впрочем, разница между тем и этим сразу исчезла, стоило ему вернуть табличку на место и безмятежно взглянуть на пациентку.

— Я проверил список медикаментов, а также просмотрел записи по тканям и результаты наблюдений. Отчет об операции я пока не видел, но сегодня улучу момент обсудить ваше состояние с мистером Аззизом или с мистером Денемом. Как удачно все сложилось! Насколько я знаю, вам должны были пересадить другое сердце, но это, наверное, даже лучше. Целых два совпадения за такой короткий срок! Вам повезло.

По правде говоря, Люси чувствовала себя так, будто перенесла тяжелейшую аварию, — даже лекарства не могли целиком заглушить ужасные боли. Но, невзирая на плохое самочувствие, она напряженно пыталась понять, что непривычного появилось теперь в выражении лица Алекса Стаффорда. Ей никак не удавалось доискаться причины, почему он так переменился, разом избавившись от привычной невозмутимости и спокойной уверенности в себе. Идти напролом Люси не могла: у нее пока недоставало физических сил, но, несмотря на скоро наступившее утомление, не сдавалась.

— Не переживайте вы так за других. Я ведь никуда не убегу. Вам сейчас не помешало бы вот что, — Люси указала на капельницу у ее постели, — и лечь поспать. Таким замученным я вас еще не видела. Наверное, поездка была не из легких.

Даже сквозь эфирный туман после наркотических грез и маску, скрывающую большую часть его лица, Люси отчетливо видела, что доктор Стаффорд не ложился, вероятно, несколько суток подряд. Это был красивый мужчина с благородно вылепленными чертами лица, очень обходительный — излюбленная тема в болтовне медсестер.

Но сегодня он выглядел просто пугающе, в особенности его воспаленные зеленые глаза. Такого субъекта не пригласишь домой на чай.

— Ладно, — засмеялся Алекс, признательный ей за проницательность. — Загляну к вам вечером, а завтра вас переведут в послеоперационное отделение. Тогда я приду уже с мистером Денемом, и вместе мы подберем для вас антибиотики: они необходимы, чтобы не допустить послеоперационной инфекции. — Алекс поправил на Люси одеяло. — Будут какие-нибудь пожелания? — Он снова вернулся к своим обязанностям; врач лишь на мгновение сбросил маску и стал просто человеком. — Около суток вам ничего нельзя принимать внутрь, поэтому с ростбифом и йоркширским пудингом придется обождать.

Люси была вегетарианкой, и это было ему прекрасно известно, но его шутливое предложение неожиданно напомнило ей о детских годах, когда тетушка угощала ее именно этими любимыми блюдами, и порадовало ее.

— Пока ничего не надо, благодарю. А завтра мне можно будет выпить чаю с лимоном? Мне ужас как хочется.

— Мм… Правильный выбор. Вам придется привыкать жить без кофеина. — Он одобрительно кивнул. — И молочное тоже не приветствуется. Думаю, диетолог навестит вас завтра к вечеру. Ограничивать жиры, я знаю, вам не привыкать. И не забывайте, соль тоже надо будет урезать. Преднизолон повышает содержание глюкозы, поэтому мы будем очень тщательно следить за сахаром в крови.

— И грейпфруты мне есть нельзя из-за какого-то там особого лекарства.

Люси поддразнивала доктора Стаффорда: он заранее успел подробно рассказать ей обо всех ограничениях, а она внимательнейшим образом его слушала.

— Прошу прощения! Не так-то просто бывает упомнить каждую мелочь: слишком много всего и сразу. — Алекс искренне рассмеялся и от этого даже повеселел. — Да, грейпфрут под запретом из-за циклоспорина. Но балетные привычки вам не внове, так ведь? Думаю, у нас с вами не возникнет проблем из-за ваших пищевых пристрастий. А вес вы еще успеете набрать.

Люси по-прежнему была болезненно худа.

— Доброго вам утра, Люси Кинг. Вернее, уже пора сказать: добрый день!

В дверях бесшумно возник мистер Аззиз в маске и стерильно-белом халате, сменившем его привычный синий.

— Ну что, есть у вас ощущение, будто вы побывали в Изумрудном городе и вернулись оттуда с новым сердцем и львиной храбростью?

Каждое слово он произносил подчеркнуто тщательно, отчего речь доктора казалась необыкновенно доброжелательной.

— Добрый день, доктор-волшебник. Я ощущаю… странную размягченность.

Люси вся лучилась от внимания, которым ее окружили два самых обаятельных человека в этой больнице. Оно существенно уменьшало испытываемую ею физическую слабость. В оконце реанимационной палаты проникал свет, распадаясь на спектральные переливы, повторяющие оттенки ее лоскутного одеяла. Может, богиня радуги таким образом давала ей знать, что Люси снова возвращается к жизни? Она добавила с неожиданной сдержанностью:

— Мне снился сон, недоступный мужскому пониманию, и рассказать о нем невозможно.

Добавить к этому было нечего. Алекс и Амаль Аззиз поглядели на нее с преувеличенной серьезностью, затем главный хирург улыбнулся и обратился к иммунологу:

— Доктор Стаффорд…

Во взгляде Аззиза Алекс мгновенно прочел невысказанное сочувствие. Но вслух тот произнес лишь:

— Рад был повидать вас. Как выдастся свободная минутка, заходите на пару слов.

Алекс кивнул, а хирург снова повернулся к Люси:

— Ну ладно, пойду теперь отдохну немного. Думаю, завтра утром вас можно будет выписать из блока интенсивной терапии: вы слишком хороши с виду, чтоб здесь оставаться! Но проявите терпение: все-таки вы совершили кругосветное путешествие, фигурально выражаясь. Я буду у себя в кабинете, доктор Стаффорд.

И хотя его слова, обращенные к обоим собеседникам, отличались свойственной доктору Аззизу неторопливостью, сам он испарился неожиданно, словно призрак, и в дверь снова пахнуло цветочным ароматом.

— Там, в коридоре, цветы. Я чувствую, как они благоухают. Это нарциссы. — Люси вспомнила, о чем хотела спросить. — Вы не знаете, может, кто-то из знакомых принес их мне? Я не понимаю, откуда они взялись. Весенние нарциссы — и в сентябре? Хотя в Сиднее они вылезали из земли под окном моей спальни прямо посреди зимы.

— У вас чуткое обоняние! Они из цветочного магазина «Либерти». У них всегда бывают букеты вне сезона. Примите как извинение за то, что не присутствовал на операции. Здесь их поставить нельзя, но я рад, что угодил вам. Пусть они станут для вас, Люси, символом новой весны. Дня через два можете забрать их к себе в палату. А теперь я должен просить вас не разговаривать больше и как следует отдохнуть. Я тоже попытаюсь, а потом вернусь — если только меня не вызовут в другую больницу.

И он тоже ушел. Люси принялась обдумывать значимость преподнесенного им подарка, сквозь пелену болеутоляющих мучительно пытаясь уяснить, почему эти цветы так дороги ей. Не совсем обычный поступок, не правда ли? Но она предпочла поскорее удалиться из этой опасной зоны. Она всего лишь его пациентка, а он — просто один из наблюдающих ее врачей. Он так же внимателен и добр ко всем прочим больным, и она сама была этому свидетельницей. Например, на прошлой неделе доктор Стаффорд принес ее соседке по палате, миссис Моррис, книгу, а еще раньше подарил букет орхидей старшей медсестре на день рождения. В любом случае, Люси не из тех, кто быстро награждает кого бы то ни было своим расположением. Если она не сможет обуздывать свои эмоции, то возьмется за дело иначе, а пока можно просто плыть по благоуханным волнам в призрачной дремотной колыбели в сторону радуги.

* * *

Несмотря на легкий ветерок, колышущий занавеску перед открытым окном, атмосфера в комнате стояла мрачная и тягостная. День для конца сентября выдался неуместно погожий. Солнце струило лучи, и вокруг разливался запах белых пионов, поставленных на пианино. Шан, для которой они были присланы, не обращала на них внимания, безучастно лежа на диване. Зазвонил телефон, и она зажала ладонями уши. Из кухоньки возник Кэлвин с кофейной чашкой в руке и быстро снял трубку.

— Алло? Да-да, мне тоже очень жаль. Спасибо за соболезнования. Я скажу ей, что вы звонили. Она сама пока не в состоянии подходить к телефону. — Он недолго слушал собеседника, почти сразу его прервав: — Да-да, если вы хотели узнать насчет пятничной церемонии, то лучше звонить его брату.

Кэлвин оттараторил в трубку телефонный номер и без обиняков распрощался. Заплаканная Шан поглядела на него с благодарностью:

— Спасибо, милый, что взвалил все это на себя. Я так расстроена. Никогда бы не подумала, что это станет для меня таким ударом. Все же как быстро распространяются вести!

— Еще каким ударом! Сколько вы поддерживали отношения? Когда теряешь близкого человека, с которым тебя связывает не один год, то невозможно от этого просто отмахнуться, и все. — Он подал ей кофе, а сам взялся за пальто и ключи. — Слушай, я сбегаю в магазин. Надо купить тебе что-нибудь к обеду. Как насчет цыпленка-гриль и салата?

По лицу Шан было видно, что она его даже не слышит. Тогда Кэлвин вложил ей прямо в руки записку, доставленную вместе с пионами:

— И не забудь, что брат Уилла ждет твоего звонка.

Уже в дверях Кэлвин услышал, что снова кто-то звонит — на этот раз на его мобильный.

— Боже, неужели нельзя оставить нас вдвоем в покое на пару дней? — взорвалась Шан.

Ей хотелось всецело предаться переживаниям, а не отягощать себя изнурительным состраданием знакомых. Это переходило всякие границы. Она взяла на работе отгул всего на день — и вот, кажется, уже весь мир в курсе ее дел. Свой мобильник она отключила, но благонамеренные сослуживцы выследили Кэлвина, и теперь кто попало интересуется у него ее состоянием.

Ответив на звонок, Кэлвин покачал головой, давая Шан знать, что спрашивают его самого. Помахав Шан на прощание, он закрыл за собой массивную дверь.

— Странные дела творятся. — Кэлвин ускорил шаг, чтобы поскорей миновать фасад бесконечного викторианского здания, и понизил голос, опасаясь быть подслушанным. Улочки в этом квартале были расположены хаотично и казались чересчур безлюдными. — Сначала умирает мой кузен. Потом вламываются в дом к его отцу. Вы, случайно, не причастны к этому? Ну, ко взлому? Я понимаю, нам очень нужны сведения, но совпадения слишком уж зловещие.

— Знаю, Кэлвин. — Его телефонный собеседник безупречно владел собой. — Я понятия об этом не имею. Я лишь безоговорочно верю в твой успех, как и профессор Уолтере.

— Не волнуйся, Ги, ключ я добуду. Его скоро привезет отец. Я пока слоняюсь здесь поблизости и высматриваю, что к чему. Но давайте будем соблюдать хоть минимальные приличия!

— Не подведи нас, Кэлвин. Те документы, к которым, мы надеемся, даст нам доступ этот ключ, могут оказаться весьма секретными. И это единственная возможность для нас увидеть целостную картину. Меня поторапливают сверху. Ты же знаешь, Эф-У и так не слишком терпелив, поэтому представь, как он теперь негодует.

Кэлвин заметил, что необоснованно разнервничался.

— Поверь, Ги, я ведь тоже потратил немалое время на то… — он замешкался, подыскивая слова, — чтобы не явиться с пустыми руками. Как член семьи я приду на похороны в пятницу, но не наседайте на меня. Дело тут щекотливое, и мне надо войти к ним в доверие, если вы ждете от меня помощи.

— Помоги нам, Кэлвин. Не забывай, насколько ты сам в этом заинтересован.

И в телефоне раздались гудки.

Алекс застал Кортни Денема в кабинете у Амаля, где они изучали результаты наблюдений. Он тут же развернулся, чтобы уйти:

— Я загляну попозже.

— Нет-нет, дружище, мы уже закончили. Хочу вас порадовать: операция Люси Кинг прошла очень успешно. Может быть, совместимость тканей с первым подобранным нами органом была немного лучше, зато это сердце моложе. А характер у девушки оказался бойцовский!

Алекс испытывал к Кортни искреннее расположение. Денем был родом с Тринидада, и его музыкальный акцент, от которого тот полностью так и не избавился, звучал немного забавно, а сегодня — особенно к месту. Нельзя было недооценивать и его заслуги как кардиолога.

Денем подошел к Алексу и сжал ему руку:

— Я очень сожалел, когда узнал. Уилл был своеобразной личностью. Мне нравилось его мрачное чувство юмора. Я им восторгался.

Алекс был не в состоянии даже поблагодарить и в знак признательности просто ответил на рукопожатие. Кортни ушел.

— Тебе вообще не надо было сегодня приходить на работу, Алекс. Я просил твою секретаршу передать тебе. Мы смогли бы справиться и без тебя.

— Так легче, Амаль. Лучше уж я буду тут, где от меня есть польза. К тому же у Люси в нашей стране нет родни, и я думаю, она зависит от нас даже больше, чем раньше. Поддержка родственников — неотъемлемая часть послеоперационной реабилитации, а Люси лишена такой поддержки. Допускаю, что соседка по комнате ей почти как сестра, но все же разница есть. Я рад, что могу внести свою лепту.

Другие, подозревая в Алексе обостренную уязвимость, намеренно не интересовались трагедией, но Амаль понял, что Алекс нуждается в другом.

— Похоже, там произошел несчастный случай? Ты, вероятно, в курсе, как все случилось?

Алекс почувствовал неожиданное облегчение от его вопроса. Он совершенно не мог обсуждать эту тему с отцом, которого очень подкосила потеря жены и сына — все за один год. Генри отказывался говорить о полицейских рапортах, поэтому Алексу не удалось выяснить, были ли на месте происшествия другие машины.

— Предположительно Уилл врезался в перила моста через разлившуюся речку, потому что попал в полосу густого тумана. Выдвинута версия, что он не следил за дорогой по причине усталости, — без всякого выражения произнес Алекс, а потом взглянул на Амаля. — Но я даже возможности такой не допускаю. Уилл очень хорошо водил мотоцикл. Если бы он устал — настолько, что не мог управлять им, — он отдохнул бы на обочине. Конечно, он любил риск, но всегда знал, где граница между смелостью и безрассудством.

— Может быть, она стерлась в тумане?

— Он знал эту реку, знал там каждую тропку. Я ни за что не поверю, что Уилл мог совершить такую глупую ошибку. Как можно раскатывать по всей Италии, Франции, Греции без единой царапины, а потом погибнуть в аварии в миле от собственного дома?

Амаль встревоженно взглянул на друга:

— Алекс, неужели ты и в самом деле думаешь, будто тут что-то нечисто?

Если бы его коллегу кто-то обвинил в желании пофантазировать, мистер Аззиз первым бы кинулся защищать молодого врача. Алекс никогда не стал бы забивать себе голову относительно всяких заговоров.

— Мне почему-то кажется, что его могла сбить машина. Первой на место происшествия прибежала соседка — это она оказала Уиллу первую помощь и вызвала «скорую». Она же и рассказала полицейским и моему отцу, что вроде бы слышала где-то неподалеку автомобиль, то есть шум мотора. Правда, неточно. Мне очень не хочется огорчать близких, но я вовсе не исключаю возможности, что кто-то налетел на него сзади, а потом струсил и скрылся.

Амаль видел, что внешне его молодой друг и коллега весьма успешно противостоит трагедии, как это было и год назад, когда умерла его мать. Тем не менее в его голосе Аззиз уловил незнакомую ему прежде упрямую нотку, хотя сам Алекс, скорее всего, от нее открестился бы.

— Предоставь решать это полиции. — Амаль положил руку на плечо Алексу. — А тебе сейчас нужно оплакать брата. Мне жаль, что я не был с ним знаком — все здесь, кто знал Уилла, отзываются о нем с теплотой. Для них это большое потрясение. Если не возражаешь, я приду на похороны. Можно?

Алекс, считавший Аззиза самым занятым индивидуумом на земном шаре, был неподдельно тронут. Он не сразу подыскал слова благодарности.

— Спасибо за участие, Амаль. Буду признателен, если ты придешь — конечно, если тебе удастся вырваться. Это ведь пятница. — Алекс разглядывал свои руки. — Мне так и не хватило времени подумать, как бы пожелал все устроить сам Уилл.

— Похороны больше нужны живым, чем мертвым, Алекс, — вот что и тебе, и отцу, и всем друзьям предстоит уяснить в первую очередь. Из этого и исходите — из необходимости достойно попрощаться.

Аззиз понимал, что разговоры о душе — не для Алекса: он не был верующим, и они раньше довольно откровенно обсуждали эту тему.

— Уилл придерживался тех же религиозных взглядов, что и ты? Вернее сказать, антирелигиозных?

— Мне кажется, Уилл с большей охотой прочитал бы заветы, написанные рукой Шекспира, чем найденные в Библии. Но его духовное чувство иногда делало странные повороты. Например, в последнем SMS-сообщении он спрашивал о маминой Библии, а в нагрудном кармане куртки у него нашли открытку с видом Шартрского собора и экземпляр Песни Песней Соломона на французском. В общем, я не знаю.

— Идея насчет Шекспира мне нравится. Другие тоже могут придумать что-нибудь свое. Знаешь, Гамлет не зря сказал Горацио: «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам».

Алекс негромко рассмеялся. Он знал, что Амаль хоть и человек науки, но верующий. Долгие беседы с Аззизом приоткрыли Алексу всю сложность натуры главного хирурга; он проникся уважением к его взглядам, хотя и не разделял их. По представлениям Амаля, Аллах добродушно посмеивается, наблюдая, как род людской тщится разыскать ключи к тайнам мироздания. Он снисходительно взирает на достижения человечества — тут и Дарвин, и все остальное. Амаль полагал, что Бог и наука вовсе не оппоненты. Наука лишь предоставляет людям приспособления, необходимые для обретения богоподобной мощи. И всем нам, говорил Амаль, еще предстоит проделать долгий путь.

Алекс вгляделся в доброжелательное и мудрое лицо коллеги. Было бы хорошо, если бы он пришел в пятницу. Все-таки хоть какая-то поддержка…

9

Яблоневая аллея спускалась к самой реке, и по выходным этот уголок казался тихой пристанью, будто бы на многие мили удаленной от столичного центра. Стоял промозглый октябрьский вечер, и по берегу стелился невесомый туман. Алекс припарковал машину у старинного особняка, который застал еще романтические прогулки Карла Второго, катавшего по Темзе то одну, то другую пассию. С тех пор, впрочем, миновало более трехсот лет.

Восемь лет назад родители помогли Алексу с Анной — она была уже беременна Максом — взять ссуду и купить дом напротив особняка. Он был недалеко от работы и расположен у воды, что особенно оценил Алекс, а его жену привела в восторг почти сельская атмосфера квартала. Анна с сыном остались жить здесь, и, навещая их, Алекс не раз подумывал о том, как было бы хорошо, если бы он возвращался ко всем троим — Анне, Максу и дому с двумя милыми деревцами — на прежних правах хозяина.

Нельзя сказать, что раньше он не ценил их, но его работа в отделении по пересадке органов и занятия наукой требовали полного самопожертвования и отнимали бесконечно много времени, которое он охотно отдавал, не замечая, что без должного внимания к молодой жене и новорожденному сыну его семейная жизнь дает трещину за трещиной. Анна никогда не упрекала его, не держала зла за то, что, как она сама понимала, он не в силах изменить. Но однажды, проснувшись поутру, они обнаружили, что их отношения остались в прошлом. Обошлось без вражды, без препирательств по поводу опеки или денежного содержания, зато осталась горечь из-за того, что два интеллигентных человека не застрахованы от ловушек на пути к карьере, которая вдруг оказывается чем-то несущественным.

Для своего возраста Макс был высоким мальчиком, а его зеленовато-карие глаза очень напоминали отцовские. Услышав звонок, он метнулся к дверям: Алекс приехал забрать его на выходные.

— Я сейчас тебе что-то покажу! Это потрясающе! — Не дожидаясь, пока Алекс снимет в прихожей пальто, Макс потянул его на второй этаж. — Я играю с новыми «Симсами», которых ты мне тогда принес! Ты не представляешь, папочка, что они выделывают!

Анна, опасаясь, как бы сын окончательно не утащил гостя наверх, вышла в прихожую. Ее светлые волосы были аккуратно сколоты на затылке, длинная кремовая блуза с пояском и брюки в тон составляли скромный, но элегантный ансамбль. Похоже, она собиралась уходить, и Алекс обрадовался, когда она без всякой поспешности спросила:

— Ты на сегодня закончил, Ал? Может, задержишься ненадолго и выпьешь вина?

Она окинула бывшего супруга заботливым взглядом. С Алексом они прожили вместе немалое время, и она уважала его и как человека, и как хорошего отца. Вид у него был измученный, как бывает, когда целый месяц не удается выспаться. Вероятно, так оно и было. Но какие бы демоны ни осаждали Алекса, он боролся с ними в одиночку, никому не поверяя то, что было на уме и на сердце. Обсуждать свои планы только с собой стало одной из его привычек, и, по мнению Анны, худшей из них.

— Спасибо, Анна, с удовольствием. Этот день, кажется, никогда не закончится. — Он двинулся на кухню вслед за ней. — Звонил папа и сказал, что надо бы поговорить с коронером без протокола, хотя окончательного заключения следствия придется ждать не меньше пары месяцев. Я с шести утра на работе, а сегодня вечером мне надо заняться вещами Уилла, которые еще остались у меня на квартире. Я их уже более-менее разобрал, кое-что можно будет отдать в благотворительный фонд. И сегодня же страховщики вернут нам его мотоцикл. Он практически не поврежден, но я теперь не знаю, куда его деть. Думаю, снова переправлю его в деревню, а потом, скорее всего, продам. В этом весь Уилл, не правда ли? Поселился, а выселиться толком не смог. Он с самого мая одной ногой у меня, а другой — неизвестно где, и привыкнуть к этому было невозможно.

Заметив, что Алекс держится спокойно, Анна подала ему бокал.

— Тебе, наверное, потребуется помощь? Все-таки работа не из легких…

По ее тону можно было понять, что она не столько ищет его согласия, сколько предлагает поговорить. Макс по-прежнему висел на руке у отца, как видно, не собираясь так скоро от него отстать, но Анна поняла, что еще мгновение — и момент будет упущен. Необходимо было срочно куда-нибудь услать сына, чтобы побыть с Алексом наедине.

— Макс, дай нам с папой десять минут: нам нужно кое-что обсудить, а потом мы вместе поднимемся к тебе и посмотрим, как ты играешь.

Убедить мальчика оказалось не так-то просто, но Анна заявила, что если не включить паузу, то у Симсов может сгореть дом или папа Симс прозевает повышение по службе.

Макс тут же унесся прочь, а Алекс прошел вслед за Анной в гостиную. Комната была оформлена по-новому: некогда любимый Анной сельский стиль сменили современные веяния, придававшие интерьеру ощущение чистоты, света и объемности. Белые лилии в безыскусной стеклянной вазе, белая ароматическая свеча, навевающая целомудренные мысли, на стене — полотно в духе Энгра.

Алекс опустился в кресло подле растопленного камина. Он сразу же поинтересовался сыном — упоминает ли Макс дядю в разговорах с ней и сильно ли он переживает?

— Примерно так же, как и ты. — В голосе Анны печаль слилась с иронией. — Он почти ничего не говорит, если я сама не спрошу.

Алекс распознал критику и заставил себя улыбнуться:

— Я с ним побеседую.

— Я так поняла, что осталось еще много рутинных дел?

— Это просто кошмар какой-то! — Алекс редко употреблял подобные слова. — Ты ведь знаешь, пока папа находился в больнице, нас ограбили. Невероятное совпадение. Полиция уверена, что это ребятишки, потому что украли только деньги по мелочи, CD-диски, но не взяли никаких ценностей, например мамины украшения.

Анна слышала об этом на похоронах и была искренне покороблена чужим бессердечием. Впрочем, вскоре она пришла к мысли о том, что злоумышленники, кем бы они ни были, скорее всего, просто-напросто соблазнились отсутствием хозяев, едва ли зная о постигшей их трагедии. Иначе как бы они решились?…

— Беда никогда не прихо… — начала она, но Алекс перебил:

— Но все-таки нескольких вещей не хватает, как мы теперь поняли. Нет двух-трех старинных маминых книг, в том числе семейной Библии, подаренной ее бабушкой. Эта книга передавалась из поколения в поколение; я думаю, она весьма ценная и совершенно уникальная. Все поля в ней исписаны пометками и датами рождений и смертей многих наших предков.

Анна только потрясенно качала головой.

— И пропал небольшой портрет, который очень много значил для всех нас. По сути, почти миниатюра. Там изображена дама; судя по ее платью, это конец шестнадцатого века. Очень напоминает стиль Хиллиарда,[27] но, скорее всего, писал не он, как нет и никаких предположений, кто мог бы ему позировать. Эта картина тоже пропала. Я знаю, что мама ею очень дорожила.

— Да-да, теперь припоминаю — на Дианином столе… Там такой густой синий фон. Выходит, они знали, что брать: то, что могло представлять собой немалую ценность?

— Получается, что так. В полиции теперь тоже пересматривают первоначальную версию. К тому же все в деревне единодушны насчет того, что это не мог быть кто-то из местных. — Алекс невесело улыбнулся. — Людям кажется, в Лонгпэрише никто на такое не способен.

— Как ты сам думаешь, что в результате решат коронеры, Ал?

Анна старалась совладать с дрожью в голосе: она до сих пор не смирилась с гибелью Уилла. Прошел уже месяц, а она все еще по привычке надеялась, что он вот-вот позвонит. Как вообще мог умереть такой жизнелюб? После развода с Алексом в число огромных потерь попал и Уилл — брат, которого ей всегда недоставало. С Анной он был добр, с Максом — смешлив и всегда спешил откликнуться на ее призыв SOS, когда Алекс оказывался занят. Теперь его отчаянно не хватало. Что до Генри и Алекса — наверное, только Бог мог в полной мере оценить степень страданий, выпавших на их долю.

— Смерть вроде бы случайная — от церебральной аневризмы. Если, конечно, кровотечение не вызвала давнишняя черепно-мозговая травма, о которой Уилл знал и сам, — так они рассуждают. Тогда все можно свести к неблагоприятному стечению обстоятельств. Никакие прочие странности их не интересуют. Вмятины на шлеме свидетельствуют, что он даже не превышал скорость. По их мнению, это просто несчастливое совпадение — туман плюс усталость. Если всему этому верить, то можно поверить и в то, что земля плоская.

Анна не знала, что ответить, и кивнула. Она вполне могла себе представить, что Уилл повредил спину или сломал ногу, порезался какой-нибудь железкой или обжегся, потому что он беспрерывно болтал, когда стряпал. Но у нее в голове не умещалось, что он мог не вписаться в поворот или протаранить перила моста на своем чудо-мотоцикле. Уилл обожал его и разъезжал с большим форсом. Когда он впервые приехал на нем похвастаться перед Анной и Максом, она хихикала, как девчонка. «Никогда еще мой мотоцикл так легко не вставал на дыбы! Переднее колесо словно описывает петлю, и можно его то подтягивать, то отпускать: то же самое, когда дергаешь йо-йо за ниточку, — смотри!» Уилл резко срывался с места, газовал, затем разворачивался в конце Яблоневой аллеи и скачками несся прямо на них под радостные вопли племянника и свои собственные — и под оцепенелое молчание соседей. Нет, подумалось Анне, Уилл не стал бы гробить свой мотоцикл. Он слишком его берег.

— Папа, ну пожалуйста, иди посмотреть Симсов! — Макс мялся на верхней ступеньке лестницы и канючил свое безразмерное «пожалуйста». — У меня там вся семья похожа на нашу. Погляди, они сейчас все вместе. Твой Симс даже забыл побриться — совсем как ты сегодня! Здорово, правда?

Анна и сама рассмеялась совпадению. С утра у Алекса случилось сразу несколько вызовов подряд, и в этот день он был настолько занят, что у него на лице успела проступить едва заметная щетина — нехарактерный для него признак, хотя с ней, по мнению Анны, он выглядел более сексуально и раскованно, словно в былые времена. Уилл всегда подтрунивал над его опрятностью и непременно оценил бы юмор ситуации.

— В той компьютерной игре, которую ты ему подарил, он заново собрал всю нашу семью вместе — еще лучше, чем прежде. Там можно моделировать внешность персонажей, как тебе нравится. Так он справляется с неприятностями — со всем, чем угодно.

Анна грустно взглянула на Алекса, словно поясняя: малыш за свою недлинную жизнь уже впитал в себя немало потрясений — развод родителей, смерть бабушки, — чтобы как следует осознать трагические новости о дяде.

— Дело в том, что наш Макс подал прошение некой особе по имени Старуха с Косой, чтобы она оживила Уилла. Он говорит, что это не всегда получается, но ему все-таки удалось ее переубедить.

Алекс с недоверчивой улыбкой покачал головой. В глубине души он считал, что все это звучит достаточно дико, но хорошо понимал желание мальчика.

— Пойдем, Макс, покажешь, как там все работает. Ты сегодня возьмешь диски к нам в Челси?

Он поднялся, чтобы поставить бокал с вином на каминную полку, и едва не выронил его, подскочив от неожиданности при виде лежащей там почтовой открытки.

— Шартрский лабиринт?

Он непонимающе поглядел на Анну.

— Это Уилл. Он прислал Максу открытку. Алекс, так странно — она пришла в субботу утром, сразу после похорон. Будто послание с того света. Отправлено в пятницу, девятнадцатого сентября. Как раз накануне происшествия.

Она сняла с полки карточку и дала прочесть Алексу. На обороте оказалось пять пересекающихся квадратов, вместе похожих на головоломку.

Невозможно предсказать, куда приведет нас путь. Мы с тобой приедем сюда весной или летом и пройдем лабиринт снова. Это лучшие на свете "классики". До скорой встречи, привет маме.

Уилл

— Мне он тоже прислал открытку, с таким же точно рисунком, но из тосканской Лукки. — Алекс задумчиво поглядел на Анну. — Можно, я заберу ее на несколько дней? Хочу снять копию.

Анна вытаращила на него глаза от изумления. Откуда у Алекса взялись подобные сантименты? Или он таким образом пытается восстановить последние дни Уилла? Что-то не похоже. Но, желая хоть в чем-то быть ему полезной, Анна согласилась.

— Скопируешь ее, ладно? Макс расстроится, если она пропадет.

Алекс сунул открытку во внутренний карман пиджака и поднялся в комнату сына.

Они уже выходили из дверей с дорожной сумкой и компьютерными принадлежностями, когда у Алекса зазвонил мобильник. Анна положила ладонь Максу на макушку, подавляя вздох: она почти ждала подтверждения, что выходной испорчен и что доктора Стаффорда сию минуту ждут в больнице. Пятницы и субботы были самыми востребованными днями для трансплантации органов, и это обстоятельство десятки раз разрушало самые продуманные планы.

— Алекс Стаффорд.

— Алекс, это Шан.

Ее голос нервно вздрагивал.

— Что-то случилось?

Она проигнорировала его вопрос.

— У меня сегодня день рождения.

Шан замолчала, и Алекс извинился, что забыл поздравить. Сердечным тоном он пожелал ей счастья, но Шан торопливо продолжила:

— Нет, Алекс, ты послушай… Мне только что принесли букет совершенно восхитительных роз.

Она снова замолчала, словно подыскивая слова, и Алекс тоже молчал, не зная, что следует говорить в подобных случаях. Наконец она заговорила:

— На визитке… Они от Уилла, Алекс. Эти чертовы розы прислал Уилл.

10

После бесконечной измороси конца сентября две недели было очень холодно, в небе светило холодное октябрьское солнце, более гармонировавшее с новым прозрачным мироощущением Люси. Ее предупреждали о возможной послеоперационной депрессии, но этого не случилось. Она понимала, что из-за боли может впасть в своего рода летаргию, отрицающую физическую бодрость, но и такая опасность миновала. Даже излишнее оволосение — обычное последствие приема выписанных ей лекарств — пока не слишком беспокоило. В течение трех дней Люси совершала недолгие прогулки по окрестностям и в десять часов уже возвращалась к себе домой, в особняк эпохи Эдуарда в Баттерси, где снимала жилье пополам с лучшей подругой, худенькой субтильной Грейс.

Обе были продюсерами на телевидении и часто но работе попадали в самые невообразимые уголки мира. Грейс подвизалась в развлекательном секторе: эта деятельность как нельзя более подходила ее неунывающей натуре, хотя не позволяла полностью применить свои дарования, в том числе диплом с отличием по истории — время на учебу в Дареме оказалось потраченным понапрасну. Тем не менее Грейс являлась важной частью жизни Люси и знала ее практически с самого приезда подруги в Лондон — той тогда исполнился двадцать один год, и она, только что закончив университет, пустилась в большое плавание, чтобы увидеть свет, вдоволь насидевшись в тесном мирке сиднейских пляжных пригородов.

Люси защищала диплом по социологии, но работа продюсера и режиссера документальных программ погрузила ее в сферу антропологии и, более того, натуралистики. Один из телепроектов потребовал путешествия по перуанским болотам, затем по Колумбии, откуда Люси вернулась домой с непонятным недомоганием. Первой встревожилась наблюдательная Грейс и не отставала от подруги до тех пор, пока та не согласилась пройти обследование.

Вначале Люси чувствовала обычное утомление, что было вполне объяснимо: телевидение отнимало у нее много энергии. Люси плохо переносила подъемы на горные высоты, не высыпалась после долгих перелетов и ранних вставаний в будни. После обострения бронхита — болезни, доставшейся ей по наследству от матери и подрывавшей ее здоровье в сырые зимы, Люси вернулась к работе сильно ослабленной.

В январе ей пришлось отправиться в очередную поездку; она все еще неважно себя чувствовала, но не настолько, чтобы отказаться от по-настоящему увлекательного проекта. В марте, через несколько дней по приезде, она заметила над глазом большую припухлость, а затем у нее резко поднялась температура.

Обычно не подверженная паническим настроениям Грейс на этот раз силой впихнула ее в такси и отвезла в госпиталь тропических заболеваний: она сразу усмотрела связь между нездоровьем Люси и ее последним местопребыванием. Грейс настояла, чтобы подруга немедленно проконсультировалась у специалиста. Серия предварительных анализов крови не оставляла сомнений и времени на раздумья: и диарея, и рвота, и полная потеря аппетита, и критическая потеря веса — все подтверждало предположение, что Люси заразилась болезнью Шагаса. Характерную инфекцию, распространяемую мелкими насекомыми, распознать не составило труда.

Врачи уведомили Люси, что ей страшно повезло, хотя сама она готова была поверить в обратное. Лишь в редких случаях болезнь принимала острое течение, помогающее ее своевременно диагностировать, — бывало, что из-за незначительности симптомов ее не удавалось выявить годами. Это означало, что она продолжала сидеть в организме и со временем принимала все более зловещие формы.

К счастью для Люси, медики смогли безотлагательно назначить ей необходимые препараты, с большой долей вероятности гарантирующие полное излечение. На этом, впрочем, везение Люси закончилось: несмотря на то что ее организм довольно быстро воспринял действие медикаментов и успешно поборол болезнь Шагаса, коварный недуг успел взять свою дань и практически разрушил ей сердце. Это стало очевидно для всех, кто знал Люси раньше: ее девчоночье очарование поблекло, и она изменилась почти до неузнаваемости, так что теперь была похожа на призрак бывшей самой себя. В начале мая ее отправили в Бромптон на кардиообследование, и мир рухнул для нее в тот день, когда она услышала приговор: ей почти наверняка потребуется новое сердце.

Ясно было одно: возможно, что подходящего не найдется. Она не спешила впадать в пессимизм по этому поводу, но многолетнее обыкновение держать свои чаяния в узде превратило Люси, по ее собственному определению, в реалистку. Нет, Люси вовсе не собиралась разочаровываться в жизни — для этого она была слишком практична. Ей было не привыкать отстаивать свое право на существование.

Детство Люси прошло под эмоциональным гнетом: ее воспитывал благонамеренный отец, страдавший от строгого жизненного уклада, навязываемого ему его матерью, сицилийкой по рождению, которая никогда не прощала былые обиды. Его жестоко ранило исчезновение супруги, не оставившей ни слова объяснения. Люси знала, что виной тому другой мужчина — ее мать улетела в Европу в поисках счастья. Отец и дочь оказались в этой драме заложниками; сокрушенный супруг потерял способность выражать какие-либо эмоции и больше не смог никого полюбить и никому поверить. Сходство дочери с красавицей матерью заставляло его терпеть невыносимые муки, и обязанности любящего родителя он исполнял лишь формально. Соседи и вспыльчивая бабка Люси сурово осудили бывшую миссис Кинг, но сама девочка выделила в своем сердце заветный уголок, где однажды надеялась найти оправдание материнскому поступку.

Приезд в Лондон стал для Люси попыткой приблизиться к матери, хотя она не имела ни малейшего понятия, где следует ее искать. Европа — это звучало слишком расплывчато; Люси предполагала, что наиболее вероятный вариант — Италия, но ни адреса, ни других сведений у нее не было. Отец не согласился бы ответить ни на какие вопросы — возможно, он и сам знал немногим больше, — поэтому Люси до поры до времени оставила поиски и смирилась со своим сиротством. Ей даже отчасти это нравилось: не надо никому ничего объяснять, никому угождать; тем не менее она понимала, что живет половинчатой жизнью, упражняя только умственные способности, а не чувства.

И вот теперь, в предвечерний час одной из промозглых октябрьских пятниц, она, с новым сердцем и мироощущением, шагала в Челси на еженедельный осмотр к кардиологу, так переполненная надеждами и счастьем, что за полторы мили совершенно не устала. То, что она ощущала, невозможно было передать словами; Люси раньше не знала, как выглядит вселенная, в которой она отныне поселилась. Ее новое видение, ее реакции, даже ее необузданно-яркие сны — все волновало и будоражило кровь. Деревья с облетающими листьями теперь казались ей несравненно более прекрасными, чем во время весны и их пышного цветения, но когда она была больна. Любители собак раньше раздражали Люси: они не замечали никого вокруг, кроме своих четвероногих питомцев, норовивших обгадить все парки, — теперь все ей улыбались и, проходя мимо, даже приветствовали взглядом; школьники, вереницей тянувшиеся к автобусам, резвились и хохотали, забыв о едких словечках и припрятанных сигаретках. Люси разделяла их оживление — и чувствовала себя непривычно хорошо.

Она вошла в здание, и регистраторша улыбнулась, узнав ее:

— Здравствуйте, здравствуйте! Рады вас видеть.

— А я рада вас навещать, а то уж совсем было поселилась и тут, и в Хэрфилде, — с такой же искренней улыбкой ответила Люси.

Она не спеша поднялась по лестнице и лишь чуть-чуть запыхалась, входя в кабинет мистера Денема. Пока он слушал сердечные ритмы и измерял ей давление, они обменивались шуточками. Наконец доктор с довольной улыбкой пригласил Люси сесть в кресло.

— Последняя биопсия нас вполне устраивает. Никаких признаков отторжения нет и в помине. Медикаменты справляются со своей задачей, и в целом все выглядит весьма неплохо. Конечно, это пока ранняя стадия, но шрамы уже подзажили. Вам нужно употреблять побольше витаминов группы В, рыбы и так далее. Судя по всему, вашему иммунологу удалось подобрать сбалансированные дозы препаратов. Выглядите вы, как я вижу, хорошо, а как чувствуете себя?

Ходьба вызвала у Люси легкий румянец, и она ответила почти кокетливо:

— Наверное, так же хорошо, как и выгляжу. Лучше, чем просто хорошо! Я уже гораздо меньше завишу от Грейс. С лекарствами никаких проблем; пока нет особой надобности и в электролизе — вообще ни в чем! Сейчас осень, а у меня даже горло ни разу не заболело!

Кортни весело рассмеялся:

— И прекрасно. Вам бы навестить кое-кого из здешних пациентов и проконсультировать их по поводу моральной установки. Спите хорошо?

Она кивнула.

— И никаких признаков депрессии, ощущения нехватки адреналина?

Кортни глядел на пациентку с недоверчивым удивлением. Люси покачала головой и решительно ответила:

— Нет. Питаюсь нормально и уже сама себе готовлю. Хлебный стол у нас с Грейс теперь раздельный, и она подшучивает по этому поводу, но с пониманием дела. Кухню мы надраиваем целым арсеналом антибактериальных средств. Диетолог очень мной довольна. На велотренажере я каждый день добавляю по несколько минут. Я уже могу ходить на приличные расстояния — сюда пришла пешком через реку. Это куда веселее, чем часами топтаться на «беговой дорожке», хотя меня не обрадовало бы, если бы пришлось добираться в Хэрфилд.

Она украдкой покосилась на мистера Денема: не станет ли он ругать ее? Но, подобно многим хирургам, часами выстаивающим на ногах, тот был и сам в превосходной физической форме. Люси слышала, что у него репутация лучшего бегуна больницы среди участников лондонского марафона, а также что он играет в теннис со всем медперсоналом по очереди. Такой человек мог только поддерживать ее неутомимое стремление побыстрее окрепнуть, и Люси продолжила:

— Со сном проблем не возникает, но я чувствую учащенное сердцебиение — даже в минуты отдыха.

— Хм… Помните, мы с вами уже говорили об этом? В вашем новом сердце пока не работают те нервные связи, которые должны помогать ему реагировать на изменение активности. Потому-то оно и бьется значительно быстрее, чем старое. Сердце пока не поспевает за увеличением или ослаблением физической нагрузки. На переустановку связей потребуется некоторое время.

— Я помню, что вы с мистером Аззизом объясняли мне это, и я вовсе не тревожусь. На самом деле такая особенность даже имеет свои преимущества — она скрывает мое истинное отношение к людям.

— Да, на какое-то время вы можете стать превосходным игроком в покер. Однако помните, что сейчас вы также не можете в полной мере чувствовать боль в груди — вот почему все мы должны держать вас под пристальным наблюдением. И по правде говоря, это замечательно. Больше вас ничего не беспокоит, Люси?

— Нет…

Она чуть задумалась, прежде чем закончить ответ. Кортни Денем ждал и не торопил ее.

— Физически я чувствую себя как-то неестественно хорошо — намного, намного лучше, чем до пересадки.

— А эмоционально? — не выдержал врач.

Денем почти ничего не знал о ее личной жизни, хотя сомневался, что Люси серьезно с кем-то встречается. Возможно, у нее возникли какие-то другие проблемы дома. Или, если она все же с кем-то видится, строгости послеоперационной реабилитации могли показаться не в меру тягостными человеку, для которого они явились неприятной неожиданностью. Когда твоя иммунная система испытывает такое серьезное давление, приходится быть особо щепетильной в отношении гигиены — не только тебе самой, но и твоему любовнику. В таких случаях интимная близость — настоящее испытание даже для проверенных временем союзов, в прочих случаях — если партнер окажется слишком себялюбивым — она практически невозможна.

Неожиданно ему пришла на ум мысль, которую Кортни Денем тут же и высказал:

— Люси, вы, случайно, не собираетесь отправиться в Австралию и навестить родню?

Он пристально посмотрел на нее, пытаясь понять, что творится в душе у девушки. Вполне вероятным было предположить, что ей хочется увидеться с родными после такого мучительного испытания. То, что они не приехали поддержать ее в период операции, обсуждалось всеми лечащими врачами Люси.

— Что касается путешествий, мы обычно советуем пациентам воздерживаться от заграничных поездок несколько месяцев после трансплантации. Разумеется, мы будем осуществлять непрерывный контроль за вашим состоянием. Если оно будет и дальше улучшаться в такой же степени, как сейчас, и если вы сильно скучаете по родителям, то, уверяю, мы разрешим вам съездить домой примерно после Нового года.

Люси не торопилась с ответом. Она пытливо посмотрела на доктора, гадая, как он воспримет ее заявление.

— Нет, мистер Денем, мне не хочется никуда ехать. И дело даже не в том, что мир, который меня сейчас окружает, как-то неожиданно и кардинально изменился. — Она помолчала, проверяя, внимательно ли он ее слушает. — У меня теперь фантастические сны, очень яркие. Немного изменились вкусовые пристрастия. А еще… что-то происходит с моей ориентацией.

— Сны, вкусовые привычки — да-да, понимаю… Вам пришлось натерпеться. Вкус идет от головы — это мозг диктует нам, что нужно есть. Препараты могут слегка повышать аппетит, особенно преднизолон. Вам лучше посоветоваться с доктором Стаффордом.

Люси его слова совершенно не убедили, но она решила пока не спорить.

— Но, боюсь, я не совсем понял, что вы имели в виду под ориентацией.

— Мистер Денем, я вообще-то правша. А теперь я машинально беру карандаш левой рукой. И суповую ложку. И левая рука у меня вроде бы стала сильнее.

— О таком мне раньше слышать не приходилось. Но повода для беспокойства я не вижу. Сердце лишь насос, а ваш мозг операция не затронула — именно он отвечает за то, какой рукой вы предпочитаете пользоваться. Возможно, неуверенность во владении правой рукой — это реакция на капельницу или даже просто послеоперационные боли, хотя в норме они должны проявляться с левой стороны. Да, странно… У вас брали больше крови из правой руки? Впрочем, давайте еще понаблюдаем — в любом случае все это совершенно неопасно. — Он что-то пометил в ее карте. — Другие жалобы?

— Пища. Вот уже десять лет я — вегетарианка. Теперь мне иногда снова хочется мяса.

— Что ж, одобряю. Инстинктивное желание набраться сил ну и возможное влияние препаратов. Все же попытайтесь ограничивать потребление красного мяса, Люси, — ради вашего нового сердца, зато рыбе и курятине ваш диетолог даст «зеленую улицу». Позже мы еще вернемся к этому.

Он снова что-то себе пометил.

— И сны… Они стали очень яркими и волнующими. Там странные образы, какие-то разрозненные звуки…

Люси поняла, что не может до конца выразить свои впечатления.

— Люси, вы побывали на пороге смерти. Сначала — болезнь Шагаса, затем — тяжелый период излечения, прием сильнодействующих препаратов. И наконец трансплантация — долгая и нешуточная операция. Плюс реабилитация после нее. Допускаю, что ваше сознание какое-то время будет выкидывать разные фокусы. — Он взглянул на девушку и понял, что ничуть не убедил ее. — Давайте попробуем заняться этим более фундаментально — покажем вас психологу. У лекарств могут быть весьма неприятные побочные эффекты. Не сомневаюсь, что с вами проводили беседу о взлетах и спадах, провоцируемых различными медикаментами. Я организую для вас консультацию — через день-два вам позвонят из больницы, — но также предупрежу доктора Стаффорда. Все же он специалист в этой области — возможно, он подберет другой комплекс препаратов.

Денем мягко взглянул на Люси, но ей самой казалось, что он видит в ней лишь взбалмошную особу и стремится поскорее избавиться от нее. Она прекратила всякие попытки объясниться, разулыбалась и поблагодарила доктора, на чем встреча и завершилась. Про себя же Люси подумала: «Он понаблюдал и сделал кое-какие выводы, но у меня их куда больше. Если я увижусь с психологом, то смогу порассказать массу престранных вещей».

* * *

По дороге в деревню Алекс завернул с Максом на квартиру на Роял-авеню, которую купил всего два года назад, когда окончательно оформил развод с Анной. Она находилась на восточной стороне небольшой, посыпанной гравием площади, в двух шагах от одного из мест его работы, — идеальное расположение. Кингс-роуд в этом месте оканчивалась тупиком, что обеспечивало удаленность от уличного движения, а значит, и тишину. Жилые помещения занимали два нижних этажа в особняке ранней Викторианской эпохи — второй этаж Алексу удалось приобрести лишь недавно на деньги, доставшиеся от матери. В палисадничек можно было спуститься с обоих этажей.

Макс взял отца за руку, и они перешли дорогу. У входа кое-кто уже поджидал их в розоватых лондонских сумерках.

— Ты ведь сказал «сегодня вечером»?

Саймон, явившийся с импровизированным визитом, постарался скрыть смущение и за руку поприветствовал Макса, которого знал по совместным выездам с его дядей.

— Извини, Саймон, ну конечно же! Я тебя ждал. Меня задержали кое-какие непредвиденные дела. Заходи.

Алекс отпер ключом главный вход, а затем — внутреннюю дверь, ведущую в его квартиру, и обернулся к сыну:

— Макс, ты уже можешь располагаться у себя. Кажется, там теперь полный порядок.

Он не хотел, чтобы мальчик занимал ту комнату, пока там оставались вещи Уилла. Макс наверняка расстроился бы, поэтому Алекс в последнее время уступал ему на ночлег большую часть своей кровати. На этот раз он заранее заручился помощью Саймона, чтобы закончить разбор пожитков брата: оставалась одна коробка, загромождавшая и без того тесную прихожую. Алекс знал, что Саймону на правах друга Уилла будет приятно оказать такую услугу, а заодно и присмотреть себе какие-нибудь пустячки на память.

— Ладно, пойду сооружу нам что-нибудь на ужин.

— Папочка, ты никогда не научишься готовить так, как дядя Уилл.

Макс печально посмотрел на отца. Тот ничуть не обиделся и ответил с не менее грустной улыбкой:

— Ты намекаешь, что я не так часто соглашаюсь сварить тебе сосиски, чтобы есть их с чипсами?

Макс кивнул и закинул рюкзачок на плечо, собираясь отправиться в свою комнату, но вдруг заметил в углу, рядом с сервировочным столиком, почти новый дядин ноутбук.

— Энергобук дяди Уилла все еще здесь… Как ты думаешь, «Симсы» на нем запустятся? На «маке» картинка в сто раз лучше, чем на «писюке».

— Наверное, должно получиться. Хотя на «маке» другая система и игра может не заработать… Но попробовать стоит, верно? — Алекс легонько подтолкнул сына и изобразил в голосе строгость: — А теперь иди и разденься.

Макс поплелся вниз по лестнице в свою комнату в цокольном этаже, выходящую окнами в переулок, а Алекс стянул с шеи галстук, расстегнул воротничок и приступил к разделке цыпленка. Между делом он рассказал Саймону о странном звонке бывшей девушки Уилла, и они обменялись на этот счет различными предположениями. Флорист, который в тот день уезжал, все же смог отыскать телефонный номер, по которому был сделан заказ. Установить его не составило труда: оказалось, Уилл заказывал букет из Шартра девятнадцатого сентября в тринадцать пятьдесят по Гринвичу — во Франции тогда было около трех пополудни. Что им руководило — за целый месяц до события, — угадать было трудно. Уилл был не из тех, кто все планировал заранее.

— Знаешь, Алекс, Уилл ведь был не чужд романтики. По-моему, такая спонтанность совершенно в его натуре, — подавленно заговорил Саймон, пытаясь уверить самого себя, что в поступке Уилла не было ничего сверхъестественного.

— В заказе цветов за месяц вперед спонтанности маловато. К тому же, Саймон, они порвали окончательно. Уилл сам говорил мне, что возврата нет. Я понимаю, что его физическое влечение к Шан больше напоминало наркотическую зависимость, но Уилл признавался, что любовь у них прошла, а интеллектуальной основы в их отношениях в полной мере никогда и не было. Мне кажется, на самом деле Шан вовсе не глупая девушка, но у нее абсолютно другие жизненные запросы, и интересы у них тоже были разные.

Саймон, погрузившись в задумчивость, кивнул. Слова Алекса как нельзя лучше соответствовали тому, что однажды поведал ему Уилл в пабе за кружкой пива.

— Он и мне говорил, что она тратила в три раза больше денег, чем он сам, не прочитала ни одной книжки и отказывалась ходить с ним на прогулки. Но, может быть, он заскучал по ней, начал подумывать о примирении?

— Вот-вот, так и она сама считает и от этого впала в полное замешательство. Но я-то уверен, что это чепуха. Уилл всегда отзывался о Шан как о красивой, но вздорной девчонке — привыкшей всегда поступать по-своему, пользоваться своим магнетическим влиянием на мужчин, зато абсолютно не способной серьезно задумываться о вещах, не касающихся непосредственно ее самой. Наверное, это может покоробить кого угодно, но Уилла ее равнодушие ко всему прочему в жизни иногда просто вгоняло в отчаяние. Их ценностные ориентиры отстояли друг от друга на целую вселенную. Она обожает побрякушки, мечтает набить шкаф шмотками от Шанель и Прадо, за что ее трудно осуждать, поскольку это тоже часть ее работы, а Уилл между тем всегда говорил, что с удовольствием поработал бы годик-другой на какую-нибудь благотворительную организацию.

Алекс высыпал лук на сковороду и продолжил сквозь шкворчание:

— Когда после смерти мамы Шан начала настаивать на свадьбе, Уилл понял, что слишком долго пускал все на самотек и что на самом-то деле он не хочет жениться на Шан, не может стать для нее тем, кем ей хотелось бы… что это будет не совсем честно по отношению к ней. Ему приходилось преодолевать физическое влечение, а это, скажу я, было не так-то просто, потому что она понимала, какую власть имеет над ним, и открыто ею пользовалась. — Алекс старался быть беспристрастным и к одному, и к другой. — К тому же, не скрою, им обоим досталось. Бедняжка Шан, пережить такое! Разве она виновата, что три года любила человека, который сам толком не мог решить, чем бы ему заняться? Справедливости ради замечу: для Уилла жизненные блага тоже были не последним делом.

Он бросил взгляд на практически пустую бутылку дорогого коньяка — Уилл однажды открыл ее и впоследствии регулярно к ней прикладывался. Алекс подумал про себя, что хотя брат и считал свой разрыв делом неизбежным, но он тоже успел пострадать от него.

Саймон немного порылся в объемистой коробке с книгами, которую Алекс отставил в сторону специально для него, а потом обвязал ее бечевкой и отнес в прихожую, где уже были свалены прочие тюки и свертки. Затем он вернулся на помощь Максу, который только что включил в розетку сияющий белизной «макинтош». Саймон улыбнулся, вспомнив рассуждения Алекса: верно, Уилл тоже иногда баловал себя дорогими игрушками. Не просто мотоцикл, а именно «дукати». Не подержанный ноутбук, а суперсовременный агрегат с авторским дизайном. Даже пианино в их съемной квартире было марки «Бехштейн». Уилл придавал огромное значение качеству и предпочел бы вообще обойтись без некоторых вещей, чем покупать второсортный товар. Он не очерствел из-за этого сердцем и сохранял трезвость рассудка, но иногда позволял себе тешиться безделушками.

— А что было на визитке? — порывисто обернулся Саймон к Алексу. — Вместе с розами?

Алекс подал сыну и гостю напитки, отличные по цвету, а затем вынул из пиджака карточку.

— «Быстроногий, исколотый шипами, кроваво-красный, запятнанный любовью, с разорванным сердцем — теперь белоснежный. Bonne anniversaire. Toujours,[28] Уильям». Шан просто безутешна. — Алекс поглядел, как сын с другом брата совместными усилиями пытаются подключить «макинтош». — Розы были белые — я говорил?

Саймон покачал головой:

— Черт бы побрал этого Уилла вместе с его анаграмматическими штучками. Но ты прав: белые розы означают непорочную любовь, а вовсе не страсть. Разница большая. К тому же они подарены ей на день рождения; возможно, Уилл хотел выразить этим, что не ненавидит ее и всегда будет любить — по-своему.

— Он не перестал любить Шан, — вдруг убежденно изрек Макс, оторвав глаза от монитора.

Алекс улыбнулся его словам.

— Да, наверное, но уже по-новому. Но здесь кроется загадка, — обратился он к ним обоим. — Что происходило в те неизвестные часы между посещением собора и отходом парома? Уилл над чем-то упорно размышлял. В своем предпоследнем послании на мой мобильник он признался, что должен сообщить мне что-то из ряда вон. Я потом гадал, что бы это могло быть.

Макс по-прежнему пытался запустить компьютер, но даже с помощью Саймона ему не удавалось войти в систему. На мониторе мигала строка: «Единственная женщина, с которой я могу справиться, — это…»

— Папа, какой у дяди Уилла пароль? Кто та единственная женщина, с которой он мог справиться? Шан не подходит, и бабушка тоже. Мы их обеих уже попробовали…

Алекс пожал плечами, и вдруг его осенило:

— А как он называл мотоцикл?

— Клавдия! — хором ответили Саймон с Максом и тут же ввели слово.

— Touché,[29] Алекс.

Саймон был удивлен, что все оказалось так просто. Он поймал себя на том, что не может оторваться от знакомой картины на «рабочем столе» — от любимого Уиллом Джошуа Рейнолдса: Клеопатра, опускающая жемчужину в кубок с вином. Ощутив от этого необъяснимую близость с другом, Саймон в порыве озарения обернулся к Алексу:

— Что бы он там ни думал, он мог это переслать на свой электронный адрес. Уилл совершенно точно складывал в свой ящик разные идеи и документы — он писал мне об этом из Рима.

— Саймон, как ты здорово придумал! Можешь выйти на его сервер?

Макс немедленно надулся из-за задержки.

— Макс, мы сейчас быстренько проверим почтовый ящик, потом поужинаем, и ты сразу же вернешься к своей игре. Через десять минут еда уже будет готова.

— И мне кажется, что папа прав: «Симсы» на «маке» не запустятся, — поддержал Алекса Саймон. — Это несовместимые системы.

Недовольный Макс отправился к отцовскому компьютеру на другую половину просторной гостиной, отделенную от первой обширной кухней. Там он запустил своих «Симсов» и вскоре уже увлеченно играл. Понаблюдав за ним, Алекс кротко улыбнулся, понимая, что желание мальчика воспользоваться «макинтошем» объяснялось привязанностью к Уиллу, а вовсе не качеством изображения. Он подошел к сыну, поцеловал его в макушку, а затем прихватил свой бокал и вместе с гостем засел за ноутбук Уилла.

Догадка Саймона подтвердилась как нельзя лучше: снимки брата, наблюдения — вообще все хранилось здесь. Компьютер был незаменим для Уилла в его работе: на нем брат увеличивал фотографии, прежде чем куда-то пересылать, редактировал их, рассортировывал… Алекс сам не понимал, почему ему раньше не приходило в голову сюда заглянуть.

— Мм… чудак! — тихо ругнулся Саймон, вовремя вспомнив о присутствии Макса. — «Клавдия» его почту не открывает. — Он сник. — Можешь даже не спрашивать: все стоящие слова я уже перепробовал. Ваш деревенский дом. Его первую девушку.

При этих словах Алекс удивленно уставился на него.

— Если не перебирать все слова подряд из Оксфордского словаря, то не знаю, что еще и придумать, — продолжал Саймон. — К тому же у Уилла, кажется, была дислексия? Писал он интересно, но иногда коряво.

Алекс кивнул. Без подсказки было практически невозможно найти нужный вариант. Он вернулся к камину, снял с полки для подогревания пищи макароны и перемешал их с кусочками цыпленка.

— Макс, иди есть.

— Папа, обожди. Я сейчас подбавлю им еще денег, а потом поставлю на паузу.

— Что значит «подбавлю еще денег»?

— Здесь есть хитрость, — улыбнулся Макс во весь рот. — Можно провернуть такую фишку, и герои получат денежную добавку.

Алекс подошел посмотреть, а заодно извлечь сына из-за компьютера, пока ужин не успел остыть.

— Нужно выбрать «Розовый бутон» и добавить несколько символов — чем больше раз ты это сделаешь, тем больше у них будет денег. Игрок может проделывать такой фокус — мне дядя Уилл показывал.

Алекс через кухню вернулся к Саймону, который слышал весь разговор.

— «Гражданин Кейн».[30] Ведь такое было название у санок в самом конце картины? Для Уилла это был очень важный фильм.

Но Саймон его опередил, уже набрав нужный пароль. Неожиданно почтовый ящик открылся. Макароны продолжали остывать, а Алекс впился взглядом в адресованное ему письмо — неотредактированное, но хранящееся в папке «Исходящие»; понятно, что Алекс не мог его получить. Саймон молчаливо спросил его разрешения и открыл файл, затем прочитал вслух первые строчки:

— «На Древе Жизни Кетер[31] символизирует Источник — Солнце позади Солнца, наивысший Свет, вместилище разума для всех посвященных алхимиков. К Источнику можно приникнуть во время любого Светлого Собрания. Такие Собрания — вне времени и пространства; они совершаются под покровительством Розы в воображении истинного Адепта. На Светлых Собраниях Адепты могут не только сообщаться с Источником, но и с другими членами нашего братства по всему миру, включая и старых мастеров, и древних алхимиков. Каждый король красной розы должен соединиться со своей королевой белой розы, что знаменует перемену не только в них самих, но и в тех, кто собрался подле. Таким образом осуществляется, что скрытая от глаз река мудрости истекает, не встречая препятствий, из самой глубины веков».

Саймон смолк, но прочитанные им строчки поэтически воздействовали на обоих приятелей. Окончательно забыв о макаронах, они недоуменно переглянулись, ровным счетом ничего не понимая. Алекс покачивал головой в знак того, что может только гадать о смысле, вложенном Уиллом в его послание. Неожиданно Саймон нарушил молчание. Он указал на мигающую иконку внизу экрана и воскликнул:

— Алекс, кто-то пытается к нам вломиться! Будто нарочно ждали, пока мы выйдем в сеть…

Он не договорил, и они оба всмотрелись в предупреждающий сигнал. На мониторе несколько раз сменились цвета, и антивирусная программа вывела на экран карту, показывающую, что их атакуют свои же хакеры — откуда-то из Великобритании. Изображение на мониторе свернулось в петлю, затем сосредоточилось в центре в виде зеленого вращающегося круга, в результате превратившись в квадрат.[32]

11

Люси все больше нервничала, что явно вредило ее сердцу. Но чем же тут поможешь? В пять часов ей нужно было уже стоять на пирсе Кадоган. Часы показывали полпятого, а она все еще была дома — прическа не закончена, туфли не выбраны.

— Соберись же, милая, — твердо сказала она себе. — На этот раз ты идешь на настоящее свидание с Алексом Стаффордом. Зачем же так волноваться?

Это случилось одиннадцать дней назад: с самого утра в понедельник, сразу после встречи с мистером Денемом, раздался телефонный звонок. Алекс как бы невзначай пригласил ее где-нибудь вместе пообедать — якобы для того, чтобы в неформальной обстановке обсудить вопросы подбора лекарств. Однако помимо нескольких минут, посвященных стероидам и колебаниям настроения, они вовсе не касались медицинских тем.

Для Люси тот ланч во многом стал первой вылазкой в реальную действительность и прошел под девизом «Прошу, зовите меня просто Алексом». Она почувствовала, что барьер преодолен и к работе явно примешивается элемент флирта. «Ну не удача ли это?» — спрашивала она себя. Алекс сидел напротив, улыбался, внимательно слушал, но о себе совсем не распространялся. Тем не менее начало общению было положено.

Люси казалось, что он с самого первого дня проявлял к ней ненавязчивый интерес, но она ни в чем не была до конца уверена. Алекс был из тех медиков, чей врачебный такт достоин всяческой похвалы, но сами они остаются абсолютно непроницаемыми. Так или иначе, она заметила, что с ней он менее разговорчив, чем с другими, он будто бы слегка стесняется, смущается, — по ее мнению, признак скрытого влечения. Однако это могло, наоборот, проистекать из-за отсутствия визитов к ней явного ухажера, а также семьи — ее навещали только Грейс и горстка коллег-зубоскалов, половина из которых были геями. Вполне возможно, что его намерением было разубедить ее в своей чрезмерной дружелюбности, предостеречь от неправильных выводов, основанных на его исключительном внимании к своей пациентке, и таким образом обозначить границы их деловых взаимоотношений. Все это более чем походило на правду — до тех пор, пока она не начала ломать голову над цветами, подаренными ей после операции. Тогда барометр качнулся в другую сторону, и Люси заново ухватилась за предположение, что, вполне возможно, разглядела в его взглядах то, чего в них изначально не было.

Выход из тупика открылся в понедельник, двадцатого октября, в полдевятого утра: «Люси, Кортни Денем просил меня поговорить с вами насчет вашего комплекса препаратов, и это прекрасный повод узнать у вас, не хотите ли вы сегодня со мной пообедать? Времени у меня, боюсь, не так много, но мы могли бы отыскать подходящее местечко неподалеку от больницы — такое, где соблюдаются все гигиенические рекомендации. У меня как раз есть на примете превосходное кафе».

Его тон был совершенно непринужденным, и Люси сама удивилась тому, как легко она приняла приглашение и как приятно ей было его получить. И это она — такая осторожная в завязывании серьезных романов, приятельница тысяче друзей по всему земному шару и муза жалкой кучки воздыхателей, среди которых не нашлось ни одного любовника! Романчики были не более чем увлечениями, а чувствам Люси воли не давала. Как только дело начинало принимать серьезный оборот, она удирала куда подальше. Однако тут речь шла о лечащем враче, и Люси рассудила, что увлечение в данном случае невозможно, а свидание за ланчем — абсолютно безопасное мероприятие.

Итак, ланч состоялся в миленьком садике ресторана «У Дэна», в пяти минутах ходьбы от Бромптона, погожим октябрьским днем и состоял из двух обычных блюд с минералкой. Люси вспоминала оживленное журчание собственного голоса, рассказывающего с различными юмористическими подробностями о ее житье-бытье и южноамериканских приключениях. Судя по всему, Алексу нравилось ее слушать. Люси вовсе не привыкла так откровенничать, но видела, что получается остроумно.

Он галантно довез Люси до дверей ее дома, и спокойная беседа все это время не умолкала ни на минуту. Затем — тишина. Шли дни. Люси неустанно прислушивалась, не зазвонит ли телефон, но вот досада — он молчал. Она поняла, что Алекс вынужден выдерживать с ней профессиональную дистанцию, поскольку по-прежнему остается ее доктором. Теперь круг его обязанностей по отношению к ней сузился до подбора антибиотиков и контроля во избежание отторжения сердца, но все это сводилось лишь к врачебному долгу, четким параметрам и в конечном счете к возвращению в реальность. Разумнее всего было его забыть.

Но Люси не могла. Она посоветовалась с Грейс. Для этого ей пришлось внести поправки в данное прежде описание ни к чему не обязывающего делового ланча. Люси рассказала подруге, что на протяжении целого часа они с Алексом оживленно болтали и то и дело принимались весело смеяться; впрочем, признала она, в разговоре он не упомянул ни одной личной подробности. Грейс предостерегла ее, мол, это не сулит ничего хорошего. Обычно слушает женщина, а мужчина вовсю перед ней разливается. Да, согласилась Люси, с ним было не так, но у нее возникло подозрение, что именно эта черта сообщает Алексу притягательность. Он ее чем-то заинтриговал, и дело даже не в том, что внешне он так привлекателен и в придачу разведенный страдалец с малолетним сыном. Слишком хлопотно, решила Люси про себя и успокоилась на мысли, что как только она снова выйдет на работу, то немедленно выкинет его из головы.

И вдруг, после девятидневного молчания, снова возникает Алекс и недвусмысленно приглашает ее в компанию, где будут его коллеги. Речь шла о хеллоуин-вечеринке для медиков его больницы. Помимо повода для встречи врачей обоих филиалов мероприятие преследовало и благотворительные цели. Доктор Стаффорд сразу предупредил, что оно не имеет ничего общего с костюмированными балами в Челси: билеты распространяются только среди персонала, студентов и друзей, но все сборы идут на медицинские нужды, поэтому если она прихватит с собой квинтэссенцию своего задорного настроения — «если» можно было сразу отмести, — то такой праздник ей пропустить никак нельзя, и сам он порадуется ему в полной мере лишь при условии ее положительного ответа.

— Я обещал смотреть за вами в оба, — добавил Алекс. — Такие увеселения иногда переходят в форменное буйство, особенно когда публика как следует подогреется. Мне об этом напомнил Амаль, когда я обмолвился, что хотел бы вас пригласить.

Опасаясь слишком обременить ее пока довольно шаткое здоровье, Алекс заверил Люси, что вечеринка займет часа два, не больше, — поездка по Темзе на прогулочной яхте; время ограничено высотой прилива и временем аренды. Он извинился за то, что им придется встретиться на причале, поскольку он в этот день дежурит в Хэрфилде и поедет прямо с работы. Зато он сам отвезет ее домой, но прежде они поужинают в спокойной обстановке — если Люси не слишком устанет.

— О, чуть не забыл… Это тематический вечер. «Души усопших из прошлого». Придумайте себе какой-нибудь костюм в меру своих возможностей.

Люси, не подобрав никакого подходящего ответа, почти безмолвно повесила трубку. Через два дня? Алекс даже не намекнул, в чем собирается явиться он сам, и она опасалась, что их пара может непреднамеренно оказаться дисгармоничной. Поэтому она воспользовалась подсказкой Грейс и выбрала Ариадну — тут тебе и нить, и все остальное для принца с интеллектом. Озорница Грейс сочла, что этот образ будет подруге в самый раз. Она предположила, что костюм в античном стиле скроет самые заметные из шрамов Люси, зато выставит напоказ все ее лучшие физические достоинства, как то: роскошные темные волосы и греко-романское лицо, длинную шею и миниатюрную женственную фигурку.

— Ведь цель у нас такая? — бесстрастно осведомилась она.

Наконец в паническом настроении, навеянном взглядом на циферблат, Люси закрепила в прическе оставшиеся шпильки и перламутровые заколки. Ее лицо обрамляли два темных локона, а остальную массу волос Люси подняла наверх и уложила пышным жгутом вокруг головы, что подчеркнуло прелесть ее шеи и плеч. Кремовый шелк античного наряда, сотворенного ею с завидным мастерством и в рекордные сроки, скромно обрисовывал грудь, подтверждая ее швейные таланты. Шелковый трикотаж струился вниз, облегая тело и придавая элегантную текучесть всему отражению в зеркале, которое Грейс охарактеризовала как волшебное. Несмотря на необходимость поторапливаться, Люси критически осмотрела все части своего туалета, завершив ансамбль с помощью барочных жемчужин. Они предназначались не столько для Алекса, сколько для чего-то невыразимого, непонятного даже ей самой. И вот теперь, на пороге «настоящего свидания», Люси, глядя на себя в зеркало, ощущала странное безразличие.

— Надень «Джимми Чу»,[33] — бесцеремонно вторглась в ее задумчивость Грейс. — Раз уж твой доктор перерос шесть футов, то тебе нужно как-то соответствовать. В них ты будешь не хуже любой кинозвезды и, главное, сможешь ходить!

Не теряя контроля над ситуацией, она обратилась к нервозному отражению Люси в зеркале, заверив подругу, что та выглядит очень даже привлекательно, и затем добавила:

— Но ты и сама не теряйся. Никакая туфелька на свете не поможет Золушке, если она упустит все до единого шансы!

Люси в ужасе взглянула на часы, схватила в охапку палантин и сумочку и как спринтер ринулась вниз по лестнице, на аллею Принца Уэльского. Там она вспомнила о своем бешено колотящемся сердце и немного замедлила бег, не желая испортить врачам выходной вечер незапланированным кризом. Люси очень надеялась, что такси вот-вот появится, иначе она рискует окончательно опоздать.

Ее пожелание было услышано, и белое такси — как раз под цвет ее наряда — описало плавный поворот на набережной Челси, доставив пассажирку к самому краю пирса. Люси сошла на мостовую и опешила: у ворот стояла Старуха с Косой. Костюм персонажа был устрашающе правдоподобен, словно его обладательница явилась сюда с рабочего места, едва закончив препровождать усопших в мир иной. Как ни странно, Люси стало немного не по себе.

Звучный голос спросил за ее спиной: «Кто эта богиня?» — и Люси едва не подпрыгнула от неожиданности. Обернувшись, она узрела типичного представителя венецианского Carnevale[34] — в изысканной маске в виде золотого листа, увенчанного короной. Маска была отделана украшениями из лакированной нотной бумаги и прикреплена к палочке. Когда она опустилась, перед изумленной Люси возник улыбающийся Алекс. Облик у него был поразительный, едва ли не байронический, и показался ей совершенно ему не свойственным. Волосы у Алекса чуть отросли и стали больше виться, а на лице проступила щегольская небритость. Люси так нравилось больше, поскольку это ему действительно шло, а сам он явился перед ней совершенно другим человеком — таким, какого она еще не знала, в новом ракурсе своей натуры. Значит, вот как выглядит на выходных безукоризненный Алекс… Или он просто решил притвориться на один вечер ради своей роли?

Пока она мысленно приводила восприятие в соответствие с его изменившейся физиономией, Алекс и сам сосредоточенно взирал на новый образ Люси. Вдоволь насмотревшись, он улыбнулся без всяких комментариев, но в высшей степени одобрительно, затем взял ее за руку и подвел к Старухе.

— Предъявите билеты на водную прогулку до Гадеса.[35] Побыстрее, пожалуйста, доктор Стаффорд и… богиня. Мы сейчас отчаливаем, и половина тех, кто на борту, уже общипаны.

Фигура в накидке лишь мельком взглянула на билеты.

— В салоне направо играет оркестр, напитки в баре налево или под навесом, на носовой палубе, — по лестнице наверх через бар. Приятного вечера.

Люси позабавил оживленный инструкторский тон Смерти. Едва они с Алексом успели ступить со сходен на яхту, как перед ними возникли двое в масках, переодетые призраками, и перекрыли проход.

— Тысячу извинений, добрые души, но надо заплатить перевозчику за путешествие в царство мертвых.

Призрак выставил вперед руку. Алекс достал из кармана десятифунтовый билет и протянул призраку, но его спутница перехватила купюру длинными белыми пальцами. Она потерла над ней пальцами другой руки, дунула, и деньги магическим образом исчезли. Женщина с достоинством поклонилась.

— Пожалуйте еще Троила для такой Крессиды,[36] добрый доктор, — просительно обратилась она к Алексу.

Тот снова полез в карман и вынул на этот раз пять фунтов.

— Скорее Элизабет Фрай[37] для вашего Чарльза Дарвина. Духи расступились.

— Верно, сэр, но ведь мы, попрошайки, вынуждены перемещаться из эпохи в эпоху, поэтому в процессе кое-что искажается, вы согласны?

Алекс рассмеялся.

— Это на добрые дела, вы же знаете. Благодарим вас, добрый сэр.

— Налево — напитки, направо — танцы? — предложил на выбор Алекс, когда они в нерешительности остановились в коридоре между залами.

— Давайте заглянем и решим.

Люси потянула на себя одну из дверей. На миг оглохнув от шума, оба увидели помещение, служившее живой репродукцией к Дантову «Inferno».[38] В искусственном мглистом дыму кружились костюмированные силуэты всевозможных эпох и видов. Их конечности дрыгались в воздухе подобно декоративной поросли. По бокам от двери стояли настоящие скелеты. Казалось, что танцующие размахивают над головой частями собственных тел, и все их скопление пульсировало в каком-то первобытном ритме. У Люси зародилось подозрение, что эти бутафорские штучки вовсе не взяты напрокат в театральной конторе, но она с трудом различала даже собственный голос, чтобы уточнить это у Алекса. Она была наслышана, какие шуточки откалывают студенты и какой жутковатый юмор демонстрируют медики-стажеры на подобных вечеринках: все это было явно не по ней.

Алекс с притворным ужасом захлопнул дверь в данс-холл, почти полностью устранив грохот.

— Налево — напитки!

Оба согласно кивнули, повернулись и вошли в дверь напротив. Бар, стойка которого располагалась в самой глубине, был также забит костюмированной публикой. Обслуживала клиентов компания во главе со взлохмаченным доктором Франкенштейном. Барные витрины были оформлены в виде интерьера анатомического театра. На полках выстроились стеклянные колпаки вперемежку с химическими ретортами, цветные склянки и прочие сосуды, содержащие образцы мозга, печени, почек, кистей, ступней — все это в формалиновом растворе.

— Дамиен Херст[39] почувствовал бы себя здесь как дома, — заметила Люси, пока они протискивались вперед.

— Пробирает до самого нутра, хотите сказать?

Алекс не сомневался, что ироничная Люси выдержит испытание, которое людям более робкого десятка пришлось бы явно не под силу.

— Здравствуйте, доктор Стаффорд, — поклонился Франкенштейн. — Может, вам с гостьей будет уютней наверху? Я буквально десять минут назад видел, как достопочтенный Аззиз поднимался туда, беседуя с одной из администраторш. Лестница там.

Он выразительно дернул правым локтем, умело открывая одной рукой сразу две пивные бутылки, затем ловко разлил все четыре бутылки, которые держал в обеих руках, по четырем стаканам.

— Пожалуйста, шесть фунтов, — обратился Франкенштейн к огненно-рыжей королеве Елизавете.

Та начала рыться в кошельке и тут же пожаловалась Алексу с сильным южнолондонским акцентом:

— Этот чертов корсет — сплошное неудобство, не правда ли? Она расплатилась, схватила пивные кружки со стойки обеими руками и стала прокладывать себе путь в толпе.

— Понятия не имею, — произнес Франкенштейн ей вслед, встретившись при этом взглядом с Алексом, который сморщился от еле сдерживаемого хохота.

Бармен выдал им на двоих полбутылки шампанского и свежевыжатый апельсиновый сок, а затем жестом пригласил их подняться на верхнюю палубу. У Алекса обе руки были заняты, поэтому Люси пристроилась позади, уцепившись за его плечо, и они оба стали пробираться через весь бар обратно, к вечерней прохладе.

Яхта уже поднималась в сумерках вверх по течению, когда они вышли на палубу, попав, как им показалось на первый взгляд, в самую гущу врачебной лондонской элиты образца года этак тысяча семьсот пятидесятого. Собрание произвело на Люси какое-то нереальное, запредельное впечатление, но через секунду она уже узнавала среди его членов некоторых знакомых по бесчисленным прежним перемещениям из одной больницы в другую.

Всего на палубе стояло и сидело около пятидесяти человек. Три юные медсестрички в длинных струящихся платьях захихикали при виде доктора Стаффорда. Три грации, определила Люси. Они заметили вынырнувшую из-за его плеча Люси и смиренно отвернулись, а затем затесались в толпу врачей-стажеров. Ординаторы о чем-то болтали с молодыми докторицами, пара жен приглядывала за мужьями-интернами. Старший персонал тяготел к административному составу и представителям правления. Вся мизансцена заключала в себе нечто непринужденно-наигранное, словно церемонная старинная кадриль.

Странно, Джейн Кук нигде не было — это сразу бросилось в глаза Люси. Она шепотом спросила о ней у Алекса.

— Стережет лавочку, — пояснил он. — Иначе бы непременно пришла. Больница для нее на первом месте, но она, конечно, расстроится, что не смогла пофамильярничать с Амалем в выходные. Она его боготворит.

— И я тоже. И вообще, они оба незаменимы.

Переносные калориферы обогревали пространство открытого кафе под тентом. Дополнительно его огородили прозрачными пластиковыми ширмами, сберегающими тепло, но не мешающими обозревать береговой пейзаж и саму реку. Недавним жутким, отвратительного вида декорациям словно оказалось не под силу вскарабкаться сюда по лестнице.

Амаль, нелепо экипированный под Скотта из Антарктики,[40] стоял у борта и увлеченно беседовал с двумя особами — высокой стройной брюнеткой и пышнотелой, но не менее привлекательной блондинкой. Когда Алекс с Люси проходили мимо, Амаль дружелюбно обратился к ним:

— Александр Великий, странно, что вы не облачились во что-нибудь македонское. Я очень рад, что вы дополнили нашу компанию. И ваша лучезарная спутница Люси. Вы просто восхитительны. Я этому ничуть не удивлен, но совершенно очарован. — Он завладел ее хрупкой ручкой и заглянул Люси в глаза, так что она прочувствовала всю искренность его комплимента. — Прошу, познакомьтесь. Эти две прекрасные дамы ко всему прочему замечательные врачи — Зарина Анвар и Анжелика Лерой. Они обе — главные хирурги, поэтому мы редко позволяем им отлучаться из Хэрфилда. Они ассистировали мне и мистеру Денему на вашей операции. Дамы, спустя шесть недель и в менее разобранном виде, чем вы видели прежде, позвольте наконец представить вам Люси Кинг, продюсера документальных телепрограмм.

Пораженная Люси вытаращила глаза на дам — одну, темноволосую, невозмутимо-изысканную, с безукоризненным маникюром, и другую, белокурую и жизнерадостно-веселую.

— Вы, как я вижу, удивлены, Люси? Какой бы я ни был замечательный, на такое продолжительное время мне не сосредоточиться — ваш случай занял около восьми часов, — поэтому я в строго определенные моменты поручаю своим «альтер эго» те нюансы, которые удаются им лучше, чем мне. Анжелика, например, безупречно накладывает микроскопические швы.

Анжелика, старшая из двух, белокурая версия Скарлетт О'Хары, подала Люси руку. Она заметила, что та любуется ее шикарным туалетом, и пояснила:

— Вам нравится мое платье? Все дело в том, что я просто обожаю ту эпоху. Меня сразу начинает одолевать ностальгия по дому.

— По дому?

— Ну да, Марди-Гра и все такое… Я сама родом из Нью-Орлеана.

Люси была очарована ее медовым голосом, сливавшим название города в один протяжный звук.

— Я здесь недавно и всего на год — по обмену, ради возможности поработать с мистером Аззизом. Он — один из величайших мастеров в нашей области и привносит нечто большее в свою деятельность, нечто «инакое». Поэтому я решила приехать и посмотреть собственными глазами. Как вы считаете, мистер Стаффорд? Ой, простите! Я хотела сказать, доктор Стаффорд!

В соседней группе их разговору с любопытством внимал старший администратор — сущее масло в руках Анжелики, — который тут же галантно поспешил ей на выручку:

— Ничего страшного, Анжелика! Только в Королевском хирургическом колледже могут прояснить загадку противостояния «мистеров» и «докторов». Я сам до сих пор ошибаюсь.

Алекс рассмеялся и кивнул в ответ на его слова: он и друзьям-то, до сих пор норовившим называть его «мистер», не мог растолковать их заблуждение, а не только озадаченной американской коллеге.

— Просто Алекс, Анжелика. А на ваш вопрос я, разумеется, отвечу «да»; я искренне уверен, что Аллах доволен, когда Амаль надевает халат и отправляется в операционную на очередное хирургическое сражение.

Люси не вполне уловила тон его высказывания, но Амаль широко улыбнулся:

— Не смейся над стариком, Стаффорд. Как бы то ни было, ты принадлежишь к христианскому миру, хотя сегодня кое-кто и пренебрегает библейским заветом почитать ближнего своего. Кстати, я пока не определился окончательно, верить ли в твое безбожие, поэтому останусь на прежних позициях и буду и впредь оказывать тебе уважение, как я охотно делал до сегодняшнего дня. В любом случае ты это заслужил. Во всех смыслах.

Затем Амаль снова обрушил все свое внимание на спутницу Алекса:

— Дорогая моя Люси, как все же чудесно, что мы видим вас сегодня здесь, среди нас, такую цветущую… Позвольте вашу шаль, она вам пока не понадобится: от обогревателей жара, как в летний вечер. А позже видно будет.

— Благодарю.

Интуитивно Люси поняла, что Амаль хочет помочь ей преодолеть преграду между доктором и пациенткой, но не смогла до конца побороть застенчивость. Она сняла палантин и отдала хирургу, а тот повесил его на спинку стула.

Алекс и высокая Зарина тем временем начали обсуждать что-то заумное, словно вернувшись к не оконченной прежде теме. Люси было приятно, что Алекс пытается исподволь втянуть ее в беседу; некоторое время она изображала заинтересованность и улыбалась, отвечая на заданные ей вопросы, но ощущала в себе неожиданную робость и обособленность от остальных. Перед ее глазами разыгрывалась интермедия неуловимых людских взаимоотношений, и, наблюдая за ней, Люси чувствовала, что земля буквально уходит из-под ног.

Ей подумалось, что вся их жизнь выражена в этой изысканной болтовне — химерическом покрове любых человеческих поступков. Не так отлично от телевизионного мира, но с другими участниками. Вернется ли она когда-нибудь к работе? Эта мысль упорно не покидала Люси даже сейчас, вдали от берега, в новой оживленной компании. Ладно, по крайней мере, благодаря этим людям она по-прежнему живет на свете.

— Люси, — услышала она чей-то голос, — вы хорошо знаете реку?

К ней обращался Кортни Денем со своим мелодичным тринидадским акцентом. Он стоял тут же вместе с женой, прислушиваясь к разговору, и сразу заметил, что Люси стало неуютно. Он потрясающе смотрелся в костюме Отелло.

— Здравствуйте. — Люси обрадовалась проявленному им вниманию и с облегчением отошла от Алекса в сторонку. — Нет, не слишком хорошо. — Она не знала, как обращаться к Денему вне больницы, поскольку по-прежнему приходила к нему на прием каждую неделю. — Хотя следовало бы. Я живу здесь уже довольно давно. Вроде бы в этом самом месте проходят состязания гребцов Оксфорда и Кембриджа?

— Совсем неплохо для колонистки. Верно: от моста в Хаммерсмите, под которым мы недавно проплывали, мимо Эйота в Чизвике вверх по течению.

Он неожиданно прервался, чтобы представить Люси свою Дездемону — женщину с полноватыми и соблазнительными формами, одного роста с супругом:

— Кэтрин, моя жена.

Она широко улыбнулась и заметила:

— Кортни говорил мне о вас, Люси.

— Мы живем вон за теми деревьями, в окрестностях Кастелнау в Барнсе, — показывал доктор. — А совсем скоро уже будет Мортлейк.

Все трое болтали без всяких церемоний. Если Люси и озаботилась на мгновение тем, что, возможно, нарушила формальные границы в общении с супругами, то тут же решила, что в этом нет ничего зазорного. Она внимательно следила за указующим перстом Кортни, обращавшего ее внимание на красоты пейзажа, и вдруг комментарий доктора прервался из-за неожиданного крена судна. Все еле удержались на ногах, а ведерко с шампанским и бокалы слетели со столиков на палубу. Яхта резко развернулась по направлению к берегу, нырнув носом оттого, что двигатели тут же дали задний ход. Клаксон три раза предупредительно прогудел, заставив Люси подскочить от неожиданности, и все собравшиеся на палубе с любопытством повернулись, чтобы взглянуть на причину беспорядка.

От зрелища, открывшегося отдыхающим с верхней палубы, все затихли. Из-под носа яхты появилась барка. Люси даже трудно было представить, что лодка может быть такой красивой — безупречная до последней детали, элегантная, ало-золотая. При виде ее три грации не могли сдержать восхищенных вздохов и восклицаний.

Даже в янтарных проблесках сумерек Люси с необыкновенной ясностью разглядела пассажиров лодки. Вдоль лееров по обоим бортам выстроились горнисты; гребцы изо всех сил налегали на весла, чтобы их судно не находилось в кильватере возвышавшейся над ними прогулочной яхты. Под балдахином, шитым золотом, теснилась группка людей в нарядах вельмож. Один, выделявшийся из небольшой компании, поражал особым великолепием костюма; рядом с ним стоял человек в темной мантии и с массивным крестом на цепи.

Кино снимают, подсказало Люси профессиональное чутье, но декорация была воистину изумительной. Смета проекта, должно быть, превышала даже дорогостоящие голливудские постановки. Но почему эта барка здесь, на Темзе, да еще в Хеллоуин? Неужели итальянский посол решил устроить для себя личный венецианский карнавал? Или это развлекаются какие-нибудь юные знаменитости? Но Люси никого не узнавала среди костюмированного сборища. А лодка плыла себе дальше по реке под взглядами почти двух сотен пар глаз, и люди в ней оставались в блаженном неведении относительно переполоха, вызванного их бесцеремонным пересечением с курсом другого судна.

«Можете быть уверены, большинство наших медицинских собратьев скоро так наклюкаются, что с трудом вспомнят, какой сегодня день недели. Похмелье — это же уважительная причина!» Люси услышала, как острит где-то неподалеку по этому поводу Алекс, и сама хихикнула, а потом неожиданно вздрогнула. Что же все-таки она видела?

Двери танцевального салона внизу распахнулись, и кое-кто из его обитателей ринулся на верхнюю палубу, чтобы разузнать, в чем дело. Шум возрос стократно — по крайней мере, в восприятии Люси. Но, перекрывая все прочие звуки, по реке разнесся пронзительный трубный клич — это герольды дунули в горны на незначительном расстоянии от Люси.

— У этих тоже хеллоуин-вечеринка, — произнес рядом с ней манерный мужской голос с южноафриканским акцентом.

— Вряд ли, слишком уж прилизанно. По-киношному, — ответил его спутник.

— Это опера, милый. Сесила Б.[41] там не наблюдается. Хотелось бы и мне к ним. Какие божественные костюмы! Ты только приглядись к этому пышному красавцу с плащом через плечо. Рисковый, как лорд Байрон. Спорим, что такой не скучает без внимания!

— Да уж, они нас перещеголяли, — откликнулся тот.

— Пойдем съедим по бутербродику. О-о, душечка, у тебя потрясающее платье, — проходя мимо, склонился к Люси первый, и парочка устремилась прочь.

Люси не обратила никакого внимания на их реплики и так же не заметила, что сзади нее прошел Алекс; все ее внимание было сосредоточено на людях в барке. Они, в свою очередь, тоже смотрели в ее сторону — ей почудилось, что прямо на нее: лица и взгляды их всех были обращены к Люси на яхте. Темноволосый человек в бархатном облачении не отрывал от нее магнетических глаз, словно давний пропавший друг. Целую вечность, длившуюся секунды, они не могли разъединиться, освободиться от наваждения.

Великолепная барка меж тем подошла почти вплотную к планширу яхты, и человек что-то произнес с сильным акцентом. До Люси донеслась экзотическая мешанина запахов: роза и лайм, разбавленные кошачьими, канализационными и кухонными ароматами. Непонятно… Слова незнакомца отдались в ней мощным ударом колокола: «Sator Arepo Tenet Opera Rotas». Они прозвучали в ее сознании так отчетливо, словно сам он стоял рядом с ней.

«Сцилла» разминулась с баркой, покачиваясь на крупной ряби, быстро вынесшей ее на простор Темзы. Сначала между их бортами возникло турбулентное завихрение, а затем волны прилива окончательно разлучили оба судна. Барка обрела устойчивость и направилась, как показалось Люси, к ступеням, поднимавшимся от реки к садику. По соседству с ним располагалось несколько домов; едва различимая в сгущающихся сумерках улочка уводила от берега к церковке.

Сердце Люси, что называется, упало: мир вокруг будто лишился звуков, как бывает, когда с головой уходишь под воду и эхо страха заполняет все пространство. Гости на яхте теперь казались ей ненастоящими, хотя Люси ощущала тепло от близкого присутствия Алекса.

Ей было ясно видно то, что происходило на берегу. Через сад к реке спешил высокий бородач в чем-то вроде университетской мантии, за ним — еще люди. Пассажиры барки тем временем стали высаживаться на ступени причала. Снова раздался трубный клич, но теперь не чистый и звонкий, а резкий, словно от надтреснутого колокола. Что за удивительная свита, и забавное же сборище! Все его участники были облачены в превосходные костюмы под старину, трубачи щеголяли алыми одеждами, а «профессор» в мантии низко поклонился царственному предводителю процессии, прибывшей по воде. Иностранец — возможно, монах, хотя и в несообразно пышном одеянии, — с которым Люси встретилась взглядом, вышел из лодки; за ним последовали несколько нарядно одетых вельмож и прочие менее значительные сопровождающие. Все они на миг повернулись к яхте, послав Люси сдержанное приветствие, и затем двинулись прочь по садовой лужайке в ускользающем вечернем свете.

Всеобщее молчание на яхте понемногу нарушили отдельные реплики, высказанные вслед необычайному зрелищу.

— Кто-то устроил шикарный маскарад, — предположил один.

— Просто сногсшибательно! Представляю, как этот кто-то набегался, чтобы такое организовать, — откликнулся другой.

Еще один произнес нервно:

— А по мне, так в этом есть что-то зловещее. Подглядывали за нами, будто шпионы какие.

Шум усилился и снова утих, как только танцующие вернулись в салон, сначала открыв, а затем притворив за собой двери. Яхта достигла конечного пункта своего путешествия, там развернулась и устремилась теперь вниз по течению. Люси была молчалива, и Кэтрин Денем тоже о чем-то задумалась, склонив голову набок. Они дружелюбно переглянулись, но ни одна не произнесла ни слова.

— Такое впечатление, будто они явились сюда прямо из дворца Хэмптон-Корт,[42] — прервала Анжелика глубокие размышления Зарины. Она радовалась, как ребенок, допущенный к некой торжественной церемонии. — Через брешь во времени, соединившую мир мертвых и мир живых.

— Киностудия «Туикнем», больше некому, — безапелляционно возразила ее коллега.

— Но они точно из Оксфорда, — произнесла Люси, ни к кому не обращаясь.

Алекс и Амаль только что отделались от своей группы и теперь стояли по бокам Люси, а она, подавшись вперед, все не могла оторваться от леера и вглядывалась через потемневшую водную гладь в береговую линию, отыскивая там следы ало-золотой барки и каменного схода, на который высадилась странная компания.

Алекс тоже осматривал всех и вся, повторяя про себя странные слова, прочитанные им вместе с Саймоном две недели назад: «Sator Arepo…» От его мягкой ладони, которой он коснулся спины Люси, исходило тепло, но, почувствовав, что девушка дрожит, он проворно подхватил шаль и укутал ею плечи Люси.

— «Строку к строке перо кладет»,[43] — тихо заметил Алекс, а погруженный в созерцание реки Амаль только кивнул.

Все замолчали. Яхта уже миновала плес Мортлейк, а они по-прежнему предавались каждый собственным думам. Показался шпиль церкви Святой Марии и сам Мортлейк за чередой прибрежных хибарок, но под густым покровом темноты уже невозможно было различить еще недавно отчетливо видимые строения. С яхты просматривались пакгаузы, паб, нарядный георгианский особняк, но великолепную барку, ступени и людей на них поглотила ночь.

15 июня 1583 года, Мортлейк

Парадная королевская барка преодолевает прибывающую воду прилива на Темзе и направляется к береговому сходу на плесе Мортлейк. На миг она сильно кренится от ряби, вызванной встреченным незнакомым кораблем, и ее пассажиры недовольно восклицают и вскрикивают. Им чудится, что в июньский день ворвались осенние ветра. На Темзе всегда очень оживленно, но простые смертные обязаны уступать дорогу судам ее величества.

Синьор Бруно успокаивает попутчиков: «Она не из смертных. Она проникла сюда из царства мертвых. Богиня. Ангел света. Лунина,[44] светоносная». Он говорит по-английски с сильным итальянским акцентом, что придает его речи преувеличенную четкость. Кто-то уже торопится навстречу барке, и синьор Бруно делает ему знак рукой.

На берегу появляется высокий человек, стройный и красивый. У него открытое лицо с заостренной бородкой, он облачен в светлую накидку со свободно свисающими рукавами, какую обыкновенно носят живописцы. За ним сбегаются его жена, слуги и целый выводок детишек; видно, как они несутся по саду, среди домов и надворных построек, торопясь к причальному сходу. Человек, очевидно, надеется, что барка сделает здесь остановку, совершая обратный путь из Оксфорда в Лондон. Королевские герольды, дуя в рожки, возвещают прибытие его королевского высочества лорда Альберта Ласки, паладина Шираза, вместе с его харизматичным другом и учеником, царедворцем сэром Филипом Сидни, и прочими их товарищами. Надежды человека на берегу оправдались.

В последние дни Джон Ди нетерпеливо следит за развернувшимися в Оксфорде обширными дебатами. Кажется, будто сама река несет слухи о них вниз по течению. Доктору Ди чрезвычайно любопытно встретиться с печально известным итальянским монахом Джордано Бруно, повергшим университет в подлинное смятение. Итальянец выставил на всеобщее обсуждение ряд своих научных и философских идей, которые, по мнению Ди, находятся за пределами понимания — а значит, и одобрения — консервативных университетских старейшин, за что Бруно обозвал их всех педантами. Они, в свою очередь, нарекли гостя шарлатаном, но одновременно против него были выдвинуты и более суровые обвинения — в ереси и богохульстве. Он поделился своими воззрениями на бессмертие души и на учение о ее реинкарнации, а еще рассказывал о других солнечных системах и солнцах, коих множество и кои есть самостоятельные источники света, тогда как планеты суть только его отражение. Теория Коперника гелиоцентрична: Солнце есть средоточие мира; Бруно же говорит о теоцентрической вселенной, средоточие которой — Бог.

Ди очень увлекли эти идеи — потребность находить Бога в окружающей природе, в свете солнца, в красоте пробивающихся из-под земли растений. «Мы сами, — недавно говорил он друзьям, — и все, что мы называем нашей собственностью, приходит, затем исчезает и вновь возвращается». Впечатляющее предположение, спорное и, пожалуй, немного необычное. Но как бы там ни было, Ди пришел к заключению, что научная деятельность Бруно пролегает в ближайшем соседстве с его собственными изысканиями, которые он хотел бы углублять и впредь.

— Сиятельный принц, ваше посещение делает мне честь, за которую я должен славить Господа. — Ди приветствует облаченного в бархат человека глубоким изящным поклоном. — Лорды и джентльмены, я приглашаю вас посетить мое жилище и библиотеку.

Последние слова более всего обращены к молодому придворному, который учтиво кланяется в ответ, а затем пожимает хозяину, своему давнему наставнику, обе руки в знак сердечной дружбы. Они отворачиваются к реке и некоторое время смотрят на водную гладь.

Доктор Ди исподволь изучает невысокого смуглого неаполитанца. Безразличный к требованиям этикета, тот, не отрывая взгляда от реки, простодушно спрашивает у Ди:

— Вы видели ее? Ту темноволосую красавицу?

Старец неторопливо, задумчиво кивает, обозревая ширь реки, где вдали постепенно пропадает из виду ярко освещенное судно, предупредившее своим появлением прибытие его друзей. Корабль-призрак, решает Ди. Он снова оборачивается к гостю и схватывает его за руку.

— Синьор Бруно, это необыкновенное видение. Но иногда бесы могут соблазнять нас в образе светлых духов.

Синьор Бруно остается неколебим:

— Она хоть и темна с виду, но суть у нее наисветлейшая. Кетер на каббалистическом древе указывает нам, что светлое начало управляет нашими помыслами и деяниями. Разве вы не слышали ее? Она — бриз, колеблющий струны Аполлоновой лютни. Когда любовь заговорит в полный голос, она примирит всех богов, а уж они попросят небо благословить их согласие. Sator Arepo Tenet Opera Rotas.

— Бог держит в своих руках все мироздание, — по-английски завершает его мысль Ди. — И как необычен, сложен и чудесен этот мир!

Они поворачиваются и вместе догоняют остальных, которые через лужайку уже направляются к дому.

— И все же она божественна, — шепчет Бруно, еще раз оглянувшись на исчезающее вдали видение.

12

Вернувшись на пирс, Алекс заботливо приобнял Люси за плечи — она уже успела накинуть свой жакет-рококо с золотой каймой — и сразу повел к машине. Он не мог простить себе то, что подверг ее риску, не выждав достаточно времени после операции. Выписавшись из больницы, Люси не обнаруживала никаких болезненных отклонений и вообще была образцовой пациенткой, выздоравливающей точно по расписанию. Но сегодня вечером она вдруг странно притихла: что-то совершенно вымотало ее во время прогулки. Больше всего Алекс боялся, как бы Люси не простудилась: кожа у нее была прохладная; если ею тотчас же не заняться, последствия могли оказаться катастрофическими. Поэтому врач немедленно потеснил в нем мужчину, и доктор Стаффорд повез пациентку прямо в больницу Бромптона. Отняв руку от руля, он быстро стиснул, затем потер ее холодные пальцы, что могло обозначать и заботу, и осмотр, и привязанность. Люси решила, что жест Алекса можно было бы счесть почти романтичным, если бы не откровенное выражение испуга на его лице.

Они вошли в больницу через боковые двери, и Люси утешилась хотя бы тем, что он просто повел ее в лифт, не усадив для начала в кресло-каталку. Отыскав свободную палату, Алекс подключил Люси к кардиографу и только тогда обрел свойственную ему непоколебимость. Он спокойно раздавал инструкции, а пара врачей-практикантов с изумлением наблюдала, как доктор Стаффорд вдруг оставил свою привычную роль иммунолога и решил тряхнуть стариной в образе всезнающего ординатора. Но Алекс никому и ни за что не доверил бы Люси.

— Неужели я и вправду на пороге смерти? — спросила Люси, ошеломленная тем, какой переполох поднялся из-за нее, и попыталась сгладить драматичность ситуации: — Мне казалось, что сегодня вечером она препоручила меня вам — там, на пирсе.

Стараясь говорить игриво, она и в самом деле волновалась куда меньше, чем сам Алекс, но интуитивно почувствовала, что ее надежды на возможное сближение с ним исчезают точно так же, как с его лица исчезло шутливое выражение, едва он удостоверился, что ее знобит.

— Я, конечно же, слишком раздуваю трагические эпизоды нашей комедии, — попытался сострить Алекс. — Но я по натуре человек осторожный и прошу за это на меня не обижаться.

— Наверное, слышать такое очень лестно, — попыталась поддразнить его Люси, но Алекс не мог сейчас думать ни о чем, кроме текущей задачи, и остался глух к ироническим ноткам в ее голосе, которые любой другой расценил бы как заигрывание.

Амаль, которому надоели обращенные к нему смешки вездесущих «скелетов», вскоре тоже явился в больницу, несмотря на увещевания Алекса не портить себе остаток вечера.

— Неужели нам удастся отвлечь тебя от твоей любимой иммунологии и залучить обратно? — Он с улыбкой наблюдал, как Алекс сам измеряет Люси давление и полностью распоряжается ситуацией. — Мне кажется, ты перестраховываешься, но я нарочно пришел, чтобы убедиться, что мое компетентное мнение и интуиция в ладу между собой. Ужин у меня уже заказан, но вполне может подождать полчасика.

Вид у Люси был виноватый: этого бы ей совсем не хотелось. Тем временем датчик щелкнул и вывел на монитор показатели. Амаль одобрительно захмыкал, хотя и согласился с Алексом, что его пациентка выглядит слегка изнуренной, а температура ее тела ниже нормы.

— Однако повода для волнений нет и взяться им неоткуда. Об ангиограмме даже речи не идет. Сердце сильное, бьется отменно. Нервные окончания, разумеется, пока не прижились, но сам орган здоров. Тем не менее, Люси, вы что-то бледны, а по вашим глазам я вижу, что сегодня вечером вы словно чего-то испугались. Поэтому я вынужден согласиться с моим коллегой. — Он с хитроватой улыбкой посмотрел через плечо на Алекса и добавил, успокоительно улыбнувшись ей: — Наверное, придется оставить вас здесь хотя бы до завтра, а там посмотрим. Доктор Стаффорд, под мою ответственность.

Алекс был благодарен Амалю за то, что тот взял ситуацию под личный контроль. Когда он отошел на минутку, чтобы позвонить Грейс и предупредить, что ее соседка остается ночевать в больнице, Люси выразила хирургу свое разочарование с видом ребенка, чьи надежды рухнули прямо на именинах.

— Таким способом он хочет показать, что вы ему небезразличны. — Аззиз искренне пытался утешить Люси, лучше ее самой разбираясь в развитии ее чувств. — Думаю, он заблуждается относительно предосторожностей — вы, скорее всего, просто немного переохладились на яхте. Наверное, можно было бы обойтись горячей ванной и после нее сразу лечь в постель, но никогда не помешает выполнять то, что предписано. Ведь прошло всего чуть больше полутора месяцев после операции.

Люси покорно кивнула:

— Да, такой неуклюжий уход с вечеринки как раз в моем стиле. Можно даже сказать, что это привычка, которую я выпестовала за целую жизнь.

И она подавленно взглянула на хирурга. Амаль склонился к ней и посмотрел на нее поверх очков:

— Вам незачем торопиться. Надо просто свыкнуться с мыслью, что время теперь на вашей стороне. И сторона эта — со знаком «плюс». Ваш пульс и артериальное давление в норме, вы даже слишком здоровы, чтобы оставаться здесь. Я очень доволен ходом вашего выздоровления. Совсем скоро вам сделают плановые биопсию и «эхо», а ближе к Рождеству соберем мини-МОТ,[45] а это очень обнадеживающий знак. Нынешний маленький инцидент, по моему мнению, не имеет ничего общего с отторжением — и Алексу это известно лучше, чем кому бы то ни было. У него на такие вещи особенное чутье.

Когда обладатель особенного чутья вернулся, Амаль счел уместным напомнить им обоим, что у него для ужина зарезервирован столик, за которым его дожидается приятная компания из двух человек.

— Я вполне доволен ЭКГ, Алекс, «эхо» делать не стоит. Обойдемся антибиотиком, а завтра утром отпустим ее. К этому времени она успеет проголодаться. — Он плутовато улыбнулся: — Своеобразная была вечеринка, не правда ли?

Уже в дверях Аззиз обернулся и обронил Алексу:

— «И вспять его не повернет».[46]

Алекс и без предупреждения понял, что не следует больше упоминать о странном происшествии на реке, хотя услышанная фраза до сих пор стояла у него в ушах. Она сразу напомнила ему про необычный антивирус, поставленный Уиллом на свой ноутбук. Отныне все происходившее вокруг Алекса, казалось, содержало в себе отголоски и напоминания о загадочном квадрате «Sator», и он снова вспомнил о письме брата — о беспрерывной реке мыслей — в свете сегодняшней прогулки по вечерней Темзе. Алекс понимал, что ни Амаль, ни Люси не согласятся признать существование сугубо рационального объяснения происшедшему. Он проводил уходящего Аззиза задумчивым взглядом, затем снова повернулся к Люси.

Неземная богиня уступила место хрупкому созданию в больничном халате, и Алексу пришлось временно взять на себя обязанности кастелянши и повесить изумительное произведение швейного искусства на подбитые ватой «плечики», которые он захватил с собой на обратном пути нарочно для этой цели. Люси казалась измученной, но ее прояснившееся лицо сияло. «По мудрости она сравнится с самой Афиной, — подумал он, — но так же ранима, как Флоренс Домби или Кэтрин Морланд:[47] тоже брошена в большой свет без родительской опеки. Момент явно не подходящий, чтобы оставлять ее здесь одну».

— Мне нужно закончить кое-какие записи по осмотрам. Вас не потревожит, если я присяду вот здесь и займусь ими? — Он указал на стул возле ее кровати. — Мне хотелось бы самому немного понаблюдать за вами.

Люси отважилась выразить улыбкой свое недоумение.

— Не то чтобы я не доверял стажерам, — пояснил Алекс, — хотя некоторые из них уже больше тридцати часов на ногах. Но так меня не будет мучить чувство, что я где-то что-то упустил.

Впервые за этот час Люси внешне успокоилась и кивнула, не полагаясь на тон своего голоса. Алекс вгляделся в ее лицо и, увидев в нем то, что искал, улыбнулся в ответ.

— И все же вы должны попытаться уснуть, Люси, — не позволяйте мне мешать вам в этом.

Она, как послушная девочка, немедленно закрыла глаза и погрузилась в сон, который в мгновение ока опустился на нее — сначала населенный нарядными вельможами из той великолепной барки, а затем плавно перешедший в пронизанное холодом видение. Бедно одетый человек стоял на коленях перед креслом, на котором восседал некий богач в роскошной тяжелой красной мантии с парчовой отделкой. Человек, стоящий на коленях, на первый взгляд не внушал доверия; Люси разглядела, что он тщедушен и угрюм, а вся его одежда состоит из грубой шерстяной рубахи, вероятно раньше служившей монашеской рясой. Она понимала, что богач сейчас произнесет ему свой приговор, но коленопреклоненного человека это почему-то совершенно не заботило, и он не обращал на своего судию никакого внимания. Жмурясь на блеклый зимний дневной свет, он искоса поглядывал на мост, видный в узкие прорези окон помещения, в котором они оба находились, и вдруг она услышала его голос, обращенный к ней: «Это Понте Сант-Анджело, Луцина». Человек проник взглядом в самую ее душу, так же как ранее этим вечером. Она попыталась улыбкой приободрить его — это был тот самый человек с барки, монах. «На этом мосту, — бесстрастно пояснил он, — Беатриче Ченчи, двадцати пяти лет от роду, была обезглавлена за убийство собственного отца, совершенное ею после того, как он неоднократно ее изнасиловал. Ее старшему брату также выпустили кишки и четвертовали здесь же за год до ее казни. Его святейшество пожелал на их примере дать урок всем нечестивым семействам».

Люси совершенно растерялась, не зная, что ответить на его слова, но затем увидела, что человек уже отвернулся от нее и от окна, снова обратив взор на богача в красном. Он заговорил голосом таким же звучным, что и этим вечером на реке: «Церковь осквернена, ваша светлость. Она утратила связь с истинным учением апостолов. Они убеждали людей проповедями и собственным благочестивым примером. А ныне те, кто не желает быть католиком, вынуждены претерпевать страдания. Теперь не любовь, а сила призвана приводить сомневающихся к "истине"».

Он неспешно отвернулся от человека, от которого зависела его бренная участь, и снова воззрился на светлое видение Люси. Именно к ней он обращался, словно одержимый, беседующий с ангелами: «Верь, Лунина, человеческая душа — единственное сущее божество. Но как же нам чествовать ее?»

Собеседник — Люси решила, что это, вероятно, кардинал, — что-то неразборчиво внушал коленопреклоненному человеку, будто уверяя его, что тот — сам себе злая участь, узилище, от которого он добровольно выкинул ключи. Затем голос человека в красном возвысился настолько, что Люси ясно услышала, как тот обратился к надзирателям: «Передайте его городским властям, и пусть они совершат над ним, что надлежит; но проследите, чтобы его казнили по возможности милосердно — без пролития крови».

Люси увидела, что монах все это время стоял на коленях не по своей воле; теперь он поднялся и выпрямился во весь свой скромный рост. «Вы гораздо больше боитесь произнести этот приговор, чем я — его услышать», — вымолвил он совершенно ровным голосом, лишенным всякого страха или гнева. Все примолкли, услышав его слова.

Бестелесная, лишенная всяких физических сил, Люси наблюдала за развернувшейся перед ней драмой. Словно зачарованная, слушала она стук башмаков по каменному полу, смотрела на морозное дыхание участников мистерии, сама ощущала холод, хотя ее расслабленная земная оболочка в этот момент находилась очень далеко. Люси едва пошевелилась в постели и сквозь дрему ощутила прикрепленные к ее груди датчики, увидела призрак ангела, сидящего подле с поникшей головой, а затем сомкнула тяжелые веки и окончательно погрузилась в сон.

* * *

Когда она проснулась, стояло солнечное утро. Люси чувствовала себя легче перышка, и ее сердце отстукивало музыкальный ритм, вторя ее новым впечатлениям. На стуле у постели никто не сидел, зато там лежала ее дорожная сумка — вероятно, Грейс удружила. На тумбочке Люси обнаружила миниатюрный букетик крошечных пунцовых розочек и записку, написанную перьевой ручкой:

Спящей Ариадне — к моменту пробуждения. Сегодня я с сыном, а завтра свободен. Вы отважитесь пообедать со мной в Мортлейке в небольшой компании друзей?

Подпись внизу гласила: «Алессандро» — его «альтер эго» со вчерашней вечеринки. Доктор снова оставил свои позиции, и появилась надежда на возвращение мужчины. И верно, ей ужасно интересно было бы увидеть Мортлейк еще разок — при дневном свете.

— Поставить их в воду? — услышала она жизнерадостный голос медсестры.

— Нет, — ответила Люси с блаженной улыбкой. — Спасибо, я сейчас ухожу, а цветы заберу с собой.

13

На кровать были брошены уже три отвергнутых костюма. Шан очень хотелось хотя бы внешне источать уверенность, которой ей на самом деле не хватало. Профессия стилиста, превратившаяся у нее во вторую натуру, обязывала ее с особой тщательностью относиться к подбору гардероба, который не создавал бы никаких хлопот и смотрелся бы небрежно, словно она в последнюю минуту накинула на себя что попало, потрафив тем не менее обложке «Вог». Но что с ней творится? Искусство непринужденного лоска сегодня явно не давалось Шан.

По просьбе Кэлвина запланировано было вначале дойти пешком от Барнс-Коммон до Мортлейка. Шан раздумывала: туфли без каблука или ботинки? Затем обед в старинном пабе у реки, поэтому к женственному наряду следовало добавить практичность. Это тебе не «Айви».[48] К тому же для раннего ноября день выдался промозглый. Нельзя было и перещеголять своего нового бойфренда. А еще надо было учесть, что лучший друг прежнего любовника всего лишь второй раз встречается с ее сравнительно «новой» пассией, что тоже служило поводом для беспокойства.

Но хуже всего был страх неодобрения со стороны Алекса — неотступная тревога, что он, чего доброго, осудит замену его исключительного брата на кузена, которого сам-то видел всего раз в жизни, да и то на похоронах Уилла. Все тогда были так потрясены, что не думали об этикете. Шан показалось, что Алекс холодно обошелся с Кэлвином. Что ж, это вполне объяснимо… Может статься, что Алекс в тот день вообще был где-то далеко, в себе? Тем не менее в переполненной приходской церквушке он произнес панегирик без всякой дрожи в голосе. Его великолепная прочувствованная декламация рассеяла печаль даже у Саймона, понуро сидевшего рядом с ней; он с признательностью взглянул на оратора и, просветлев, прислушался к его задушевным словам, пронизанным тонким юмором. Шан до сих пор не могла удержаться от слез, когда вспоминала фразу, которой Алекс завершил надгробную речь: о том, что все наше существование лишь почва для грез и «сон — завершенье куцей жизни нашей».[49] Бывало, и Уилл цитировал ей эту строку из «Бури», словно бы намекая на собственную участь. В горле у Шан сжалось, но она решительно пресекла рыдания. На сегодня и так всего предостаточно.

Раздался звонок домофона, и Кэлвин сообщил, что уже поднимается. Пора было успокоиться и наконец на чем-нибудь остановиться. Шан быстро накинула розовый пиджачок с разрезами и разноцветными пуговицами на обшлагах, а затем еще приколола на лацкан шелковую розочку. В нем она выглядела необычно и стильно, в общем, соответственно случаю. «Уилл меня бросил, — сказала она самой себе, — поэтому вряд ли они будут сильно протестовать, что в моей жизни появился кто-то другой. Алекс всегда проявлял ко мне участие и не станет изводить меня за это». Однако она и сама не могла объяснить, почему беспокойство и нервозность по-прежнему не покидают ее.

* * *

Алекс избавил Люси от воскресного одиночества, придя ровно к одиннадцати и тут же отметив, что болезненные призраки пятничного вечера, очевидно, унеслись прочь. Она собрала свои темные волосы в высокий хвост, стянув его косынкой, отчего показалась ему невинно-чувственной, но все такой же обворожительной. Пока они спускались к машине, Алекс нежно держал ее за руку. Они принялись непринужденно болтать. Алекс решил заранее посвятить Люси в подробности предстоящей встречи, опасаясь, как бы его приятели ненароком не обескуражили ее. Он объяснил, что идея собраться принадлежит его кузену, которого он даже толком не знает; тот через несколько недель отбывает в Штаты и поэтому предложил увидеться. Из-за плотного расписания Алекс мог согласиться либо на сегодня, либо на неизвестно когда. Он нарочно опустил сложные перипетии личной жизни своего родственника, поскольку еще до конца не решил, как он сам к ним относится, хотя на первый взгляд не видел, какие тут могут быть возражения.

Когда Алекс припарковался на Вудланд-роуд позади машины Саймона (явно полноприводной), тот махнул рукой и одобрительно присвистнул при появлении Люси. Алекс предложил ей локоть, подвел к приятелю и, крепко пожав ему руку, представил свою спутницу. «Вот это да! — подумал про себя Саймон. — И почему врачам всегда так везет?»

— Мы с вами уже виделись? — незамедлительно поинтересовалась Люси.

Ей необыкновенно импонировало открытое умное лицо нового знакомого.

— Я бы непременно запомнил.

Учтивость Саймона не всегда стоило принимать за чистую монету: как и Уилл, он на все глядел чрезвычайно критически, а склад ума имел самый язвительный, что, конечно же, не позволяло ему угождать общественному мнению. Тем не менее барышня оказалась обезоруживающе хорошенькой, и он чистосердечно прибавил:

— Но я очень рад, что мы встретились сейчас.

Люси без стеснения улыбнулась Саймону, чувствуя себя своей в этой компании.

— Шан и Кэлвин обещали ждать нас где-то у утиного пруда, — равнодушно обронил Алекс.

Саймону оставалось только догадываться, что тот чувствует на самом деле.

— Любопытно узнать, какой он, этот Кэлвин, — подхватил он. — На похоронах я с ним даже не поговорил.

Люси притихла. От Амаля она слышала о недавней непоправимой утрате в семье Алекса и понимала, что призраки еще не успели обрести покой. Сам он ничего ей не рассказывал, а она пока недостаточно знала его, чтобы затрагивать эту тему. Как ни хотелось Люси открыть Алексу, что она знает о его горе и бесконечно соболезнует, но она все же решила с этим подождать. Возможно, однажды вечером он сам придет в нужное расположение духа и за бокалом хорошего вина разоткровенничается с нею. Ей очень хотелось, чтобы такой вечер поскорее наступил: подобный доверительный разговор ознаменовал бы для нее серьезную перемену.

Пока шли через Коммон, мужчины болтали о том о сем. Наконец они заметили впереди парочку, поднимавшуюся от пруда им навстречу. Когда те приблизились настолько, что Люси рассмотрела их лица, она отчего-то почувствовала себя неуютно. Их представили друг другу. Алекс проявил необыкновенную обходительность и дружески обнял девушку. Саймон выказал к ее бойфренду нарочитое расположение, а саму ее нежно чмокнул в щеку. По всей видимости, кузен не очень им нравился. Люси почувствовала, что и ей он совсем не симпатичен, непонятно почему. Кэлвин был приятным на вид, со вкусом одетым молодым человеком. Его светлые волосы, казалось, скрипели от чистоты, а изящный костюм состоял из пиджака шоколадного цвета, модных летних брюк и рубашки с пристежным воротничком. Однако Люси сразу почувствовала по отношению к нему настороженность — совершенно некстати, рассудила она: как-никак, он приходился Алексу кузеном.

Но экзотическая девушка рядом с ним — Люси решила, что она на год или два старше ее, — была попросту ошеломительна. Она напоминала воплощенное полотно Россетти[50] — с ярко-рыжими кудрями, топ-модельным ростом и неким магнетизмом, источник которого было невозможно угадать. Люси сразу же потянулась к ней. Девушка, по-видимому, принадлежала к числу людей общительных, но при этом в ней сквозила некая незащищенность. Люси почувствовала в ней внутренние терзания, причину которых пока не знала.

Шан, в свою очередь, придирчиво оглядела Люси и осталась довольна первым впечатлением. Общество других женщин нередко действовало ей на нервы — с мужчинами Шан чувствовала себя гораздо уютнее. Но эта классическая красота, настолько отличная от ее собственной, и теплый взгляд огромных глаз успокоили ее и влили в нее эликсир взаимной симпатии. Шан была даже признательна Алексу, что он привел с собой подружку, и заранее порадовалась за него, если окажется, что его спутница означает новый поворот в его жизни. После развода с Анной он жил словно на острове, по его собственному выражению. Но сегодня Алекс, облаченный в светло-розовую рубашку, джинсы и болотного оттенка свитер, казался веселым и раскованным. Шан ободряюще улыбнулась ему.

Люси была так поглощена впечатлениями от знакомства, что не сразу прислушалась, о чем говорят остальные. Наконец она сообразила, что Кэлвин посвящает всех в суть родственных отношений с Алексом. Их бабушки были родными сестрами; одна уехала в Америку, и связь между их семействами позже свелась к нерегулярной переписке.

— Да-да, я помню, что мама иногда писала какому-то двоюродному брату — кажется, в Нантакет.

Алекс никогда не распространялся насчет своих родственников, и Люси невольно стала прислушиваться к беседе.

— Совершенно верно. Бабушка познакомилась с дедом, по всей вероятности, когда он жил в Париже, а она училась там живописи или, может, совершенствовала свой французский. По общему мнению, это была любовь с первого взгляда, поскольку бабушка поехала с ним в Штаты. У деда в Нантакете была обширная родня; там до сих пор живут и моя мама, и двоюродные дядья по отцовской линии.

— А как вы оказались на Среднем Западе?

Алекс вспомнил, что Кэлвин, по словам Шан, живет в Канзасе.

— Я там учусь. В колледже.

Саймон окинул оценивающим взглядом дорогую обувь Кэлвина и костюм в духе Хэмптонс.[51] Лично у него создавалось впечатление, что перед ними — новоиспеченный бизнесмен.

— Вы учитесь?

— Да, теологии.

Кэлвин ослепительно улыбнулся, и Саймон вовремя одернул себя, чтобы не вменить ему в вину этот безупречный оскал.

Алекс, рассматривая убегающую вниз тропку, приглушенно хохотнул: оказывается, их с Уиллом кузен не чужд церкви. Это многое меняет. То же соображение, вероятно, позабавило и Саймона.

— Прелестно, — прокомментировал он, но Кэлвин не уловил скрытой в его голосе иронии.

Алекс довел компанию до стадиона «Уайт Харт Лейн» и попросил всех добираться к пабу «Корабль» пешком, собираясь подвезти Люси на машине. Ему не хотелось повторить ошибку выходного вечера и сверх меры утомить ее, но девушка запротестовала:

— Не надо обо мне беспокоиться! Вы же знаете, сколько времени я посвящаю своей «беговой дорожке», а еще прогуливаюсь до больницы из Баттерси, когда погода позволяет. Нагрузка мне даже полезна.

Ее мягкий, но решительный тон не убедил Алекса, и он возразил:

— Но в меру.

Он ни за что не соглашался уступать, и Люси пришлось смириться с его опекой. Алекс побежал за машиной.

— Вы были больны, Люси? — с неподдельным участием спросила Шан.

— Перенесла операцию на сердце около двух месяцев назад. Но когда-то же надо начинать передвигаться без посторонней помощи! Мне вовсе не нравится, что меня со всех сторон обкладывают ватой.

— А мне бы это очень подошло. — Шан взяла Люси под руку. — Алекс с большим удовольствием будет заботиться о вас, у него это прекрасно получается.

Отъезжая на машине с Алексом, Люси видела, как остальные быстро двинулись им вдогонку по направлению к реке. Через десять минут компания воссоединилась; Алекс и Люси уже удобно устроились за круглым столиком у окна с видом на воду. Он пытался убедить ее, что в тот вечер на яхте на них всех нашло помутнение рассудка.

— Замечательное местечко! — жизнерадостно заявил Кэлвин, выдвигая стул для Шан.

— Мы приезжали сюда каждый март и очень боялись, как бы братья не поубивали друг друга, — пояснила Шан. — Уилл окончил Университетский колледж Лондона, но на гребных гонках всегда болел за Оксфорд — просто чтобы позлить Алекса, который защищал диплом в Кембридже. Ты, Алекс, держался молодцом, хотя Уилл провоцировал тебя вовсю и вопил, как ненормальный, когда оксфордцы выиграли две последние гонки.

— Кэлвин просто обязан заказать билеты на это мероприятие. — Мысли Алекса только что текли в совершенно ином русле, но ему удалось выдавить из себя смешок. — Впрочем, вид Темзы прекрасно бодрит даже зимой.

Он наполнил бокалы вином из заказанной заранее бутылки, обойдя только свой, в котором была налита минеральная вода.

— Ох, Алекс, неужели тебе потом на работу?

Шан давно привыкла к его безалкогольным ланчам, хотя сам он редко сетовал на этот счет.

— Я на вызовах, а это фактически то же самое.

— Вот почему, оказывается, врачи такие выпивохи! Верно, Алекс?

Кэлвин взглядом попросил у присутствующих подтверждения, но Алекс в ответ только вскинул бровь. Принесли меню на табличке, и Алекс с Люси некоторое время обсуждали, что будет безопаснее выбрать в ее случае — ничего разогретого и никаких салатов. Наконец она остановилась на слегка обжаренном цыпленке, и, едва сделав заказ, Алекс с нескрываемым интересом обратился к кузену:

— Что же привело вас именно сюда? Что такого притягательного в мортлейкской церкви?

Кэлвин сложил перед собой ладони и в упор поглядел на собеседника, выдержав такую драматическую паузу, что Алекс чуть не рассмеялся.

— Много ли вам известно о докторе Джоне Ди?

— Об астрологе королевы Елизаветы? Очень немногое. Кажется, я припоминаю: он то ли переводил Евклида, то ли писал предисловие к переводу. Когда началось увлечение античностью, Ди первым распространил в Европе учение Евклида. И вроде бы он — прототип Просперо.[52] Чудак, сочетавший науку с магией. Я прав?

— Верно. Но знаете ли вы, что мы с ним в родстве? Говорила ли вам об этом ваша мать?

— Ни разу. Так мы с вами в родстве благодаря ему?

Саймон даже подался вперед, чтобы ничего не пропустить из их разговора, и не сводил с американца напряженного взгляда.

— По женской линии. Это должно быть только по женской линии.

Ответ Кэлвина Алексу прозвучал неожиданно резко.

— То есть анализ ДНК может это подтвердить?

Алекс насмешливо поглядел на Кэлвина, но тот, похоже, не обратил никакого внимания на его последнее высказывание. Он был погружен в раздумье, словно взвешивал некое соображение, боясь ошибиться и нечаянно о чем-то проболтаться.

— Сдается мне, ваш брат унаследовал от вашей покойной матери некую вещь, которая раньше принадлежала самому Ди, а потом — его дочери Кэтрин. Мне странно, что вы не в курсе, Алекс.

Люси заметила, что Саймон стиснул пальцы, стараясь не выдать внутреннего волнения.

— Простите, Кэлвин, о каком в точности периоде идет речь? — вмешалась она. — Времен королевы Елизаветы?

— Да. Его жизнь как раз охватывает ее долгое правление. Ди умер через несколько лет после вступления на престол Якова, но новый монарх обошел его вниманием. Своими лучшими годами Ди обязан доброй королеве Бесс. Он похоронен неподалеку, в церкви Святой Марии, — вот почему я счел уместным встретиться здесь. Мне бы хотелось потом навестить его могилу.

В зеленых глазах Алекса отражалось внимание, но по ним нельзя было прочитать ни его мыслей, ни эмоций. Он спокойно перевел взгляд на Шан, энергично вмешавшуюся в разговор:

— Значит, это тот ключ, который Уилл получил после смерти Дианы! Ты о нем?

— Возможно. Очень вероятно. Я бы ответил точнее, если бы увидел сам. — Кэлвин вновь поглядел на Алекса, напуская на себя незаинтересованный вид, но ему это не вполне удалось. — Могу предположить, что вы понятия не имеете, куда он делся.

Вопреки своей обычной сдержанности, Алекс отреагировал незамедлительно, скрывая тем самым обдуманность своего поступка. Он быстро извлек что-то из кармана рубашки. Три пары глаз тут же уставились на безделушку, подвешенную перед ними на цепочке.

— Он у меня, — спокойно пояснил Алекс.

Шан смотрела на ключ, как на привидение; перед ее глазами возникли руки Уилла, осторожно вертевшие его то так, то эдак. Но еще больше ее взволновало, что Алекс, в ее представлении человек малоэмоциональный, хранил ключик у себя — частицу Уилла, непостижимую ниточку, соединяющую его с братом. Для Шан это явилось настоящим потрясением. Она едва не расплакалась.

Кэлвин старался не выдать себя невольным движением. Его так и тянуло схватить ключ, но, прежде чем он успел что-либо сказать, Люси, помалкивавшая на протяжении почти всей беседы, неожиданно вытянула руку и поймала вещицу в подставленную ладонь.

— Алекс, какая прелесть! Можно подержать?

Он удивленно улыбнулся ее порыву. Ключ был самый простенький: серебряный, пожалуй даже старинный, но весьма скромно украшенный едва заметной гравировкой и крохотной жемчужинкой. Тем не менее Алекс без колебаний отдал его, и Люси благоговейно сомкнула ладонь, закрыв при этом глаза. Лучи заиграли на ее длинных темных ресницах, и сама она была будто сродни солнечному свету.

Кэлвину не терпелось воспользоваться моментом и тоже попросить рассмотреть ключик, но тут Алекс, растроганный непостижимым выражением лица Люси, неожиданно обратился к ней:

— Если хотите, не отдавайте. Оставьте пока у себя.

Его слова прозвучали не к месту; Алекс сам почувствовал, что они грубо вторглись в мимолетность момента, но не предложить этого он не мог. Боясь разрушить чары, Люси безмолвно ответила ему взглядом, какого он раньше не удостаивался, но впредь надеялся увидеть не раз. Ее глаза недвусмысленно ответили «да» — и еще что-то, чего он не смог истолковать.

Саймон единственный не стал таращиться на ключ, выставленный Алексом на всеобщее обозрение, а внимательно наблюдал за Кэлвином. Тот явно внутренне боролся с собой. Тогда Саймон вмешался, задав вполне прозаический вопрос:

— Кто-нибудь знает, что им можно открыть?

— Это ценнейшая реликвия нашей семьи, — с жаром отозвался Кэлвин. — Но мы пока не выяснили, от чего этот ключ. — Он быстро взглянул на Алекса, а потом снова уставился на кулачок Люси, в котором был зажат ключ. — Известно ли вам, что он будто бы приносит беду, если его не передать от матери к дочери?

— Нет, не известно, — равнодушно ответил Алекс. Он никогда никого не проклинал и не ругался. — Его получил Уилл, и что бы наша мама ему при этом ни сказала, теперь это навсегда останется между ними. — Он с легкой усмешкой покосился на кузена. — Вы, кажется, осведомлены лучше, чем все мы.

— Мама предупреждала меня, что от матери его должна наследовать дочь или в крайнем случае племянница, если нет дочерей. Иначе может произойти какое-нибудь несчастье. Образно говоря, прервется некая цепочка.

Лицо Люси выражало молчаливый протест словам Кэлвина, но она по-прежнему не проронила ни слова.

— Ну какая нам разница, если мы даже не представляем, к какому столу, или двери, или шкатулке он подходит, — произнесла Шан, почувствовав, что пора как-то рассеять сгустившееся напряжение.

Сама она выступала за то, чтобы ключ остался у Алекса. Со времени смерти Дианы Уилл провел бессчетное число ночей без сна, и Шан горестно ассоциировала этот ключ с тем омутом боли, который постиг его после кончины матери, и даже винила эту безделушку в их с Уиллом разрыве, поскольку ее бойфренд едва не спятил из-за нее. Пусть уж лучше хранится у Алекса: он не Уилл и не даст ключу превратиться в навязчивую идею.

Принесли обед, и напряжение немного спало, но Кэлвин вскоре убедился, что, несмотря на все его усилия, обсуждение темы ключа и проклятия стало решительно невозможным. Аппетит у него пропал, и он не скрывал радости, когда все засобирались, чтобы прогуляться к церкви. Они неспешно тронулись вдоль по улице, и Кэлвин не выдержал — обернулся к Алексу и посмотрел на него в упор:

— К реликвии раньше прилагался некий документ — на памяти моей бабушки он был еще цел. Могу предположить, что там указано местонахождение замка для этого ключа.

— Я совершенно не в курсе, но обязательно разберу бумаги брата. Некоторые его вещи все еще у коронера.

Алекс демонстрировал полное равнодушие к вопросу и впервые скрыл кое-что из того, что уже знал. Открывая тяжелую створку двери в церкви Святой Марии, он поинтересовался:

— Так что же Джон Ди? Чем он важен для нас?

Прежде чем ответить, Кэлвин окинул взглядом интерьер небольшой церкви — светлой, но все равно казавшейся приземистой. Краем глаза он наблюдал за Люси и сразу заметил, что на нее подействовала атмосфера места: девушка взволнованно прижала руку к груди. Кэлвину захотелось поговорить с ней, но так, чтобы не задеть Алекса.

— Он первым ввел в обиход выражение «Британская империя» и помог королеве нанести ее на карты. Он владел огромной библиотекой — одной из богатейших во всей Европе. Его книжное собрание насчитывало более трех тысяч томов и редких рукописей, тогда как ваш Кембриджский университет в те времена обладал только тремя сотнями! Многие полагают, что разграбление коллекции Ди на отдельные экземпляры, которые впоследствии рассеялись по всему свету, сравнимо с утерей сгоревшей Александрийской библиотеки.

Кэлвин снова пристально посмотрел на Алекса, и тот отозвался:

— Верно. Некоторые тома сейчас находятся в Королевском терапевтическом колледже — вы сказали, и я тут же вспомнил. Напрашивается сравнение с книгами Просперо…

Алекс явно уклонялся от темы, и Кэлвин, не дождавшись предполагаемой реакции, продолжил:

— Ко всему прочему Ди был первым в истории Джеймсом Бондом, вернее, членом секретной шпионской организации Уолсингема, в которую входил и сэр Филип Сидни. Ди доводился ему тестем и одновременно наставником. Он присвоил себе персональный шифр 007. Два нуля означали, что Ди являлся «глазами» королевы, а семерку он присовокупил из-за духовной силы, заключенной в этой цифре; к тому же она всегда считалась священным числом, а Ди имел основание придавать ей и особое личное значение. Но всего интереснее то, что он и еще один человек, по фамилии Келли, — Кэлвин слегка прокашлялся, — занимались алхимией. Они также практиковали общение с ангелами. Бытует мнение, что эти двое были посвящены в удивительные тайны. — Он посмотрел Алексу прямо в глаза. — Если вы, конечно, этому верите.

— Лишь бы вы сами верили! — отозвался Саймон.

Он как раз оказался поблизости и расслышал подначку в словах американца.

Ответ Саймона вызвал у Алекса улыбку, выведшую его из странного состояния, в которое он погрузился секунду назад. Залюбовавшись Люси, он забыл обо всем на свете: она взирала на высокий жертвенник, на алтарь, с преувеличенным благоговением, словно оробевшее дитя. «Какой чудный день, — улыбнулся своим мыслям Алекс. — Сколько разнообразных и нежданных развлечений».

1609 год, День поминовения усопших[53]

Мортлейк, церковь Святой Марии

— Как все же приятно оказаться в тишине… — шепчет Кэтрин Ди едва слышно.

Спасаясь от непривычного ноябрьского холода, она проскальзывает внутрь и плотно затворяет за собой массивную дверь. Это молодая особа лет под тридцать, добродушная, но с твердым характером и не по годам рассудительная. Она рада ненадолго укрыться от головокружительного веселья и шума праздничной ярмарки, раскинувшейся на зеленом лужке неподалеку.

Кэтрин на минуту останавливается, чтобы перевести дух. Прикрыв глаза, она вдыхает слабый аромат ладана и поздних осенних цветов, которыми украшают церковь на День поминовения усопших. При королеве Елизавете два церковных праздника — День всех святых и День поминовения усопших — слились в один, но люди продолжают чтить дедовские обычаи и приходят сюда не только вознести молитвы, но всегда берут с собой пирожки и прочую снедь как подношение душам своих дорогих усопших. Так же поступила и Кэтрин.

В церкви безлюдно, и девушке становится немного не по себе. Главные события — угощение и музыка — сейчас на Хай-стрит, отсюда все давно ушли сразу после богослужения. Кэтрин поспешно проходит к алтарным ступеням и опускается на колени, чтобы возложить букет из трав и цветов. Это последние, что она собрала у себя в саду. Домик Кэтрин расположен неподалеку, почти у самой церкви. Розмарин еще на диво зелен, и несколько гвоздик уцелели, как и поздняя дамасская роза любимого оттенка покойной матушки: насыщенного кремового, переходящего в темно-пунцовый. Ее лепестки чудесным образом выстояли перед утренним морозцем последней холодной ночи новолуния.

Наслаждаясь безмятежностью, царящей в церкви, Кэтрин тихо присаживается в ногах отцовской могилы и рассматривает новенькую латунную табличку, только недавно укрепленную. Друзья отца пожелали, чтобы ее заказали на их пожертвования, поэтому пришлось подождать несколько месяцев, прежде чем ее доставили сюда и украсили ею массивное каменное надгробие. Дочери кажется, что отец был бы доволен, если бы видел, как сияющая медь играет на свету и чудодейственным образом оживляет бесцветную глыбу, сообщая ей золотистый блеск и яркость.

— Они и вправду хороши, мисс Кейт.

От неожиданности Кэтрин едва не подскакивает на месте, но это всего лишь викарий, неслышно подошедший к могиле. Она кивает ему, как давнему знакомому. Священник пристально разглядывает цветы в руках девушки.

— Гвоздики — для сокровенной любви, — поясняет Кэтрин. — Я часто добавляла их в пунш, чтобы облегчить отцу его последние дни.

Викарий с сожалением глядит на девушку, годами отрекавшуюся от себя ради некогда великого, но в итоге совершенно обнищавшего старца. Он задается вопросом, что чувствует она теперь, когда надежды выйти замуж практически не осталось.

— А розмарин — на долгую память, да, Кейт?

Она кивает и снова умолкает, словно раздумывая, продолжать ли разговор.

— Ну а роза была его любимицей и постоянной спутницей. Это код, обозначающий цель всего человечества — достижение божественной мудрости.

Кэтрин в упор глядит на молодого священника, ожидая, что тот начнет противоречить ей с точки зрения своей, немного иной теологии. Но он молчит, и девушка продолжает:

— Прийти к такой мудрости можно единственно через любовь и познание. Цветущая роза объясняет нам суть мироздания. И в самом деле, смысл и значение Вселенной становятся доступны нам благодаря обычной розе — такой, как эта. Проникнуть в тайну розы означает постичь сущность космоса. Посредством этого простого совершенства мы сами становимся более совершенными. — Кэтрин глядит на викария, но слова ее обращены вдаль, сквозь время и пространство. — Для понимания всех возможностей, связанных с розой, человечеству необходимо развить в себе способность к любви настолько, чтобы суметь полюбить всех людей, все живые существа, все незнакомое и чуждое. Мы должны расширять в себе способность к познанию и пониманию, и поможет нам в этом любящий разум наших сердец.

Она улыбается священнику, который внимает ей, как заколдованный, ничуть, впрочем, не противясь таким приятным чарам. Кэтрин кладет цветы у подножия надгробия, кланяется викарию и тихо уходит.

14

За день в голове у Саймона родилась уйма всяких соображений, и он, поскорее отделавшись от другой парочки, нагнал Алекса и Люси у машины. Его эклектический ум обладал способностью выбирать факты из множества источников и прослеживать между ними связь — черта, роднившая его с Уиллом и отчасти объяснявшая их дружбу. Находясь под влиянием своих наблюдений, Саймон, с риском разозлить Купидона, жаждал поделиться ими с Алексом. Он предложил отыскать какой-нибудь уютный уголок и выпить кофе, но Алексу хотелось скорей доставить Люси домой, в тепло. В последние полчаса она выказывала признаки утомления, и ничто не должно было испортить ей впечатления от такого удачного дня. Именно чуткость — возможно, не слишком нужная или даже не вполне осознаваемая той, которой предназначалась, — побудила его предложить Саймону встретиться попозже в Челси, после того как он подбросит Люси до ее квартиры на другом берегу.

— Я все равно на вызовах в Бромптоне, поэтому лучше мне быть где-нибудь поблизости.

Люси, обычно нетребовательная из-за того, что в детстве никто и не думал считаться с ее пожеланиями, на этот раз проявила несвойственное ей упрямство. Хотя ее мнения действительно не спрашивали, она впервые начала открыто отстаивать его, споря с Алексом. Пусть они и познакомились благодаря состоянию ее здоровья, но это внезапно стало ей докучать.

— Алекс, сегодня такой приятный день, и я ничуть не устала. Мне бы очень хотелось посидеть вместе с вами за кофе.

Она так выразительно взглянула на него, что все его возражения сами собой растаяли.

— Только при условии, что я разожгу камин и усажу вас подле него.

Вот так она и оказалась у него дома, в залитой солнцем гостиной с высокими потолками и с видом на скверик. Удобно устроившись в кресле с чашкой чая в руках и кошкой Минти на коленях, Люси с интересом рассматривала затейливый старинный камин серого мрамора. Легкий беспорядок в комнате только способствовал расслаблению. Здесь она чувствовала себя очень комфортно. Алекс неспешно хлопотал в кухне, и Люси наконец обратилась к нему и Саймону, желая поделиться мыслями о сегодняшней экскурсии, занимавшими ее уже около часа.

— Странная там церковь, вам не кажется? Ничего памятного не осталось ни от самого Ди, ни даже от его могилы. Дом Ди тоже не сохранился — только часть садовой стены. Словно вся его земная жизнь была сном, а духовная сущность живет и поныне. В церкви с начала семнадцатого века произошли колоссальные изменения.

В ее голосе слышались сожаление и одновременно убежденность.

— «…Из вещества того же, что наши сны»?[54] — засмеялся Алекс. — Зато в путеводителе мне понравилось прямо-таки мистическое свидетельство некоего очевидца, будто бы наблюдавшего спустя годы шторм, вызванный Ди ради сэра Эверарда Дигби![55] Волшебство, вполне уместное для прототипа Просперо!

Саймон уже собрался сострить, дескать, в Викторианскую эпоху неумехи реставраторы немало напортачили в церквях по всей стране, но неожиданно передумал и заговорил совсем о другом. Все это время он с возрастающим вниманием всматривался в черты Люси. Когда Алекс пришел из кухни и поставил на стол кофейник, Саймона озарило:

— Знаете, Люси, а ведь вы правы: теперь-то я вас узнал! Лицо у вас примечательное…

Она с подозрением покосилась на него, но поняла, что это комплимент.

— Пока мы гуляли, я все ломал себе голову, но сейчас уже не сомневаюсь: это вас я видел в пабе на Фин-стрит около месяца назад. Кажется, я тогда проверил вас на благонадежность!

Он смущенно хохотнул. Люси задумчиво кивнула и тоже вспомнила мужчину, который подмигнул ей в тот ненастный день, когда она спешила обратно в больницу.

— Да-да! Не в самом пабе — я как раз шла мимо, возвращаясь в Бромптон. У вас хорошая память.

Она подумала, что Саймон тогда показался ей привлекательным, иначе его образ не отложился бы в ее подсознании.

— Удивительно, но в том пабе я тогда встречался с Шан. Надо было и вас к нам затащить — незнакомку с улицы! А если серьезно, то вы с ней хорошо поладили.

— Она сейчас словно заблудшая душа, — тактично заметил Алекс. — У нее редко получается общаться с женщинами. Но сегодня, как мне кажется, она осталась довольна собой — по большей части.

— Значит, ей пришлось страдать… — Люси поочередно поглядывала на Алекса и Саймона, не желая лишний раз выпытывать подробности. — Она была подружкой вашего брата?…

Это было не все, что ей хотелось знать, но за обедом Люси сама собрала воедино все невысказанные слова.

— Они провели вместе больше трех лет, а в мае расстались. Но была бы на то воля самой Шан, этого бы не случилось.

Меланхоличные слова Алекса выдавали его скрытую печаль.

— А теперь она начала все по новой — или пытается начать. — Саймон взглянул на Алекса и продолжил саркастическим тоном: — Ничто так не возводит человека до псевдобожественного уровня, как ранняя и трагическая гибель. То, что случилось с Уиллом, точь-в-точь в духе Джеймса Дина![56] И теперь бедная девушка ни за что его не забудет!

— Но ведь сам он, наверное, хотел бы этого, — предположила Люси.

— Хотел бы, — грустно улыбнулся ей Алекс и сменил тему: — Саймон, что ты думаешь об этом ее новом друге?

— Мама всегда учила меня: если ты не можешь сказать что-нибудь приятное о ком-либо, не говори ничего! — Саймон запрокинул голову и захохотал. — Боюсь, эта заповедь обрекает меня на гробовое молчание.

— С ним что-то не так, — подхватила Люси. — Но не оттого ли, что он вам просто не нравится из-за Шан?

— Я ему не верю, и точка! — тут же возразил Саймон. — Ты видел, Алекс, какие у него были глаза, когда ты отдавал Люси ключ? Он сам был не прочь его заграбастать — ясно как день!

— Прямо «Остров сокровищ» какой-то. — Алекс был настроен скептически. — Меня всегда удивляло, до какой степени Уилл увлекался всем этим, но, мне кажется, это отчасти объясняется его отношениями с мамой, интересом к ее родословной и поиском своего места в ней. Ему казалось, что они с мамой очень похожи. Думаю, его любопытство было своеобразной попыткой самосознания. А Кэлвин, скорее всего, хочет завладеть ключом потому, что считает, будто бы им можно отпереть королевскую сокровищницу. Что очень маловероятно.

— Но сведения о Ди говорят сами за себя! — воскликнул Саймон и тут же пояснил, хотя Алекс не выказывал особых признаков заинтересованности: — Я ничего о нем не знаю, зато мне удалось отдать на анализ тот документ Уилла — подлинную рукопись, прилагавшуюся к ключу. Говорил он тебе?

Алекс покачал головой.

— Мой двоюродный брат из Оксфорда занимается радиоуглеродным анализом. Разумеется, существует и вероятность ошибки, но он указал период между тысяча пятьсот пятидесятым и тысяча шестьсот пятидесятым годами.

— Что достаточно тесно соотносит его с эпохой Ди…

Алекс встал, подошел к книжной полке и вернулся со шкатулкой для документов, вынул из нее туго скрученный лист старинного пергамента и расправил его на столе.

— Вот оригинал — Уилл оставил мне его на хранение, а в путешествие взял копию. Документ тоже принадлежал ему, и Кэлвин спрашивал меня о нем в церкви.

Люси, до сих пор не пропускавшая ни единого слова, вдруг заговорила с неожиданной горячностью:

— Алекс, это вовсе не мое дело, и, возможно, я не должна ничего говорить, но мне, как и Саймону, было неловко в компании с Кэлвином. Он не привык смотреть в лицо собеседнику, вернее, он всякий раз спешит отвести глаза, словно боится встретиться с ним взглядом. И я согласна с Саймоном: он тоже хотел получить этот ключ. Глупо признаваться, но я чуть было не поддалась его нажиму и едва сама не отдала его. У меня создалось впечатление, что ключик дает доступ к чему-то, что страшно интересует Кэлвина, и, возможно, он даже знает, к чему именно.

— «Это ценнейшая реликвия нашей семьи», — насмешливо напомнил Саймон.

Алекс рассмеялся:

— Любую драгоценность давно бы уже прибрали к рукам. Деревенский дом принадлежал материнской родне, там сохранились только старые книги да несколько изящных безделушек. Богачей в семье не было. Я уверен: все стоящее было бы уже разбазарено задолго до нас.

— Можно взглянуть?

Люси осторожно спустила кошку с колен и потянулась за пергаментом. Алекс бережно передал ей сверток. Оттуда выскользнула и упала на пол открытка, но Люси, нагнувшись за ней, даже не стала ее рассматривать, впившись глазами в старинный документ. Она сосредоточенно нахмурилась.

— Так это шестнадцатый век?

Ей пришло в голову, что, пожалуй, следовало бы предварительно надеть перчатки.

— Или начало семнадцатого. — Саймон тоже подошел и пристроился рядом с ней, чтобы получше изучить пергамент. — Не очень-то похоже на привычные карты кладов.

— Но это только одна ее часть, — заявила Люси убежденно, чем поразила обоих мужчин. — Есть и другая, что бы там ни открывал этот ключ.

Они вытаращились на нее.

— А откуда нашей Кассандре это известно? — с невольной холодностью спросил Алекс.

— Я точно не знаю. Просто мне так кажется.

Было очевидно, что Люси не пытается заморочить им голову и говорит не из пустого каприза — напротив, ее голос звучал очень уверенно.

— Эта страница — ключевая, если можно так выразиться. То есть если найдется еще одна, то она менее важна.

Алекс хоть и слушал, но никак не реагировал на ее слова.

— Уилл упоминал об этом в сообщениях из Рима. У него там родилось много разных идей. — Саймон уселся на пол, упер локти в колени и пристроил подбородок на ладонях. — Я начал разбирать их пару недель назад, когда мы забрались к нему в ноутбук. Большинство записей — сущая белиберда, какие-то путаные сведения об алхимиках и прочее. Это все я уже распечатывал и мы успели прочесть. Но особое внимание он уделяет инквизиции — в основном из-за радиоуглеродного анализа. И к тому же первые слова здесь — о площади Цветов и о пламени… Уилл выяснил, что Кампо де Фиори в интересующий нас период было, по всей видимости, местом религиозных казней. Он составил список казненных и собрал о них кое-какие данные. Сдается, что человек по имени Бруно стал наиболее примечательной жертвой — возможно, он тоже любил поболтать с ангелами, если уж на то пошло. — Саймон многозначительно посмотрел на собеседников и добавил: — Если пресловутый доктор Ди общался с ангелами, то инквизиция вполне могла заинтересоваться подробностями.

— Совсем как Кэлвин, — мрачно усмехнулся Алекс. — Будем считать, что он и есть современная инквизиция.

Пейджер Алекса подал голос, и он ушел на кухню, где стоял телефон, но слова Саймона догнали его и там:

— Это не смешно. Разве не было у него резона взламывать компьютер Уилла? — Саймон оборвал себя на полуслове, вдруг поняв, что все они сходятся на молчаливой нелюбви к Кэлвину. — Прошу прощения, наверное, я сказал лишнее, но эта штука — «Sator Arepo» — как раз в духе таких личностей.

— Какая штука? — перебила Люси. — «Sator Arepo»? Саймон, ты о словесном квадрате?

С вечера пятницы она так и эдак вертела в голове словесную головоломку.

— «Бог держит в своих руках все мироздание». Есть и другие варианты перевода, более точные, но речь именно о нем. Либо это «магическое око», отгоняющее злых духов, либо своего рода пароль у ранних христиан. Уилл хоть и думал, что у него паранойя, но тем не менее считал, что за ним следят. Об этом он писал мне из-за границы. А теперь мы находим пресловутый «Sator Arepo» в его компьютере — возможно, помещенный туда специально, чтобы перекрыть доступ к почте. Из сообщений Уилла я понял, что он все больше переживал по этому поводу. Меня же заботит другое: не слишком ли много выболтала Шан своему новому другу о прежнем любовнике?

Алекс, не сводя с Саймона встревоженного взгляда и все еще под впечатлением от его слов, снял телефонную трубку:

— Джилл, это Алекс Стаффорд. Меня Джейн вызывает в Хэрфилд или я нужен вам в Бромптоне? — Дожидаясь ответа, он взглянул на приятеля брата. — Ну да, мы теперь точно знаем, что кто-то пытался читать его сообщения… Ага, проблема у вас? Подъеду, как только смогу. — Он повесил трубку. — Наверное, стоит этим заняться вплотную, Саймон. Я не собираюсь все пускать на самотек, мне тоже интересно, почему Кэлвин любопытствует по поводу поступков Уилла. У меня такое ощущение, что он был не до конца с нами откровенен. Если Люси не ошибается насчет его повышенного интереса к ключу, который он хочет подвергнуть какой-то проверке, то с тем же успехом он может подобрать пароль и выведать реквизиты банковского счета, при условии что Шан предоставит ему в своей квартире полную свободу. Есть ли у тебя время, чтобы проверить сведения о Ди?

Люси очень внимательно слушала их разговор, но ее внимание все более привлекала открытка на кофейном столике, ранее выпавшая из пергаментного свитка. Девушка только сейчас заметила, что с открытки на нее смотрит чье-то лицо.

— У меня есть время, — откликнулась она. — Позвольте мне немного поработать головой, Алекс. Хоть я и на больничном, но тем не менее выздоравливаю, а не умственно деградирую. Исследования, между прочим, тоже моя работа.

Алекс, ощущая все возрастающее стремление узнать Люси получше, улыбнулся ей:

— Отлично. Но теперь, боюсь, мне придется отвезти вас домой. Простите, что прерываю наш разговор. Саймон, я позвоню тебе денька через два, а сейчас мне пора. К нам с Ормонд-стрит везут десятилетнего пациента.

— Давай я отвезу Люси домой, а ты поезжай по своим делам. Вы не против, Люси?

Она метнула беспокойный взгляд на открытку и лишь потом учтиво ответила:

— Разумеется, нет. Спасибо.

Алекс подошел к ней, нагнулся и нежно сжал ее руку.

— Вам я тоже позвоню завтра или послезавтра.

Он проследил за ее взглядом: Люси, как зачарованная, глядела на открытку, на которой было изображено прекрасное женское лицо. Уже направляясь к двери, Алекс пояснил:

— Гвидо Рени,[57] портрет Беатриче Ченчи. Это Уилл прислал из Рима. Он много перечитывал Шелли.[58]

Названное Алексом имя всплыло из ее недавнего, такого яркого сна, и Люси с удвоенным вниманием воззрилась на открытку. Доктор Стаффорд, наказав гостям захлопнуть за собой дверь, распрощался и ушел.

* * *

Промолчав все двадцать минут, пока она вела машину, Шан выплеснула свой гнев, изо всех сил хлопнув парадной дверью.

— И угораздило тебя встрять с этим ключом! Я видеть его не могу! — в порыве раздражения накинулась она на Кэлвина. — Иногда мне и впрямь кажется, что это из-за него мы с Уиллом расстались.

— Да, наверное, из-за него.

Она изумленно взглянула на него.

— Что ты хочешь этим сказать?

Кэлвин вдруг замялся:

— А ты что хочешь сказать?

— А то, что он так с ним носился, что иногда попросту меня не замечал. Этот ключ превратился у него в наваждение.

— Шан, я вовсе не шучу насчет… — Кэлвин на мгновение прикрыл глаза и едва слышно произнес: — Проклятия. Мама совершенно ясно дала мне понять, что ключ передается в нашей семье только по женской линии. Его никак нельзя было вручать Уиллу. Она считает, это не к добру.

— И ты всерьез в это веришь? Будто бы Уилл погиб из-за какого-то проклятия?

Шан так долго общалась с семейством, чуждым всяческих предрассудков, что ни на минуту не допускала подобной возможности.

— Верю, — стоял на своем Кэлвин. — Я серьезен, как никогда. И сама авария какая-то странная. Внезапный туман. Река. Ты сказала, он был заправским байкером, а умер от аневризмы сосудов головного мозга. В моем представлении все это похоже на старую рану: она неожиданно открывается, и человеку конец. Такое бывает, когда ты уже однажды перенес травму головы, а потом некая случайность растравляет ее — и бомба замедленного действия неожиданно взрывается. — Серовато-голубые глаза Кэлвина смотрели на Шан почти враждебно. — Такого вообще не должно было произойти. Поэтому я решительно беру на себя смелость утверждать, что возможная причина вашей размолвки — этот ключ.

Шан не находила слов для ответа. Ее снедали злость, разочарование и крайнее недоверие ко всему сказанному. Аргументы Кэлвина ничуть не поколебали ее мнения. Уилл был очень спортивным и крепким. За свою жизнь он больше десятка раз падал с мотоцикла и здорово ушибался. Насчет тромба она не сомневалась: не проклятие было ему причиной, но Шан больше встревожило то, что этот неожиданно ополчившийся на нее приятель искренне в него верит. Она вгляделась в лицо Кэлвина. Шан и раньше знала, что он верующий, но ей и в голову не могло прийти, что он способен пренебречь здравым смыслом. По ее мнению, именно строгие религиозные убеждения не позволяли ему поселиться у нее, хотя порой Кэлвин и оставался у Шан на ночь. А теперь он утверждает, будто ее развел с Уиллом злой рок, заключенный в бездушной побрякушке? Что за нелепость!

Кэлвин некоторое время изучал свои ногти, словно не решаясь продолжать, но потом все же сказал:

— Нельзя было отдавать его той девушке, Люси. Это опасно. И точно до добра не доведет. Ключом должны владеть люди, которые умеют с ним обращаться. Лучше бы я отвез его маме.

Он не стал больше ничего объяснять и ушел, хлопнув дверью.

15

Рождественское убранство палаты ничуть не поднимало Люси настроения. Последние несколько недель стали для нее настоящим адом, и она в страхе ждала биопсии. Сама по себе эта процедура не была такой уж болезненной, но ощущение неминуемого дискомфорта усугублялось тяжким унынием, овладевшим ею вследствие начавшихся головных болей и появившихся вместе с ними ночных кошмаров. С чувством, что для нее настает новая жизнь и можно хоть немного заглянуть в будущее, приходилось пока распроститься.

Но понять причину недомоганий было сложно. Первоначально посттрансплантационный период проходил гладко, налицо было быстрое улучшение. Помимо легкой дрожи в руках, резких приступов голода и странного ощущения, что иногда ее разум ей не принадлежит, медикаменты не оказывали никаких неприятных побочных эффектов. Физическое и психологическое здоровье Люси превышало все ожидания.

Затем, в начале ноября, она простудилась, из-за чего Алекс и Кортни Денем едва не сбились с ног. Люси понимала, насколько опасны инфекции, поэтому скрупулезно соблюдала гигиену, диету и режим. Она подхватила обычный насморк, но температура поднялась до нежелательных отметок, и, несмотря на уверения Амаля, что Алекс вовсе не проявил никакой беспечности, тот клял себя за речную прогулку и поездку в Мортлейк — даже за то, что Люси могла каким-либо образом контактировать с кошачьим корытцем в его квартире. Не в силах вообразить иных причин, так неожиданно прервавших триумфальное выздоровление Люси и пустивших ее здоровье под откос, Алекс теперь пестовал ее не хуже матери, дрожащей над своим первенцем. Он держал себя в высшей степени профессионально и ни разу не выказал ей своих опасений, но все его действия лишний раз убеждали Люси, что Алекс вновь превратился для нее в лечащего врача и их романтические поездки остались в прошлом. Длительные совещания с мистером Аззизом, мистером Денемом и недавно прикрепленным к Бромптону врачом-консультантом свидетельствовали о том, насколько сильно Алекс обеспокоен ее состоянием. Он подолгу пропадал в лаборатории, сам обрабатывал анализы, несколько раз пересматривал ее медикаментозный курс и постоянно раздражался.

Эти заботы вскоре осложнились новым обстоятельством: его сын упал на катке и сломал руку в двух местах. Мальчику требовалась операция, и Алекс в свободное время начал исчезать из больницы. Люси все понимала, но для нее это явилось ударом: рамки их нынешних отношений не позволяли ей свободно поговорить с Алексом и выяснить, как у него дела. Они практически больше не оставались наедине: в больнице днем хватало посторонних глаз, а конец рабочего дня теперь служил Алексу сигналом, что пора спешить к сыну. Возник нелепый парадокс: Алекс больше всех прочих тревожился за ее иммунную систему, опасаясь отторжения пересаженного сердца, но именно это обстоятельство вновь свело их отношения к сугубо формальным — как раз тогда, когда в них наметились личные нотки.

Люси опасалась, как бы возможность сближения не была утеряна навсегда. Юмор помогал ей смиряться с собственной участью, но стресс в конце концов обернулся против нее же, затронув нервную систему. И если до простуды Люси не позволяла себе слишком зацикливаться на ужасах, которые ей пришлось пережить, то теперь она полностью осознавала, что уже не раз за этот год вступала в единоборство со смертью и что человек, которого она почти привыкла воспринимать как возможный объект внимания, вдруг стал отдаляться от нее. Ее одолевали невыносимые головные боли, депрессия и дурные сны, населенные злобными персонажами. Она просыпалась от приступов паники, мучаясь ощущением невозможности укрыться от чьего-то подглядывающего ока. Наконец ей назначили новое обследование.

Понедельник двадцать второго декабря выдался хмурым, и, судя по всему, Люси предстояло коротать его в больнице. Но здесь было и преимущество: она вполне могла увидеться с Алексом. Весь конец ноября он со студентами-практикантами пропадал в другой больнице, а на прошлой неделе уезжал в Кембридж. Люси шутливо признавалась Грейс, что скоро забудет, как он выглядит, и беспокоилась о том, накормлена ли его кошка. Несмотря на все старания, беспечный тон ей не удавался — Люси скорее напоминала брошенного ребенка. Она вновь пыталась урезонивать себя: Алекс всегда был для нее хоть и очень добрым, но теперь вечно отсутствующим консультирующим доктором Стаффордом. Что касается мужчины и приятеля, то он пропадал неизвестно где, возможно, у бывшей жены вместе с их общим сыном. Однако у нее по-прежнему оставался его талисман — ключ, за который Люси цеплялась, как за соломинку.

— Ну, не все так уж плохо!

Саймон нарушил ее монотонное больничное существование, нагрянув в палату вместе с Грейс и целой стопкой литературы для изучения. Он немедленно отметил ее удрученное состояние. Люси печально улыбнулась: их визит был единственным радостным событием за несколько недель.

После кофе у Алекса Саймон, как и договаривались, доставил Люси до дверей ее квартиры, и между ним и ее соседкой мгновенно пробежала искра. Он прямо-таки ослепил Грейс: его дерзкие высказывания и очаровательная ленца произвели на нее сильное впечатление. Сама Грейс, унаследовавшая от матери-мулатки высокие скулы и соблазнительное тело, а от отца-еврея — непринужденно-шутливую манеру разговора, побудила его развернуть весь арсенал своих лучших качеств. Вскоре Саймон нашел предлог явиться к ней с книгами для Люси, из которых можно было почерпнуть сведения о докторе Ди, и Грейс не замедлила воспользоваться шансом. За несколько недель бурный роман захватил их обоих, словно смерч. Люси радовалась за подругу, которая за год пережила несколько любовных разочарований подряд, однако собственные терзания из-за отсутствия подвижек с Алексом казались ей еще невыносимее. Но сейчас ради гостей она постаралась взять себя в руки.

— Немного легкого чтива, — пошутила она при виде огромной кипы толстенных томов, которую Саймон с трудом удерживал в руках.

— Грейс велела мне чем-нибудь тебя занять. Говорит, иначе у тебя разовьется повышенная слезливость. Биография Ди вроде бы довольно занимательна, но математика и прочий алхимический бред — настоящие дебри. Возьмешься ли ты за это? Уилл наказывал на «Амазоне» книжек и отправил на адрес Алекса. Мы решили, что тебе они тоже пригодятся.

Саймон пытался любой ценой заинтересовать Люси, чтобы вывести ее из нынешнего патового состояния, но бледное и спокойное лицо девушки сейчас более всего ассоциировалось у него с напускной бесстрастностью молодой монахини, в которой ненатурально буквально все. Словно ненароком он добавил:

— Изначально считалось, что Ди скончался как раз двадцать второго декабря — сообщаю ради интереса, — однако позже ученые пришли к выводу, что, скорее всего, дата его кончины относится на конец марта. Разница получается в несколько месяцев. Тебе надо покопаться в его биографии и выяснить, какова причина такой перемены. И еще одна жутковатая подробность: легенда гласит, что его сердце погребено где-то под жертвенником мортлейкской церкви. Не сомневаюсь, что тебе придется по вкусу этот жареный фактик.

На лице Люси появились проблески эмоций — она оценила подбор сведений и загадочно улыбнулась, втайне довольная, что предстоит решать непростую задачку. Все это время острые головные боли, казавшиеся почти сверхъестественными, препятствовали чтению, но теперь, со сменой препаратов, они пошли на убыль. Понятно, что Люси не удалось сильно продвинуться в своих исследованиях, зато они позволяли ей чувствовать себя ближе к Алексу, к чему она, собственно, и стремилась.

— Смотри только не переусердствуй, Люс, — мягко посоветовала Грейс. — Главное для тебя — поправиться. Алекс особенно на это напирал. Знаешь, мои родители пока не потеряли надежды, что ты приедешь к нам в Шропшир на Рождество.

Люси видела, что подруга искренне переживает за нее, и прониклась к ней благодарностью, хотя в глубине души она ждала вовсе не праздничных торжеств.

— Спасибо, милая. Мое самочувствие улучшится сразу, как только я узнаю результаты биопсии.

— Вашим врачам стоит прийти к общему решению, мисс Кинг, и отпустить вас, пока вы окончательно не построили планы на отъезд.

Люси вспыхнула от радости, услышав этот голос: его обладатель незаметно для нее вошел в палату за спиной Саймона.

— Есть ли у меня надежда хоть немного повлиять на ваше мнение, доктор Стаффорд?

Перед друзьями ей флиртовать было проще.

— Сколько угодно! — За какую-то долю секунды он смог улучшить ей настроение. — А вы, двое, не слишком ли утомили мою пациентку? Боюсь, она накликала неприятности на свою шею.

Люси рассмеялась и жестами показала Грейс, как ей будут вводить иглу в упомянутое Алексом место. Подруга поцеловала ее в лоб и, желая оставить наедине с Алексом, подхватила Саймона под руку и заговорщически потащила его вон из палаты.

— Я позвоню попозже — узнать, как все прошло. Алекс, скажете мне, когда ее можно будет похитить.

— Для этого нужно оставить ее на меня, Грейс.

Он проводил посетителей иронической улыбкой, затем подошел к кровати и по-свойски присел на краешек. Люси очень воодушевила подобная непринужденность.

— Вам уже лучше? — спросил Алекс не совсем уверенно, словно не зная, что услышит в ответ.

— Да, намного лучше. Хорошо, что вы зашли… — Она тоже колебалась, понимая, что их могут в любой момент потревожить. — Как ваш сынишка? Мне бы очень хотелось, чтоб вы привели его сюда и мы бы с ним познакомились.

Алекс покачал головой:

— Здесь не совсем подходящее место. В данный момент он вовсе не в восторге от больниц! Но гипс снимут уже в сочельник, хотя для Макса это вовсе не помеха: он горит желанием покататься на лыжах. — Заметив на ее лице нерешительность, он спросил: — Вы теперь хорошо спите?

— Кажется, да… Старуха в черном капюшоне и с острой косой поутратила свое влияние. — Она вернулась к спасительной иронии. — Вот, Саймон принес мне домашнее задание. Эти книги — из тех, что когда-то заказывал Уилл. Если попадется что-нибудь любопытное, я вам расскажу.

Ей подумалось, что так она лучше всего раскроет перед ним свой склад ума.

— Нам некуда спешить, Люси. Скоро у нас появится время все это обсудить, а сейчас, я думаю, стоит направить усилия на то, чтобы вызволить вас отсюда и вернуть домой.

Другого, менее боязливого пациента слова доктора приободрили бы, но Люси успела утратить прежний оптимизм. Пришел санитар с каталкой, но Алекс игриво перехватил ее, жестом отослав медбрата.

— Пора. Трем паркам не терпится всадить в вас иглу.

Он склонился к самому ее уху и прошептал:

— И я посодействовал, чтобы они выбрали иголочку потоньше.

Лицо Люси озарила неуверенная улыбка, и Алекс бодро покатил ее по извилистым больничным коридорам туда, где уже ждали кардиолог, лаборант и рентгенолог. Она снова ощутила себя в безопасности.

* * *

Направляясь через гостиничный холл к обеденному залу, Кэлвин уловил аромат лилий — немного одуряющий, но сообщающий дорогому старинному отелю флер роскоши. Он вошел в ресторан прямо в своем светлом верблюжьем пальто, нервно покручивая на нем крупную пуговицу. Заметив в зеркале отражение профессорского профиля, Кэлвин сунул руку в карман, но тут же вынул ее.

— Мистер Петерсен, профессор Уолтере уже здесь. Позвольте ваше пальто, сэр.

Метрдотель «Клариджа» передал пальто Кэлвина подручному и указал на столик в углу обеденного зала, за которым сидел шикарного вида человек лет пятидесяти пяти. Он был одет в темно-синий шерстяной пиджак и рубашку в мелкую полоску. Кремовый шелковый шейный платок заменял ему галстук. Кэлвин издалека заметил, как играют на свету запонки у него на манжетах. Профессор Фицалан Уолтерс читал свежую «Нью-Йорк таймс», но, увидев идущего к его столику Кэлвина, отложил газету и поднялся ему навстречу. Он протянул гостю руку для приветствия, а другой рукой похлопал его по плечу. Пока официант отодвигал для Кэлвина стул, тот в очередной раз подивился, как солидно он выглядит, несмотря на тщедушное телосложение.

— Весьма приятно встретиться здесь с тобой, Кэлвин, пока я в Лондоне.

Голос у Фицалана был низкого тембра, с легким южноамериканским акцентом, свидетельствовавшим о давнем богатстве и привычке к подчинению.

— Вы возвращаетесь на Рождество?

— Послезавтра улетаю.

Профессор был значительной деловой персоной и входил в административную верхушку теологического факультета при их колледже. Это учебное заведение было основано в 1870 году в Канзасе, с филиалом в Индиане. За годы существования оно приобрело престиж и взрастило немало известных питомцев, среди которых были сенаторы, судьи и прочие знаменитости из разных общественных кругов. По сути, диплом колледжа служил своеобразным пропуском к выгодной должности на поприще юриспруденции, политики или госслужбы. В беседе с непосвященными Уолтерс с гордостью характеризовал его как неоконсервативное фундаменталистское учреждение.

Казалось, не существует никого и ничего, с чем или с кем не сталкивался бы профессор Фицалан Уолтерс. С десяток лет назад он написал оригинальный труд на тему второго пришествия Христа. Книга вполне отвечала нравственным установкам и широким воззрениям Кэлвина, что побудило его заняться преподаванием: чтением лекций он собирался зарабатывать себе на хлеб и одновременно готовиться к защите кандидатской, а затем, в не очень отдаленном будущем, и докторской. Когда он увидел объявление о вакансии в Канзасском колледже, то счел такую возможность вполне отвечающей его стремлениям и откликнулся.

Профессор Фицалан Уолтерс — или Эф-У, как он просил друзей называть себя, — при первой же встрече проявил к Кэлвину живейший интерес. Они долго беседовали о докторе Джоне Ди — Кэлвину было давно известно, что тот доводится ему предком. Казалось бы, ему, а не профессору следовало искать у собеседника расположения, но Кэлвину очень польстила любознательность Эф-У по поводу Джона Ди; не в пример некоторым, считавшим доктора сумасшедшим, Уолтерс выказывал к нему искреннее почтение. Наряду с многочисленными сторонниками он верил, что Ди не напрасно общался с ангелами — из бесед с ними доктор должен был почерпнуть подробности Апокалипсиса и второго пришествия. Профессор и Кэлвин вместе задались вопросом: какие сведения содержались в его рукописях и куда это все потом подевалось? Обоим было известно, что, пока Ди путешествовал в 1580-х годах по Богемии, его дом ограбили, а библиотеку похитили. Выяснилось, что Уолтерс гораздо более сведущ во многих подробностях жизни и занятий доктора, нежели даже сам Кэлвин.

После плодотворного обмена мнениями Кэлвин получил желанное вознаграждение — место преподавателя в колледже. Позже, при содействии все того же Эф-У, ему назначили аспирантскую стипендию, что давало Кэлвину возможность совершать рабочие поездки для написания диссертации. Его семья считалась зажиточной, поскольку владела недвижимостью и некоторыми акциями, но в свободном обороте денег всегда оставалось мало, и Кэлвин был признателен профессору за покровительство. По мере того как продвигалось их сотрудничество, он лучше узнавал Эф-У и вскоре обнаружил, что некоторые воззрения старшего коллеги на Божий промысел, Вознесение и креационизм[59] попахивают экстремизмом. Еще больше Кэлвина обеспокоили публичные заявления Уолтерса о том, что ответственность за трагедию одиннадцатого сентября следует взваливать не только на террористов-исламистов, но в равной мере и на атеистов, феминисток и геев.

Тем не менее опасения за поведение патрона он решил держать при себе. Эф-У уже включил его в круг своих конфидентов, и Кэлвину вовсе не хотелось терять завоеванные позиции. Однако их взаимная привязанность расцвела еще пышнее, стоило ему нечаянно обмолвиться о гибели своего английского троюродного брата и о ключе с занимательной историей, которому обидная случайность помешала попасть в руки его матери. Кэлвин пояснил, что эта реликвия передавалась в их семье по материнской линии, но вручили ее почему-то его кузену из Англии, нарушив тем самым многовековую традицию. Он также высказал предположение, что ключ имеет касательство к книгам и документам, которые его знаменитый предок поостерегся выставлять на суд противоборствующих доктрин, расплодившихся в начале семнадцатого века. Эф-У, в свою очередь, выразил удивление, что впервые слышит обо всем этом от своего коллеги.

Официант предложил новому посетителю меню, а Кэлвин тем временем с удивлением отметил про себя, как многое теперь связывает его с профессором. Тот, очевидно, пребывал в благодушном настроении, поскольку предложил молодому приятелю тоже выбрать что-нибудь. Сам он уже успел заказать самый обычный английский завтрак.

— Обожаю эти сосиски, — пояснил он. — У нас таких нигде не готовят.

Кэлвин недоумевал, почему Эф-У прямо не приступит к делу: это было совершенно не в его духе.

— Ну, есть что-нибудь новенькое о твоих английских кузенах и о докторе Ди?

Уолтерс принялся за еду, не сводя с Кэлвина пытливого взгляда, словно опасаясь пропустить что-нибудь важное.

— Что будете заказывать, сэр? — спросил у Кэлвина подоспевший официант.

Тот уже открыл рот, чтобы попросить яйца «бенедикт», но не успел издать и звука, как Уолтерс изрек:

— Он возьмет английский завтрак: яичницу-глазунью и горячие тосты с маслом. Да смотрите, масло намазывайте на подогретый хлеб! — Не обращая внимания на стоящего рядом официанта, Эф-У в полный голос сообщил Кэлвину: — Эти британцы ничего не понимают в подогретых тостах с маслом.

— Мы, британцы, знаем в них толк, сэр, — сдержанно улыбнулся официант. — Тост намазывают сразу, как вынут из тостера. Хлеб пропитывается маслом и становится мягким и сочным. Что-нибудь еще? Кофе? Без кофеина или обычный?

Кэлвин кивком поблагодарил, а Уолтерс сухо отказался:

— Этого достаточно. Спасибо.

Когда официант удалился на приличное расстояние, Кэлвин заговорил:

— Да, есть. Дело в том, что я не так давно обедал с моим кузеном и его приятелями. Я сейчас… — он замялся, подыскивая подходящее слово, — встречаюсь с бывшей подружкой другого троюродного брата. Он трагически погиб. Не знаю, говорил ли вам об этом мой руководитель… Несчастный случай, несколько месяцев назад.

Кэлвин нарочно разыгрывал нерешительность, а сам сверлил сотрапезника холодными серо-голубыми глазами, ожидая, как тот отреагирует на новость. Все это время он гадал, могли кто-нибудь с их факультета прослышать про его тайну и не воспользовался ли этот кто-то благоприятной возможностью, чтобы вломиться в дом его английской родни.

«Встречается, чтобы знать, что у нее на уме», — подумал про себя Уолтерс и мрачно уставился на Кэлвина. Помолчав, он кивнул:

— Да, конечно, Ги мне сказал. Мне все известно. Такое несчастье… Теперь у него ничего уже не спросишь.

Принесли завтрак. Кэлвин отозвался:

— Не спросишь… Его девушка очень тяжело переживала их разрыв. Она многое поведала мне о семье родственников. Ей нужно было выговориться.

Он выдержал паузу, ожидая, что его наставник поощрит его рассказывать дальше: тот проявлял явную заитересованность. Кэлвин неторопливо доел яичницу и снова начал:

— Любопытная вещь… Тогда за обедом я выяснил, что ключ сейчас у другого брата. Я сам его видел. Кузен ничего не знает о документах, которые прилагаются к реликвии. И это очень странно. Я пробовал поговорить с Шан — с той девушкой — о сложностях, которые повлечет нарушение традиций, если не соблюсти наследование по женской линии. Их семейство понятия не имеет, что состоит в родстве с Ди. Его глава считает, что все это сущие суеверия, к которым и прислушиваться-то стыдно. Меня очень беспокоит, что они пренебрегают мнением уважаемых людей.

Кэлвин говорил без остановки, отметив, что Эф-У ловит каждое его слово.

— Мне пришлось признаться, что я ничуть не удивлен и бедствия следовало ожидать. Мать недвусмысленно предупреждала, что нельзя обрывать цепь наследования. Мне кажется, гибель брата вовсе не случайна: мама предвидела возможные несчастья.

Но напрасно Кэлвин одну за другой закидывал удочки: Уолтерс упорно молчал.

— Они и слушать не стали. По-видимому, им недостает почтения к подобным судьбоносным идеям. Если Бог наложил проклятие, от него никуда не деться; если проклял ангел, результат будет тот же. — Он в упор взглянул на собеседника. — Мои отношения с Шан после этого осложнились. Но мы до сих пор встречаемся.

«Еще бы», — подумал Уолтерс. Увидев девушку воочию, он и сам убедился в ее роковом очаровании. Он наклонился к молодому человеку и негромко сказал ему:

— Кэлвин, мы с тобой уже вели об этом разговор. Возможно, мы стоим на пороге величайшего исторического открытия. Мы оба заинтересованы, чтобы оно состоялось под эгидой нашего колледжа. Тебя ждет слава ученого. Разумеется, будут и академические труды по теме. С карьерной точки зрения это превосходный базис. Что же касается религиозных перспектив, то они, вне всякого сомнения, более чем увлекательны. Предполагаю, что твоя находка подвергнет пересмотру существующую теорию Вознесения, над которой мы трудимся уже много лет. Ди, несомненно, имел о нем точные сведения. Мне думается, тебе стоит… предъявить свои притязания…

Уолтерс многозначительно умолк, давая понять, что выбор остается за Кэлвином, но тот уже понял, что ему предоставляется верный шанс войти в анналы колледжа. Очень многие — не обязательно из преподавательского состава заведения — отдали бы что угодно в обмен на владение наследием Джона Ди. Любой понимал, какую значимость ему придаст подобное приобретение, а для Кэлвина дополнительная важность состояла в завоевании авторитета у Эф-У — политически и социально влиятельной персоны. Он тотчас уяснил данную ему директиву: любой ценой забрать ключ у Алекса — или у Люси, если вещица до сих пор у нее. Уолтерс не станет ждать вечность.

Официант незаметно положил счет на край стола. Профессор расписался не глядя и сунул крупную купюру чаевых в кожаную обложку. Оба стали собираться. Метрдотель принес Кэлвину пальто. Уолтерс всучил ему еще одну американскую банкноту и взял Кэлвина под руку.

— Найдется свободная минутка? — Вопрос не предполагал возражения. — Пойдем-ка ко мне в пентхаус. Покажу тебе кое-что интересное, в том числе познакомлю с нужными людьми, и ты сразу сообразишь, какое это важное дело.

Они прошли через изысканно обставленный холл в стиле ардеко. Со стула встал мужчина и вошел в лифт. Уолтерс и Кэлвин последовали за ним и встали лицом к дверям.

— Удалось ли что-нибудь раздобыть, Мефистофель? — не оборачиваясь, спросил Эф-У у незнакомца.

— Да, профессор Уолтерс. Очень познавательный материал. И он подал профессору небольшой кожаный «дипломат».

— Кэлвин, это Анджело, хотя я его иногда зову иначе. Случается, что этот ангел становится немного дрянным. Он работает на меня в Европе.

Пояснения Эф-У звучали двусмысленно. Кэлвин оглянулся и уставился на незнакомца. Внешность у мужчины была самая непримечательная, за исключением желтых кошачьих глаз. Его акцент не поддавался определению.

— Приятно познакомиться, — сказал Кэлвин, окинув недружелюбным взглядом безукоризненный темный костюм Анджело и его дорогое кашемировое пальто.

Тот вежливо кивнул, отчего Кэлвину почему-то сделалось немного не по себе. Интересно, что имел Эф-У в виду под «дрянным ангелом»?

— Я отвел гостей в салон вашего люкса, — доложил Анджело, — и предложил им кофе, как вы велели, сэр.

— Благодарю.

Двери лифта разошлись, и вся компания вышла в коридор.

— Люкс «Дэвис» налево, — показал дорогу Уолтерс.

Анджело распахнул перед ними дверь и отступил, и Кэлвин вошел в номер вслед за профессором. Из-за его плеча он мельком заметил, что салон оформлен в прелестных желто-белых тонах, а паркетный пол в нем начищен до блеска. У окна, на фоне утреннего солнца, выделялись два мужских силуэта. Уолтерс двинулся прямо к ним и каждого с деловым видом стиснул в объятиях.

— Вот тот молодой человек, о котором я вам тогда говорил, — Кэлвин Петерсен. Я взял его под личную опеку, и он, я надеюсь, приведет нас к ответам, которые мы ищем на протяжении многих лет, — с неожиданной напыщенностью изрек Эф-У. — Кэлвин, это мои коллеги, — указал он на тех двоих, не называя, впрочем, имен.

Кэлвину оставалось только всматриваться в смутно знакомые черты: кого-то из них — а может, даже обоих — он вроде бы видел по телевидению в передачах о политике или религии. Тем временем Эф-У положил «дипломат» на стол, открыл его и вынул оттуда свиток, похожий на пергаментный, и портретную миниатюру изящной работы.

— Так что же, мой дрянной ангел? — негромко произнес он.

Анджело выступил вперед, стиснув руки:

— Сэр, в V&A[60] я объяснил, что это наследный дар, недавно переданный нашему колледжу. Там подтвердили, что портрет датируется концом шестнадцатого века. Вполне вероятно, что это подлинник Хиллиарда, но в каталогах он отсутствует, поэтому может оказаться лишь копией утерянного оригинала. Кто позировал, им установить пока не удалось. Документами же… — он принялся перебирать какие-то листки, — заинтересовались в кембриджском музее Фицуильям. Их определили как беловые списки с некоего подлинника, возможно не сохранившегося; специалисты отказались выносить окончательный вердикт без углубленного изучения. Тем не менее эти бумаги вполне могли некогда принадлежать доктору Ди — кроме одной страницы, похожей на отрывок из какой-то пьесы. С них сняли копии; если мы пожелаем, то документы можно будет отдать на графологическую экспертизу. Они уже произвели настоящий фурор, хотя специалисты прямо высказали мне опасения по поводу возможной подделки. — Он взглянул на явно заинтересованных собеседников и добавил: — Миниатюрные издания на латыни я оставил букинисту для проверки, но Библия действительно старинная и очень ценная. Я поручил одному человеку поработать над помеченными отрывками: в них по-видимому, заключен сокровенный смысл.

Выслушав доклад Анджело, Уолтерс кивнул, а затем протянул миниатюру Кэлвину.

— Нет надобности предупреждать тебя, что все это говорится sub rosa,[61] — произнес он. — Красивая дама… Может быть, это кто-то из твоих предков, как ты думаешь?

Пытаясь уловить в вопросе Эф-У скрытый смысл, Кэлвин прищурился, рассматривая портрет. Каким образом все это касается его самого? В мгновение ока он сообразил, что принесенные редкости явно связаны с ограблением деревенского дома Стаффордов, случившегося в то время, когда Уилл находился в больнице между жизнью и смертью. Кэлвин хотел уточнить свою догадку у Уолтерса, но передумал и испугался, что присутствующие могут прочитать его мысли. Насколько далеко способны зайти эти люди? В голову назойливо лезли неприятные размышления о том, что интуиция его не обманывала: такие ни перед чем не остановятся, лишь бы достигнуть желаемой цели. Кэлвин отогнал сомнения и вгляделся в прелестное женское личико на портрете. Незнакомка в нарядном расшитом корсаже взирала с синего фона будто сквозь него, и глаза Кэлвина округлились от изумления.

— Точно сказать не могу, — пробормотал он, — но, кажется, именно в компании с ней я обедал около месяца назад. Более того…

Нарисованный образ невероятно поразил его, и Кэлвин поймал себя на том, что размышляет вслух, о чем тотчас же пожалел.

— …возможно, ключ сейчас хранится именно у нее.

16

В дверь позвонили: консьерж или отлучился со своего места, или позволил посетителю самому дойти до квартиры.

— Такси, душечка. Заказано на фамилию Кинг. Мне велено вручить вам эту записку, а затем подождать десять минут. Выходите, я стою напротив.

Люси смотрела на шофера с озадаченным видом.

Он подмигнул ей, вручил запечатанный конверт и стал спускаться. Сегодня с самого утра постоянно возникали какие-то помехи, и Грейс уже начала опасаться, как бы не опоздать на работу.

— Кто там еще? Если так будет продолжаться, я останусь здесь навеки!

Хихикнув, она заглянула через плечо подруги в открытку, на которой от руки было написано:

3 февр. Мадемуазель, наденьте теплое пальто, нормальные туфли — и захватите свой паспорт! Dépêche-toi.[62]

Александр

— Я поставлю их в воду. — Грейс открыла роскошную коробку, недавно доставленную консьержем. — Люси, собирайся же! Могу поспорить, тебя ждет что-то невероятно романтическое. Париж, например.

Схватив вазу, она начала мурлыкать песню Пиаф.

— Я не совсем понимаю, Грейс… Перед моим отъездом в Шропшир на Рождество он присылает мне открытку и мои любимые духи «Болгарская роза», а затем не появляется весь январь. Самый продолжительный звонок длился всего десять минут, и это лишь жалкая замена встрече. Я могу обезглавить целый палисадник ромашек, гадая, какое у него настроение. Меня, знаешь ли, это раздражает, и здорово раздражает! Интересуется он мной, не интересуется…

— Люси, поверь, мужчина интересуется, — прервала Грейс поток ее жалоб. — Он не поленился разузнать, какой у тебя любимый аромат, а потом ухитрился где-то раздобыть эти духи. А теперь взгляни сюда! — Она принялась наскоро расправлять букет из двух дюжин роз с длинными стеблями. — Плюс такси! Прости, но нехорошо укорять человека, который сильно заработался. Он ведь все это время преподавал? Саймон говорил, что у Алекса за прошлый месяц был, кажется, всего один выходной. Наверное, ему пришлось пойти на определенные жертвы, чтобы сегодня отдохнуть. Так романтично! Он наверняка решил свозить тебя в какое-нибудь необычное местечко.

Как бы там ни было, новому, здоровому сердцу Люси угрожало осложнение от возможного нервного припадка. Переживаний по поводу Алекса Стаффорда было предостаточно. Нарушение профессиональной этики, сомнения по поводу его личной жизни, явные тревожные признаки… Она поглядела на ухмыляющуюся исподтишка Грейс и начала кое-что понимать.

— Что тебе об этом известно? — помахала она открыткой.

— Некогда рассказывать, иначе опоздаешь.

— Вы, случайно, не вместе с ним это задумали?

Грейс загадочно улыбнулась, и Люси метнулась за ней на кухню.

— Наверное, неспроста сегодня ни у тебя, ни у одной из моих приятельниц нет времени пообедать со мной. Вы все были уверены, что мне поступит лучшее предложение?

— Ну… — Пристраивая розы в вазу, Грейс заметила, что шипы с них срезаны, и отвлеклась от букета. — Я знаю только, что Алексу пришлось принимать все вызовы подряд, чтобы выкроить выходной посреди недели ради твоего дня рождения. Но на Рождество я не говорила ему, какие духи ты любишь, и о сегодняшних планах мне тоже ничего не известно. — Она укоризненно взглянула на подругу. — Только простушке непонятно, что Алекс тобой интересуется. Люси, он ведь работает круглые сутки без выходных, а еще пишет диссертацию, так что свободным временем не обременен. К тому же я уверена, он страшно боится навредить твоему здоровью — после той простуды тебе лучше поберечься. Ему нужно, чтобы ты чувствовала себя хорошо, а не страдала от его назойливости. Тем не менее ты сама видишь, он выкраивает время и то и дело звонит тебе. Разве это не знак внимания? Он по-хорошему старомоден для нашей жизни, где все постоянно куда-то спешат и романы заканчиваются, не успев начаться. Этот мужчина не такой, как все. Но если тебе все равно, я могу забрать розы себе.

Люси страдальчески взглянула на подругу:

— Два-три звонка в неделю нельзя назвать «то и дело»! И по сути, он отмалчивается.

— Вот-вот! А теперь — вперед. Кыш! — Грейс от души расхохоталась. — Надень что-нибудь симпатичное, но теплое! Такси ждет.

* * *

Алекс встречал Люси у моста Кью со стороны Чизвика, слегка припорошенного снегом. Он открыл для нее дверцу такси и заплатил водителю.

— С днем рождения!

Он заботливо поправил ее шарф.

— Значит, все же не Париж, — съязвила Люси. — Я думала, меня привезут на вокзал Ватерлоо.

— Ага, выходит, вы рассчитывали пообедать в «Боффингере»?[63]

Он засмеялся и повел Люси к припаркованной неподалеку машине, непривычно крепко сжав ее руку.

— Я прошу прощения, что назначил встречу здесь: добираться пришлось с Северной кольцевой. В больнице задержали до самого утра, и мне нужно было сначала съездить по делам в несколько мест.

Люси подождала, пока он откроет машину — оттуда пахнуло такими ароматами, что у нее перехватило дыхание. Черный откидной верх «ауди» скрывал салон от ее глаз; оказалось, что невероятно просторное заднее сиденье все завалено благоухающими охапками нарциссов, гиацинтов, фиалок и других первоцветов. Люси буквально потеряла дар речи, чем очень польстила Алексу.

— К возвращению девы, — пояснил он, и Люси непонимающе взглянула на него. — Ваш день рождения — вернее, следующий за ним день — не совсем обычный. Язычники считали, что он знаменует первое дыхание весны. Именно тогда Персефона и ее бесчисленные тезки возвращаются из подземного царства.

— И я тоже вернулась оттуда. — Люси благодарно обняла его. — А куда вы меня повезете? Я зачем-то взяла с собой паспорт.

— И правильно сделали, — поддразнил он ее, затем проверил боковые зеркала и, уже тронувшись с места, ответил: — Мне хотелось пообедать с вами за городом — в деревне, где я вырос и где находится дом нашей семьи. Там живописно, как на открытке! — снова рассмеялся Алекс. — Знаете, Хартли[64] сказал, что прошлое — это другая страна. Вот там и есть мое прошлое.

— А я-то все гадала, куда же вы меня повезете, Алекс! Ни за что бы не додумалась. Идея превосходная. Спасибо вам.

Люси откинулась на комфортабельном бежевом сиденье и, радуясь близости Алекса, с наслаждением вдохнула восхитительный цветочный запах. На свой день рождения она не ждала никаких особенных событий и заранее пыталась смириться с удручающей перспективой. Теперь, нежась в тепле автомобильного салона, обманывающем уличную температуру — один градус выше нуля, — Люси предоставила водителю следить за дорогой, ведущей за город, а сама завязала с ним непринужденную беседу.

— Алекс, ваш знаменитый предок окончательно меня заинтриговал. Я пока прочитала лишь половину тех книг, которые принес мне Саймон, но и там полно удивительных находок.

— Вероятно, ужасная скучища — судя по тому, в каком восторге от всего этого Саймон.

— Вовсе нет! Я понимаю, Алекс, вам ближе эра Просвещения, но мы должны попытаться, насколько возможно, взглянуть на вашего прародителя через призму его времени и оценить тот значительный вклад, которым обязана ему Англия елизаветинской поры. Это был истинный представитель эпохи Возрождения; он имел глубочайшие познания в астрономии и истории, прекрасно разбирался в судовождении и, судя по многим отзывам, был непревзойденным оратором. И если Дрейк и Гилберт[65] проложили путь в Новый Свет, то только потому, что им поспособствовал Ди. Не знаю даже, удастся ли мне перечислить все его заслуги.

— Что ж, я ничегошеньки об этом не знаю, но при такой погоде мы быстрее чем за час до Гемпшира не доберемся. Расскажите мне о Ди поподробнее.

Похоже, в этот день Алекс был настроен необычайно игриво, и Люси, обрадовавшись, вздохнула с облегчением.

— Первое, о чем я должна предупредить вас, Алекс: все наши познания о докторе Ди — вернее, наше восприятие этого человека — происходят от Мерика Казобона, ученого семнадцатого века, задавшегося целью развенчать все положительное в репутации Ди. Именно Казобону мы обязаны предубеждением против Ди, которое не рассеялось и поныне. Он считал, что доктор Ди вводил всех в заблуждение и, если уж на то пошло, занимался темными делишками. Казобон опубликовал биографию Ди с самыми скандальными подробностями. Их набралось не так уж много, но тем не менее ему удалось откопать кое-какие нелепости.

— Значит, он был не слишком беспристрастным биографом? — ухмыльнулся Алекс.

— Ни в коей мере, — покачала головой Люси. — А для нас наибольший интерес представляет тот факт, что Казобон обнаружил тайник с чрезвычайно секретными записями Джона Ди и что напал он на это хранилище при более чем странных обстоятельствах.

Алекс заинтересованно взглянул на свою пассажирку:

— Продолжайте!

— В начале семнадцатого столетия сэр Роберт Коттон — помните, в Британской библиотеке есть рукописи Коттона?[66] — по странному наитию вдруг отправился к бывшему дому Ди в Мортлейке и затеял на его месте раскопки. Ему повезло…

— Выходит, и наш ключ, и относящиеся к нему бумаги — все подтверждается? — Алекс опять быстро взглянул на Люси, и та кивнула. — Но зачем было закапывать? Неужели он действительно доверял бумаге свои опасные идеи?

— Коттон нашел тайник с документами; они насквозь промокли, но прочитать их было можно. Среди них оказались записи бесед Ди и Келли с ангелами. Их-то сын Коттона позже и передал Казобону.

— С ангелами, — иронически хмыкнул Алекс.

Люси хихикнула в ответ и подвинулась на сиденье, повернувшись к Алексу вполоборота.

— Вы же обещали воспринимать его в свете его собственной эпохи! Не забывайте, что большинство людей в шестнадцатом веке искренне верили в подобные идеи.

Она говорила с такой доброжелательностью и самозабвением, что Алекс невольно заслушался и ни разу не перебил, пока Люси увлеченно выкладывала ему свое понимание атмосферы того времени. Оказалось, что придворные Елизаветинской поры являли собой весьма эклектичный конгломерат из политиков и теологов, поэтов и драматургов, путешественников и прославленных «морских волков» вроде Рэли[67] и Дрейка. Население страны помимо людей включало в себя изрядную долю потусторонних сущностей: фей, бесов, ведьм, привидений и эльфов — злых и добрых, а для общения с ними имелась целая армия заклинателей. Мир духов был так влиятелен, что королева фей стала главной героиней эпической поэмы великого Спенсера,[68] а Гамлет был ввергнут в целый поток несчастий после того, как побеседовал с призраком. Такое удивительное сосуществование физической и эфирной сфер зиждилось не только на древних предрассудках и фольклорных мотивах, но и на оккультной философии высочайшего интеллектуального уровня. Предтечами этой философии были магия и каббала, и многое она также почерпнула из неоплатонизма и итальянского Возрождения. Основным ее стремлением было проникнуть в глубочайшие пласты сокровенных знаний, постичь тайны научной и духовной мысли. Лидером подобных общественных течений в Британии и был Джон Ди.

Как бы ни был поглощен Алекс рассказом Люси, он удивился ее профессиональному умению систематизировать сложный материал. Едва речь зашла о Ди — в представлении Алекса, толкователе Евклидовой теории, — он вмешался:

— Одно с другим вяжется с трудом: человек, снискавший известность как явно небесталанный математик, — и одновременно пользующийся дурной славой колдун? Интересно, как он примирил в себе увлечение и наукой, и оккультизмом?

— Не забывайте, что в ту эпоху даже математика считалась чем-то сродни черной магии. По иронии судьбы вычислениям отводилось место в одном ряду с заклинаниями и составлением астрологических таблиц.

Алекс рассмеялся: ее слова неожиданно напомнили ему о нелюбви Уилла к математике. Алексу постоянно приходилось выполнять за младшего братишку домашние задания по этому «дьявольскому предмету», как тот называл математику.

— И тем не менее Ди всегда хладнокровно провозглашал свою принадлежность к благочестивым христианам — это со слов Кэлвина — и даже якобы поддерживал реформацию церкви при Тюдорах?

— Согласна: по современным меркам это выглядит нелепо, но на Ди оказали влияние хитросплетения умопомрачительных идей, зародившихся в Европе еще в пятнадцатом веке. В ту эпоху в Италию хлынул поток рукописей и книг, которые везли из Испании и Константинополя, очищенных Фердинандом и Изабеллой от евреев. Одно из самых распространенных учений проистекало из догм, содержавшихся в каббале, другое опиралось на обнаруженный тогда же свод документов о Гермесе Трисмегисте, позже получивший название «Корпус Герметикум».

Люси снова взглянула на Алекса. Добравшись до «изюминки» своих изысканий, она должна была убедиться, что он внимательно слушает, ведь ему одновременно приходилось следить за обледенелой дорогой, тем более что снежные хлопья валили все гуще, испытывая проворство «дворников». Люси смолкла, рассудив, что дева выбрала для своего возвращения наихудшую погоду.

— Продолжайте же, — нетерпеливо обратился к ней Алекс. — Мне очень нравится слушать ваш голос.

Люси улыбнулась, польщенная сменой ролей: теперь верховодила она.

— В эпоху Возрождения на службе у Медичи состояли философы Пико делла Мирандола и Марсилио Фичино. Дед Лоренцо, Козимо, к которому попали тексты Гермеса, тут же отдал ученым повеление отложить все прочие изыскания и заняться подробным изучением этих документов. Рукописи были переведены, и от них по всей Европе распространились волны мистицизма. Кстати, Гермес — это мифический египетский мудрец, а вовсе не посланец греческих богов. Он — своеобразный греко-египетский гибрид, воплотивший в себе черты греческого Гермеса и египетского бога-книжника Тота. Схоластики Возрождения даже прозвали его египетским Моисеем.

Увидев, что температура на улице продолжает снижаться, Алекс подрегулировал отопление и спросил:

— Выходит, он, возможно, и вовсе не существовал?

— Гермес скорее божество, наделенное свойственными человеку героическими качествами. Книги и рукописи об этой мифической личности, ныне известные как «Корпус Герметикум», были написаны на латыни и греческом, гипотетически — его собственной рукой. Флорентийцы внимательно их изучили и пришли к выводу, что Гермес реально существовал и был мудрецом и жрецом. Для них он стал олицетворением древней священной мудрости времен Моисеевых, возможно даже повлиявшим на философию Платона, хотя более вероятным представляется, что многие тексты о Гермесе сами опирались, в числе прочих, на учение Платона. Самое же существенное здесь то, что те документы были вполне реальными и чрезвычайно любопытными, а заключенная в них мудрость представлялась весьма древней. Многие ученые теперь сходятся на том, что в действительности эти рукописи следует датировать веком спустя после жизни Христа, но в них тем не менее сохранены гораздо более древние устные предания о дохристианских египетских верованиях. А для прогрессивных мыслителей той эпохи, жаждущих обретения таких духовных принципов, которые смогли бы утихомирить неугасающие религиозные распри, обнаруженные письмена явились провозвестниками нового видения! Тексты Гермеса избавили их от внутренних борений за веру не на жизнь, а на смерть: оставаться ли верными Риму, примкнуть ли к Лютеру или Кальвину, очернять ли и дальше мусульман и евреев. Мысли, почерпнутые из тех документов, в итоге привели интересующихся к самой божественной сути. Исследователи, придававшие текстам столь важное значение, были во многом правы: мы-то теперь знаем, какое сильное влияние на Моисея оказало египетское религиозное мировоззрение.

Алекс коснулся колена Люси, побуждая ее прерваться. От опьяняющего цветочного аромата в нагретом салоне, помноженного на вихрь излагаемых ею впечатляющих идей, у него голова шла кругом.

— Подождите, Люси, мне тут не все ясно. Под герметизмом мы понимаем все, что написано о предположительно реальном человеке по имени Гермес, которому приписывают качества греческого бога, носящего то же имя?

Люси кивнула.

— А его главная заслуга состоит в том…

— …что он вроде бы приоткрыл для всех абсолютную божественную истину, так сказать, ничем не замутненную. Фичино назвал тексты Гермеса «светом божественного прозрения». Ему казалось, что, ознакомившись с этим учением, любой сможет возвыситься над иллюзиями рассудка и постичь Божественный Разум. В эпоху, когда противоборствующие доктрины указывали людям на тысячу различных направлений, подобные заявления звучали более чем убедительно. Потратив время на изучение этой теории, можно непосредственно приобщиться к Богу — так тогда рассуждали. Можно даже предположить, что Гермес предвосхитил пришествие Христа — хотя и с позиций египетских знаний о мире. Сформированное на их базе учение оставило в европейском сознании стойкий след магии и оккультизма и, между прочим, уважение к женщине — следствие поклонения Исиде. Гермеса почитали настолько, что его изображение поместили в алтарь кафедрального собора в Сиене.[69]

Слушая Люси, Алекс размышлял о том интересе, который должны были вызвать у его матери подобные философские веяния, учитывая ее экуменический подход к духовности и умеренный феминизм.

— Хорошо, — задумчиво произнес он. — Очень и очень многие увидели в рукописях Гермеса замену Книге Бытия, исходя из происхождения и духовной значимости этих документов, так ведь?

Люси с готовностью кивнула:

— Верно. Особенно мыслители уровня Джордано Бруно и Фичино.

Густая снежная пелена значительно проредила движение даже на трассе «А». В жутковатом безмолвии снегопада прямо перед их машиной дорогу вдруг перебежал олень и исчез в зарослях. Оба завороженно улыбнулись видению, но Алекс тут же вернулся к теме разговора:

— А что же с каббалой?

— Ею-то и интересовался Пико делла Мирандола. Учение каббалы проникло в Италию после выдворения евреев из Испании; оно заключалось и в устных преданиях, и в рукописях. Пико воспринимал каббалу как древний свод мистических откровений, связанных с ивритом. Евреи верили, что этот язык произошел от Моисея, значит, он дан им самим Богом. Древним буквам каббала отводила определенные числовые значения — этот метод назывался гематрией. Таким образом, считалось, что и в самом языке заключена тайная магическая мудрость. Каждой букве древнееврейского алфавита соответствовало некое число. Даже слова повседневного обихода, по убеждению тех, кто их произносил, были наделены божественной силой.

Люси ненадолго прервалась, желая убедиться, что Алекс следит за ходом изложения, но это было излишним: несмотря на то что он неотрывно следил за дорогой, их глаза на секунду встретились.

— То есть, по их мнению, язык содержал гораздо больше информации, чем было принято считать, ибо в нем скрывался некий подтекст, своего рода послание посвященным? Я очень внимательно вас слушаю.

— Хорошо. ЯХВЕ — это тетраграмматон, неизреченное имя Бога, обозначенное четырьмя древнееврейскими согласными буквами YHWH. Кое-кто скажет, что его невозможно произнести, так как в нем нет гласных, но существует вариант этого имени — Иегова, как, собственно, и Иов.

— Знаете, — перебил Алекс, — Амаль как-то говорил мне, что «Яхве» ведет происхождение от египетского слова, означающего «возрастающая сила луны», и восходит к «Ях» — имени египетского бога луны. Так же называли и вавилонскую богиню луны.

Люси комически закатила глаза:

— Алекс, все это безумно интересно, но, пожалуйста, не отвлекайтесь! Мы подошли к самому захватывающему моменту каббалистического учения.

Он с улыбкой кивнул.

— Так вот, наиболее привлекательным аспектом каббалы для христиан было то, каким образом она доказывала, что Иисус является Сыном Божьим. А именно: когда ты обозначаешь имя Иисус (или Иешуа, что тоже является вариантом) при помощи тетраграммы IESU, ты, по мнению каббалистов, добавляешь существенно важную букву «S» в середину имени YHWH, состоящего из одних согласных. Они считают, что эта буква делает непроизносимое имя произносимым. Для христианских каббалистов превращение немого слова в звук было равнозначно облечению его плотью.

Алекс взглянул на нее и расхохотался во весь голос. Они свернули с шоссе на проселок, ведущий к небольшой деревушке Лонг-пэриш.

— Даже если не брать в расчет этимологию слова «Яхве», все равно это нелепый аргумент. Думаю, мой брат отозвался бы об этом куда более непочтительно. И что, все поверили?

Люси тоже засмеялась.

— Да! В зависимости от мастерства обращения с древнееврейским алфавитом — ведь приходилось сильно растягивать согласные, чтобы заместить отсутствующие гласные. Грамотеям той эпохи такая идея казалась вполне убедительной. Но на повестке дня стояло еще внушение мусульманам и евреям веры в Троицу — христианской веры.

Алекс задумчиво кивнул:

— Plus çа change![70] Но не слишком ли мы удалились от Джона Ди?

— Это только на первый взгляд. Вам необходимо вникнуть в эти сложные интеллектуальные хитросплетения, чтобы понять, что же занимало утонченный ум доктора Ди. Христианская каббала дала свое благословение на общение с ангелами: их священные древнееврейские имена посредством заключенной в них магической силы позволяли волхвам и заклинателям напрямую соотноситься с Богом, в обход ограничений, налагаемых доктриной…

— В древние времена имя действительно обладало энергетикой, — подхватил Алекс. — Если человек узнавал, как называется та или иная сущность, он получал власть над ней.

— Именно такие свойства и приписывали в свое время Моисею, считая его особого рода магом или приобщенным к тайне. И Гермесу Трисмегисту тоже. Восхождение посвященного начиналось от физического мира, то есть с земли, затем продолжалось в воздухе, или эфире — полурае, — пока путешественник не достигал горнего мира — небес, или, если угодно, нирваны. Этот волшебный путь он проделывал под охраной ангелов, защищавших его от злых духов. Вот почему Ди мог одновременно быть и ревностным искателем научной истины, и собеседником ангелов. Для него идеи неоплатоников, ставшие духовной сутью Возрождения и значительно подорвавшие бескомпромиссные религиозные воззрения Лоренцо Медичи — бедный старик Савонарола![71] — были полны благородства. Ди стал восприемником одного венецианского монаха по имени Джорджи, написавшего книгу об учении Гермеса и о каббале — «De Harmonia Mundi»,[72] в которой была изложена теория всеобщей гармонии.

Алекс мягко коснулся ее руки:

— Однако надежда мирным путем достичь единства исповедования религиозной веры во времена Ди была неосуществимой?

— В том-то и дело, — усмехнулась Люси. — Саймон уже разъяснял нам, что по этому поводу прекрасно высказался Джордано Бруно. Тот утверждал, что способы, используемые церковью ради возвращения отщепенцев в свое лоно, очень далеки от исполненных любви проповедей апостолов. Если человек в шестнадцатом-семнадцатом веках не желал быть католиком, он попадал в руки инквизиторов и претерпевал пытки. И наоборот, если он хотел остаться католиком, в некоторых странах Северной Европы такой упрямец всходил на костер. Реформация и противодействие ей католической церкви породили разобщенность, в которой наиболее прогрессивные умы эпохи разглядели малоутешительную перспективу. Действовать в обход церкви — любым способом, например напрямую общаясь с ангелами Господними, — обещало некую надежду. Но с другой стороны, магия, беседы с ангелами? К такому относились как к неприкрытой ереси.

Они несколько раз свернули в лабиринте припорошенных снегом дорожек, и Алекс наконец произнес:

— Значит, Ди как истинный представитель Позднего Возрождения развивал оккультное философское направление в научных целях, привлекая для этого алхимию и астрологию, математику и геометрию — все, что может приблизить деяния человека к Господним. Амаль, между прочим, видит в этом рациональное зерно.

— В конечном итоге, Алекс, «Корпус Герметикум» оправдывает изучение астрологии: с ее помощью исследователи — современники Ди поняли, каким образом египтяне проектировали свои сооружения, ориентируя их на созвездия. Многие современные ученые расценивают это как толчок, побудивший средневековых мыслителей осознать средоточием Солнечной системы не Землю, а само Солнце. Это существенно раздвинуло границы их мировосприятия.

Алекс задумался.

— Люси, вы и вправду считаете, что в оккультной философии доктора Ди привлекала прежде всего ее революционность?

— Несомненно. Именно он создал для королевы Елизаветы имидж последовательницы неоплатоников. Он оказал непосредственное влияние на творчество Спенсера и Филипа Сидни.[73] Ди также оспорил испанское колониальное господство, заявив, что Британия вправе самостоятельно осуществлять географические исследования. Он первый ввел в обиход выражение «Британская империя» — оно соответствовало его взглядам на мир.

— Да, Кэлвин упоминал… Но ведь это говорит отнюдь не в пользу Ди!

— Сейчас, может, и так, но только не в современную ему эпоху! Его концепция Великой Британии состояла в планомерном подрыве испанского, иначе — католического, всемирного могущества. То, что жители американских континентов говорят больше на английском, чем на испанском языке, тоже отчасти заслуга Ди.

Алекс погрузился в размышления, и Люси, взглянув на него, засмеялась:

— Я вас замучила!

— Вы меня зачаровали.

Он не погрешил против истины. При въезде в деревню Алекс сбавил скорость.

— Смотрите, сколько снега намело на крышу!

Люси даже не глядела туда, куда он показывал: местность настолько поразила ее своей прелестью, что у нее захватило дух. Вот она, не испорченная цивилизацией английская деревня, запорошенная снегом! Домишки, покосившиеся от времени, крыши, просевшие под тяжестью черепицы, прокаленной солнцем предыдущих столетий, оконные рамы, подпертые балками, находящимися в самом плачевном состоянии… За говорливой речушкой со старыми мостами тянулись сады. Люси смотрела на все это как завороженная.

— Спасибо, что привезли меня сюда. Какой контраст с городом! Может, прогуляемся немного?

Был уже двенадцатый час, когда Алекс притормозил у «Большой Медведицы» — любимого маминого паба. Он собственноручно закутал Люси в свой шарф, отдал свои перчатки и наглухо застегнул ей пальто. Они пошли по дорожке, прижавшись друг к другу, чтобы не мерзнуть. Солнце, которое могла затмить своим светом простая свеча, отбрасывало жидкие лучи на крыши и на тропинки. Но Люси не чувствовала холода: в ее душе бушевал океан чувств. Она молча наблюдала, как ее душа принимает в себя окружающее безмолвие, яркие пятна цвета на дверях домов и на пробуждающихся цветочных клумбах, само бытие деревни наперекор всему — магазинчик и церковку, почту и спортплощадку… Погода приглушила активность жизни, но из двух встреченных по дороге людей один все же кивнул Алексу. Здесь он был у себя, и вокруг без края простиралось его детство…

Они миновали крикетную площадку, и Алекс указал на клубную постройку с соломенной крышей, истерзанной непогодами:

— Мой второй дом в летнюю пору. Первые поцелуи вон под теми деревьями, раннее знакомство с похмельем после проигранных матчей. После выигранных было еще хуже. Мама приходила и отпаивала чаем.

Люси поняла, что его шутовской комментарий — лишь ширма для других, невысказанных мыслей, но не стала тянуть его за язык, вместо этого впитывая мелкие подробности жизни Алекса, словно высохший луг дождевые капли. Ее вдруг посетило неведомое раньше ощущение радости смотреть на мир чужими глазами — глазами человека, в которого вот-вот влюбишься. Она начала понимать, насколько нехватка подобных детских воспоминаний усложнила ей познание самой себя. Алекс, всегда уверенный в себе, был открыт навстречу людям — мягкий, но сильный, бесстрашный перед тьмой. Что бы ни происходило вокруг, он не терял самобытности. Люси же научилась находить отраду в усмирении своих привязанностей, но, наверное, хватило бы одной-единственной эмоциональной бури, чтобы оставить внутри нее пустыню, сорвать этот плохонький спасительный якорь. Неудивительно, вдруг подумалось ей, что именно сердце стало ее ахиллесовой пятой.

Они повернули обратно. Алекс ненадолго задержался у машины, чтобы достать из багажника букетик белых махровых нарциссов, и повел Люси к церкви. Он распахнул перед ней ворота, и Люси стала осматриваться с любопытством туристки. Алекс обратил ее внимание на особенности строения, возведенного еще в тринадцатом веке, на его красивую деревянную крышу, показал самый старый витраж… Миновав теневой участок, они попали в садик, где бледные лучи мягко ложились на островки свежего снега, и молча проследовали в новейший угол кладбища. Люси знала, что сейчас увидит, но сомневалась, что от ее присутствия будет какая-то польза. Сам Алекс держался независимо, был задумчив и не просил об утешении. Вот он склонился у двух могил, одна из которых была слишком свежей, чтобы пытаться расспрашивать о скорбном событии, да и другая ненамного опередила ее во времени. Алекс молча возложил на них цветы, а предназначенные усопшим слова так и остались невысказанными. Наконец он выпрямился, взял Люси под локоть, и они направились прочь. Соболезнования замерли у нее на губах, и Люси так и не вымолвила ни слова. Может быть, она упустила нужный момент и тем самым разочаровала его, но, прислушавшись к его твердому и размеренному шагу, вскоре успокоилась. Они вернулись по собственным следам, проложенным по снегу, и, перейдя дорогу, очутились перед дверями паба.

* * *

Возвратившись из грез, они заказали обед, и их настроение изменилось. Любой, кто заходил в паб выпить или перекусить, обменивался с Алексом парой фраз. Завязывалась неторопливая беседа. Алекс расспрашивал о завсегдатаях, занимающих — или еще не успевших занять — барные стулья и места за столиками, интересовался планами на отпуск и строительство, родственниками и работой. Он был в курсе их дел, являлся частью некой общности, и Люси это нравилось. Алекс избавлял ее от неверия в окружающих, от убежденности, что каждый живет в своем обособленном гнездышке, ничем прочим не интересуясь, и она щебетала и шутила без умолку.

— Выходит, человек по-прежнему является общественным животным?

— О да, надеюсь. Я поставил бы на себе крест, если бы думал, что мы не способны наслаждаться многообразием себе подобных.

Он поглядел на нее со строгостью, опровергающей его несерьезный тон. Когда Люси наконец допила кофе без кофеина и доела свою половинку пудинга, Алекс предложил:

— А теперь, если у вас еще остались силы, я бы хотел показать вам мой дом. Эта экскурсия специально для вас.

В нем угадывалась странная нерешительность. Может, он боится, что ей не понравится подобное предложение? Люси не знала. Или он решил побыть там с ней наедине? Что, если он волнуется за последствия созданного им же самим прецедента? Люси почувствовала, что наступает поворотный момент в их отношениях, и ее вновь начали обуревать муки неуверенности.

Алекс между тем пояснил:

— Мне вовсе не хочется туда идти — в последние несколько месяцев особенно. Это наш семейный очаг, но семьи у очага больше нет — если не считать нашего несчастного отца.

Он поднял глаза на Люси. Его лицо было свежевыбрито, волосы аккуратно подстрижены — таким молодым Алекса она еще не видела. Вся его спокойная властность куда-то делась.

— Думаю, мне будет куда легче, если вы согласитесь зайти туда со мной. Папа сейчас на работе в Уинчестере. Я оставлю ему записку.

Люси с готовностью откликнулась:

— Да-да, Алекс, конечно же, мы должны пойти вместе.

Натянутость тут же рассеялась.

По краям тропинки густо росли подснежники, словно расстеленное по земле кружево, а крыльцо было увито зимним жасмином, храбро противостоящим заморозкам. Первым впечатлением Люси от жилища Алекса стал сад — кто-то вложил в него немало труда. Сам дом оказался большим, но не монументальным; Люси решила, что его строили во времена Тюдоров. Крыша, выложенная «в елочку», обнаруживала в себе те мелкие нюансы, по которым знаток смог бы узнать кровельщика.

В доме было тепло, и Люси не успела войти, как уже подпала под его чары. Камин, такой просторный, что внутри можно было бы сидеть, кабинетный рояль у двустворчатой балконной двери, выходящей в сад, — все здесь дышало покоем.

— Мама все уставила бы цветами, даже зимой.

Алекс словно извинялся за недостаток уюта, хотя удобная старинная скамья-ларь, обитая коленкором, разрозненная мягкая мебель и кремового оттенка накидки очень скрашивали интерьер. Женское присутствие в гостиной было так осязаемо, что его не могли устранить даже специфические мужские атрибуты вроде пары мягких кожаных шлепанцев и стопки газет.

Алекс оперся о стол и спросил:

— Хотите, заварю вам чаю? Вы, кажется, любите его больше, чем кофе.

— Будьте добры. — Люси продолжала озираться. — Ничего, если я тут огляжусь?

— Мы для этого сюда и приехали.

Он пошел в кухню и поставил чайник греться. Его взгляд упал на дубовый разделочный стол, где лежал небольшой сверток. Пока Люси осматривала кабинет, служивший одновременно библиотекой, и столовую, Алекс возился с картонной упаковкой и пузырчатой оберткой. Добравшись до содержимого, он снял с настенной базы телефонную трубку и набрал номер.

— Папа, ты сейчас не в суде? Я у нас дома, привез знакомую отпраздновать ее день рождения. Мы обедали в пабе. Все нормально? Я только что нашел посылку из полиции. В чем дело?

Люси услышала, что Алекс с кем-то оживленно разговаривает, и замерла, опершись на подлокотник стула.

— И это все? Они больше ничего не знают? Остальное пока не вернули?

Люси не двигалась, пока Алекс не начал прощаться: дескать, погода неважная и им скоро уезжать, но он вернется на выходные и привезет Макса. Затем он повесил трубку и позвал ее:

— Посмотрите-ка сюда.

С необыкновенной осторожностью, граничащей с церемонностью, он вложил ей в ладони миниатюрное изображение, и Люси удивилась, что небольшая с виду картина может быть такой увесистой. Это был женский портрет на синем фоне, всего несколько дюймов в длину и в ширину. Всмотревшись в него, она различила темные миндалевидные очи на прекрасном лице темноволосой незнакомки и искусную вышивку ее дорогого корсажа — крохотные олени и деревца. Люси не могла оторвать глаз от портрета и даже не обратила внимания, что старинные дедовские часы отбили полчаса. Наконец она негромко спросила у Алекса:

— Кто это?

— Какая-то прародительница нашей мамы, скорее всего, хотя мы точно не знаем. Несколько месяцев назад эту вещицу выкрали из нашего дома, и вот теперь она вернулась обратно через Интерпол. Папа не совсем au fait,[74] каким образом им удалось ее разыскать. А мы уже было совсем с ней распростились. — Он посмотрел на Люси полушутливо-полусерьезно: — Она вам кого-нибудь напоминает?

— Еще бы!

Пока Алекс заваривал чай, Люси сидела, не выпуская из рук портрета. Никто бы не рискнул оспаривать сходство: на миниатюре Люси видела свое собственное лицо. Она чувствовала усиливающуюся головную боль и дурноту, но не хотела в этом признаваться. После операции у нее уже бывали подобные приступы. В разговоре с Грейс она однажды предположила, что недавняя близость к смерти пробудила в ней обостренную чувствительность к страданиям других людей. Присмертный опыт, пошутила подруга. Нет, Люси вовсе не желала следовать за Жанной д'Арк и святой Терезой, как не собиралась и делиться своими догадками с нынешним своим спутником. Но боль была непридуманной, и последним толчком к ее возникновению стала эта картина.

Алекс подал Люси чай. Ее все больше мутило и невыносимо тянуло прилечь, но невозможно было допустить, чтобы очередная поездка сорвалась по вине ее слабого здоровья. Алекс о чем-то говорил, но она даже не могла сосредоточиться на его словах. Она снова взглянула в лицо той женщине, отмечая подробности изображения, затем встала со скамьи и словно в забытьи прошлась с портретом по комнате. Не спрашивая позволения, Люси присела за рояль, рассеянно положила руку на клавиши и взяла несколько аккордов.

Алекс спросил, хорошо ли она играет. Люси невпопад ответила, что доучилась до девятого класса. Голос у нее ослабел, глаза потускнели — еще немного, и она упала бы в обморок. Алекс в мгновение ока оказался рядом.

— Это все поездка, Алекс. Я немного устала. Вы только не волнуйтесь. Наверное, я впервые за несколько недель по-настоящему расслабилась. — Она собиралась продержаться весь день до конца и изо всех сил пыталась побороть гнетущее недомогание. — Сегодня я наслаждалась каждой минутой и очень счастлива, что вы меня сюда привезли.

Она заглянула в обеспокоенные глаза Алекса и поняла, что вот-вот превратится для него в объект профессионального наблюдения. Ее неприятно поразило то, что от него ничего не удается скрыть, поэтому она поспешила опустить взгляд и снова увидела портрет в своей левой руке. С преувеличенным вниманием Люси начала рассматривать наряд дамы и задалась вопросом, какой вид деревьев вышит на ее корсаже. Наверное, древо мудрости.

— Это ведь шелковица, верно? — Она дотронулась до ключа, висящего на цепочке на шее. — Алекс, что бы он ни открывал, это находится здесь — в вашем саду, под шелковицей.

С трудом выговаривая слова, Люси обхватила голову руками и согнулась пополам. Алекс бережно поднял ее, почти невесомую, на руки и, перешагивая через ступеньку, отнес наверх, положил на кровать, разул и накрыл теплым пледом. Она успела почувствовать, что он гладит ее щеку, держа другой рукой за запястье и без особой тревоги поглядывая на часы, а затем провалилась в сон.

Люси проснулась, когда за окном совсем стемнело, но в комнате горел ночник, и она без труда нашла лестницу на первый этаж. В гостиной горел камин, прилично одетый пожилой мужчина сидел под лампой и читал газету. Он встретил Люси доброжелательным взглядом.

— Какая ужасная из меня гостья! Простите, пожалуйста. Меня зовут Люси.

— Бедная девочка. — Человек привстал. — Что вы, какие могут быть извинения! Вам получше? Сейчас я позову Алекса.

Он усадил Люси в кресло, а сам направился к задней двери и окликнул сына. Алекс пришел и принялся щупать у Люси пульс и изучать зрачки.

— Вы меня напугали, — наконец признался он с облегчением. — Давайте спишем это на обилие жирной пищи, согласны?

Люси с признательностью кивнула. Ей хотелось представить дело таким образом, словно ничего сверхъестественного не произошло, и она расцеловала бы Алекса, не будь его отца рядом. Смышленый Алекс тут же все понял, но не подал виду, а вместо этого плутовато ей улыбнулся:

— Вы видели, что я положил у вашей кровати? Там, наверху?

Люси покачала головой. Он отлучился на минуту и вернулся с деревянной шкатулкой, покрытой плесенью. Водрузив ее на журнальный столик у кресла Люси, Алекс провозгласил:

— Если не ошибаюсь, ключ у вас!

* * *

Люси с четверть часа рассматривала шкатулку — ничем не примечательный небольшой дубовый ларец с налипшей кое-где землей, местами подернутый плесенью. Изучив почерневшие металлические застежки, Люси определила, что они, пожалуй, серебряные. С виду это был совершенно обычный, даже заурядный ящичек, и Люси стало ясно, что никаких драгоценностей в нем нет и в помине. Она ощутила внутри себя странное опустошение, словно после длительного напряжения. Пристало ли ей брать на себя роль первооткрывательницы?

Алекс принес ей чаю и тостов и уселся поодаль, хитровато и заинтригованно на нее поглядывая. Генри тем временем сохранял подобие спокойствия, ухитряясь прятать ненавязчивое любопытство под вежливым равнодушием. Он то поправлял огонь в камине, то одергивал шторы, но не спускал глаз с Люси. Оба, видя ее колебания, не торопили ее. Было слышно, как в наступившей тишине оглушительно тикают дедушкины часы.

Наконец Люси сняла с шеи ключик и поднесла к миниатюрному серебряному замочку, затем взглянула поочередно на Алекса и его отца и спросила:

— Это должна сделать я?

Алекс с улыбкой встал со скамьи и опустился рядом с ее стулом. Он накрыл ее дрожащую руку своей и попросил:

— Смелее…

Его голос вселил в Люси уверенность. Она вставила ключ в скважину и повернула, подозревая, что замок проржавел и не сразу поддастся, а может, и вообще сломается. Вопреки ее ожиданиям никаких помех не возникло. Люси надела поданные ей перчатки и под прицелом двух пар глаз откинула крышку шкатулки, впустив в комнату запах веков, затхлый аромат старины. Генри не выдержал и подошел посмотреть.

Люси заглянула внутрь и, поколебавшись, благоговейно извлекла желтоватый кожаный сверток в нетугой веревочной обмотке. Осторожно сняв бечеву и развернув обертку, она увидела сложенные пергаментные листы, скрепленные красной сургучной печатью. Листы были пересыпаны каким-то белым порошком или пудрой — то ли солью, то ли квасцами или известью. Но какие бы предположения ни строил Алекс, состояние бумаг было превосходным. Генри молча ушел и вернулся с перочинным ножиком. Люси поддела им печать и сообщила:

— Это фиалковый корень.

Ей был прекрасно знаком его легкий аромат: фиалковый корень вместе с сушеными цветками ириса добавляли в мешочки с душистыми смесями. С ними саше дольше сохраняли свой неповторимый запах.

Через мгновение все трое уставились на листы с каллиграфически-изящными письменами. Откуда-то из середины неожиданно выскользнула золотая монетка.

17

— Можешь ехать со мной, можешь остаться. Решай сам, а я все равно поеду.

Какие бы страхи и волнения ни переживала Люси, до сих пор ей ни разу не приходилось ссориться с Алексом. Теперь они были на грани ссоры. Из-за принятого решения она и так чувствовала себя крайне неуравновешенно. Не одна неделя ушла на то, чтобы добиться разрешения и все утрясти. Люси уже частично приступила к работе и теперь должна была как-то перекроить собственный график. Она заблаговременно сняла номер в гостинице с пятницы до воскресенья и успела морально подготовиться к путешествию. Более того, что-то внутри неудержимо влекло ее осуществить этот прихотливый замысел. Сейчас или никогда.

Алекс находился в крайнем смятении. Весь месяц он работал не переставая, с трудом выкраивал часы от занятий со студентами и дежурств в больнице для написания диссертации, что само по себе было неподъемным грузом, но подвигало его на все это желание получить в будущем несколько вполне заслуженных выходных. Люси за целых две недели предупредила его, что собирается съездить в Шартр на весеннее равноденствие. Она особенно настаивала на дате и заранее добилась у церковной администрации позволения пройти лабиринт до официального начала сезона, после закрытия храма для посещений. Алекс знал, каких усилий ей это стоило: Люси даже вынуждена была прибегнуть к своему влиянию на телевидении. Открытки Уилла ее заинтриговали; Люси непременно хотелось увидеть то, что неожиданно открылось его взору, и в надлежащий момент самой повторить древний ритуальный танец весны.

Алекс хоть и удивлялся проснувшемуся в ней любопытству, но не скрывал собственной заинтересованности. Больше всего его беспокоило намерение Люси отправиться туда в одиночку, поэтому за несколько дней до отъезда он признался за обедом: «Я бы хотел тебя сопровождать». Люси почувствовала прилив радости и облегчения: такого она никак не ожидала.

Они очень сблизились после ее дня рождения, принимая во внимание, что им всегда не хватало времени. «Не совсем разумно, — вздыхая, жаловалась Люси Грейс, — забивать голову мыслями о мужчине, если у него позади развод, а в активе сын, с которым я еще ни разу не виделась, полный рабочий день и незаконченная диссертация». Но втайне от подруги она испытывала и другие опасения, неделями задавая себе вопрос, не потому ли Алекс уклоняется от серьезных отношений, что не уверен в прочности ее здоровья.

Люси знала, что Алекс за один год потерял и мать, и брата. Он никогда не поднимал эту тему и не выказывал своих истинных переживаний, но она без всяких слов догадывалась, что раны еще не зажили. Разве можно было укорять его за то, что он не хочет заводить роман, который может окончиться в любую минуту? Первый год жизни пациентов, перенесших трансплантацию сердца, считался критическим, и, хотя статистика была обнадеживающей, все равно никто не дал бы ей стопроцентной гарантии. Впрочем, Люси надеялась, что теперь можно уже отмести большую часть сомнений. Она собиралась наконец выяснить, что между ними происходит, чтобы для неуверенности не оставалось больше места. Последние недели она только и думала, что о своем намерении.

Что до Алекса, то ему удалось полностью освободить пятницу и следующие за ней выходные. Он уже предвкушал, как вместе с Люси пройдет вечером по лабиринту, а потом им представится долгожданная возможность побыть наедине, как вдруг все планы самым непредсказуемым образом рухнули. Перенести подобное было едва ли возможно. Если бы Люси вслушалась в его удрученный тон, то сразу выяснила бы половину того, что так жаждала выведать, но она была так расстроена, что ничего не слышала. Она сочла, что сама судьба ополчилась против них, и убедила себя, что ничему теперь не бывать. Это хороший урок для нее: никому нельзя дарить свое сердце! Уязвленная его отказом, переживая глубочайший спад после небывалого подъема — жестокое разочарование после нежданной радости, — она осталась глуха к эмоциям, которые явственно слышались в голосе Алекса. Люси совершенно зациклилась на обескуражившей их обоих новости: бывшая жена Алекса попросила его взять к себе Макса из-за семейных неприятностей — ее мать попала в больницу.

— Ничего страшного, Алекс, — утешила его по телефону Люси, но он сразу почувствовал, что хуже и быть не может.

Она еще сказала, что понимает: у него есть определенные обязательства, но все же поедет, пусть и одна. Изначально она и не настаивала на его присутствии. У Люси хватило сил, чтобы вполне учтиво выдавить из себя: «Спокойной ночи», но потом она со слезами повесила трубку, даже не озаботясь тем, как это выглядит со стороны.

Алекс тоже положил трубку и сломал карандаш, который вертел в руках. Он никогда не подводил Анну, если речь шла о действительно чрезвычайных обстоятельствах. И он ни в коем случае не оставил бы Макса на произвол судьбы. Теперь и Уилла нет рядом, чтобы выручить его. Возможно ли в данной ситуации другое решение, или придется предоставить Люси самой себе? Она не согласится перенести дату, а он не может бросить ребенка. Тупик.

Утром в пятницу Саймон и Грейс довезли ее до вокзала Ватерлоо. Саймон вынул сумку Люси из лендровера и спросил:

— Ты точно против попутчиков? Мы бы позвонили в случае чего…

Люси крепко обняла его:

— Ты такой замечательный! Спасибо, но я лучше поеду одна. Все равно мне надо немного побыть наедине с собой. Кажется, мне найдется о чем подумать на досуге.

— Ты сама-то знаешь, что ищешь?

— Понятия не имею. Но если найду, то пришлю вам открытку! — пообещала Люси с вымученной улыбкой.

— Главное, чтобы она была с ангелом, — ухмыльнулся Саймон. Два предыдущих воскресенья они втроем просидели на полу лондонской квартиры Алекса. Натянув на руки перчатки, оба увлеченно разбирали удивительные рукописные документы, извлеченные Люси из шкатулки с серебряными застежками. Вот так подарочек ко дню рождения, сказал тогда Алекс. В тот заснеженный вечер в лонгпэришском доме Алекса торжественный повод встречи был напрочь забыт: восемнадцать старинных пергаментных листов сосредоточили на себе все внимание. Каждый лист был испещрен загадками и подсказками к другим, не менее головоломным шарадам. Бумага, полученная Уиллом в наследство вместе с ключом, служила копией к верхнему листу — очевидно, оригиналу текста. Прежние догадки Люси полностью подтвердились: листов, исписанных вдоль и поперек, обнаружилась целая пачка, а тайник оказался зарытым в семейном саду Стаффордов, под гигантской шелковицей. Заточение вместе с пергаментами делил елизаветинский «ангел» — золотая монетка немалого достоинства. Генри предположил, что Ди таким образом заплатил ангелу, отвечающему за сохранность шкатулки на протяжении веков. Совершенно очевидно, что монета пролежала в земле четыре столетия: согласно клейму «О», она была отчеканена примерно в тысяча шестисотом году. Письмена на пергаментах очень мало пострадали и легко поддавались прочтению: даже не пришлось слишком глубоко копать, признавался Алекс, когда вся компания завороженно всматривалась в стихотворные строки и перекрывающие друг друга рисунки на обороте. Странно, но никто в семье даже не подозревал, что клад зарыт под тутовым деревом. Алекс с изрядной долей скептицизма сообщил своим гостям, что оно будто бы выросло из черенка, срезанного с огромной шекспировской шелковицы, а ту, в свою очередь, презентовал драматургу король Яков, в те времена одержимый идеей наладить в стране шелковое производство. Для этих целей монарх ввез из-за границы тутовые деревья, но они оказались другой, черной разновидности — Moras nigra, для шелковичных червей не приспособленной. Тем не менее древесный долгожитель-исполин был великолепен, и Алекс хорошо помнил, как в детстве являлся домой с перепачканными губами и пальцами: стоило ягодам немного потемнеть, как они с братишкой не могли удержаться от соблазна и до отвала наедались сочным лакомством. Он до сих пор ощущал во рту знакомый вкус. Почему клад оказался под шелковицей и какое наитие позволило Люси это узнать, само по себе представляло неразрешимую головоломку. Сама она была в состоянии сказать лишь одно: на догадку ее натолкнул портрет.

Отогнав мысли об Алексе и обо всем, что с ним связано, Люси поцеловала подругу на прощание.

— Будь осторожнее там, детка.

Саймон по-приятельски похлопал ее по плечу через ограждение и обнял Грейс за талию. Люси ступила на подножку «Евростар», прошла в вагон и уныло опустилась в мягкое кресло. Не о таком путешествии она мечтала на протяжении последних дней… Если бы только можно было отменить вчерашний звонок! Но она уже настроилась на эту поездку и теперь напомнила себе, что скоро осуществится ее странное, невыразимое желание, а доктора Александра Стаффорда вполне можно отложить на потом. Очевидно, три парки вступили против нее в сговор, и, стало быть, пора оставить все надежды на него. Для нее уготована иная участь, а какая именно — Люси скоро выяснит.

* * *

Алекс забрал Макса с Яблоневой аллеи пораньше, чтобы встревоженная новостями Анна смогла помчаться на север к родным, где ее матери, как теперь выяснилось, предстояло пройти хирургическое обследование. Ради Анны он напустил на себя жизнерадостность, даже помог ей кое-какими советами и ободрил как мог.

Чтобы порадовать Макса, Алекс позавтракал с ним в городе, а потом отвез в школу, но, возвратившись домой с провизией, почувствовал, как им понемногу овладела усталость. Впервые за несколько недель он взял выходной и теперь не знал, чем его заполнить. Можно было заняться проверкой студенческих работ. Прогуляться вдоль реки. Почитать. Больше всего ему хотелось позвонить Люси. Но что ей сказать? От него ей одна морока. Она мыслит вполне здраво и понимает его дилемму, но от этого только страдает. Надо дождаться, пока все потихоньку утрясется, решил Алекс. С этой мыслью он взялся за мобильник и набрал ее номер.

— Да?

Вопрос прозвучал неотчетливо. Она наверняка узнала его номер.

— Люси…

— Да, Алекс?

Люси уже достаточно собралась с духом, чтобы примириться с разочарованием, и это придало ее голосу живости. Алекс силился что-нибудь придумать. Он хотел напомнить ей, чтобы принимала препараты с учетом парижского времени, соблюдала режим питания, не переохлаждалась, — его заботливость должна была показать, как отчаянно ему хотелось бы поехать с ней. Но она, чего доброго, обидится на подобное проявление чрезмерной опеки — жалкий суррогат его присутствия рядом. Мучаясь от своей несостоятельности, Алекс наконец нашелся:

— Удачи тебе сегодня вечером.

Она промолчала, и он закончил почти шепотом:

— «Свои мечты я расстелил…»[75]

Он понятия не имел, знаком ли ей этот стих Иейтса, но больше ему нечего было добавить.

Отсоединившись, Алекс стал рассматривать открытку с Шартрским лабиринтом, присланную Уиллом для Макса. Брата тоже тянуло туда, как магнитом. «Эх ты, — прошептал Алекс. — Ты ведь не по своей воле ввязался в эту историю, правда? Что же делать?» Он положил открытку на обеденный стол и взгромоздил на него связку с загадочными рукописями, извлеченными на свет благодаря непостижимому откровению, посетившему Люси. В кои-то веки у него выдался выходной — похоже, надо его потратить с пользой и как следует изучить эти записи.

* * *

В полседьмого вечера церковный служка встретил Люси под аркой трансепта. Ранее ей не приходилось бывать в Шартре, и никогда еще священное пространство храма не оказывало на нее такого воздействия. Последний дневной час она провела, не отрывая взгляда от окон-розеток, тихо сидя на скамье и подставляя лицо под щекочущие разноцветные лучи. Атмосфера собора навевала благоговение, и Люси еще не до конца прочувствовала его величие.

Она задумалась о роли света во внутреннем пространстве: солнце проникало под высокий свод храма, заставляя посетителей непроизвольно обращать взоры кверху. Церкви в Англии ниже и более вытянуты в длину; Алекс как-то высказал мнение, что они нарочно приспособлены для английских косых предзакатных лучей. Во Франции действительно ярких погожих дней намного больше, свет так силен, что мраку под сводами не остается места — так и тянет запрокинуть голову и полюбоваться ликующим сиянием.

Люси поставила одну свечку во здравие матери, где бы та ни находилась, другую — за отца и еще две — за упокой людей, которых она ни разу не встречала в этой жизни. Напрасно она старалась хотя бы в этот день избавиться от мыслей об Алексе и его семье — ничего не выходило. Ее взволновали его слова, сказанные по телефону, его короткая, но емкая фраза… Люси очень хотелось, чтобы он был сейчас рядом. На нее все время посматривал какой-то мужчина — неприятная сторона путешествия для любой молодой женщины. Люси успела подзабыть, как это может раздражать, просто выводить себя, и снова пожалела, что не держит за руку Алекса.

Тем не менее с ней кроме служки были еще три человека, пожелавшие, подобно ей, посетить собор частным порядком. Служитель предупредил Люси, что они — каждый по отдельности — тоже собираются проделать священный путь по лабиринту. Скамьи были убраны, а вдоль огромных завитушек на полу горели свечи, рождая некое запредельное чувство. Предоставленный храмом экскурсовод начал рассказывать по-английски:

— В двенадцатом веке с целью уменьшить поток желающих посетить Святую землю — совершить путешествие, опасное во времена Крестовых походов, — за несколькими соборами был закреплен статус паломнических. Во многих из них существовали лабиринты, позже прозванные «Дорогой в Иерусалим». По традиции люди проходили их на Пасху, поскольку изначально лабиринт символизировал праздничный танец весны, прославляющий появление зеленых побегов. Так или иначе, опыт прохождения лабиринта близок к медитативному, он способствует успокоению и сосредоточению. Многие признаются, что он помогает им прикоснуться к божественному, приближает к постижению замысла Творца. Пока вы внутри лабиринта, время для вас не существует и ваши потребности в эти минуты становятся скорее внутренними, духовными, сменяя вещественные, суетные.

Люси перестала обращать внимание на этот поток информации и погрузилась в водоворот собственных ощущений. От свечей на полу возник сияющий круг; он то приближался, то отдалялся, по стенам длинного нефа двигались колеблющиеся тени. Люси решила, что пройдет лабиринт после всех: она должна была проделать путь последней, когда никто не будет на нее смотреть. Ее мысли унеслись прочь, и она полностью предалась причудливой игре светотени. Ей не терпелось выйти за пределы времени. Наконец подошла ее очередь, и ноги сами привели ее к началу лабиринта.

Шесть вечера. После непривычно раннего ужина Макс расположился у телевизора, а Алекс растянулся рядом с ним на диване с бокалом бордо. Пергаменты уже были аккуратно рассортированы, и теперь он снова взялся за первый лист. Ему подумалось, что Люси сейчас в Шартре; с собой она увезла копию этого листа — ту же, что была у Уилла… Эта мысль приблизила его к ней и вызвала острое желание быть рядом. «Связь наших душ…» Алексу казалось, что Донн описывает именно их отношения. Их с Люси в это мгновение разделяет пространство, но мысленно они вместе. Сейчас, вне всяких сомнений, их души — одно целое, и время над ними не властно.

Во Франции теперь семь часов. Он взял открытку Уилла с лабиринтом и стал ее рассматривать, затем принялся по новой перечитывать строки старинной рукописи: «Я тот, кто есть, — каким бы ни был я. Я волен быть таким, как есть…» Алекс перебирал слова, играя слогами так и этак, словно взвешивая их. Через минуту он вдруг сел и записал в блокнот: «Will, I am. William»,[76] потом взглянул на оборот открытки, вчитался в послание, предназначенное для Макса, и начал изучать геометрический узор, начертанный рукой Уилла. Макс о чем-то спросил — Алекс ответил «да», даже не поняв смысла. В оцепенении он разглядывал то изображение на открытке, то текст: «Слева внизу — квадрат, справа внизу — квадрат…» Скопировав в блокнот рисунок, сделанный братом, Алекс наконец буквально увидел его смысл: пять пересекающихся квадратов служили зримым отображением слов. Ему сразу же вспомнились математические головоломки, которые они изучали в Кембридже, — магические числовые квадраты. В таких квадратах сумма чисел в каждой строке, каждом столбце и на диагоналях равна одному и тому же числу.

«Я на орбите и на полпути». Алекс отпил еще вина из бокала. На одном из пергаментных листов был изображен магический квадрат. Интересно, сколько составляет половина от целого?

Люси предупредили, что ступать между зажженных свечей надо с осторожностью. Она кивнула и на цыпочках отправилась по первому змеистому витку тропинки. «Свои мечты я расстелил…» — послышался ей голос Алекса, и она задумалась о предостережении Йейтса. «Мои мечты тоже легко растоптать», — неожиданно осознала Люси, между тем как строки стиха всплывали в ее памяти. Потом она отвлеклась на другое, и снова в ушах зазвучал голос Алекса, вслух перечитывающего для нее манускрипт Уилла: «Связь наших душ…» Она тут же подхватила оборванную строчку из стихотворения Донна: «…над бездной той, что разлучить любимых тщится, подобно нити золотой, не рвется, сколь ни истончится». Голос Алекса не умолкал в ее сознании: «Я тот, кто есть, — каким бы ни был я. Я волен быть таким, как есть…» Слова плавно скользили в голове, а ноги вели Люси то назад, то вперед, то по кругу. Мерцание свечей вызвало у Люси легкое головокружение, и она вспомнила, что забыла пообедать. Ей казалось, что само небо сейчас благоволит ей, и было радостно ощущать легкость ног в сочетании с невиданной свободой души.

Внезапно Люси широко открыла глаза, чтобы развеять чары убаюкивающего внутреннего голоса. Ей показалось, что в лабиринте был кто-то еще, а теперь двинулся прочь от центра, хотя до сих пор Люси была уверена, что осталась в соборе одна. Она вздрогнула — ей почему-то сделалось не по себе — и резко обернулась в надежде угнаться за видением, но там всего лишь колебалось пламя свечей и плясали тени. А затем ей вновь послышался тихий и глубокий голос Алекса — он успокаивал, утешал ее: «Стена такая я, что есть во мне дыра, иль щель, иль трещина в стене. Влюбленные не раз сквозь эту щелку все про любовь шептались втихомолку».

Люси улыбнулась. Просто невероятно! Ее сокровенные мысли каким-то образом просочились наружу. Любое, буквально каждое слово из доставшейся Уиллу рукописи приводило ее к Алексу. Это они — влюбленные, она явственно слышит его шепот; во времени ненадолго возникла щель, трещина, и лишь через нее они могут соединиться. Стоит кому-то из них промедлить, и он безнадежно отстанет.

Теперь Люси стояла лицом к большому окну-розетке. До нее донесся запах ее собственных духов: очевидно, откуда-то тянуло сквозняком, потому что язычки свечей пригибались то в одну, то в другую сторону. Ей снова почудилось, будто кто-то ходит в лабиринте, но это оказалось лишь игрой света, заставившей Люси поежиться. Голос Алекса неотступно звучал в ее ушах — умиротворяя, утешая, помогая совладать с дыханием. Все-таки он не покинул ее… Люси решила, что Алекс в этот момент думает о ней. «Сердцевина тоже квадрат».

Она ступила в самый центр лабиринта, где, по словам экскурсовода, раньше находилось изображение Тесея. Мимо словно что-то пронеслось, по пути задев ее, и Люси инстинктивно придержала юбку, оберегая ее от пламени свечи. Минутная тревога тут же сменилась расслабленностью; она вновь почувствовала легкое дуновение, обдавшее ее ароматом духов, подаренных Алексом на Рождество. Люси ощущала рядом его тепло и слышала его так отчетливо, будто он стоял совсем близко. «Я на орбите и на полпути…» Конечно, это голос Алекса.

Или все же не его? Люси посмотрела сквозь полуопущенные веки, затем снова широко открыла глаза. Образ Алекса дрожал перед ней в светлой, жаркой, напоенной розовым ароматом дымке, источаемой сотней свечей. Его лицо нельзя было назвать гладко выбритым — скорее, заросшим, а волосы казались длиннее и кудрявее, чем в тот вечер на яхте. Ничего общего с Алексом, с которым она отмечала день рождения… Люси понимала, что видение существует лишь в ее сознании, и тем не менее оно было необыкновенно осязаемым. «Тебе понадобится только этот день. Мои альфа и омега». Это снова тот же голос, ласковый, ободряющий, глубокий, мелодичный. «Составь единое из этих половинок».

* * *

Алекс произвел вычисления и сразу увидел, что «таблица Юпитера» — магический квадрат, изображенный на листе пергамента, — составлена из квадратов 2x2, в точности соответствующих рисунку Уилла. «На полпути…» Теперь он был уверен: этот лист пергамента является центральным. Предположив, что перед ним начало головоломки, Алекс снова потянулся за карандашом. «Мои альфа и омега» — это относится к кому-то, чье начало совпало с концом… в тот же самый день или в том же самом месте? В каком-то озарении Алекс снял с полки книгу и проверил дату, затем порылся в личных вещах Уилла, лишь недавно возвращенных коронером. Среди прочего там имелось современное издание Библии короля Иакова. Может, это и есть «книга старого монарха»?

«Число укажет песню…» Он нашел в Библии Песнь Песней Соломона, припомнив, что среди дорожных пожитков Уилла был французский ее перевод. Однако нумерация глав и стихов оказалась совершенно неподходящей для его целей. Получается, что брат рассуждал точно так же и сделал ту же ошибку? Тогда Алекс решил обратиться к псалмам.

* * *

Призрачные ощущения обволакивали Люси, словно облаком. Она плыла по безбрежным пространствам цветов и свечей, слышала голос, который она немедленно восприняла как дорогой для нее, и сердце билось с невиданной прежде отвагой и радостью. Она дала себе полную свободу и ясно понимала, что этот громкий стук грозит обернуться сердечным приступом, но совершенно не боялась, поскольку не чувствовала себя одинокой.

«Сочти по стольку же шагов вперед с начала», — вспомнился ей отрывок из текста на пергаменте Уилла. Люси вдруг осознала, что со дня операции, спасшей ей жизнь, прошло ровно полгода, с точностью до дня, — полгода от осеннего до весеннего равноденствия. Она прожила ровно половину первого, решающего года своей новой жизни.

Теперь ей предстояло вернуться из центра лабиринта; на обратном пути она должна будет сделать столько же шагов, сколько уже проделала. «Связь наших душ…» Голос Алекса не умолкал в ее душе, настойчиво звучал где-то рядом. «Я тот, кто есть, а кто я, ты увидишь». Она помнила все, что написано на этом листе, хотя и не в строгом порядке. «Связь наших сердец… Наши два сердца связаны воедино», — внезапно подумала она, и ее глаза широко распахнулись. О боже! «Мои альфа и омега!» Начало и конец!

* * *

Алекс начал с двадцать третьего псалма: «Господь — пастырь мой»,[77] но там, как он вскоре убедился, не содержалось никаких зашифрованных сообщений или подсказок — словом, ничего особенного. Тогда он удвоил число, взяв 23 за исходное, и составил «единое из этих половинок». Получив таким образом сорок шестой псалом, Алекс отсчитал столько же слов, то есть шагов, от начала и записал полученное к себе в блокнот. Результат заставил его снова взглянуть на оборот открытки, присланной Уиллом из Шартра. Затем Алекс принялся считать слова с конца и выписал второе слово подле первого. У него внезапно оборвалось дыхание, и все звуки уплыли, затихли вдали… В ходе эксперимента родилось занимательнейшее соединение с символическим смыслом. А когда Алекс сопоставил его с ранее записанным именем Уильям, то результат показался ему еще более невероятным.

Он бросил на стол карандаш, вполголоса произнес все сочетание и рассмеялся, не обращая внимания на удивленный взгляд Макса. Необходимо срочно показать его открытие Люси: в этом лабиринте — лабиринте загадок — она вместе с ним.

* * *

Объятая жарким светом, Люси прошла последнюю петлю лабиринта и шагнула наружу, едва ли замечая что-либо вокруг. Она поняла самые важные слова в документе, приложенном к ключу: чья-то омега стала для нее альфой. «Кто я, ты увидишь…» Люси видела. И узнала имя. Надо все рассказать Алексу!

Она поцеловала организатора визита, сунула несколько монеток экскурсоводу и легкой танцующей походкой вышла из огромного собора через северный портал. Оказавшись снаружи, Люси тут же вытащила мобильник и набрала номер.

— Алло?

В голосе Алекса слышалось легкое возбуждение. Он совсем не удивился тому, что она позвонила, как будто ждал ее звонка.

Люси не терпелось отчитаться о своем самочувствии, извиниться за равнодушный тон во время его прошлого звонка, но она вдруг заметила краем глаза назойливое присутствие какого-то человека и отложила признания на потом, вымолвив только:

— Мне нужно кое-что тебе рассказать. Вернее, мне бы очень хотелось спросить у тебя одну вещь. Я, наверное, вернусь уже завтра…

Ее мысли находились в совершенном смятении: сколько всего предстоит сообщить, но как выразить ощущения, опаляющие разум подобно тысяче свечей?

— Мне тоже нужно тебя увидеть, — ровно ответил Алекс, но голос его звучал как-то по-особенному. — Не хотелось бы портить тебе выходной, но я тоже понял одну вещь и должен показать тебе, какой потрясающий получился у меня результат. Я разгадал головоломку в тексте, который у тебя сейчас с собой.

— Ну да, и я тоже! Послушай, Алекс…

Она еще раз повторила его имя. Алекс терпеливо ждал, а Люси между тем отчаянно искала способ задать свой странный и непростой вопрос, поделиться обуревающими ее чувствами, при том что вокруг было полно народа. Ее разрывало изнутри, и поведать свои переживания она могла только ему.

— Алекс? Ты слушаешь?

— Послушай, Люси, если тебе хочется остаться там еще на денек, то, может, лучше отложить отъезд на воскресенье? Я отвезу Макса обратно к Анне около трех или даже пораньше. Тогда хорошо было бы встретиться в воскресенье после обеда. Я что-нибудь приготовлю на ужин…

«Идиот, — обругал он себя. — Будь ты Уиллом, то просто сказал бы ей, что хочешь ее, и поторопил бы с возвращением. Он-то отложил бы все дела и пошел бы прямо к цели. Есть тут Макс, нет — какая, в принципе, разница? Это жизнь».

— Люси?

Она молчала. Ее взгляд неожиданно остановился на человеке, который теперь подошел совсем близко и подслушивал в открытую. Он тоже заметил, что Люси на него смотрит, и двинулся к ней. Ей стало жутко: это был тот самый безукоризненно одетый мужчина, который косился на нее в соборе.

— Алекс! — тревожно крикнула Люси в трубку.

Он услышал, как она выронила телефон, в нем раздались приглушенные голоса, Люси пискнула, словно ребенок, и все звуки пропали из зоны слышимости. Часы отбили полчаса. Затем все окончательно смолкло.

18

Он с такой силой зажал ей рот рукой, что в первые мгновения Люси едва могла дышать. Ну и скорость! Она уже отвыкла ходить так быстро, всякий раз умеряя шаг в угоду возможностям сердца. Другой рукой человек крепко держал ее за сведенные сзади локти, но Люси удалось прижать кулачок к груди, что помогло ей справиться с собой. Ей пришло в голову, что если у нее действительно имеется в наличии ангел-хранитель, то лучшего момента для встречи с ним — или с ней? — просто не придумать.

Мужчина благоухал лаймом. Странно, что этот запах был ей даже приятен, хотя наслаждаться им приходилось при совершенно гнусных обстоятельствах. Люси всеми способами старалась не падать духом и прилагала максимум усилий, чтобы не думать о саднящей боли во всем теле. Ее беспокоило не сердце, а ноги, руки и плечи, протестующие против железных тисков. Казалось, похититель растравил все шрамы и рубцы, оставшиеся после операции, и они отдаются во всем организме жгучим страданием. Она сразу сообразила, что брыкаться бесполезно, поскольку состояние ее здоровья по-прежнему оставляло желать лучшего: любое вынужденное напряжение мышц сопровождалось острым ощущением дискомфорта. Люси стремилась обдумать ситуацию, но боль мешала сосредоточиться.

Человек дотащил ее до входа на подземную парковку и повлек дальше, едва не сбив с ног. Он практически бежал, не давая ей остановиться, и Люси вслед за ним спускалась по круто уходящей вниз спирали. Она почти не чуяла под собой ног, голова у нее шла кругом, а внутренности едва не выворачивало наизнанку, что живо напомнило ей о перенесенной болезни Шагаса. Ей пришло на ум, что сейчас она в буквальном смысле снова спускается в потусторонний мир.

В полутьме стоял, опершись на машину, какой-то человек, и Люси хотела было позвать на помощь, но с отчаянием поняла, что он ждет именно их обоих. Ее неловко впихнули на заднее сиденье шикарного темно-синего авто с внутренней обивкой из рыжеватой кожи прекрасной выделки. Похититель Люси втиснулся рядом и грубым движением пригнул ей голову вниз, а другой сел за руль и поспешно тронулся с места. Они были заодно!

Люси мучилась дурнотой, слабостью и страхом. В мозгу лихорадочно прокручивались возможные омерзительные последствия похищения. Неожиданно ей принесла облегчение нелепая мысль, что до сих пор она не испытывала опасных сексуальных домогательств — учитывая частоту поездок во всякие подозрительные уголки планеты. «Чтобы пережить сексуальную угрозу, — родилось у нее предположение, — надо сохранять спокойствие и оставаться как можно собраннее. Пошевели же мозгами, Люси: тебе всегда говорили, что они у тебя на месте! От твоего поведения сейчас зависит, будешь ли ты жить или умрешь!» Ею вдруг овладела ужасающая идея, что из-за неверных действий лабиринт на поверку может оказаться для нее именно омегой. Тогда Люси покорно обмякла и выровняла дыхание, цепляясь за голос Алекса, как за последнюю надежду. Она попыталась восстановить в памяти транс, который испытала в лабиринте, ощутить единение с любимым и осознать, что творится в ее сердце.

* * *

— Шан, у меня беда. Выручишь?

Алекс спрашивал с бесцеремонностью, не вязавшейся с его привычным обращением.

— Только скажи, что сделать…

Алекс в спешке принялся растолковывать ситуацию с Люси в Шартре: он уже успел связаться с французской полицией, рассказал о последних перемещениях Люси и предупредил, что она перенесла операцию по трансплантации. Там очень быстро сработали и сразу обнаружили ее мобильник неподалеку от собора, о чем ему немедленно сообщили. Осмотр ее номера в гостинице показал, что кто-то рылся в ее вещах. Алекс сходил с ума оттого, что не знал о нынешнем местонахождении Люси, но еще больше его тревожило то, что она осталась без лекарств и это может нанести сокрушительный удар по ее здоровью. Отсрочка действия иммунодепрессантов в ее случае могла закончиться очень плачевно. Алексу необходимо было срочно вылететь во Францию. Может ли Шан побыть с Максом?

— Да, с удовольствием, Алекс.

— Я, наверное, ужасно не вовремя?…

— Нет-нет, мы как раз собирались пойти куда-нибудь поужинать… Но теперь это уже все равно, раз такая история. Мне нужно буквально двадцать минут, и я подъеду к тебе.

— Шан… — замялся Алекс. — Наверное, слишком дерзко просить тебя еще вот о чем… ты ведь и так все бросаешь, чтобы мне помочь, но… не могла бы ты приехать одна, без Кэлвина? Видишь ли… Макс…

Алекс взглянул на прижавшегося к нему сынишку — тот, хоть и не понимал взрослых тонкостей общения, всем своим видом демонстрировал молчаливую поддержку. Нет, никуда не годится, если мальчик так сразу встретится с преемником Уилла… Алексу, впрочем, претила и сама идея вторжения этого подозрительного, неизвестно откуда взявшегося троюродного брата в его жилье, в его личную жизнь.

— Как скажешь, Алекс, я все понимаю. Подожди, я сейчас побросаю в сумку кое-какие вещи, а если завтра мне еще что-нибудь понадобится, то мы с Максом заедем ко мне.

Она повесила трубку, и не успел Алекс до конца объяснить Анне по телефону, что произошло, как Шан уже звонила в дверь. Анну Алекс успокоил, как мог, заверив, что о Максе он позаботился. Зная своего бывшего мужа как уравновешенного человека, ни при каких обстоятельствах не поддающегося панике, она поняла, что случилось нечто из ряда вон выходящее и что Алекс по-настоящему встревожен и озабочен. Макс ладил с Шан, и Анна согласилась доверить ей сына, но при первой же возможности обещала забрать его.

Спешно рассовывая по карманам документы и необходимые мелочи, Алекс открыл дверь Шан — и обнаружил рядом с ней Кэлвина. Она ласково стиснула Макса в объятиях и, встретив недоумевающий взгляд Алекса, пояснила:

— Кэлвин не остается, он просто подвозил меня. Но он хотел сообщить тебе что-то важное — наверное, тебе будет полезно узнать…

Она обернулась к приятелю, настойчиво приглашая его продолжать. Алекс настороженно сказал:

— Я немного спешу, Кэлвин. Это как-то относится к делу?

— Напрямую, Алекс. Давайте я отвезу вас в аэропорт, и по дороге мы поговорим.

Вкрадчивое обаяние и доверительность куда-то исчезли из его тона: Кэлвин будто бы упрашивал, извиняясь непонятно за что.

— Вам лучше захватить с собой документы, касающиеся Джона Ди, — те, что вы тогда отыскали…

Алекс едва не рассмеялся, если бы не крайняя серьезность ситуации. В первую минуту он просто не поверил своим ушам. Разве обнаруженный клад не их сугубо семейное дело? Речь идет о некой фамильной тайне, в крайнем случае — о череде увлекательных головоломок и объекте подтрунивания для грядущих поколений. Но слова Кэлвина подразумевали, что в действительности ставка в этой игре гораздо выше и невинный секрет грозит обернуться некой зловещей стороной. Алекс заговорил убийственно спокойным голосом, поразившим Шан: брат Уилла никогда раньше таким не был. Даже Макс посмотрел на отца с некоторой озабоченностью.

— А какое лично вы имеете к этому отношение? — спросил Алекс, делая ударение на каждом слове.

— Наверное, я позволял себе излишние вольности в беседе с непорядочными людьми; возможно также, что у некоторых моих знакомых немного спорные жизненные идеалы. Очевидно одно: кому-то сильно неймется завладеть выпавшим на вашу долю наследством.

— Кэлвин, я настаиваю, чтобы вы рассказали мне все, что знаете. Никогда в жизни я не хотел причинить кому-нибудь физическую боль. Но если что-то случится с Люси, я за себя не отвечаю.

В его глазах Кэлвин прочел такую неприкрытую злобу, что поспешил отвести взгляд. Алекс посмотрел на сидящего на полу сына и только сейчас заметил, что мальчик за это время успел сложить подобие паззла из пергаментов, до которых у него самого пока не дошли руки. На обороте каждого рукописного листа имелся рисунок — ему и в голову не приходило, что каждый из них служит частью целого. Алекс улыбнулся и подмигнул сынишке, а Макс, казалось, вздохнул с облегчением оттого, что папа опять стал привычным.

Собрав пергаменты в одну кипу, Алекс положил их в папку для документов и поспешно сунул ее в портфель. По пути он схватил свой медицинский набор, влез в один рукав плаща, крепко обнял Макса и, поцеловав его на прощание, напутствовал:

— Не обижай Шан. Я тебя люблю. Ты у меня очень смышленый.

Шан он обнял с не меньшим чувством и подчеркнуто поблагодарил:

— Спасибо тебе.

И они с Кэлвином ушли.

* * *

Машина остановилась посреди холмов, возвышавшихся над Шартрской равниной. Пейзаж был неуместно красив, поодаль вырисовывались силуэты деревьев.

Водитель бесцеремонно вытащил Люси из машины. Она по-прежнему ощущала дурноту, хотя, стоило признаться, физически пока не пострадала — во всем надо уметь видеть положительные стороны. Тем не менее Люси успела основательно озябнуть: выходя из собора, она накинула легкое демисезонное пальто, но оно мало спасало от знобкой вечерней сырости, к тому же мартовское солнце уже село и температура продолжала опускаться.

В сгущающихся сумерках Люси различила довольно милое строение, оказавшееся полуразрушенным фермерским домом, но ей в этот момент было не до архитектурных тонкостей. Удивительно, какой ужас иногда навевают живописные окрестности!

Те двое впихнули ее в дверной проем, и Люси увидела перед собой сырое помещение, обогреваемое чахлым огнем, неподалеку от которого сидел за столом незнакомец и читал книгу. Ей показалось, что он почти не обратил внимания на их появление. «Боже, как все это понимать?» — спрашивала она себя, отказываясь верить в происходящее и окончательно упав духом. Обычное нападение на женщину должно выглядеть совсем иначе… Страх сжал ее, словно тисками; Люси не могла даже представить, как подступиться к сложившейся ситуации — если, конечно, к ней имелись подступы.

— Я очень надеюсь, что вы не пострадали, мисс Кинг. — Одинокий обитатель старой фермы наконец оторвался от чтения. — Операция на сердце — дело серьезное. Она меняет человека.

Люси смешалась: откуда ему знать такие вещи? Она внимательно посмотрела на хозяина: наружность вполне приятная, на вид лет сорок, полноват, седеющие волосы вьются, рост, кажется, средний. Человек сидел за простым деревенским столом перед недоигранной шахматной партией. Полемизировать с ним Люси не собиралась, поэтому усилием воли принудила себя к внешней невозмутимости, сознательно воздержавшись от вопросов о своем визите в этот запустелый уголок. Обежав взглядом комнату, она снова остановила его на лице незнакомца — того, видимо, развеселила и, пожалуй, отчасти впечатлила ее намеренная немота. Человек решил прервать затянувшееся молчание.

— Благодарю вас, джентльмены. Мефистофель, будьте добры, выйдите и позвоните нашему старшему коллеге — думаю, ему не терпится узнать новости. А теперь, — он полуобернулся к Люси, — мы подождем.

Тут он потерял к ней всякий интерес и снова взялся за книгу, тогда как отталкивающего вида верзила, захвативший Люси у Шартрского собора, исчез за входной дверью. Люси с омерзением подумала, что и в самом деле попала в какое-то дьявольское место, но каламбур ее даже не позабавил.

За целый час она не проронила ни слова, хотя успела убедиться, что непосредственная опасность ей сейчас не угрожает. Она незаметно озиралась, пытаясь рассмотреть что-нибудь полезное в окружающем ее полумраке. Ее все больше знобило — огонь в камине был слишком слаб, чтобы обогреть отсыревший воздух, — но Люси не желала вступать с похитителями ни в какие переговоры. Водитель, высокий и сероглазый, о чем-то оживленно болтал с хозяином на приличном французском. Вскоре он ушел в совершенно запущенное кухонное помещение, на некоторое время пропав из виду, и вернулся со стаканом воды для Люси. Она не стала глупо разыгрывать презрение и взяла воду без слов, но пить не стала. У человека за столом зазвонил мобильник, и тот без всякой спешки ответил:

— Мда?

Какое-то время он слушал, а затем отрывисто бросил:

— Дайте ему трубку.

Только теперь Люси поняла, что это американец и акцент у него тот же, что у доктора Анжелики, — тоже южный, но далеко не такой мягкий и располагающий.

— Девушка у нас.

Он разговаривал с той небрежной легкостью, с которой кошка играет с полузадушенной птичкой, которую ей лень съесть прямо сейчас.

— Думается, мы теперь сможем открыть замок.

Американец сделал знак тому, кто караулил Люси у портала собора. Мефистофель, сидевший в самом темном углу комнаты, бесшумно встал со стула, подошел к Люси и потянул за тонкую золотую цепочку, висящую у нее на шее, — подарок Алекса на день рождения. Ключик слетел с порванной цепочки, а защемленную кожу на горле начало саднить. Люси почувствовала, что ее словно бы осквернили, и в упор взглянула в желтоватые глаза обидчика, носящего такое подходящее ему сатанинское прозвище.

— Разумеется, — продолжал тем временем кошачий вкрадчивый голос с южноамериканским акцентом. — Итак, дражайший доктор, если не ошибаюсь, у меня есть кое-что для вас. А у вас есть кое-что для меня. Нет никакой надобности кому-либо знать об этом деле — никто и не узнает, если вы будете аккуратно следовать инструкциям. Но прошу вас поверить: если ко мне в дверь постучатся любознательные визитеры из gendarmerie или я заподозрю, что вы ведете двойную игру, то я ведь могу выйти из себя. Тогда взаимовыгодный обмен, на который я так надеюсь, не состоится. Надеюсь, я понятно излагаю?

Люси заметила, что человек не тратит лишних слов, a «gendarmerie» он произнес на превосходном французском. Он встал со стула и медленно двинулся через всю комнату к камину. Из динамика до Люси донесся спокойный голос Алекса. Она сразу воодушевилась: судя по всему, он был, как всегда, непоколебим.

— …понять, что я совершенно равнодушен к документам, которые вы так жаждете получить. Я диву даюсь, что здравомыслящие люди могут настолько увлекаться подобными вещами. Вы и вправду считаете…

Американец отвернулся, как видно, желая подольше подержать ее в несчастливом неведении относительно развития ситуации. Люси заметила, что в ходе словесной баталии с Алексом его лицо приняло почти патетическое выражение. Хозяин поднял опрокинувшуюся шахматную фигуру и сделал ход на доске. Наконец он вернулся на прежнее место и сел поближе к Люси, так что она ясно слышала, что говорит Алекс. От нее явно ждали эмоциональной реакции на происходящее.

— …послеоперационный период и требует чрезвычайно осторожного подхода. Я поставлю на ноги всех и вся, лишь бы добиться, чтобы вас самым суровым образом призвали к ответу. Пусть мистер Петерсен считает вас неуязвимым — обещаю, что я со своей стороны буду неумолим. Давайте же оставим пустые словопрения, побыстрее придем к некой договоренности и будем неукоснительно ее придерживаться. Через четверть часа я вылетаю из аэропорта Де Голля, посадка в одиннадцать вечера. Что вы предлагаете?…

Люси отвернулась. Все ясно: они требуют, чтобы Алекс привез выкопанные в саду манускрипты. Зато совершенно непонятно, как эти люди узнали о документах, почему эти бумаги им так нужны и какое, черт возьми, отношение имеет ко всему этому «мистер Петерсен». Люси поборола желание еще раз взглянуть в лицо тому, кто удерживал ее в заложницах, и постаралась не придавать значения его заключительной реплике:

— До чего же приятно вести переговоры с разумным человеком! Не нужно тратить ни лишнего времени, ни сил. Кстати, сегодня вечером я вынужден был отказаться от похода в оперу, хотя некоторые весьма авторитетные личности подтвердят, что в действительности я сейчас нахожусь там и даже пью шампанское в антракте. А вы любите оперу, мистер Стаффорд? «Лючию ди Ламмермур»?

* * *

Последнюю инструкцию касательно выкупа Люси Алекс пропустил мимо ушей, хотя и понимал, что будет играть до последнего козыря, поэтому должен соглашаться на любые условия. Он с треском сложил мобильник и встал в очередь на свой рейс, оценивая реальность невысказанной угрозы, которую ясно уловил в спокойном голосе собеседника.

Последний мучительный час перед полетом был наполнен внутренним беспокойством. Наконец, пристегнув ремни, Алекс достиг желанного уединения и принялся мысленно взвешивать то, что только что обрушилось на его голову. После неудачных попыток навязаться ему в попутчики Кэлвин расстарался и за время их пути в аэропорт предоставил полный отчет о трех своих знакомых: не только рассказал об их необычайной заинтересованности рукописями Джона Ди, но также намекнул на характер их товарищества и — что прозвучало особенно угрожающе в свете похищения Люси — на связи в правительственных верхах на трех континентах. Того, с кем Алекс недавно общался по телефону, Кэлвин назвал Ги. Этот «американец в Париже» выбрал Францию местом жительства из своеобразной родовой спеси: Ги вел свое происхождение от тамплиеров и с каждым встречным и поперечным заводил полезное знакомство. Слушая, как Кэлвин произносит имя Ги, Алекс невольно ассоциировал это слово с индийским названием топленого масла, что и помогло ему составить представление об этом человеке — скользком, но чересчур легковесном.

Выливая на Алекса все новые потоки шокирующих подробностей, Кэлвин рассказал ему и о других знакомых по колледжу, также чрезмерно увлеченных предком обоих братьев, в особенности его пресловутым пребыванием в конфидентах у ангелов. Алекс заметил, что все они вместо реальных имен носили псевдонимы, а цепочка их влияния, судя по уверениям кузена, простиралась до заоблачных политических сфер. Кэлвин заявил, что они никогда не станут марать руки грязными делишками, и в его тоне Алексу почудилась неподдельная забота об их репутации. Вынесенный кузеном вердикт был таков: противостоять этим людям бесполезно, и их интересуют не сокровища, а пропаганда их деятельности, которую они собираются использовать в политических целях. У них мощная поддержка со стороны множества влиятельных лиц, кому небезразличны их изыскания; однако, заверял Кэлвин, они не станут причинять кому-либо серьезный ущерб — при условии немедленного получения желаемого. По крайней мере, на данный момент лучше подчиниться их требованиям, советовал он.

Алекс в смятении думал о том, что не знает, как относиться к кузену, и колебался между бешенством, скепсисом и даже жалостью. Слушая его пространные пояснения, он не раз прикидывал, насколько тот честен в своих откровениях и нет ли у него про запас совершенно иной версии. Но он покорно сидел и слушал то, что ему говорят, и то, что скрывают, и думал, как это все сопоставить, избегая задавать лишние вопросы, чтобы не обнаружить свой истинный настрой. Ему не терпелось отделаться от собеседника и наедине с собой поразмышлять над услышанным, вглядеться в суть сказанного со своей точки зрения. Неопровержимо ясным было одно: за тридцать пять минут он столько всего наслушался от Кэлвина, что начинал чувствовать дурноту от его присутствия. Тот лишний раз подтверждал истину, до которой Алекс сам додумался прежде: некоторым людям хватает веры для ненависти, но недостаточно веры для любви. В состоянии, близком к отчаянию, он понял, что приложит все усилия, но любой ценой отвоюет у них Люси целой и невредимой, а потом унесет подальше ноги.

19

Все время полета он непрерывно думал об одержимости этих людей Джоном Ди и пресловутыми протоколами бесед с ангелами. Причастны ли похитители к трагической гибели брата? Заключение коронеров, подтверждавшее смерть от несчастного случая, было получено еще месяц назад, но у Алекса вновь пробудились подозрения. Так или иначе, приходилось откладывать свои догадки на будущее: они бередили еще не зажившие раны, а в данный момент следовало позаботиться о скорейшем вызволении Люси. Тот тип — Ги, родственник тамплиеров, — по телефону казался обезоруживающе любезным, но в критической ситуации он наверняка изменит свое обхождение, поэтому Алекс с крайним скепсисом отнесся к уверениям Кэлвина относительно неспособности его знакомых причинить кому-либо реальный вред. Алекс чувствовал, что жизнь Люси сейчас висит на волоске. Если ему не удастся быстро освободить свою любимую пациентку, то ей грозит вторая по счету и, возможно, более разрушительная катастрофа, вызванная задержкой приема медикаментов. В том месте, откуда похитили Люси, полиция обнаружила рядом с телефоном ее сумочку, значит, у Люси не было при себе препаратов против отторжения тканей, и Алексу необходимо было побыстрее их доставить.

Самолет опоздал с посадкой на десять минут. Не чувствуя ни утомления, ни сонливости, Алекс ринулся к стойке аренды автомобилей. Машина для него была уже заказана и оплачена на месте, что подразумевало наличие у злоумышленников достаточно разветвленной сети. Ничего нельзя было придумать хуже, чем путешествовать под их пристальным вниманием, но выбора не оставалось.

Через двадцать минут Алекс на миниатюрном «ситроене» покинул пределы аэропорта и под противным дождичком помчался в сторону Арбоннского леса. Обращать внимание на погоду не приходилось: ему предстояло успеть к назначенному часу — полпервого ночи. Его опоздание не устраивало похитителей и работало против самой Люси: ей нужно было принять лекарства уже в девять вечера по парижскому времени. Еще несколько часов, и за ее жизнь трудно будет поручиться…

Путь до Фонтенбло к Арбоннскому лесу он проделал на удивление быстро, учитывая ухудшавшиеся погодные условия. Дорога была свободна, и Алекс, неплохо знавший окрестности, получал дополнительные указания по телефону. Наконец он свернул в деревню и покатил вдоль построек, внимательно читая названия на табличках. Почти сразу он отыскал нужный дом — единственное освещенное строение посреди сонного селения — и постучал. Дверь открыла хозяйка.

— Je suis desolé…[78]

— Oui, Monsieur. Il attend. Entrez, s'il vous plaît.[79]

Женщина явно нервничала — очевидно было, что она принимает гостей против желания. Хозяйка провела его в просторную гостиную и предложила сесть. Каменная кладка стен в помещении говорила о совершенно обычной ферме, подновленной и с претензией на роскошь. Алекс в замешательстве начал разглядывать висевшие напротив фотографии пленительной молодой блондинки с прелестным овалом лица.

— Не ломайте голову понапрасну, мистер Стаффорд. Дом принадлежит одной немецкой актрисе, моей бывшей любовнице. Мы с ней давно прекратили всякие отношения.

По вычурной лестнице, вероятно ведущей на перестроенный чердак или сеновал, спускался темноволосый смуглый человек в водолазке кремового цвета и темных вельветовых брюках. Судя по голосу, Алекс по телефону общался не с ним.

— Она ни сном ни духом не ведает, что я здесь, а ее беременная дочь сейчас в Лондоне. Не уверен, что они были бы счастливы видеть меня здесь, поэтому благоразумнее будет вести себя потише.

Он говорил с легким трудноопределимым акцентом, тщательно маскируемым за английским, скорее всего выученным в Америке. Его внешность — в противовес манерам — напомнила Алексу одного знакомого, выдающегося специалиста в области лечения астмы и аллергии, родом из Израиля.

— Меня все это не касается. Я привез вам документы. Давайте выполним договоренность до конца.

Алекс выражался предельно кратко, стараясь придать своему тону уравновешенность, которой ему недоставало. Так или иначе, его приезд был красноречивее всяких слов. Человек, натянув перчатки, принялся изучать содержимое папки, вынутой Алексом из портфеля. Он просматривал страницу за страницей чуть ли не по буквам; томительно тянулись минуты, и Алекс все больше беспокоился о Люси и о таблетках. Он позволил заметить незнакомому собеседнику, что манускрипты очень древние и хрупкие и лучше бы их избавить от излишних манипуляций. Тот неожиданно поинтересовался, знает ли сам Алекс, что в этих бумагах, очевидно удивляясь, что кто-то может совершенно равнодушно относиться к подобным ценностям. Алекс без колебания заявил, что понятия не имеет и считает, что суета вокруг них сравнима с бурей в стакане воды. Слово, записанное им на открытке от Уилла накануне вечером, он утаил и молчал, пока не получил позволение уйти.

Во втором часу ночи Алекс уже катил в «ситроене» в западном направлении. Дороги были мокрыми от дождя, и, хотя ехать предстояло в основном по автострадам, на возвращение в Шартр следовало отвести почти час. Зазвонил мобильник, и масляный голос рыцаря-храмовника сообщил:

— Вы в высшей степени порядочный человек, доктор Стаффорд. Но и мы джентльмены. Итак, la porte d'hiver. Ровно в два. Je vous souhaite une bonne nuit. Au revoir.[80]

* * *

Едва башенные часы пробили два, Алекс увидел Люси: дрожа и ежась от холода, она одна стояла у северного соборного портала. Это зрелище его еще больше разозлило. Он поспешно сбросил с себя теплое пальто и накинул ей на плечи. Сзади взревел мотор, и Алекс через плечо успел заметить, как уносится прочь темный автомобиль с потушенными огнями. Обернувшись к Люси, он наскоро оценил сначала ее моральное, затем физическое состояние — она была явно вымотана, но нашла силы ему улыбнуться.

— Они не хотели меня отпускать. Я у них ничего не ела, хотя мне и предлагали. Даже воды ни капли не глотнула.

Алекс мимоходом подумал о том, что так и должна вести себя богиня, попавшая в преисподнюю, и тихо засмеялся — недоверчиво и успокоенно. Некоторое время он не двигался, не выпуская ее из объятий, словно хотел влить в нее хоть немного своего телесного тепла. Люси почувствовала, что его мелко трясет, и ей тут же передалась тревога, терзавшая Алекса все последние часы. Оказывается, она не такая уж и хрупкая, если сейчас у нее больше присутствия духа, чем у него! Она обняла Алекса в ответ и заглянула в глаза:

— Алекс, со мной все в порядке. Я знала, что ты меня не бросишь.

Помолчав, она спросила:

— Но что же содержится в тех бумагах?

У него не было ответа.

* * *

— Гостиница совсем рядом.

— Мы туда не поедем.

Вынув из одного вместительного кармана пальто бутылку с водой, а из другого несколько капсул, Алекс впихнул Люси в машину. Он ненадолго задержался у отеля «Гранд-Монарх», все время держа ее за руку — даже тогда, когда заполнял карточку у стойки ночного портье, а затем получал паспорт Люси и ее вещи. Еще короче Алекс пообщался с полицейскими — поблагодарил их за содействие и забрал сумочку и телефон Люси, сообщив им, что она не пострадала, но находится в шоковом состоянии. Первейшей его заботой на данный момент было ее здоровье; они оба согласны ответить на все вопросы, но чуть позже, после отдыха. На французском Алекс изъяснялся довольно бегло и был сама учтивость, поэтому их вскоре отпустили.

В машине он за получасовую поездку отпускал руку Люси лишь для того, чтобы переключать передачу. Когда они свернули на проселок, ведущий к его дому близ Эгля, было почти три ночи, но Алекс, невзирая на поздний час, поставил машину в гараж и тщательно его запер. Под ледяным дождичком они пробежали по саду. Ключ, как всегда, хранился в горшке с зимней геранью.

В доме Алекс даже не стал открывать ставни, а первым делом включил свет и показал Люси, где находится ванная, затем устремился наверх и принялся регулировать переключатели. Спешно вернувшись, он увидел, что Люси хоть и устала, но не спешит присесть. Она взглянула на него, сияя:

— Сколько места…

Она осматривала просторную гостиную, выходящую окнами на небольшую оранжерею, акварели на стенах, белую плетеную мебель в новеньких чехлах, пианино, прислоненную к креслу виолончель, разложенные повсюду фотографии и чувствовала себя потерявшимся, а потом найденным и приведенным домой ребенком. Устроившись у стола в старинном кресле рядом с сервантом, где поблескивал фарфоровый сервиз, Люси принялась наблюдать, как Алекс сначала включил масляный обогреватель и поставил чайник, а затем скрылся в боковом коридорчике и учинил обыск в морозильной камере. Вскоре он вернулся с упаковкой черного хлеба для тостов.

— Не знаю, сколько он тут пролежал, — озабоченно сообщил Алекс, по-видимому еще не готовый выслушивать ее впечатления, — но можно попытаться разогреть. Масло, наверное, пробовать слишком рискованно… но что-нибудь съесть тебе не помешает.

Тщательно вымыв руки, он подал ей чашку с горячим чаем и намазанный медом тост и, по-прежнему неугомонный, ушел что-то проверить наверху. Тепло от обогревателя и чая оживило Люси; она моментально ощутила, как по всему телу растекается дурманящая усталость. Наконец Алекс вернулся и пристроился на уголке кухонного стола. Глаза Люси от усталости показались ему огромными, под ними залегли темные круги. Он улыбнулся:

— Ну что ж… Я разжег камин, спальня сейчас нагреется, а воды как раз хватит, чтобы быстренько ополоснуться под душем.

Люси встала и прижала пальцы к его губам, побуждая к молчанию.

— Мне не нужен душ, Алекс… и врача не нужно.

Большим пальцем она обвела его улыбающиеся губы, и Алекс успел поцеловать его, ощутив нежный медовый привкус. Зеленые глаза встретились с карими, изучая их настроение; через миг его рука легла ей на затылок, и их губы нежно соединились.

Они слишком долго ждали этого, чтобы теперь торопиться. Медовое дыхание Люси обволокло Алекса, и он томно длил поцелуй, а затем осторожно обнял ее за тонкую талию и приподнял над полом. Люси легко обхватила его ногами и не отрывала глаз от его лица, пока он без всяких усилий нес ее по лестнице на второй этаж.

В спальне неуловимо пахло дымком и сосной. Алекс мягко усадил Люси на кровать, на толстое шерстяное одеяло. Они неспешно раздели друг друга, наслаждаясь каждым мгновением. Алекс начал целовать ее щеки и ресницы, а затем лег рядом с ней на мягкое ложе, нежными прикосновениями исследуя изгибы стройной талии и плоский живот. Его руки благоговейно поднимались все выше. Чуткими пальцами он прикоснулся к ужасному шраму, окантовавшему ее левую грудь от ребер до ключицы. Люси задержала дыхание, подавив желание заплакать.

— Он такой уродливый!

— Нет, он прекрасный, — возразил Алекс. — Он спас тебе жизнь.

Он покрыл шрам частыми поцелуями, продвигаясь снизу вверх. Его жаркое дыхание защекотало шею Люси, и наконец Алекс вновь приник к ее губам. Теперь желание стало нестерпимым, их захлестнула страсть. Чувственность Люси взывала к его телесному жару, и отсрочка была равносильна агонии, а удовольствие — боли.

— Алекс!

Она слишком долго желала этого, и в ее призыве чувствовалась такая жажда, что Алекс без колебаний переместил руку с ее груди на бедро, а услышав вновь свое имя, легко приподнял Люси и проник в ее лоно. Их прерывистое дыхание смешалось.

Алекс обхватил Люси за талию, и ее ноги инстинктивно обвились вокруг него. Она остро ощутила его внутри себя и отдалась сладострастию с такой силой, что чуть не потеряла сознание, а ее дыхание затрепетало, подобно крыльям бабочки. Не прерывая поцелуя, Алекс начал прокладывать пальцами тропинку между их сомкнутыми телами, спускаясь все ниже, но Люси остановила его:

— Нет, Алекс, подожди…

Он открыл глаза, пытаясь понять, что она хочет сказать, и заглянул прямо в ее душу, которая вдруг раскрылась перед ним. Где-то внутри Люси туго скрученная пружина, которую невозможно было больше сдерживать, развернулась без предупреждения, почти болезненно пронзая все ее естество. Никогда прежде Люси не чувствовала себя такой незащищенной, такой доверчиво распахнутой. Ее чувства вернулись из долгой изнурительной ссылки. Она почему-то — а почему, и сама не знала — разрешила себе поверить Алексу, страстно тоскуя по единению с ним, и последствия этого единения оказались воистину гипнотическими.

Алекс впитал в себя ее наслаждение — неповторимую изысканную мелодию возникшей между ними близости — и лишь тогда позволил себе отдаться ее ритму. Время замерло. Люси не знала, сколько его прошло до того мгновения, когда они наконец насытились друг другом и она заснула в объятиях Алекса, прислушиваясь к его сердцебиению и вою ветра за окнами.

20

Люси проснулась от непонятного постукивания и ощутила, что лежит в постели одна. Лениво приподняв веки, она увидела силуэт на фоне тлеющего камина — Алекс разбивал кочергой угасающие угли, подбрасывал еще поленьев. По комнате распространялся свежий сосновый запах; ставни не были закрыты наглухо, и стекла позванивали от ветра.

— Сейчас рано, еще нет семи. И погода дрянная, — произнес он мягким хрипловатым голосом, возвращаясь в постель. — Зато моя дама прекрасна. Уважительная причина остаться дома.

Алекс проскользнул под одеяло, поближе к ее теплу, и обнял Люси. От его пальцев веяло ароматом жженого миндаля, и Люси поцеловала их кончики — в качестве прелюдии к дальнейшим нежным прикосновениям. Алекс засмеялся:

— Ты всегда такая неуемная? И это после двух часов сна?

— Пора мне перестать себя унимать… Никогда еще я так хорошо не высыпалась за два часа! — Люси оперлась на локоть и заглянула в его озорно блестевшие изумрудные глаза. — «Пойдем, прошу, доверься мне во всем».[81]

И она приподнялась, заняв доминирующую позу.

— «Да, я готов».

В половине одиннадцатого Алекс разбудил Люси поцелуем и прижал палец к ее губам, не разрешая говорить.

— Я хочу проверить, как там дела у Шан, а потом выбегу ненадолго за молоком и куплю еще каких-нибудь продуктов: у нас почти ничего не осталось.

— Мне пойти с тобой?

— Я скоро. Тебе не будет страшно?

Люси сонно покачала головой.

— Тогда полежи. Можешь принять ванну: вода уже греется. На улице просто ураган.

Припозднившись с завтраком, Алекс и Люси воспользовались плохой погодой как поводом воздержаться от прогулки. Вместо этого они говорили и не могли наговориться, прежде всего о доме, о лесных дорожках и тропках, о саде и старинном доме, хранящем в фотографиях фамильную историю. Люси не могла надышаться запахами горящего очага и влажных цветов, расспрашивала Алекса о семейных торжествах и воспоминаниях, связанных с этими стенами. Он скупо рассказывал ей об Уилле, но больше о матери, а Люси обмолвилась парой слов о своей. Оба внимательно слушали, пребывая в задумчивости и ни о чем не тревожась. Им никто не мешал: Шан наслаждалась материнскими заботами, всячески балуя Макса. «Не надо приезжать, — посоветовала она Алексу по телефону, — лучше позаботься о Люси». И они с чистой совестью предались обсуждению недавних треволнений и впечатлений об участниках недавней истории. Алекс посвятил Люси в события, в которых Кэлвину было отведено довольно загадочное место.

— Они каким-то образом узнали, что ключ у тебя, но эти сведения мог им предоставить только Кэлвин. Думаю, поэтому они и избрали мишенью тебя.

Очевидно, Алекс до сих пор обдумывал полученную в последнее время информацию. Люси слушала его не перебивая; отношения Кэлвина и Шан неожиданно предстали перед ней в новом, тревожном свете. Позже они позвонили в gendarmerie, не забывая о предупреждении не вовлекать полицию, чтобы не нарваться на еще большие неприятности. Алекс, хоть и не собирался окончательно сдаваться, все же рассудил, что сейчас надо проявить благоразумие, поэтому оба дали одинаково уклончивые показания.

Рано утром Алекс обнаружил в морозильнике оленину, упоминавшуюся в открытке матери, адресованной Уиллу; мясо уже достаточно оттаяло, можно ставить тушиться овощное рагу для гарнира. Он откупорил бутылку хорошего вина, полил им жаркое, а затем плеснул немного в бокалы себе и Люси. Наступил подходящий момент напомнить ей, что она хотела что-то спросить у него, когда, запыхавшаяся, звонила ему, выйдя из лабиринта.

Но Люси неожиданно замкнулась в себе, и Алекс, угадав ее колебания, решил не настаивать. Находясь в заточении у приятелей Кэлвина, она уделила своей догадке немало времени, сосредоточив на ней все мысленные усилия, перебирая и сравнивая различные предположения: это занимало ум и придавало душевной стойкости. Ей было понятно, что, какими бы словами она ни выразила суть вопроса, сама его постановка вызовет бурю, последствия которой невозможно предугадать, и она спрашивала себя, смогут ли они с Алексом противостоять стихии. Никогда еще ей так отчаянно не хотелось спросить что-то, и никогда прежде она не чувствовала себя такой неспособной к этому. Люси решила пойти окольным путем.

— Когда ты впервые обратил на меня внимание?

В ее голосе не было жеманства: Люси смотрела на Алекса вполне серьезно, и он сообразил, что ее любопытство содержит некий подтекст.

— То есть я хочу знать, когда ты заинтересовался мной. Ты помнишь? Случайно не после пересадки?

Он коснулся ее лица — его пальцы пахли лавровым листом. Люси снова попыталась объяснить ему ход своих мыслей:

— Если бы вопрос состоял только в том, сколько сил у тебя, у меня было бы гораздо меньше сомнений. Но когда я задаюсь вопросом, насколько сильны мы оба, я пока не нахожу ответа.

— Меня к тебе привлекло вовсе не твое бедственное состояние — если ты об этом беспокоишься. И я никогда не оценивал тебя как жертву обстоятельств, нуждающуюся в опеке. Наоборот, мне очень импонировала твоя самостоятельность и невозмутимость. Впервые я увидел тебя… кажется, в мае? Я услышал твой смех и подумал: «Какая очаровательная девушка!» Молодая и прекрасная, но ступившая на порог смерти и тем не менее не утратившая ни изящества, ни чувства юмора. У меня на твоем месте не хватило бы мужества. Ты упорно не теряла надежды и ни разу не пожаловалась на судьбу.

У Люси при таком признании уголки губ поползли вверх. Она тоже запомнила и день, и час: Алекс тогда показался ей средоточием света в больничной палате, и одно его появление вдруг далеко отодвинуло окутавшую ее тьму.

— Значит, я нравилась тебе и прежняя?

Алекс кивнул. Перебирая пряди ее волос, он заглянул в глаза Люси, словно хотел прочитать, что творится в ее сердце.

— Но что тебя беспокоит?

Его добросердечие, способность заглядывать ей в душу часто смущали ее: в такие минуты Люси чувствовала себя крайне уязвимой, открытой чуть ли не нараспашку. Она встала и прошлась по кухне, спасаясь от его проницательного взгляда и желая обрести некоторую самостоятельность. Наконец она нашла в себе силы снова посмотреть на Алекса и без затей призналась:

— Мне кажется, у меня сердце твоего брата.

Прошло, наверное, с полминуты, но Люси показалось, что время просто застыло.

— Алекс, не молчи…

Она сама создала пропасть между ними и теперь пыталась навести через нее словесную переправу. По лицу Алекса невозможно было прочитать ни единой из его мыслей — они оставались для нее загадкой. Люси попробовала зайти с другой стороны:

— Вообще-то я думала, что ты должен был что-нибудь знать о доноре…

Вместо потрясения Алекс испытывал нежность. Он понял, что Люси пытается осмыслить нечто чрезвычайно важное для нее. Он тихо покачал головой.

— Меня там не было. Даже для координатора это не более чем частность, хотя бывают случаи, когда некоторые подробности жизни донора и обстоятельств его смерти могут быть доведены до операционной бригады. — Алекс оставался внешне спокойным. — Но не забывай, что я в тот момент не входил в бригаду. Почему ты решила, что это сердце Уилла?

— Даты совпадают…

Люси замолчала. Алекс задумчиво кивнул, и она продолжила:

— Но это еще не все. Когда я теперь вспоминаю себя в последние несколько месяцев, я сама не понимаю, почему это до сих пор не приходило мне в голову. Уилл, поскольку он твой брат, неминуемо должен был стать донором органов.

Алекс поглядел на нее скептически, и Люси поспешно выпалила:

— Ты дослушай! Я перестала быть вегетарианкой, я вижу сумасшедшие сны!..

— Из-за лекарств. — Алексу удалось избежать покровительственного тона. — Люси, за эти полгода в тебе смешался невообразимый коктейль из медикаментов. Черт-те что!

— Ладно, пусть. Кортни говорит то же самое. Идем дальше. Как только я встречаю кого-нибудь из твоих приятелей, я его будто уже знаю! Шан, например, и Саймона… Они показались мне своими.

Увидев, что Алекс не спешит ей верить, Люси усмехнулась: что ж, в самом деле нелепо.

— Алекс, я ведь понимаю, что похожа на чокнутую, но я так правда скоро сойду с ума! Поверь мне, совпадений слишком много. Я узнала твой дом в Гемпшире: как только мы туда вошли, я ощутила, словно пришла к себе.

— Люси, ты просто мечтала поскорее попасть в домашний уют. И я постарался обеспечить его тебе сразу же как мы туда добрались.

— Верно. — Она благодарно улыбнулась. — Помнишь еще, как у меня вдруг разболелась голова — там, в Лонгпэрише? Мне стало дурно, мутило и знобило… Честно признаться, я решила, что умираю. А теперь думаю, это из-за возвращения во владения Уилла. Кладбище и все такое прочее…

Алекс хотел что-то возразить, но Люси подхватила:

— Сколько раз мне хотелось назвать тебя Сэнди, но это было бы непростительной вольностью, ведь мы тогда только познакомились! Наверное, так обращался к тебе Уилл?

Она с улыбкой взглянула ему прямо в глаза. Алекс удивленно засмеялся. Действительно, с самого детства на это уменьшительное имя имел право только Уилл… Не то чтобы Алекс не верил Люси, но он вдруг почувствовал, что вступает на неизведанную территорию.

— Может, я случайно обмолвился об этом? Или Шан?

— Нет, Алекс, никто мне не говорил. И мне кажется, он называл тебя так из-за твоих…

Они закончили хором:

— Пепельных волос!

Алекс недоверчиво глядел на нее, усилием воли запрещая себе отмахиваться от этого вздора — ради Люси, но не мог смириться со странностью ее признаний.

— Хотела спросить тебя еще одну глупость. Уилл был левшой? Алекс прикрыл веки.

— Твои способности левши усилились после пересадки… Люси, все это очень, очень любопытно, — наконец произнес он, заметив, как напряженно ждет она его мнения. — Но в общем и целом это ничего не меняет. Многие симптомы можно списать на употребление препаратов против отторжения.

— Конечно, я нисколько не спорю. Можно ли это как-нибудь выяснить? Ты мог бы это сделать прямо сейчас?

На лицо Алекса набежала тень. Его выражение оставалось решительным, но в глазах появилась некая неопределенность — то ли вопрос, то ли новое соображение, то ли молчаливый спор с самим собой. Другой на месте Алекса не прислушался бы к ее мнению, но на него Люси могла положиться: он единственный сделал попытку увидеть происходящее ее глазами. Алекс набрал на мобильнике какой-то номер и подошел к Люси:

— Они могут и не сказать мне. Я забыл тебя предупредить, что на этой неделе передал наблюдение за тобой Джеймсу Лоуэллу. Мне показалось, что уже пора это сделать… Джейн, здравствуй, это Алекс Стаффорд.

У Люси было всего мгновение, чтобы задуматься, с чего вдруг Алекс решил отказаться от профессиональной заботы о ней, а он тем временем уже высказывал Джейн сочувствие по поводу очередной рабочей субботы, шутливо предупреждал, что звонить ему не стоит, поскольку у него наконец-то выходной, тем более что проводит он его за пределами Лондона, но обещает привезти ей в качестве компенсации бутылочку кальвадоса. Люси показалось, что Алекс не в меру общителен. Неожиданно он сжал ее руку и задал желанный вопрос: может ли Джейн заглянуть в карточку Люси и подсказать, откуда поступило донорское сердце?

— Джейн, это действительно важно, иначе бы я не спрашивал. Повисла пауза. Люси не сводила глаз с Алекса, ожидая ответа.

Тот все кивал:

— Ага, понятно… Джейн, можно ли узнать и другие подробности? Например, название больницы, где брали сердце для нее?

Поколебавшись, он вдруг спросил:

— Джейн, может, ты просто скажешь мне, кто донор?

Щебет в трубке прекратился — Джейн резко замолчала. Алекс покосился на застывшую Люси.

— Мне бы хотелось узнать… только это. Значит, его имя для меня не пустой звук?

Люси услышала, как голос Джейн в трубке сорвался и лишился привычных бодрых ирландских модуляций. Она поняла, что на поминках по Уиллу многие могли слышать его имя, произнесенное в связи с Алексом, и если тогда оно не имело для Джейн особого значения, то теперь она вдруг все поняла. Алекс больно стиснул пальцы Люси.

— Ничего… Не беспокойся. Ты не представляешь, как выручила меня. Спасибо, Джейн. Передавай привет своим.

Алекс отключился и взглянул в бархатистые глаза Люси — прежде карие, а теперь казавшиеся серыми со стальным отливом. Он молча обнял ее, и она сочувственно прижалась к нему. Когда Алекс немного пришел в себя, он отстранился и спросил:

— Все-таки как же ты узнала?

У Люси не оставалось времени на раздумья. Алекс — человек рассудительный, он безмерно терпим к воззрениям других людей, каким бы богам они ни молились и какую бы веру ни исповедовали. Однако сам он твердо стоит на земле и прислушивается лишь к собственным ощущениям. Теперь Люси предстояло соединить эти две черты его личности. Она знала, что побывала в загробном мире, и должна была сказать об этом без обиняков, пусть и рискуя показаться смешной.

— Я видела Уилла вчера вечером. В потоке света. В лабиринте.

Она взяла их бокалы, привела Алекса в гостиную, к пылающему камину, и стала излагать свои соображения по поводу страницы пергамента, доставшейся Уиллу. Люси рассказала о том, как экспериментировала с именем Уильям и получила любопытный результат («Я — Уилл»); о том, как услышала слова о связи двух душ и их нераздельности. Она призналась, что вначале восприняла их в свете возникших у нее глубоких чувств к Алексу — надо сказать, вполне правомерно, — но затем увидела в этих строках другой, скрытый смысл: чья-то омега, то есть завершение, стала ее альфой — началом. А потом, добавила Люси, она наяву увидела Уилла и едва не приняла его за Алекса — человека, которого ей больше всего хотелось увидеть в тот момент. Но в свете свечей его образ показался ей искаженным: резко очерченный подбородок, более широкие плечи, менее утонченный облик, волосы намного темнее и сильнее вьются… Тем не менее видение живо напомнило ей о привлекательном Алексе Стаффорде.

— Это был тот же милый мальчик, только сильно повзрослевший.

Люси указала на фото, где братья сидели рядышком на каминной полке: одному двенадцать лет, другому — десять. На ее взгляд, тогда в них было гораздо больше сходства, чем различий. Затем, продолжила Люси свои пояснения, она услышала голос. Услышала, будто Алекс обращается к ней в ее сознании.

— Да, — удивился он. — Я обращался…

Люси и так знала, как верила и в неоднозначность своего внутреннего опыта. С ней разговаривал не только Алекс, но и его брат — голосом более мелодичным, высоким и требовательным. Мимо нее кто-то неслышно прошел, ощутимо задев края одежды. Уилл был там, рядом, он исследовал лабиринт вторично, вместе с Люси. Алекс мог верить или не верить — ей было все равно. Она ничего не выдумывала.

Алекс молчал. Ему вспомнилась южноамериканская коллега, которая подарила ему книгу Маркеса, приглашая тем самым измерить расстояние между реальностью и духовностью. Он глотнул вина и взглянул на Люси.

— Проводились различные исследования — и сейчас, кстати, проводятся. Это называется клеточной памятью. Некоторые специалисты относят ее к области фантастики, других возмущает само допущение такого феномена. Но есть и те, кто утверждает, что клетки обладают своеобразным разумом и пересадка живой ткани из одного организма в другой не прекращает их способности помнить. Вполне возможно, что цепочки аминокислот, передающие сигналы от мозга к различным частям тела, формируются также и в сердце. Я сам никогда глубоко не вникал в этот вопрос, хотя наслышан о результатах некоторых экспериментов, проводившихся, в частности, в Америке. Истории воистину невероятные, и было бы несправедливо рассматривать их с предвзятостью. Впрочем, недвусмысленного заключения добиться так и не удалось; если принять гипотезу, что мозг не единственный орган познания и сердце обладает автономной нервной системой, тогда подобные явления не исключены. — Он заметил, что Люси напряженно слушает, пытаясь вникнуть в суть сказанного, и добавил: — Кортни будет категорически отрицать такое предположение, но я могу переговорить с Амалем. У него на все найдется непредвзятое мнение, и оно наверняка будет очень ценным. — Некоторое время Алекс разглядывал вино в отблесках огня в камине и наконец признался: — Странно, однако, что не все испытывают то же, что и ты. Если бы это было так, разногласий было бы меньше.

Люси тоскливо взглянула на него: страхов у нее ничуть не убавилось.

— Алекс, дело не в том, способен ли ты поверить в пережитые мной впечатления или нет. Дело в самом результате — в том, что у меня сердце Уилла. Ты и сейчас думаешь, что это обыкновенный насос? И ничто тебя не смущает?

Алекс сидел на полу, опершись сзади на руки, но после ее вопроса быстро подался вперед и коснулся лица Люси, погладив ее по щеке.

— Уилл умер, Люси. Я лично проверял все показатели — я был там до самого конца. Теперь тебе понятно, почему я не смог присутствовать на операции?

Она сочувственно положила руку ему на плечо.

— Что бы Уилл ни унес с собой в могилу, сердце он оставил здесь. Если из-за смерти моего брата ты осталась жива, я буду благодарен ему до тех пор, пока дышу.

Алекс заключил лицо Люси в ладони и одним своим взглядом рассеял все ее сомнения.

— А что смущает тебя? — спросил он.

— Это от твоего поцелуя, Алекс, пробудилась моя душа. Всю жизнь она таилась в полумраке — до тех пор, пока не поверила тебе. Но мне кажется, что и Уилл приложил к этому руку. Впервые наитие подсказало мне прислушаться к собственному сердцу. Наверное, он был пылкой натурой, и его обширным сердечным привязанностям не по нраву пришлись бы могильный холод и покой. Я знаю, такие рассуждения — из области психологии, и пусть. Но для меня сердце Уилла не просто насос. Я словно чувствую его прощальный… — она запнулась, подыскивая слова для своих невероятных ощущений, — восторг. У него не оставалось никаких сожалений, Алекс, и он ничем мне не докучает. Я вижу, как он будто вдыхает полной грудью, стоя на горной вершине. Я понимаю его юмор, даже предсмертный… Я и раньше не боялась умереть, но Уилл научил меня не бояться жить.

— В твоих словах самое убедительное то, что Уилл до последнего сохранял свой хулиганский настрой, — рассмеялся Алекс. Рассуждения Люси его, видимо, заинтересовали. — Особенно жаркие споры возникали у нас вот по какому поводу: когда речь заходила о Ньютоне, Уилл становился на сторону поэтов-романтиков — Китса и, кажется, Лэма,[82] — утверждавших, что Ньютон убил поэтику радуги, разложив ее на призматические цвета. Уилл с готовностью присоединялся к их хору, отчасти чтобы поддразнить меня. Всю свою жизнь я придерживался ньютоновских взглядов на устройство мира и пока не готов отказаться от них окончательно, но с сегодняшнего дня мне придется их пересмотреть — благодаря тебе. Возможно, сердце не просто физический орган. Может, нам всем стоит всмотреться в призму и разглядеть в ней богиню радуги. Увидеть то, что больше суммы всех частей…

Алекс расстегнул пуговицы на мягком кашемировом кардигане Люси, и его длинные пальцы нежно легли между ее грудями. Он поцеловал ее и заключил беседу словами:

— Как прекрасно, что ты здесь, со мной…

Даже если он обращался не к ней одной, Люси не возражала.

* * *

Заметив в боковое зеркало приближающегося знакомого, Саймон напружинился и выждал несколько мгновений, пока мужчина в дорогих модельных джинсах и в еще более шикарном вельветовом пиджаке не поравняется с его машиной, затем резко распахнул дверцу, преграждая ею дорогу ошеломленному Кэлвину. Выскочив из машины, он уже занес кулак для удара, но Кэлвин на удивление быстро отреагировал и перехватил его руку.

— Можно продолжить и здесь, если вам так больше нравится, но не лучше ли войти?

Саймон смешался — он не ожидал такого поворота событий.

— У меня никогда не было брата по имени Кэлвин — спасибо маме. Но Уилл Стаффорд был для меня больше чем брат, и у меня сложилось неприятное убеждение, что вы кое-что знаете о его гибели, но почему-то утаиваете.

Напряженность, с которой оба разглядывали друг друга, не укрылась от спешащей мимо женщины с продуктовой сумкой. Она нарочно отвела взгляд, всем своим видом показывая, что их дела ее не касаются. Противники едва сдерживали себя, готовые к любому исходу, как вдруг Кэлвин проявил к незваному гостю скупые признаки гостеприимства.

— У меня небольшая квартира. Но все же войдите.

Он отпустил руку Саймона, отпер дверь, и тому волей-неволей пришлось следовать за хозяином. То, что он увидел, в его представлении даже отдаленно не шло в сравнение со студенческими съемными «углами». Оглядев помещение, достаточно просторное, чтобы служить одновременно гостиной и кабинетом, Саймон немедленно отметил небывалую чистоту, аккуратно расставленные на полочке немногочисленные книжки, безупречный строй ботинок, пальто из химчистки в противопыльном чехле. Мебели было немного, но вся недешевая. Что и говорить, даже дисциплинированному и опрятному Алексу было далеко до своего кузена, у которого эти полезные качества приобрели навязчиво-маниакальный характер. «И этот чудак сменил Уилла в жизни Шан, — пришло вдруг в голову Саймону. — Кто бы мог подумать!»

Кэлвин напряженно опустился на софу. После заминки он скупым жестом предложил гостю кресло напротив, в стиле ар-деко с яркой обивкой, но Саймон предпочел разговаривать стоя.

— Я жду прямого ответа, Кэлвин. — Голос у Саймона срывался от переполнявших его эмоций, и это злило его еще больше. — Ты имел несчастье встать рядом с бесконечно дорогими мне людьми. Я хочу знать все о ключе, о рукописях Ди и о людях, с которыми ты якшаешься. Мне с трудом верится в тот вздор, что ты нам успел наболтать, поэтому хватит втирать мне очки — говори правду! Алексу нетрудно заговорить зубы — он в любом мерзавце найдет что-нибудь хорошее, но я-то великодушием не страдаю, и два моих близких знакомых из Скотленд-Ярда всегда рады принять помощь от частных лиц.

Кэлвин ответил не сразу. Наконец он заговорил спокойным, почти равнодушным голосом:

— События развиваются… непредсказуемо. Устремления этих людей совершенно не совпадают с моими.

Он встал, подошел к письменному столу и вынул из ящика пару сильно потрепанных книжек, которые протянул Саймону. Затем Кэлвин снова уселся, полностью овладев ситуацией.

— Мои коллеги и соратники верят словам Библии и лишь слегка искажают их в своих публикациях. Можете высмеивать их, Саймон, — возвысил он голос, отреагировав на скептическую усмешку гостя, — но не надо их недооценивать. Они убеждены, что пришествие Христа состоится, и очень скоро. Поэтому мысли Ди для них тоже ценны. Здесь только две книги из всего выпуска; их автор своей небывалой Популярностью превзошел всех остальных писателей подобного рода. Но их теология не имеет ничего общего с моей, как и их политика.

Не улавливая, к чему он клонит, Саймон непонимающе уставился на книжные обложки. На одной были изображены четыре несущиеся лошади, на другой — пейзаж в ружейном прицеле. Единственное, что стало ему ясно: Кэлвин не просто так с ним разоткровенничался.

— Я истово верю во Христа, Саймон, и в его проповеди, и в поучения, содержащиеся в Писании. Но то, что вера должна влиять на культуру и на нашу политическую программу, что она может служить этическим аргументом для развязывания войны?… С этим я не согласен. Глава нашего колледжа — личность харизматичная, но он превратил веру в оружие и использует его в мировом масштабе. Я не хочу иметь с этим ничего общего.

Около часа Саймон выслушивал объяснения Кэлвина, а затем ушел, сжимая в руках несколько томиков из его личной библиотеки — все в ярких обложках и с наводящими на размышления названиями. Кэлвин почти убедил его в том, что сошелся с теми людьми на теологической, а не на политической почве. Но журналистский инстинкт зудел в Саймоне, будя в нем глубинные подозрения, что Кэлвин заботится прежде всего о собственной выгоде и что он, по сути, пролил очень мало света на происходящие события. Саймон не слишком хорошо понял, что конкретно ищут христианские евангелисты, приятели Кэлвина, в столь вожделенных для них рукописях Ди, и уж совсем не понял, в чем причины личной, тщательно скрываемой заинтересованности в них самого Кэлвина.

Но он собирался это выяснить.

21

— Ты сорвал эту розу вчера и принес мне?

Люси вышла из ванны, кутаясь в мохнатое полотенце, и принялась рассматривать тронутый увяданием цветок. Он не утратил ни оттенков, ни аромата, но теперь ей стало видно, что лепестки немного пострадали от дождя.

— Надо было срезать ее сегодня, двадцать первого, как раз на весеннее равноденствие.

Алекс показался в дверях соседней комнаты: некогда ванная соединяла спальни братьев.

— Нет, я думал, это ты сорвала, — еще удивился, что ты отыскала розу ранней весной. — Он задумчиво покачал головой. — Правильно, мне надо было позаботиться о букете заранее, хотя в такое время вряд ли найдешь что-нибудь в цвету. Кто же здесь побывал? Может быть, кто-то снимал дом? — Алекс тоже начал рассматривать розу. — Видишь, она ведь уже завяла. А как прекрасно сохранилась! Словно ее прихватило морозцем прямо на кусте.

— От нее так восхитительно пахнет миррой. Может, ее срезали уже давным-давно?

Не дожидаясь ответа, Люси вернулась в спальню и увидела, что ставни отворены, а окно приоткрыто. Алекс следом принес поднос с чаем и бриошами.

— Расхлебываешь кашу, которую сам же и заварил? — засмеялась она, глядя на его старания. — Ты меня избалуешь. Завтра мне предстоит очень длинный день и возвращение в реальный мир.

Алекс не стал спрашивать, что для нее отныне означает понятие «реальный мир», и с нарочитой беспечностью откликнулся:

— Как и всем нам. Наш рейс около четырех, но сначала мне нужно вернуть машину и заплатить за превышение арендного срока. Пообедать придется пораньше.

— Жаль, что нужно уезжать отсюда. — Люси словно угадала, по какому руслу текут невысказанные мысли Алекса. — Здесь так надежно: дом словно обнимает нас. И простыни пахнут лавандой…

Ее глубоко взволновал приезд в этот дом, где некогда царила мать Алекса: тут она обрела то, что казалось ей навсегда утерянным, а теперь вдруг нашлось. Само это место подействовало на них с Алексом, как приворотное зелье, несмотря на все их бывшие злоключения, и здесь Люси ощутила в себе успокоение и гармонию, а присутствие Алекса воистину исцелило ее.

Она сбросила полотенце и нагишом подошла к окну, впервые за много месяцев забыв о навязчивом желании прикрыть изуродованное шрамами тело. На небе, в знак победы солнечного света над стихией дождя, перекинулась двойная радуга.

— Смотри, Алекс…

Он обнял ее сзади и вместе с ней перегнулся через подоконник.

— Поэзия в союзе с наукой. — Его глаза прятали улыбку. — Тебе непременно надо осмотреть сад, до обеда еще есть время.

— Можно сегодня я буду готовить?

Алекс не возражал.

Трава намокла от ливня, повсюду валялись сорванные ветром ветки, но в остальном сад мало пострадал от вчерашней бури. Люси любовалась розовыми кустами, которых тут было, наверное, не меньше сотни — их свежие побеги были усыпаны бутонами, хотя ни один пока не распустился.

Они вышли к фонтану, расположенному между клумбами. Люси провела пальцем по спирали, выложенной из фарфоровых черепков, и Алекс пояснил, что мать украшала фонтан своими руками. Вода, заполняющая чашу фонтана, была обжигающе-ледяной, но Люси вычерпала часть ее пригоршнями, чтобы рассмотреть изображение Венеры, выложенное в центре. За кустами, на стене каменной кладки, служащей преградой от ветра, она разглядела циферблат солнечных часов — железная стрелка старинной работы в форме руки указывала пальцем как раз на Венеру. Солнечного света вполне хватало, чтобы проверить точность времени, и Люси невольно взглянула на наручные часы, словно девчушка, встретившаяся с волшебством. Убедившись в несовпадении, она сморщила нос. Алекс рассмеялся:

— Здесь градуировка для лунных часов. Мою маму звали Диана, как богиню луны; она обожала лунный свет. Некоторое время она использовала и солнечные часы — они в другой части сада, — и у нас вошло в привычку вводить поправку. Если не ошибаюсь, коррекция составляла сорок восемь минут для каждого дня от полнолуния до полнолуния, во время которого полдень и полночь совпадали. Ну а в остальные дни приходилось беспрестанно заниматься вычислениями. Все это учтено и выбито здесь же, на латуни.

— Да это просто магия… У тебя была по-настоящему чудесная мама!

Алекс кивнул. Она увидела на его лице печаль — не столько от потери матери, сколько из-за сочувствия к Люси, всю жизнь лишенной ее благотворного присутствия. Алекс решил пока отложить этот разговор.

— Может, прогуляемся по саду?

Люси отвернулась от лунного циферблата и ступила на плохо пригнанную плитку дорожки с нарисованной на ней большой звездой. Раздался щелчок, и Алекс, оправдываясь, пояснил:

— Здесь все немного обветшало. Если мне удастся взять побольше выходных и погода будет благоприятная, я приеду и приведу дом в порядок. А Макса возьму в помощники. Ты не откажешься немного покопаться в саду?

— Зачем спрашиваешь?…

Люси очень понравилось, что он упомянул о сыне. Она протянула Алексу руку, и они вместе направились к ближайшей рощице. Когда мокрые заросли травы стали слишком высокими и густыми, Алекс взял Люси «на буксир». Она шла позади и размышляла о прописанных ей лекарствах. Неужели они вызывают у нее галлюцинации? Но ведь Алекс — вот он, здесь. Она ощущает исходящий от него аромат ветивера — основной парфюмерной ноты его любимой туалетной воды «Аква ди Парма» — и более прозаический запах смолистого дымка… Она поцеловала Алекса в затылок.

* * *

Пока Люси нарезала лук-шалот и лимоны и выкладывала на блюдо тилапию, купленную вчера на рынке, Алекс общался по телефону с Максом — тот продолжал таскать Шан по всем своим излюбленным местечкам.

Возиться на кухне было приятно: много света, просторно, есть все необходимое оснащение и к тому же богатый ассортимент специй. Люси поставила рыбу в духовку, бросила в пароварку немного риса, затем взяла стакан с водой и неспешно вернулась в гостиную, где стояло пианино. Алекс обмолвился, что вообще-то оно принадлежало Уиллу. Теперь Люси захотелось немного поиграть. Когда-то она делала успехи, но уже несколько лет не садилась за инструмент, и ей было интересно проверить свою память. На крышке лежали ноты — Люси взглянула на них и чуть не поперхнулась.

— Попробуешь сыграть что-нибудь? — подошел вслед за ней Алекс.

— Все это немного выше моего уровня. «Вальдштейн-соната» Бетховена, экспромты Шуберта… и этот невозможный Шопен. Ни одного простенького ноктюрна. У него хватало на это мастерства?

Алекс кивнул, и Люси тоже решительно кивнула в ответ:

— Тогда и я попрактикуюсь.

Она отодвинула виолончель и неожиданно сказала, взглянув на Алекса:

— Она была твоей. Это атрибут Аполлона.

Она рассмеялась, а Алекс пояснил, хотя Люси не требовала никаких признаний:

— Я давно ее забросил. Времени нет. Когда-то мы составляли трио; я играл хуже всех, зато мама была первоклассной скрипачкой. Когда она настолько ослабела от болезни, что не смогла больше играть, я тоже перестал, и насовсем. А Уилл постоянно музицировал для нее, в дождливые дни он почти не вставал из-за инструмента. Когда мы в последний раз играли здесь втроем, мама, наверное, была еще здорова… — Он говорил все глуше и тише. — Сыграй что-нибудь, пожалуйста. Так грустно, когда пианино молчит. У него приятное звучание.

— Будь ко мне снисходителен.

Люси произнесла это почти бессознательно — ей до безумия захотелось играть. Она выжидательно посмотрела на Алекса, чтобы проникнуться его настроением, затем села за пианино, и ее руки без всякого затруднения заскользили по клавишам. Он внимательно слушал: это была прелюдия Дебюсси — не слишком сложная, но исполняла ее Люси с большим чувством. Алекса тронуло то, что она выбрала именно эту коротенькую пьесу, и он одобрительно кивнул, когда смолк последний аккорд.

— «La fille aux cheveux de lin», — тихо произнес он. — «Девушка с волосами цвета льна». Уилл называл ее «Девушка с ногами кобылицы».

Люси засмеялась.

— Я и забыл, какая это прелестная пьеса. А можно еще раз послушать?

Люси с удовольствием принялась исполнять его просьбу, а Алекс перенесся на годы в прошлое, в день своей свадьбы, когда женился на Анне. Уилл сравнивал ее волосы с колосьями на ветру; эту прелюдию он играл для них в церкви йоркширской деревушки, откуда Анна была родом, и велел Алексу плотнее прижиматься к невесте, если он любит ее по-настоящему. Теперь Алекс поймал себя на мысли, не обращается ли к нему Уилл снова — через Люси? Не предостерегает ли он его от новой ошибки, не велит ли держать ее крепче? Ее волосы напоминают темный шелк, и внешне она тоже совершенно не похожа на Анну, но неожиданно грань между ними показалась ему такой призрачной, что Алекс сам удивился своему открытию.

Он подошел к Люси и поцеловал ее в макушку:

— Спасибо…

* * *

Люси очищала тарелки, а Алекс выбрасывал рыбьи кости в мусорный бак, когда зазвонил его мобильник. Алекс, хоть и с сожалением, с утра вынужден был включить телефон. Так или иначе, сию минуту в больницу он явиться не мог, поэтому с довольным видом улыбнулся Люси и ответил:

— Алекс Стаффорд.

— Здесь только половина. Мы все просмотрели: не хватает половины страниц.

В трубке звучал все тот же голос с едва уловимым кентуккийским переливом, принадлежащий противнику Алекса по пятничному словесному турниру.

— Не понимаю, что вы хотите этим сказать. Это все, что у меня было. Может, вам стоит свериться по книгам, которые вы у нас когда-то экспроприировали.

— Значит, вы отыскали не все. На исходной странице ясно говорится: «Я на орбите и на полпути». Здесь лишь половина всех документов. Мне представляется, что недостающие листы для нас гораздо важнее. Теперь ваш черед думать, доктор Стаффорд, — от вас зависит очень многое. Где может находиться все остальное?

— А что вы так надеетесь отыскать? Клочок ангельского облачения?

— Как вы скоры на насмешки, доктор Стаффорд! Решайте лучше задачку, которую я вам задал. Теперь вы меня знаете — я привык добиваться своего. Завтра я перезвоню вам в это же время. Ищите ответ.

И он отключился. Люси, следившая за выражением лица Алекса и уловившая несколько обрывков фраз, сразу поняла, чего добивался звонивший.

— Ты в самом деле им все отдал?

— Все подлинники, — кивнул Алекс. — У меня остались только копии, с которыми ты работала, чтобы не повредить старые манускрипты. Я ничего не утаивал от них — по крайней мере, сознательно!

— Алекс, этих людей в самом деле нужно побаиваться?

— Кто их знает… — Он задумался. — У тебя на такие вещи отменное чутье. Тебе не кажется, что есть и другие бумаги?

Люси сняла резиновые перчатки и оперлась на край раковины.

— Ты до сих пор не рассказал мне, на какой ответ тебя натолкнула страница манускрипта, принадлежавшая брату. Ты тогда сказал мне, что тоже нашел разгадку, но я думаю, что моя разгадка отличается от твоей.

Алекс взял ее за руку и повел в гостиную, к книжным полкам.

— Поможешь найти здесь Библию?

Люси первая натолкнулась на томик в потертой обложке. Внутри крестные родители Алекса подписали по случаю его крестин: «Вербное воскресенье, 1970».

— Да-да, отлично. Это Библия короля Якова.

Они уселись на диван, и Алекс посвятил Люси в подробности своих изысканий.

— Как и ты, вначале я вывел фразу: «Я — Уилл». Я решил, что все написанное касается некоего Уилла. Затем я стал искать человека, у которого альфа и омега приходятся на один и тот же день, и сразу подумал о Шекспире — и эпоха совпадает, и имя. Я проверил и увидел, что не ошибся: родился он предположительно двадцать третьего апреля и умер в тот же день — все очень удачно совпало. Потом я вспомнил: «Число укажет песню, что найдется в книге старого монарха». Песнь Песней Соломона ничего мне не дала, и я обратился к псалмам; перечитал известный всем двадцать третий псалом, произвел вычисления со словами — опять ничего. Зато посмотри, что получится, если удвоить число «двадцать три», то есть «составить единое из половинок» — из даты рождения и даты смерти.

— Сорок шесть?

Люси принялась лихорадочно перелистывать Библию в поисках сорок шестого псалма, как вдруг из нужного места в книге выпали веточки вербы, составленные в виде креста. Оба переглянулись.

— Такие делают на вербное воскресенье… Неужели они здесь хранятся с самых твоих крестин?

— Невероятно, — покачал головой Алекс, — именно на этой странице… Отсчитай столько же шагов с начала и скажи, что получится.

Люси дошла до сорок шестого слова и с недоверчивой улыбкой поглядела на Алекса:

— «Поколеблется»? Неужели ты думаешь, если я отсчитаю столько же от конца…

— «Лишь исключив напутствие» — ты не забыла? Пропусти «аминь».

Люси прилежно водила дрожащим пальцем по строчкам, пока он не застыл над полученным словом — «копье».

— Алекс, ты же гений! Но разве это возможно?

— А разве нет? Мы оба видим, что эти два слова вместе дают «Шекспир»,[83] которому, кстати, исполнилось сорок шесть лет, когда была напечатана Библия короля Якова.

— Как все-таки это странно, страннее некуда! Интересно, его имя там намеренно зашифровали?

— Я чувствую, что Шекспир каким-то образом подразумевается в этих письменах, но совершенно не представляю, каким именно. Хотя это нам никак не может пригодиться в вопросе о «других бумагах», так ведь?

Взгляд Люси на мгновение застыл.

— Уилл тоже до всего этого додумался?

— Кому же знать, как не тебе? — беззлобно поддразнил ее Алекс. — Мне бы очень хотелось выяснить, чем он занимался после посещения собора и прохождения лабиринта. По сообщениям, которые он посылал мне, можно судить, что ему было что рассказать, а когда я просматривал его вещи, то нашел там открытку из Шартра — мама когда-то оставила ему записочку об оленине в морозилке — и счет из пивбара, где Уилл закусывал. За это время он успел подстричься и набросать силуэт оленя на клочке альбомного листа. И еще: как оказалось, около трех часов дня Уилл заказал букет для Шан. Но паром отходил гораздо, гораздо позже, так чем же была занята его голова все оставшееся время?

Люси озадаченно поглядела на него:

— Хотелось бы мне подсказать тебе, Алекс, но ведь я не Уилл. Я ношу в себе лишь один его орган, сильно резонирующий. Но если прислушаться к моему чутью, то оно не может пройти мимо некоторых примечательных моментов. Цветы, которые он заказывал для Шан, — ты вроде говорил, это были розы?

— Да, белые. На день рождения, до которого оставалось больше месяца.

Люси кивнула:

— В лабиринте меня преследовал аромат роз. Может быть, подаренные тобой духи пахли сильнее в нагретом воздухе, а может, сам лабиринт тому причиной, кто знает? А та роза наверху — могла она там простоять полгода? Завяла и так удачно сохранилась? Была ли она здесь тогда, когда Уилл заезжал сюда?

Алекс пожал плечами:

— Ты хочешь сказать, он сам ее срезал?

— Это было в осеннее равноденствие. То есть роза, сорванная в равноденствие… Теперь оленина — и олень. Любопытно, тебе не кажется? Может быть, олень — это символ Дианы, богини луны? — Люси не стала ждать ответа. — И на корсаже той дамы тоже вышит олень — помнишь, на вашей миниатюре? Мне думается, Уилл вполне мог сюда снова заехать, когда возвращался. Здесь по пути на паром?

— Хм… И что из того?

— Может, ваша мама дала ему подсказку? — Люси серьезно и многозначительно взглянула на него, словно ее вдруг озарила неожиданная догадка. — Какое в точности было ее словесное напутствие Уиллу — то, что она передала ему вместе с ключом?

— Что-то вроде: «Для Уилла, когда он станет не тем, кем сейчас». — Алекс пытался уловить ход ее мыслей. — Кажется, теперь это ты, Люси, — конечно, с поэтической, а не с научной точки зрения. Возможно, ключ и вправду предназначался тебе.

— Они забрали у меня золотой дубликат, который ты заказал мне на день рождения…

— Ничего страшного. Когда приедем домой, заберешь себе серебряный подлинник — он твой по праву.

— Мы с тобой — часть этого ребуса, Алекс, и нам вместе предстоит его решить. Помнишь, однажды Александр уже разрубал гордиев узел?

Алекс смущенно засмеялся:

— Знаешь, как ни странно, но именно узел — наш фамильный знак отличия, то есть всех Стаффордов. Думаю даже, что мои родители именно из скрытого чувства юмора назвали меня Александром. Узел уже с пятнадцатого века, если не раньше, был частью геральдики Стаффордов. Но ведь это со стороны отца, а не матери…

— Тем не менее Стаффорды тоже как-то причастны к этой тайне. Один из них во времена правления Елизаветы побывал послом во Франции и водил знакомство с алхимиком Джордано Бруно, которого позже сожгли на костре. Заметь, казнь происходила на Кампо де Фиори, то есть на площади Цветов. Именно она упоминается на странице манускрипта, завещанной Уиллу, и, я думаю, твой брат заинтересовался таким совпадением. Сама я читала об этом, когда изучала биографию Ди, и Саймон говорил о том же. Меня тоже поразило, что в этой истории фигурирует человек по фамилии Стаффорд. Мне надо еще раз проверить по моим записям — вполне возможно, это ваш предок…

Неожиданно на Люси снизошло озарение, и она потрясенно произнесла:

— Узел… Сад…[84] Розы… Лунный диск… Царство Дианы… Пошли посмотрим!

* * *

Люси провела пальцем по спирали, выложенной Дианой в фонтане. Сверкающую дорожку из зеркальных кусочков обрамляли синие и красные обломки от разбитых фарфоровых тарелок. Мозаичный узор был подобран с такой тщательностью, что Люси догадалась: посуду разбили нарочно для этой цели. Неглубокий фонтан был окаймлен ракушками, и Люси, любуясь серебристыми осколками, в которых были видны небо и окрестности, почему-то подумала о леди Шалот,[85] которая должна была вышивать, глядя в зеркало. Добравшись до Венеры в самой середине, она вдруг вспомнила, как пальцы Алекса нежно обхватили ее грудь и само сердце. Ласка тогда показалась ей чувственной, гипнотической — сродни магии.

Она обернулась к нему, желая завязать разговор, но Алекс думал о чем-то своем, рассматривая видоизмененный солнечный циферблат. Люси смешалась, но он заметил ее порыв и раскрыл ей свои мысли.

— Здесь главенствует не солнце. Его жар необходим розам, но даже в середине лета, когда они пахнут сильнее всего, мама приводила меня сюда, когда смеркалось. Ей хотелось показать мне, что вечером аромат самый стойкий, самый пленительный. Ночью все цветы благоухают. При лунном свете кажется, будто белые розы сами источают сияние. Лунные часы превращают полночь в полдень. В фонтане отражаются звезды — кусочек ночного неба, упавший на землю. У этого сада женская душа. Мама создала этот уголок, чтобы выразить иной взгляд на мир и перевернуть стандарты. Солнце здесь — спутник и незаменимый помощник, но не единоправный властелин. Маме недостаточно было, чтобы мы поняли это рассудком, — она стремилась доказать нам воочию. — Он посмотрел на Люси. — Может, потому, что у нее в доме были одни мужчины…

— А это место она сохранила для себя.

— Да, для нее это было существенно. В доисторическую эпоху, когда люди еще не до конца осознали роль мужчин в деторождении, женщины считались носительницами жизни и смерти: они давали жизнь без явно видимого мужского содействия. Бытовало верование, что женщина хранит в себе сокровенное знание о тайнах богов, что она приобщена к божественной мудрости. Затем произошел сдвиг в сторону мужского, более рационального мировосприятия, символом которого стал Аполлон. При его господстве тайн поубавилось, а вместе с ними отошли на второй план все призрачные, лунные стороны бытия. Солнечный бог Аполлон привнес ясность и поставил познаваемое выше необъяснимого. А Дионис был богом экстатических видений и культа луны.

— Как вы с Уиллом, — промолвила Люси.

— Ну да, — засмеялся Алекс. — Но мамочка верила, что ясность и тайна — вполне сочетаемые составляющие и что их союз способствует наилучшему миропониманию. Наверное, она даже думала, что они с отцом в какой-то степени тому пример.

Алекс замолчал, но Люси и так все поняла. Она подошла и взяла его за руку.

— Если бы я могла выбирать себе маму, я бы выбрала твою, — прочувствованно произнесла она.

Алекс растрогался.

Люси посмотрела на стрелку, указывающую на Венерино водно-небесное царство, и заметила, что та показывает время между тремя и четырьмя часами — на целый час раньше правильного. Алекс проследил ее взгляд:

— Теперь убежали куда больше, чем на сорок восемь минут… Люси принялась размышлять о том, что связывало мать Алекса с этим садом.

— А ты знаешь, Боттичелли, создавая свою «Весну» и панно «Венера и Марс», хотел воздействовать на зрителя магией точного расположения планет, чтобы вдохнуть в него небесную гармонию. Твоей маме, вероятно, было известно, что каждый индивидуум — это микрокосм во Вселенной, он заключает в себе совокупность творения и совокупность божественного.

Алекс внимательно слушал, но Люси вдруг обратила внимание на тень от часовой стрелки. Стояла пора весеннего солнцестояния, когда в природе уравновешивается мужское и женское, солнце и луна, день и ночь. Небесный союз. Как прекрасно, что они оба оказались в этом доме именно теперь, подумалось ей, «это ли не цель желанная?».[86] Часы показывают как раз то самое неправильное время — около четырех перед самым рассветом, когда лунные лучи уступают власть первым проблескам восхода по другую сторону равноденствия.

— Алекс, погляди, куда падает тень!..

Они проверили время по наручным часам — начало третьего; длинная тень от стрелки коснулась плитки со звездой — той самой, которую Алекс собирался укреплять. Он склонился над ней: зазоры между краями больше не казались ему случайными. Люси распустила волосы и отдала Алексу массивную заколку, которой и предложила подцепить край плитки. Алекс поднапрягся и сдвинул плитку. Под ней оказалась полость — глубокая выемка, хоть и совершенно пустая.

— Тут что-то было, это абсолютно точно.

Алекс в замешательстве глядел на Люси. Он и слыхом не слыхивал ни о каком тайнике. Выходит, его мать загодя создала здесь укромное местечко для целей, в которые его не посвятили. Под звездой находилось углубление, пригодное для хранения вытянутого предмета длиной приблизительно в старый английский фут, например бутылки или поставленной стоймя коробки.

— Здесь уже кто-то побывал, — предположил он.

Люси накрыла руку Алекса своей — тот все еще сжимал пальцами край плитки. Вместе они перевернули плоский камень и, увидев его обратную сторону, с улыбкой переглянулись.

— Уилл…

На нижней стороне плитки обнаружилась еще одна звезда, состоящая из квадратов, углы которых служили ей лучами. Среди четких линий были расставлены числа, а под рисунком помещались строки, обожженные для лучшего прочтения.

Подпись оказалась итальянской: «E quindi uscimmo a riveder le stelle».[87] А в самом центре пустого пространства звезды был приклеен ключ — дубликат к «дукати».

22

То и дело поглядывая на дорогу в зеркало заднего вида, Саймон все еще размышлял о недавней встрече. Ему не давали покоя странности, которые он подметил в квартире у Кэлвина: абсолютное отсутствие индивидуальности, подозрительная скудость учебной литературы на полках. На жилище выпускника-отшельника не похоже, решил он. Как-то неубедительно звучали отговорки Кэлвина, дескать, он работает в библиотеке с очень старыми и ценными книгами, которых на дом не выдают. Это о чем-нибудь говорит? И чего от него можно ждать? Саймону невольно вспомнились слова Яго: «Я тот, и я — не тот».[88] «Вот это в самую точку», — подумал он и, заметив три спешащих к нему фигуры, заглушил мотор.

Часовой перелет из аэропорта Орли до Лондона Люси провела, отстранившись от реальности и погрузившись в собственные мысли. Несмотря на нежелательное телефонное вмешательство в их с Алексом идиллию и даже на последующую необычную находку в саду, ей не удавалось сосредоточиться на грозящей им опасности и на необходимости действовать — до тех пор, пока она не увидела Грейс под вывеской «Прибытие». Лицо у подруги было встревоженное.

Усевшись на заднее сиденье раздолбанного внедорожника Саймона, Люси успела заметить, что и друг Уилла смотрит на нее с отсутствующим выражением. Ее бросило в дрожь. Алекс прыгнул в машину следом за ней, а Грейс устроилась рядом с Саймоном, и тот тронулся с места, не дожидаясь, пока все захлопнут за собой дверцы.

— Саймон, теперь я твой должник. Надеюсь, по телефону я был не слишком похож на заговорщика?

— На заговорщика не слишком, — невесело усмехнулся тот. — К тебе или к девушкам?

Алекс подумал, что в другой ситуации он непременно подшутил бы над репликой приятеля, но теперь он предпочел оставить его вопрос без ответа и предложил свое решение проблемы:

— На самом деле мне хотелось бы угостить всех вас ужином в нашем «Крикет-клубе», в Лонгпэрише. Или у вас были другие планы?

— Классный кабак. Кажется, Уилл именно туда ходил пить настоящий эль? Давненько я в него не заглядывал. А почему именно сегодня?

Саймон постоянно поглядывал в зеркало заднего вида.

— Люси продолжила археологические раскопки — теперь уже в нашем французском доме — и откопала вещицу поинтереснее прежней.

Люси ослабила ремень безопасности и наклонилась вперед, быстро показав Саймону и Грейс свою находку: плитку с прикрепленным к ней ключом.

— Вот какие семена прорастают у них в розарии!

— Подходящее место для хранения дубликата, — ухмыльнулся ей в зеркало Саймон. — А «дукати» сейчас стоит в отцовском гараже?

Алекс кивнул, и Саймон решительно объявил Грейс:

— Тогда ужинаем в «Крикет-клубе». — Он прибавил газу, не отрывая глаз от зеркала заднего вида. — У вас обоих найдется что нам рассказать, но сначала я прочту вам лекцию по новейшей истории. Я сам кое-что откопал за последние двое суток, потому и зашел к тебе на квартиру, Алекс. А Шан предупредила меня о том, что произошло.

Грейс обернулась и стиснула руку подруги.

— Тогда я нанес визит Кэлвину, — закончил Саймон.

Поглядывая то вперед, то в зеркало заднего вида, он направил машину на объездную дорогу, которая должна была вывести на главное шоссе, но при выезде из туннеля вместо кольцевой развязки он устремился по пандусу обратно на окружной путь, подрезав при этом автомобиль, выбравший то же направление. Его приятели удивились.

Окружная дорога тянулась на несколько миль, петляя в пределах аэропорта. Маячивший позади автомобиль не отставал, то скрываясь из виду, то вновь появляясь. Когда подъехали к кольцу, выводящему на трассу М-25 и к грузовым терминалам, Люси нахмурилась: назойливая машина прибавила скорость, предупреждающе мигнула фарами и пронеслась мимо, едва не задев их. Было видно, как пассажир в ней приник к боковому стеклу, разглядывая их компанию. Саймон резко затормозил, и его внедорожник выехал на тротуар. Пассажир той машины прокричал им из окна какую-то непристойность, затем она куда-то свернула и исчезла. Все молчали, чтобы не мешать Саймону. Он переехал через поребрик и вывел машину на шоссе.

— Ты не перестарался?

Алекс казался спокойным, но, смирившись с тем, что романтические выходные понемногу подходят к концу, он снова ощутил ту же тревогу, которая овладела им два дня назад, после разговора с Кэлвином.

— Просто показал, к чему может привести лихачество на дорогах, — огрызнулся Саймон, и Люси с удивлением отметила, что он нервничает. — В общем, Алекс, сначала по Эм-три, потом по А-триста три, так?

— В воскресенье все спешат обратно в город, так что доберемся быстро. К шести будем там. Можно позвонить по твоему телефону? Хочу предупредить отца, что мы уже едем.

— Если они общаются с тобой по твоему номеру, то лучше его вообще не использовать.

Саймон подал ему трубку и, дождавшись, когда Алекс и его отец закончат разговор, набрал в грудь воздуха. Он заранее знал, что друзья воспримут его долгий рассказ неоднозначно: слишком уж нелогичной выглядела вся история, и при этом такой незамысловатой, что наводила страх даже на него.

Самым спокойным тоном, который тем не менее не мог полностью замаскировать его гнев, Саймон пересказал им суть своего позавчерашнего ожесточенного столкновения с Кэлвином. За время работы в журналистике ему приходилось встречаться с самыми разными людьми. С точки зрения Саймона, его работа состояла в наблюдении за событиями, так чтобы общественность сама могла делать из них надлежащие выводы. Если правильно освещать факты, то все получат о них верное представление. Противники Люси и Алекса были, по его мнению, кучкой фанатиков, которые так непоколебимо уверовали в свою правоту, что вообразили себя выше закона.

— Диктаторы, президенты, религиозные деятели — я всех их вдоволь навидался. Ты же знаешь, Алекс, если Уилл не был занят где-то еще, мы всегда отправлялись в командировки вместе: я писал текст статьи, а его фото ее дополняли. К вечеру мы обыкновенно садились в баре где-нибудь в международном отеле столицы какой-нибудь далекой страны и задавали друг другу один и тот же вопрос: «И как только этим проходимцам удается выйти сухими из воды?» Их болтовня иногда настолько нас возмущала, что мы просто лишались дара речи. Каждый раз мы делали из увиденного разные заключения, но чаще всего поднимали тост за свободу, демократию и западный образ жизни — да пребудет он вовеки! — рассказывал Саймон с несвойственной ему горячностью. — Я поближе узнал Уилла, когда нам вместе пришлось работать в Африке. Нас послали туда для дальнейшего освещения темы о взрывах фугасов, поднятой принцессой Дианой. Мы решили месяц поездить по континенту и завершили путешествие в гостинице «Полана» в Мапуту. Мозамбик тогда только оправлялся после гражданской войны: ужасающая нищета на фоне традиционной колониальной обстановки, дети, пинающие на грязных улицах жестянку из-под кока-колы, потому что у них нет других игрушек… Уилла все это очень впечатлило. На следующий день нам пришлось наблюдать последствия взрыва. Бомба, которую сбросили непонятно для чего, попала в автобус — в нем ехали только женщины с детьми. Для всех нас это было совершенно непостижимо: до какого же предела могут дойти некоторые люди, чтобы отстоять свое политическое мировоззрение… У меня на руках умерла, истекая кровью, пятилетняя девочка, а Уилл так и не смог щелкнуть затвором… Он, конечно, понимал, что люди должны видеть такое, но признался, что его снимок будет сродни насилию. А совсем недавно нам даже не пришлось посещать страны третьего мира в погоне за ужасами: мы вместе очутились в Вашингтоне и с раскрытыми ртами обозревали разрушения и столб дыма, несколько дней поднимающийся над Пентагоном. В воздухе летали клочья пепла, и мы поневоле вдыхали омерзительную вонь пожарища. Понятно, что эти события спровоцировали панические настроения, и экстремистские религиозные элементы различных вероисповеданий использовали их в собственных целях. Поимка Саддама, подрывники-самоубийцы и религиозные фанатики всяческого толка — каждая группировка норовила представить эти события, как ей выгодно…

Саймон опасался, что его сбивчивые рассуждения помешают его друзьям понять, что угроза, нависшая над ними, вполне реальна.

— Алекс, мне кажется, Уилл ударился в героические приключения после смерти матери, чтобы разобраться в самом себе — своей неугомонности, неспособности к оседлой жизни, — а вернее всего, чтобы хоть как-то примириться с повсеместной несправедливостью. То, во что он в результате ввязался, вполне могло стоить ему жизни. Поговорив с Кэлвином, я начал сомневаться, что падение в реку было случайным.

— Я и сам всегда так думал, — подхватил Алекс, — а новые подробности окончательно убедили меня — как, впрочем, и тебя, — что тут не обошлось без злого умысла. Но давай не будем никого обвинять, не имея на руках доказательств. И еще одна просьба, вернее, требование ко всем вам: не говорите о наших подозрениях отцу. Мне и самому нелегко со всем этим справиться, а ведь смерть в моей работе — обыденное явление. И мне кажется… — добавил Алекс после недолгого размышления, — что будет лучше пока не посвящать его в мотивы моей поездки во Францию вслед за Люси. Я сам расскажу ему, когда сочту, что уже пора, но за последний год на него свалилось столько всего, что я, честно говоря, боюсь лишний раз его тревожить. — Он перевел дух и снова обратился к приятелю: — Саймон, объясни ты мне, ради бога, чего они добиваются? И заодно — кто они такие?

— Мне кажется, если они чего-то и добиваются, то вовсе не «ради бога», Алекс. Они считают, что документы, которые вы откопали вместе с Люси, — это пропуск к спасению. По их убеждению, эти бумаги укажут им путь к чему-то такому вроде ковчега завета, что поможет им наладить общение с ангелами, из которого выяснится точное время и прочие подробности грядущего Вознесения. Или же они хотят проверить, не записал ли уже все это Ди собственноручно более четырехсот лет назад… Если верить Кэлвину и бытующей легенде, Ди закопал эти протоколы от греха подальше, потому что они жгли ему руки. Похитив Люси, они получили найденные вами рукописи, но теперь оказалось, что у них лишь часть всей головоломки. Они требуют предоставить им недостающую часть, и их не интересует, знаете ли вы, где ее взять. Ждать они не собираются.

Все это время Люси помалкивала, вникая в смысл вопросов Алекса и в невнятные объяснения Саймона, но наконец не выдержала и прервала его:

— Извини, Саймон, но я совсем запуталась. О чем ты говоришь? И о ком? Что значит «Вознесение»?

Грейс прекрасно поняла, чем вызвано замешательство подруги: Саймон волновался и выходил из себя, утрачивая свою обычную способность четко и ясно излагать усвоенные им разрозненные сведения. Она давно заметила, что он на скорости меняет полосы движения и очень неровно ведет машину.

— Мы обсуждаем все это с тех пор, как ты повидался с Кэлвином, так почему бы тебе не отмотать назад и не рассказать им, что ты от него узнал? И нельзя ли ехать чуть-чуть помедленнее? Он немного расстроен, — пояснила Грейс, обернувшись к Алексу и Люси.

— Верно-верно, Грейси. Извините. Люди, которые интересуются вами и твоим предком, Алекс, называются библейскими фундаменталистами, хотя это не совсем подходящее определение, поскольку оно включает в себя больше, чем требуется. Нам же важнее всего уяснить, что друзья Кэлвина — это всего лишь горстка среди бесчисленного множества тех, для кого авторитет религии непререкаем и не терпит никакой критики в свой адрес. Под этим подразумевается, что определенные предписания и повеления, вычитанные в Библии, должны не только стать достоянием широкой общественности, но и навязываться в законном порядке. Эти люди одержимы борьбой с подрывом религиозных устоев — в их единоличном понимании — и стараются внедрить их повсеместно. Разумеется, они христиане, а не мусульмане, хотя все их мышление, все грани их мировоззрения пропитаны довольно-таки бескомпромиссной и, по сути, антихристианской моралью. Эти люди проповедуют креационизм, поносят Дарвина и утверждают, что вся духовная истина уже познана и систематизирована. Более всего их привлекает Апокалипсис, а все заметные исторические события в их интерпретации являют наглядный пример космических борений. Для них Иисус вовсе не Агнец Божий и не Спаситель, а кровожадный Мессия, взыскующий отмщения.

— Кстати, не со здоровой головы все это придумано, — вмешалась Грейс.

— Да, я совершенно с тобой согласен, — откликнулся Саймон. — Итак, эти библейские фундаменталисты, дружки Кэлвина, ни минуты не сомневаются, что второе пришествие Христа вот-вот состоится. Один из христианских догматов основан на неотвратимости второго пришествия, но они вознамерились слегка его ускорить, и им нет разницы, сколько для этой цели предстоит взорвать автобусов с женщинами и детьми, — лишь бы приблизить реализацию своей мечты.

Он снова прервался, ожидая реакции слушателей, но никто из них даже не шевельнулся. Люси рассказ Саймона просто ошеломил. Она тихо сидела, полуослепленная вспышками фар машин, летящих им навстречу по соседней полосе, ведущей к Лондону, и безотчетно сжимала руку Алекса.

— Мы подошли к самой сути, — продолжал Саймон тем временем. — Первые роли во втором пришествии эта группировка отводит истинно верующим — они-то и будут в буквальном смысле подняты с земли на небеса. Так, по их представлениям, и выглядит Вознесение, Люси.

— С земли на небеса? Что, так прямо и подняты? — усомнилась Люси.

Ей показалось, что Саймон опять иронизирует.

— Как та женщина в книге «Сто лет одиночества», — поддакнул Алекс. — Она была слишком прекрасна, чтобы лежать в могиле, поэтому завернулась в простыню, которую вывешивала для просушки, и вознеслась на небо.

— О, вовсе не так поэтично, как у Маркеса, и далеко не так духовно и возвышенно! Но как ни странно, сама идея получила распространение благодаря христианской научно-популярной книжной серии, растиражировавшей весь этот бред и продающейся на ура. Тем не менее для многих американцев это совсем не вымысел, поэтому я соглашусь, Алекс, что твое сравнение вполне допустимо. Но по данному сценарию лишь избранные — элит-клуб самых бессовестных — удостоятся столь желанного похищения. А мы, то есть все остальные заблудшие души — в нашу группу включено большинство представителей здравомыслящего и гуманистически настроенного христианского общества плюс миллионов этак шестьсот китайцев, триста миллионов азиатов и не знаю сколько мусульман, сикхов, евреев, а также непременно все циники вроде меня и люди науки вроде тебя, Алекс, — все мы останемся, как говорится, на бренной земле, чтобы копошиться здесь дальше или, может, чтобы убирать оставшийся после Вознесения мусор. И пока сумасшедшие профессора из колледжа Кэлвина станут распивать со святым Петром шампанское, мы, гуманисты и миряне, будем ввергнуты в самую гущу Армагеддона и, очевидно, захлебнемся в крови этого грандиозного сражения. По крайней мере, они на это очень надеются.

Алексу хотелось от души расхохотаться, но он побоялся обидеть приятеля, говорившего со всей серьезностью.

— Саймон, я уже давно пришел к пониманию, что люди веры порой действительно готовы отдать жизнь за свою веру. Это их право. Но вера на то и вера: она происходит от потребности верить и не имеет ничего общего со знанием. Она имеет дело не только с непознаваемым, но даже часто и с неправдоподобным. В нынешнем цивилизованном обществе образованных людей никакая группировка не в состоянии добиться успеха в навязывании другим своих слепых верований и нелепых идей, тем более добиться поддержки правительства в развязывании войны на этой почве! По крайней мере, в западном мире такое не пройдет. Ты все же отчаянный пессимист.

— А ты, Алекс, не пытайся рационализировать их доводы: они не имеют ничего общего с логикой. Ими движет страх отвержения, и они направляют весь свой пыл на то, чтобы повернуть назад стрелки часов и отменить результаты Просвещения — совсем как Яков Первый и его «охотники за ведьмами». Что сегодня сказал бы Шекспир западному лидеру, решившему воспользоваться подобными умонастроениями или даже, говоря прямо, потворствовать им? Президенту и «причуднику, закоулочных дел мастеру»,[89] о котором все СМИ уже раструбили, что ему первому выпадет честь вознестись? Вот где собака зарыта! Еще пример: некая группировка под названием «Христианские сионисты» верит, что для ускорения второго пришествия евреи должны получить одобрение и даже помощь в восстановлении Иерусалимского храма. Конечно, для этого потребуется разрушить одну из важнейших и прекраснейших исламских святынь, что кое-кого, наверное, огорчит, но какая разница?! Ведь на их группировку будет возложена миссия проторить дорогу ко второму пришествию! Все эти люди одной породы: себя они осознают как проявление космической борьбы и демонизируют своих оппонентов. Они против нового, но за новейшее и готовы обернуть любые достижения технического прогресса к своей выгоде. Что же касается роли женщины в обществе или научных исследований, то здесь они — ультраконсерваторы и изо всех сил противятся просветительским ценностям, за которые мы возвеличиваем Канта и Вольтера — твоих кумиров, Алекс. Им чужды даже сами принципы, на которых зиждется американская Конституция. Смешно, не правда ли, если учесть, что именно идеализированный, либерально мыслящий американский рай пустил их к власти и дал им свободу слова. Чтобы распространить свои взгляды, они, что вполне резонно, оккупировали и пути воздушного сообщения. Напомню, речь идет не о каком-то отшельнике из афганской пещеры. Это христиане правого толка, реваншисты, возомнившие скорую и жестокую победу над нашим современным, рациональным, научным и в довершение ко всему идеологически эгалитарным миром. Они создают собственные литературные опусы, контролируют СМИ, где, по сути, уже ведут устную войну с либерально мыслящими людьми, геями, чрезмерно образованными, с их точки зрения, женщинами, мусульманами, арабами и, особенно, с ООН. Их навязчивая идея восстановления Иерусалимского храма объясняется просто: оно позволит заявить претензии на библейские земли в Иудее и Самарии на Западном побережье, являющиеся, по их мнению, частью нерасторжимого договора между Богом и народом Израиля, — дескать, так гласит Ветхий Завет. Из апокалиптических пророчеств они извлекли убеждение, что воссоединение Израиля как единого государства — непременное условие и предвестник второго пришествия Христа. И вот когда у них будет храм, — Саймон взглянул прямо в отраженные в зеркале глаза Алекса, — когда они наконец добьются своего, тогда, по всей видимости, и наступит второе пришествие. Когда в кладке займет место последний кирпичик — или, правильнее выразиться, краеугольный камень, — тогда начнется Вознесение. Итак, все мы знаем, что провозглашение демократии на Ближнем Востоке — весьма достойная цель, но она в данном случае ничуть не подразумевает улучшения качества жизни населения тех территорий. Местным жителям выпадет более почетная миссия — восстановление храма; их готовят к ней с тех самых пор, как Израиль был провозглашен суверенным государством, то есть с тысяча девятьсот сорок восьмого года. Теперь они и сами верят, что храм — воистину вдохновляющая идея.

Алекс скептически возразил отражению Саймона:

— Ты хочешь сказать, что мой новообретенный кузен вместе со своим наставником, самопровозглашенным потомком тамплиеров, который так быстро забывает о хороших манерах, искренне верят во все это? В то, что сохраненные Джоном Ди бумаги через четыреста лет чудодейственным образом склеят их рассыпающиеся тезисы?

Саймон перестроился на первую полосу, готовясь свернуть со скоростной автомагистрали на проселок, ведущий к деревне Алекса. Уменьшение скорости и дорожного шума явилось для всех облегчением: от слепящих вспышек фар, темпа движения и бешеного потока информации нервы у каждого из них были на пределе. Впрочем, Саймон по-прежнему не мог угомониться, стремясь просветить Алекса насчет величины ставок в игре.

— Вот за что они воюют! И им известно, как работает пропаганда. Более того, они не погнушаются никакими средствами устрашения и запугивания, как ты уже сама убедилась, Люси. Поэтому если вы считаете, что инквизиция лишь трагический, но невозвратный эпизод из далекого прошлого, то вам стоит лучше поразмыслить. Их хорошо финансируют, и при нынешней политической ситуации они без труда собирают влиятельную и легковерную аудиторию. Общий замысел тот же, что и всегда: попутно обратить евреев в христианство — прошу прощения у твоего отца, Грейс. Словом, они добиваются современного крестового похода, и ожидаемый размах бойни, по их оценкам, затмит любой холокост. Тогда древние израильские земли раздвинутся до Нила и Евфрата, достигнут Средиземноморья и даже Иорданских пустынь. Вот тогда и придет пора силового урегулирования отношений с Египтом и Сирией, а заодно с Ираком и Ливаном.

Саймон в горячке обернулся назад, чтобы посмотреть на Алекса и Люси, и у Грейс все замерло внутри от страха.

— Теперь вы представили себе масштабы конфликта?

* * *

По сумеречному небу после испепеляющей жары протянулись красные полосы облаков. Профессор Фицалан Уолтерс снял панаму и подставил голову под поток прохладного воздуха. День выдался изнурительный. Ехать из Кесарей пришлось при запредельно высокой температуре: нужно было посетить археологические раскопки, обнажавшие пласты цивилизации нескольких тысячелетий — вплоть до фортификационных укреплений времен царя Соломона. Профессор без устали забалтывал двух приглашенных гостей; он ничего не пожалел бы, чтобы всесторонне посвятить их в курс дела, ведь один из них был нефтяным магнатом, а другой — конгрессменом, и оба его субсидировали.

Вскоре они прибыли в местечко Армагеддон, и сердце у Эф-У учащенно забилось. Невозможно было в полной мере передать им свой душевный подъем, но Уолтерс обладал достаточным красноречием, чтобы донести до гостей хотя бы его частицу.

— Джентльмены, вот наконец мы и прибыли в Мегиддо — место, навевающее священный трепет. За десять тысячелетий здесь сменились, громоздясь друг на друга, более двадцати различных цивилизаций. Во времена Александра, в эпоху благословенных Крестовых походов и даже при Наполеоне люди проливали кровь и слезы за эту землю. Наш с вами пласт будет последним, ибо именно здесь суждено состояться Армагеддону — катаклизму, указанному в Откровении. Перед вами место будущей победы Господа нашего!

— Вот почему нам совершенно не стоит обращать внимание на все эти глупые разговоры о глобальном потеплении, правда, Эф-У? — хохотнул более высокий из двух гостей, человек пухлых форм и с въедливым взглядом серых глаз.

Его протяжный техасский выговор выдавал весельчака и в любых других обстоятельствах очаровал бы кого угодно. Эф-У торжественно кивнул, взял обоих гостей под руки и довел их по извилистой тропке до самой вершины холма Мегиддо. Там он благоговейно замер, сдернул с головы шляпу и широким жестом обвел раскинувшийся перед ними ландшафт:

— Вот здесь Иисус сойдет с облаков небесных с великою силой и славой, чтобы призвать нас домой, и к тому времени, как Он завершит Свое великое деяние, вся эта долина протяженностью в двести миль будет на метр утоплена в крови. — Эф-У сжал руки гостей повыше локтя, словно желая заранее приобщить их к грядущей радости. — Вы только вообразите себе: прекрасная долина Изрееля, залитая кровью, как подсчитали мои помощники, более двух миллиардов людей! А мы с вами будем рядом с Ним!

Впечатления, произведенного его заклинаниями, хватило на весь спуск к подножию, где их встречали два телохранителя, а на парковке дожидался бронированный «мерседес». Исключительность места не позволяла профессору сразу отвлечься на суетные мысли, даже когда в пыльных сумерках у него зажегся экранчик сотового телефона. Он жестом попросил своих гостей скрыться от жары в машине и ответил на звонок.

— Эф-У, это Ги.

— Я уже заждался. Есть новости?

— Мы получили очень любопытную коллекцию манускриптов, но, судя по записям в их семейной Библии, тут далеко не все. Возможно, они просто утаили оставшееся, но мне сдается, что они, пожалуй, и совсем о них не знают и не представляют, где их достать.

— Ага. Понятно. А Кэлвин со своей стороны пока не смог пролить на это свет?

— Нет… — Ги запнулся. — В общем, пока не смог.

— Итак, Ги, ты и сам прекрасно знаешь, как следует действовать. Продолжай следить за домом, держи мальчика в поле зрения и постарайся не допускать ничего… неуместного, — закончил он после секундного колебания. — Я не выношу бесполезной жестокости. Перезвони мне завтра.

Едва Эф-У закончил разговор и влез в машину, как водитель тут же тронул с места, подняв за собой облако мельчайшей красноватой пыли.

* * *

Тишина глухих проселков резко контрастировала с сумятицей в головах пассажиров Саймона. Люси первой нарушила молчание:

— Алекс, это правда. Твои предки, то есть Ди и его окружение, своими поисками просветления и терпимости выходили за узкие рамки современных им религиозных воззрений. У них были более сильные предпосылки веры в Бога, чем в нашу эпоху. Не забывай: они считали, что сообщение с ангелами без вмешательства церкви являлось тропой к истине. Они надеялись, что ангелы посвятят их в изначальный Божий замысел, так же как и Моисей когда-то напрямую услышал слово Божие. Бруно погиб на костре на Кампо де Фиори, — продолжала она, — за предположение, что Земля движется вокруг Солнца и, более того, что существует несколько планетных систем и каждая обращается вокруг собственного солнца. Он надолго опередил свое время и даже самого Галилео. Однако эти идеи не затмили в его глазах Бога: Бруно ощущал его присутствие везде и во всем, в каждом человеке. Его наиболее вопиющей ересью явилось сомнение в том, что Иисус был рожден девственной матерью; он знал немало примеров из античной мифологии, когда прекрасные смертные женщины зачинали выдающихся сыновей от невидимых и бессмертных божеств. Несмотря на то что Бруно восхищался учениями Христа как человека, он желал открыть нам глаза на иррациональное — на то, как следует его воспринимать. Он также усомнился в том, что хлеб обращается в плоть во время евхаристии, — в моем католическом воспитании это было практически основой основ. Теперь, несколько веков спустя, трудно представить, что его умеренно-ревизионистские взгляды казались тогда крайне возмутительными. То же и с Джоном Ди, — добавила Люси. — Стремление избежать догматических разногласий привело его и его сторонников к желанию проникнуть в тайны природы, но с религиозных позиций, что и создало необходимую подоплеку для развития науки. Они повсеместно искали проявления духовной жизни, не причисляя их бескомпромиссно к сфере невозможного. Но ты, Саймон, утверждаешь, что есть люди, которым подобные метафоры до сих пор видятся реальностью, — в их числе и те, что похитили меня во Франции, — и что они будто бы обладают сегодня на Западе достаточным политическим влиянием, чтобы привести мир обратно к хаосу и догматам, которых еще четыреста лет назад пытались избегнуть приверженцы Ди?

— На самом деле это сложный вопрос. Мне кажется, это будет происходить до тех пор, пока тем, кто пытается быть терпимыми к чужим воззрениям, не будет позволено свободно мыслить и выражать свое мнение, задавать разумные вопросы и быть понимающими скептиками или даже верующими рационалистами. К сожалению, соратники Кэлвина не видят брешей в своей теории — они принимают ее слишком буквально, что отметает любые возражения по поводу бредятины о конце света. Сам Кэлвин, как мне кажется, не так безоговорочно в нее верит, а вот его ультра-правые союзники принимают за неоспоримую истину то, что доктор Ди был на короткой ноге с ангелами. Их маленькая клика убеждена, что, получив доступ к необходимым приспособлениям — к алфавиту, которым пользовался Ди, и к инструкциям, как можно по сотовому дозвониться до небес, — они из короткого телефонного разговора точно узнают, в чем заключается сделка. Или во что в свое время посвятили Ди. Они без излишних церемоний уберут с дороги любого, лишь бы выведать заветный номер, по которому им ответит ангел. Интригует, не правда ли?

В машине воцарилось тягостное молчание. За окнами возникли очертания скромной, но прелестной лонгпэришской церкви — места благочестивого паломничества жителей деревни на протяжении столетий. Люси, внезапно ощутив прилив эмоций, тут же поделилась своими выводами:

— Неудивительно, что Господь разгневался на Еву, съевшую плод с Древа познания. Согласно Книге Бытия, знание наделяет божественной властью. Ева в ответе за то, что мы лишились простодушия и приблизились к богам, которые мыслят разумно и действуют осмысленно. Только впав в первоначальное невежество, мы сможем поверить в белиберду о Вознесении. Алекс, в твоей семье не принято отговаривать женщин от погони за знаниями или осуждать их за подобные желания, поэтому они и не согласны с беспрекословным подчинением карающему Господу, и именно по их решению документы Ди были схоронены под тутовником — древом мудрости. Древнему сценарию, в котором Ева повинна в грехопадении мужчины и всех прочих его несчастьях, они предпочли классический — Ариадна, выводящая мужчину из лабиринта.

Алекс взглянул на Люси с молчаливым одобрением и поцеловал ее.

— Ты даешь мне столько пищи для ума! Кант говорил: «Sapere aude» — «Дерзай знать». Он поддерживал Еву.

За оживленным спором они и не заметили, как прошел час и впереди показался дом Стаффордов. Едва Саймон свернул на подъездную аллею, как автоматически включилось внешнее освещение, хотя на крыльце никто не появился. Саймон обернулся и в упор посмотрел на Люси:

— Но дерзнешь ли ты узнать, куда приведет ключ Уилла? Какой ящик Пандоры он открывает?

Она не успела ответить: в дверях уже маячила сухопарая фигура Генри Стаффорда. Отец Уилла и Алекса, не скрывая радости от приезда гостей, крикнул:

— Ну, вы собираетесь сидеть там всю ночь или все же зайдете и выпьете по стаканчику?

23

— Папа, шампанское? — удивленно засмеялся Алекс. — Слишком шикарно для обычного воскресного вечера. Куда же подевался твой «Лафройг»?[90]

Он вынул бутылку из ведерка со льдом, вытащил пробку и наполнил всем бокалы — лишь Люси, со времени операции не позволявшая себе лишнего, жестом поблагодарила и отказалась.

— Сегодня День матери, Алекс. Думаю, за ушедших друзей выпить не возбраняется? — Генри поднял бокал и чокнулся с гостями. — Саймон, я не хочу, чтобы ты отделялся от компании. Уборщица приходила в пятницу, на всех постелях свежие простыни. Комната для гостей свободна. Может, пропустишь за ужином пару стаканчиков, а уж завтра тронетесь в обратный путь?

— Генри, спасибо за заботу. Было бы бестактностью отказать вам — если, конечно, все остальные готовы встать пораньше.

Все согласно закивали. Саймон вгляделся в окружающие его радостные лица: от недавнего напряжения на них не осталось и следа.

— Грейс, все же напомни мне потом, чтобы я позвонил маме, иначе завтра утром мне грозят серьезные неприятности.

— А я своей уже позвонила, — похвасталась предусмотрительная Грейс. — За мою маму, и за твою тоже, Саймон! И особенно… — робко добавила она, — за миссис Стаффорд.

— Люси, можно нам выпить и за твою маму? Кажется, в Австралии этот праздник в другой день? — спросил Генри с таким естественным простодушием, что Люси сердечно откликнулась на его вопрос:

— Мне бы очень хотелось выпить за маму Алекса, Генри. Алекс, плесни мне все же немного…

Он передал ей свой бокал, а себе налил новый.

— Я пью за Диану, — с чувством произнесла Люси, и все хором повторили ее тост.

— Представляешь, папа, Люси и есть та девушка, о которой я собирался тебе рассказать. Вот только позвоню Элейн в паб и закажу столик.

— Fait accompli,[91] Алекс, — она уже ждет нас. Столик у витрины заказан на полвосьмого. Но сейчас идти еще рано — у нас в запасе целый час. Ничего?

Со времени прогулки с Люси по нормандскому садику Алекс немного по-иному взглянул на натуру своей матери. Ее мягкая сила, разнообразие интересов и познаний и раньше вызывали у него искреннее благоговение; ему всегда казалось, что ее творческие увлечения служили выражением некой внутренней сущности, отвергнутой ею в угоду браку. Она, пожалуй, вполне могла бы стать профессиональной художницей, или скульптором, или дизайнером. Но его мать была детищем своего поколения и не могла нарушить обычай, принятый в их буржуазной среде: «Семья прежде всего». Сыновей и домашнее хозяйство она превратила в дело всей жизни и совершенствовалась в искусстве сглаживать острые углы. Но теперь Алекс нашел клад, о существовании которого он даже не подозревал, и горел желанием разузнать о нем побольше. Он понимал, что отец, скорее всего, не готов выслушивать от него такого рода вопросы, ведь Алекс не то что Уилл, его жизнь куда определеннее, надежнее, чем у брата, а здесь он столкнулся с явлениями менее осязаемыми и прямолинейными.

— Я не говорил тебе: мы с Люси недавно нагрянули в наш дом в Нормандии. Там прекрасно, вот только дождь лил почти все время. — Алекс искал на лице отца реакцию на свое заявление. — А почему ты приобрел дом в Эгле? Ты сам его выбрал или мама так пожелала?

— Как хорошо, что вы там побывали, Алекс…

Саймон, собираясь долить Генри шампанского, взглянул на него, спрашивая позволения, и заметил, что тот улыбается сыну и Люси. В этой улыбке Саймон прочел отцовское благословение и подумал, что Генри знает о старшем сыне гораздо больше, чем можно было предполагать, несмотря на упрямое умалчивание Алексом семейных трагедий и неудач собственного брака.

— В основном она, — ответил Генри на вопрос сына, — и не просто пожелала, а, я бы сказал, велела. Я с радостью поддержал ее, хотя климат в том же Провансе куда теплее. Но она сказала, что в крайнем случае за погодой всегда можно съездить в землю Ож. А почему ты вдруг спросил?

— Ладно, сознаюсь уж… Сегодня мы с Люси пришли к выводу, что мама создала свой сад с неким умыслом. Нам с Уиллом, когда мы были еще маленькими, она объясняла, как дорог ей этот лунный сад, посвященный ее покровительнице, богине Диане. Клумбы повторяли рисунок на гербе Стаффордов, и весь сад в целом являлся своеобразным елизаветинским ребусом, в котором было зашифровано ее имя. Но мне кажется, мама наделила то место священным смыслом, создав из него реликварий. Я понятно рассказываю?

— Продолжай, — задумчиво ответил Генри.

Саймон и Грейс слушали Алекса, затаив дыхание.

— Я думаю, для нее имела значение сама местность — возможно, из-за близости к Шартру. Сегодня утром мы случайно — вовсе не нарочно! — обнаружили, что в саду был тайник для… чего-то. Я сам не знаю для чего. Мы наткнулись на расшатанную плитку, а под ней оказалась пустота; туда могла поместиться, например, статуэтка или еще один ящичек вроде того, который Люси вычислила здесь, под шелковицей. — Алекс изо всех сил пытался не выказывать Генри свой интерес, подозревая, что тот будет удивлен его небезразличием. — А ты знал о подобных маминых затеях?

— Алекс, — вмешался Саймон, — твоя мама нарочно разбила сад для хранения в нем неизвестного клада, а вы с Уиллом ничего об этом не знали? И неизвестно когда бы узнали?

От волнения он залпом допил шампанское.

— Может, и неизвестно когда — откуда мне знать? Могу сказать только, что мама прятала там какой-то предмет или информацию. Признаюсь, я не имел об этом никакого понятия, думаю, и брат тоже. Зато я уверен — а почему, сейчас объясню, — что в конце концов Уилл до чего-то докопался и именно это он срочно хотел со мной обсудить. А ты что-нибудь такое знал? — обернулся Алекс к отцу.

— Она не посвящала меня в подобные вещи, сынок. Я обыкновенно без должного сочувствия выслушивал истории о всякой мистике, о людях вроде Джона Ди с их тайнами, да и вообще о любых загадочных явлениях. Зато Диана была большой выдумщицей по этой части. К религии она относилась не слишком консервативно, но не без должного почтения; ее интересовали любые конфессии. Думаю, именно таких называют одухотворенными личностями. Большинство рассуждений о вере и о Боге она встречала с терпимостью, но имела свой собственный взгляд на эти вопросы. Наш… агностицизм нисколько ее не смущал. Наверное, не меня, а все же тебя следует считать истинным атеистом.

Генри исчез в коридоре, ведущем из гостиной к лестнице, и вернулся оттуда с рамкой, на которую была натянута материя.

— Ты говоришь, местность имела значение… Помнишь эту мамину вышивку? Она давнишняя. В нормандском доме есть подушка с похожим рисунком.

Он подал Алексу рамку, и тот вгляделся в узор, которого не видел с самого детства.

— Рисунок как-то связан со священным узором Шартрского лабиринта, — пояснил Генри.

Он и сам с трудом помнил, почему жена придавала этой вышивке такое значение.

На канве белым и синим была выткана крылатая женщина-ангел, в одной руке она держала пальмовую ветвь, а в другой — сноп пшеничных колосьев. Фон составляли различные оттенки голубого, в основном ближе к лазурному, но кое-где сгущающиеся в полуночную синеву. Поверх ее одеяний шерстяной нитью под золото была вышита странная фигура — воздушный змей с хвостом, направленным в нижний левый угол рамки. Такой же рисунок располагался под опрокинутой фигуркой серафима с лицом, напоминающим человеческое.

Алекс наклонил вышивку так, чтобы Люси тоже могла ее рассмотреть.

— Мне кажется, это созвездие Девы, — неуверенно произнесла она.

— Верно, Люси, — откликнулся Генри, — думаю, ты угадала. Диана начала эту вышивку сразу, как родился Алекс. Это ведь твой знак зодиака, Алекс?

Озадаченный Алекс кивнул.

— Мы купили дом, когда Уилла еще не было и в помине — тебе тогда не исполнилось и года. Ранней весной, когда мы с Дианой подыскивали подходящий вариант, мы какое-то время жили у твоих крестных родителей под Руаном. Знал ли ты, что тебя крестили в Шартре? Твоей матери почему-то ужасно этого захотелось, и твоему крестному удалось это устроить для нее: у него были там кое-какие знакомства. А крестины Уилла проходили в Уинчестере.

— Я ничего этого не знал, — потрясенно качал головой Алекс. Люси перевела взгляд с него снова на вышивку и заметила, что золотая нить образует контур змея, протянувшись от одной звезды к другой — ими служили мельчайшие хрусталики, ярко сияющие на свету. Такое же в точности созвездие было повторено в нижнем рисунке, но верхний был дополнительно снабжен символами, которые Люси не сумела прочесть. Саймон и Грейс склонились к ее плечу, желая помочь.

— Вверху слева вышита цифра «три», но в зеркальном отображении, — констатировала Грейс.

— Это по-гречески, — пояснил Алекс. — Здесь нет ничего загадочного, просто греческие буквы. Например, тут, где начинается крыло, — он указал на перевернутую тройку, — греческая Е, или эпсилон. В самом низу ромба, у края ангельской мантии, — гамма. А верхняя часть крыла — это ню. Вот вам три главные точки в созвездии Девы. Все остальные гораздо меньше, но от этого, кажется, не менее яркие. Ню расположена вверху справа, эта — в середине ромба; самый острый угол прямоугольника занят бетой, напротив нее — дельта, а альфа — ярчайшая в созвездии — видна в хвосте, где пшеничные колосья. — Алекс с воодушевлением указывал друзьям на скопления хрусталиков, рядом с которыми были вышиты крошечные значки. — Все звезды в созвездии Девы обозначены греческими буквами, что весьма интересно. А что у нас с нижним рисунком? Ведь это то же самое созвездие, но уже без греческих символов?

Все склонились ближе к вышивке, и Люси вслух прочитала названия французских городов, вышитых рядом с каждой звездой:

— Вероятно, Байё соответствует эпсилону на верхнем рисунке, Амьен располагается на месте ню, Эврё точно совпадает с дельтой. Как называются другие, Алекс?

— Так, под бету подходит Реймс — там один из крупнейших французских соборов, где раньше проходили коронации. Думаешь, Лан — это каппа? — Он сдвинул брови. — Париж соответствует эте, а Шартру, по-видимому, достается гамма. Очень странно. Что это за затея была у мамы?

Генри сдернул с носа очки и ответил с необычайной живостью:

— Мы совершили по ним турне, когда ты, Алекс, был еще младенцем. Диана сказала, что все эти великие французские готические соборы посвящены Мадонне, то есть Богоматери. Она утверждала, что они воплощают созвездие Девы здесь, на земле, к чему я всегда относился с большой оглядкой, но ей эта идея доставляла истинное удовольствие! Дева — единственное «женское» созвездие в зодиаке; оно связано с Церерой, римской богиней злаков, и с Исидой из египетского пантеона богов.

— И разумеется, с Девой Марией. — Люси вспомнила сведения, вычитанные ею в путеводителе, купленном в Шартре. — Во всех других соборах — и в Реймсе, и в Байё, и в Амьене — тоже существовали лабиринты, но только Шартрский сохранился нетронутым с тысяча двухсотого года. — Она все больше воодушевлялась и неожиданно подумала о вербном крестике, выпавшем из Библии. — Примечательно, что у Девы в руке веточка вербы, а Алекса крестили в Вербное воскресенье. А что же звезда в хвосте — как ты ее назвал, Алекс? Альфой? Может, это ваш дом в Эгле?

— Так-так, интересно, — поглядел на нее Алекс. — «Мои альфа и омега…» Ты думаешь, здесь есть связь со страничкой манускрипта, которая досталась Уиллу?

— Вполне возможно, — улыбнулась ему Люси, — если только тайник в саду означает и альфу созвездия Девы, и омегу всех тайн — начало и конец.

Алекс вдруг ощутил неловкость.

— Папа, ты, должно быть, не веришь, что стоит искать смысл во всей этой священной геометрии?

Генри помолчал и ответил:

— Дело совсем не в том, Алекс, заключена ли в ней некая истина или нет. Может, и заключена, откуда нам знать? Здесь самое интересное то, что в нее верили готические архитекторы. Очевидно, что проект содержит в себе некий замысел — вне зависимости от того, принимаем ли мы его сверхъестественную составляющую. Твою мать глубоко волновала христианизация места, где предположительно некогда находилась более древняя женская усыпальница. Ей нравилось это наложение, подобное слоям вышивки, — древний миф, созданный на основе древнейшего. Диана называла такое явление плюрализмом веры; ее обнадеживало то, что уходящие в глубь веков ритуалы не искореняются, а дополняются новыми. Ей казалось, что людские верования в такой форме обретают непрерывность, что в ней наглядно видна некая общая нить, связующая разные религии. Превращение созвездия Девы в Деву Марию вдохновляло ее.

— С обратной стороны рамки есть какая-то надпись, — сообщила вдруг Грейс.

Люси перевернула вышивку и прочитала: «Она и сестра, и невеста», а затем оживленно обратилась к Алексу:

— Твоя мама наверняка что-то имела в виду! Она вышила этот рисунок, разбила сад… У нее в голове был определенный замысел. А Уилл, скорее всего, вплотную подошел к его разгадке, тебе не кажется?

Увидев, что все в комнате смотрят на него заинтригованно, Алекс ответил Люси:

— Почему бы нам не показать папе свою находку?

Она вынула плитку и осторожно перевернула ее, так что все увидели нарисованную на ней необычную звезду с подписью внизу и ключ, зачем-то прикрепленный в самом центре.

— Что бы ни было в тайнике, Уилл первым его обнаружил. Вероятно, клад как-то связан с его мотоциклом, верно? — спросила Люси.

Генри внимательно рассмотрел надпись и задумчиво произнес:

— «И здесь мы вышли вновь узреть светила…» Дантов «Ад». Те же строчки написаны в посвящении на обороте миниатюры — я до мельчайших деталей изучил картину после того, как ее возвратили из Интерпола.

Алекс непонимающе свел брови, но мысли Генри уже обратились к мотоциклу. Теребя пальцами ключ и недоверчиво покачивая головой, он сказал:

— Видишь ли, Алекс, «дукати» несколько недель был в ремонте, хотя больших повреждений в нем не нашли. Полиция осматривала его очень тщательно, поэтому, думаю, вряд ли от них чтонибудь укрылось. Под седлом мы проверяли — остается заглянуть только в коробку топливного бака. Но если там что-то и было, нам давно бы уже все вернули.

«Если, конечно, никто не лазал туда до ремонта», — подумал Алекс, а вслух произнес:

— Ты прав. Но все-таки давайте проверим — на всякий случай.

* * *

Он расстегнул пыльный чехол, и гоночный мотоцикл засиял перед ними лимонно-желтой гаммой ярких красок.

— Уилл называл его «моя упрямая красотка». Хоть сейчас выставляй в салон на продажу. — Алекс, скрестив руки, облокотился о капот отцовской машины. Он явно любовался покорным с виду мотоциклом. — Стоит в два раза дороже моей «ауди». Уилл купил его на деньги, подаренные мамой незадолго до ее смерти. Никому из нас не удалось его отговорить.

— Какой же он красивый! — восхитилась Грейс. — Мой брат, наверное, из обожания упал бы перед ним на колени.

— Уиллу он очень подходил. — Саймон провел рукой по сиденью, затем по кузову. — На нем Уилл никогда не опаздывал на съемки. Он говорил, что этот мотоцикл легче в управлении, чем его первый «дукати». Конечно, имея «пивное» брюшко, на таком далеко не уедешь — надо держать нос по ветру! И здоровья требует — ого-го! На больших расстояниях чертовски неудобен. Где ключ?

Люси замешкалась: ей почему-то не хотелось отдавать ключ Саймону, но она послушно оторвала его от плитки и подала приятелю Уилла. Через секунду тот был уже в седле. Саймон покрутил акселератор, включил зажигание — мотоцикл заревел, дернулся с места, но так же резко заглох в руках неофита. Опыты Саймона вызвали у всех неловкие смешки.

Алекс, ухмыляясь, забрал у него ключ и открыл коробку топливного бака — пусто, как и предсказывал Генри. Затем он ощупал мотоцикл с боков — ничего лишнего или необычного, никаких добавочных отделений, вообще ничего, кроме самого бака. Алекс, впрочем, и сам знал, что Уилл никогда не стал бы вредить обтекаемости мотоцикла дополнительным тюнингом. Удрученно качая головой, он спросил отца:

— А что было под седлом? И в рюкзаке?

— Насколько я помню, ничего особенного. Впрочем, я ничего такого и не искал. Мы можем вместе перебрать всю ту мелочовку. А что ты хочешь там найти?

Люси все это время в нерешительности стояла неподалеку; только теперь Алекс обратил внимание на выражение ее лица. Он был озадачен: либо у нее неожиданно переменилось настроение, как уже бывало не раз, либо ей стало дурно, либо она что-то затевала. Но что бы ни было у нее на душе, кажется, она опять ощутила свое сродство с Уиллом и теперь воспринимала действительность, как некогда он, — хотя Алекс и склонен был отнести подобные домыслы к области чистой психологии. Впрочем, Люси весь вечер не выказывала признаков чрезмерного волнения и выглядела спокойной. Когда она без слов протянула руку за ключом, Алекс от изумления улыбнулся, но послушно отдал его.

Люси оперлась о сиденье, наклонилась и стала шарить рукой по его тыльной стороне. Нащупав там что-то, она одной рукой отвела маленькую крышку на пружинке, а другой вставила ключ в открывшееся аккуратное отверстие. Алекс присел на корточки, наблюдая за ее действиями. Задняя половина седла подалась на несколько сантиметров, обнажив миниатюрное отделение, по-видимому встроенное туда нарочно по заказу Уилла. Люси просунула руку внутрь.

Четверо зрителей застыли, глядя, как она поочередно вынимает четыре кожаных мешочка и некий предмет, завернутый в кусок тонкого черного бархата и перетянутый сверху кожаным ремешком. На лицо Саймона набежала тень, когда она отдала этот предмет Алексу. Грейс озадаченно взглянула на приятеля, не зная, чему больше удивляться: таинственной находке или необычному способу ее обнаружения. Возглас Генри: «Боже праведный!» — подтвердил, что и он удивлен не меньше прочих.

— Это «Лейка»[92] Уилла, — благоговейно произнес Алекс. — А я-то думал, куда же она запропастилась… Он все время хранил ее вот так, только иногда перекладывал в карман, когда работал. Теперь такую нигде не достать, она стоит целое состояние. Здесь сам фотоаппарат, а в мешочках, скорее всего, запасные объективы — не меньше двух.

Алекс снова стал прежним, хотя Амаль расслышал бы в его голосе непривычные нотки. Люси и Генри тоже их различили. Саймон взвесил находку на ладони.

— Я помню, — сказал он. — Кажется, «Лейку» ему подарил ваш дедушка? То есть ваш отец, Генри… Уилл говорил, что она досталась ему на восемнадцатилетие.

Генри крепился, хотя его лицо морщилось от переживаний.

— Мой отец выменял ее где-то под Франкфуртом на грузовик с продовольствием, — пояснил он. — Это было то ли в конце сорок четвертого, то ли в начале сорок пятого года. Думаю, сам он не мог оценить этот фотоаппарат по достоинству и взял его только затем, чтобы тому человеку не было так неловко. Похоже, он увидел, как семья пытается варить мороженную конину. Дети выглядели голодными и измученными.

— Уилл рассказывал мне, — кивком подтвердил Саймон, — что практически весь провиант, поступающий в их роту, его дед раздавал голодающим беженцам. Я так понял, что те бежали от наступления русских по всей территории, начиная от Дрездена. Один из них и подарил деду свой фотоаппарат — фактически всучил насильно. Уилл утверждал, что ни одно из достижений современной фототехники по точности не идет ни в какое сравнение с настоящей «Лейкой».

Алекс осторожно развернул обертку и вынул фотоаппарат Уилла в эбонитовом корпусе, поблескивающий матовыми никелированными частями. «Лейка» была явно не новая — очевидно, ею много пользовались, но тщательно берегли. Алекс взглянул на отсчет кадров — пленка была отщелкана не до конца.

Люси тем временем начала исследовать содержимое кожаных мешочков. Как и предсказывал Алекс, в двух из них хранились превосходные новые объективы, а в третьем она нашла четыре коробочки из-под кассет и потрясла их, чтобы проверить, есть ли внутри пленка. В последнем мешочке Саймон обнаружил еще две коробочки и одну кассету, на первый взгляд пустую. Люси взяла ее, отковырнула крышку и пощупала внутри пальцем.

— Здесь заметки о выдержке для проявки и квитанция об отправке с уведомлением, — сообщила она, просматривая бумажные листки. — Заказное отправление, послано с почтового отделения в Канне. Адресовано какому-то Брауну на Тридцать четвертую улицу в Нью-Йорке.

Алекс взглянул через ее плечо на квитанцию и пояснил:

— Роланд Браун — независимый предприниматель, но сотрудничает с «Магнумом», фотоагентством, на которое работал Уилл. Они направляли его снимки в разные издания. Роланд и Уилл были приятелями, у него, кажется, и в Лондоне есть своя контора. Он тоже всячески восхвалял «Лейку» брата, потому что старые объективы без современного покрытия придавали снимкам совершенно иное качество. А когда настало засилье цифровых фотографий, Роланд превратился в ярого поклонника «Лейки».

— Уилл ценил ее за бесшумный затвор — за возможность фотографировать, не привлекая внимания, — спокойно заметила Люси.

Саймон кивнул, а Грейс изумленно взглянула на подругу:

— Тебе-то откуда это известно?

— Знаешь, Грейс, — с улыбкой отмахнулась та, — когда снимается документальный фильм в Южной Америке, приходится попутно узнавать массу бесполезного. Это совсем иная школа, чем там у вас, в развлекательном секторе.

Алекс тоже поглядел на Люси. Они не договаривались держать в тайне ее открытие, которое явилось бы для всех серьезным испытанием и вызвало бы неоднозначные эмоции, но теперь он понял, что никакой особой договоренности и не требовалось. Он понимающе сжал ее руку и сказал:

— Мы опаздываем на ужин. Возьмем вещи с собой в паб, ладно? Здесь их оставлять опасно: слишком они ценные.

Генри выключил освещение в гараже, все снова надели пальто и бодрым шагом двинулись по тропинке к пабу, вдыхая прохладный вечерний воздух.

— Нам от силы пять минут ходьбы, — заверил друзей Алекс. Немного приотстав, чтобы не слышал отец, он обнял Люси за талию и шепнул ей на ухо:

— Всего пять минут ходьбы — и мы у конца радуги.

Они обменялись улыбками.

24

На протяжении всего ужина они оживленно обсуждали вопрос, что подразумевает под собой выражение «подготовиться к Вознесению». Саймон, на время умеривший свое ожесточение против политиков в обмен на удовольствие поделиться с собеседниками своими ценными мыслями по поводу наиболее смехотворных аспектов их теологии, расшумелся не на шутку. Он разглагольствовал о некой приверженке Вознесения, спроектировавшей туалет для себе подобных: чтобы пришествие Христа не застало вас в неудобный момент, прикрепите его изображение на сливной бачок — это должно уведомить ангелов о ваших религиозных позициях. По его словам, существовали и такие, кто каждый вечер ожидал чудесного события и надеялся, что воспарит во время вечерней семейной трапезы и прямо сквозь стропила понесется на воздусях в небеса. А наиболее громогласные из «вознесенцев» утверждали, что католики в целом все толкуют правильно, но их ввели в заблуждение, а Папа Римский является антихристом по той причине, что не позволяет молиться с иноверцами их богам.

— Поскольку других богов не существует, Господь может приревновать и назвать такой поступок «духовным адюльтером»!

Его аудитория завороженно внимала ему. Настроение за столом, поначалу недоверчивое, сменилось на смешливое, а затем и на подозрительное, не злоупотребляет ли рассказчик поэтическими вольностями.

— Это все правда, уверяю вас! — Саймон воздел руки, заранее защищаясь от нападок. — Я понимаю: все это кажется притянутым за уши, но люди, доверяющие подобного рода идеям, относятся без должного критического подхода к элементу фикции, присутствующему в любой пропаганде. Я решил написать в газету большой очерк на эту тему: «Субботнее обозрение» не откажется от хорошей разоблачительной статьи. Ищите на первой полосе.

Генри чрезвычайно заинтересовался новой информацией, но сразу разграничил вздор, который Саймон смаковал с таким юмором, и действительно опасные аспекты подобных верований, признав и политическую заинтересованность некоторых лиц. С оксфордских времен у него остался друг, теперь заведовавший приходом в Уинчестере, — они и доныне частенько встречались за обедом и не теряли связи друг с другом. Генри собирался порасспросить его насчет «христианских сионистов», так сказать, для полноты восприятия. Он также предостерег Алекса от чрезмерной наивности: пребывая в идеалистическом медицинском мирке, легче всего верить, что большинство людей альтруистически стремятся к спасению жизни ближних.

— Я понимаю, Алекс: ты выбрал именно эту сферу, потому что веришь, что она проторит нам путь к лучшему будущему, к сокращению числа болезней, в особенности детских. Ты непогрешимо убежден, будто стволовые клетки — наша основная надежда, но иногда по возвращении с очередной конференции ты сетовал, что далеко не все разделяют твою точку зрения и что их политическое лобби не только не ослабевает, но даже становится все более крикливым. Мы уже обсуждали с тобой, как они пытались обвинить тебя и твоих коллег в присвоении себе функций Господа и, чтобы заставить вас замолчать, доходили до прямой агрессии и оскорблений. Эти люди, многие из которых далеки от каких-либо моральных идеалов, в своих узких целях хотят загнать ваши исследования в рамки, а самые бескомпромиссные из них — те, кто продолжает нападки на тебя и вне конференций, — по духу очень близки фанатикам, о которых говорил Саймон. И если благодаря фамильному наследию ты окажешься в непосредственной близости к людям подобного толка, будь осмотрителен, Алекс. Твои взгляды на жизнь проистекают из выбранного тобой поприща, но ошибкой было бы игнорировать извращенный энтузиазм этих фанатиков. У них донельзя ограниченное мировоззрение, они всё видят по-своему и не собираются даже обсуждать наличие иного восприятия. В их речах сквозит слепая приверженность идее, ненависть, порой даже страх. Эти люди не могут допустить правоты ни либералов, ни ученых, чем дискредитируют ту основу, на которой базируются их убеждения. Всё, что они вычитали в Библии, они наполняют смыслом по собственному выбору, и им вовсе не по нутру, когда кто-то вступает с ними в полемику. Их манию недооценивать просто опасно.

У Генри был мягкий характер, и его пылкая речь встревожила Алекса. Его насторожил тон отцовского предостережения, от которого в воздухе ощутимо запахло опасностью. Надо будет непременно позвонить Максу и Анне — она уже вернулась и скоро приведет сынишку домой, — но не раздувать страсти, чтобы невзначай не напугать. В любом случае главный удар приходится на него и на Люси: только они двое непосредственно связаны с завещанием и с находкой документов.

Люси слушала Генри очень внимательно и ни разу не перебила, но теперь решилась предложить Алексу, если его отец не против, проявить в фотолаборатории Уилла незаконченную пленку: возможно, так они получат какие-нибудь сведения о предмете, хранившемся в саду под плиткой, или хотя о том, где побывал Уилл, прежде чем сесть на паром во Франции. Для Алекса ее навыки явились новостью — оставалось предположить, что Люси действительно знает толк в фотоделе. Однако он высказал опасение, что день выдался длинный и она устала.

— Уже поздно, Люси. Давай я привезу тебя сюда как-нибудь вечерком на неделе, и тогда ты займешься пленками.

Но Люси, все еще под впечатлением от предостережения Генри, не желала откладывать дело в долгий ящик.

— Я бы все же проявила их прямо сейчас. Время работает против нас. А через час я уже настряпаю вам готовые снимки — если, конечно, вы, Генри, меня поддержите.

— Да я вовсе не против! Люси, вы умеете со всем этим обращаться? Сам я ровным счетом ничего не понимаю в проявке фотопленки. А ты, Алекс?

— Люси — дама многочисленных дарований. — Алекс адресовал ей ласковую улыбку. — Но удастся ли нам управиться хотя бы к одиннадцати? Нам всем завтра рано вставать, и выехать придется в семь с чем-то, если мы хотим добраться до Лондона без приключений. После трех дней выходных мне перед работой еще нужно войти в курс дела.

Алекс попросил принести счет, и в ожидании официанта все вместе принялись планировать утренние сборы. Неожиданно Генри вернулся от стойки бара с благостным выражением лица и объявил, что можно идти. Алекс поглядел на него с усмешкой:

— Что ты такое сотворил?

— Сегодня я угощаю. Для меня огромное удовольствие поужинать в компании с четырьмя светлыми умами. Не вздумай спорить, Алекс. Твои друзья спасли меня от тостов с сыром дома в одиночестве. А скептические излияния Саймона по поводу политической «кухни» словно вернули и усадили к нам за стол Уилла. Я уже много месяцев так не смеялся.

Его слова развеселили Алекса. Он и Люси взяли Генри под руки и дошли до дома в гораздо лучшем расположении духа, нежели были по приезде в деревню.

* * *

В четверть одиннадцатого Генри с Грейс уже вовсю обсуждали противоречия в интерпретациях Апокалипсиса. Алекс, убедившись, что у Анны дома все в порядке, и позвонив соседу с просьбой покормить его кошку, налил себе вторую чашку кофе. Саймону не сиделось на месте: ему не терпелось узнать, как продвигаются дела у Люси. Он очень удивился, узнав, что у Уилла была собственная фотолаборатория: в наше время мало таких, кто предпочитает сам печатать снимки. Саймону не раз приходилось наблюдать за процессом проявки, но точную последовательность действий он не помнил и не смог бы сам повторить, поэтому захотел присутствовать лично и посмотреть, как это получается у Люси. Он налил себе кофе и, извинившись, удалился в проявочную.

Фотолабораторией служила бывшая кладовая; позже ее снабдили раковиной и подвели водопровод. Дверь оказалась запертой, и Саймону пришлось сначала громко постучать, а потом еще и позвать Люси.

— Саймон?

Он утвердительно хмыкнул.

— Подожди секундочку! Я уже почти закрепила негативы. Сейчас открою!

Вскоре защелка изнутри отодвинулась, из-за двери высунулась рука в белой хлопчатобумажной перчатке и пригласительно ему помахала. Когда глаза Саймона привыкли к красноватому сатанинскому освещению, Люси жестом указала ему на табурет, а сама вновь возвратилась к бачку для проявки. Она слила закрепитель, промыла емкость под струей воды, затем осторожно открыла бачок, вынула проявленные негативы и развесила пленку над раковиной для просушки.

— Ну что, куда завел вас спор? — покровительственно улыбнулась она Саймону, начиная сгонять кусочком замши излишки воды с пленочных полос.

— К ангелу Апокалипсиса. Генри и Грейс ломают там копья. А я и не подозревал, что она такой знаток истории.

Люси улыбнулась от гордости за подругу:

— Наша Грейс — большая интеллектуалка. А также певунья, обладающая прекрасным тембром. Ты о ней пока маловато знаешь.

— Они обсуждают Откровение Иоанна, написанное в первом веке нашей эры. В этой аллегории предсказаны гибель нечестивых, низвержение Сатаны и установление Царства Христова на земле. Автор по имени Иоанн, обычно отождествляемый с Иоанном Евангелистом — заметь, без малейшего на то основания, — пишет о христианах времен Римской империи. Однако каждая эпоха дает этому пророчеству собственное истолкование.

Саймон говорил с присущим ему энтузиазмом, а сам не отрываясь следил за действиями Люси. Она улыбнулась и продолжила разрезать негативы на более короткие полоски, которые затем складывала в сушилку.

— У него здесь все самое современное. Я не привыкла к такой роскоши, как сушильная камера.

Люси закончила и включила свет. Теперь можно было перейти на «сухую» половину и заняться печатью.

— Ты проявила все пленки?

— Все, кроме одной. Там особые инструкции по проявке. — Люси о чем-то задумалась. — С ней нужно обращаться осторожно — возможно, из-за освещения, при котором ее отсняли. Что до остальных, то стоит сделать одну, как с другими уже не возникает проблем. Сегодня можно кое-что напечатать, но надо сначала просмотреть кадры и выбрать, какие снимки нам нужны.

Саймон, наблюдая, как Люси уверенно обращается с оборудованием, как ловко она заправляет негативы в контактные рамки, не мог на нее надивиться: эта девушка явно была докой в фотоделе.

— Ну ты даешь, Люси… Уилл бы тебя оценил — думаю, Алекс должен чувствовать в этом смысле братскую поддержку. У Уилла одной из самых замечательных черт характера было умение подобрать комплимент для любой женщины! Он всегда находил, в чем заключается ее истинная красота — уникальность, если уж на то пошло, — и превозносил ее за это. Да, он был великодушным человеком, но что касается тебя, наверное, он растерялся бы, какое из твоих достоинств выбрать.

Люси стащила с рук перчатки и растроганно поцеловала его в лоб:

— Спасибо, Саймон. Мне очень приятно это слышать.

Затем она снова включила красный фонарь, вынула из ящика стопку фотобумаги, положила ее на сухую поверхность и на верхний лист наставила контактную рамку. Саймон смотрел, как она на несколько секунд зажигает свет, затем убирает экспонированный лист в темное место, проделывая ту же операцию с каждым листом.

— Сколько тебе еще потребуется времени? Может, сходить за кофе?

— Наверное, минут пятнадцать, не меньше. За кофе спасибо, но не надо: я, видишь ли, сижу на довольно жесткой бескофеиновой диете.

В свете красного фонаря она снова перешла на «мокрую» половину, надела резиновые перчатки и, щипцами подцепляя экспонированные снимки, сложила их в ванночку для проявки.

— Черт, кофе тебе нельзя. Шоколада нельзя. Сливок тоже. Ничего жирного. И соленого. Не курить. Сладкого много не есть. Спиртным не увлекаться… Класс! Надеюсь, хоть какие-то удовольствия тебе разрешены, а?

Люси, наблюдавшая, как появляются первые отпечатки с негатива, громко рассмеялась, радуясь тому, что необычное освещение скрыло румянец, проступивший на ее щеках. Она поняла намек Саймона, но, несмотря на непринужденность их отношений, не могла развивать с ним эту тему — мешала природная застенчивость. Вынув первый лист, Люси ополоснула его, а затем опустила в закрепитель.

— Тебя послушать, так у меня не жизнь, а тоска! Другие удовольствия тоже неплохи… но не думай, что у тебя есть право на вольности.

Люси многозначительно посмотрела на Саймона и, пока промывала очередной лист и вывешивала его для просушки, старательно прятала улыбку.

— Что ж, очень рад.

Саймон не ожидал, что она так отреагирует. Грейс давно проболталась ему, что у Люси роман с Алексом, но сам он долгое время считал, что Алекс просто выполняет послеоперационный врачебный долг, а не ухлестывает за пациенткой. Однако, исподволь наблюдая за Алексом, он заметил в нем после поездки во Францию неуловимые перемены, а сама Люси прямо-таки источала чувственность. «Рад за тебя, лапочка», — мысленно добавил Саймон.

Люси обернулась, и на ее лице он прочитал сдержанную усмешку. Она включила свет.

— Надень-ка перчатки и помоги мне вынуть вот эти негативы из рамок.

В ее тоне слышалось предостережение, мол, дальнейшие расспросы ни к чему. Пока Саймон воевал с зажимами, Люси наклеивала ярлычки на готовые негативы. Вдруг некая подробность привлекла ее внимание. Она схватила лупу и, подойдя ближе к свету, принялась изучать один из кадров. В дверь постучали. Саймон спросил, можно ли теперь открыть, и Люси кивнула, не отрывая глаз от листа. Вошел Алекс с чашкой чая с лимоном: он устал ждать и уже беспокоился. Увидев Люси, застывшую над лупой, он еще больше встревожился, быстро подошел к ней и ласково обнял ее за плечи.

— Что там? — мягко спросил он.

— Эта машина. — Она испуганно поглядела на них и снова уставилась на снимок. — Я не знаю, где именно Уилл сделал эти кадры, но вот машина, на которой меня увезли из Шартра. На которой меня похитили.

— Точно? — вперился в нее взглядом Алекс.

— Абсолютно.

* * *

Через несколько минут она сидела на скамье, наблюдая, как все остальные пристально всматриваются в последние оттиски, отыскивая в них знакомые детали. Алекс не отходил от Люси, сосредоточив на ней все внимание, но она внешне казалась безмятежной, почти задумчивой.

— Вот оно! — завопил Саймон.

Он с лупой просматривал кадры последней пленки, которую достали из фотоаппарата, — только тридцать два из сорока были экспонированы.

— Уилл фотографировал какие-то тексты, и их здесь… — он быстро сосчитал, — тоже восемнадцать. Столько же, сколько в первой пачке. На негативе подробности, конечно, не видны, но, кажется, это рукописные тексты, к тому же написанные разным почерком.

Люси с Алексом бросились к столу, желая взглянуть собственными глазами, и Алекс тут же сообразил: вот то, что они ищут и чего так отчаянно домогаются Ги Тампль и его приспешники! Уилл нашел эти документы и сфотографировал каждую страницу двадцатипятимиллиметровым объективом.

— Это тайник из розария, — уверенно объявил он. — Можно предположить, что оригиналы отосланы бандеролью Роланду. Уилл хотел таким образом обеспечить их полную сохранность.

— Значит, — подхватил Саймон, — нам надо все это увеличить и подумать, можно ли получить назад оригиналы. Уилл, очевидно, посчитал, что они либо слишком хрупки, либо опасны.

Он не хуже Люси и Алекса осознавал угрозу и оттого тревожился, тогда как Грейс и Генри были откровенно озадачены. Еще раз наскоро просмотрев очередную проявленную пленку, Генри вдруг попросил:

— Алекс, когда лупа будет тебе больше не нужна, передай ее мне, пожалуйста.

Заметив, как изменился отцовский голос, Алекс тут же подал ему увеличительное стекло, и Генри приставил лупу к одному из кадров.

— Это, скорее всего, собор в Лукке: площадь, на которой он стоит, очень примечательная. И красивая. Мы были здесь несколько лет назад с твоей мамой. Тут припаркована машина… Я уже видел такую; у нас в стране подобные модели — редкость, но даже и в Италии они, судя по всему, считаются классикой. — Генри в упор взглянул на Алекса. — Но вот что я хотел бы особо отметить: похоже, эту самую машину я видел где-то неподалеку, не в Шартре. Разве не странно, как ты считаешь?

Люси посмотрела на него немигающим взглядом.

— Вы точно видели эту машину, Генри?

Она боялась выдать свое волнение, но отец Алекса тыкал пальцем в то самое темно-синее авто, которое она могла представить, едва закрывала глаза, — она помнила запах кожаной обивки, аромат лайма, источаемый сидящим рядом человеком, сигаретный дым, облаком обволакивающий водителя… Люси невольно поежилась. Генри снял очки и задумался. Через какое-то время его лицо прояснилось.

— Да, — убежденно сказал он. — Именно эта машина перегородила мне дорогу, когда я был в Уинчестерской больнице. Я прекрасно помню: утро едва начиналось, и на гостевой стоянке других автомобилей не было, а эта машина перекрыла мне выезд с моего участка — заблокировала путь. Мы с Мелиссой промучились минут пять, прежде чем смогли выехать. За это время я вдоволь на нее налюбовался — все боялся поцарапать эту проклятую тачку! Очень приметная машина: левый руль, иностранные номера… «Ланчия», кажется, темно-синяя. Я тогда еще подумал: не повезло бедолаге туристу — из-за какой-то непредвиденности весь отдых пошел прахом!

— Это было в ту ночь, когда Уилл лежал в реанимации? — спросил Алекс, пытаясь скрыть от отца охвативший его приступ паники.

Генри кивнул. Люси поглядела на Алекса, Саймон — на Люси, а Грейс — на Генри. Неожиданно за дверью, ведущей в миниатюрный кабинет Дианы, раздался мелодичный звон: дорожные часы пробили полночь. В комнате стало зябко. Все всё поняли.

* * *

Телепередача «Новости этого часа» прервала одолевавшие Шан беспокойные раздумья — значит, уже полночь. Она взяла пульт и выключила телевизор. На автоответчике ровно горел огонек. Можно утешиться: она не задремала и не пропустила нужный звонок.

Из просторной гостиной Шан перешла в маленькую кухню, достала из холодильника почти пустую бутылку с вином и вылила остатки в бокал, затем вернулась в комнату и через открытое окно осмотрела сумеречную площадь. Все было тихо.

Наверное, слишком поздно пытаться дозвониться до него снова? Пусть бы все оставалось как есть — пусть они с Кэлвином дуются друг на друга и дальше, — но ей хотелось утешить себя, поговорить с ним, ведь уже двое суток прошло…

Шан снова вернулась на кухню, опустила шторы и выключила свет. В гостиной она потянулась было к телефонной трубке, но, взглянув на ручные часики, заколебалась. Всего пять минут просрочила… Нет, все-таки звонить уже поздно — так ей подсказывала гордость. Не развлекается же он сейчас с другой? Но Шан ни за что не польстит ему, сообщив, что пыталась это разузнать!

Ногой она утопила выключатель торшера — свет в гостиной погас — и направилась в спальню. Она докажет себе — и этому Кэлвину, — что может прекрасно спать и в одиночестве.

Желтые глаза человека на площади следили, как в квартире один за другим гасли огни, как возник на фоне окна ее стройный силуэт и постепенно отодвинулся вглубь, в спальню, откуда пробивался слабый свет ночника. Пухлая рука полезла во внутренний карман шикарного темно-синего шелкового пиджака, извлекла оттуда мобильник и в темноте принялась набирать сообщение, докладывая о времени события, уже ставшего для наблюдателя привычным. Затем желтые глаза без всяких признаков усталости вновь вперились в окна квартиры, держа их под своим прицелом.

25

Вставив ключ в замочную скважину входной двери, Алекс заметил заткавшую проем паутину. Ее влажные нити поблескивали в утренних лучах, словно он отлучался не на несколько дней, а на месяц. На коврике под дверью дожидалась свежая почта, но Алекс едва взглянул на нее и сразу направился в спальню, чтобы сменить рубашку и галстук. Наручные часы показывали четверть девятого; к половине девятого он уже будет в больнице.

Люси осталась спать в комнате Уилла: она интуитивно забрела туда ближе к полуночи, пока Алекс провожал Грейс и Саймона до их спальни. Там он ее и обнаружил, полусонную. Странная вырисовывалась перспектива — заснуть в постели, которую тридцать два года подряд занимал его брат, но Алексу не хотелось ни оставлять Люси одну, ни возвращаться к себе. Наконец он бесшумно вытянулся рядом, обняв ее, и его мысли тихо слились с духом этого места.

Когда зазвонил будильник на его наручных часах, они оба лежали в том же положении. Люси повернулась и улыбнулась, встречая его поцелуй, а потом объявила, что хочет остаться еще на денек, чтобы закончить печатать снимки. Генри поможет ей увеличить их, а Алекс встретит ее на станции на обратном пути с работы. А в своей конторе она может в крайнем случае появиться и завтра. Алекс не стал возражать, поцеловал Люси и уехал с Саймоном и Грейс.

Поднимаясь через две ступеньки по винтовой лестнице на кухню, он услышал сигнал мобильника.

— Ti amo, Alessandro.[93]

— Я тебя тоже. Позвоню попозже. Не забудь позавтракать.

Он усмехнулся и отключился. Забирая портфель с кухонного «острова», Алекс неожиданно заметил конверт: сургучная печать, доставлено не по почте. Шан нарочно оставила послание на виду. Алекс всмотрелся в почерк, взвесил конверт на ладони и порывисто вздохнул, затем осторожно взломал кроваво-красный сургуч и заглянул внутрь. В конверте оказался сложенный пополам чистый лист из плотной бумаги, откуда выпал металлический предмет. Алекс свел брови от удивления: это была порванная цепочка Люси и ключик-дубликат с жемчужинкой, заказанные им на ее день рождения. Неужели Кэлвин уже заполучил их обратно? Хотелось верить, но Алексу не удалось полностью отогнать сомнения.

Он накинул пальто, положил конверт в карман и по пути к выходу набрал номер. Переадресация вызова сработала, когда он уже переходил Кингс-роуд. Откликнулась Шан.

— Спасибо, что взяла на себя обузу. Цела-невредима?

Алекс искусно маскировал прорывавшееся наружу беспокойство.

— Все просто прекрасно. Макс на выходных разбирался с бумагами, которые вы вдвоем просматривали в пятницу вечером. Кажется, он оккупировал ими твой рабочий стол — надеюсь, ничего страшного? Слушай, Алекс, я сейчас не могу говорить: я за рулем, еду на съемки рекламного ролика. Скажи только, с Люси все хорошо?

— Кажется, да. Шан, еще пару слов: что там за конверт на кухне?

— Подсунули тебе под дверь в субботу. Мы с Максом обедали в кафе «Джунгли» и нашли его, когда вернулись домой. Там внутри что-то было, поэтому я решила не оставлять его в прихожей. А что, какие-то проблемы?

— Пока не знаю. Кто бы мог его принести, как думаешь?

— Извини, но не имею понятия. А что в нем?

— Цепочка Люси и копия ключика Уилла, которую я заказал для нее. В пятницу вечером похитители сорвали эту цепочку у Люси с шеи. А на следующий день ее демонстративно доставили сюда…

Теперь Шан расслышала в его голосе тревогу.

— Мне поговорить об этом с Кэлвином?

— Да, если не сложно. Но я уже опаздываю в больницу. Давай я перезвоню тебе сегодня вечером. Спасибо, что выручила в выходные.

— Мне это было совсем нетрудно. Передавай привет Люси.

И ее голос пропал.

* * *

Секретарша замахала Алексу, едва он вошел: его срочно просит к себе доктор Анвар, которая с раннего утра не выходит из операционной, для него оставила сообщение Джейн Кук, его искала какая-то студентка и скоро из Хэрфилда прибудет мистер Аззиз — не согласится ли Алекс выпить с ним кофе часов в одиннадцать?

— О, а еще вас просили заменить доктора Фрэнкса и завтра вечером прочитать в Британском колледже[94] лекцию о Т-клетках, если, конечно, возможно…

Алекс улыбнулся: а ведь еще нет и девяти! Со счастливым возвращением, доктор Стаффорд!

— Эмма, только без паники! Всем ответьте согласием, а я пока пойду и поищу Зарину Анвар.

Стол, накрытый для завтрака, был залит солнцем. В доме было так уютно, а присутствие Алекса и его семьи так ощутимо, что Люси с трудом удалось увязать сегодняшнее настроение с событиями прошлого вечера. Никто не делал поспешных выводов, хотя каждому стало очевидно: мелькавший на фотоснимках Уилла низкий силуэт «ланчии» означал возможную слежку — насколько долгую, пока неизвестно, как не было и способа узнать, подозревал ли о ней сам Уилл. Именно по этой причине он мог отослать документы. Пугающий рассказ Генри о том, как «ланчия» блокировала выезд из больницы в то горестное субботнее утро, побудил Алекса вернуться к свидетельству Мелиссы, слышавшей шум мотора неподалеку от моста как раз в момент несчастного случая. Была ли связь между аварией и ограблением их дома в ту ночь? Наконец все пошли спать, не переставая обдумывать совпадения, включая то, что Люси обратно к Шартру привезла все та же машина. Но, невзирая ни на что, бывшая заложница тут же погрузилась в блаженный и беспробудный сон, нарушенный только быстро отключенным сигналом будильника и ранним поцелуем Алекса. Ничто не вторгалось в ее покой — Люси была у себя дома.

На фоне нависшей над ними угрозы Алекс старательно сохранял обычный внешний распорядок, и Люси поняла, что так он пытается держать напряженную ситуацию под контролем, не усугубляя ее. Он оставил ей на завтрак овсянку, но Генри на всякий случай еще дал ей свой номер телефона в Уинчестере. «Сегодня утром я в суде, но если я вам понадоблюсь, Люси, без стеснения звоните моему секретарю. Или же увидимся после пяти. Поезд идет из Андовера в полшестого — мне будет жаль с вами расставаться! На Пасху жду вас назад вместе с Алексом и Максом».

Он пожал ей руку, вручил связку ключей и ушел. Через час Люси приступила к печатанию, выбирая на негативах кадры, которые нужно было увеличить, а к одиннадцати уже рассматривала в свете красного фонаря первые снимки. Несколько раз ей пришлось корректировать фокус для документов, но в целом качество фотографий было превосходным: Уилл выполнил их мастерски. Первые строки, проступившие на бумаге в кювете, заставили Люси затаить дыхание: изящная женская рука написала, возможно, еще в восемнадцатом веке:

Люси Локет кошелек обронила…

На другом листе значилось:

О! Но дочь короля пропустила стежок и теперь в опасности. Выпустила нить. Позволила вскружить себе голову.

На третьем:

Телец 4. Золотой горшочек радуги.

Еще на одном листе было напечатано на старой пишущей машинке:

В день, когда умерла музыка.

Почему ее упомянули в этих текстах? Ведь она — Люси, и она действительно обронила, только не кошелек, а ключик. И она же — дочь мистера Кинга,[95] вышивальщица, столько раз опасавшаяся пропустить стежок, когда мастерила в больнице лоскутное покрывало. Нить в руках тогда казалась ей символом собственной жизни. Но ведь это просто совпадение? Разве нет? А радуга? Это была их с Алексом любимая шутка. Что означает последняя загадка? Более чем странно… Там точно идет речь о Люси, но лучше сначала все проверить на Алексе и Саймоне — посмотреть, поймут ли они с первого раза то, что подразумевает она сама. Никто из них ведь не может знать, с чем связана фраза… Люси будет нема как рыба — просто покажет им это место в тексте и только потом задаст наводящий вопрос.

Закончив с очередной серией снимков, Люси решила выпить чаю, прежде чем перейти к следующей. Время двигалось к полудню — можно еще раз попытаться застать Алекса, услышать его голос. Чайник засвистел; Люси залила кипятком чайный пакетик и отошла с мобильником к задней двери в поисках лучшего сигнала: стены в доме были довольно массивными. Она снова набрала номер — на этот раз соединение сработало по прямой линии, и в трубку ворвался голос секретарши Алекса, похожий на рык Цербера. С ней Люси когда-то договаривалась о часах приема, но теперь, когда ее отношения с доктором Стаффордом изменились, она почему-то засмущалась.

— Извините, нет. Вероятно, его сейчас вообще нет в корпусе, мисс Кинг. Я только что сама разыскивала его. У него сегодня напряженный день — доктор Стаффорд не может всюду успеть. Ему что-нибудь передать?

Люси, чувствуя себя виноватой за вторжение в его «напряженный день», стушевалась: нет, повод не такой уж важный, она переговорит с ним позже. Между тем зазвонил домашний телефон, и Люси внутренне заметалась: отвечать — не отвечать?

— Если что-то срочное, я могу позвать к телефону доктора Лоуэлла…

Люси постаралась повежливее отклонить предложение секретарши: ничего срочного, она перезвонит доктору Стаффорду позже. Как только ей удалось завершить разговор, домашний телефон смолк. С досадой она констатировала: опять опоздала — и задумалась, не позвонить ли Алексу на мобильник. На работе он часто отключал звук или даже аппарат полностью: персонал не имел права пользоваться сотовыми телефонами на практических занятиях со студентами или вблизи мониторингового оборудования. Так или иначе, Люси сможет оставить ему речевое сообщение. Она постаралась ободрить себя: даже услышать его голос на автоответчике будет для нее большим утешением.

«Buongiorno, Alessandro. Позвонила наудачу, но на месте не застала, а твоя секретарша держит глухую оборону. Позже поболтаем? Первая порция снимков получилась очень занимательная. Расскажи потом, как все прошло, когда тебе позвонят в час дня (не забывай о разнице во времени между нами и Францией). Ой, опять звонят по домашнему телефону! Пойду возьму трубку — может, это ты? Ciao».[96]

Люси быстро отключилась и бросилась к телефону на кухне.

— Алло?

— Никогда не угадаешь, что я обнаружил в фотофайлах Уилла! Я не заглядывал в них с тех пор, как отослал с компьютера Алекса на свой.

— Привет, Саймон! — сказала Люси, скрывая свое разочарование. — Что-нибудь интересненькое?

Среди материала, снятого Уиллом на Сицилии и в Риме цифровым фотоаппаратом «Никон», Саймон обнаружил четыре кадра, где заметил все ту же машину. На трех из них «ланчия» получилась расплывчатой, зато на последнем была видна совершенно отчетливо. Он собирался поговорить со своим знакомым из Скотленд-Ярда и попросить увеличить изображение, чтобы различить номера.

— Думаю, для Джейми Макферсона тут предоставляется прекрасная возможность проявить свою изобретательность. Люси, ты не волнуйся: он очень осмотрительный и смышленый малый, хотя и совсем юный. Предоставь это мне. Кстати, я еще нашел несколько снимков прелестной девушки, очень похожей на тебя, но волосы у нее длиннее и вьются сильнее. А как там дела у вас?

Люси вкратце рассказала о том, что дало увеличение негативов, и заодно призналась в крепнущем ощущении, что сама она непонятным образом вовлечена в словесные головоломки рукописных документов. Где-то зазвонил ее мобильник, но от Саймона, увлеченного расследованием, отделаться было непросто. Может, им поужинать вместе? Ему совершенно необходимо следить за развитием событий, чтобы быть в курсе всех дел. Люси поспешно распрощалась и наконец взяла мобильник — там оказалось всего-навсего сообщение.

«Люси-лю, сейчас четверть двенадцатого; я отыскал укромный уголок и звоню тебе. По домашнему телефону ты не отвечаешь, а на мобильнике стоит автоответчик — я делаю вывод, что ты до сих пор прячешься в квартале красных фонарей. Сегодня здесь настоящий зверинец: все утро я занимался клиникой, потом меня попросили немножечко помочь в операционной. В обед попытаюсь дозвониться снова. Скажи свой номер поезда, и я встречу тебя на Ватерлоо. Все, убегаю — надо перекинуться с Амалем парой слов о тебе. Когда вынырнешь, звони на мой прямой номер: так будет надежнее».

Вот черт! Люси в отчаянии опустилась на дубовую скамью. Как она могла пропустить оба звонка? Ладно, пусть пока Алекс идет к Амалю и к себе в лабораторию — она позвонит после обеда. Люси взяла кружку с чаем и побрела обратно в каморку Уилла, попутно размышляя о загадочной Люси Локет.

* * *

— Ты какой-то не такой с виду…

Амаль протянул гостю чашку прекрасно сваренного кофе и пригласил его отведать фалафель из виноградных листьев. Алекс загадочно улыбнулся:

— Я и внутри не такой. В эти выходные я попал в неведомую область, хотя, по сути, ничего особенно загадочного там нет.

Он внимательно поглядел на наставника и спросил:

— Амаль, что вы думаете о клеточной памяти?

— О том, что клетки нашего организма хранят информацию о наших пристрастиях и личных особенностях? — Амаль растерянно заморгал, не ожидая подобного вопроса от любимого протеже. — Странный оборот приняли твои мысли, Александр. Это, случайно, не имеет отношения к вашему субботнему разговору с Джейн?

— Она вам уже рассказала?

— Джейн очень беспокоится, как это известие повлияет на тебя, и опасается, как бы ты не «заморочился на всю голову», по ее собственному выражению. Я же посоветовал ей не думать об этом, дескать, тебя это ничуть не расстроит. Неужели я ошибся?

— Нет-нет, меня это не слишком волнует, разве что я почувствовал, что Люси… стала мне теперь еще ближе. Но как она сама об этом догадалась — вот что меня волнует по-настоящему!

— Кортни просто отмахнулся бы, сказал бы: «Сущий бред!» Но не все же такие, как он. В принципе, есть немало теорий, которые помогут нам в этом вопросе. Вероятно, твой интерес вызван какими-то признаниями Люси?

— Она ощущает в себе изменения, которые отчасти можно приписать медикаментозному курсу: новые вкусовые привычки, яркие сны… Но два изменения более чем любопытны. Уилл был чрезвычайно музыкален, и Люси однажды призналась, что чувствует потребность снова сесть за фортепиано — после нескольких лет без практики. Она сообщила, что с момента операции у нее в голове постоянно крутятся разные фрагменты классической музыки. Тут могут быть задействованы и психологические факторы, но вкупе со всем прочим я счел это обстоятельство заслуживающим упоминания. К тому же Люси утверждает, что узнает приятелей брата. И бывает, что она высказывается о некоторых вещах в точности как он, причем совершенно неожиданно. Но самое странное, что после пересадки она практически стала левшой, что уж никак нельзя объяснить действием препаратов.

— А Уилл был левшой?

— И немного дислексиком в придачу. Во всяком случае, со стороны Люси было бы логично после операции оберегать левую сторону тела. Есть и другие наблюдения — я стараюсь мыслить объективно. Любая ее инстинктивная реакция, то есть не опирающаяся на воспоминание о факте или событии, чем-то сродни непроизвольному поведению Уилла.

Амаль кивнул:

— Не так давно я разговаривал на конференции в Голландии с одним выдающимся нейрокардиологом — его как раз интересовала проблема сообщения мозга с сердцем через нервную систему. Он предполагал, что эта связь динамична и похожа на двустороннее общение. По его мнению, вполне возможно, что эти органы обоюдно влияют на работу друг друга. Более того, он был согласен с идеей о приравнивании сердца к мозгу, поскольку оно снабжено цепочками нейронов, медиаторов, белков и поддерживающих клеток, что позволяет сердцу функционировать практически независимо от черепной коробки, возможно, даже «чувствовать» и «ощущать».

— Да, — с увлечением откликнулся Алекс, — обычно информация переводится в нейронные импульсы и различными путями передается от сердца к мозгу, достигая продолговатого мозга, находящегося в стволовой части. Эти импульсы затем помогают регулировать работу кровеносных сосудов и органов. Но если предположить, что они достигают более высоких отделов мозга, то, вероятно, они могут влиять на наши ощущения и на прочие познавательные процессы.

— Вот именно. Пересадка сердца возможна за счет того, что его нервная система функционирует независимо от мозга. В норме связь сердца и мозга осуществляется по нервным волокнам спинного мозга. Однако в случае, когда соединение на некоторое время утрачивается и не может сразу восстановиться, автономная нервная система сердца обеспечивает его жизнеспособность в новом организме. Если признать то, что сердце обладает собственным, второстепенным мозгом, то ему с большой долей вероятности присуща структура, обобщенно называемая памятью. — Амаль задумчиво взглянул на Алекса. — Мы пока не касаемся возможности того, что душа Люси тоже причастна к этому процессу, Алекс. До сих пор мы опирались на сугубо научную теоретическую основу, но не следует ли здесь учесть вероятность особой эмпатии между личностями Люси и твоего брата? У нее к тебе сильные чувства, а ты был привязан к Уиллу… Не повысилась ли у нее от этого восприимчивость к его сердечным движениям — на тонком уровне, словно бы ей стало под силу проникнуть в его сущность необъяснимым пока для нас образом?

— Как у однояйцовых близнецов?

— Примерно. Но здесь науки нет ни грамма, в отличие от споров о клеточной памяти, которую изучают на должном уровне эмпирическим путем. Однако вопрос интригующий, не правда ли? Сам я пока не спешу высказывать что-либо определенное и далек от всякой восторженности по этому поводу. Мы часто совершаем ошибку, связывая воедино в собственных целях два разнородных явления. Но не будем игнорировать дальнейшие исследования. Точку в этом споре в конечном итоге поставят такие пациенты-интеллектуалы, как наша Люси, — они готовы вникать в происходящие с ними изменения и не станут выдавать желаемое за действительное. Алекс, ты порасспрашивай коллег на следующей конференции — наверняка найдется немало врачей и ученых, имеющих наработки по данной теме. Но дело не только в этом. — Амаль не смог скрыть своей озабоченности. — Для вас обоих это стало проблемой?

— Не могу судить, пока не узнаю больше. У меня нет причин не доверять Люси по поводу ее ощущений. Напротив, я убежден, что она ничего не выдумывает, и некоторые из этих проявлений не могут оставить меня равнодушным. По вашему совету я подниму этот вопрос на будущих конференциях и рассчитываю обстоятельно поговорить со специалистами в этой области. Если окажется, что виной всему медикаменты, то последствия их приема носят весьма занимательный характер!

— Гм! Я не то имел в виду… Не возник ли у вас обоих психологический барьер, оттого что твой брат — донор Люси? Я бы пожертвовал в пользу Джейн прекрасный обед, только бы это было не так; но все же престранная штука получается… Часть Уилла осталась с Люси, и теперь она в некотором смысле твоя квазисестра. Плюс обстоятельства, при которых она получила именно его сердце: ведь одним-двумя днями раньше ей досталось бы другое. Люси была первой в списке, и мы уже готовили ее к операции, а ты сам знаешь, как я не люблю дергать пациентов без повода. Но орган оказался неважным — недостаточно пригодным для такой молодой женщины. И еще одно невероятное обстоятельство: совместимость тканей с сердцем Уилла теоретически давала безупречные результаты.

Настроение нарушил запищавший пейджер. Амаль спокойно просмотрел сообщение, всем своим видом показывая, что не торопится.

— И разумеется, Алекс, никто из нас не знал о родстве между вами, сам понимаешь…

— Выходит, это чудо, Амаль? — усмехнулся Алекс. — Ну да, это поразительно: самая пылкая его часть теперь совсем близко от меня. Но это же прекрасно! Меня это ничуть не ужасает; ты же знаешь, мы не можем позволить себе подобные сантименты… А вот Люси уже выказывает некоторые признаки его чувствительной натуры. Надеюсь все же, она не станет перенимать его убеждения! К счастью, она сама — вполне сложившаяся индивидуальность.

Теперь, вторя пейджеру Амаля, зазвонило в кармане у Алекса, и он поднялся, завершая беседу.

— И она гораздо симпатичнее Уилла — вот что существенно!

Алекс прочитал сообщение и с облегчением убедился, что его вызывают по рутинной надобности. У дверей его догнал смех Амаля:

— Я заметил!

Ничто не могло нарушить умиротворенного состояния Алекса: он выиграл обед для Джейн.

— Это насчет замены клапана. Алекс, ты мне сейчас нужен в операционной. Поможешь анестезиологу — у нас трудный случай. Иммунная реакция пошаливает.

Алекс показал ему свой пейджер, давая понять, что его уже вызвали. Они вместе поспешили по коридору в операционную, и Алекс совершенно забыл о времени, а когда взглянул на циферблат, был почти час пополудни. Интересно, насколько пунктуальны эти люди? Он поколебался между долгом, призывающим его быть в одном месте, и тревогой, зовущей в другое, затем взглянул поверх маски на Амаля.

— Вы справитесь без меня десять минут? У меня срочное дело — назначено ровно на час.

Амаль моргнул ему в знак согласия:

— Приходи, как освободишься.

Алекс бесшумно скрылся за створчатыми дверями. Часы в коридоре показывали без четверти час, но если верить наручным часам, которые Алекс извлек из кармана, у него в запасе была всего минута. Он быстро просунул голову за перегородку служебного поста Эммы:

— Мне звонили?

— Звонила Люси Кинг, Джейн Кук хочет поговорить насчет вчерашнего, а доктор Анвар просила передать огромное спасибо. А та ужасно миленькая студентка с длинными-предлинными ногами и в короткой-прекороткой юбке только что забрала свою письменную работу — сказала: «Слишком поздно».

Заметив, что с его губ готов слететь вопрос, она добавила:

— Больше никто. Джейн звонила трижды.

Позабавившись такому четкому докладу, Алекс ринулся к выходу. Доставая из кармана мобильник, он спросил на бегу:

— Когда звонила Люси?

— Сто лет назад.

Эмма бесстрастно посмотрела ему вдогонку: н-да, ему опять чертовски не хватает времени, но теперь, кажется, он решил наверстать все и сразу.

— Около двенадцати! — выкрикнула она, но Алекс уже ее не слышал.

В поисках укромного уголка он побежал в больничный садик, где группка медсестричек из кардиологии выкуривала послеобеденные сигаретки. Сигнал на телефоне сразу улучшился, и на дисплее проявились два пропущенных звонка и два сообщения. Алекс включил звук и на минуту остановился, глядя на электронный циферблат, пока на нем не набежало две минуты после часа. Наручные часы показывали пять минут второго. Он не сомневался, что время в телефоне поставлено точно по Гринвичу, поэтому, поколебавшись немного, решил прослушать речевую почту и заранее приготовил себя к переливчатому южному прононсу Ги.

Сообщения шли в обратном порядке, первое — более позднее: Саймон разглядел машину среди цифровых снимков… Алекс нетерпеливо удалил послание, даже не дослушав до конца, — с Саймоном он свяжется вечером. Следующим оказался коротенький милый привет от Люси, заставивший Алекса улыбнуться. Надо ей сразу же перезвонить. Непременно… Он снова поглядел на трубку: четыре минуты просрочено, если верить телефону, и семь — по наручным часам. Он еще постоял, размышляя, стоит ли прямо сейчас звонить Люси, но предпочел пока не занимать линию.

Прошло еще три минуты. Алекс все больше кипятился, злясь, что с ним играют, как с ребенком. Может, им наплевать на уговор? Тогда они и в два могут позвонить. Он уже посмотрел в сторону больницы, как вдруг телефон зазвонил. Глубоко вздохнув, Алекс ответил: «Да? Это Алекс Стаффорд…», но тут же сообразил, что пришло очередное речевое сообщение. Оно было отправлено в три минуты второго, и от угрожающей нотки в механическом голосе у Алекса все внутри сжалось: «Доктор Стаффорд, я позвонил в назначенное время. Напрасно вы испытываете мое терпение. Я сам найду вас. Если вы не достанете то, что я просил, я возьму то, что сочту нужным». И соединение прервалось.

Голос у адресанта был совершенно бесплотный. Алекс заново прослушал сообщение и проверил время отправления. Очевидно было, что они разминулись всего на минуту, самое большее — на две, и это привело его в отчаяние. Вероятно, ему позвонили, когда он разбирался с посланиями от Саймона и Люси. Большим пальцем Алекс пробежал по кнопкам, надеясь получить исходящий номер, но телефон его не зарегистрировал. Тогда он позвонил оператору с просьбой сообщить координаты последнего звонившего ему абонента, но результат и на этот раз оказался плачевным: номер был не установлен. Чувствуя, что теряет приобретенную годами медицинской практики выдержку, Алекс надиктовал на свой автоответчик новое сообщение — о том, что не всегда может принять звонок во время работы. На всякий случай он дал свой прямой служебный телефон. Может, хоть это их удовлетворит?

Он еще немного задержался, чтобы позвонить Кэлвину — у него наверняка есть их номер, — но на том конце никто не брал трубку. В замешательстве Алекс двинулся обратно в больницу с намерением оставить Эмме свой мобильник и попросить ее отыскать его сразу, как только ему позвонят на любой из двух телефонов, — а что они позвонят, он ни минуты не сомневался. Но затем у него в голове возникло более неприятное соображение, и Алекс перешел на бег.

— Срочно наберите мне номер отца! Если он в суде, пусть секретарь вызовет его любыми путями!

Эмма с изумлением проводила взглядом доктора Стаффорда, устремившегося в свой рабочий кабинет. Мобильник Люси по-прежнему стоял на автоответчике: вероятно, она еще не выходила из фотолаборатории. Преувеличенно спокойным голосом, способным ввести в заблуждение всех, кроме Амаля и Люси, Алекс надиктовал: «Когда получишь, сразу же позвони мне на работу. И никому не открывай дверь».

Затем он набрал домашний номер — может быть, она подойдет? Нет, никого… Он сник. Эмма, поймав его взгляд через стекло, покачала головой и подняла один палец, давая понять, что Генри в течение часа подойти не сможет. Алекс безмолвно встал, сдернул с вешалки пальто, потом застыл на мгновение, быстро обернулся, швырнул пальто на стул и стал лихорадочно просматривать адресный лист своего мобильника. Найдя нужный номер, он тут же вызвал его:

— Мелисса, слава богу!.. Это Алекс Стаффорд. Можете мне помочь?

* * *

Напечатав снимки с четырех пленок, Люси нашла свое второе «я» — девушку с виду немного младше ее самой, с пышной гривой кудрей, развевающейся по ветру на фоне моря. Да, одного взгляда было достаточно, чтобы уловить странное сходство между ними, отчего у Люси появилось ощущение, будто она смотрит на свой призрак. Очередная подружка Уилла? Ей показалось, что она уже видела это лицо в своих снах, но она тут же приписала это ощущение своей фантазии.

Впрочем, основное открытие ждало ее впереди, и Люси смогла оценить его важность, только придав снимку сильное увеличение. Сначала ей почудилось, что перед ней плитка с ключом от «дукати» — тем, который Уилл оставил в розарии. Так и оказалось, но вскоре она заметила, что ключ на фотографии совершенно иной. Рассмотрев его под лупой, Люси поняла, что запасной ключ Уилла занял место другого ключа, который хранился там раньше. Она увеличила снимок насколько это было возможно — так и есть! Прежний ключ, по-видимому, был копией ее версии — по крайней мере, форма и размер были те же, — но сделан из золота. Люси рассмотрела на нем инкрустацию и гравировку — рубин и некую эмблему. На головке ее собственного серебряного ключа с жемчужиной была изображена спираль, а здесь рисунок больше всего напоминал оленя — точно такого же, как на миниатюре, показанной ей однажды Алексом. Подумав о том портрете, Люси вспомнила слова Алекса о том, что в записках его брата тоже оказался набросок силуэта оленя.

Неожиданно в занавешенное окно громко постучали, и женский голос позвал ее по имени. Люси спешно навела порядок на рабочем месте и побежала по коридору к задней кухонной двери. Какая-то девушка подавала ей отчаянные знаки.

— Люси? Простите, ради бога, что беспокою. Я — Мелисса, живу тут, в деревне. Мне звонил Алекс, он очень просил вызвать вас из каморки. Вы не могли бы срочно ему позвонить?

Люси кивнула ей, приглашая войти, но Мелисса тут же ушла. Тогда она в смятении набрала по домашнему телефону служебный номер Алекса и попала прямо на него.

— У тебя все нормально?

— Просто прекрасно, — удивленно ответила Люси.

— Не хочу тебя пугать, но настоятельно прошу в окнах не мелькать и дверь никому не открывать. Когда папа получит мое сообщение, он немедленно приедет домой.

— Алекс, если бы я никому не открывала, Мелисса не смогла бы попросить меня позвонить тебе. Ты совсем как Саймон! Что случилось?

— Не знаю. Может, и ничего. Я поставил напоминание в телефоне, чтобы ненароком не пропустить их звонок. Потом меня срочно вызвали в операционную, но я вовремя спохватился — так мне казалось — и тем не менее прозевал звонок, пока слушал сообщения. Понимаю, я должен был выждать, но они и сами немного запоздали. Я им не доверяю. Уверен: следят они за мной, но вполне могут подозревать, что у тебя хранится оригинал ключа или еще что-нибудь интересное для них. К тому же от Кэлвина они могли узнать, что ты откопала документы здесь, у нашего дома. Люси, никуда не высовывайся, пока не увидишь папину машину, и пусть он лично посадит тебя в поезд. Я уже пытался дозвониться до Кэлвина и сейчас попробую еще раз, а тебе перезвоню через час — для собственного успокоения. Боже, Амаль там один в операционной! Пока!

Люси едва успела ответить, как Алекс отключился. Разговор с ним вывел ее из равновесия. Она взглянула на часы — почти полвторого. Люси заварила себе чаю, затем обошла разок вокруг дома. Кругом царила безмятежность, успокоительно пахло каминным дымком и цветами. Незачем было ее так тревожить… Люси стала убеждать себя, что Алекс опять перестраховывается. Подумав так, она снова заперлась в уединенном царстве Уилла и продолжила работу с того места, где бросила ее.

Она снова взглянула на разрисованную плитку. Выходит, Уилл поменял ключи — положил запасной ключ от «дукати» на место прежнего. Где же теперь этот прежний — у Роланда? Пока Люси перебирала готовые снимки в поисках интересных подробностей, время текло незаметно. Изготовив дубликаты к некоторым фотографиям, она заметила, что уже четыре часа, и, чувствуя собственную вину и тревогу за Алекса, тут же набрала его номер. «Люси Локет кошелек обронила…» — вертелось у нее в голове, пока в трубке раздавались длинные гудки: вызов был переадресован. «Китти Фишер нашла…» Кто такая эта Китти Фишер?[97]

Голос Эммы показался ей взволнованным: «Здравствуйте, Люси. Он просил меня отыскать его, если вы позвоните, но десять минут назад ушел из больницы по срочному делу. Звоните на мобильный, но он вряд ли возьмет трубку. Его сынишка попал в какую-то неприятную историю».

* * *

Люси вышла из такси у дома Алекса и привстала на цыпочки. В комнате с незанавешенными шторами горел свет; над высоким подоконником первого этажа Люси разглядела макушку Алекса. Встав на ступеньки подвальной лестницы напротив его окна, она увидела, что он сидит на диване и дремлет, неудобно склонив голову на плечо. Люси уже хотела позвонить в дверь, но потом передумала его будить и достала из пальто одолженные у Генри ключи. Неслышно отперев главный вход и дверь в квартиру Алекса, она услышала тихие аккорды симфонии Моцарта и немного успокоилась. Пока Люси бесшумно пристраивала в прихожей сумку, кошка пришла потереться о ее ноги — только тогда Алекс заметил ее присутствие. Он улыбнулся через плечо — на его лице были ясно видны следы сильного утомления — и заговорил едва слышно, но без тревоги в голосе, что Люси сочла за добрый знак:

— Я надеялся, что ты приедешь…

— Я звонила, — так же тихо прошептала она, — но ты отключил мобильник, и я решила, что лучше тебя не беспокоить.

Она прошла в гостиную и застыла: на руках у Алекса пристроился спящий Макс, вытянув ноги на диван. Эта картина застала Люси врасплох, вызвав у нее смешанное чувство умиления и сопереживания. На лбу у мальчика на месте глубокой ранки были наложены швы, нос был поцарапан, но в остальном ребенок выглядел умиротворенным. Люси прошептала:

— Боже мой, Алекс!.. С ним что-то серьезное?

— Нет-нет, все хорошо. Я отвоевал его у Анны, чтобы понаблюдать за ним, но больше из чувства вины, чем из-за реальной опасности. Он, конечно, вымотан, но зрачки и пульс в норме, и сознания он ни разу не терял. Я перестраховываюсь на всякий случай.

Люси оперлась рукой о кофейный столик и тихо отвела белокурую прядь с виска Макса.

— Он — вылитый ты… — не повышая голоса, произнесла она. — Расскажи, что произошло? Почему ты себя винишь?

— Его намеренно толкнули во дворе школы, когда он бежал навстречу Анне. Она видела, что прямо за Максом несется какой-то широкоплечий мужчина, и даже не сразу поняла, сильно ли ушибся наш сын. Это не случайность, хотя Анна так не считает.

После предостережения, сделанного ей Алексом накануне, Люси сразу сообразила, что он имеет в виду, и, хотя не разделяла его мнение, постаралась спросить как можно спокойнее:

— Почему же ты сам так в этом уверен?

— Из-за пропущенного звонка, — твердо сказал Алекс. — Тот бугай… Ты тоже говорила про тяжеловеса. Слишком много совпадений. Я сразу отвез сына к Кортни, так что швов Анна не видела. По дороге Макс рассказал мне, что тот незнакомец нарочно сшиб его, но маме он об этом не стал говорить. Ты сама понимаешь, все дело в том звонке, и они в точности сделали то, что обещали. Эти типы прекрасно знают, где мое самое уязвимое место.

Люси поглядела на него сочувственно.

— Я даже не принимал Макса и Анну в расчет, — продолжал Алекс, словно говоря с самим собой. — Они никак не участвуют во всей этой истории, и взять у них нечего. С тех пор как началась заваруха с документами, я больше беспокоился о тебе. Но я не собираюсь повторять ту же ошибку и найду аргументы, чтобы убедить Анну увезти Макса на несколько дней к ее родителям в Йоркшир. Надо устранить его с их дороги, пока не найдется посылка Уилла. — Он брезгливо поморщился. — Но ведь надо же было до такого додуматься, Люси, — напасть на ребенка! Что бы там ни было — что бы они ни требовали, — если мы это отыщем, я тут же все им отдам. Оно не стоит того, — решительно заключил он, взглянув на спящего Макса.

Люси, безотчетно покусывая нижнюю губу, посмотрела на отца и сына. Пока она готовила в кухне салат, Алекс отнес Макса в кровать, а когда вернулся, они принялись обниматься, чтобы почувствовать взаимную поддержку.

— Папа дал тебе ключи Уилла?

Люси уловила в его голосе некую неясную нотку и неловко кивнула:

— Ты не против? Мне было так неудобно, но он очень настаивал…

— Я сам ему предложил. И у меня есть для тебя еще один…

Алекс вынул из кармана пальто конверт со сломанной печатью и вложил ей в руки, предоставив изучать его содержимое, а сам отправился выбирать новый CD-диск для прослушивания. Обернувшись к Люси, он увидел, что она в замешательстве рассматривает посылку.

— Когда это пришло?

— В субботу — точное время не скажу.

Люси тихо выдохнула, сложив губы трубочкой, и Алекс пояснил, подняв брови:

— Так они показывают нам, что могут достать нас когда угодно и где угодно. Ты напечатала что-нибудь пригодное для передачи этим типам?

Люси кивнула. Пока она сервировала стол, Алекс достал из холодильника бутылку и расставил бокалы. Она рассказала ему о снимке, где Уилл сфотографировал плитку с другим, золотым ключом, а затем решилась наконец задать Алексу очень волнующий ее вопрос.

— Значит, ты решил, что когда мы найдем ключ в пару к моему серебряному и оригиналы манускриптов — если найдем, конечно, — то мы просто все отдадим им и прекратим поиски? Откажемся от надежды самим получить ответ?

Алекс помолчал, понимая, куда клонит Люси: его мать пошла на значительные жертвы, создав благоприятные условия для хранения ключа и оставшейся части документов; несомненно и то, что многие поколения женщин в их семействе берегли это тайное сокровище до неких лучших времен. Но за него — или из-за него — погиб Уилл, а это в расчет не входило.

— Моя мама такого не ожидала. Уилл, Макс, угроза нашему с тобой счастью… Ты же знаешь, Люси, что я обо всем этом думаю. Я понимаю, сама история очень любопытна, иначе зачем им проявлять к ней столько внимания? Но никакие фамильные ценности, пусть даже это сокровища, в моих глазах не сравнятся по стоимости с дорогими мне людьми. Мы должны это отдать. Я в лепешку расшибусь, но завтра ни за что не пропущу их звонок и вручу напечатанные тобой снимки — счастье, что так мы можем выиграть время и разыскать остальное. Больше ничего поделать нельзя. Я хочу поскорее от них отвязаться.

— Алекс…

Собираясь ступить на зыбкую почву, Люси тщательно подбирала слова. Она понимала, насколько он не расположен к этому разговору, особенно после недавних событий, но у нее были свои доводы, которые невероятно много для нее значили.

— Наверное, понять такое нелегко… даже мне, уверяю тебя, неловко поднимать эту тему. Но если бы не гибель Уилла, меня бы не было в живых. И Уилл не стал бы тем, кем не был раньше. Если уж твоя мама так тщательно сохраняла это наследство, то, разумеется, не из-за каких-то глупых шарад в рукописях.

Алекс слушал ее доводы без раздражения, его трогала несвойственная ей страстность. Он и раньше знал, что Люси необыкновенно сильно все переживает, но часто подавляет эмоции и что она, подобно ему самому, привыкла тщательно скрывать проявления чувств от посторонних глаз. Люси же поняла, что взволновала Алекса своим обращением, и решила не оставлять ему времени на раздумья.

— К тому же, — добавила она, — Бруно поплатился свободой и даже жизнью за свои принципы. У Данте говорится об особом месте — о преддверии ада, предназначенном для людей, слишком слабых нравственно, из-за чего они не выступали открыто против несправедливости, скрывали собственное мнение и тем самым увиливали от жизненно важных решений. Эти неопределившиеся, колеблющиеся души были ему жалки, потому что за свою жизнь они не заслужили ни позора, ни похвалы.

— «Их свергло небо, не терпя пятна. И пропасть Ада их не принимает, иначе возгордилась бы вина»?[98] — едва заметно улыбнулся Алекс.

Люси ответила на улыбку и кивнула:

— Среди твоих соратников нравственных трусов не водится. Люди твоего уровня скорее встанут и примут на себя удар — и ты не исключение. Так или иначе, разве нашего желания достаточно, чтобы дружки Кэлвина от нас отвязались? — Она взглянула на него, не ожидая ответа. — Как он оценил последнее происшествие?

Произнося это слово, Люси не сумела сдержать горечи.

— Он весь вечер где-то пропадает. Шан не знает, куда он подевался.

Немного поколебавшись, Люси предложила:

— Алекс, давай я завтра возьму твой мобильник и отвечу на их звонок — в любое время. Мне уже не нужно, чтобы возле меня постоянно дежурила неотложка. Поручи это дело мне. Я уже встречалась с ними. И я их не боюсь, правда.

— Правда?

Улыбка у него на этот раз не получилась: ее героически-непоколебимый Алекс сегодня вечером превратился в задетого за живое человека, ведь обидчики избрали целью его любимого сына. Видя перед собой лишь тень прежнего Алекса, Люси ответила как можно мягче, чтобы его успокоить:

— Хамов? Нисколько. Я выросла в обществе одной подобной личности — моей бабки. Наверное, из-за нее и мама сбежала. Эта могла напугать похуже любого «вознесенца».

Алекс попытался рассмеяться, и Люси улыбнулась:

— По-настоящему я боюсь только одного: поставить свое счастье в зависимость от другого человека, отдать себя на волю страсти…

Он запустил пальцы в ее волосы, пытаясь перенять хоть немного ее уверенности:

— До сих пор?

Люси задумчиво кивнула. Прошло всего трое суток с тех пор, как она в одиночку блуждала по шартрскому лабиринту, а Алекс оставался здесь с Максом, но после тех памятных выходных подавляемые ею всю жизнь эмоции прорвались наружу, вдруг изменив комфортный климат их взаимоотношений. Совсем недавно любой пустяк не казался ей таким значимым, но теперь неожиданным образом буквально все обрело для Люси некий смысл. На протяжении нескольких месяцев их взаимное притяжение не давало ей думать ни о чем другом, кроме Алекса, — теперь же ей приходилось бороться с закоренелой привычкой держать сильные чувства за семью замками. Угадав ее страхи, Алекс не позволил ей вернуться в свою скорлупу. Он потянулся к ней всем существом и поцеловал, разряжая тягостную атмосферу.

— Останься… — попросил он.

— Не могу, — глубоко вздохнула Люси и для пущей убедительности покачала головой. — Это неудобно. Ты должен ежечасно проверять самочувствие Макса.

Алекс не нашелся что возразить.

— Тогда завтра?

Он кивнул, но тут же вспомнил:

— У меня в шесть лекция. — Он все еще пытался усмирить желание. — После нее поужинаем?

На том и порешили. Люси пришлось сделать над собой значительное усилие, чтобы встать. Она указала на сверток на кухонном столе:

— Я напечатала две пачки дубликатов. Если будет настроение, взгляни на новые документы — там тоже хватает загадок, позапутанней, чем в лабиринте.

Понимая, что Алекс вот-вот готов отказаться от поисков, она печально улыбнулась. Прав ли он будет, бросив все на произвол судьбы? Хотя, конечно, ситуация уже стала опасной…

— Пока ты не ушла… — Алекс поймал Люси за руку и повел ее к столу в своем кабинете, окна которого выходили в садик за домом. — Посмотри, что сложил Макс из первой пачки документов перед тем, как я полетел во Францию искать тебя.

Люси не верила своим глазам: семилетний умник придал их головоломке новое видение — составил рисунок из узора на обороте страниц так, как до него никто не догадывался сделать. Теперь стало очевидно, что не хватает ровно половины изображения. На фоне чего-то похожего на лабиринт виднелась часть чьего-то лица.

— Похоже, если бы у нас были подлинники второго комплекта манускриптов, мы смогли бы отыскать верный путь, пройти все витки и попасть в самую середину.

Алекс показал ей на карандашную линию, которую проложил Макс в видимой части лабиринта.

— Да, верно говоришь: нам нужны подлинники. Уилл сфотографировал только одну сторону. Но какой же выдумщик этот Макс! — удивленно покачала головой Люси. — Умница! Весь в папу! — Заметно было, как она горда за них обоих. — А мне и в голову не приходило придавать значение рисункам на обороте. Смотри, лодка! Она не напоминает тебе…

Ей даже не пришлось заканчивать вопрос: Алекс тоже узнал барку из их путешествия на яхте. Люси легко провела пальцем по излучине реки на рисунке, служившей частью хитроумного узора.

— А вот тот, кто идет по лабиринту. Знаешь, Алекс, мне становится не по себе…

Он рассеянно кивнул; Люси поняла, что его мысли пришли в полный разброд — как ей показалось, от попытки собрать изображение воедино. Тогда она рискнула вернуться к прежней теме:

— Видишь, как далеко мы продвинулись. А теперь скажи честно: можем ли мы все бросить и преспокойно уйти? Мы с тобой выкопали документы, которые сотни лет пролежали под землей. Уилл отыскал вторую их часть. И мне никак не удается разубедить себя в том, что эти бумаги только нас и ждали. У меня даже есть причины думать, что они предназначены лично мне. — Заметив его замешательство, Люси поспешно добавила: — По крайней мере, просмотри хотя бы увеличенные копии. Там для твоего математического ума найдутся очень занимательные ребусы.

Направляясь к дверям, она вдруг обернулась и с любопытством спросила:

— Алекс, в какой день умерла музыка?

Он удивился:

— Ты о песне?[99]

Она утвердительно кивнула. Алекс все еще не понимал:

— То есть когда случилась авиакатастрофа?

Люси утвердительно улыбнулась.

— В феврале?

— Хм, — удовлетворенно кивнула она. — Приятного прочтения.

Легко коснувшись его губ, Люси выскользнула за дверь, боясь, как бы решимость не покинула ее окончательно.

26

Утренние лучи подсветили тонкий слой пыли, осевшей на инструменте. Шан открыла крышку и вдохнула запах древесины. Вчера вечером она призывала Уилла явиться ей; ее желание видеть его было таким нестерпимым, что Шан не сомневалась — он придет и сядет за фортепиано. Свернувшись клубком в кресле и выпив изрядное количество вина, она долго ждала, наблюдала и прислушивалась — далеко не впервые. Но Шан не была Хитклиффом, а Уилл не был Кэтрин.[100] Как и прежде, ничто не нарушало безмолвия. Теперь она жалела, что не умеет играть и не может оживить звуки, которые оставил здесь Уилл. Шан захлопнула крышку и, раскинув руки по верху инструмента, прижалась к нему лицом. Она взывала к тишине, силясь извлечь из нее хоть одну ноту. Где же те ангелы, которые приходят к тебе в беде, стоит только позвать? Кэлвин рассказывал о них после гибели Уилла; она верила ему, но почему-то ни один не откликнулся на ее зов. Даже слез не было.

Каким глупым капризом было дуться на него за музицирование! Ей казалось, что Уилл прячется от нее в этом фортепиано. Только теперь Шан поняла, что так он предавался размышлениям и озвучивал переживания, когда слова становились бессильны перед реальными ощущениями. Бывало, возвратившись из очередной заграничной командировки, Уилл целыми днями перебирал клавиши — и молчал. Тогда между ними словно вырастала стена, хотя их сексуальные отношения ничуть не страдали. Отодвинувшись в тень и извлекая горьковато-сладостные аккорды, Уилл вдруг замечал ее растерянность и без слов уводил в спальню. Шан знала, что соперницы у нее нет, но все же ей был заказан доступ в те места, по которым в такие моменты блуждал Уилл. Сама она мало заботилась об эмоциональном климате между ними и рисковала напропалую — до тех пор, пока пакт о ненападении не начал трещать по швам. Шан не умела переводить молчание на доступный ей язык.

Теперь смерть Уилла предстала в новом свете. Неужели и Шан сыграла в ней свою роль? Прошлым вечером звонил Алекс, и из его слов выходило, что коллеги Кэлвина причастны к происшествиям с Люси и Максом. Никаких прямых намеков Алекс не делал, но его наводящие вопросы возбудили в Шан подозрение, что и авария, погубившая Уилла, также как-то связана со всем этим.

Шан пришла в ужас. Она была вовсе не глупа и знала это, но теперь приходилось признать собственное опасное легкомыслие, и от этого открытия деться было решительно некуда. Впервые после трагедии с Уиллом Шан почувствовала себя совершенно одинокой, и сейчас потеря казалась ей даже более тяжкой, чем прежде. Отзвуки их былых ссор жестоко терзали ее.

Звонок домофона зажужжал резко, словно потревоженная оса. Шан вскочила. Кэлвин! Но стоит ли ему открывать? Может, лучше сидеть здесь взаперти с призраком Уилла? Сомнения в порядочности Кэлвина охватили ее с новой силой. Не слишком ли много она ему выболтала? Дорожит ли он ею хоть сколько-нибудь или она для него лишь способ добиться цели? Не поступила ли она опрометчиво, рассказав ему о жизни и родне Уилла?

Позвонили снова, на этот раз более настойчиво. Шан открыла форточку и незаметно осмотрела залитую солнцем площадь Рэдклиф. Ей показалось, что внизу царит подозрительное безмолвие. Темно-зеленая «ауди» с откинутым верхом была припаркована явно впопыхах. Шан поспешно подбежала к домофону, открыла внешнюю дверь, затем свою и принялась ждать.

Когда он наконец взбежал к ней по длинной лестнице, Шан не смогла сдержать горячую слезу, вслед за которой покатились еще и еще. Алекс стиснул ее в объятиях и захлопнул дверь.

— Кому, как не тебе… — бормотала она, прижимаясь лицом к его черному льняному костюму.

Алекс взял Шан за подбородок.

— Я так и думал, что ты переживаешь. Я сейчас подвозил Макса и решил: дай-ка проверю, как ты… — Он обхватил заплаканное лицо Шан ладонями, взглянул ей в глаза и нахмурился: — Что у тебя было вчера на ужин — бутылка «Сансера»?

«А что кроме нее?» — подразумевал его вопрос. Шан скривила рот: Алекс уже два или три раза становился свидетелем ее кризов.

— Шан, послушай меня! Макс уже в норме — сегодня утром он выглядел просто молодцом и с гордостью собирался показать одноклассникам свое героическое ранение. Мне кажется, они сделали это нарочно — чтобы предупредить, но вовсе не навредить. Не обвиняй себя: не в твоей натуре видеть кругом одних прохиндеев. И все же мне очень нужен Кэлвин. Надеюсь, он прояснит хоть что-нибудь. От него по-прежнему ни звука?

— Вообще ничего. Я даже звонила в общежитие его колледжа. По сотовому он не отвечает, а в квартире никто не берет трубку. Неужели все уже разъехались на Пасху?

Видя, как недоверчиво качает головой Алекс, она призналась:

— Мне даже страшновато за него.

— Что ж, может, ты и права…

Алекс задумался. Если они сочли, что у Кэлвина есть потаенные мысли относительно их «крестового похода» или служения их идеологии, его положение могло оказаться весьма незавидным — в зависимости от того, насколько он осведомлен об их замыслах. Но не следовало отвергать и предположение, что Кэлвин — виртуозный посредник, убедивший Алекса отдать своим сообщникам ценные рукописи Джона Ди под предлогом заботы о Люси, что позволило им без лишних осложнений завладеть добычей. Алекс до сих пор не мог определить для себя, каковы истинные симпатии троюродного брата. Саймон предполагал наличие оппортунистической подоплеки в отношениях Кэлвина к своим пособникам и их идеям, но все же тот вполне мог оказаться действующим членом партии «вознесенцев». Ни одним из этих соображений, впрочем, он не стал делиться с Шан.

— В последний раз ты общалась с ним в субботу. И что, с тех пор ни слова?

Она энергично замотала головой, так что локоны выбились из прически:

— Перед этим мы поссорились, и он заявил, что хочет остаться один на денек-другой. Раньше он так никогда не делал. Мы встречаемся уже восемь или девять месяцев, и я сказала бы, что это совсем не в его характере. Но вероятно, я недостаточно хорошо его знаю. Возможно, Кэлвин догадался, в каком я сейчас смятении, и самоустранился.

Алекс задумчиво взглянул на Шан, неуверенный в ее истинных чувствах к Кэлвину.

— Послушай, я плохо припарковался и уже опаздываю на работу, но за тебя я волнуюсь. Если нужно, чтобы я остался, то я позвоню и объясню, что у меня экстренный случай. Или же я могу звонить тебе время от времени.

Шан встретила взгляд его глаз — зеленых, а не светло-карих, как у брата, — и не сдержала улыбки: их неистощимая энергия не раз служила ей источником бодрости.

— Алекс, я как-нибудь справлюсь, а ты поезжай в свою больницу. Если что-то прояснится, я позвоню. И вообще, спасибо, что заглянул. Мне это было очень нужно.

— Ладно, потом поговорим. Сегодня я в колледже, а потом ужинаю с Люси. Но если нужно, звони. И выпей воды. Алкоголь обезвоживает, к тому же это сильнейший депрессант. Мне кажется, до вина было что-то еще?

Незаметно оглядывая кофейный столик в поисках отгадки, Алекс ждал, что она вспылит или проворчит что-нибудь, но Шан не приняла приглашения к откровенности, и он передумал читать ей нотацию.

— Приготовь себе что-нибудь на завтрак, а потом ложись в постель. Сегодня ночью ты забыла выспаться. — Он обнял ее на прощание и уже собирался идти, как вдруг обернулся: — Поужинаешь с нами завтра вечером? Ты не занята?

— Нет, конечно, если Кэлвин не появится.

— Тогда приходите оба. Я приведу Люси, и все вместе отправимся в какое-нибудь классное местечко. Она будет рада увидеться с тобой, а мне надо побеседовать с Кэлвином. Если к тому времени ничего не произойдет, мы подумаем, что делать. В любом случае я сначала позвоню, а зайдем мы за тобой примерно в семь.

Алекс не желал слушать никаких возражений. В мае он навестил ее через час после того, как Уилл возник на пороге его квартиры, чтобы сообщить о разрыве с Шан. Тогда Алекс испугался, как бы она в одиночку не натворила чего. Он застал ее в самом мрачном отчаянии, о чем, впрочем, не стал говорить Уиллу. Сегодня Шан, казалось, превзошла себя прошлогоднюю, и Алексу больших трудов стоило сохранить невозмутимость, чтобы она не догадалась о своем плачевном виде. За ней теперь был нужен глаз да глаз. Шан вообразила себя жертвой обмана и могла в любой момент слететь с катушек.

* * *

— Владелец обладает дипломатическим статусом — вот все, что смог уточнить Джейми Мак. Руки у него связаны, и он, разумеется, не вправе соотносить эту машину с каким-то конкретным преступлением. Это запретная зона — до тех пор, пока не появится что-то конкретное. Сейчас нам известно только, что номера у машины римские и дипломатический статус у владельца французский.

Саймон рвал и метал. Он рылся в бумагах на столе Люси, в который раз изучая снимки, напечатанные с цифрового фотоаппарата Уилла, и наконец швырнул их обратно на стол поближе к Люси, как бы приглашая ознакомиться.

— А мое похищение не в счет?

— Ты не настояла на доследовании, а полицейский рапорт, как назло, куда-то запропастился. Очень удачно все сложилось.

— Мы просто вынуждены были уступить их требованиям не связываться с полицией. Наверное, зря Алекс так осторожничал. Значит, теперь к ним не подкопаться?

— Черта с два! Найдем слабинку и у этих! Попробуем достать их по другим каналам, вот и все дела.

Люси наконец бросила попытки закончить редактуру сценария. Надолго застрявший на мониторе текст был давным-давно закрыт скринсейвером, и она решила, что совершенно бесполезно сражаться с отвлекающими моментами. Зарывшись в лавровые листья Алекса и розы Дианы, ощущая незримое присутствие обладателя лаймового аромата, она не сразу заметила неожиданного посетителя. Саймон, завидев Люси, сорвался с дивана в холле постановочного офиса, и ей пришлось заверить его, что телом она на работе, а душой — где угодно. Ему, видите ли, не терпелось переговорить с ней сию же минуту с глазу на глаз, а не по телефону, и Люси, честно говоря, даже порадовалась вторжению.

— Как ты думаешь, Саймон, кто все-таки их финансирует? — заговорщицки понизив голос, спросила она.

— Колледж? Пожалуй, тут наши предположения сходятся. Его выпускники прибрали к рукам немало должностей при нынешнем политическом строе. Я уже прорабатываю эту версию. Но каким боком, черт возьми, причастен ко всему этому Кэлвин? Он изобрел для себя лазеек больше, чем сам Гудини!

Мобильник у Люси зазвонил так неожиданно, что она подскочила на месте. Она ждала звонка, но на телефон Алекса, а сигнал подала ее собственная трубка. Люси ответила на звонок, метнув на Саймона неловкий взгляд, но «Доброе утро» на другом конце линии несказанно обрадовало ее.

— Да-да. Все ли сегодня цветут и пахнут?

— Макс пребывает в лучшем виде, а вот Шан окончательно расклеилась. Я ее проконтролирую. Судя по всему, вчера вечером она накачалась чем-то куда покрепче вина, но у меня не хватило духу сегодня утром снять с нее за это стружку. Шан пытается винить себя в недавних событиях, и совершенно напрасно. А у тебя как?

— Бедняжка Шан… Пока ничего, Алекс, гробовое молчание — если не считать Саймона, конечно. Он завалил мне снимками весь рабочий стол и тратит уйму сил на то, чтобы нарушить мою здоровую диету и протестантскую трудовую этику.

— О, брось ты это! Скушай печенюшку! — заревел Саймон нарочно, чтоб услышал Алекс.

Тот лишь рассмеялся:

— Думаю, на тебя можно положиться. А звоню я потому, что для меня кое-что вдруг прояснилось по поводу тех двух числовых квадратов. Один был в документах из первого тайника — помнишь? — а другой мы обнаружили под плиткой. Думаю, ты и сама догадалась, что оба они магически связаны с числом «тридцать четыре». Более древний из них известен под названием «таблицы Юпитера». Скорее всего, Ди использовал его для своих ангельских заклинаний, особенно слова вокруг этого квадрата — имена Господа или ангелов, необходимые для начертания магического круга. Ночью, пока я сидел с Максом, я перешерстил эзотерические книжки, которые были у Уилла. Оказывается, в старину считали, будто планетарное воздействие Юпитера и Венеры уравновешивает меланхолию, вызываемую Сатурном, а Сатурн, в свою очередь, покровительствует ученым в их размышлениях и магических ритуалах. Очевидно, что «таблица Юпитера» помогала им заручиться присутствием Господа. Историк Фрэнсис Йейтс[101] полагает, что именно по этой причине Дюрер изобразил ее на гравюре под названием «Меланхолия», где алхимик проводит ночь за ангелологической практикой, забыв о мирских удовольствиях. Таблица уберегает мага от чрезмерного увлечения волшбой и сохраняет в равновесии его рассудок, то есть защищает его силой Юпитера. Звезда на плитке тоже имеет отношение к числу «тридцать четыре». Выяснилось, что в древности ему приписывали магическую силу. Считалось, что оно имеет отношение к Богу и к золотому сечению. Это одно из чисел Фибоначчи.[102] Мне даже интересно, сколько отсылок к нему содержится в наших головоломных манускриптах.

Заинтригованная Люси осадила нетерпеливого Саймона, погрозив ему пальцем, и спросила:

— Ты думаешь, это число и есть отгадка?

— Да. Недаром Данте выбрал его как общее количество глав для своего «Ада». Между прочим, цитата на плитке под звездой — это последние слова его «Ада». Ты понимаешь, Люси? Эта фраза завершает тридцать четвертую песнь. Само же число — своеобразная ось мироздания и символ человеческого претворения, превращения человека в бога, если уж на то пошло. Поэтому я считаю, что оно служит нам отгадкой. Прочитай хорошенько текст об эмалях и живописных миниатюрах — там есть подсказка. И другой тоже — о «девочке из штата смерчей» и покрове Богородицы. В нем тоже прослеживается связь с числом «тридцать четыре». А если не найдешь, — лукаво усмехнулся Алекс, — можешь купить мне что-нибудь на ужин в качестве поощрения: ты ведь теперь независимая девушка и сама зарабатываешь! Между прочим, последний отрывок напечатан на старой бабушкиной машинке «Оливетти». У нее примечательный шрифт, и я сразу его узнал.

— «"Любопытно", — сказала Алиса». — Люси решила на всякий случай прозондировать почву. — Судя по всему, ты изрядно покорпел над снимками. Делаем вывод, что ты решил не передоверять поиски третьим лицам?

— «"Любопытно", — сказала Дороти», — так уместней выразиться в нашем случае. Думаю, ты обратила внимание, сколько там встречается «дочерей короля». Да, я тоже заинтересовался. Все, убегаю. Позвони, когда будут новости. Эмма клятвенно обещала тут же мне просигнализировать.

Люси порылась в кипе снимков, извлекла из нее два — те, о которых говорил Алекс, и положила их перед Саймоном:

— Вот, вникни. Алекс говорит, что где-то здесь присутствует число «тридцать четыре» и что его бабушка сама сочинила — или перепечатала — вот это. В любом случае печатная машинка точно ее. Моя гордость будет сильно ущемлена, если мы с тобой не отыщем связи.

Саймон проглотил остатки кофе и склонился над столом, разглядывая снимки с текстами.

— Взгляни сначала на этот отрывок — о смерче, девочке и покрове Богородицы. Может, это как-то связано с жизнью кого-нибудь из святых? — Люси начала ворошить в памяти сведения о ранних христианских мучениках, полученные за время ее католического воспитания. — Или в тридцать четвертом году новой эры произошло некое событие, имеющее отношение к Вознесению?

Саймон прочитал вслух:

— «История штата записана на его флаге, и начало всему — на шелке того же оттенка, что и покров Богородицы». Что ж, слово «штат», по-моему, вполне современное. Конечно, тут может быть дюжина всяких вариантов, но, скорее всего, речь идет о Соединенных Штатах. А какого цвета покров Богородицы?

— Странная вещь, — оживилась Люси. — В Шартре хранится накидка Девы Марии, которая будто бы была на ней, когда родился Христос. Я ее сама видела — это настоящее сокровище. Она белая, но в истории искусства Марию принято изображать в голубых одеждах, символизирующих небеса, поскольку Она их царица. Платье же или собственно облачение может быть и красным — в общем, сам делай выводы.

— Мне все ясно, как ночь, Люси: ты предложила мне на выбор аж три цвета — красный, белый и синий. Чем не коллекция флагов для саммита! Там дальше говорится о смерче — как насчет него? Это ведь что-то типа торнадо?

Они хором прочитали:

— «Девчушка, оказавшаяся на пути смерча, поглядела вверх, на надвигавшийся ураган. Разыгралась настоящая буря. Если бы не погода, то и сама повесть никогда бы не началась! Аромат апельсиновых соцветий — словно тропинка через поле подсолнухов, один из которых сорвали и поместили в самый центр. Булыжная кладка того же цвета, а туфельки — нет».

— Давай начнем с подсолнуха.

Люси ввела слово в поисковик на своем компьютере, и Саймон стал просматривать полученные результаты.

— Начало цветения приходится на июль… Одиннадцать разновидностей подсолнуха произрастаете… Канзасе! Так, интересно. Здесь говорится, что это символ штата. Присвоен в тысяча девятьсот третьем году.

— Подсолнухи желтого цвета, значит, булыжная кладка тоже желтая, — вдруг осенило Люси, и она немедленно схватилась за мобильник.

Саймон тут же занял ее место за компьютером и задал новый поиск.

— Но туфельки по цвету отличаются… — размышляла вслух Люси, ожидая соединения. — Потрясающе: ты отвечаешь на звонок собственного телефона. Послушай-ка, в каком году родилась твоя бабушка?

— Люси! Я могу сказать, когда день рождения у моего сына, у тебя, у моей мамы… Но я же не фокусник, чтобы добывать из головы даты, как кроликов из шляпы!

— Все же попытайся.

Люси давала понять, что настроение у нее игривое и так просто от нее не отвяжешься. Алекс начал вслух прикидывать:

— Мама родилась в тысяча девятьсот сорок втором. Она — старшая дочь… до нее еще были сыновья. Потом война… бабушке, наверное, тогда было тридцать восемь или тридцать девять. Я думаю, год этак…

— Тысяча девятьсот третий?

— Похоже на то. А что такое?

— Обожди до обещанного мне ужина. Пока. — Она повесила трубку. — Ты слышал, Саймон? Дорожка ведь была вымощена желтым булыжником? А туфельки на самом деле — ярко-красные тапочки. Дороти из «Волшебника страны Оз»! Но я до сих пор не поняла, при чем тут покров Богородицы и число тридцать четыре. Бабушке Алекса было больше лет, когда у нее родилась его мама.

— Ага, вот… — Саймон развернул к ней монитор, чтобы показать свои находки. — На флаге Канзаса изображен подсолнух на фоне синего шелка — вот тебе и цвет плаща Богородицы. А сколько в нем звезд, Люси?

— Я что, считала? — Она засмеялась и принялась водить пальцем по строчкам. — В созвездии тридцать четыре звезды.

— Здесь говорится, что Канзас — тридцать четвертый штат, принятый в США, а также, как ты сама быстренько сообразила, родина «Волшебника страны Оз». — Он окинул ее самодовольным взглядом, точь-в-точь как кот, выманивший пса из его любимого кресла. — Сдается, душка, что сегодня Алекс платит за ужин. Попроси повести тебя к Гордону Рамси.[103]

Они принялись читать отрывок дальше.

— «Дама, разъяснившая, что они такое, одержала над сестрой верх в испепеляющем финале, но записал это все мужчина, и мы не знаем в точности, насколько хорошо он уловил суть. Прочувствовал ли он в самом деле, что в гостях хорошо, а дома лучше, — или же он стремился, чтобы девочка в венке из цветов просто спела песенку?»

— Это про фильм и про книгу. Гленда была доброй феей, а злой, видимо, ее сестра. Дороти вернулась к тетушке Эм со словами «в гостях хорошо, а дома лучше». Все остальное — сплошные загадки, правда, Саймон?

— Да, странно… Вообще-то этот кусочек напомнил мне о сестрах Уильяме и их «испепеляющем финале». Их отец позднее подробно описал их судьбу.[104] Но твоя версия более правдоподобна, особенно учитывая все вышеназванное, и Канзас в том числе.

Но сдаваться он не собирался и снова погрузился в чтение, пока Люси размышляла о чем-то другом.

Гленда, бесспорно, дала дельный совет, но, что и говорить, сами владения принадлежали Волшебнику. Здесь напрашивается аналогия… Моряк рассказывает, как корабль плыл к югу при хорошем ветре и тихой погоде, пока не приблизился к экватору…

— Последнее взято из Колриджа, Люси. «Поэма о Старом моряке».

Саймон продолжал вчитываться в текст, ища в нем логические связи, как вдруг заметил застывшее лицо подруги и резко отложил документ:

— Ты что, увидела призрак?

— Саймон, откуда им было знать? Ведь это написано много лет назад… Речь о Кэлвине — ты помнишь, где он только что отучился?

Она сильно побледнела и произнесла в унисон с Саймоном: «В Канзасе!», но их возглас был тут же заглушён отрывистым звуком. Звонили на мобильник Алекса.

Люси перевела дыхание, спокойно взяла трубку и ледяным тоном ответила:

— Люси Кинг слушает.

— О, какая приятная неожиданность! Вы на пару дней выпали из нашего поля зрения.

С ней разговаривал ее вынужденный компаньон по пятничному вечеру. Люси отметила для себя информацию, которую он только что — возможно, непроизвольно — выболтал.

— Очень недальновидно с вашей стороны было ссориться с доктором Стаффордом. То, что вы совершили вчера, — большая глупость. Мне вы показались человеком, не чуждым некоторой утонченности.

Люси, предполагавшая в американском французе немалое самомнение, решила проверить, насколько она права.

— Мой помощник, с которым вы уже имели удовольствие познакомиться, бывает грубоват при исполнении указаний. И вам стоит это иметь в виду — на всякий случай.

— А я-то считала, что вы можете лучше управлять вашими подчиненными. — Люси заметила, что Саймона впечатлило ее самообладание, и это придало ей еще больше уверенности. — Итак, давайте договоримся. Даже не помышляйте добиться чего-то без доктора Стаффорда. Вы и сами знаете, что он — неотъемлемое звено ваших поисков и вплетен в ткань всего повествования. Вы не можете просто взять и безболезненно его устранить. Если бы у вас хватило сообразительности на то, чтобы разрешить хотя бы одну из загадок, вы бы давно поняли, что в ваших интересах сотрудничать с ним, а не избавляться от его участия.

— Веское замечание, мисс Кинг. Но не надо недооценивать и наше влияние. У нас очень длинные руки.

— Что же, посмотрим, хватит ли их длины, чтобы почесать собственную спину. Вы готовы обсудить план действий?

Саймон ухмыльнулся: собеседник Люси встретил в ее лице достойного соперника.

* * *

Резкий прозрачный воздух явственно пах солью. В уходящей вдаль перспективе выделялась зеленая полоска, кое-где тронутая желтым — начинали цвести нарциссы. Узкая песчаная перемычка отделяла их от широкого пояса синеватых всходов, испещренного белыми пятнышками. С веранды сквозь аллею в саду виднелось море, и именно здесь Фейт Петерсен расположилась с кофейником, накрытым стеганым колпаком: нельзя было упускать возможность пообедать с сыном на свежем воздухе в такую прекрасную погоду. Удобно устроившись в плетеном кресле и накинув себе на колени лоскутное одеяло, она спросила:

— Ты хочешь сказать, что через две недели на Пасху тебя не ждать?

Кэлвин на мгновение задержал взгляд на надутом ветром парусе, видневшемся вдали, и зажмурился от ослепляющего буйства цвета.

— Обещаю приложить все силы, но у меня в Лондоне есть дела, и я пока не знаю, как они будут продвигаться. У меня есть определенные обязательства по моим исследованиям.

— Я надеялась, что ты привезешь к нам ту девушку, Шан, и мы с ней познакомимся. У нее очень приятный голос. Ты уже столько времени с ней встречаешься… Это у вас серьезно?

Фейт нарочно вызывала сына на откровенность, не надеясь, что он сам проговорится. Кэлвину шел четвертый десяток, он был недурен собой — чем не выгодная партия? Тем не менее он до сих пор не изъявлял никакого желания остепениться и никого не впускал в свою жизнь. Одна из ее ближайших подруг даже усомнилась, та ли у него сексуальная ориентация, чем повергла в размышления саму Фейт. Кэлвин ничем не помогал ей прояснить ситуацию и скрытничал по-прежнему.

— Посмотрим. — Он явно хотел сменить тему. — Мама, ты никогда не задумывалась над тем, что, поскольку Диана умерла, не оставив после себя дочерей, теперь именно ты должна владеть тем ключом? Ты не говорила с ней об этом?

Фейт сразу заметила, что Кэлвину не дает покоя какая-то мысль, и за обедом терпеливо ждала, пока он сам выскажет ее. Такой резкий поворот в беседе был не в его натуре, и она почувствовала, что сейчас он признается в цели их встречи.

— Загадочная история, правда? Тайны всегда вызывают у людей желание узнать побольше. Но по правде, Кэлвин, этот ключ никогда и никоим образом нам бы не достался. — Фейт с любопытством взглянула на сына. — А ты сам уже видел эту легендарную вещицу? Мне всегда было интересно, насколько она красивая и ценная.

— Она совершенно обыкновенная, с моей точки зрения, хотя в руках я ее не держал. В любом случае, — настойчиво гнул свое Кэлвин, — ты или бабушка — ближайшая родня по женской линии, тогда почему же ключ не мог по праву достаться одной из вас?

— Да нет же! У Дианы были братья, и у одного из них имеется дочь. Она и могла стать наследницей. Впрочем, в таком деле всегда присутствуют и другие соображения…

— Понимаю, но если ключ переходит именно по женской линии, тогда следующей прямой его обладательницей должна была стать дочь Дианы, а косвенной — внучка, которая родится у одного из ее сыновей, так ведь? Меня интересует и другой, пока непостижимый для меня вопрос — сельское имение в Англии, где выросла наша бабушка. Почему его в свое время не поделили между наследниками?

— Ты чувствуешь себя обделенным? Я бы не сказала, что ты сильно нуждаешься. Твой дед оставил нам все свое имущество и немалый доход от летних дач здесь, на острове Нантакет.

— Скажем так: я просто заинтригован. Я уже рассказывал тебе, что они нашли коллекцию документов Джона Ди под деревом в саду фамильного имения, поэтому и хочу до конца прояснить вопрос о наследстве. И еще слух о проклятии — ты можешь его растолковать как следует?

— Обсуждение вопроса о будущей наследнице и о ключе всегда было приватным, к нему допускались только непосредственно заинтересованные члены семейства. Думаю, Диана не слишком откровенничала даже с собственными сыновьями, потому что никак не могла определиться, кто из них должен владеть фамильным достоянием, — это все, что я знаю доподлинно. Семейное предание гласит: ключ вкупе с рукописным документом, сельский дом и еще пара вещиц — не упомню, каких именно, — должны передаваться первой из дочерей в роду как неделимое наследство, что полностью противоречит английской традиции о мужском праве первородства. Мне помнится, что однажды или дважды в права владения вступала не дочь, а внучка — в тех случаях, когда дочь умирала раньше матери. Но с момента передачи наследства оно уже не могло быть отчуждено, поэтому у нас в роду повелось терпеливо ждать его получения. Остальные претенденты на наследство получали небольшие суммы денег наличными в качестве отказного от завещания. Впрочем, до недавнего времени никто в нашей семье не считал гемпширский дом завидным кушем — это сейчас цены на недвижимость резко подскочили, — и я не раз задавалась вопросом, как Диана собирается делить его между сыновьями. Впрочем, она, по всей видимости, понимала, что род на ней обрывается, и ждала некоего исключительного события.

— «Род обрывается», «не может быть отчуждено» — как это прикажешь понимать?

Кэлвин, не глядя, долил себе кофе.

— Мама всегда повторяла, что на ключ к сокровищам с самого начала наложено заклятие. Семья вместе с ключом хранит и устное предание: он должен попасть в надлежащие руки. Если им попытается завладеть чужак, то беды не миновать. Надо понимать, ключ заговорен, он несет в себе проклятие. Поэтому, однажды врученный, он не может вернуться обратно, и завещать его следует после очень взвешенного размышления.

— То есть как ковчег Завета? По слухам, он приносил болезнь тем, кто осмеливался его украсть.

— Примерно так, — весело рассмеялась Фейт, — если, конечно, ты в это веришь. Еще могу сказать, что этот ключ проделал долгое путешествие во времени, перевидал столько поколений — даже трудно предположить, сколько именно! Но не заморачивай себе голову, Кэлвин: он дарит счастье только той единственной, кому предназначен, а для всех прочих превращается в бремя! — Фейт решила наконец сменить тему и нетерпеливо спросила: — Ты так и не сказал мне очень важную вещь: сколько ты здесь пробудешь? Даже не потрудился объяснить, зачем приехал! Мы хоть успеем прогуляться по пляжу?

— Конечно. Я останусь на ночь, но завтра в Бостоне у меня важная деловая встреча, а обратные билеты я заказал на вечер. На самом деле я рассчитывал вернуться в Лондон уже в среду, но придется смириться с четвергом.

Фейт показалось, что сын чем-то сильно озабочен, но, как всегда, она не могла понять, что у него на уме.

— Плохо дело, — шутливо пожурила она его, — яхту спустить не успеем. Непременно приезжай на Пасху вместе со своей девушкой.

27

Люси не отводила взгляд от подсолнухов на столе секретарши. Цветы скрашивали ее нервическое ожидание, и она ломала голову, означают ли они некую подковырку, или Алекс просто подарил их Эмме. Когда он появился из-за угла в ответ на сигнал пейджера, Люси прыснула со смеху: сегодня они были зеркальным отражением друг друга. Темный льняной костюм Алекса был оттенен жемчужного оттенка рубашкой и шелковым серым галстуком. Алекс тоже остановился как вкопанный: воистину, оба являли «Симфонию в сером» Уистлера.[105]

— Привет! Ты принарядилась! Я никогда тебя такой не видел!

Алекс бросил на стол рядом с букетом пачку больничных карт, быстрым взглядом окинув нежданную посетительницу. Люси в безупречно скроенном атласном пиджаке стального оттенка, брюках и модных ботиночках на высоких каблуках казалась воплощенной чопорностью и невозмутимостью, в то время как в ее выходном костюме переливалась целая акварельная палитра, маня неуловимой женственностью. Такая Люси — жесткая и деловая — показалась Алексу незнакомой и загадочной.

— Мы можем где-нибудь поговорить?

Взглядом она приняла его молчаливый комплимент, но присутствие секретарши явно ее сковывало. Мальчишески-небрежным жестом Алекс пригласил Люси к себе в кабинет и, опершись о рабочий стол, изобразил на лице внимание, поскольку стеклянная перегородка все равно лишала их должного уединения.

— Они звонили?…

— Все в порядке. Ты можешь передать этот пакет со снимками Кэлвину? — Она протянула ему толстый конверт. — Он поработает курьером, а у нас остается одна неделя на поиски оригиналов. Я просила больше, но они не согласились. Если повезет, то у Роланда мы найдем и сами документы, и все прочее, что отсылал ему Уилл, — надеюсь, второй ключ тоже у него. Тогда я сниму копии и с тех рукописей.

От Алекса не укрылось стремление Люси взвалить все на свои плечи. Он с присвистом выдохнул.

— Кэлвин до сих пор не объявился. У меня нет сильного желания полагаться на такого связника. Ты обговаривала с ними сроки доставки этих копий?

— Нет, конкретно не уточняла, но, видимо, у них создалось впечатление, что это произойдет в ближайшее время. Но они-то должны знать, где его носит, правда, Алекс? Они сами предложили его как передаточное звено.

— Пусть так. — Алекса такой аргумент ничуть не утешил, но он предпочел не спорить. — Я должен переговорить с Роландом.

— Саймон уже все уладил. Они ведь знакомы: не раз встречались в Нью-Йорке.

Люси нерешительно взяла Алекса за руку, робея от взглядов проходящих мимо кабинета людей. Она до сих пор не уяснила для себя этический аспект в их отношениях, хотя Алекс формально уже не являлся ее лечащим врачом.

— Сегодня я не могу приготовить тебе ужин. Через несколько часов у меня самолет до Джи-Эф-Кей.[106]

— Ох, Люси!.. — В глазах Алекса промелькнула тревога, но он справился с собой и более спокойно выразил свое несогласие: — Понимаю, что тебе уже разрешено путешествовать, но поездки на дальние расстояния по-прежнему нежелательны — за исключением отдыха. А стрессовых вояжей лучше вовсе избегать. Я сам поеду.

В ответ Люси мягко прижала пальцы к его губам.

— Сидеть здесь и бездействовать — еще больший стресс для меня, а при твоей загруженности бесполезно даже надеяться, что ты поедешь со мной, хотя мне было бы очень приятно. Ты же знаешь, Кортни уже давал мне свое позволение на поездку во Францию и даже домой, к отцу, если у меня возникнет желание. Со дня операции прошло полгода, тоны и давление у меня в норме.

— Но на нашу голову сейчас свалилось столько всякой дряни, и мне бы хотелось, чтобы ты была где-нибудь поблизости, пока все так неопределенно. Я же с ума сойду из-за того, что ты поехала туда без меня! Все-таки ты перенесла нешуточную операцию на сердце…

— Не убеждает, — спокойно покачала головой Люси. — Я напомню тебе твои же собственные слова, сказанные еще перед Рождеством: «В первые месяцы после пересадки вам не рекомендуется совершать заграничные поездки». Но первые несколько месяцев уже истекли, тебе не кажется? «А когда вы все-таки соберетесь куда-нибудь съездить, немаловажно выбрать страну с высокими гигиеническими и кулинарными стандартами». Я считаю, что США соответствует этим требованиям, Алекс. А ты?

На его лице отобразились усталость, растерянность и даже ужас перед ее напором. Люси не дала ему возможности придумать новые возражения:

— Я должна лететь, Алекс. Это моя обязанность — ради Уилла. И ради себя самой. Верь мне. Я не задержусь и сделаю все, что нужно. Вернусь самое позднее в пятницу. Я уже взрослая девочка.

Он поцеловал ее пальцы и прижал ее руку к своей груди:

— Я все-таки буду беспокоиться. На следующей неделе у тебя плановый общий осмотр, и мне бы очень не хотелось выпускать тебя из поля зрения, даже по необходимости.

— Тогда храни меня вот тут. — Она ответила на пожатие его руки. — И не волнуйся так: со мной едет Саймон, он защитит меня не хуже родного брата. Я думаю, он успел проникнуться нашими треволнениями. Мы разгадали твою загадку о подсолнухах — о тридцать четвертом штате.

— А еще у подсолнухов чаще всего бывает тридцать четыре лепестка, как у маргариток, и тридцать четыре спирали в семенном венчике. И они поворачиваются вслед за солнцем. — Он поцеловал ее, невзирая на возможные пересуды со стороны случайных зрителей. — Мне что-то невесело…

Алекс пытался напустить на себя суровость, но понимал, что в Люси его отчасти привлекает неспособность подчиняться чьей бы то ни было воле. Даже если бы Кортни запретил ей ехать, она бы все равно ослушалась. Люси, словно прочитав его мысли, довольно улыбнулась, втайне радуясь власти над ним.

— Со временем ты привыкнешь ко мне.

— К твоей несокрушимой воле, ты хочешь сказать? Оба рассмеялись.

— Ты обещаешь все время держаться рядом с Саймоном? Люси кивнула, изобразив шутливую покорность.

— Когда самолет?

— В половине одиннадцатого, но в аэропорт надо приехать за два часа. Саймон уже ждет в машине — он отвезет меня домой, чтобы я успела собраться.

Она отступила на шаг, не зная, как лучше проститься, затем вынула из кармана его мобильник:

— Ой, чуть не забыла… Мог бы ты или твой отец отправить Роланду факс с разрешением забрать бандероль от Уилла?

Алекс, все еще не отпуская ее руки, кивнул и потом примирительно обнял Люси за талию.

— Скажи Саймону, чтобы был у тебя в полседьмого. Я заберу вас обоих в Баттерси — заеду сразу после лекции. Тогда мы точно успеем вовремя.

* * *

Совершенно запыхавшись, Люси плюхнулась в удобное кресло, но ее суетливый попутчик все никак не мог устроиться.

— Саймон, ну сколько можно! Мы и так чуть не опоздали!

Она терпеть не могла приходить в последнюю минуту. Хотя они приехали в аэропорт, имея в запасе достаточно времени, Саймон все время куда-то исчезал: то покупал газеты, то симулировал необъяснимый интерес к магазинчикам «дьюти-фри». Люси не могла понять, в чем кроется причина такого поведения, и от этого только сильнее беспокоилась.

— Если ты не перестанешь вести себя как заговорщик, мне опять понадобится новое сердце!

— Прошу прощения.

Сложив пиджак и убрав его в верхнее багажное отделение, Саймон наконец уселся. Снимки документов он положил в карман сиденья перед собой.

— Вроде все нормально, а то я уже начал подозревать собственную тень. Но ведь ты не против устроиться получше?

Перед этим он ни с того ни с сего оставил ее в очереди на регистрацию и куда-то умчался. Оказалось, что Саймон пожертвовал внушительным бонусом «Эйр майлз»,[107] чтобы пересесть в нос самолета.

— Только при условии, что Грейс из-за этого не лишилась поездки на греческие острова. Вы ведь собирались туда на неделю?

Она выжидательно смотрела на Саймона, понимая, что его поступок — всего лишь уловка для смены мест на тот случай, если за ними следили. Саймон криво усмехнулся, не удостоив ее ответом. У себя на коленях он пристроил ноутбук — напутственный подарок Алекса, врученный вместе с убористо написанной инструкцией о препаратах для Люси и адресами нью-йоркских коллег на случай, если ее вдруг прохватит малейший насморк.

— Мне кажется, мы можем с пользой провести время и поломать голову над нашими ребусами, учитывая подсказки Алекса, как считаешь? На меня снизошло вдохновение, особенно после твоей перепалки с «вознесенцами». — Он взял у стюардессы бокал шампанского. — Справочники и Интернет нам сейчас недоступны, но за болтовней вполне могут проясниться кое-какие интересные подробности.

— Я хотела спросить: ты знаешь, какое шутливое прозвище было у Уилла для Шан? А у нее для него?

— Довольно странный вопрос… — подозрительно покосился на Люси Саймон. — Не знаю я их прозвищ. А что, это имеет отношение к делу?

— Возможно. Алекс тоже не знает, слышал только, как иногда во время субботних обедов она называла его брата Уилли. Он сказал, что Уилла такое обращение очень коробило — наедине оно еще сошло бы, но только не при родителях. Но я уверена, что у них были друг для друга и ласковые имена.

— Если это так — теперь, когда ты сказала, я и вправду вспомнил этого ее «Уилли» вместе с похотливым взглядом, — то кличка должна быть довольно двусмысленной и заковыристой, насколько я знал Уилла. Как только почувствуешь охоту поделиться, на что ты намекаешь, я буду весь внимание.

Люси загадочно улыбнулась:

— А ты тем временем можешь разрабатывать тему, почему нам важно, что подсолнухи поворачиваются вслед за солнцем. За луной какой-нибудь цветок поворачивается? И что они имели в виду, когда сегодня по телефону намекали на «прядение золота из соломы»?[108]

Сама она весь день ломала над этим голову.

— Хм… А вот загадка для тебя. — Саймон открыл ноутбук. — Взгляни, пожалуйста, на эти заметки Уилла. Он писал их в свой последний день во Франции и отправил на свой адрес, наверное, из интернет-кафе в Шартре. Что называется, соображения по поводу…

Саймон открыл электронное письмо с коротким текстом, отправленное в пятницу девятнадцатого сентября, сразу после полудня.

Люси тихо прочла вслух:

— «Проникните в тайну розы. Это непростой цветок, исполненный символических и парадоксальных смыслов. Он означает все загадочное и невысказанное, но также проникает в человеческое подсознание. Роза повелевает сердцами адептов, алхимиков и членов общины».

Эти слова произвели на Люси сильнейшее впечатление, словно опыт, приобретенный в лабиринте, помог ей вникнуть в их смысл. Она не взялась бы объяснить свое состояние Саймону, поэтому пока откинулась в кресле, взяв передышку. Грейс обещала рассказать Алексу об истории Шартра. А сам Алекс, подавив внутренний протест, решил не оставлять своим противникам шансов обойти его на пути к разгадке. Он освежил свои познания в латыни, чтобы проштудировать тексты с математической точки зрения. В придачу ко всему рядом с Люси сидел старательный и сообразительный помощник. Войско Уилла, пришло вдруг ей в голову. Люси увидела, как скринсейвер «макинтоша» уступил место художественному изображению: женщина, держащая в пальцах жемчужину над двуручной чашей. Интересно, кто она?

* * *

— Не волнуйся за нее, Алекс! Ты не можешь себе представить решимость женщины, к которой вернулось ощущение цели.

Грейс принесла из кухни бутылку вина и, пока Алекс вынимал пробку, выложила из коробки на тарелки рис, а карри поставила на салфетку.

— У меня это на лице написано? — смущенно рассмеялся он. — Я и сам знаю. Она перенесла все, что мы от нее требовали, поэтому Нью-Йорком ее не запугать. Но у нее впереди долгий перелет; любой пустяк может оказаться для нее смертельным — простуда, вирус, даже некачественная пища! Грейс, иммунной системы как таковой у нее пока нет, и лекарства — это заслон практически от всего. В конечном итоге планируется сократить их употребление до ничтожного минимума, но пока мы должны отслеживать каждое значительное колебание температуры. Любая инфекция означает отторжение; распознаешь ее вовремя — и Люси спасена, прозеваешь — и она погибла. — Он взглянул на хозяйку, которая с удивлением выслушивала эти мысли вслух. — Нельзя, конечно, не принимать во внимание и противоположный довод: Люси чувствует себя почти сверхъестественно хорошо. Получается, что мой ум и мое сердце в данном случае занимают противоположные позиции. — Он загадочно улыбнулся. — Я не принимаю вещи слишком всерьез, просто у меня уже вошло в привычку волноваться за нее. Это хорошая привычка.

Уловив намек, Грейс обрадованно ответила на улыбку:

— Все-таки утешительно видеть в тебе хоть что-то живое. По рассказам Люси у меня сложилось о тебе представление как о человеке, который справляется с трудностями, не моргнув глазом, и способен найти брод в раскаленной лаве.

Комплимент не получился: Алекс с тревогой поднял на нее глаза.

— Я похож на такого человека? — Он немного поколебался, потом улыбнулся. — После того как развалился мой брак, Грейс, я впал в ступор. До поры до времени я почему-то ничего не замечал, хотя должен был. Бедная Анна меня практически не видела дома, а приходил я уже полностью выпотрошенным. Она работала на дому для книжного издательства, не общаясь ни с кем, кроме нашего малыша, а я каждый день пропадал в больнице по тринадцать и больше часов. Перед тем как родился Макс, я исполнял обязанности старшего дежурного врача в отделении неотложной помощи; моим тогдашним стремлением было получить нормальную должность и стать специалистом-ординатором. Я подался в иммунологию, но там занятость еще больше возросла плюс приходилось выполнять домашние задания, а по истечении пяти лет выдержать очень трудный экзамен по патологии. Теперь-то я понимаю, что Анна чувствовала себя брошенной. Даже сейчас у меня выдаются напряженные дни, но тогда и вовсе не намечалось никакого просвета. Думаю, из-за тяги к медицине она считала меня эгоистом или даже одержимым; наверное, я такой и есть. В конце концов она поставила вопрос ребром, и я не могу ее за это упрекать. Но и спустя очень долгое время я даже не помышлял о близких отношениях с другой женщиной.

Грейс с сомнением закатила глаза, и Алекс засмеялся:

— Ладно-ладно, не такой уж я монах, но в серьезные романы я не ввязывался, мне было все время некогда. Дел всегда хватало: постоянно находился кто-нибудь, кому было в сто раз хуже, чем мне. Когда еще не родился Макс, я сам вызывался дежурить в выходные на подмене. Трансплантационная медицина — это настоящий курс по практической философии; твои собственные проблемы меркнут перед борьбой твоих пациентов за каждый новый день, неделю, за то, чтобы орган прижился… На их фоне погружение в личные переживания выглядит как черствость, и приходится все время откладывать их на потом. Или пытаться отложить. Но Уилла одурачить было непросто.

Он взглянул Грейс прямо в глаза. Она внимательно слушала, не торопя его, и Алекс сам ответил на ее невысказанный вопрос:

— Да, мне его страшно не хватает. Наши жизни неуловимо пронизывали одна другую.

Грейс легко тронула Алекса за плечо — теперь ей стало понятно промедление в его отношениях с Люси. Какие бы нравственные проблемы перед ними ни стояли, Алекс каждую принимал близко к сердцу, и, возможно, оба они не вполне отдавали себе в этом отчет.

— Саймону тоже не хватает Уилла. Иногда пары кружек пива достаточно, чтобы он пустился в воспоминания. Сдается мне, Уилл умел здорово влиять на людей.

Алекс кивнул.

— Положи мне ложку карри и расскажи лучше о Шартре.

Грейс поняла, что Алекс пока не готов к дальнейшим откровениям, и как ни в чем не бывало подхватила:

— Речь не только о Шартре, но начнем хотя бы с него. В тот вечер, когда мы гостили у твоего отца, меня зацепило не меньше Люси и Саймона. Я потратила не один час на изучение истории собора — той, что толком не освещена ни в одном из обычных путеводителей. У меня возникла мысль, что у твоей мамы были какие-то свои соображения. Настоящий историк всегда проверяет источник информации, но точные данные об этом месте весьма отрывочны из-за давности начала его обживания — примерно пятисотый год новой эры, — поэтому мы можем опираться лишь на предположения. Однако ранние письменные источники утверждают, что там находилось святилище карнутов — одного из галльских племен. Друиды соорудили в том месте пещеру, посвященную дохристианской деве-богине, которая, по их верованиям, должна произвести на свет сына. Все это — прямое наследие культа Исиды и Иштар. Возможно, это были те самые друиды, о которых писал Юлий Цезарь; его упоминание о тех краях как о Virgini Patriae[109] получило широкую известность. Кстати, это объясняет, каким образом кельты могли перенять известный христианский сюжет. Дольмен, найденный в подземном гроте, воздвигнут задолго до появления там друидов.

— Когда же?

— Примерно в двухтысячном году до нашей эры.

Грейс встала, чтобы показать Алексу путеводитель по собору, привезенный Люси. В книжечке было множество закладок из бумажных полосок, но Грейс открыла ее на странице с изображением Мадонны с Младенцем.

— Нынешняя статуя Девы Марии с Иисусом воздвигнута на месте прежней, разрушенной в шестнадцатом веке. Есть мнения, что замена произошла еще в двенадцатом веке, но предыдущим объектом поклонения вполне могла быть черная Мадонна, которой поклонялись друиды, — выточенная, скорее всего, из эбенового дерева. Во Франции найдено множество свидетельств подобного культа.

Алекс внимательнее вгляделся в иллюстрацию:

— То есть христианская церковь утверждала себя на базе уже существующего и весьма распространенного обожествления женщины?

— Вот именно. Нам не хватает сведений о периоде, предшествующем друидам, зато мы можем убедиться воочию, что расположение Шартрского собора удивительным образом напоминает Стоунхендж: собор практически безупречно ориентирован на лучи восхода в летнее солнцестояние. В этом он отличается от всех других христианских церквей, ориентированных на восток. К тому же в Шартрском соборе две оси, как и в Стоунхендже, где Пяточный камень и углубления от монолитов вдоль Аллеи отмечают наступление самого длинного дня солнечного календаря и указывают разницу между солнечным и лунным календарем. Это математическое уравнение, названное «коммой Пифагора»…

— Да-да, — с энтузиазмом перебил ее Алекс, — между солнечным и лунным циклами есть зазор! И если в архитектуре соединены две небесные оси, то число «тридцать четыре» обязательно должно находиться в некой ключевой точке здания, недаром считается, что там проходит мировая ось — axis mundi.

— Я об этом не знала, Алекс, — покосилась на него Грейс, — но в Шартрском соборе эта «комма» точно присутствует. Он немного наклонен — это хорошо видно со стороны западного портала, если встать лицом к востоку. — Она открыла в путеводителе план строения. — Здесь не так заметно, но длинная и короткая оси немного искривлены, отчего в трансепте возникает небольшой «перекрут». Так сделано нарочно, потому что все остальные пропорции соблюдены в точности.

— Получается слияние мужского и женского периодов?

— Неплохо придумано, правда? Шпили над западным фасадом различаются и по высоте, и по стилю. Это озадачивает, но только до тех пор, пока не обратишь внимание на то, что на одном из них флюгер с изображением солнца, а на другом…

— Луны, — поспешил вставить Алекс, отодвигая тарелку. — Маму все это, вероятно, чрезвычайно интересовало. Сама она отождествляла себя с луной. Этот собор был задуман как зримое сосуществование мужской и женской энергетик.

— Интересное решение — союз мужского и женского ритмов. Он описан под названием «эффекта вибрато». А чтобы подчеркнуть важность роли света, крошечное отверстие в стене, метко прозванное «окном святого Аполлинария», направляет солнечный луч точно на шляпку гвоздя в каменном полу ровно в полдень двадцать первого июня!

— Как в Стоунхендже!

Грейс многозначительно кивнула:

— Но разумеется, в официальных путеводителях такой фотографии не найдешь — здесь даже не упоминается об этом явлении! Оно, как и сам собор, только придало бы особое значение смене культов и вероисповеданий на протяжении столетий.

Алекс оторвал себе кусок наанского хлеба, но забыл положить его в рот.

— Сегодня я обедал с Амалем — это хирург, который оперировал Люси.

Грейс кивнула, услышав знакомое имя.

— Это настоящий человек эпохи Возрождения: говорит на семи языках, увлечен искусством, создает врачам доброе имя, и вообще он — настоящий посланец гуманизма. Мы говорили о Шартрском соборе, и Амаль рассказал мне о суфиях. Ты когда-нибудь слышала о них?

— Кажется, это мистическая мусульманская секта?

Алекс кивнул и изложил ей точку зрения Амаля: дескать, после успеха Первого крестового похода некоторые крестоносцы остались на завоеванных ими землях и впоследствии прониклись красотой местной архитектуры и идеями ислама, а также духовными ценностями суфиев. От евреев и мусульман, выживших в Иерусалиме после резни, эти христиане переняли глубинную мудрость и некие сокровенные знания, но более всего их пленили предания, связанные с мечетью Акса на Харам-эль-Шариф, а ее величие произвело на них неизгладимое впечатление. Она стояла на пресловутой Храмовой горе, с которой Мухаммед, по легенде, мистическим образом вознесся в ночное небо. В противовес воздвигнутой Константином[110] неуклюжей церкви Гроба Господня, мечеть казалась воплощением красоты и духовности. Суфии учили крестоносцев, что стрельчатая форма арки устремляет энергию духа к небесам, тогда как римский ее вариант направляет силу обратно в землю.

— Это суфии стали чтить Христа как одного из семи мудрецов ислама?

— Как и все добрые мусульмане. — Алекс подлил вина в бокалы. — Но Амаль объяснил мне, что они искренне исповедовали плюрализм, что, в свою очередь, привлекло Ди и Бруно к их учению. Суфии осознавали, что любая религия не без изъяна и что все культы берут начало из единого источника. Суфии были терпимыми, высокообразованными людьми, они одинаково хорошо разбирались и в Торе, и в христианской догматике. Мистическое влияние суфизма можно проследить в кодифицированной архитектуре многих известных готических строений, например того же Шартрского собора или парижской часовни Сен-Дени — благодаря тамплиерам. Храмовники придавали числу «девять» священный смысл. Изначально было всего девять рыцарей-тамплиеров, и на протяжении девяти лет их количество не увеличивалось.

— Об арках я тоже читала. Сейчас посмотрю в записях. — Грейс уткнулась в свою рабочую папку и показала Алексу несколько страниц с карандашными набросками. — Верования друидов и вообще кельтов тоже связаны с числом девять, с тройственной богиней. После пожара конца двенадцатого века собор был перестроен и к прежним дверным проемам добавили еще несколько, так что в сумме их вышло девять. Выстроили и девять арок, подобных тем самым исламским аркам, о которых ты рассказывал. На совпадение мало похоже…

Они снова принялись изучать перерисованный Грейс план строения, пока Алекс, водя пальцем по сопутствующим записям, не остановился на пометке о том, что длина каждой каменной плитки, составляющей лабиринт, составляет тридцать четыре сантиметра.

— Любопытный факт, хотя сантиметры ввел в обиход Наполеон. Но сама числовая модель предполагает взаимопроникновение религий. Идея вдохновляющая, не правда ли?

На лице Грейс отразилось глубокое раздумье.

— Не для всех, Алекс. Некоторые побоялись бы, что она разрушит ценностные основы их культа. Но как мы можем соотнести все это с доктором Ди и его соратниками? И почему твоя мать так прониклась этими идеями?

Алекс достал из бумажника и бережно развернул блокнотный листок.

— Такой вот набросок я нашел вчера вечером в одной из записных книжек Уилла. Мне уже встречался этот символ — он есть в нашей старой семейной Библии. Не знаю, кто его там нарисовал, но в детстве я не раз с любопытством его рассматривал. Теперь я знаю, что это эмблема доктора Ди. Ее название — монада, что означает «один».

Грейс принялась внимательно разглядывать рисунок, а Алекс добавил:

— Ди сам ее придумал. В ней сочетаются астрологические символы, или знаки, которые мы используем для обозначения мужской и женской сущностей; вместе они образуют крест, похожий на египетский анк. Ди счел, что слишком поторопился с обнародованием своей идеи, поскольку в ней заключена огромная сила. Любопытно то, что он отвел символу луны вершину, а солнце поместил прямо под ней!

Услышав эти слова, Грейс озорно хлопнула в ладоши и рассмеялась:

— Так и должно быть! Ведь его боссом была дама, а все мужчины были под ее началом!

Алекс засмеялся в ответ:

— Хорошо, согласен, и, думаю, это немаловажный факт. Ди пытался придумать то, что отвечало бы любым религиозным верованиям. А постоянно повторяющаяся тема розы, возможно, связана с окнами-розетками Шартрского собора. Джордано Бруно долго гостил в Париже у короля Генриха Четвертого — для своего времени тот был образцом религиозной терпимости — и вполне мог заехать в Шартр и узнать о луче абсолютной точки солнцестояния. Это явление наверняка заинтересовало бы его. Для предположений тут простор широкий.

— Давай-ка их и проверим, пока наша Ариадна не вернулась из Нью-Йорка: займемся Бруно, солнцем и розой. А тем временем вот тебе последняя загадка. Я спрашивала своего отца о еврейских буквах, которые встречаются почти на каждой странице старинных документов.

— Я тоже заметил их, Грейс, но эти значки меня полностью обескуражили. Он смог что-нибудь прояснить на их счет?

— Я отправила их факсом только сегодня, хотя Люси давным-давно сделала мне копии манускриптов, — у меня просто руки не доходили. За такое малое время он, конечно, не сказал ничего определенного, зато высказал идею, над которой тебе стоит поразмыслить. Папа считает, что в каждое слово заложен каббалистический смысл и оно является волшебным.

— Типа абракадабры? — подколол ее Алекс, тщетно пытаясь скрыть свое неподдельное любопытство.

Грейс, расслабившаяся от вина и от общества Алекса, расхохоталась:

— Это же арабское слово, вот глупый! Но папа обещал перевести слова и сообщить нам их точное значение. Он еще что-то упоминал о гематрии.

— Вот удачная догадка! Конечно же, твой отец прав: в гематрии[111] у каждой буквы есть свой численный аналог. Представляю, какие интересные значения могут оказаться у некоторых слов! Вот только помогут ли они нам?

28

Стрелки часов приближались к половине первого дня — оговоренное для будущего ланча время, — и Люси с Саймоном помчались через Тридцать четвертую улицу в самом центре Манхэттена, пробираясь сквозь шеренги желтых такси. Вбежав в парадные двери здания, в котором находился офис Роланда Брауна, они скользнули взглядом по табличкам, выискивая нужный этаж, а затем влетели в лифт и устремились ввысь. Люси ощущала напряжение и тягостное волнение со вчерашнего вечера, когда заняла номер в гостинице и убедилась, что из-за разницы во времени звонить Алексу не стоит. Тем не менее она нашла силы приветливо улыбнуться Саймону. Через час все это закончится, и их миссия будет успешно завершена. Они неприметно озирались в гостиничных коридорах и на улице, но, похоже, никто не собирался следить за ними.

Лифт достиг семнадцатого этажа, и его створки плавно разошлись. Лица двух пассажиров вытянулись: прямо перед ними возвышался охранник, а за ним была хорошо различима черно-желтая лента, ограничивающая «место происшествия». Еще дальше, за стеклянными дверьми кабинета Роланда, смутно угадывался хаос, какой обычно остается после чьего-либо бегства. Папки, книги и офисная техника были в беспорядке свалены в кучи на полу.

Неподалеку от лифта на вопросы полисмена и какого-то непримечательного с виду человека отвечала изящная, хорошо одетая женщина лет сорока, а в глубине кабинета, словно призраки, перемещались фигуры в белой спецодежде. Услышав щелчок лифтовой двери, троица обернулась, и женщина, выступив вперед, немного резко обратилась к Люси:

— Чем могу быть полезна?

— Добрый день. Я — Люси Кинг, а это Саймон Уилан. Мы специально прилетели из Лондона. У нас с мистером Брауном назначена встреча.

Люси говорила сбивчиво: и так было ясно, что мистера Брауна «нет дома».

— О! Да-да, он меня предупреждал. Прошу прощения, меня зовут Перл Гаррет, я — компаньонка Роланда. — Они обменялись рукопожатием, и Перл продолжила: — Его срочно вызвали в Бостон, а я должна была оставить вам в гостинице уведомление, но вы и сами видите… — Она устремила красноречивый взгляд на свалку в кабинете. — У меня дел по горло: с семи утра я здесь вместе с полицией. Люси, Роланд позвонит вам сегодня около шести вечера — он просил вас предупредить. Ваш номер у него есть, и он предлагает вам встретиться в его квартире, но не раньше чем завтра утром. Там вам будет уютнее, чем здесь.

В ее тоне прорывалось раздражение.

— Миссис Гарретт, простите, может быть, мы продолжим?

Невзрачного вида человек указал ей на фигуру в белом комбинезоне, подававшую знаки из-за стеклянной двери.

— Вынуждена принести вам свои извинения. Видите ли, у нас возникла небольшая проблема. Здесь хранится множество файлов с фотографиями, имеющими конфиденциальный характер, и не все из них продублированы на дисках. Бывает, что наш архив параноидальным образом привлекает представителей политических партий или шоу-бизнеса. Склад грязного белья, если так можно выразиться. Мы до сих пор не разобрались, что именно пропало. — Перл вызвала лифт и обрадованно улыбнулась, когда его створки почти мгновенно разошлись. — Желаю вам обоим приятно отдохнуть. Побродите по городу: это тот же Диснейленд, только для взрослых, вам не кажется?

И она отвернулась от них, не дожидаясь ответа.

— Совпадение? Или уже стоит начать волноваться? — спросил Саймон с несвойственным для него унынием, когда лифт опустился на первый этаж.

Люси не знала, что ответить. Они шли по улице, а навстречу им двигалась многолюдная толпа, целое море лиц. Но несмотря на обилие спешащих на обед жителей огромного города и на события последних двадцати минут, Люси не могла думать ни о чем другом, кроме как о необходимости позвонить Алексу. Перед походом в контору Роланда ее целый час не отпускало мучительное предчувствие, что Алексу что-то угрожает. Люси не давали покоя недавние ушибы Макса. Сохранять полную секретность всегда сложно, и ее очень напугали сегодняшние события, наложившиеся вдобавок на бессонную ночь в гостинице. Однако ее изводило что-то еще — а что, она пока не могла понять.

Саймон, старавшийся не упустить Люси в толчее, дружески положил ей руку на плечо:

— Давай все же зайдем куда-нибудь пообедать, выпьем кофе?

Она кивнула, обрадованная возможностью сделать передышку. Разочарования этого утра грозили окончательно выбить ее из колеи, и Люси наконец призналась самой себе, что совершенно лишилась сил. До чего же подозрительно! Ночное ограбление кабинета, полиция, обшаривающая здание, и в придачу агент Уилла отменяет назначенную им встречу! Он, видите ли, улетел в Бостон всего на день — по словам его компаньонки. Нет, ну не странно ли это?! После таких треволнений — лихорадочной спешки из ее офиса домой с заездом в больницу, молниеносного броска от Баттерси до Хитроу, мучительной оторванности от Алекса, бессонной ночи, а теперь еще и несостоявшейся встречи — Люси чувствовала опустошение и находилась в каком-то болезненном состоянии.

Они зашли в закусочную «Тик-так», и, пока Люси отлучалась в дамскую комнату, Саймон заказал ей открытый сэндвич и крепкий кофе: против обыкновения она попросила себе обычный кофе, с кофеином, чтобы немного встряхнуться. Усевшись рядом с Саймоном за столик, Люси взглянула на содержимое бутерброда, почувствовала легкую тошноту и поняла, что не может проглотить ни кусочка. Саймон увидел смятение в ее глазах, отложил вилку с наколотым на нее ломтиком жареного сладкого картофеля и, наклонившись к Люси, сжал ее руку.

— Я не то заказал, да? Наверное, надо было взять овощной бургер?

Саймон старался следовать наставлениям Алекса насчет малосоленой и свежеприготовленной пищи и отказа от блюд, которые нужно разогревать, и до него вдруг дошло, что его выбор оказался неудачным.

— По твоему виду я бы сказал, что тебе срочно нужен ветеринар. У тебя сердце трепещет, будто заячий хвостик!

Люси сделала страшные глаза и даже рассмеялась:

— Извини, еда тут ни при чем. Сама не знаю, что со мной. Я не отказываюсь остаться здесь с тобой и дождаться встречи с Роландом. Я даже рада возможности подтвердить свою самостоятельность — вдали от Алекса. Но я чувствую себя расколотой пополам, будто вторую свою половинку забыла дома, и мне от этого как-то не по себе.

— Обычная усталость, милая. Ты расстроена, да и я не меньше. И дело не только в сумбурной ночи. Мой мозг даже во сне не отдыхал, а решал головоломки: настоящее соревнование между Бильбо Бэггинсом и царем Эдипом! Я дошел до того, что пытался вывести числовые значения некоторых слов. Наверное, я окончательно спятил…

Он вгляделся в выразительное лицо Люси, сейчас будто обескровленное, и тут же вспомнил секретное наставление Алекса о необходимости проследить, чтобы она регулярно что-нибудь ела и вовремя принимала таблетки.

— Давай признаемся себе в том, что ситуация с Роландом нас тоже беспокоит. И хотя она выглядит подозрительной, мы, прежде чем паниковать, должны проследить за ее развитием и дождаться завтрашней встречи. Но, Люси, ради бога, смилуйся надо мной и съешь хоть что-нибудь, иначе твой милый по нашем возвращении обольет меня презрением! По мне, так лучше взрывоопасный Уилл, чем этот чопорно-недовольный Алекс.

Люси поковырялась в тарелке с салатом, затем выпила иммунодепрессанты.

— Я вот о чем подумала, Саймон: Алексу сейчас тридцать четыре — это магическое число из «таблицы Юпитера». А слова о «рыцаре, преданном и верном» указывают на узел — символ рода Стаффордов. Чем больше я читаю эти рукописи, тем больше мне кажется, что там рассказывается о нас.

— Мы сидим и разговариваем с тобой на Тридцать четвертой улице — жуть какая-то! Ты к чему клонишь, Люс?

— Ты говорил, что вы с Алексом однажды вечером сидели за компьютером Уилла и на экране появился квадрат «Sator» — тот, который мы рассматривали в самолете.

Саймон кивнул.

— А на одной из страниц вроде как есть иллюстрация к истории о Венере и Адонисе, помнишь? Красивый юноша, убегающий от богини?

— Продолжай.

— Это случайно не про Уилла и Шан? Она отчаянно пытается привязать его к себе, а он удирает от нее на охоту и — вот курьезное совпадение! — на мосту случайно вспарывает себе бедро, как и Адонис. Алекс говорил мне, что рана у Уилла была серьезная, но умер он не от нее. Странно, ты не находишь? Венера, преследуя раненого возлюбленного, ступала по белым розам. Их шипы кололи ей ноги, окрашиваясь в алый цвет ее крови, — это как символ верной любви. Ты же помнишь те белые розы Уилла, хотя мы до сих пор не понимаем, зачем он их послал.

Саймона очень заинтересовала такая параллель.

— Ничего себе у тебя зигзаги, Люси! Между прочим, Филип Сидни тоже умер от ранения в бедро. Он отдал свои ножные латы одному из солдат, но, получается, он отдал больше чем ножные латы. Мушкетная пуля, попавшая ему в ногу, вызвала жесточайшую гангрену, от которой он через несколько дней умер.

— Ты говоришь это для того, чтобы доказать, что между этими вещами нет никакой связи, но ведь Сидни был учеником Джона Ди.

Люси не стала указывать Саймону на невероятную схожесть Филипа Сидни с человеком, которого она видела вечером в барке на Темзе. После того случая она нарочно сходила в Национальную галерею, чтобы увидеть несколько портретов Сидни, каждый из которых представлял отличный от других образ — свидетельство того, что после смерти его фигура стала культовой. Тем не менее ошибки быть не могло: тогда она повстречала именно его — придворного, поэта, критика, с обликом таким же впечатляющим, как и у Байрона; собственно, Сидни и был Байроном своей эпохи. Но как можно хотя бы примерно донести свои запредельно-маскарадные впечатления до того, кто их не испытал? Всякий здравомыслящий человек откажет ей в правдивости, хотя Алекс и Амаль будут более снисходительны: они ведь тоже кое-что видели.

— В рукописях встречаются цитаты из Сидни, — продолжила Люси. — Любопытно и другое: мое имя означает «свет». Помнишь строки о том, что Светлая дама пускается в путешествие в месяц свечей? Люси — это и есть Светлая дама, а день рождения у меня в феврале, на Сретение.[112] Я родилась третьего числа, и мой отец иногда пугал меня словами: «В этот день умерла музыка, Люси». Такое упоминание есть в рукописях — я показывала тебе в самолете.

Саймону ее слова показались удручающе печальными, и он задумался о том, как многого он еще не знает о ее прошлом.

— Да-да, вспомнил: в тот день разбился самолет и погибли Бадди Холли, Биг Боппер и еще кто-то… Вроде бы в пятидесятых?

Люси кивнула. Во взгляде Саймона она прочла сочувствие, но, не желая продолжать тему, поспешно заговорила:

— Вот мы и дошли до Алекса. В тексте есть намеки на Александра Великого, на узел Стаффордов и на розы, а также на подробность, которой я до сих пор не касалась. В первой, более старой пачке рукописей говорится о реке Стикс, протекающей через царство мертвых. Мое первое настоящее свидание с Алексом выпало на Хеллоуин — путешествие на яхте под названием «Души усопших из прошлого». Я нарядилась Ариадной.

— Так вот почему ты интересуешься прозвищами! Нам нужно проанализировать каждый отрывок текста и понять, до какого места в нем ты уже добралась. Тогда мы получим отгадку всей истории. А пока, раз уж мы оказались на Тридцать четвертой улице, давай побродим по городу и посмотрим на Эмпайр-стейт.[113] Такое нельзя пропустить.

* * *

Вечером в начале восьмого Алекс круто вывернул за угол и оказался на Рэдклиф-сквер. Он взглянул на окна квартиры Шан и немного успокоился, увидев зажженный свет, затем покружился, выискивая место для парковки. Наверное, Шан куда-нибудь вышла: незадолго до его приезда она не ответила на звонок, и теперь Алекс волновался, не передумала ли она, несмотря на их договоренность.

Выйдя из машины и включив сигнализацию, Алекс двинулся вокруг площади, пристально рассматривая громаду церкви Святого Луки, чей высокий шпиль возносился над вершинами деревьев. После вчерашнего обсуждения с Грейс архитектурных особенностей Шартрского собора он волей-неволей обращал внимание на приметы Возрождения в готике, хотя само здание в стылых мартовских сумерках показалось ему угрожающе мрачным. Ничего, скоро выходные, а за ними — потепление, обещающее долгожданный психологический подъем.

Алекс заметил, что ее «фиат-уно» стоит на частной парковке у самого входа в здание, и подумал: Шан не могла далеко уйти, учитывая ее вчерашний эмоциональный раздрай. Это соображение слегка его утешило. Алекс позвонил в парадную дверь, но никто не откликнулся. Тогда он отошел от входа и снова взглянул на окна Шан. Конечно, свет горит у нее. Алекс вернулся и снова надавил кнопку домофона. Никакого ответа. Он сверился по часам — опоздал всего на несколько минут. Может, она в ванной? Алекс набрал ее номер на мобильнике — занято… Он принялся размышлять. Шан могла впустить его, даже занятая болтовней по телефону, если, конечно, не начала объясняться с Кэлвином и теперь не хочет отвлекаться. Вдруг Алекса посетила тревожная мысль, не сотворила ли Шан с собой какой-нибудь глупости, и он немедленно нажал на чужую кнопку. Голос по интеркому спросил его имя.

— Здравствуйте. Это Алекс Стаффорд. Я пришел к Шан из пятой квартиры. У нее горит свет, но на звонок она не отвечает. Вы не могли бы меня впустить? Мы с Шан договаривались о встрече, и я волнуюсь за ее самочувствие.

— Как вы сказали? В какой квартире? — переспросил голос.

— Шан Пауэлл из пятой квартиры. Я — брат Уилла Стаффорда.

— Ах да, врач… Квартира на последнем этаже?

Алекс от нетерпения даже привстал на цыпочки. Наконец замок щелкнул. Он толкнул дверь и увидел перед собой длинный, скудно освещенный коридор, ведущий к крутым ступеням исчезающей в темноте лестницы. Алекс поспешно двинулся вперед и ненадолго задержался на площадке четвертого этажа — только чтобы перевести дух. Неудивительно, что он так быстро утомился: вчера они с Грейс расстались довольно поздно, и Алекс еще целый час не ложился спать в надежде, что Люси все-таки позвонит, — оказалось, напрасно. В шесть утра ему пришлось встать по неотложному вызову, и поэтому сегодня рабочий день оказался двенадцатичасовым.

Алекс взглянул наверх, на входную дверь Шан, и ему показалось, что она приоткрыта. Странно, подумал он, но продолжал подниматься по ступеням до тех пор, пока тонкая полоска света не уверила его в том, что дверь действительно не заперта. Оставалась еще вероятность, что Шан поднялась с напитком в открытый садик на крыше, предоставив ему возможность войти самому. Преодолев последние два пролета, Алекс попытался включить свет на верхней площадке, но лампочка почему-то не зажглась. Уиллу только поручи, и он выберет жилище на седьмом небе, но без лифта!

В полутьме лестничной площадки ему в глаза бросилась странная особенность. Алекс подошел к двери вплотную и теперь ясно разглядел контуры длинной трещины в косяке: свежий разлом светлел на фоне покрытой лаком мореной древесины. Вырванная с мясом дверная цепочка болталась изнутри. В какую он опять попал переделку?

Алекс прислушался, напрягая все свои чувства, — ни звука… Он с опаской распахнул входную дверь, так что стала видна прихожая, а за ней — гостиная. Его глазам предстал планомерный разгром: книги и безделушки были сброшены с полок и кучами громоздились там и сям на полу. В гостиной царил тот же хаос: ящики вывернуты, книги раскрыты и небрежно швырнуты на пол. Крышка фортепиано была открыта. Кто-то произвел здесь тщательный и квалифицированный обыск.

Вдруг в дальнем темном углу коридора Алекс заметил едва уловимое движение. Шан сидела у стены, съежившись в позе зародыша и подобрав колени к подбородку. Она обхватила себя руками, плотно прижимая что-то к груди. Рядом с ней на гибком шнуре тихо раскачивалась телефонная трубка, свисавшая с базы.

Алекс пробрался сквозь развалы вещей и присел рядом с Шан. Она повернулась к нему — из носа у нее стекала тонкая струйка крови. Даже при тусклом свете Алекс рассмотрел огромный кровоподтек, наливающийся вокруг ссадины на скуле. Шан вытаращила на гостя голубые глаза.

— Это ты… — произнесла она едва слышно. — Я думала, это он вернулся…

Она обняла Алекса за шею и прижалась в нему. Он почувствовал, что ее дрожь постепенно переходит в судороги.

— Успокойся, — тихо сказал он, затем немного отстранился и пристально всмотрелся в ее лицо.

Травм головы не заметно, зрачки, кажется, в норме, пульс слегка учащен — все это Алекс оценил в несколько мгновений.

— Шан, что случилось?

Исходя из состояния квартиры, изнасилование Алекс сразу исключил. Он вынул мобильник и начал набирать номер, но Шан остановила его. Покачав головой, она попыталась подняться.

— Я хотела вызвать полицию, Алекс, но он толкнул меня к стене и пригрозил, что вернется, если я хоть кому-нибудь позвоню. Мне показалось, — бесцветным голосом произнесла она, — что он хочет меня убить. Но он просто ударил ребром ладони.

Шан утерла нос и уставилась на свои окровавленные пальцы. Алекс дотронулся до ее ссадины, и она вздрогнула.

— Он велел мне сидеть тихо, тогда он меня не тронет.

Шан снова попыталась встать, и на этот раз ей удалось подняться на ноги. У Алекса к ней была масса вопросов, начиная с того, как «он» выглядит, но профессия отучила его от спешки — сначала было необходимо успокоить Шан. Неожиданно до него дошло, что она прижимает к груди разорванную кожаную куртку Уилла — ту самую, в которой брат был в день гибели. В больнице ее разрезали по швам, чтобы легче было раздеть пострадавшего. На полу перед Шан были свалены и другие вещи, снятые в тот день с Уилла: футболка, джинсы с огромной прорехой, даже трусы. Последнюю часть путешествия Уилл проделал без обычного облачения из прочной кожи, сменив его на более удобную одежду, в том числе на свою любимую куртку для «дукати», — видимо, отдал предпочтение комфорту. Пластиковый больничный пакет, в котором им передали вещи брата, валялся перевернутым на полу в спальне. Шан, проследив за взглядом Алекса, жалостно сказала:

— Генри отдал мне пакет, когда его вернули коронеры. Я просила только куртку: это был мой последний подарок Уиллу на день рождения, за год до происшествия. Она ему очень полюбилась… Это классическая модель. Партия была ограниченной, и мне пришлось заказывать ее в Штатах — помнишь, да?

Алекс кивнул.

— Генри, наверное, не хотелось снова во всем этом копаться. Я тоже не могла — просто засунула в шкаф и забыла. А теперь он вытащил…

Выслушав ее объяснения, Алекс обнял Шан за талию и повел в гостиную. Придерживая ее, он освободил сиденье глубокого кресла от наваленных на него книг и осторожно усадил.

— Обопрись о спинку, Шан, а я быстро посмотрю, сильные ли у тебя ушибы.

Из пиджака Алекс вынул точечный фонарик и направил ей прямо в зрачки. Она вздрогнула, и такая реакция его порадовала. Затем он включил настольную лампу, повернул Шан лицом к свету, ощупал носовой хрящ и рассмотрел ссадину на скуле.

— Здесь нужно наложить шов, но шрама не останется. У него на пальце было кольцо.

Шан кивнула.

— Каким местом ты ударилась о стену?

Она осторожно потерла левое плечо, морщась от боли.

— Сильно болит?

— Прилично, но вряд ли сломано…

Чтобы проверить, Алекс попросил с силой потянуть его за руку, и Шан неплохо справилась с заданием.

— Нет, перелом вряд ли… Расскажи, как все было.

— Я пошла купить вина и вернулась к тому времени, когда ты должен был прийти. Потом позвонили в домофон — я решила, что ты пришел пораньше, и впустила. Когда он постучал в дверь, я не посмотрела в глазок: на площадке нет света. Но на двери была цепочка. Я открыла, и он всем весом навалился на дверь. Цепочка вылетела. Он отпихнул меня, потом ударил и велел не двигаться. А затем устроил здесь вот что… — Оглядев царящий кругом развал, Шан впервые после вторжения принялась плакать. — Я думала, если вызову полицию, то он вернется и уже всерьез меня изобьет.

Алекс тем временем осторожно наклонял ее голову то в одну сторону, то в другую и наконец с радостью убедился, что с позвоночником все в порядке. Шан по-прежнему не выпускала из рук куртку.

— Сколько он здесь пробыл, Шан? Какой он с виду? Рослый, мощный?

— Алекс, я не знаю… Может, минут двадцать. Нет, наверное, дольше… Он такой плотный, но не очень высокий, в шикарном пальто — думаю, «Макс Мара» — и коричневых кожаных перчатках. Одну он нарочно снимал, чтобы меня ударить, а потом снова надел. Туфли у него тоже дорогие, в тон перчаткам.

Алекс незаметно улыбнулся такому подробному описанию: Шан даже преступника оценивала профессиональным взглядом стилиста.

— Он спрашивал, где мой приятель, и грозился ударить еще раз, если не отвечу. Он, конечно, искал что-то конкретное, но, кажется, не нашел… Неужели он спрашивал про Уилла?

— Думаю, все-таки про Кэлвина.

Алекс лихорадочно соображал, что теперь делать. Оглядев еще раз квартиру, он взял пальто Шан.

— Сегодня я должен был передать ему одну вещь, но нигде не мог его отыскать. Он до сих пор не появлялся?

Шан помотала головой.

— Пойдем, у меня есть приятель в травмпункте по дороге к Челси и Вестминстеру. Он тебя осмотрит, а потом поедем ко мне. Порядок здесь наведем завтра, после прихода полиции. Хватит, уже и так слишком далеко зашло.

* * *

Люси взглянула вниз, ничуть не испугавшись высоты. Длинные шелковистые пряди волос хлестали ее по лицу, на смуглых щеках от прохлады выступил румянец. Теперь она выглядела на все сто и улыбалась своему спутнику.

— Ты ведь знал заранее? О том, что в тексте уже есть подсказка — «непонятная обезьянья сила», кино и вестибюль ар-деко?

— Пока мы не пришли сюда — не совсем. Угадать про Кинг-Конга оказалось несложно, а шпиль, устремленный вверх, к верхушке яблони, — конечно же, Большое Яблоко.[114] Но до этого самого момента я все еще сомневался насчет десяти тысяч квадратных футов мрамора. А все благодаря Тридцать четвертой улице! Почему же это число — черт его побери! — имеет такое значение?

Люси вдруг поняла, что ее мобильник звонит, но звук из-за ветра был едва слышен. Для Алекса рановато, подумалось ей: он собирался поужинать с Шан, и в Великобритании пока только девять часов.

— Это Сэнди. Ты где находишься?

Среди американоязычной речи его голос показался ей еще желаннее, и Люси закричала в трубку — и от удовольствия, и из-за ветра. Почему она так обрадовалась его детскому имени?

— На самом верху Эмпайр-стейт-билдинг, на Тридцать четвертой улице! Раз ты везде успеваешь раньше нас, значит, раскроешь и эту тайну! — Затем она спросила более серьезным тоном: — Алекс, у тебя все нормально? Я очень волновалась, но у тебя был назначен ужин, и я не хотела мешать… Ты ведь звонишь не из-за Макса?

Алекс покачал головой, уже не удивляясь ее интуиции:

— Нет, не из-за Макса, а из-за Шан. У нее в квартире побывал незваный гость. А нашему посреднику я не смог передать материалы: он куда-то запропастился. Правда, я разыскал его мать, и она сказала, что он приезжал в Нантакет на один день, но теперь его там нет. Сегодня вечером он вылетает из Бостона…

— Из Бостона? — не выдержала она.

— По-моему, он просто мечется… Я не знаю, что за игру он ведет, и пока воздерживаюсь от комментариев. Шан останется ночевать у меня: ее избили, и она в шоке. В своей квартире ей оставаться небезопасно. Я сейчас спустился, чтобы набрать ей воды в ванну, и хочу перемолвиться с Саймоном о его знакомом из Скотленд-Ярда.

Люси пришла в такой ужас, что не решилась выспрашивать подробности, а просто передала трубку своему спутнику. Тот немедленно разразился такими яростными и грубыми восклицаниями, что туристы на смотровой площадке стали оборачиваться, желая узнать, что там стряслось.

— Единственной причиной, по которой мы согласились подчиниться их условиям и не вмешивать сюда полицию, было их обещание больше никому из нас не причинять вреда. И что же? Теперь мы видим, что они его не сдержали.

Саймон заметил, что Алекс говорит не столько злобно, сколько устало, — впрочем, никогда нельзя было с точностью определить его эмоции по тону голоса.

— Они нарушили предложенные ими же условия — пришло время нам играть по собственным правилам.

— Они готовы использовать кого угодно для достижения своих целей! Когда разыщешь Кэлвина, Алекс, пообещай мне, что продержишь этого шельмеца в наручниках до моего приезда!

Саймон вынул из кармана электронный органайзер, и они с Алексом стали обмениваться информацией. Время от времени Саймон яростно мотал головой. Люси, прижав похолодевшую ладонь к животу, слушала, как ее спутник сыплет цифрами и мнениями, возражая собеседнику. Судя по его реакции, Алекс на том конце линии не спешил делиться своей точкой зрения на происходящее.

Наконец Саймон вернул Люси телефон, и она прижала трубку к самому уху, чтобы не мешал ветер. «Я тебя тоже люблю», — донеслось оттуда, хотя она еще ничего не успела сказать. Его голос был куда спокойнее, чем у Саймона, и внушал надежду. Затем Алекс распрощался, и его последние слова ошеломили Люси:

— Высчитай нумерологию имени Джона Ди — оно тоже имеет отношение к числу тридцать четыре. И еще: ты знала, Люси, что твой день рождения приходится на тридцать четвертый день в году?

29

Алекс развернул утреннюю газету, по пути захваченную у входной двери, и, отдернув занавеску в гостиной, поднес к свету, чтобы посмотреть дату — четверг, двадцать пятое марта. Неожиданно ему пришло в голову, что Шан не отказалась от сделанного еще Уиллом заказа на доставку почты, хотя прошло уже девять месяцев. Время для нее практически остановилось.

Он положил газету на обеденный стол и еще раз оглядел комнату, вернее, разгром, царивший теперь в квартире Шан. Казалось, в помещении не осталось ни единой мелочи, избегнувшей пристального осмотра, произведенного, однако, в поразительно короткий срок. Теперь ему стало понятно, почему у Шан осталось ощущение, будто ее саму обыскали.

Сторож, которого нанял Алекс, уже чинил косяк входной двери, а врученные ему дополнительные тридцать фунтов наличными должны были обеспечить приход уборщицы, чтобы привести все в порядок и расставить по полкам сразу, как только полиция закончит выяснять с Алексом подробности происшествия. Инспектор Макферсон, знакомый сыщик Саймона, заранее выслал сюда несколько сотрудников в штатском. Алекс встретил их, и агенты в поте лица уже трудились в спальне и прихожей, изучая поверхности на наличие отпечатков и следов ДНК. По их репликам можно было судить, что результаты пока мало обнадеживали.

Теперь, когда дневной свет заливал гостиную, Алекс убедился: несмотря на страшнейший беспорядок, ничего — или почти ничего — из вещей не пострадало. Конечно, здесь придется попотеть несколько часов, но Шан — если, конечно, она будет по-прежнему настаивать — сможет вернуться сюда уже после обеда, хотя Алекс предпочел бы, чтобы она не покидала его квартиру до тех пор, пока он во всем не разберется до конца. На работу ему сегодня к восьми, но еще предстояло уладить множество мелочей, без которых он не смел даже думать отпускать ее сюда одну.

Алекс взглянул на часы, недоумевая, что могло так задержать Джеймса Макферсона. Неожиданно оклик сторожа, возившегося у входной двери, уведомил его, что кто-то поднимается по лестнице. Алекс вышел в прихожую, чтобы представиться, но личность визитера повергла его в изумление.

На пороге гостиной застыл, словно прирос к полу, высокий молодой мужчина приятной наружности. Он стоял, приоткрыв рот и дико озираясь по сторонам, а природная смуглость сменилась бледностью — словом, все симптомы шока были у Кэлвина налицо. По выражению его лица Алексу стало очевидно, что гость никак не ожидал увидеть подобную картину и пребывает в полнейшем смятении. Такая спонтанная реакция многое ему объяснила насчет этого человека, и теперь он не сомневался, что Кэлвин непосредственно не был причастен к событиям вчерашнего вечера.

— О боже… Где она, Алекс?

Кэлвин поставил на пол скромных размеров дорожную сумку и удивленно оглянулся на двух сыщиков, снимающих отпечатки со стен прихожей.

— В безопасном месте.

Румянец понемногу возвратился на лицо гостя, но в его глазах застыл вопрос о том, что здесь произошло. Алекс, гадая о доле участия Кэлвина и не желая снимать с него ответственность далее за косвенное пособничество негодяям, изгнал из своего тона любые модуляции и преувеличенно спокойно пояснил:

— Вчера вечером в квартиру к Шан кто-то вломился. Она тоже пострадала: ее избили…

Кэлвин открыл рот, пытаясь что-то сказать, но Алекс остановил его предостерегающим жестом:

— Хотя, к счастью, не очень сильно. Вернее всего, вы знаете этого человека. Как видите, он здесь что-то искал, но, по нашим предположениям, не нашел. Он пригрозил ей, чтобы она не обращалась в полицию, а затем ударил по лицу. Она не смогла сказать ему, где обретается ее приятель.

— Боже праведный… — бесцветным голосом произнес Кэлвин. Он присел на подлокотник дивана, стоящего у двери, и Алекс с удивлением понял, что тот и вправду не в силах держаться на ногах.

— Неужели они искали меня?

Алекс пристально и по-прежнему изучающе разглядывал его, прикидывая что-то в уме.

— У меня есть достаточно веские доказательства, что существует вторая часть документов. Уилл отыскал их во Франции, и именно их здесь пытались найти. Уилл отослал эти рукописи по почте, но предварительно сделал с них копии. Люси договорилась с вашими… знакомцами, что вы сыграете роль передаточного звена и заберете для них эти документы, но вы неизвестно куда пропали, ни слова не сказав, когда изволите вернуться.

— Да, Алекс, сердитесь на меня — вы имеете полное право. Я поступил по-свински. Но с Шан вправду все в порядке?

Ошеломление Кэлвина постепенно переходило в злость от осознания реальной угрозы ее благополучию.

— Да, Кэлвин, все в порядке.

Увидев, как резко меняется настроение собеседника, Алекс поспешно подошел к нему. Несомненно, Кэлвин нуждался в проявлении хотя бы минимального дружелюбия с его стороны, поэтому Алекс подвинул к нему поближе единственный стул и умеренно-рассудительным тоном изложил ему события последних двух суток, включая эпизод с Максом. Он говорил без эмоций, и выбранный им стиль разговора оказался самым верным. Подобное преуменьшение всех этих ужасов, а особенно случая с сыном, произвело на Кэлвина сильное воздействие. Он выслушал Алекса, не проронив ни звука и беспрестанно качая головой, словно с трудом верил своим ушам.

— Понятно, что, учитывая происшествие с Уиллом, я отвез Шан к себе на квартиру, — завершил рассказ Алекс, — и, когда уходил, она все еще сладко спала в комнате Макса.

Кэлвин встретился глазами с Алексом и задумчиво кивнул, вслух подтверждая принятое решение:

— Мне срочно надо разыскать Ги или Фицалана Уолтерса. Он занимает трон, и у него в руках вся власть. Да, Алекс, признаюсь честно: во всех этих событиях я лицо заинтересованное, но не для себя лично. Это больше нужно другим и непосредственно их касается…

Он взглянул на Алекса — удивительно, но тот слушал вполне сочувственно, избавляя Кэлвина от ощущения крайнего одиночества.

— Мне бы очень хотелось рассказать больше…

Алекс улыбнулся и слегка наклонил голову.

— Но вы не можете. И тем не менее мне кажется, вам придется.

Кэлвин взглянул на собеседника с выражением непонятного облегчения.

— Вы блефуете, — без обиняков сказал ему Алекс. — Но почему именно Бостон?

— Тем, кто оплачивает мою учебу в Европе, нужен осведомитель. В критические моменты.

— Значит, их можно удержать в узде, пока они окончательно не распоясались?

Кэлвин нервно кивнул и уставился на свои ногти, затем неприметным движением головы в сторону коридора дал понять, что он и вправду не может — или не желает — объясняться в непосредственной близости от чужих ушей.

— Но признаюсь как на духу: это уже превысило пределы моего понимания, поэтому я и назначил встречу в Бостоне с одним из них. Алекс, — шепнул Кэлвин, — я не могу сказать вам ничего другого, кроме того, что мне очень нравится Шан и, будь моя воля, я бы ни за что не допустил несчастья ни с кем из вас. Думаю, гибели Уилла можно было бы избежать, если бы я проявил большую сообразительность.

Оба заметно напряглись, и Алекс наконец принял непростое решение. Он уже хотел донести его до собеседника, как вдруг голос с шотландским акцентом назвал его по имени.

— Доктор Стаффорд? — На пороге, где четверть часа назад появился Кэлвин, теперь стоял незнакомый парень. — Я — Макферсон из отдела внутренней разведки, или Джеймс-антитеррор, если вам так больше нравится!

Его дружелюбный юмор утихомирил бурлящие потоки эмоций, которые Алекс с Кэлвином собирались извергнуть друг на друга. Они даже обрадовались и заулыбались пришедшему. Алекс поздоровался с ним за руку.

— Мы с вами созванивались вчера вечером. Вижу, что местом я не ошибся. А это, вероятно, мистер Кэлвин Петерсен, о котором как раз у нас шла речь…

Алекс и Кэлвин поднялись со своих мест, и Джеймс Макферсон без проволочек объявил:

— Давайте быстренько побеседуем, поскольку все мы куда-нибудь торопимся. Кстати, доктор Стаффорд, запомните: меня сегодня здесь не было. Это и вас касается, мистер Петерсен. Если вам удастся в этом бедламе отыскать чашки, может, глотнем кофе?

Алекс засмеялся и пригласил гостей в небольшую кухню.

* * *

Такси рвануло вперед, оставив позади цветущие деревья торгового района, и Люси с Саймоном невольно откинулись на спинку заднего сиденья. Наблюдая, как стремительно меняется за окном пейзаж, Саймон пожалел о съеденном за завтраком лишнем блинчике: машина с невероятно мягкой подвеской кренилась и подпрыгивала всю дорогу от их прелестной гостиницы в центре города к Джейн-стрит, расположенной неподалеку от устья Гудзона. Наконец они вырулили на угол Джейн-стрит и Уэст-стрит на границе с Гринвич-Вилидж.

Меньше всего Люси ожидала, что нужное им здание окажется огромным, непривлекательным с виду кирпичным пакгаузом — бывшим складом заброшенных ныне доков по берегам Гудзона. Она неуверенно нажала кнопку на обшарпанной металлической двери служебного входа, расположенного рядом с проржавевшей решеткой ворот для грузового транспорта. Чей-то бестелесный голос сказал: «Здравствуйте» — и, когда Люси назвалась, так же бесстрастно отреагировал: «Я рад, что вы пришли! Как войдете в здание, в центре увидите лифт. Поднимайтесь на верхний этаж — я сейчас спущу вам кабину и встречу здесь».

Люси, округлив глаза, поглядела на Саймона — он озорно подмигнул ей и после щелчка толкнул дверь. Перед ними в тусклом свете дюжины обычных лампочек, свисающих на голых проводах, простиралось помещение размером с футбольное поле. В нос им ударил дух запустения, смешанный с запахами реки и отсыревшей бумаги. Как и пообещал голос, посредине заброшенного склада оказалась шахта грузового подъемника с открытой площадкой. Ее проржавевший каркас, сооруженный, вероятно, в двадцатые годы прошлого века, уходил в отверстие в потолке высоко над их головами. Гости робко двинулись через пустое пространство к лифту, между тем как сверху уже гудела спускаемая для них платформа.

— Ты считаешь, эта штука безопасна? — спросила Люси, когда скрипучая клеть остановилась на уровне первого этажа и ее железная дверца распахнулась.

Саймон, не говоря ни слова, вошел в затянутый металлической сеткой подъемник и, хитро улыбаясь, тихонько потянул ее за собой.

— Ты уже был здесь, свинтус! Ты должен был меня предупредить! — засмеялась Люси.

— То ли еще тебя ждет! — Саймон тщательно прикрыл железные воротца. — Трехмерное обозрение! Вид за реку — просто фантастика! Мы с Уиллом в промежутках между командировками заезжали сюда, чтобы феерически покутить. Роланд поднимал нас до своих высот, когда желал пообщаться. Он вообще такой непредсказуемый…

Платформа двинулась вверх. На вопросительные взгляды Люси Саймон ответил залихватской ухмылкой и пояснил:

— Роланд родом с Дальнего Запада — кажется, из Монтаны, — и он, скажем так, полностью воплощает мое представление о настоящих горцах, если бы такие нашлись. Он равнодушен к условностям и много раз был женат, но сейчас — практически монах, хотя слабый пол по-прежнему любит, это уж я знаю. Сколько ему лет, точно не скажу: за последнее десятилетие лет он совершенно не изменился.

Люси решила, что нарисованный Саймоном персонаж невозможно представить в реальной жизни — настоящий Джон Уэйн,[115] только с женской душой. Она улыбнулась своей странной фантазии и стала слушать дальше, как попутчик описывает ей приятеля — пожалуй, даже друга, — знающего толк и в фотографии, и в газетном деле.

— В общем, кем бы он ни был, — заключил Саймон сквозь скрип и шипение механизма, подползающего к финальной стадии своего пути, — этот человек знаком решительно со всеми, поэтому он сколотил состояние себе, а заодно и людям, интересы которых он представляет. Роланд купил это здание за наличные, прежде чем кто-нибудь успел заинтересоваться его верхним этажом.

Шум лифта и пояснения Саймона прекратились одновременно, и ворота клети открыл человек с высоким открытым лбом и умным взглядом серых глаз. Он тут же протянул Люси руку для приветствия:

— Роланд Браун. Очень сожалею о вчерашней неувязке. Меня задержали в Бостоне. — Тут он обернулся к Саймону и тепло обнял его. — Уилла жалко. Проходите же и расскажите все, что вам известно.

На Люси его личность произвела сильнейшее впечатление. Это был очень высокий мужчина — ростом не менее шести футов и трех дюймов, — двигавшийся при этом с грациозностью балетного танцовщика. Свои блестящие длинные волосы он завязывал сзади в роскошный хвост.

В конце лифтовой площадки находилась армированная дверь, ведущая, вероятно, в жилое пространство, куда и пригласил гостей Роланд Браун. Теперь Люси поняла, что представляет собой нью-йоркская мансардная квартира — гостиная длиной в полквартала, с рядами окон по трем сторонам. С запада открывался вид на реку, а по бокам внизу раскинулся город: по одну руку мост Джорджа Вашингтона и окраины, а по другую — деловой центр с пустырем, где некогда высились башни-близнецы Всемирного торгового центра. Люси была зачарована интерьером невиданного жилища. Она отметила про себя и светлый дощатый пол, и черно-белую итальянскую мебель, и открытое кухонное пространство в два раза больше, чем у Алекса. Одна из стен была полностью заставлена книжными шкафами, и куда бы ни падал взгляд, он везде натыкался на фотографии — в рамках и без рамок, развешанные на стенах и разбросанные по столу и даже по полу.

— Простите, прибраться я не успел, — непринужденно сообщил Браун.

Люси нравился его голос: характерно гнусавый, но с мягкой интонацией.

— Я вчера вернулся довольно поздно, а уборщица придет не раньше пятницы. Саймон, кофе в кофеварке, сливки в холодильнике — угощайтесь, а я пока схожу за бандеролью. Она хранится у меня в сейфе.

Заметив, как потрясена Люси его квартирой, Браун пояснил:

— Здесь когда-то находились складские конторы. Хотите кое-что посмотреть?

Он открыл ей дверь в небольшой коридор, в конце которого Люси увидела сейф-кладовку с массивными медными рукоятками. На двух створках золотом были вытиснены дата 1890 и имя изготовителя — «Штейнер и сыновья». Роланд надавил на рукояти и с усилием потянул на себя дверцы, как показалось Люси, ведущие в другое измерение. Внутри обнаружилась небольшая комнатка с полками по стенам.

— Ни в коем случае не закрывайте их. — Он взглянул ей прямо в глаза, и Люси поняла, что Роланд принимает какое-то решение. — Ключи пропали, когда я покупал это здание, но все равно он чудесный, правда?

Люси посмотрела на Роланда более внимательно и испытала неожиданное и всепоглощающее чувство родства с этим чужим для нее человеком — так что ей даже захотелось его обнять.

— Вы ведь очень его любили?

— Уилла?

Браун кивнул с удивительной экспрессией, словно вложил все силы в подтверждение своего согласия.

— А какой он был? — спросила Люси, не сводя с него пристального взгляда. — Я не могу расспрашивать о нем Алекса, даже теперь.

Роланд понял и улыбнулся:

— Так просто не объяснишь… Он очень отличался от всех остальных, с кем приходится сотрудничать: ему взбредала в голову какая-нибудь задумка, и он тут же бросался претворять ее в жизнь. Не по чьему-то заказу, а по собственному почину. А потом попробуй только не купить его сногсшибательный материал — столько вони поднимется! — Он загоготал, как ненормальный. — А примерно через год кто-нибудь обязательно обращался к Перл, мол, есть ли фактики по тому или иному случаю? И оказывалось, что нужные снимки в то время сделал именно Уилл — готовый фоторепортаж, иногда даже с комментарием. Люди и события, которые вдруг стали всем интересны, хотя в свое время никто не позаботился запечатлеть их на пленку. Уилл предугадывал потребности рынка. Да, я очень его ценил…

Роланд снял с одной из полок объемистый сверток и подал его Люси.

— Полагаю, это теперь ваше?

Они посмотрели друг на друга, и Люси показалось, что она расслышала в его словах скрытый намек, хотя, кроме Алекса и медперсонала, непосредственно задействованного в операции по пересадке сердца, ни одна душа не могла знать о ее тайне. Недаром Саймон накануне дал ей понять, что Роланд обладает неким сверхъестественным чутьем, и от осознания этого Люси стало тревожно и даже страшно. Она чуть было сама не проговорилась, но Браун улыбнулся и почему-то покачал головой:

— Если вы близко знакомы с Алексом, Люси, то и Уилл вам не чужой. Пойдемте посмотрим, как там Саймон…

Люси вышла из сейфа задумчивая и вернулась вместе с Брауном в гостиную. На низком столике, к которому Саймон успел пододвинуть стулья, их уже ждали три чашки кофе. Браун принес из кухни нож и подал Люси, и она тут же принялась разрезать оберточную ленту. Саймон с Роландом о чем-то беседовали, но Люси не обращала на них внимания: ее настолько захватил процесс разворачивания бандероли и связанные с ней догадки, что она никак не могла поучаствовать в беседе двух приятелей. Руки у Люси дрожали; она сломала сургучные печати, сняла сначала плотную коричневую обертку, затем легкую пузырчатую… На нее повеяло слабым ароматом роз.

25 марта 1609 года, Мортлейк

Слуга приходит поворошить наполовину угасшие угли в камине, и Кейт Ди понимает, что скоро рассвет. Она тихо качает головой и отсылает его прочь. Отец мирно дремлет в кресле, обложенный подушками, — видно, после трех бессонных ночей подряд он получил небольшую передышку. Вчера он наотрез отказался удалиться в спальные покои, чувствуя, как угадала Кейт, что больше из них не выйдет, если поддастся сну. В комнате, обшитой деревом, довольно тепло — пусть лучше отец отдохнет, пока есть возможность…

Кейт отклоняет голову от пламени свечи, чтобы тень не падала на рукоделье. Пальцы у нее онемели от долгих часов, проведенных за вышиванием, хотя игла проворна по-прежнему — Кейт надеется, что отец еще успеет оценить узор на кошельке, который она мастерит со всей возможной поспешностью. Ни она, ни ее брат Артур вслух не говорят, но оба знают, что отцу недолго осталось жить на свете, как понимают они и то, что его кончина явится для них благом. Этот чудесный, наивный ученый старик, давно разменявший девятый десяток, только недавно стал проявлять признаки рассеянности ума, тревожась о некоторых «недостающих» хозяйственных мелочах. Его взволновала пропажа довольно ценной солонки из позолоченного серебра, куда-то подевались крестильные ложки с фигурками апостолов… У Кейт недоставало духу признаться ему, что Артур вынужден был их продать, чтобы покрыть текущие расходы.

От размышлений Кейт поспешно возвращается к вышивке. Игла так и мелькает в ее пальцах, прокалывая льняную основу и нанося мельчайшие стежки на едва заметные линии рисунка. Ей не терпится закончить хотя бы одну часть и показать отцу: розы, отбрасывающие тень. Замысел она подсмотрела здесь же, в его любимой комнате: над головой у Кейт сплелись резные соцветия, раскрашенные красным и белым. Отец настоял, чтобы она сначала занималась красными розами, ибо время для белых наступит позже, и еще ей непременно нужно отвести на канве место для бледно-серого шелковичного мотылька — одновременно и призрака смерти, и символа трансцендентного состояния, к которому всем нам должно стремиться. «Шей, как научила тебя госпожа Гудвин, аккуратными меленькими стежками», — наставлял он Кейт. Она не стала спорить, и вот под ее искусными пальцами появляется мотылек — ребус для тончайшего шелка, из коего соткана наша душа, — и темноликий ангел Сатурна, надзирающий за алхимиками. «И смуглая дама», — шепотом добавляет Кейт.

Отец пытается привстать, и книга падает на пол с его колен. Кейт тут же вспархивает с места и садится рядом, словно пчелка на край цветка.

— Поспите еще, отец…

Она поправляет за его спиной подушечку и заново подтыкает одеяло. От ее внимания не ускользает, что дорогое ее сердцу лицо оттенком можно сравнить с пергаментом. Отцовские глаза глядят прямо на нее, но, кажется, не вполне могут рассмотреть. Кейт вздыхает с облегчением, когда веки вновь смыкаются, а ссохшиеся губы пытаются улыбнуться ей в утешение. Тогда она тихо возвращается в свое кресло, к незаконченному шитью.

— Слова будут подобны числам, Кейт…

От неожиданности она укалывает палец, услышав, как отец говорит с закрытыми глазами.

— Обратный путь ты проделаешь, ступая по тем же следам в лабиринте.

— Да, отец… — Кейт улыбается, не отрывая глаз от работы: отец не будет молчать, пока не придет его смертный час. — Вы уже говорили мне: потом надо будет отсчитывать в обратном направлении, от конца «таблицы Юпитера», и начать я должна буду с числа «тринадцать» — со дня вашего рождения.

— Все верно, Кейт. Тебе следует выбрать тринадцатое слово в строке, пусть даже это будет простое «и», а твоя дочь — видит бог, что она у тебя родится, — должна найти свое собственное слово среди строк. Оно на восьмом месте, а слово для ее дочери — на двенадцатом…

— Или, если мне это не удастся — ведь вы знаете, что я уже не надеюсь создать семью в этой жизни, — ваше завещание выполнит моя племянница, ваша внучка Маргарита. Она отыщет для меня нужные строки — так, чтобы на восьмое место выпал Адонис, как вы и просили.

Она глядит на отца поверх шитья, не смея укорять судьбу за то, что обихаживала его все последние годы, как того когда-то пожелала ее мать. Теперь ей двадцать шесть, и Кейт понимает, что надежды на брак у нее почти не осталось.

— Моя Кэтрин, неужели ты не видишь, что творится у тебя под носом? — Голос отца неожиданно наполняется силой и мягким юмором. — За последние три года мастер Сондерс успел сильно влюбиться в тебя. Он честный и добропорядочный человек. Не противься тому, что пойдет тебе на благо, Кейт…

С этими словами отец отворачивается от нее и вновь засыпает.

25 марта 2004 года, Манхэттен

Наконец Люси развернула обертку из бумаги и гофрированного картона, и Саймон с Роландом невольно прервали оживленную беседу. Все трое уставились на прочный пластмассовый контейнер, в котором находилось что-то завернутое в папиросную бумагу. Это оказался изящный предмет ручной вышивки — по виду кошелек-конверт или книжный футляр. Он был сработан из грубой льняной материи, с кистями по углам, и весь расшит цветными шелками с преобладанием красных, золотых и кремово-пергаментных тонов. Кошелек застегивался посередине на крупную продолговатую жемчужину.

Люси стала рассматривать детали рисунка. На обратной стороне она увидела уже знакомое ей тутовое дерево, вышитое бумажными нитками; с ним переплеталась причудливая эмблема — символическое изображение сцепленных луны и солнца, — выполненная шелковой нитью бледного оттенка, как предположила Люси, гладью и бисерным шитьем. Лицевая сторона с застежкой была украшена шелковым узором (Люси назвала бы его рельефным): две обычные красные розы в уголке, красно-золотая кромка, напомнившая ей окаймление страниц в старинных фолиантах, и копия Шартрского лабиринта, несмотря на плоскостность производящая ощущение объема: стремящаяся от низа изображения вовне, к неизведанным лучезарным далям.

Присмотревшись получше, Люси обнаружила на поверхности рисунка золотые письмена, кое-где стершиеся; вероятно, их наносили с помощью шелкового шаблона или трафарета золотой пылью или чернилами по тканой основе. Некоторые слова в стихотворных строках выделялись особенно четко. Она прочла: «искать», «спит», «дама», а также — с меньшей уверенностью — «Венера» и «свидание». Конечно, на расшифровку фрагмента полностью потребовалось бы гораздо больше времени, но на Люси он и так произвел необыкновенное, магическое действие. Ее бесконечно поразило это, несомненно, любовное творение; никто не решился бы зарыть его в землю надолго, пусть даже надежно защитив от изменчивых природных условий. Неужели Диана перед кончиной сама так решила? Саймон с приятелем тоже долго смотрели на находку как зачарованные, и наконец Роланд проронил:

— Мотылек в верхнем углу символизирует перевоплощенную или пробужденную душу. А тут что такое?

Люси только теперь заметила, что конверт чинили и расшивали заново бесконечное количество раз. Пальцы канувших в Лету мастериц изрядно постарались для сохранения рисунка, и тем не менее Люси без труда различала в нем руку первой вышивальщицы. Да, этот конверт ждал ее, и только ее. Все это время он лежал там, предназначенный ей одной; понимание этого нахлынуло на нее и заставило прочнее почувствовать связь с Алексом — всепоглощающую, возвышенную и тревожную одновременно. Но она хотела бы остаться собой — такой, какой была всегда. Доныне никто не предъявлял на Люси притязаний, но теперь она стала достоянием — или частью — кого-то другого.

Едва сдерживая слезы, Люси разложила конверт на столе и умело справилась с застежкой. Внутри, как она и ожидала, оказались листы пергамента; верхние из них в точности соответствовали копиям, снятым Уиллом. Под ними обнаружилось пустое пространство, занятое единственной высохшей белой розой, наполнившей модернистскую гостиную Роланда тончайшим ароматом старины. Как и ее двойняшка из Эгля, она прекрасно сохранилась.

Люси обратила внимание на то, что Саймон словно онемел, зато Роланд склонился над столом и благоговейно притронулся к узорному шитью.

— Вот, по-моему, настоящая диковина! Если бы я был верующим, то сказал бы, что это творение рук Господа. Но я в Бога не верю, поэтому объясните-ка мне, откуда взялось такое чудо. И что это вообще такое?

— Будем надеяться, — откликнулся наконец Саймон, — что здесь хранятся ответы на очень многие непростые вопросы.

— Даже если это сотворено в Эдеме, — сказала Люси, подняв на Роланда мокрые глаза, — разве мы сможем знать наверняка?

30

Цветущие в палисаднике дикие яблони и магнолии придавали фасаду дома особенное очарование, отчего он казался красивее других. На пороге показалась тоненькая блондинка. Она чмокнула Алекса в щеку, и он скрылся за дверью с цветком орхидеи в руке. Люси, наблюдавшая из машины, вдруг запаниковала, и в ее мыслях появилась аритмия, похожая на сердечную. Эта женщина была его прошлым; по ней следовало судить, чего ждать от будущего.

Испугавшись зарождающейся зависимости от неизведанных чувств, которые она начинала испытывать к Алексу, Люси по приезде из Нью-Йорка усиленно играла в прятки. Она провела с ним всего две ночи, вела себя донельзя отстраненно и от физической близости уклонилась. Ей хотелось прийти к внутреннему равновесию, заново обрести самое себя, и она укрывалась за спасительным предлогом, что нужно наверстывать отложенную работу в монтажной.

В прошлую пятницу случилось судьбоносное мероприятие — суточное обследование в Хэрфилде, ровно через полгода после трансплантации. Алекс поменялся дежурством, чтобы самому отвезти Люси в больницу, и оставался возле нее. Он внимательно наблюдал, пока к ней подключали электроды и снимали показания с мониторов, и дождался конца этой утомительной процедуры. Люси нервничала, капризничала, раздражалась в его присутствии, но Алексу было не привыкать: он уже насмотрелся на выкрутасы пациентов и не принимал их на свой счет. Однако порой сквозь его терпеливое отношение к ней прорывалась досада: неужели она нарочно хочет позлить его?

Когда Алекс привез ее обратно в Баттерси, Грейс, взглянув на его лицо, на котором было написано недоумение, напустилась на Люси:

— Перестань играть на чувствах других людей! Не тебе одной в этой жизни перепало! Хватит уже корчить из себя обиженную девочку — пора начинать жить как взрослая женщина!

Укор попал в больное место. Таких слов от близкой подруги Люси не ожидала. Никогда Грейс не позволяла себе разговаривать с ней в подобном тоне. И тем не менее — о боже! — она была права. Люси знала это, несмотря на обиду. Кому, как не ей, было известно, насколько хорошо Алекс умел маскировать свои эмоции, каким виртуозным лицедеем он порой становился! Разве не в обычае Алекса было отмахиваться от собственных переживаний в угоду другим людям — тем, кто, по его разумению, зависел от его влияния? Но его человеческое участие — по крайней мере, в ее отношении — мог игнорировать только слепой. Грейс обвинила подругу — надо сказать, совершенно справедливо — в эгоистичном барахтанье в личных драмах, и Люси ясно видела, что повторяет прошлые ошибки, потихоньку ретируясь в свою скорлупку. Но где же тогда выход? Так или иначе — вернее, вопреки всему, — накануне пасхальных выходных она намеренно старалась не встречаться с Алексом, с головой окунувшись в работу и зная, что он поступает точно так же. За те две недели, которые прошли после ее возвращения, она ни разу не заглянула в рукописи Ди.

Через минуту — так быстро, что она не успела подготовиться, — Алекс вновь появился в дверях вместе с сыном и дорожной сумкой. Люси увидела, что Анна, поставив дверной замок на «собачку», направляется к их машине вслед за бывшим супругом, и едва не поперхнулась. Алекс преувеличенно спокойным тоном представил их друг другу и уложил вещи в багажник. Они обменялись приветствиями. Анна что-то весело прощебетала насчет прекрасной погоды на Пасху, что в начале апреля действительно было редкостью. Люси сняла солнечные очки, ответила на ее рукопожатие и с усилием улыбнулась. Паника потихоньку отступала. Алекс пояснил сыну, что благодаря Люси у него теперь есть новехонький супермодный скейтборд, привезенный не откуда-нибудь, а прямо из «Блумингдейл», из Нью-Йорка. Лицо Макса осветилось благодарной улыбкой. Анна передала привет Генри, и Макс нетерпеливо влез на заднее сиденье, взбудораженный тем, что верх машины опущен. Он тут же вручил Люси CD-диск, и они тронулись. Анна помахала вслед. Все кончилось, простое и нестрашное до нелепости. Алекс между переключением передач понимающе сжал руку Люси; на ее щеки из-под очков тихо пролилось несколько слезинок.

Когда они приехали в Лонгпэриш — всю дорогу Люси с Максом горланили песни, — она обняла Генри с большим чувством, словно хотела через отца передать свои извинения сыну. Улыбка Алекса подтвердила ей, что он прекрасно понял все ее опасения и тревоги. Уединившись в кухне, Люси принялась за выпечку. Сама она не могла наслаждаться лакомствами из-за строжайшей диеты, зато Макса они привели в совершенный восторг.

Послеобеденное время пятницы Люси тоже провела с пользой — читала на пару с Генри в саду под навесом, пока Алекс с сыном катались на скейтборде. Перед уходом Алекс вручил ей большой конверт, в котором Люси нашла красивую иллюстрацию размером с альбомную страницу. На ней была изображена хрустальная сфера с горными хребтами в центре, похожая на прозрачный земной шар, и обнимающие ее с двух сторон ветви огромного дерева. Подпись внизу гласила: «Axis mundi» — то, о чем они говорили перед ее вылетом в Нью-Йорк. Люси не совсем поняла, зачем Алекс дал ей этот рисунок, но постепенно увлеклась им. Перед ней был центр мироздания — место, где, по преданию, небо сходится с землей.

Неожиданно Люси обнаружила в конверте еще один листок, меньшего размера, на котором Алекс перьевой ручкой нарисовал медицинскую эмблему — кадуцей, а снизу по своему обыкновению очень разборчиво написал, что жезл символизирует ту самую ось, а змея — способ, с помощью которого целитель переправляется из земного мира в горний, где добывает высшее знание. Число «тридцать четыре» связано с этой осью по многим причинам. Согласно краткому пояснению Алекса, Данте осознанно выбрал его для завершения своего «Inferno», поскольку оно обозначает поворотный пункт, середину земли, стык с адом — и одновременно точку духовного роста, стремление «узреть светила». «Приближение к центру, а затем удаление от него, — думала Люси, наблюдая, как Генри подстригает кусты. — Дорога в Иерусалим. Лабиринт».

Ближе к вечеру Генри зачем-то позвал Алекса в библиотеку, и, хотя они вовсе не чуждались общества Люси, она рассудила, что им есть о чем потолковать наедине. Она отыскала Макса и решила уделить ему немного времени, разузнать у него все, что касается компьютерных «Симсов». Люси внимательно выслушала увлеченный рассказ мальчика о горячо любимой бабушке, которая учила его французскому, и о дяде, по которому он очень скучал. Им было так уютно вместе играть и болтать, что, когда Алекс и Генри наконец вышли из библиотеки, чтобы проверить, чем они занимаются, то Люси и Макс наотрез отказались отрываться от своего занятия. Ввиду того что приезд Саймона и Грейс ожидался на следующий день, а Шан должна была присоединиться к компании утром на Пасху, старшим Стаффордам ничего не оставалось, кроме как пойти переставлять мебель на втором этаже.

Алекс пригласил Шан спонтанно после того, как Кэлвин неожиданно уехал — в Иерусалим, ни больше ни меньше, — внезапно поменяв планы (тоже, впрочем, довольно скоропалительные) наведаться с ней в Нантакет и познакомить со своей родней. В высшей степени необдуманный поступок, рассудила Люси. Сама Шан не знала, что и думать. Алекс горячо поддерживал идею этой совместной поездки в Америку, чем сильно удивил Люси. Но еще больше он поразил ее, когда не выказал никакого возмущения по поводу изменения планов. Люси терялась в догадках. Может быть, силы на данный момент уравновесились? После ее возвращения из Нью-Йорка и передачи Кэлвином документов старшим коллегам по колледжу конфликт между троюродными братьями, по всей видимости, можно было считать исчерпанным. Оригиналы рукописей попали к кому следовало, хотя Алекс и Люси потихоньку изготовили себе двусторонние копии — для дальнейших изысканий. Расшитую узорную сумку Люси не уступила никому, даже Алексу, оставив ее в личном владении. С тех пор их недруги никак не давали о себе знать, и если даже Алекс втайне негодовал по поводу присвоения ими чужого имущества, он ничем это не проявлял. Однако Люси не спешила верить Кэлвину, опираясь на собственные представления о нем, поэтому новость о том, что Шан приедет к ним сразу, как вернется от матери из Уэльса, очень ее успокоила. «Пусть она поскорей бросит этого Кэлвина», — думала Люси в пику невозмутимости Алекса. Она уже научилась предугадывать его мнение практически в любой ситуации, но теперь не могла отделаться от ощущения, что он что-то проглядел в своем кузене — возможно, именно по причине родства. Другое объяснение ей на ум не приходило.

К концу такого активного дня Макс заметно устал и без всякого понукания отправился в свою спальню в мезонине ровно в девять, предоставив взрослым возможность поговорить. Алекс подал на стол браконьерски выловленного им лосося, приготовленного в голландском соусе с эстрагоном, и Люси в очередной раз изумилась, почему он всегда извиняется за свои кулинарные усилия.

— С кем ты пытаешься себя сравнивать, Алекс? Ужины в твоем исполнении просто прекрасны. Ты замечательно стряпаешь, а руки у тебя пахнут, словно огород с пряными травами.

Она быстро поцеловала его пальцы и только тут сообразила, что не разговаривала с ним с самого приезда. Генри сразу заметил, что Люси не терпится чем-то поделиться с Алексом. Он извинился и с непроницаемым видом удалился к себе, захватив чтение. Впрочем, пока они не прибрали со стола и не вымыли посуду, ни один не решался произнести ни слова, за исключением коротких междометий. Наконец Люси обвила Алекса руками за талию и заглянула ему в глаза. По случаю выходных он не побрился, и Люси с удовольствием потрогала на любимом лице наметившуюся щетину, подтверждавшую: вот он, настоящий Алекс, который иногда позволяет себе слабинку. Она немного оттаяла, но все еще не решалась заговорить. Тогда он взял инициативу в свои руки:

— Ты сегодня молодчина. Макс тобой просто очарован.

— Почему ты сразу не сказал мне, что он такой славный, что с ним так легко ладить?

— Ты не спрашивала, — рассмеялся Алекс. — Не поддавайся на его уловки — это далеко не ангелочек. Но, кажется, нам действительно повезло.

— Я была несносна, Алекс…

— Несносна, — согласился он с улыбкой. — Все время настороже.

— Отступала по всем фронтам, — попыталась пошутить над собой Люси.

— Ты заранее меня предупредила…

Ее покорный вид красноречивее слов подсказал ему, насколько она вымотана самоедством. Очевидно, ее преследовали мысли о неотвратимости психологического изгнания из рая, и Люси готова была пожертвовать счастьем, способным перерасти в серьезные отношения, лишь бы избежать сумятицы и стрессов — спутников эмоционального состояния, из которого, как ей представлялось, не было никакого выхода. Ее страдания мучили и Алекса; он опустил голову и прижался лбом к голове Люси.

— Скажи, чего ты хочешь? Я могу тебе помочь?

Она помолчала, а потом просто сказала:

— Ты можешь отвести меня в спальню и заняться со мной любовью?

На этот раз Алекс выбрал собственную комнату. Тогда, во Франции, ее нетерпение объяснялось желанием и треволнениями долгой отсрочки, там ее порыв был естественным, словно дыхание. Но истекшие с тех пор недели предоставили Люси достаточно времени на обдумывание происшедшего. Даже теперь, желая полностью отдаться на волю чувств, она словно наблюдала за собой со стороны. Она видела, как Алекс неспешно ее раздевает, лаская без малейшего намека на собственничество, но ее подавляло упорное стремление сдерживать свои чувства. Люси поняла, что на кону стоит их с Алексом счастье, и усилием воли заставила себя послушаться зова своего сердца.

По цвету ее глаз, из карих обратившихся в серые со стальным отливом, Алекс прочитал сгущающиеся в них мысли. Он лег рядом с Люси и просунул руку под изгиб ее талии, а другой начал ласкать ее миниатюрные, женственные формы. Люси казалось, что так продолжается целую вечность. Ее грудь мерно вздымалась и опадала, его дыхание обдавало теплом висок.

— Каким словом или цветом можно описать твои ощущения, когда я притрагиваюсь здесь?

Его пальцы нежно провели по искореженной, зарубцевавшейся плоти между ее грудями. Люси улыбнулась и повернулась к нему лицом:

— Близость…

— Мм… А тут? Где пупок?

— Тепло. Интимность.

Она потянулась, как кошка, слегка выгибая спину. Алекс приподнялся и стал исследовать дивный ландшафт ее тела: ее бедра и живот, нежную шею, соски, поясницу, изгиб ягодиц. Он касался ее кожи то сильнее, то слабее, то языком, то кончиками пальцев, то шершавым налетом небритости на лице. Он не спешил, и Люси внимательно прислушивалась к эротическим ощущениям, чтобы поточнее облечь их в словесную форму. Вместо чувственных вздохов они вызывали у нее негромкий смех. Алекс потянулся к ее губам, поцеловал и нежно провел ладонью по внутренней стороне ее бедра, затем осторожно согнул ей ногу в колене, поглаживая снизу вверх. Люси затаила дыхание и вытянула над головой руки.

— Лиловый или индиго, и на нем точечки звездного света, как после грозы…

— Так нечестно. Слишком много слов, а я просил лишь одно. Сосредоточься…

Пальцами он перебирал шелковистость меж ее бедер, затем углубился внутрь, и у Люси захватило дыхание. Она едва смогла вымолвить его имя.

— А здесь какое слово?

Его напряженное тело контрастировало с мягчайшим голосом.

— Совершенство… Алекс, я хочу тебя…

Он неторопливыми движениями проник в нее.

— А теперь?

— Элизий…

Ее любовный жар разгорался все ярче, и скоро Люси стало нечем дышать, особенно когда Алекс приник к ее губам, обрекая на безмолвие. Тогда она подумала, что ее сердце вот-вот разорвется. Его освобождение было таким продолжительным, что он улучил момент и шепнул ей на ухо все тот же вопрос.

— Я не могу подобрать слово! — выкрикнула Люси и притянула его ближе, побуждая глубже войти в нее.

От его нежных движений, от его долгого поцелуя ее дыхание участилось. Прежде ни один из ее любовников не дарил ей такого настоятельно-требовательного, такого возбуждающего лобзания.

— Люси, какое же слово?

На ее груди выступили красные пятна, и Алекс понял, что она близка к развязке. Люси нашла силы для доверия, значит, вместе им оказалось все под силу.

— Избавление, Алекс… Эпоптея…[116]

Это прозвучало как вздох: ей не хватало воздуха для слов. Их тела так тесно переплелись, что она ощущала дрожь, но не могла определить, кого из них бьет озноб. Она не отпускала от себя ни его тело, ни взгляд, и вскоре их дыхание и движения слились, словно пение в унисон.

— Даже радуги мало, чтобы описать такие цвета, — прошептала Люси.

Алекс тихо рассмеялся и легонько поцеловал ее: их обостренные чувства не вынесли бы большего.

— Теперь ты понимаешь… что ты богиня… небожительница…

В промежутках между словами он нежно ее целовал, и Люси наконец-то поняла: она попала туда, где ранее не бывала, — в страну любви. Она потянула на себя одеяло, и они с Алексом окончательно растворились друг в друге.

* * *

Несмотря на то что еще не истекла первая декада апреля, субботний день выдался погожим под стать предыдущим, и выпечка, приготовленная Люси по случаю Страстной пятницы, пригодилась для послеобеденного чаепития в саду, в тихом уголке. Саймон и Грейс подняли это мероприятие на должный эпикурейский уровень, выставив от себя превосходное шампанское, и остаток дня сулил всей компании массу радостей. Макс был доволен, что смог выманить отца и Люси покататься на велосипедах по утреннему солнышку. Его, в противовес Алексу, сильно поразило то обстоятельство, что Люси оказалась выносливее их обоих. Она, в свою очередь, хвастливо заявляла, что не зря после операции наматывала милю за милей на велотренажере, и грозилась принять участие в следующем Лондонском марафоне наравне с Кортни и Алексом.

Когда Макс отправился поиграть с приятелем из деревни, Саймон перестал скрывать беспокойство по поводу Кэлвина. Едва узнав о нападении на Шан, он потребовал от Алекса объяснений и теперь настаивал на немедленном — до прибытия Шан — решении вопроса.

— И еще меня удивляет, Алекс: как ты можешь сохранять спокойствие в подобной ситуации?

Люси знала, что перед тем, как предъявлять какие-либо обвинения, Алексу свойственно взвесить все доводы, тогда как Саймон — сторонник сиюминутных действий, анализировать последствия которых он предпочитает постфактум. Сама она близко к сердцу принимала страдания Шан и чисто интуитивно заняла по отношению к ней охранительную позицию, отчего и негодовала на Кэлвина.

Генри, которого Алекс накануне ввел в курс истории с вторжением в квартиру Шан, осторожно заметил:

— Это все выглядит подозрительно, Алекс.

Тот кивнул:

— Знаю. Но я как раз был у нее на квартире на следующий день, вместе с твоим приятелем из полиции, Саймон, и его бригадой, когда Кэлвин прибыл из аэропорта. Увидев такой разгром, он был буквально раздавлен. Он никак не причастен к нападению, и, вполне возможно, на нем просто отыгрались. В любом случае, понял он это давно или только в тот момент, но он очень любит Шан. Когда он увидел ее у меня, то даже не мог говорить. Ну а потом… сдувал с нее пылинки. Раньше я как-то недолюбливал его, но тут он меня просто обезоружил.

— Ну не целоваться же с ним теперь из-за этого! — выплеснул свое раздражение Саймон, грохнув тарелкой по столу. — Мне больше улыбается идея заступиться за Уилла и немного подправить Кэлвину работу его дорогостоящего дантиста, несмотря на его нежности с Шан. Пусть она верит ему, если хочет, но ты-то не теряй благоразумия! Ты же знаешь, с какими проходимцами он водит дружбу! Я искренне желаю, чтобы они наконец получили то, что так долго ищут, и обнаружили, что вожделенный предмет проклят. В Библии мне больше всего нравится притча о ковчеге Завета, попавшем в руки к филистимлянам. Их всех потом геморрой замучил! Вот что называется воздать по справедливости!

Грейс поперхнулась и выплюнула шампанское на траву, а Алекс рассмеялся:

— Суровое наказание в отсутствие препаратов биотина![117] А если серьезно, Саймон, то мне близок твой эмоциональный настрой по поводу Кэлвина, но я считаю, что мы должны оставить себе поле для сомнений на этот счет — хотя бы временно. Мы вместе с ним обедали у меня в больнице и долго проговорили. Кэлвин расстарался доставить своим приятелям документы как можно скорее, и с тех пор от них ни звука…

— Какого черта было отдавать им эти бумаги! — раздраженно перебил его Саймон.

— Поэтому я готов зачислить его в союзники, — закончил Алекс, не обращая внимания на злобный выпад приятеля, и твердо взглянул ему в глаза. — Хоть раз в жизни доверься мне, Саймон. Я бы оспорил философские взгляды Кэлвина — его религиозная концепция мне глубоко чужда, но он необычайно развит духовно, этого у него не отнимешь. Мы с ним идем разными путями, но он тоже человек думающий, он понимает, что делает.

— И ты веришь, что он любит Шан? — запальчиво спросила Люси, чувствуя, что Алекс что-то недоговаривает. — А мне показалось, что Кэлвин не слишком интересуется романтическими отношениями.

— Представь, Люси, мне тоже приходило такое в голову. Но по-моему, он влюблен в нее. Он помогает бедняжке Шан устранить прорехи прошлого и идти дальше. Хватит уже ей страдать и мучиться. Давайте же по мере сил поддержим хорошее начинание.

Алекс переглянулся с Генри, и тот одобрительно кивнул. Грейс, потихоньку тянувшая из бокала шампанское, обратилась ко всем:

— Если она ему небезразлична, почему же тогда он вдруг испарился, не предупредив ее? Он что, испугался? И почему он так жестоко разочаровал ее с этой поездкой в Штаты? Шан безумно хотелось там побывать.

— Я не знаю, что тебе ответить, Грейс. Согласен, Шан потрясло изменение в его планах. Но профессор Уолтерс и его приспешники отправились в Иерусалим по веской причине — можно предположить, отнюдь не похвального свойства, — и Кэлвин, вероятно, хорошенько поразмыслил, прежде чем присоединиться к ним.

Алекс разлил последнюю бутылку по бокалам собеседников и неожиданно поменял тему:

— А теперь скажите мне, дорогие ищейки, куда вы продвинулись с нашими «секретными материалами Ди»? Если мы и вправду надеемся получить с их помощью желанный трофей, то сейчас самое время рассчитать сроки.

Люси стало ясно, что он что-то утаивает, но явно не собирается делиться секретами. Пока она об этом размышляла, Генри начал говорить, и Люси не сразу вникла в суть.

— …славно поужинали на этой неделе с Джоном, моим приятелем из уинчестерского прихода, и он поделился со мной очень любопытными мыслями по поводу пресловутых «христианских сионистов» нашего Саймона.

— Ради бога, Генри! — воскликнул тот. — Прошу, не приписывайте мне этих отродий!

— Извини, Саймон, — примирительно поднял руку Генри. — Похоже, они и вправду чудовища. Джон прекрасно о них осведомлен и подтверждает буквально каждое твое слово. К примеру, он не одобряет их одержимости Ветхим Заветом, которая обусловлена скорее чрезмерным интересом к его пророчествам, нежели к личности Христа. Джон считает, что, дай им волю, их доктрина может всколыхнуть войну — более того, кровавую бойню — на всем Ближнем Востоке. Они беззастенчиво используют настороженность и тревогу Запада в отношении ислама, и дай бог, чтобы секретные службы не спускали с них глаз. Проповедуемое ими «вознесение», о котором рассказывал нам Саймон, означает в данном случае, что судьба остального человечества их мало заботит. Их девиз: «Будь с нами — или погибнешь». Джона очень взволновало, что некоторые деятели этого евангелического движения, особенно в Соединенных Штатах и угрожающе близкие к Белому дому, экспортируют свою в высшей степени апокалиптическую, но весьма далекую от христианства теологию с ярко выраженной вербовочной подоплекой. Будем надеяться, Алекс, что твой кузен не встрял во все это! Но теперь мне хотелось бы услышать, как Люси удалось заполучить документы. Кажется, вы не сразу до них добрались?

— Это престранная история, Генри! Представьте, какие подозрения одолели нас с Саймоном, когда Алекс сообщил, что Кэлвин улетел в Бостон в то же время, что и Роланд Браун! Но тревога оказалась ложной: посылка Уилла все это время хранилась в сейфе у Роланда. И он нас очень выручил…

Люси словно заново пережила подробности той волнующей встречи и эмоции, которые всколыхнула в ней беседа с Роландом. Она посмотрела на Алекса с особенной улыбкой, скрывающей в себе некий, одной ей ведомый смысл.

— Его потрясло известие о гибели Уилла, — добавил Саймон. — Он ничего не знал — думал, что ваш сын просто уехал на год куда-нибудь в Мексику. Он еще напишет вам.

Генри, слушая их, горестно кивал: ему было тяжко, но в то же время и утешительно вновь прикоснуться к чему-то, что связывало его с ушедшими женой и сыном.

— Но ведь у него не было ключа, который вам нужен?

— Увы! — констатировал Саймон. — Он даже не слышал о ключе. У него хранилась только сама посылка да еще письмо от Уилла с просьбой подержать ее у себя до тех пор, пока в ней не возникнет надобность. А в сумку с документами была вложена белая роза; Люси считает, что ее сорвали в саду Дианы.

Алекс, с удивлением следивший за оживлением отцовского интереса к их поискам, переспросил:

— Белая роза? Это символ женских тайн. Мне кажется, она здесь так же важна, как и число «тридцать четыре».

— Вот вам и ключи к отгадке! — с воодушевлением воскликнула Грейс. — Мы с Саймоном перешерстили все бумаги, пока Люси монтировала свою документалку, — она лукаво взглянула на подругу, — и решили, что на первой странице речь идет о святом Петре — о «камне», у которого в руках ключи от неба. Один — это золото, а другой — серебро. А Марфа через две страницы — это сестра Марии Магдалины; по преданию, она переселилась во Францию. Между прочим, ключи и ее символ тоже.

Алекс разложил на чайном столике согнутые пополам ксерокопии и блокнот.

— Ключи от неба сделаны один из золота, а другой — из серебра? Тогда наши вполне им под стать. — Он пометил что-то в блокноте, затем принялся приводить листки в порядок. — Нам во что бы то ни стало нужно отыскать второй ключ, Люси, — тот, что с рубином. Возможно, дверца, которую он отпирает на земле, в действительности указывает путь на небо. Однако нам нужен и серебряный ключ…

Очевидно, дальше его мысли пришли в сплошной сумбур, потому что он даже забыл про шампанское.

— И он у нас есть, — подсказала Люси. — Они ведь забыли его потребовать, а я не стала напоминать!

Алекса слегка обеспокоило это напоминание, но он кивнул и снова о чем-то справился в документах.

— Предположим, что «символ нашего единения» находится во Франции, как и Марфа. Не Шартр ли это?

— Или розарий в Эгле, — предложил Генри. — Узел олицетворяет брак или верность.

— В нашем фамильном девизе ничего такого не содержится? — обернулся к нему Алекс.

— «Преданный и верный» — так звучит геральдическая надпись, Алекс. Генри Стаффорд, герцог Бэкингемский, неважно ее оправдывал: во времена войн Роз он переходил с одной стороны на другую чаще, чем менял лошадей. А его кузен Хамфри, наш предок, был всегда верен Йоркам, что при Генрихе Тюдоре стоило ему жизни. Вчера вечером Люси спрашивала меня, кто из Стаффордов был послом во Франции и встречался с Джордано Бруно. Сегодня утром я поднял в библиотеке скудные сведения о нашей родословной и обнаружил, что это наш далекий предок Эдвард. Джон Кэлвин приходился крестником одному из его сыновей.

— Теперь вы видите, Генри, — мягко заметила Люси, — что Стаффорды оказали не меньший вклад в эту историю, чем семейство Ди.

И она улыбнулась ему, чувствуя, что Диана считала так же.

— Однако, — продолжил Генри, тепло взглянув на Люси, — ее узловой момент, связанный то ли с Купидоном, то ли с Венерой и Марсом, — это любовные узы, «война, смиренная любовью», как объясняла мне твоя мама, Алекс. После окончания Святого Мартина[118] она готовилась к защите диплома эксперта по искусству в Сорбонне. Там мы и познакомились: я тогда проходил службу во Франции в натовской военной полиции, — пояснил он всем остальным.

Алекс задумался. Он помнил историю знакомства родителей и семейные предания о битве при Босуорте[119] на стороне Белой розы, но не мог определить, существенны ли эти факты для поисков.

— На гербе Стаффордов изображены узел и лебедь?

— И крест святого Георгия. Помнишь гордиев узел — запонки, которые мама подарила тебе на окончание университета?

Алексу вдруг пришло в голову, что, несмотря на предсмертное решение Дианы отдать ключ Уиллу, ее старший сын с самого рождения был частью семейной тайны. Он задумчиво поглядел на отца, отщипнул пирожного и взял со столика несколько копий.

— Белые розы, посланные Шан… Уилл был йоркистом — «рыцарем преданным и верным». Что это, обманная тропка? Или верное направление, которым следует идти? А, Люси?

Люси не сразу смогла отвлечься от собственных мыслей, задумчиво разглядывая розы на чашке из Дианиного сервиза.

— Кажется, я начинаю понимать, к чему тут белые розы… Подсолнухи поворачиваются вслед за солнцем, а белые розы оживают при лунном свете. Я думаю, если за ночь принять наши с вами дни и учесть, что власть снова находится в руках женщины, как у королевы Елизаветы во времена Джона Ди, то что-то непременно должно произойти. Может быть, очень скоро — пока на троне Елизавета Вторая.

Слова Люси произвели на всех особое впечатление, но она поспешно продолжила:

— Мне только сейчас припомнился «женолюбивый Генрих» из второй части документов — это, несомненно, многократно женатый Генрих Восьмой. — Она прыснула. — Занимаясь изысканиями о Елизавете, я обнаружила, что ее мать, супруга Генриха под номером два, носила на шее изображение оленя, и молва приписывала ей способность принимать заячий облик. Строчка «Девушка, пока она девушка, — май» взята из пьесы «Как вам это понравится», а Анна Болейн была обезглавлена как раз в мае, и на ней во время казни было серое платье. Не кажется ли вам, что здесь кроется разгадка этого отрывка? Светлая дама — это святая Лючия, а я родилась в феврале, на Сретение.

— И сами бумаги увидели свет на твой день рождения, третьего февраля, здесь, в нашем саду, то есть тридцать четвертый день в году ознаменовал начало нового путешествия.

Алекс долил Люси чаю и ненадолго оставил компанию, чтобы заварить свежего. Вскоре он вернулся с заварочным чайником и старой пожелтевшей папкой, и ему вдруг показалось, что Люси будто околдовали.

— Ты сказал кое-что такое, Алекс, что еще никогда не приходило мне в голову.

Он уселся на прежнее место, а Люси все не сводила с него смятенного взгляда.

— Принцесса Елизавета, покровительница Джона Ди, доводилась Анне дочерью. Мы с ней, если можно так выразиться, «дочери короля». Моя сицилийская бабушка и английский дед познакомились во время войны, пока шло освобождение. От него я получила и подданство, и фамилию.

Алекс едва заметно улыбнулся: Люси всегда неохотно говорила о своих родных, поэтому каждая подробность являлась для него откровением.

— В таком случае наши поиски в равной мере относятся и к ним и к нам? То есть к ней и к тебе? Я хотел бы бросить в общий котел еще кое-что: практически не вызывает сомнений, что сестра Анны, Мария Болейн, прижила двух детей, сына и дочь, от Генриха Восьмого, хотя оба они носили фамилию Кэри. Мальчика назвали Генрихом — по имени его настоящего отца; при Елизавете он носил титул лорда-камергера и всячески покровительствовал шекспировской актерской труппе.

— Ну конечно же! «Люди лорда-камергера»,[120] — подхватил Генри.

— Генрих Кэри приходился Елизавете и братом, и кузеном одновременно. Что касается дочери Марии Болейн, сестры шекспировского поклонника, то ей были дарованы поместье и земельный надел в Лонгпэрише, которые до роспуска парламента принадлежали Веруэллскому аббатству. Следовательно, этот дом, переходивший в нашей родне из поколения в поколение и изначально представлявший собой церковный приход, когда-то стоял в ее владениях. Сама же она была незаконнорожденной королевской дочерью.

Алекс открыл принесенную им небольшую папку и аккуратно вынул из нее несколько листков. Саймон, застывший с бокалом в руке, встрепенулся:

— Выходит, через лорда-камергера можно проследить связь между вашим семейством, то есть потомками Ди — а то и самим Ди, — и группой людей, знакомых с Шекспиром?

— Вполне возможно, Саймон. Я лишь исхожу из предпосылки, что сестра шекспировского патрона некогда владела этой землей, и это вполне давало ей право передать дом или участок, на котором дом был выстроен, одному из моих предков. Вот только зачем?

Грейс с любопытством оглядывала древнейшую часть строения.

— Не забывай, что любая часовня в старой католической Англии почиталась как благодатное место, посвященное исходу души из тела. Оно обеспечивало непоколебимость духа.

— Верно, — согласился Алекс и заметил, что Люси смотрит на него во все глаза. — Но это еще не все.

Он бережно развернул ветхий документ, состоящий из нескольких пергаментных листков, и пояснил:

— Эту реликвию из нашего семейного архива дал мне вчера папа. Вот здесь значится имя, его вполне можно разобрать.

Алекс указал на убористые строчки в самом верху страницы, выполненные старинной прописью — нелегкая задача для современного читателя. Грейс тут же вскочила со стула, склонилась над пергаментом и прочла вслух, следя за пальцем Алекса:

— «Милостию Божией королева Англии, Франции и Ирландии Елизавета в тридцать четвертое лето своего правления собственноручно дарует сие госпоже Ланьер».

Она обвела собеседников изумленным взглядом:

— Тридцать четвертое лето правления Елизаветы приходится на тысяча пятьсот девяносто второй или девяносто третий год: она короновалась в тысяча пятьсот пятьдесят восьмом.

Алекс, заинтересовавшись этим фактом, занес его себе в блокнот и заметил после короткого раздумья:

— Одна из наиболее вероятных претенденток называться «смуглой леди» шекспировских сонетов — любовница Генриха Кэри Эмилия Ланьер, в девичестве носившая фамилию Бассано. Ее семья перебралась в Англию из Венеции. Она была музыкантшей и весьма одаренной личностью; всех пленяла ее редкая красота и экзотичность. Эмилия Ланьер известна и тем, что опубликовала эпическую поэму в защиту Евы. Тебе такая женщина пришлась бы по душе! — с неожиданным подъемом обратился он к Люси. — У нее Шекспир при случае мог перенять ярко выраженные феминистские взгляды, при условии, конечно, что он готов был ее слушать, а она взамен — предоставлять ему чувственные радости, как считают некоторые историки.

— Как же тебе удалось свести все это воедино, Алекс? — в смятении спросила Люси.

— До меня только вчера дошло, что воры, вломившиеся к нам в дом, среди прочих книг похитили старинный и весьма ценный экземпляр ее опубликованной поэмы. Этот дом вполне мог быть связан с Эмилией Ланьер — возможно, он был дарован ей благодаря Генриху Кэри, который повлиял на свою сестру? Документы того периода вроде бы подтверждают эту версию, хотя в них до обидного много пробелов.

— Алекс, я всегда думала, что ты ученый. — Грейс, уставшая от переизбытка информации, плюхнулась в кресло и начала нарезать лимонный кекс для себя и для Генри, но не выдержала и дала волю своему чувству юмора: — А ты, оказывается, разбираешься и в истории, и даже в литературе!

Алекс неловко усмехнулся:

— Не совсем так, Грейс. Я — технарь в семье гуманитариев, поэтому я с детства прилагал усилия, чтобы соответствовать. Как только мы с Уиллом подросли настолько, что смогли сидеть смирно, мама принялась водить нас в театр, и мы посетили бессчетное количество постановок Шекспира. Может быть, я не так сильно подкован в других вещах — вроде Винни-Пуха и Алисы, — зато в «Глобусе» программки мне не нужны. К тому же, — добавил он, — за последнюю пару недель я сильно преуспел в своем умственном развитии, как и вы все!

— Грейс, не слушай его, — вступилась Люси, неожиданно усмотревшая в Алексе черты его далекого прапрадеда. — Он разбирается в поэзии не хуже меня, а я вот понятия не имею, что такое стволовые клетки!

Генри все это время мирно сидел в кресле, прикрыв глаза и подставив лицо не по сезону теплым солнечным лучам. Он загадочно улыбнулся и проронил:

— Насколько я могу судить, технари всегда больше понимают в искусстве, чем мы, гуманитарии-недоучки, разбираемся в их области. Однако не спеши ставить Алекса на пьедестал: он не стремится к высотам.

По его непроницаемому виду Люси не могла понять, что он хочет сказать. Может быть, Анна так превозносила Алекса, что падение его стало неизбежным? Генри тем временем продолжил:

— Любое из ваших предположений имеет право на существование: королева Елизавета, Люси и Кэтрин Кэри. А какой захватывающий поворот намечается в случае, если «смуглая леди» Шекспира связана с нашим домом! Твоя мама, Алекс, пришла бы в восторг от такого известия — хотя, вероятнее всего, она об этом знала. — Казалось, Генри весьма сожалел, что до сих пор не разделял фамильного увлечения. — Однако при чем же здесь май?

— Думаю, время покажет. — Алекс вгляделся в задумчивые лица собеседников и заметил: — Саймон, ты что-то притих…

Саймон, и вправду на время примолкший, с воодушевлением откликнулся:

— Я так увлекся новыми фактами, что чуть не забыл! Мы с Грейс нашли связь между нашим магическим числом и отрывком в манускрипте, начинающимся словами: «Уже в одной руке у ней узда». Это тридцать четвертая строка шекспировской «Венеры и Адониса». Люси не однажды находила в тексте упоминание об этих влюбленных.

Саймон вслух зачитал строфу и добавил:

— Но вот странная вещь: полотно «Венера и Адонис» в Лондонской национальной галерее — Грейс захватила с собой репродукцию — занесено в каталог под каталожным номером NG34. Это тридцать четвертая картина, приобретенная галереей в девятнадцатом веке, а изображена на ней затухающая любовь Филиппа и Марии Тюдор — тоже, кстати, дочери Генриха Восьмого. Венера пытается не пустить Адониса на охоту, что, вероятно, символизирует просьбу Марии к Филиппу не покидать ее.

— Ради ее сестры, Елизаветы!

Грейс отыскала открытку с репродукцией среди своих заметок и показала Саймону, а тот передал ее Люси и Алексу, а затем — Генри.

Последний заметил:

— Конечно, строки поэмы можно было сосчитать и раньше, в конце шестнадцатого или начале семнадцатого века, но откуда они могли тогда знать, что через два столетия картине присвоят номер NG34?

Лица у его собеседников вытянулись от изумления, а Алекс скептически усмехнулся:

— Сюда можно еще добавить, что телефонный код Испании — бывших владений Филиппа — тоже тридцать четыре!

Совпадение при всей его нелепости показалось всем совершенно очаровательным. В какой-то мере оно затрагивало различные экзистенциальные пласты и наталкивало на вопрос, не следует ли считать жизнь гиперболой искусства.

Люси с энтузиазмом стала развивать идею:

— Я в восторге! Присовокупим это к предыдущему отрывку: «Где я покинул прелестную спящую даму?» Теперь я прониклась еще большей симпатией к Ариадне — красавице, которую Тесей покинул сонной на Наксосе. Тициан изобразил ее глядящей вслед Тесею и взывающей к Дионису о помощи. У него Ариадна не умирает, а в качестве отсрочки получает новое сердце от наиболее милосердной из трех парок. За то, что она вывела смертного из лабиринта, ее возводят до статуса богини. Это полотно тоже числится среди жемчужин Национальной галереи, и именно оно, как мне кажется, поможет нам разобраться в нашем тексте.

Порывшись в груде листков, Алекс нашел нужный отрывок и, сделав в нем карандашные пометки, отложил к тем, которые они уже успели обсудить.

— Это был пятый сверху? А другой, где говорится про реку Стикс? Там тоже упоминаются Венера и Адонис. Помнишь, Люси, во время нашего вечернего путешествия на яхте мы переименовали Темзу в реку Стикс и должны были заплатить перевозчику, а еще миновать Старуху с Косой. В больнице устраивали вечеринку на Хеллоуин, — пояснил он отцу.

— Алекс, — вдруг сказала Люси, — та «небесная богиня света» и тот человек, который «может и в реальном мире попасть на счастливые острова Духа»…

Все ждали, что она скажет дальше, но Люси не могла подобрать слова, чтобы выразить свою мысль, настолько странной она казалась. Люси вспомнила, как глухо стукнуло у нее в груди при виде незнакомой барки, и вдруг поняла, что тогда прошло ровно сорок суток после ее операции — и после гибели Уилла. Сорок дней Христос постился в пустыне, сорок дней Моисей провел на горе Синай, столько же времени египтяне отводили на ритуальное очищение мумии, а по христианским верованиям это период, когда душа умершего томится в ожидании, куда ее определят. Сердце Уилла оставалось с Люси, а его душа улетала в рай?…

— В этих документах содержится наша история, — вот все, что сумела сказать Люси.

И ее поразила реакция Алекса, который подтвердил с легкой улыбкой:

— Да, так и есть.

Все это оказало на Люси сильнейшее воздействие, глубоко затронув самые сокровенные ее чувства. Ей была необходима передышка, и, пока Грейс засыпала Алекса вопросами о прежней владелице их поместья, Люси в поисках убежища удалилась на Дианину кухню под предлогом приготовления свежего чая и кофе. Голова у нее шла кругом. Она поставила чайник на плиту и через гостиную прошла в кабинетик Дианы, совершенно не чувствуя себя здесь непрошеной гостьей. На письменном столе занимала свое прежнее место миниатюра шестнадцатого века с дамой в прелестном корсаже, расшитом деревцами, бабочками, оленями… Люси взяла портрет в руки и оказалась лицом к лицу со смуглой красавицей, вопрошая себя, кто эта незнакомка и чем помогла бы им ее история, знай они ее.

Чайник все не закипал, и Люси перешла снова в гостиную, где уселась за ноутбук Алекса, освоенный ею накануне, за время более близкого знакомства с Максом. Она ввела в поисковик имя и дату: «Эмилия Ланьер, 1592» — и в числе прочего получила различные варианты написания. Торопливо пробежав глазами по выборке, Люси почти сразу наткнулась на сведение, которое показалось ей безумно интересным. Она рванулась в кухню, едва не обожгла руку, наливая в чайник кипяток, а затем в таком же возбуждении ринулась в сад.

— Лунина была повитухой Адониса, — нацепив очки на нос, рассказывал меж тем Генри, читая по указанной Грейс странице. — Она освободила его из заточения в священном мирровом дереве — в точности как Просперо извлек Ариэля из сосны.

Но тут все посмотрели на Люси, водрузившую на стол чайник и кофейник.

— Что случилось? — спросил Саймон.

— Я думаю, — выпалила она, — что на портрете, который у вас выкрали, а потом вернули, изображена прекрасная возлюбленная известного нам лорда-камергера — Эмилия.

Алекс лишь недавно узнал, как и по чьему распоряжению попала к ним обратно эта миниатюра, но пока никому не говорил об этом ни слова. Озадаченный, он опустился в плетеное кресло и, сложив на груди руки, попросил:

— Поясни.

— Она ли «смуглая леди» или нет — не важно, а только в тысяча пятьсот девяносто втором году она оказалась в скандальном положении, забеременев от пресловутого лорда-камергера, отчего и была поспешно выдана замуж за музыканта по фамилии Ланьер, хотя это не помешало ей назвать своего сына Генрихом — по настоящему отцу. Разве это не подходящий случай наградить ее бросовым земельным наделом, тем более принадлежавшим не фактическому виновнику, а его сестре?

— Да, это тридцать четвертый год правления Елизаветы, — подтвердил кивком Алекс. — Но каким образом земля впоследствии оказалась у нас?

— Может быть, Эмилия имеет отношение либо к Шекспиру, либо к Ди или к его детям, — предположил Саймон.

— Она все знала, — заверила Люси. — Возможно также, что дар, о котором упоминается в документе, — духовного свойства, а сам портрет — часть его. Я подозреваю, что Эмилия была вхожа в круг Ди.

Это побудило Алекса затронуть другой интересующий его вопрос, менее личного свойства.

— В этом документе, Люси, есть еще одна подсказка, о которой я говорил вам с Саймоном по телефону, — о лунной стихии и миниатюрах на эмали. — Он подал ей соответствующую страницу. — Лунная стихия в известном смысле связана с женщиной, но сама загадка имеет отношение к химическому элементу селену. Этот химический элемент благодаря своим свойствам используется в производстве светофоров и эмалевых красок. Теперь он широко употребим и в медицине, поскольку играет важную роль в предотвращении некоторых раковых заболеваний и жизненно необходим для нормальной работы иммунной системы. Нам еще многое предстоит узнать в этом отношении, но уже сейчас проводятся опыты на предмет помощи ВИЧ-инфицированным пациентам. Примечательно и то, — свел брови Алекс, — что этот элемент занимает тридцать четвертое место в Периодической таблице, о которой и не слыхивали во времена Ди.

— Может быть, какой-нибудь ангел ему нашептал? — вскинула брови Люси.

— Вот достойная разгадка, не правда ли? — рассмеялся в ответ Алекс. — И все же: кто автор этих текстов? Сам Джон Ди? А как насчет предположения, что вторую часть документов добавили позже совершенно другие люди? Вполне возможно, это дело рук женщин из маминой родни, которые из поколения в поколение добавляли что-то от себя, поскольку последний листок точно положен ею. Страниц всего семнадцать, не считая листка с числовой таблицей, и столько же их было в первом тайнике плюс «таблица Юпитера».

— Общее количество говорит само за себя, — заметил Саймон.

— Похоже на то, что «время приспело», как выразился Лир, и сейчас, по истечении четырех столетий, мы приблизились к разгадке? — вопросительно посмотрел на всех Алекс.

— То есть семнадцать женщин и еще столько же их предыдущих компаньонок — это если принять за правду твое предположение об одной странице на каждое поколение — породили вас с Уиллом. Всего получается тридцать четыре.

Люси примолкла, не желая выдавать свои мысли. Голова у нее вдруг отяжелела, сердце сначала защемило, а потом оно судорожно застучало. Обстоятельства должны в точности совпасть, подумала она, и сейчас именно такой момент. Смерть Уилла и ее жизнь: Люси стала для него в фигуральном смысле спасением и возрождением — так же как он для нее. За этим очевидным обстоятельством скрывался и другой, потаенный смысл, доступный только ее и Алекса восприятию. Но нынешний день также восстановил некое соответствие, объяснившее ей причину, по которой документы и связанные с ними идеи уложились в сознании именно в этот момент. Люси сразу вспомнила о «вознесенцах» и больше не сомневалась в их неминуемой причастности к разгадке.

* * *

— Это Баб-эль-Рамех, Кэлвин, — пояснил Фицалан Уолтерс.

Они остановились перед позолоченным каменным сооружением. Клонящееся к закату солнце играло на его стесанных гранях, озаряло розоватым сиянием римские арки, заваленные в проемах более гладкими глыбами.

— По-моему, другое его название — врата Милосердия. Древнее иудейское предание гласит, что именно через них Мессия должен вступить в город.

За последние дни Кэлвин в избытке перевидал различных священных и античных мест, но тут не мог не поразиться гармоничности и красоте старинных врат, почитаемых тремя конфессиями и видевших немало человеческих драм, разворачивавшихся в этих местах из века в век. Апрельский день выдался невыносимо жарким, и Кэлвин успел пропотеть в своей плотной рубашке. Впрочем, воздух сулил долгожданную прохладу, а в густонаселенном городе, переполненном паломниками, прибывшими на еврейскую и христианскую Пасху, царило относительное безлюдье: прихожане разбрелись по многочисленным церквям и синагогам. Кэлвин проникся атмосферой места, впечатлявшего не только красотой и богатой историей, но также опытом борьбы и страданий.

— Но именно через эти Золотые врата — врата Милосердия — Иисус некогда вошел в Иерусалим. Следующим пророческим Божьим деянием будет восхищение избранных пред ликом Господа. И если ангельские протоколы Ди не лгут, это случится завтра, в Великое воскресенье, здесь же.

Эф-У вещал с пылом, который он обычно приберегал для более многолюдных собраний и гораздо более значительных поводов. Кэлвин заметил, что, несмотря на панаму и безукоризненный пиджак, его спутник совершенно не страдает от жары. Ги, отошедший в сторонку, чтобы не мешать им беседовать наедине, все же расслышал посулы профессора и немедленно приблизился с возгласом «Аминь!», а затем добавил:

— Он нашел свои альфу и омегу здесь, в Иерусалиме. В этом месте Он умер, и здесь же произойдет Его возвращение к нам.

— Все указывает на апрельский день, — торжественно заявил Эф-У. — У меня сердце трепещет при мысли, что, может быть, уже завтра мы узрим белого коня, нисходящего с разверстых небес! И Христос придет за Своей невестой — за всеми стойкими в вере — и возродит нас для новой жизни!

Кэлвин надел солнечные очки и снова принялся рассматривать старинное сооружение, избегая смотреть и на яркое солнце, и на своих спутников.

— В Коране эта арка, кажется, тоже называется вратами Милосердия? — спросил он. — И в Судный день через нее смогут пройти только праведники?

Но Эф-У его не слышал, унесясь мыслями неведомо куда.

— «Он был облечен в одежду, обагренную кровию. Имя Ему: Слово Божие»,[121] — вдохновенно цитировал профессор свое любимое Откровение, и Кэлвина под палящим зноем пробрала дрожь.

* * *

День угасал по мере того, как разрешались одна за другой загадки в разложенных перед ними старинных текстах. Предположения выдвигались самые невероятные, и большинство из них никуда не годились. Наконец Люси решила прибегнуть к справочнику.

— Алекс, кажется, у вас имеется полное собрание сочинений Шекспира?

Алекс отправился в библиотеку.

— И атлас! — крикнул ему вслед Саймон.

Алекс припустил рысью.

Он задержался в доме какое-то время, проверяя мальчиков и подбирая джемпера и куртки для своих гостей. Тем не менее к следующему интересному вопросу Люси он все же успел.

— А что с Дидоной, Генри? Кого она была так счастлива видеть?

— Царицу Дидону соблазнил и бросил Эней, и она кинулась в погребальный костер. Но Юнона пожалела несчастную и послала к ней Ириду[122] на радуге. Та отрезала у Дидоны локон волос и тем самым освободила ее душу, поэтому Дидона была счастлива, когда заметила на небе радугу. Сюжет отделения души от тела через некий предмет, к которому она может прикрепиться, был широко распространен в классицизме; радуга считалась мостом, ведущим к высшей мудрости и помогающим проникнуть в рай.

— Ньютона тоже занимал этот канонический символ.

Алекс, помогая Люси облачиться в слишком просторный кардиган, обменялся с ней многозначительным взглядом: через этот символ они вместе приобщились к высшей мудрости, и теперь Алекс спрашивал себя, не обитает ли чья-нибудь душа в ларце, вырытом ими из-под дерева. Затем все опять занялись исследованием, погрузившись в собственные мысли, как вдруг Люси оживленно воскликнула:

— Тут в нескольких отрывках встречаются строчки из Тридцать четвертого сонета: «Но слез твоих, жемчужных слез ручьи…»!

На лицах проступила еще большая задумчивость. Тем временем Саймон, рыскавший по тридцать четвертым параллелям и меридианам, наткнулся на настоящие золотые копи и, когда его окликнули, сообщил друзьям, что еще в самолете их с Люси натолкнул на мысль о Сиднее Старый Моряк, плывший к югу, по направлению к экватору.

— Совершенно точно, что бывшая бухта Стингрей — это нынешняя Ботани-Бей,[123] и расположена она на тридцать четвертом градусе южной широты. Там родилась Люси.

Люси, как и прочие, уже ничему не удивлялась, но новое открытие обозначило проблему, о которой она тут же высказалась:

— Вы считаете, что пресловутый золотой горшочек может находиться вовсе не в Англии, а за ее пределами? То есть Ди мог взять его — вернее, то, что им называется, — в одно из заграничных путешествий?

— Люси права, это тоже следует учесть, — сказал Алекс. — Но число «тридцать четыре» пронизывает каждый отрывок, буквально каждое слово, и если мы что-то недопоняли, то только по собственному недосмотру. У нас есть Венера и Адонис, а также Ариадна и месяц май, который заключает в себе некий смысл. И в любую из наших загадок вплетена роза. Самая первая страница — вернее, копия, обновляемая из поколения в поколение, — дает ответ: «Уильям Шекспир». А розу, по моему мнению, следует понимать как омофон к латинскому ros или роса, — непременный компонент в алхимических опытах. В записях Уилла под монадой Джона Ди я увидел цитату: «Да даст тебе Бог от росы небесной и от тука земли».[124] Ди всегда проявлял живейший интерес к алхимии.

— Однако, — Генри отложил в сторону страницу, которую до этого читал, — мне кажется, что розы всегда воспринимались как символ женской красоты и непорочности. Но их форма, когда они начинают распускаться, навевает мысли о прелестях и плодородной силе прекрасного пола. В моем представлении розы олицетворяют некий оптимистичный, позитивный образ, связанный со всем женским. На этой неделе я кое-что почитывал о королеве Елизавете — тоже Деве, между прочим, — и вспомнил, что придворные эрудиты и люди из окружения Ди называли ее Астреей — богиней правосудия из золотого века, когда боги и само небо пребывали на земле. Может статься — и хорошо бы, если бы сталось, — что Ди ожидал скорого наступления нового золотого века, уже во времена Елизаветина преемника.

Генри посмотрел прямо в глаза сыну, и тот понял, что эти слова сказаны нарочно для него, но разговор был прерван телефонным звонком на мобильник Алекса. Он отошел и вернулся чем-то крайне озабоченный. Люси каким-то непостижимым образом догадалась, что звонил Кэлвин и что Алекс не собирается никому об этом говорить, — может, по той простой причине, что никто не питал симпатии к его кузену?

Время приближалось к шести, и на улице стало прохладно. Алекс убрал стол после чаепития, кликнул мальчиков и велел сыну проводить приятеля до дома. Грейс с Саймоном закутались потеплее и углубились в сад, Генри все еще сидел, уткнувшись в Шекспира, а Люси тоже отправилась бродить по тропинкам наугад, погруженная в размышления, присущие настоящей богине. Она покружила у шелковицы, на которой еще не набухли почки, и вдруг почувствовала странное внутреннее смятение. Люси присела на корточки и задумалась, и тут в ее сознании промелькнул образ: женская рука в перчатке, сжимающая трепещущую… может быть, птицу? Видение взволновало ее, но не вызвало неприятия. Люси вернулась на тропинку и принялась собирать цветы. Для их с Алексом комнаты она нарвала душистых нарциссов — они напомнили ей о послеоперационном периоде, — затем отыскала несколько ранних анемонов для спальни Шан. За этим занятием Люси и застало озарение, немедленно сорвавшееся с ее губ возгласом:

— Алекс, я знаю!

Ее слова прозвучали с такой убежденностью, что все тут же сбежались, ожидая объяснений.

— Дело совсем не в тридцать четвертой широте или долготе, — поделилась своим открытием Люси, — по крайней мере, я так не думаю. Но зато время играет значительную роль. Алекс обнаружил, что мой день рождения приходится на тридцать четвертый день в году. Я поразмыслила над этим и пришла к выводу, что тридцать четвертый зодиакальный градус совпадает с четвертым градусом Тельца — знака, подразумевающего апрель и май, а также Минотавра.

— И лабиринт, — подсказал Алекс.

— Это указывает нам на совершенно конкретный день — двадцать третье или двадцать четвертое апреля, поскольку положение градуса зависит от года. В одном из отрывков текста спрашивается: «что есть мужчины, когда они ухаживают?» Тогда они — апрель, и декабрь — когда женятся,[125] — взято из «Как вам это понравится». Теперь подумайте сами: двадцать третье апреля — День святого Георгия; изначально это был языческий праздник и назывался он днем Зеленого Джорджа[126] или Зеленого Человечка. Выражаясь метафорически, зелень — самая середина имени Ириды; это центральный цвет в радуге.

Все впились глазами в Люси, силясь вникнуть в суть ее открытия.

— Генри, крест святого Георгия есть только на гербе Стаффордов?

Тот кивком подтвердил, и Люси спросила уже без затей, словно наталкивая на ответ:

— Чьи альфа и омега приходятся на День святого Георгия?

Алекс склонил голову набок и позволил себе окунуться в темноту ее огромных, головокружительных, гипнотических глаз, наслаждаясь их властью над собой.

— Шекспира, конечно! Люси, но это же потрясающе! И мамина подпись от руки это подтверждает: «Телец 4. Золотой горшочек радуги». Вероятно, здесь имеется в виду сабийский символ — личный сабийский символ Шекспира для обозначения градуса его рождения.

— Сабийский символ? — озадаченно переспросила Грейс.

— Его придумал в тысяча девятьсот двадцатом году Марк Эдмунд Джонс. Каждый из трехсот шестидесяти зодиакальных градусов тайно внушает некое изречение или образ — интуитивный подход к данной части личного знака зодиака. У мамы сохранилась эта схема.

Все опять задумались, пока Генри не озвучил вопрос, вертевшийся у каждого на языке:

— В таком случае куда вам нужно отправиться двадцать третьего апреля и что конкретно там произойдет?

Примерно через два часа Макс, уклонившийся от сервировки стола, звонким от волнения голосом подозвал Алекса и Люси. Пристроившись за отцовским ноутбуком, он все это время примерял одна к другой отсканированные копии оборотов рукописей, подбирая изображения по линиям лабиринта. Когда он закончил, зрителям предстал собранный из кусочков целый лабиринт, из которого глядело на них безошибочно узнаваемое лицо.

— Ну что ж, — усмехнулся Алекс, — надеюсь, человек из Стратфорда нас просветит.

31

Пабы давно позакрывались, часы кафедрального собора отбили половину непонятно какого часа. В сумраке аллеи на задах монастыря, носящего имя святого Олбена, первого английского христианского мученика, показались два мужских силуэта, едва различимые в ночном апрельском тумане. Один из них нес саквояж «гладстон». Подобно призракам, неизвестные неслышно перешли улицу Холиуэлл-Хилл. Второй вынул из кармана пальто связку ключей и отпер дверь гончарной лавки. Кругом не было ни души, и оба проникли в здание незамеченными. Там, не зажигая света, они отключили сигнализацию.

Привыкнув к полумраку, оба разглядели, что обстановку помещения составляют круглые столики с придвинутыми к ним стульями. Там же располагался комплект расписных горшков и гончарные кисти, служащие для раскрашивания тарелок и прочей утвари перед тем, как отправить посуду в печь на обжиг. Дверь и окна фасада были заменены, по всей вероятности, в этом столетии. Взломщики зажгли тусклый желтоватый фонарик, рискуя привлечь к магазину любопытство прохожего, появись он невзначай на Холиуэлл-Хилл.

Слева от входа в лавку находились конторка и кассовый аппарат. Дверь черного хода вела в коридор — вероятно, к служебным помещениям за перегородкой. Вдоль стены располагались три отдельно стоящих неоструганных сосновых стеллажа, заполненных неглазурованными изделиями, пока не удостоившимися художественного вдохновения мастера. Позади стеллажей можно было различить прекрасно сохранившуюся панельную обшивку века этак восемнадцатого; при свете включенного на мгновение фонарика обнаружилось, что оттенок у древесины очень приятный, медовый. Неизвестных эта стена заинтересовала гораздо больше, чем все прочее в лавке. Они завозились возле нее и, работая совершенно беззвучно, в мгновение ока очистили полки, составив их содержимое на столы. Уличное освещение озаряло их трудовой порыв жутковатым сиянием, по дощатой обивке двигались призрачные тени.

Освободив стеллажи, взломщики осторожно оттащили их от стены, чтобы использовать в дальнейшем как ширму — теперь для внешнего мира они стали невидимы. Между тем за неприметными с виду конструкциями творились интересные вещи. Те двое сняли пальто и завесили ими стеллажи с тыльной стороны так, чтобы изнутри не проникал свет и не были видны их перемещения. Теперь можно было без опаски зажечь лазерный фонарик, а из «гладстона» извлечь аккуратно упакованный сверток с инструментами. Незнакомцы разложили их на полу, присовокупив еще один точечный фонарик и крепкий молоток с резиновым набалдашником. Затем оба, ни говоря ни слова, натянули перчатки, и более высокий проверил из укрытия, не подглядывает ли за ними кто-нибудь.

Другой тем временем внимательно исследовал обшивку, затем выбрал среди инструментов нож с длинным тонким лезвием и принялся водить по стенке лучом фонарика, одновременно ощупывая ее пальцами и подковыривая ножом дощатые планки. Вдруг он застыл на мгновение, воткнул нож в одну из щелей и повел его вдоль рейки, пока лезвие не наткнулось на что-то твердое. Тогда человек потянул нож на себя, обогнул невидимое препятствие и снова заглубил лезвие, двигая его дальше между двух стыков, пока не остановился в очередной раз.

В темноте он едва слышно свистнул своему компаньону, стоявшему поодаль, затем сосредоточил внимание на панели выше той, над которой он только что работал. Он повторил свои действия, ведя нож по щели между панелями обшивки. Лезвие снова наткнулось на преграду, но на этот раз человек не обошел ее, а с силой надавил на рукоятку. Конец ножа внезапно провалился в пустоту.

Раздался громкий треск, и часть нижних планок отвалилась от стены, упав к ногам взломщика. Тот немедленно погасил фонарь и замер, его напарник у окна так же мгновенно лег на пол. Оба, прерывисто дыша, прислушались, не привлек ли шум ненужного любопытства прохожих или хозяев паба, чья спальня находилась наверху. Проезжавшая мимо машина вдруг затормозила, раздался чей-то голос. Снаружи мелькнул свет фар еще одного автомобиля, который разворачивался совсем рядом. Люди в лавке напряглись, прислушиваясь к разговору на улице, но вскоре дверца машины хлопнула и звук мотора удалился.

Простояв неподвижно около пяти минут, человек у стены обернулся и тонким призматическим лучом осветил брешь, образовавшуюся за отломанными планками. Его глазам предстала старинная неровная кирпичная кладка, и человек не сдержал шумного вздоха. Однако это его не остановило. Он потянулся к набору инструментов и выбрал среди них молоток с резиновой насадкой и зубило с круглой рукоятью. Перед тем как приступить к работе, он аккуратно расстелил на полу небольшой кусок полиэтилена и только тогда, насколько возможно тихо, принялся проделывать дыру в стене, то и дело прерываясь, чтобы удостовериться, что его не подслушивают. Напарник в такие моменты поднимал вверх большой палец, сообщая, что все в полнейшем порядке.

Старый известковый раствор поддавался на удивление легко, и вскоре человек расшатал несколько кирпичей, придерживая их, чтобы они с шумом не обрушились на пол, и осторожно складывая их на полиэтилен. Сквозь пролом ему открылось небольшое пространство причудливой формы — потайная комнатка в толстой стене, заложенная кирпичами. Возможно, некогда она являлась частью камина или служила молельней какому-нибудь священнику. Еще раз посветив фонариком в дыру, взломщик жестом подозвал своего компаньона. Среди куч мусора и затянувшей тайник паутины они разглядели два старых ящика: больший — кубической формы, перевязанный хитроумно сплетенной веревкой, другой — с резной позолоченной крышкой, на которой виднелась непонятная надпись.

Оба тут же поспешили расширить отверстие и втащить свою находку в лавку — в пространство, отгороженное стеллажами. Первым их внимание привлек меньший из ящиков. Приложив к крышке некоторое усилие, они убедились, что сундук заперт наглухо, но по обеим его сторонам при свете лазерного фонарика обнаружились две причудливые прорези для ключа. Один из взломщиков перчаткой стер с крышки пыль, чтобы прочесть надпись. Оба неуверенно переглянулись, затем с предосторожностями отодвинули ларец и занялись другим.

Узел обмотки оказался слишком тугим и сложным, поэтому, бросив тщетные попытки его развязать, высокий принял от своего напарника нож и после секундного колебания быстро взрезал веревку. В ящике они нашли большой пергаментный свиток, испещренный замысловатыми чертежами и подписями к ним. На дне хранилась коллекция диковин, похожих на детали неизвестного научного прибора: комплект потускневших латунных трубок непонятного назначения, какие-то скобы, зеркала и призматической формы предмет, при направленном свете фонарика обнаруживший свойства чистейшей воды хрусталя. В тончайшую ткань была отдельно завернута стеклянная пластина с выгравированными или нанесенными поверх чрезвычайно подробными схемами и рисунками.

Взломщики аккуратно разложили на полу содержимое ящика и принялись молча изучать. Наконец один из них изрек: «Non angli, sed angeli»[127] — и подавил смешок. Потом, по молчаливому согласию, они снова скатали пергамент в свиток, завернули расписное стекло в материю и сложили все в ящик как было. Один из них дунул то ли в соломинку, то ли в тонкую трубочку, и на крышку меньшего по размеру, оставшегося неоткрытым сундучка осело облачко пыли. Затем незнакомцы поместили этот ящик обратно в тайник, оставив второй ящик при себе.

У них ушел почти час усердной работы, проведенный в полнейшей темноте и тишине, прежде чем помещение приняло прежний вид. Когда пыль рассеялась, один из взломщиков забрался на стол и какое-то время ковырял отверткой в потолочном светильнике, другой тем временем протиснулся за прилавок и усердно занимался бра, освещавшими полки у задней стены лавки. Через десять минут они пробрались ко входной двери, таща на весу опутанный веревкой ящик, и на прощание еще раз придирчиво оглядели помещение, которое теперь не выдавало никаких следов вторжения.

Улица была пустынна. Взломщики подключили сигнализацию и заперли за собой дверь, затем, ухватившись за обмотку тяжелого сундука, окончательно растворились в сумраке аллеи.

В День святого Георгия на протяжении четверти часа стоял неистовый колокольный перезвон. Люси, не в силах перекричать замысловатые звучные переливы, сжала руку Алекса, кивком указывая в сторону реки. К ним направлялись двое; один из них вышагивал самоуверенной, слегка ненатуральной поступью подиумной модели. При взгляде на это торжество чувственной элегантности Люси улыбнулась.

Шан приехала утром на Пасху, а час спустя Люси застала ее в спальне Уилла — та сидела, печально опершись на спинку кровати, и молчала. Разорванная надвое куртка была разложена на постели. Шан, расправляя ее, призналась:

— Мне так и не удалось с ним попрощаться. Однажды вечером он ушел в таком раздражении, что мы решили отложить наше окончательное прощание на потом, когда не будем так сердиты друг на друга. Но эти слова остались несказанными.

Люси никак не могла подобрать подходящие для утешения слова и в конце концов просто молча обняла Шан, предоставив ей самой что-нибудь придумать. Когда та вдоволь наплакалась и навспоминалась, Люси кротко предложила:

— Хочешь, я починю для тебя эту куртку, Шан? Мне кажется, я сумею сшить половинки такими незаметными стежками, что ты даже сможешь ее надевать.

Алекс, наверное, удивился бы ее инициативе, а Саймона подобная затея, несомненно, привела бы в бешенство, но Люси каким-то неведомым чутьем поняла, что куртка станет для Шан символом расставания с Уиллом, своеобразным memento mori. Шан, проникшись ее участием, согласилась.

После полудня, пока Алекс возил Макса и гостей на осмотр красот Уинчестера, Люси осталась дома вместе с Генри и Шан и принялась за починку. В Дианином кабинете она отыскала шорные инструменты и мигом с ними освоилась. Монотонный процесс шитья напомнил ей больничные дни ожидания, когда она мастерила одеяло из лоскутков, и открыл глаза на многочисленные изменения, происшедшие с тех пор в ее жизни. Контраст с Шан удручил ее, но ненадолго: оказалось, Генри приготовил для бедняжки сюрприз, в первую минуту совершенно ее ошеломивший.

— Мы посоветовались, когда лучше объявить тебе об этом, Шан. Алекс счел, что сейчас самый подходящий момент, и я полагаюсь на его мнение. — На минуту он прервался, всем своим видом показывая, что напрасно она опасается новых дурных известий. — Не уверен, известно ли тебе о том — хотя почему бы и нет? — что у Уилла был страховой полис, действующий во всякого рода опасных местах, куда он так часто ездил.

Шан закрыла модный журнал и озадаченно посмотрела на Генри, давая понять, что внимательно его слушает. Тот неловко улыбнулся:

— Не стану ходить вокруг да около: я душеприказчик Уилла и распоряжаюсь его финансами уже около месяца — с тех пор, как коронеры дали заключение о том, что он никак не повинен в собственной смерти. Таким образом, вступает в силу завещание на имущество, по которому тебе отходит половина его денег, а точнее, страховой суммы — очередной взнос был выплачен незадолго до гибели моего сына. Иными словами, ты получаешь в наследство весьма приличную сумму — я передам тебе чек в течение месяца. Мне-то хотелось объяснить тебе все вместе с вручением этого чека, но Алексу кажется, что такая радостная новость пойдет тебе на пользу, поэтому я согласился немного ускорить события. Шан, не веря своим ушам, попыталась возразить:

— Но мы же с ним расстались, Генри! Это, наверное, какая-то ошибка?

— Нет, вовсе не ошибка. Уилл так решил в июне, когда уже съехал с квартиры, которую вы с ним снимали. Макс получает вторую половину. Думается, Уилл искренне желал, чтобы ты обрела счастье, независимость и стабильность — пусть даже без него. Как видишь, твое будущее было ему совсем не безразлично. Я пока не могу назвать точную сумму, но ее наверняка хватит на первый взнос за квартиру. От себя могу сказать, что я невероятно рад за тебя, Шан. Как и Алекс.

Известие о том, что Уилл думал о ее благополучии и позаботился о ней таким неожиданным образом, потрясло Шан до глубины души и вызвало у нее новые потоки слез. Люси тут же вскочила и принялась обнимать ее и Генри, не выпуская из рук шитья, отчего немедленно укололась и схватилась за подкладку куртки, намереваясь сначала воткнуть зловредную иглу в складку материи и тогда уже остановить кровотечение. Неожиданно ее пальцы нащупали что-то маленькое и твердое, очевидно провалившееся в прореху в кармане и застрявшее за подкладкой. Еще не видя предмета, Люси знала, что он золотой, с рубиновой вставкой. Она улыбнулась и только потом извлекла его и рассмотрела.

* * *

Праздничным апрельским утром возле стратфордской церкви Святой Троицы, где толпились туристы и театральные спонсоры, появилась потрясающая парочка. Прелестная молодая женщина в мотоциклетной куртке стиля ретро-классик приветственно помахала рукой Люси и Алексу, и, когда они подошли, стало заметно, как по-особенному сердечно улыбается им Шан. На ее лице наконец-то появилась подлинная безмятежность, и даже Алекс улыбнулся, оценив, насколько сексуальной она выглядит в куртке Уилла. Люси тем временем впервые согласилась признать неотразимость ее спутника, яркого блондина: ростом Кэлвин был примерно с Алекса, и ему чрезвычайно шли и светлые джинсы, и новая стрижка. К тому же держался он куда раскованнее, чем в их первую встречу, и, хотя Люси никогда не привлекали мужчины такого типа, теперь ей стало более понятно, почему Шан испытывает к нему влечение.

Люси со смехом обняла ее:

— Доброе утро, Китти Фишер!

Шан рассмеялась в ответ:

— Доброе-доброе, Люси Локет!

Девушки стояли совсем близко друг к другу, и Алекс невольно залюбовался их красотой, оттеняемой резким контрастом их индивидуальных стилей. Ему очень нравились брюки в обтяжку и кожаная куртка, превращавшие Шан в бойкую задиристую девчонку, но истинное восхищение он испытывал, глядя на Люси, принаряженную в серое шелковое болеро на одной пуговице и суживающиеся книзу шелковые брюки. Он улыбнулся обеим и пропустил их вперед, а сам последовал за ними вместе с Кэлвином.

Вчетвером они вошли в здание. Основное празднование Дня святого Георгия приходилось на ближайшую к двадцать третьему апреля субботу, то есть на завтра, но церковь уже принимала цветочные подношения, в изобилии поступавшие от прихожан и праздных посетителей. Алекс купил для Люси разрешение на съемку, и она отошла назад по главному проходу, чтобы сфотографировать алтарь. В объектив «Лейки» было вставлено знаменитое розоватое стекло: оно сообщало работам Уилла необыкновенную мягкость, которую Люси уже успела оценить.

Веселясь, она поймала в видоискатель Алекса и вдруг заметила, что Кэлвин украдкой взял Шан за руку и вместе с ней тоже направился к алтарю, где в первом ряду сидел, углубившись в чтение, человек в дорогом костюме. Даже на расстоянии Люси ощутила, сколько в нем лоска. На мгновение она застыла, не в силах оторвать от него глаз, и опомнилась лишь тогда, когда снова навела объектив на Алекса — тот перегибался через решетчатое ограждение, отделявшее могилу Шекспира от толпы посетителей.

Люси подошла к нему. Доступ к надгробию преграждали железные перильца, но оно все равно было сплошь усыпано цветами. Люси рассердилась, что не получается прочесть эпитафию, и обратилась за помощью к служке в боковом приделе. Взглянув на ее журналистскую аккредитацию, он без разговоров провел ее к могиле и почтительно сдвинул букеты в сторону, дав ей возможность сфотографировать надгробную плиту. Алексу оставалось лишь качать головой: Люси умела разговаривать с людьми, поэтому так часто добивалась своего. На могиле имелась надпись:

О добрый друг, во имя Бога,

Ты прах под камнем сим не трогай;

Сна не тревожь костей моих;

Будь проклят тот, кто тронет их!

Счет букв уже вошел у него в привычку, но тридцать четвертой буквой оказалась G — никаких зацепок, кроме гаммы, соотнесенной ими с французским Шартром. Алекс про себя усмехнулся нелепости самой затеи, но тут Люси склонилась к нему и прошептала:

— Если отсчитать тридцать четыре буквы, то получится: «О добрый друг, во имя Бога, ты прах под камнем сим не трогай».[128] По-моему, это лишнее доказательство, что мы здесь не по адресу: сегодня в церкви не произойдет ничего из ряда вон выходящего. Как считаешь?

Не дожидаясь ответа, она подняла глаза на бюст Шекспира, взиравшего на них из стены. Интересно, что он о них думает? Не вспоминает ли о тайне, которую, возможно, сам некогда задумал? Джентльмен Елизаветинской эпохи, в руке перо… Люси поняла, что зашла в тупик. Ее взгляд упал на раскрытую на аналое Библию, и Люси подтолкнула к ней Алекса. Он взглянул на страницу — это оказался сорок шестой псалом — и задумчиво прищурился. Люси вдруг осенило:

— Алекс, я все поняла! «Я — Уилл» — лейтмотив первой страницы рукописей! Надо просчитать нумерологические значения букв. Пять, плюс девять, плюс три, плюс три. «Я» — это девятка, затем еще один и четыре.

Алекс моментально произвел в уме сложение. Люси качала головой, сама не веря своему открытию. Еще с четверть часа она прикидывала в уме возможные «начала» и «концы» и наконец пошла к выходу, так и не поняв, что явил им День святого Георгия — если, конечно, они не ошиблись с датой.

Кэлвин подошел к троюродному брату, гулявшему по центральному проходу, и тихо тронул его за рукав, а затем указал глазами в сторону первого ряда. Алекс сразу сообразил, кого ему показывают, и задержался на том человеке взглядом. Шан уже направлялась к ним со стороны алтаря; вместе они вышли через массивные деревянные створки на паперть, где их ждала Люси. Слепящие солнечные лучи не помешали им рассмотреть, что возле нее толкутся двое; один вертел в руках изящный дверной молоток, придирчиво его рассматривая.

— Доктор Стаффорд!

Алекс сразу узнал протяжный кентуккийский выговор незнакомца и внутренне подобрался.

— Я — Ги Тампль. Мы с вами беседовали по телефону.

Шан взглянула на здоровяка, отгородившего от них Люси, и невольно коснулась скулы. Его компаньон продолжил:

— Je suis très content de faire votre connaissance.[129]

— Получается, что только со мной.

Алекс не сомневался, что кто-то из этих двоих сыграл свою роль в гибели его брата, и Люси взглядом подтвердила, что оттеснивший ее верзила в безукоризненном костюме как раз и был той грубой силой во время французского похищения.

— Кажется, дамы уже имели удовольствие встретиться с Анджело, — продолжил Ги с циничной, угрожающей улыбкой.

— Если мы можем быть вам полезны в чем-то еще, мистер Тампль, просите без стеснения.

Алекс отчаянно старался не повышать голоса, и это ему отчасти удалось. Он сам удивился, откуда в нем взялось столько злости. Заметив краем глаза, что Кэлвин обнял Шан за талию, он порадовался его понятливости, но больше тому, что Саймон этим утром уехал в другом направлении: в подобных обстоятельствах он вряд ли был бы способен себя контролировать.

— Просто хотел полюбопытствовать, отыскали ли вы то, к чему мы все стремимся?

Ги и его приспешник уже совершенно откровенно отрезали им путь вниз по ступенькам.

— Если речь о могиле, то вы на верном пути. — Алекс хотел в обход верзилы взять Люси за руку, но не дотянулся. — Ангелы, впрочем, вас там точно не встретят.

Сарказм Алекса ничуть не уязвил Ги, который твердо знал свое дело и, очевидно, вознамерился показать им, что способен достигать цели с наименьшими потерями. В отличие от друзей Алекса он знал, что должно случиться сегодня, но не собирался сообщать им об этом.

— Шутки в сторону, доктор Стаффорд! Вам прекрасно известно, зачем мы здесь, и я нисколько не сомневаюсь, что вы ожидали встречи с нами.

Анджело потихоньку теснил Люси обратно к дверям.

— Знаете вы и то, что нам нужны или вы сами, или мисс Кинг, — продолжил Ги. — Сдается, что она и есть ключ к отгадке — либо держит при себе тот самый ключ. Нам вовсе не улыбается искушать судьбу и взламывать замки.

От его слов Алекс помрачнел: доктрина «вознесенцев» оказалась на поверку не слишком праведной и чрезмерно суеверной в придачу. Ему стало очевидно, что они искренне надеются вознестись на облаках к Богу в рай, и сегодня же.

Люси попыталась уйти из-под контроля своего захватчика и спросила Тампля:

— Вы-то сами знаете, где искать эти замки?

— Вы мне и скажете, Светлая дама. Вы — наша Ариадна и должны вывести нас из лабиринта. Как только вы признаете неизбежность и правомерность наших интересов и свою личную заинтересованность в том, чтобы провести нас по всем загибам и загогулинам, Анджело непременно вернет вас вашему ангелу-хранителю, целую и невредимую.

От его слов Люси вспыхнула: он еще смеет разглагольствовать о «правомерности» их интересов! Ги угадал причину ее возмущения и добавил:

— Да-да, мисс Кинг, мы очень терпеливо ждали! Нам было известно, какой интерес Ди проявлял к Апокалипсису, а также то, что сроки — и в прошлом, и ныне — выверены со всей тщательностью. Мы знали, что в некий особо благоприятный момент все непременно состоится. Конечно, его расчеты можно толковать по-разному, но ведь советниками Ди были сами ангелы! То немногое, что рассказал нам Кэлвин, лишь подтвердило сведения, которые мы добыли и без него.

До сих пор Кэлвин держался инертно, тщательно скрывая враждебность к «вознесенцам», но, заметив возрастающее озлобление Анджело, которое тот не умел толком сдержать, счел нужным вмешаться: ему, как и Алексу, теперь стало очевидно, что здоровяк — «бешеная собака» в этой шайке.

— Мне кажется, Ги, что Эф-У скорее одобрил бы мирное разрешение проблемы, — спокойно заметил он, исподволь обращаясь и к агрессивно настроенному Анджело.

Услышав, как Кэлвин обращается к Тамплю по имени, что подразумевало более близкое их знакомство, чем предполагалось, Люси вздрогнула и посмотрела на Алекса в поисках подсказки, как ей лучше себя вести, но тому было не до нее: он лихорадочно прикидывал последствия. Встретившись лицом к лицу с Анджело, Алекс сразу понял, что перед ним — похититель Люси и обидчик Шан, а может быть, и Макса, судя по описанию внешности и роста незнакомца, напавшего на его сына. Следовательно, все их недавние дебаты и гипотезы, что делать в случае, если «вознесенцы» тоже появятся в Стратфорде, пропали впустую. Они с Кэлвином угробили массу времени, обсуждая такую возможность; кузен пытался убедить его, что «вознесенцы» не решатся на применение силы, если не преграждать им путь к «открытию». Но, увидев Анджело, Алекс сразу распознал в нем склонность к немотивированной агрессии. Стало ясно, что верзила совершенно неуправляем и именно его надо винить в гибели Уилла. Понял Алекс и то, что Тампль не сможет удержать своего напарника, а значит, рисковать нельзя. Он тут же переиграл планы: Люси никуда нельзя было отпускать одну.

От Кэлвина не укрылась озабоченность Алекса. Он взял Тампля под руку и повел его с паперти на лужайку, а за ним потянулись остальные. Громила Анджело плелся позади, по-прежнему отгораживая Люси от всех. Вскоре Алекс заметил впереди на дорожке высокого, одетого с иголочки мужчину, в одиночестве поджидавшего кого-то у мостовой. Тот стоял неподвижно, как столб, и пристально разглядывал их компанию.

— Вам надо постараться убедить доктора Стаффорда, что Люси в вашем обществе ничего не грозит, иначе он раз и навсегда откажется от союзничества с вами. А оно, судя по рукописям, весьма и весьма желательно.

По тону Кэлвина Люси не взялась бы судить о его истинном отношении к Ги Тамплю.

— Мое мнение таково, — продолжал Кэлвин, — что основная проблема — это Анджело.

Оба неспешно двинулись мимо умиротворяюще-зеленого газона. Кэлвину, по-видимому, удалось втереться в доверие к собеседнику.

Внезапно Тампль остановился.

— Кэлвин, мне почему-то кажется, что они так и не поняли, куда следует отправиться в этот знаменательный день, хотя Эф-У считает, что им это известно. Он и прежде ошибался!

В его словах Кэлвин и почти нагнавший их Алекс угадали растерянность и колебания. Тампль явно не знал, что теперь предпринять. Он поднял палец, подавая успокаивающий знак человеку на дорожке, и добавил:

— В любом случае я не сомневаюсь, что доктор Стаффорд будет категорически возражать, чтобы мы взяли с собой одну Люси — в присутствии Анджело или без него, — даже если она сама согласится пойти с нами.

Алекс, услышавший большую часть сказанного, без колебаний согласился лично последовать за Тамплем и его «тенями».

— При условии, что вы тотчас же позволите Шан и Люси уйти отсюда. Торговаться бесполезно! — решительно заявил он беспрекословным тоном.

— Нет! — уперся Тампль. — Она для нас — гарант того, что вы не выкинете какую-нибудь шутку.

Все замолкли, стоя на солнцепеке. Казалось, нет никакого выхода из создавшегося тупика. Анджело находился в опасной близости от Люси, и Алекс потихоньку прикидывал, чего можно ожидать от громилы в таком многолюдном месте, если попытаться просто проскочить мимо него. Но помимо опасений за Макса и Анну, он понимал, что так дело не закончить: эти люди будут и дальше травить их, ведь они уверились в божественном соизволении и в приближении грандиозного события.

Люси угадывала, как меняется настроение у Алекса; остальным его тревоги были не видны, но она прекрасно их чувствовала и быстро приняла решение. Люси внесла другое предложение: она пойдет с Тамплем и Анджело, но лишь в том случае, если Алекса, Шан и Кэлвина отпустят и больше не будут преследовать.

— Ни за что! — возмутился Алекс, нисколько не стесняясь присутствия «вознесенцев». — Эти махинаторы приложили руку к твоему похищению во Франции, вломились в наш дом, напали на Макса и Шан! Один бог знает, как они подгадили Уиллу, но, думаю, полиция с удовольствием познакомилась бы с ними поближе. Эти типы нарушили все наши взаимные соглашения. Неужели ты хоть на секунду допускаешь, что я поверю им после всего, что было?

— Алекс, ты же понимаешь, им нужна не я, — возразила Люси. — Их задача — поскорее завершить поиски, и, наверное, наша тоже. Без этого открытия нам никогда не добраться до финала.

Люси встретилась с ним взглядом, и ее мимолетная улыбка подсказала Алексу, что она не отступит.

— Вы только что сами признались, что я — ваша Ариадна, — с вызовом обернулась Люси к Тамплю. — Из рукописей вам стало ясно, что только я могу вам помочь, и теперь я точно знаю, где вас ждет ответ на все вопросы. Стратфорд вас разочаровал, зато я не подведу и по своей воле открою последний из замков.

Сделав особое ударение на слове «воля», Люси осторожно сняла с шеи цепочку, на которой висел золотой, причудливой формы ключик с рубиновой инкрустацией. До сих пор он не был виден под блузкой и теперь приковал к себе внимание всех присутствующих. Кэлвин откровенно вытаращился на драгоценную вещицу, а в глазах Алекса промелькнули искорки изумления и другого неуловимого переживания, понятного одной Люси.

— Вот еще одна причина не ходить с ними одной, — веско заметил Алекс. — То, что мы ищем, было надежно спрятано несколько столетий назад — наверняка не для того, чтобы древняя мудрость и знания попали в руки людей такого рода.

— Вот здесь вы ошибаетесь, доктор Стаффорд, — перебил его франко-американец. — Сценарий «конца времен» непреложен, он записан набело. Ни вы, ни я не в силах его отменить.

— Именно поэтому я против, чтобы Люси шла с вами, — стоял на своем Алекс. — Мы должны стараться сделать этот мир лучше, а не разрушать общество с помощью ваших якобы самореализующихся пророчеств. Все достойные внимания идеологии или философии стремятся научить нас жить в благополучии, а не умирать, надеясь на некое призрачное спасение, разве нет? Надежда движет нами на пути к вере — будь то Бог, или наука, или то и другое. Люди, которые упрямо пропагандируют неизбежность Армагеддона, — отщепенцы, они презрели и надежду, и само человечество. Вы тащите нас всех в крайне безысходное место, где нет справедливого и любящего Господа, чтобы принять нас в Свои объятия.

— Как угодно, доктор Стаффорд, — устало произнес Тампль и отвернулся, отказываясь ввязываться в спор.

Алекс понимал, что все его усилия тщетны: он всегда до последнего взывал к разуму, но Тампль предпочитал запугивать своих приверженцев, и ничто не могло поколебать его выбор. Как убедить такого закоренелого фанатика, что ни страх, ни насилие неуместны в споре, суть которого по большому счету — вера?

Люси тихо выступила вперед и подошла к Алексу, улыбнулась, жмурясь от солнца, и взяла его за руки, словно заключая с ним тайный уговор.

— Ты был так же убедителен, как и твой отец, и я полностью с тобой согласна. Не знаю, Алекс, смешно это или печально: ты — блестящий адвокат, но твоя речь предназначена для здравомыслящих судей. И несмотря на все твои возражения, я все же пойду с ними, потому что… — она пристально поглядела ему в глаза, — «Люси Локет кошелек обронила, а Китти Фишер нашла».

Алекс исчерпал все свое красноречие, пытаясь поколебать решимость Люси, но она осталась непреклонной. Наконец, примирительно поцеловав его, Люси сказала:

— Алекс, ты единственный из всех людей понимаешь, что подлинная сила человека в том, чтобы быть хозяином не только своему гневу, но и сдержанности. Поэтому доверь мне выступить от твоего имени.

Алекс молча обнял ее.

— Не тревожься, — добавила Люси. — Ты же знаешь, во мне живет ангел.

Она повернулась и вместе с Тамплем направилась к мостовой. От церкви тут же отделилась чья-то фигура и заторопилась к вместительной темно-серой «ланчии-тезис», припаркованной неподалеку; до сих пор на нее никто не обращал внимания. Люси на мгновение обернулась и встретилась глазами с Алексом, затем она и ее сомнительные «союзники» исчезли из виду.

* * *

В полвосьмого вечера Саймон ответил на звонок мобильника и услышал:

— Мы с Грейс чуть не умерли с голоду и зашли в паб в Старом Виндзоре. Поедаем здесь треску с жареной картошкой. Забегаловка, кстати, называется «Дуб Херна» — здорово, правда? Херн[130] — то же самое, что Зеленый Джордж.

— Ваш ужин получше, чем у нас, — заметил ему Алекс, взглянув на три озабоченных лица, склонившихся к экрану ноутбука Кэлвина. Бутерброды лежали нетронутыми: ни у кого не было аппетита, тем более у него самого. — Вы что-нибудь обнаружили?

— И да, и нет. Существенных поводов для радости не наблюдается: в Мортлейке мы только потеряли время, как и предрекала Люси. Там нет нужных нам альфы и омеги, поэтому мы оттуда сразу отправились в Виндзор, ведь в нем находится самая известная часовня Святого Георгия. Целый день за нами таскается какой-то черноглазый тип — он и сейчас отирается здесь, в пабе, — но главной приманкой были, конечно, вы. Короче, никаких сундуков с сокровищами нам не попалось, зато встретилась уйма ангельских изображений. Тем не менее, — оживился вдруг Саймон, — мы все же получили вознаграждение за наши старания. Послушай-ка!

Из кармана пиджака он вытащил блокнот и быстро огляделся: нет ли кого в непосредственной близости? Грейс кивком дала понять, что их никто не подслушивает, и Саймон по своим стенографическим записям коротко пересказал Алексу удивительную повесть.

Ровно в три сорок по Гринвичу жизнь в часовне Святого Георгия заметно утихла. Саймон, погруженный в созерцание, опомнился, когда Грейс испуганно схватила его за руку: в огромном здании эхом отдавались чьи-то шаги. Она еще больше занервничала, заметив, что к ним приближается фигура в рясе.

Человек не сводил с них пристального взгляда, но, подойдя вплотную, так что стала видна шершавая кожа на его лице, дружелюбно улыбнулся и представился. Оказалось, служку заинтриговал их интерес к старинным изображениям и символам. Грейс призналась, что история и геральдика — ее страсть, прорвав тем самым плотину его откровенности. Новоявленный алхимик и тайный розенкрейцер вызвался быть их гидом по этому произведению зодческого искусства. Он объяснил, что белые розы в алхимии — а заодно и в розенкрейцерстве — означают женское начало, чему есть масса свидетельств. Часто забывают о том, что белая роза соотносится с Норками по причине их происхождения от Эдуарда Третьего по женской линии, тогда как Ланкастеры «красны» из-за их мужской наследственности, гордо заявил провожатый Саймона и Грейс. Он без устали отвечал на поток заковыристых вопросов, превознося белые розы как символ непорочных надежд бескорыстного сердца и победы благоразумия над себялюбивыми страстями. «Вот в чем должна заключаться духовная цель любого из нас», — сказал им служка на прощание.

— Алекс, я тут кое-что записал, — тихо бормотал Саймон в трубку. — Посвященные, желавшие приобщиться к древней мудрости, усиленно добивались «проникновения в благодать розы». Так было записано у Уилла, помнишь? Розу принято ассоциировать с идеальной любовью, но наш сегодняшний свалившийся на голову вестник просветил нас, что она парадоксальным образом совмещает в себе невинность и страсть, земные желания и неземное совершенство, девство и плодородие, жизнь и смерть. Можно подумать, он нарочно явился нам для того, чтобы объявить: роза в образе богинь Исиды и Венеры соединяется с кровью Осириса, Адониса и Христа. Соответственно, мужская красная роза в союзе с белой — как, например, роза Тюдоров — становится основой для магии и перерождения души. Он назвал этот процесс «дистилляцией божественного из человеческого».

— Эта метафора пронизывает все наши поиски наследия Ди, — перебил его Алекс. — Суть розы одна и та же во всех религиозных и, более того, в эстетических доктринах. Если нам удается сочетать присущие ей противоположные характеристики, мы приобщаемся к божественному, что есть высшее предначертание для любого из смертных. Проще говоря, соединение красной и белой роз символизирует небесный союз — наилучшее земное воплощение мужской и женской сути.

Саймон не успевал следить за потоком мыслей приятеля, но кивнул и, еще раз заглянув в свои записи, продолжил:

— Белая роза характеризует чистоту и невинность, безусловное согласие, бескорыстную любовь. Она — воплощение женской силы, а иногда — вынужденной покорности; именно ее избрали символом инициации для жаждущих приобщиться к древней мудрости. Вепрь, умертвивший Адониса, — это зима, сразившая лето: вот ключевой момент в философии розенкрейцерства. Когда Адонис, то есть солнце, погибает от клыков вепря, цветы, выросшие на месте кровопролития, пробуждают мысль о воскресении — очень чувственный, женственный образ, не правда ли? И Генри говорил то же самое. Кстати, Алекс, тебе известно, кто был отцом-основателем розенкрейцеров?

Этот вопрос не нуждался в ответе.

— Какой чудный образчик неожиданности в исследовании, Саймон! И этот сверхъестественный вестник! Как он, однако, вовремя! Послушать тебя, так он и впрямь ждал вас.

«Кто же послал его? — гадал про себя Алекс. — Неужели и другие наслышаны про заветный день?»

— Наверное, святой Георгий? — наконец предположил он.

— Братья Розы и Креста впервые появились в Германии в начале семнадцатого века — непосредственно после визита Ди в Прагу в тысяча пятьсот восьмидесятых годах. Между прочим, поездка состоялась при содействии королевы Елизаветы и графа Лестера. В лице Ди английская королева надеялась представить и распространить по Европе научные, мистические и поэтические идеи своего окружения. Название «Роза и Крест» происходит от креста святого Георгия и ордена Подвязки — престижной аристократической награды и в Средние века, и в наши дни.

Грейс в нетерпении отобрала у Саймона трубку, что было совершенно на нее не похоже, — так сильно оказалось ее желание сообщить Алексу основное из того, что она вынесла из сегодняшнего удивительного диалога. Очевидно, она до сих пор находилась под сильнейшим впечатлением от услышанного.

— Алекс, что касается розы: Ди по примеру многих до него избрал именно ее, ибо это единственный символ, объединяющий людей в подлинное человеческое братство. Если нам удастся распознать ее суть и сочетать росу, иначе — божественное дыхание, как ты нам объяснял, с ароматом розы, мы получим магический экстракт для преобразования человеческой души, которая станет воистину золотой, то есть осуществим высшее исцеление. Это все теория, но идея просто потрясающая!

Алекс внимательно слушал, вникая в новое мировоззрение, но свое мнение высказывать не торопился.

— Спасибо, Грейс. Это весьма впечатляет.

Саймон снова завладел трубкой.

— И вот еще что, Алекс: вспомни, что было в неотосланном на твой адрес сообщении Уилла. Наш церковный приятель сказал, что новообращенные алхимики и масоны — а вслед за Бруно и Джоном Ди также и розенкрейцеры — средоточием своих устремлений почитают свет как Божественный Источник. Они посещают так называемые «светлые собрания», где посвященные из прошлого и настоящего встречаются вне времени, обмениваясь друг с другом «светом и мудростью розы». Теперь ты понимаешь, какое значение приобретают солнечные лучи, проникающие сквозь окна-розетки огромных соборов наподобие Шартрского? Вот над чем ломал голову Уилл. Интересно, удалось ли ему в конечном итоге встретиться с себе подобными — вне пространства и времени? Ладно, как там дела у вас?

Поток необыкновенных сведений настолько захватил Алекса, что он не сразу ответил на предпоследний вопрос Саймона:

— Думаю, Саймон, что ему удалось, — сам не знаю, почему я так в этом уверен.

Он вспомнил, что говорила Люси о свете в соборе, об аромате роз, и понял, что она получила в Шартре в высшей степени необычайные впечатления — возможно, те же, что и его брат. Подобные размышления вызвали у Алекса особенную гордость за честь быть рядом с такой личностью и существенно поубавили страх за нее.

— Они клюнули на приманку, — наконец перешел он к событиям текущего дня. — Люси у них. Когда дошло до дела, я был практически не в силах ее удержать. Вот уже несколько часов, как она ушла с ними.

— Не волнуйся за нее, Алекс: наша Люси — уникум. Она словно переодетая шекспировская героиня — Виола или Розалинда. Вот увидишь, Люси их перехитрит.

Алекс подумал, что Саймон прав даже больше, чем сам об этом думает, но ему очень польстило непредвзятое мнение приятеля.

— Я знаю. Все, мне пора. Увидимся, когда приедете. Проверь, не отстал ли шпик: этого черноглазого зовут Бен Давид. Он из Израиля. Я видел его, когда летал во Францию. Это законченный фанатик, мечтает о собственном Иерусалимском храме, что роднит его с Тамплем и Уолтерсом. Кэлвин на Пасху свел с ним близкое знакомство. Оказалось, этот тип спит и видит, как бы взорвать мечеть на Храмовой горе. Смотри, поосторожней с ним.

Алекс ожидал от Саймона расспросов, зачем бы Кэлвину разбалтывать такого рода секреты, но тот почему-то молчал. Алекс отсоединился и тут же набрал другой номер.

* * *

Профессор Фицалан Уолтерс красовался во главе стола в гостиничном люксе, а по бокам от него, хоть и на почтительном расстоянии, застыли желтоглазый Анджело и рослый француз в сером — тот, который сидел за рулем, когда Люси похитили во Франции. Эф-У чрезвычайно церемонно принялся наполнять бокал гостьи, но на полпути остановился:

— Вам, как мне известно, пить возбраняется: алкоголь подавляет действие медикаментов. Немного вина, впрочем, никому не вредит: белое бургундское прекрасно оттеняет вкус морского ангела.

Люси выдерживала в поведении взвешенную задумчивость. Ей любой ценой надо было убедить профессора и его свиту, что ее самообладание и независимость неподвластны их влиянию, но новое подтверждение его исключительной осведомленности о ее делах в очередной раз поколебало ее решительный настрой. Он уже успел спросить Люси о том, сколько ей было лет, когда ее мать бежала из Сиднея. В тот момент она почувствовала, будто почва уходит из-под ног, но постаралась замаскировать тревогу.

На столе рядом с Люси зазвонил ее мобильник.

— Это наверняка Алекс. Он волнуется за меня. Мне лучше ответить.

Ее сотрапезник даже не думал возражать. В его учтивости, такте и предупредительности было что-то жутковатое.

— Алекс, со мной все в порядке. Предупреждаю твой вопрос: нет, я не голодна. Более того, передо мной на столе прекрасный ужин. Ты тоже не забудь поесть. Как только мы покончим с делами, я в ту же минуту позвоню тебе — надеюсь, мне никто не помешает это сделать.

Люси как могла скрывала эмоции, которыми был насыщен ее диалог с Алексом: ей нельзя было выдать свою слабость. Закончив разговор, она с вызовом посмотрела на профессора, заметив при этом, что тот не сводит глаз с инкрустированного рубином ключика, проглядывающего из-под ее жакета.

— Вам невероятно повезло, мисс Кинг, что лечащий врач проявил к вам такое участие. Его наказали за это? У меня создалось впечатление, что потерять пациентку более приемлемо, чем спать с ней.

Люси не могла определить, высказывает ли профессор таким образом неприязнь к сексуальным отношениям или исподволь признается в вуайеризме. Она, не моргнув, пропустила дерзость мимо ушей, и Эф-У сменил тактику.

— Зачем нам ждать одиннадцати вечера?

Вопрос прозвучал кротко и оттого еще более агрессивно. Обитая дверь люкса, отделанного в тюдоровском стиле, бесшумно отворилась, и к их компании присоединился Ги Тампль. От участия в беседе он, впрочем, устранился.

— Во-первых, — заявила Люси, — нам лучше дождаться закрытия «Белого оленя», иначе сбежится толпа нежелательных свидетелей. Во-вторых, мне известно, что время должно быть выверено с абсолютной точностью. Если я не ошибаюсь в подсчетах, то оно приходится ровно на четыре градуса в Тельце, то есть на сегодняшнюю полночь. В этот момент чему-то предопределено случиться.

Понятно. Час встречи Гамлета с призраком. Как поэтично! А здание, в которое вы собираетесь нас повести, — вы уверены, что именно оно нам нужно?

— Да, уверена. Мортлейк стал для Ди завершением, но не был его началом: Ди родился в Лондоне, близ Тауэра. А Шекспир не мог знать заранее, что Стратфорд — и его начало, и конец. Подсказки в рукописях убедили меня, что именно он — автор головоломок; возможно, Шекспир составлял их для Джона Ди. В таком случае все указывает на трактир — единственное место, где сходятся все отгадки: белый олень, Шекспир, роза, Венера и Адонис. Очевидно, они сами выбрали тот дом местом собраний и эзотерических дискуссий.

Большую часть дня все трое провели за обсуждением текстов в стратфордском «Алвестоне», в люксе Уолтерса. Люси заново просмотрела оригиналы, ощутив несказанную радость от одного прикосновения к старинным манускриптам. Ее повеселило то, что похитители не разглядели составного лабиринта на оборотах страниц, а значит, обошли вниманием и лицо, появляющееся при правильном выстраивании дорожек лабиринта. Чтобы понять его значение, потребовалась смекалка семилетнего умника, и Люси решила, что не стоит уведомлять их о находке.

С другой стороны, профессорская шайка владела знаменитой семейной Библией Стаффордов, датированной семнадцатым веком. Едва взяв ее в руки, Люси почувствовала, как крепнут ее силы. Ей сделалось невыносимо противно, что «вознесенцы» посмели присвоить этот раритет и вынашивали при нем свои замыслы, что из бесчисленных пометок, сделанных рукой Дианы, злодеи почерпнули те необходимые сведения, которых так не хватало ей с Алексом. Однако книга не раскрыла нечестивым все тайны до единой. Некоторые слова, вышитые на сумке-конверте, нашли здесь свое повторение: в Притчах были помечены места, где речь шла о мудрости, жемчугах и рубинах, а заключительные строфы каждого из пергаментов были выписаны на шмуцтитуле. Среди них Люси увидела знакомую «таблицу Юпитера», и это только подхлестнуло поток ее мыслей. Не наталкивал ли рисунок на необходимость новых вычислений, подобных тем, что Алекс сделал для расшифровки псалма? Люси поняла, что только дополнительное скрупулезное изучение даст ясный ответ на вопрос.

В довершение на внутренней стороне задней обложки обнаружился небольшой рисунок от руки — копия так называемого «радужного портрета» королевы Елизаветы. Подпись на полях поясняла, что это Астрея — богиня правосудия, подтверждая тем самым правоту Генри. Остальное пространство страницы было испещрено цитатами из Притчей все о тех же жемчугах, рубинах и мудрости, с бесчисленными отсылками к «ней». Люси вмиг стало ясно, что украшенная драгоценностями королева не случайно представлена в виде олицетворенной Мудрости: этот образ сглаживал возможные недовольства по поводу «женщины у власти». Может быть, и Ди в числе прочих пропагандировал его и стал одним из первых политтехнологов своей эпохи? Поняла Люси и то, что Генри верно предположил: Ди, очевидно, ожидал неких значительных событий от нынешнего века, от мудрого владычества грядущей правительницы. Правда, в таком случае число загадок, ко всеобщей досаде, только увеличивалось. Обо всем этом Люси тихо размышляла за чаепитием, не поделившись, однако, ни одной из возникших идей со своими вынужденными компаньонами.

Библия указала им на Стратфорд — шекспировские альфу и омегу; теперь оставалось просветить Эф-У и его компанию, где следует искать «золотой горшочек», упомянутый в последнем отрывке — том, который Диана записала сама. Люси пояснила, что только на прошлой неделе, отыскивая в Интернете сведения об одном из шекспировских стихотворений, она наткнулась на новость, которая, как она искренне надеялась, обладала для них первостепенной важностью. Она попросила, чтобы профессор сам задал поиск на своем явно не дешевом ноутбуке, и оба принялись рассматривать загружаемое изображение — великолепную старинную иллюстрацию к одному из опубликованных шекспировских творений, единственную в своем роде, «национальное достояние», как хвалебно отзывались о ней на портале. Сюжетная настенная роспись была обнаружена совершенно случайно в результате ремонта обветшавшей стены здания после того, как содрали старую обшивку. Так через несколько столетий шекспировские персонажи впервые увидели свет. Но каким целям служило само помещение, какие тайны оно в себе скрывало? Было ли оно свидетелем неизвестных ритуалов? Почему такого рода фреска украсила ничем не примечательную стену в каком-то захудалом трактире? Ссылки датировали шедевр приблизительно тысяча шестисотым годом — примерно тогда погиб и Бруно. Когда Люси и Алекс обсуждали возможность того, что находка имеет отношение к их поискам, Алекс подумал, что святыня первого английского мученика[131] вполне пригодна для сторонников профессора в качестве места Вознесения. «А почему бы и нет?» — пожав плечами, сказал он.

Люси утаила это ехидное замечание от своих вынужденных компаньонов, зато ей удалось заразить их своим энтузиазмом. Они наконец прониклись уверенностью, что древнее пророчество сбудется в старинном трактире «Белый олень» в Сент-Олбенсе, что именно там на них снизойдет откровение. Чтобы проникнуть в нежилую часть трактира, требовалось заполучить ключи, и Люси на этот раз воспользовалась для необходимых переговоров собственным мобильником.

— Идти туда нужно непременно в полночь, — безапелляционно заявила она.

— Тогда при чем тут альфа и омега? — поинтересовался Ги Тампль.

— Мне думается, что именно в «Белом олене» им впервые пришла идея этих авантюрных поисков — с условием, что завершатся они там же, откуда и начались.

Уверенности Люси противостоять было невозможно.

— И следовательно, как только мы отыщем то, что там погребено, начнется что-то иное, — с удовлетворением подытожил Эф-У.

Тамплю ничего не оставалось, кроме как согласиться.

— Значит, Вознесение начнется сегодня около полуночи, никак не раньше. — Уолтерс пребывал в удовлетворенной задумчивости, покачивая вино в бокале. — Они за столетия вперед осознали непреложность этой важной даты, ее численное значение, Претворение Человека. Это число неразрывно связано с краеугольным камнем всего мироздания, с сокровенной сутью Иерусалимского храма. Вероятно, указания относительно срока Джон Ди получил непосредственно от ангелов, поэтому мы с вами попали в нужное место и в нужное время — вернее, попадем. А пока можно спокойно поужинать, — предложил он. — После рыбы подадут фруктовый десерт. Безусловно, очень важно, что вы едите накануне посвящения. Вспомните Тайную вечерю. К встрече людей с ангелами надо подобающим образом подготовиться. Даже Просперо потчевал Фердинанда мидиями и морской водой, прежде чем тот удостоился дара божественного предвидения перед лицом своей нареченной. А нам, мисс Кинг, сегодня ночью предстоит узреть небывалое.

Люси увидела, что профессор сел на своего любимого конька и, разглагольствуя, утратил связность в изложении. Или, может, она просто не воспринимает его логики? Эф-У тем временем не умолкал ни на минуту:

— Ги, знаете ли, теперь ни за что своего не упустит. Вам известно, что он тоже перенес операцию на открытом сердце? Коронарное шунтирование. В общем, тоже постоял на пороге смерти. Удивительно все же, что он не поведал вам об этом, пока вы делили общество друг друга там, во Франции. С ним беседовал ангел — всего-то один раз. — В его тоне явственно слышались циничные нотки. — Зато сейчас у него отменный аппетит.

Люси показалось неестественным, что объект обсуждения никак не отреагировал на слова профессора, хотя и обнаружил некоторую нервозность.

* * *

Часы на приборной панели профессорской «ланчии» — с отделанным под орех салоном, более просторным, чем у модели, на которой похитили Люси во Франции, — показывали без двадцати минут полночь. Машина свернула в арку и въехала на парковку во внутреннем дворике гостиницы «Белый олень».

Анджело, сидевший рядом с Люси, отворил ей дверцу, а неуклюже сползший с переднего сиденья Тампль поспешил ему на помощь. Ее сначала изумила эта игра в рыцарство, но потом она сообразила, что «вознесенцы» в данный момент искренне предвкушают особое религиозное переживание.

— Мы с Анджело подойдем к главному входу через десять минут, — сообщил Эф-У, откинувшись на кожаную спинку сиденья.

«Ланчия» удалилась, а странная чета — Люси с Тамплем — отправилась к конторке портье.

— Я — Люси Кинг, работаю на телевидении. Я звонила вам несколько часов назад. Могу ли я видеть мистера Томсона?

Разговаривать ей пришлось со служащей, которая, по всей видимости, вовсе не обрадовалась запоздалым посетителям и ничуть не впечатлилась их местом работы. Она сидела, уткнувшись в толстый гроссбух, и даже не подняла на них глаз, вероятно ни сном ни духом не ведая о грядущем Вознесении. Люси улыбнулась.

— Томмо! — крикнула женщина кому-то наверху лестницы.

Люси и ее провожатому велено было ждать у конторки, тускло освещенной дежурным ночником.

32

День святого Георгия, 1608 год

Трактир «Белый олень» близ Лондона

Под потрескивание свечей с убранных розами треног на стол перекочевывают два огромных подноса. По кругу пускают бутыли с вином и провозглашается очередной тост.

— И вот наш замысел приблизился к точке своего наивысшего завершения! В этот последний час праздника святого Георгия давайте выпьем за Бирона![132]

Явно не ощущая количества выпитого, человек, сидящий во главе стола, резво вскакивает на ноги, оттолкнув назад стул. Его сотрапезники горячо одобряют предложенную здравицу. За столом довольно пустых мест, чадный воздух зала сотрясают приступы пьяного хохота. Долговязый вельможа вынимает изо рта трубку, чтобы возразить распорядителю пиршества:

— Но, Уилл, ты требуешь от него подвигов, что под силу только посвященным! Как прикажешь ему вдохнуть улыбку в бессловесную бледность?

На другом конце стола живо подается вперед старик — очевидно, предводитель в этой компании. Годы и заботы избороздили его лицо морщинами, но не убавили интереса к дискуссиям.

— И смеет ли он надеяться, Уилл, отвратить бессердечных фанатиков от их пути? Вооруженные мечом небесным да будут так же безгрешны, сколь суровы! В какую же духовную нищету впали эти люди и что таят они за душой, хотя обликом — чистые ангелы!

Тот, к кому обращаются старшие по возрасту собеседники, снова садится.

— Известно ли вам, уважаемый доктор и лорд Фрэнсис, что любовь, выпестованная взглядами прекрасной дамы, наделяет нас и полновесным правом? Такую любовь не могут поколебать даже подвиги самого Геракла. Воистину, поэту лишь тогда не возбраняется брать в руки перо, когда он густо замесит чернила на любовных вздохах! О, он восторжествует — не наша ли воля тому порукой? Король Красной розы непременно отвоюет свою королеву Белой розы, и все сложится как нельзя лучше. Брови его дамы темнее тьмы, но оттого еще светлее ее лик, смуглый наперекор моде. Она — истинный ангел Меланхолии. Ее смуглая краса божественна, а поступки исполнены благоразумия — вот вдохновение для гения и шпора для его ума!

Женщина с черными как смоль волосами, сидящая на другом конце стола подле старика, вскидывает голову и поднимает бокал для тоста:

— Выпьем же за «Розу мира», Уилл, — за слияние двух в одно! За сокровенную суть любви!

Разделенные длинным столом, они не сводят друг с друга глаз, но эротизм момента вдруг исчезает, нарушенный звуком шагов за камином: слышно, как кто-то спускается по лестнице и проходит по коридору, соединяющему зал с постоялым двором «Белый олень». Через мгновение дверь, незаметная среди дощатой обивки, отворяется, и пирующие оборачиваются к запоздалым гостям.

В воцарившейся тишине первым оправляется от потрясения человек, предлагавший тост. Он поднимается и тихо произносит:

— Слепой Амур, что сделал ты со мной? Не вижу я того, что вижу ясно…[133]

На пороге мнутся в нерешительности темноволосая и темноглазая, цветущего вида красавица и неизвестный мужчина. Наконец незнакомка вплывает в полутьму зала, а ее спутник продолжает стоять как вкопанный, с открытым ртом. Люси понимает, что взгляды всех присутствующих обращены на нее. Ничто не нарушает оцепенелого молчания, кроме резкого металлического звона ключей у нее в руке — как громко они позвякивают! Зал наполняет странный запах, который никак нельзя отнести к благоуханным. Нервы у Люси до того натянуты, что она слышит, как стучит у нее в ушах. Она чувствует себя словно ребенок, потревоживший взрослых за ужином. Сдерживая дыхание, она бесшумно устремляется к двери напротив, скрытой за занавесом. В камине потрескивают дрова; Люси понимает, что проникла «во время».

— Так и есть, — шепчет она. — Никакого вознесения и никаких ангелов — разве что я сама…

Люси поворачивается и смотрит на того, кто говорил о ней, — лицо у него до невозможности знакомое. Он снова обращается к ней и к остальным гостям:

— Джентльмены и дорогие дамы, нет такого средства, что смогло бы противостоять Светлой даме, сызнова убедившей нас, что облик красоты смугл.

Он переводит взгляд с черноволосой дамы, сидящей за столом, к такой же темноволосой Люси. Та собирается с духом, подбирая достойный ответ, и откликается:

— «Сквозь трещину в стене, — прискорбно произнесть, — они шушукались».[134]

Компания пирующих разражается хохотом, за исключением старика за дальним краем стола, чей взгляд беспокойно блуждает по лицам.

— Ты сказал: Светлая дама, Уилл?

— Именно, ваша милость. Видение, «которое я подчинил тебе, чтоб нас потешить образчиком искусства моего».[135]

— Знайте же, леди: роза дарит нам то, что нетленно. — Доктор Джон Ди радушным взглядом окидывает прекрасную гостью и продолжает: — Воистину, когда вы постигнете ее сущность, проникнете в ее сокровенную природу — только тогда выпрямятся все кривизны, доступные ученику философа. Мы все здесь, каждый из присутствующих в этом зале, ищем обладания розой пустыни, цветущей в сердце лабиринта.

Завороженная речью, но не вполне понимая ее значение, Люси переводит взгляд с мудреца — явно старейшины в этой компании — на балагура, которого тот назвал Уиллом, а ей, если бы она осмелилась, хотелось бы величать его полным именем: Уильям Шекспир. Люси тщетно подыскивает слова, порывается что-нибудь спросить, но он сам спешит ей на выручку и говорит:

— Вам должно остаться и придумать, чем закончить нашу пьесу. Однако от вас потребуется экспромт, ведь слова запечатлены в вас самих. Так что теперь вам туда, а нам — сюда!

Слова с грохотом теснятся в сознании Люси, но стук ее сердца заглушает их гул. Все остальные звуки куда-то отступают. Люси замечает, что стена напротив расписана красками, и замирает, пытаясь различить подробности в тусклом свете зала. Образы постигать намного легче, нежели удивительных персонажей на этом пиру… Ее взгляд выделяет недавно нарисованную фигуру лошади с розой в зубах, попирающей копытами рыцаря, а рядом — дерево с зияющим огромным дуплом у самого комля. Люси чувствует, как сдавливает ей виски, как вдруг снова наваливается на нее глухота. Ей чудится, будто она видит сон, хотя отчетливо понимает, что вовсе не спит, а воспринимает все в «мягком фокусе», словно через объектив «Лейки» Уилла. Алекс предупреждал ее о последствиях совместного приема медикаментов и вина — такое уже однажды случалось на Темзе. Сколько же их, способов восприятия? Люси не знает. А может, Алекс и прав…

Смех становится нестерпимо резким, шум — невыносимым, и Люси не выдерживает: она поспешно распахивает главную дверь, ведущую на улицу по другую сторону трактира, параллельную тупичку, откуда они вместе с Ги Тамплем сюда зашли. Затем она оборачивается — от пиршественной компании не осталось и следа, словно ее и не бывало. Во избежание излишнего любопытства постояльцев гостиницы Люси решила воспользоваться наглухо закрытым входом — и застала мгновение многовековой давности, когда в этом зале впервые произнесли ее имя.

Все погружено во тьму, лишь едва различим тонкий лучик от фонарика, выданного управляющим гостиницы для того, чтобы Люси и ее помощники не заблудились в старом, давно заброшенном коридоре, ведущем в прилегающую к гостинице гончарную лавку. В стародавние времена там же располагались питейные залы одного из пабов.

Люси замечает, что Ги Тампль, посерев лицом, тяжело привалился к дверному косяку. Вероятно, увиденное так напугало и встревожило его, что вызвало приступ дурноты.

* * *

Люси отперла дверь в витрине, и в лавку вслед за ней проникла сухонькая фигура профессора, как всегда сопровождаемая атлетическим силуэтом Люцифера — так Эф-У иногда именовал Анджело. Отметив выражение лица Люси и ее странное состояние, профессор невольно вздрогнул. Воздух в лавке застоялся и насквозь пропитался сыростью и характерным запахом копоти. Взглянув на Тампля, Эф-У с иронией спросил:

— С чего такое замогильное настроение, Ги?

Тот, очевидно, все еще чувствовал себя плохо и не нашел достаточно сил на возражения и объяснения. Прислонившись к стене, он водил лучом фонарика по росписи, только что обнаруженной Люси. Та, заново рассматривая картину, с досадой отметила, что краски на ней по сравнению с недавним моментом поблекли, а некоторые детали стерлись. Только теперь она увидела, что роспись защищена стеклянным щитом и кажется меньше прежней, но не стала сообщать Уолтерсу о своих наблюдениях.

— Последняя подсказка где-то здесь, — с нажимом произнесла она. — «Теперь своею волею я Стену заменю» — так говорится в древнейшем из отрывков. На этой фреске — Адонис, раненный вепрем: у него елизаветинский воротник.[136] Может быть, меткой служит роза, которую держит в зубах белый конь, или вот эта узда?

Уолтерс, раздосадованный тем, что не может толком рассмотреть настенную роспись, принялся безуспешно включать рубильники и не остановился даже тогда, когда Люси заметила ему, что электричество в лавке отключено из-за утечки воды с верхнего этажа: прямо над ними находилась одна из ванных комнат гостиницы. Впрочем, профессор и сам видел разводы, немного повредившие фреску справа. Какое кощунство по отношению к такому ценному и неповторимому произведению искусства!

— Значит, это шекспировская «Венера и Адонис», мисс Кинг? И роспись сделана приблизительно в период публикации поэмы?

Люси кивнула:

— Вероятно, именно здесь происходили встречи основанного Джоном Ди мистического ордена — ранних розенкрейцеров. Сюда заглядывал и Шекспир, а Бэкон[137] ими предводительствовал. На собраниях бывали и Спенсер, и Джон Донн, а также безвременно ушедший сэр Филип Сидни — весь литературный цвет елизаветинской поры.

Про себя она добавила: «И еще одна талантливая сочинительница» — и посветила фонариком на центральную часть росписи. Лучик заплясал на изображении наездника — рыцаря Красного Креста, то есть святого Георгия.

— Это о нем писал Спенсер в «Королеве фей». Конь занес копыта над Адонисом — восточным «Властелином солнца».

Люси остановилась, чтобы вдоволь налюбоваться живописью. Справа она разглядела вепря — олицетворение зимы, чья губительная сила была попрана воскресением Адониса; это иллюстрировали хорошо заметные на заднем фоне ярко-красные соцветия, брызнувшие из его раны.

— Его оживили любовь и печаль Венеры, — вызывающе сказала Люси Уолтерсу. — В истории христианства этот сюжет имеет явные параллели. В сущности, сама традиция Пьеты[138] в искусстве восходит к изображениям Венеры, льющей слезы над погибшим Адонисом.

Она нарочно наталкивала его на очевидную связь между языческим идолопоклонством и христианским верованием, но профессор не желал обсуждать никакие параллели и вместо этого снова уставился на фреску. Анджело по его примеру тоже сосредоточил все внимание на росписи; Тампль, в отличие от них, тревожно оглядывался.

— Для Ди Адонис был ключевой фигурой. — Люси направила луч фонарика на изображение умирающего юноши. — Розенкрейцеры искали средства обратить тьму в свет, зиму в лето. Это новое понимание Воскресения.

Она неожиданно смолкла: теперь ей многое стало ясным в отношении Уилла.

— Да, совершенно новое… Так чего же добивались розенкрейцеры? — поинтересовался Уолтерс.

— Религиозного просветления, в том числе и с помощью магии. Она позволяла им применять математический подход к материальному миру. Именно математика открыла им дверь в новое измерение — в надреальный мир. Но есть и третий мир, который выше небес, — это наднебесье, или Верхние небеса. Тот мир даже совершеннее Рая, и достигнуть его можно только с помощью ангельских заклинаний. Розенкрейцеры думали, что, попав посредством магии в самые верхние пределы, они станут вровень с ангельскими чинами, для которых все религии суть одно. Верил в это и Ди; он считал, что общается с «хорошими» ангелами. Ди сожалел, что только Эдварду Келли доступны подобные переговоры и передача ввысь посланий, а ему он не вполне доверял. Но основанное им движение по первоначальному замыслу должно было сочетать в себе все существующие религиозные воззрения: протестантов и католиков, евреев и мусульман. Для ангелов не важно, какого вероисповедания придерживается тот или иной человек.

Если Люси и надеялась, что ее гимн людскому единению и высшим духовным устремлениям хоть немного ослабит убежденность собеседников, то, взглянув на них снова, она испытала разочарование. Один впился пальцами себе в живот, словно мучился несварением желудка, другой смотрел на нее без всякого выражения, непоколебимо уверенный и в своей правоте, и в информирующих его «ангелах». Она не сдержала улыбки и решила не отступать перед Уолтерсом.

— Поразительная идея — эти три неба, не правда ли? В земном мире мы обходимся одним материальным телом, на небесах нужны духовность и бескорыстные чувства. И только в высшем раю нам удается применить свои интеллектуальные дарования. Адам с Евой обитали в промежуточном раю, в Эдеме, но когда Ева сорвала плод познания, она тем самым выразила желание возвыситься до наднебесья. Вот, женщина первой решилась вытащить нас из невежества, наделить истинным знанием, и только мужчины до сих пор наивно считают образование собственной прерогативой.

У Уолтерса ее слова не вызвали ничего, кроме раздражения: ему не раз приходилось слышать этот вздор, эту профеминистскую, прогуманистическую ересь, рьяно защищающую богоподобность просвещенного человека, его божественный потенциал к приобретению знаний. По этой максиме и женщины достойны похвалы за свое стремление к образованию! Но теперь ученые жены расплодились повсеместно, они нарушили изначальное равновесие, что повлекло за собой нравственный упадок и разрушение института семьи, изменение основ брака и ослабление уважения к мужчине в социуме. Тем не менее, желая как можно быстрее добраться до вожделенной цели, Эф-У решил поддакнуть:

— Вы хоть и молоды, но очень начитанны, мисс Кинг. Теперь я понимаю, почему Ди и его окружение так интересовались алхимией: она для них была очевидным способом воплощения религиозности, преобразования души из низменной материи в золото.

Люси поняла, что профессор не досказал свою мысль: «…что было явным заблуждением». Она снова взглянула на «Венеру и Адониса». Обидно, что нельзя как следует осветить роспись и изучить все подробности! Картина наверняка переполнена подсказками о Ди, Шекспире и их герметической философии. Ей вдруг пришли на ум слова: «…я Стену заменю»; Люси ясно видела их, словно написанные огнем на странице, побывавшей с нею вместе в Шартрском лабиринте.

Стоявший рядом Тампль держался по-прежнему суетливо. Его душа явно терзалась с того самого момента, как они с Люси оказались нечаянными свидетелями пиршественной сцены. Люси решила для себя, что Ги — истово верующий и теперь по понятным причинам не может себе объяснить того видения. Возможно, он искренне переживал, что невольно стал объектом неизвестного демонического эксперимента. Ей стало смешно, но жалость удержала ее от такого бессердечного выражения эмоций. Саму Люси духи в зале тоже застали врасплох, но Ги, как она теперь понимала, испугался не на шутку.

Вдруг он нараспев завел тот же отрывок из рукописи, который только что вспоминала Люси. Хотел ли он тем самым утихомирить призраков и воспрепятствовать их возвращению?

— «Теперь своею волею я Стену заменю», — произнес он вслух. — «…Усомнится, кто я такой и кем я прежде был». Но где же наша добыча, Эф-У? Мисс Кинг, мы ведь с вами ищем такой предмет или дверь, к которым подошли бы ключи, верно? Вы думаете, в этой картине замаскировано отверстие?

Люси блуждала взглядом по фреске — ответа не находилось. Тщетно она пыталась сопоставить частности, которые они накануне обсуждали с Алексом, распознать отгадки, очевидные для Тампля. К несчастью для нее, тот не собирался выказывать ей свою осведомленность, иначе подсказал бы про панельную обшивку. Неужели Ги намекает на стекло, защищающее роспись?

— Быть не может, чтобы по ходу дела требовалось испортить такое… — В ее голосе прозвучало неподдельное сомнение. — Скорее всего, нам нужно «заменить стену», чтобы найти то, что здесь спрятано.

Про себя она подумала: «То, что Уилл оставил для Уилла», — и добавила:

— Здесь должен быть еще один фасад, возможно параллельный с розой или Адонисом — не зря же он символизирует Воскресение.

Тампль, словно святоша в религиозном экстазе, все тянул свои песнопения. Они осмотрели остальные, несомненно, сплошные стены зала. Вдруг Люси осенило: «все сгорело в пламени», «соединенные между собой фрагменты»! Она воодушевленно выпалила:

— В этой стене когда-то был камин! Вот тут, за этой красивой обшивкой. Здесь та самая щель, сквозь которую влюбленные могут тайком проникнуть в прошлое.

Уолтерс узнал цитату из старинной рукописи, но все равно не мог понять, почему Люси решила, будто в этой стене был камин. Впрочем, она внутренняя, вверху есть место для дымохода — предположение вполне правдоподобное.

— Вы что же, хотите отодрать все это? Комиссия по историческому наследию обольется холодным потом, но будем считать, что вы правы.

Спустя минут десять, в течение которых вся компания ощупывала стену, они наткнулись на трещину.

— Ги, на твоей цепочке для ключей найдется тот лезермановский нож? — спросил Уолтерс.

Тампль перестал бубнить молитву, очевидно навеянную текстами рукописей.

— Да, Эф-У… — ответил он слабым голосом.

В груди и конечностях Тампль ощущал непривычный холод. Ему пришло в голову, что подобное недомогание, должно быть, ощущают археологи, вскрывающие давно позабытый склеп, высвобождая тем самым неизвестный вирус. Этот зал уже вторично навевал на него клаустрофобию, а босс, невзирая ни на что, был снова близок к неуместной эйфории. Тампль был не в силах проникнуть вместе с ним в преддверие рая и тоскливо предвкушал, что вот-вот вернутся демоны, обдавая их мерзостными запахами дыма и эля, мочи и протухшей снеди.

— Неси. Надо расшатать планки вот здесь.

Уолтерс ткнул пальцем в обшивку. Тампль попытался расшатать и выбить хотя бы одну филенку, но безуспешно. Наконец Уолтерс с издевательской усмешкой вручил ему фонарик и сам взялся за резец. С маниакальным упорством он шарил по стене до тех пор, пока одна из панелей неожиданно не упала, взметнув облачко пыли. От громкого звука оба «вознесенца» напряженно замерли, и тут же им под ноги с грохотом обрушилась часть стены. Застигнутая врасплох Люси нервно вскрикнула, а Тампль в прострации уронил фонарик, разбив его о громоздившиеся на полу обломки.

— Мисс Кинг, позвольте ваш фонарик. Ги оставил нас во тьме кромешной, — с ледяным сарказмом вымолвил Уолтерс, стараясь разглядеть хоть что-то во мраке зала.

Люси направила луч в образовавшуюся нишу, где обнаружился покрытый письменами ларец. Эф-У тихо присвистнул:

— Вот оно что! Старый очаг когда-то заложили кирпичом, а рядом вместо него соорудили большой камин. Анджело, перенеси-ка этот сундук поближе к нам. Мы на пороге великого открытия! Томас Брайтман предупреждал нас, что первой чашей гнева Божьего явилось наследование Елизаветой престола в тысяча пятьсот пятьдесят восьмом году, а седьмая труба Откровения вострубила в тысяча пятьсот восемьдесят восьмом, когда была разгромлена Армада.[139] Соответственно, наступившее в ту пору неизбывное благоденствие возобновится с помощью некогда утерянного, а теперь заново обретенного знания, которое завещали нам великие мужи эпохи правления Елизаветы. И всеобщее счастье не прервется отныне до конца времен. Кто знает, может, в этих ларцах и спрятана та самая седьмая чаша? Момент наступает в высшей степени апокалиптический!

Люси, наблюдая за Ги, все больше отступала назад: ее неприятно поразил выступивший на лице ее похитителя зловещий румянец. Теперь и его старшего компаньона била лихорадка. Оба они наводили на нее ужас, и Люси искренне надеялась, что испытание уже близится к концу. Она поняла, что их теперь совершенно бесполезно увещевать. Разыскивая материалы о Ди и Бруно, Люси, конечно, натыкалась на упоминание о пресловутых «семи чашах». Читала она и о Томасе Брайтмане — он подсчитывал трубы и чаши Откровения, начав с римлян и ранних христиан, и установил дату «призвания евреев стать христианской нацией». Годом исполнения пророчества должен был стать тысяча шестьсот тридцатый, но, когда предсказание не сбылось, все даты, числа и исторические события были подвергнуты пересмотру и передвинуты. Люси подумалось, что непредвзято мыслящий архивариус уже насчитал бы к этому моменту не менее семидесяти чаш — и один бог знает, сколько труб! — но она справедливо решила, что сейчас не время оспаривать мнение Уолтерса.

Анджело опасливо ступил в необъятный тюдоровский камин и, приподняв железный сундук с одного боку, втащил его на низкие козлы. Тампль сделал несколько нерешительных шагов вперед, но смешался и снова затянул что-то монотонное. Люси с изумлением услышала, что Ги время от времени вставляет в песнопение слова из «таблицы Юпитера», будто бы играющие роль оберега и призывающие ангелов: «Элохим, Элохи, Адонай, Цеваот…» Она пристальнее вгляделась в него и с ужасом заметила, что лицо Тампля в призрачном свете посерело, словно обсыпанное пеплом. Этот оттенок был ей знаком как нельзя лучше по собственному больничному опыту. Люси уже хотела обратить на это внимание Уолтерса, но поняла, что профессор всецело поглощен своей добычей, буквально ослеплен ею. Очевидно, он не воспринимал ничего вокруг, кроме сундука, и когда наконец обернулся к ней, то был не в силах скрыть переполнявшее его волнение.

— Открывай! — без всяких церемоний приказал он Люси.

Как она и предвидела, однажды Эф-У должен был сбросить с себя внешний лоск и прекратить игру в учтивость. Она принялась рассматривать узорчатую крышку, на которой красовалась единственная красная роза, и позолоченные края металлических петель. Запыленный сундук был не слишком большой, но крепко сработанный и довольно изящный. На крышке Люси различила надпись, от которой ее бросило в дрожь. Она прочла ее вслух с патетическим выражением:

— «Кто бы ни вознамерился открыть сие, претворите это лишь будучи Смуглой Светлой дамой, сестрой и возлюбленной, и ее преданным и верным рыцарем Красного Креста. Чума на ваши домы, если сие нарушено. "Слова Меркурия грубы после песен Аполлона"[140]».

Люси не усмотрела в этих словах упоминания ни об ангелах, ни о трубах, но за ними явно чувствовалась сила мысли, долетевшей до них из далекого прошлого. Она взглянула прямо в нетерпеливое лицо профессора и сказала:

— Доктор Уолтерс, я не смею открыть. Может, я и Светлая дама, но вы-то не рыцарь Красного Креста. Здесь нужен Александр — это он должен, фигурально выражаясь, перерубить гордиев узел. Я думаю, тут требуется не один, а два ключа.

Но Уолтерс пришел сюда не затем, чтобы отвлекаться на разные тонкости. Он решительным жестом наставил лезермановский нож на Люси.

— Послушай же: первым делом надо принять во внимание, что никакого узла нет и в помине — по крайней мере, настоящего. Второе — то, что Александр смошенничал, перерубая свой легендарный узел. Мы поступим так же. Не отвлекайся, иначе я вот этим пробью тебе голову. Никакого проклятия тоже не существует — мы-то с тобой это точно знаем, вне зависимости от того, что думают мои прихвостни. На дворе двадцать первый век! К тому же разве ты не Светлая дама и рыцарь Узла в одном лице? Два в одной?

Уолтерс цинично скривил губы в усмешке, видя, что поставил Люси в тупик.

Неужели он прав? Она никогда не воспринимала эти слова в таком смысле, хотя его доводы чрезвычайно убедительны. Люси боялась даже предположить, на что именно намекал Эф-У и что конкретно он мог знать. Но как он проник в их с Алексом секреты, которые они обсуждали только наедине? И как она должна воспринимать вопиющий парадокс в его убеждениях: осуждение «глупых суеверий» двадцать первого века вкупе с недавним словоблудием насчет чаш и труб? Во всем этом чувствовалось нечто ненормальное, недостаток смысла и связности. Кто он — истинно верующий, шизофреник или просто шарлатан, играющий на чужом легковерии?

Тем временем Ги Тампль еще больше посмурнел, и на лбу у него выступили капли пота. Люси учуяла исходящее от него липучее зловоние. Понимая, что сообщнику профессора серьезно нездоровится, она, забыв об угрозе, участливо склонилась к нему. Тот из последних сил взмолился к Эф-У, убеждая повременить: дескать, они так долго ждали, что небольшая отсрочка ничего не изменит.

— Пошлите Анджело за доктором Стаффордом… Прошу… Он должен быть где-то неподалеку. Не исключено, что он шел сюда за нами…

Он смолк оттого, что башенные часы пробили половину неизвестно какого часа, возможно, полпервого ночи. Впрочем, Уолтерс игнорировал его мольбу и остался непоколебим. Не в силах отвлечься от вожделенного «святого Грааля», он дернул Люси за руку и снова нацелил на нее короткий страшный нож. Та, покоряясь внутреннему голосу, тут же погасила фонарь и отпрыгнула в сторону.

С исчезновением Светлой дамы зал погрузился в непроглядную тьму. Анджело пытался удержать Люси, беспорядочно хватая воздух вокруг себя, но светло-серый шелковый костюм сослужил ей добрую службу: она словно испарилась, подобно призраку. Уолтерс тоже бросился вслед за ней, пытаясь схватить за распущенные волосы, но внезапно оба преследователя застыли на месте.

Им в ноздри ударил всепроникающий аромат роз — не просто сладкий, а невозможно приторный. От неожиданности никто из присутствующих не мог пошевелить даже пальцем. В самом центре зала зародилось желтовато-зеленое свечение, а посреди него возникло крохотное эфирное существо, чертами и физическим обликом невероятно напоминающее Люси. Ангелоподобная гостья зависла в воздухе над старинным сундуком, сияя на фоне фрески: коня с уздой из роз, поверженного рыцаря и дупла дерева.

Ги Тампль, схватившись за грудь, пригнулся почти до земли и то ли вздохнул, то ли простонал. Призрак вызвал у него потрясение, он будоражил и зачаровывал до замирания сердца. Ги усмотрел в нем последнее предостережение.

Люси замерла, всем своим существом — взглядом и сознанием — уставившись на ангела. Она слышала, как колотится ее сердце, как тяжело бухают в ушах его удары, увидела, как отшатнулся от нее профессор Уолтерс и, смеясь, с воздетыми руками, бросился к сундуку — прямо в объятия призрака. Затем все звуки и видения смешались, раздался оглушительный хлопок, и тут же в воздухе зажглась ослепительная голубая дуга, закурился дымок… Последним отчетливым впечатлением Люси явился полет в необозримой черной тьме. Горло у нее сжалось, и оттуда вырвался полушепот-полувопль:

— О боже! Алекс!

33

Шан, опустившаяся рядом на колени, крепко сжимала ее в объятиях и слегка тормошила, но Люси оставалась безмолвной. Ей казалось, что Уолтерс по-прежнему душит ее, все плотнее и настойчивее смыкая на ее горле пальцы, что в другой руке у него холодно поблескивает резец, а сам он заходится маниакальным смехом. Тем не менее глаза ее не обманывали: неподвижное тело профессора застыло на полу неподалеку, и над ним склонился Алекс. Люси пока не чувствовала аромата знакомого одеколона, не ощущала его участливого дыхания, не воспринимала резкий запах копоти, витавший в зале. Постепенно до нее донесся окликающий ее приглушенный голос Алекса — она множество раз слышала его под анестезией. Люси чувствовала одиночество и разобщенность со всеми, но Алекс никуда не исчезал.

На смену беспорядочному перемигиванию мощных лучей фонариков появился более устойчивый источник света, и Люси потихоньку оглядела зал, который за считанные минуты заполнили люди в форменной одежде. Кэлвин пригибал к полу Анджело, помогая полицейскому застегнуть на нем наручники; незнакомая женщина подала Алексу покрывало, и он накрыл им распростертого на полу Уолтерса; чей-то голос с заметным шотландским акцентом негромко обращался к Ги Тамплю…

Последующие события сократились в сознании Люси до нескольких секунд. Она слышала, как врач описывает ситуацию санитарам неотложки: «Справа — пациент со стенокардией, но подозрений на инфаркт миокарда нет. Слева — пострадавший от электрического тока: с потолка свисают оголенные провода. Обморока не наблюдалось, хотя налицо признаки спутанного сознания: бред и немотивированный смех. Губы синюшные, на пальцах правой руки — следы от ожога. Небольшая аритмия, дыхание ровное. Входного или выходного отверстия тока я не обнаружил, но пострадавшего при ударе током отбросило на несколько футов, поэтому не исключена травма позвоночника».

Через несколько минут все они ушли, и тот же приглушенный голос Алекса позвал ее:

— Люси…

Он нагнулся к ней, давая понять Шан, что ее дежурство окончено. Когда Алекс впервые увидел эти прелестное черты, обрамленные черными шелковистыми волосами — почти год прошел с тех пор! — ее девчоночья стрижка вызвала у него улыбку. Тогда ее глаза показались ему огромными на исхудавшем и бледном лице. Теперь, по истечении месяцев, волосы отросли ниже плеч, а на щеках заиграл здоровый полнокровный румянец, придав особую выразительность скулам. Но, увидев ее нынче ночью — с тенью на лице и дымкой чрезмерной усталости во взгляде, — Алекс понял, насколько она уязвима.

— Люси, — повторил он и подхватил ее на руки.

* * *

— Люси! — громко произнес где-то рядом Алекс.

Дверь тихо приоткрылась, заскрипели половицы, но Люси очнулась лишь тогда, когда спальню затопил солнечный свет. Она вздрогнула и, выпростав руки из-под одеяла, заслонила глаза ладонями. Тут же она почувствовала струю свежего воздуха, услышала, как кто-то возится со шпингалетом, затем рядом послышалось непонятное царапанье. От любопытства Люси заставила себя приподнять веки.

Он поставил на столик рядом с кроватью чашку с чаем, а рядом положил белоснежную розу на длинном стебле в окружении тугих и ярких пунцовых бутонов.

— «Мадам Харди».

Она почувствовала тепло его руки у себя на лице. Его голос больше не казался ей приглушенным.

— Первая белая роза в этом сезоне, из старого английского сада. Расцвела недели на две раньше срока.

Он поцеловал ее и вышел из спальни, а Люси принялась приводить мысли в порядок. Она проснулась в комнате Алекса в Лонгпэрише, куда вернулась накануне около трех часов утра. Ей снился сон, населенный проказливыми персонажами, потом она долго куда-то ехала, стремясь вернуться к нему… Вспомнив все, она поняла, что больше никуда спешить не надо.

Люси еще раз взглянула на эротичные очертания цветка подле нее. Дамасская изысканность, подумала она, всматриваясь в полуоткрытое зеленое «око» в окружении бесчисленных лепестков. Оно раскроется полностью, но позже, днем… Роза источала стойкий, но отнюдь не назойливый аромат.

Глотнув чаю, Люси взяла со столика наручные часы и обнаружила, что уже перевалило за десять утра. Она поспешно натянула платье и подошла к окну. Генри подстригал газон. Садик пестрел яркими бутонами и первоцветами, а сквозь раму беззастенчиво заглядывали в комнату свисающие соцветия глицинии.

Когда Люси сошла в кухню, она увидела, что Алекс сидит там в одиночестве, с чашкой кофе в одной руке и с серебряным ключиком Уилла — в другой. Перед ним на светлом ясеневом столе возвышался знакомый сундук, с которого Алекс не сводил задумчивого взгляда. Он поднял на нее глаза и сообщил:

— Джеймс Макферсон привез это сегодня утром вместе с маминой Библией. Отмахал такой путь нарочно, чтобы отдать нам.

— А он удостоверился, что на него не претендует британская комиссия по наследию? Что сундук — наша собственность?

— Это выяснилось еще раньше, в лавке. И ее хозяйка Сьюзи, и владельцы дома, где был паб, сразу отклонили всяческие притязания на него. — Алекс с усталой улыбкой взглянул на Люси и поставил чашку на стол. — Все они весьма великодушно сошлись на том, что нам будет вполне по силам установить его подлинное происхождение, хотя предупредили, что, если мы пожелаем продать его содержимое за границу, придется прежде предложить все обнаруженное местному музею.

Люси некоторое время безмолвно взирала на сундук, с виду совершенно безобидный, но тем не менее вызвавший столько распрей, треволнений, зависти и горя, пусть и невольно. Она заметила на пыльной крышке отчетливый грязный отпечаток ботинка Фицалана Уолтерса: коснувшись золотой и металлической обвязки, он наступил прямо на красную розу. Может быть, все-таки над кладом тяготеет неведомое проклятие? Люси отвернулась, чтобы поставить чайник греться на конфорку.

— Мы будем открывать его? — нерешительно спросил Алекс.

— Время не совсем подходящее. Все так перепуталось… Слишком много событий на сегодня. — Она подошла к Алексу и положила руки ему на плечи. — Слышно что-нибудь о Уолтерсе и Ги Тампле?

— О, этим прохвостам ничего не сделалось, — иронически усмехнулся Алекс. — Макферсон арестовал водителя машины, который напрочь отказывается объясняться по-английски. Анджело сейчас в Паддингтон-Грин;[141] видимо, ему не удастся уйти от обвинения в похищении и даже, возможно, в убийстве. Пусть хоть кто-нибудь из них получит по заслугам. У Тампля случился очередной небольшой приступ — в том месте, где у него, по идее, должно быть сердце. Но сегодня его переводят в Бромптон — мы и там не будем спускать с него глаз.

— А что с Уолтерсом? — Люси машинально массировала ему плечевые мышцы. — Честно говоря, я решила, что он умер.

Он накрыл ее ладонь своей.

— С Уолтерсом мороки побольше, чем с остальными. Ему повезло, что нож замкнуло о ламповый патрон, а самого его отбросило далеко в сторону. Насколько я знаю, входное отверстие все же обнаружили — небольшую ранку на запястье. Но ЭКГ и «эхо» у него очень обнадеживающие. Сегодня утром мы обсуждали с Амалем терапию для Тампля, и я заодно упомянул об электрическом шоке у Уолтерса. Амаль уверяет, что в таких случаях не избежать серьезного повреждения нервной системы, но я что-то сомневаюсь… Видно, дьявола так просто не убьешь! — попытался сострить Алекс. — Думается мне, он нарочно выживет и еще ох как повоюет!

— И отомстит всей нашей компании! — вздрогнув, добавила Люси.

Она взглянула на Алекса, скрывая свои чувства. Он по-прежнему рассматривал серебряный ключик.

— Ты хочешь открыть сейчас? — волнуясь, спросила она.

Алекс отвлекся от захвативших его размышлений по поводу явного сходства между Фицаланом Уолтерсом и Мальволио и ответил с привычной иронически-спокойной улыбкой:

— Компания тоже хотела поприсутствовать. Сейчас все разбрелись спать и собирались спуститься позже; но, может, нам вовсе не обязательно присутствие массы статистов, если мы собираемся осуществить Вознесение из обычной гемпширской кухни?

— Пандора,[142] наверное, чувствовала то же самое?

Она улыбнулась, и оба, не сговариваясь, обступили сундук. Люси сняла с шеи цепочку с золотым ключиком — ее пальцы едва приметно дрожали. Алекс на всякий случай еще раз внимательно осмотрел замки, затем они, немного стесняясь торжественности момента, вставили серебряный ключик в серебряную скважину, а золотой — в золотую, с противоположной стороны. Алекс кивнул, и оба совместными усилиями провернули ключи.

Механизм внутри щелкнул, и Алекс приподнял крышку. Оба ахнули: что бы ни хранилось в сундуке, оно было на фут утоплено в плотную массу бледных розовых лепестков, издающих поразительной густоты аромат. Впечатление было такое, будто из цветущего летнего сада вынули всю эссенцию ароматов и запечатали в этот компактный сундук.

— Роза дарит нам то, что нетленно, — промолвила Люси. — Мне сказал об этом Джон Ди.

Алекс взглянул на нее, не задавая вопросов, казавшихся сейчас излишними. Некоторое время оба неподвижно стояли, рассматривая засохшие соцветия. Каждый по-своему гадал о том, что спрятано под ними. Сундук был доверху полон, но рыхлая масса лепестков вряд ли скрывала значительный по величине предмет. Поворошив ее рукой, Люси обнаружила небольшой пергаментный сверток. Получив молчаливое одобрение Алекса, она осторожно, чтобы не повредить содержимое, развернула обертку и, протянув ему исписанный клочок, положила себе на ладонь миниатюрную золотую вещицу — прелестное украшение размером всего в несколько сантиметров, инкрустированное дюжиной жемчужин, таким же количеством рубинов и черным сапфиром в центре. И Люси, и Алекс тотчас узнали знакомые очертания: полумесяц над солнечным диском, наложенные на крест, или, иначе, всеобъемлющие альфа и омега, одна вверху, другая внизу, — переплетенные символы Венеры и Марса, женщины и мужчины. Перед ними была монада Джона Ди, незамысловатая эмблема, приветствующая любую веру и религию, от античности до современности, и по-прежнему вселяющая надежду на общечеловеческие братские узы.

Пока Люси держала ее в руке, Алекс прочел вслух написанное на клочке пергамента:

— Это какая-то цитата, я ее не узнаю: «Когда вы сделаете двоих одним, и когда вы сделаете внутреннюю сторону как внешнюю сторону, и внешнюю сторону как внутреннюю сторону, и верхнюю сторону как нижнюю сторону, и когда вы сделаете мужчину и женщину одним… тогда вы войдете в царствие».

Они поглядели друг другу в глаза, наслаждаясь истинным пониманием: остальное следовало отложить до более подходящего, приличествующего случаю дня. Алекс стиснул Люси в объятиях, и долгое время оба молчали. Она знала, что его помыслы в этот момент направлены к матери, к Уиллу, к ней самой, и ощущала их особенную хрупкость, возбраняющую любые слова. Все это она постигала по небывалой сродственности их мыслей, чувств и переживаний. Наконец он задал ей простой вопрос:

— День летнего солнцестояния подойдет?

Люси одобрила взглядом, а потом добавила:

— И Дианин райский сад.

34

Она проспала! Сквозь вязкую дремоту ей было слышно, как дверь сначала отворилась, потом так же тихо закрылась, кто-то распахнул ставни — все это словно еще во сне. В панике она села на постели с поспешностью, вызвавшей у нее легкое головокружение, но тут же улыбнулась знакомой вазе у малознакомой кровати. Перьевой авторучкой Алекса — правдивым вестником его эмоций — была написана на листке фраза из восьми слов: «Роза мира, сорванная для любимой в летнее солнцестояние».

Опершись о подоконник комнаты Уилла и любуясь видом из окна, Люси услышала короткий стук в дверь, предваривший появление Макса. Она протянула ему руку, и оба некоторое время молча обозревали кипевшую внизу деятельность. Посыльный с двумя помощницами перетаскивали через заднюю дверь в кухню коробки со снедью и оборудование для пикника. Солнечные лучи то и дело вспыхивали в светлых волосах Макса, одетого по случаю торжества в праздничный костюмчик. Люси сердечно обняла мальчика: он был вылитый отец.

— Папа попросил меня помочь тебе перенести вещи в соседнюю, ну, в его комнату, как только соберешься. Скоро уже приедет Шан, а в Шартр мы поедем в одиннадцать. Ой, и еще внизу тебя дожидается какая-то коробка!

— Спасибо, Макс! — Люси вручила ему небольшую дорожную сумку и перекинула через руку наглаженную одежду. — Возьмешь вот это? Платье и туфли я оставлю в комнате дяди Уилла: плохая примета, если твой папа увидит их раньше времени, поэтому я принаряжусь здесь. Шан ведь не откажется мне помочь?

— А то, что я увидел, — ничего?

Он посмотрел на нее с тем обаятельным выражением, которое бывает только у детей, еще не переступивших порог отрочества. Люси улыбнулась и приложила палец к его губам, как бы налагая печать, воспрещающую разглашать даже самую мелочь. Воодушевленный посвящением в тайну, Макс с преувеличенным благоговением покосился на край висевшего в шкафу серебристого шелкового платья и состроил магический круг из большого и указательного пальцев. После этого Люси легким тычком отправила его восвояси.

По французскому времени шел одиннадцатый час. Через открытые в сад двери до Люси доносились голоса Саймона и других прибывших гостей. Судя по разговору, их завтрак подходил к концу. Когда же она наконец спустилась в кухню, то очень обрадовалась и успокоилась, обнаружив там одного Генри.

— Спешить некуда, Люси: у нас в запасе почти час. Вот это доставили для тебя, только недавно принесли.

Он указал ей на цветочную посылку. Люси отклеила и прочла послание. Оно оказалось от отца — свое отсутствие он пытался компенсировать общими пожеланиями удачи и счастья. Люси подала записку Генри и обняла его за шею.

— Мне жаль его, — признался отец Алекса. — Он понятия не имеет, каково бы мне было теперь жить без тебя.

* * *

В западном крыле Шартрского собора в полумраке южного трансепта стоял мальчуган. Он нарочно расположился прямо под «окном святого Аполлинария», так чтобы рядом оказалась прямоугольная напольная плитка, своей белизной выделявшаяся среди серых соседок. В центре ее горела на солнце шляпка позолоченного гвоздя. Приближался полдень накануне солнцестояния — самого длинного дня в году.

Отец мальчика обратился к обступившим его слушателям:

— Друзья мои, мы хотели бы представить вашему вниманию сценку из семнадцатого века, в своем роде настоящее чудо. Как им такое удавалось? Мой сын сейчас разыграет перед вами «Non angli, sed angeli».

Горстка туристов с изумлением взирала на Макса, взошедшего на кафедру.

— Всего через несколько минут солнечный луч проникнет сквозь малюсенькую дырочку вон в том окне, — он показал пальцем, где именно, — и упадет на пол вот тут. Так бывает каждое летнее солнцестояние.

Кивнув на белую плитку, Макс продолжил:

— Мы установили здесь вогнутое зеркало — оно направит свет на штатив с кристаллом.

Он присел на корточки, демонстрируя названные объекты со всем пылом начинающей телезвезды. Люси с Грейс, улыбаясь, переглянулись: Максу начинало нравиться его задание. Тем временем тот с воодушевлением пояснял:

— Кристалл доктора Ди расщепит солнечный луч, одна часть которого отразится от этого зеркала и подсветит белую карточку — вы видите ее здесь. Вторую часть луча отразит другое зеркало, вон там, и направит его на эту гравюру, которую мог собственноручно изготовить несколько сотен лет назад знаменитый художник Дюрер. Она называется просто — «Три». Если нам повезет, — хихикнул Макс, — и если мы не ошиблись в вычислениях, то перед карточкой должно появиться изображение ангела. Оно повиснет прямо в воздухе.

Его объяснения так ошеломили Люси, что она не выдержала и рассмеялась: научные познания Макса едва ли не превосходили ее собственные. Она тут же задумалась, не лишен ли мальчик обычных детских радостей из-за вечной занятости отца, и пообещала себе, что при любой возможности будет заниматься с ним стряпней и гонять на велосипедах.

— Оборудование, взятое нами для опыта, было лишь недавно обнаружено среди собрания реликвий шестнадцатого и семнадцатого веков. Современный лазерный луч, конечно же, лучше солнечного — он дает возможность создать фотоголографию. Но нам сейчас важно проверить, какой будет результат при использовании солнечного света. Смотрите же! Может, осталось всего несколько секундочек!

Солнечный зайчик медленно пробирался по полу в густых сумерках церковного придела, пока не отскочил от вогнутого зеркала, и взглядам зачарованных зрителей на мгновение — буквально на несколько секунд — предстало полупрозрачное видение. Ангел был тот же самый, что появился двумя месяцами ранее, в ночь накануне Дня святого Георгия, на постоялом дворе «Белого оленя», в бывшем пиршественном зале. В отличие от предыдущей инкарнации, ему недоставало четкости, поскольку тогда Алекс использовал лазерный луч, освещавший призмы в полной темноте. Тем не менее эффект получился необычайный. «Ангелоподобная Люси» возникла и снова исчезла в южном трансепте Шартрского собора, а солнце, пройдя меридиан, продолжило свой путь — сотни лет один и тот же. Каждый год оно миновало эту точку, пусть и без ангела.

Чудо вызвало негромкие аплодисменты: религиозный антураж препятствовал бурному выражению восторга.

— «Не англы, но ангелы», — напомнил зрителям Алекс.

Когда все посторонние ушли, Амаль Аззиз, нарочно прибывший на представление «Евростаром» вместе с Зариной Анвар, дружески подмигнул Максу. Бесспорно, Алекс до мелочей отрепетировал с сыном все действо, но оно тем не менее произвело на Амаля неизгладимое впечатление. Ему даже пришлось вступить в шутливую перепалку с Грейс, которая, не сходя с места, предложила юному дарованию работу на телевидении. Аззиз выдвинул для мальчика встречное предложение: как-нибудь явиться в операционную и вместе попрактиковаться в кардиохирургии. Алекс, услышав их спор, только рассмеялся.

Следующим пожать руку Максу подошел Генри, вместе с каким-то рослым человеком.

— Макс, Алекс! «Какое величавое виденье!»[143] — как заявил Фердинанд шекспировскому Просперо.

Это был Ричард Проктор, крестный Алекса, добившийся согласия на постановку опыта у своего старинного друга, монсеньора Жерома. Алекс очень обрадовался похвале.

— Несмотря на помехи — избыток света и целые сутки до настоящего солнцестояния — нам все же удалось в буквальном смысле поднять дух хотя бы одного из присутствующих. Думаю, сам Просперо санкционировал бы наш показ. Помните: «Ты с духами своими разыграл отлично пьеску, потешив нас образчиком искусства моего»?[144]

— Неужели они смогли до такого додуматься? И в шестнадцатом веке изобрели голограмму?

— Откуда нам знать? — покачал головой Алекс, сунув руки в карманы. — Мы обнаружили части этой установки в одном из сундуков. Может, они еще только собирались поставить опыт… Дело в том, что Ди был и математиком, и изобретателем; он запросто мог вычислить нужные угловые величины и много экспериментировал с зеркалами, подаренными ему Меркатором.[145] Солнечный свет привлекал и Бруно, и, мне кажется, его интерес многократно возрос после долгого нахождения во тьме тюремной камеры, куда инквизиция засадила его, не предоставив ни бумаги, ни чернил. Он разгадал множество загадок Солнечной системы, причем скорее философским, чем научным способом. Оба этих ученых заново открыли способ создания говорящих статуй, которым пользовались еще древние греки и египтяне. Можно предположить, что Ди создавал подобные трюки и для театра. Думаю, эта гравюра как раз иллюстрирует мою догадку. Конечно, у нас есть преимущество в виде ретроспекции, но все же это очень вероятно. Другой вопрос: получилось ли это нарочно, случайно или при вмешательстве ангелов…

— И пробовали ли они сами провести подобный эксперимент? — договорил за него крестный.

— Очень сомнительно. Для управления источником света им потребовалось бы дополнительное оснащение. Однако гравировка на стекле просто поразительна. «Меланхолия I» Дюрера посвящена сатурническим магическим опытам, а «Меланхолия II», вероятнее всего, изображает святого Джерома, покровителя алхимиков. До сих пор не утихают слухи, что существовала и третья гравюра, но она утрачена. На нашей стеклянной пластинке проставлена только римская цифра III. Но что, если она создана рукой Дюрера? Тогда вот вам и недостающая часть всей головоломки! Умение вызвать ангела на любом из трех уровней инициации является наилучшим свидетельством высочайшего мастерства и учености, а Дюрер, без сомнения, был приверженцем герметической философии. Словом, вам решать, подлинник это или подделка.

Люси в душе чувствовала себя обманутым ребенком. Чтобы сохранить естественность ее реакции, Алекс в тот день не предупредил ее заранее о том, что должно произойти в «Белом олене», а только попросил быть готовой ко всему. Да и в своих последующих объяснениях он явно многое намеренно упускал. Люси была убеждена, что игра еще не кончена.

— То есть в ту ночь не было ничего этакого, если не считать появления ангела?

Алекс кивнул.

— Значит, по-твоему, доктор Ди никогда не вызывал ангелов? И знал, что это просто фокус?

— Я смотрю на это иначе, Люси. Язычникам, проходящим обряд посвящения, была обещана «эпоптея» — способность узреть богов во время инициации. Они действительно обретали такую способность, но сообщал им ее, как описано в многочисленных романах, искусный маг, он же гипнотизер. Ди тоже славился подобными умениями. И Просперо прибегает к тому же средству, чтобы благословить союз Миранды и Фердинанда. Ди назвал бы это «алхимической свадьбой».

— Иными словами, он мошенничал, — перебила его Люси.

— Я бы не сказал. Наука для Ди являлась магическим средством или даже частью самой магии. Искусство творить чудеса при помощи математики доказывало богоподобность человека и его потенциальное превосходство над ангелами — то, что Пико принимал за абсолютную истину и что очень близко взглядам нашего Амаля. В рукотворных чудесах тогда видели отражение божественной реальности. Даже Шекспир называл своих персонажей «призраками» — тенями изображаемых ими людей.

— И все же, Алекс, есть люди, которые видят ангелов, точно так же как есть и те, кто встречается с привидениями, и те, кто постигает Бога, не нуждаясь ни в каких логических обоснованиях. Это вера — нечто таящееся в самой тьме, недоступное для просвещенного ума. Наверное, это сродни пониманию музыки. Об этом же говорит Шартрский собор: тьма таинственна, как и свет, как бесконечность, открытая Бруно. Она кристаллизуется в нас в ответ на наше стремление постичь неуловимое.

Внимательно слушавший ее Амаль одобрительно положил руку на плечо Люси:

— Вы правы, Люси, или, по крайней мере, высказываете и мое мнение. Элиот[146] считал, что мы должны проявить терпение и тогда на нас снизойдет бесконечная божественная тьма. Сквозь закопченное стекло мы видим свет самых дивных оттенков; его тончайшие нюансы подобны переливам мелодии. Кому дано видеть его, или слышать, или ощущать, тот видит, слышит и ощущает; через свой отклик мы поднимаем душу до божественных высот.

— Похоже на правду, — согласился с ним Алекс. — Если ваш уровень эрудиции позволяет видеть ангелов, духов или богов, то вы все это, несомненно, увидите. Если же они не являются частью вашего мышления, то, соответственно, вы их не увидите. Есть люди, которые могут инициировать их появление, воплощать их в реальность. Другие — например, моя мама — воспринимают так называемые «теллурические потоки», которые текут под нашими ногами. Ты схожа с ней в этом, Люси, — ты ощущаешь мелодию их журчания и воочию видишь исходящее от них сияние. В конце концов, кто может решить раз и навсегда, какое из этих типов восприятия верное, а какое — только иллюзия?

Люси поцеловала его за эти слова. Они оба видели мир немного различно, но не оспаривали восприятие другого. Люси ничуть не сомневалась в своем новом, необычайно отчетливом видении мира, пришедшем к ней после болезни, а поскольку никто и не думал укорять ее за это, она не чувствовала потребности насаждать его другим, не собиралась навязывать Алексу мистические подробности пережитых событий. Двадцать третьего апреля, в день Шекспира и святого Георгия, тридцать четвертый градус зодиака позволил ей заглянуть в зазор между мирами, породив видение, свидетелями которого они с Тамплем и оказались. Последний поплатился за это остатками здоровья. Она не смогла бы описать свои наблюдения Алексу во всей полноте: и преследующий ее повсюду аромат роз, и повторяющиеся время от времени вспышки света, которые другой на ее месте принял бы за ангельские образы. Алекс слишком ценил ее интеллект, чтобы препятствовать множественным проявлениям ее индивидуальности, и никогда бы не отказался выслушать ее. Великодушие разума не позволило бы ему ограничивать ее перспективы. Все эти качества в глазах Люси придавали Алексу ту моральную силу, какой она до сих пор не встречала ни в одном мужчине.

Пока Макс с дедушкой упаковывали оборудование, а прочие гости осматривали собор снаружи, Алекс с Люси снова побродили по лабиринту, который они вчера прошли вместе. Затем крестный Алекса и монсеньор Шартра поделились с ними своими воззрениями на некоторые спорные вопросы, связанные с собором. Оказалось, что в Лукке точно такой же лабиринт выгравирован на одной из колонн, а под ним есть надпись на латыни: «Этот лабиринт создан критянином Дедалом. Никто не нашел выхода из него, кроме Тесея — благодаря нити Ариадны».

Монсеньор признался, что здешний лабиринт он понимает как метафору борьбы человеческой души с обитающими в ней демонами на извилистых жизненных тропах. Эта борьба началась еще во времена Адама и Евы и наглядно представлена на одном из окон-розеток собора. Триумф Тесея, и святого Георгия, и Христа в пустыне знаменует обретение душой возможности снова попасть в Рай. Ариадна с нитью — это Божье милосердие, путь искупления. «И на этот раз не обошлось без женщины», — подумала Люси.

В сознании Алекса эти идеи были связаны с выходом Люси из ее личного лабиринта и обретением новых сил для поиска своего личного рая; они подсказали ему, как ей удалось стать для него путеводной нитью и пробудить от затянувшейся зимней спячки. Вчера Люси нашла способ убедить его, что лабиринт обладает способностью порождать алхимию: исцелять душу, катализировать изменения чувственного и интеллектуального восприятия — если ты готов к этому. Все это она ощутила на себе и надеялась, что и Уилл тоже. Люси предположила, что белые розы, подаренные им Шан, — своеобразная дань зарождающейся в ней женской силе, которую она пока в себе не осознала, — и вместе с тем способ выражения Уиллом безоговорочной, хоть и лишенной страсти любви к Шан. В один прекрасный день Шан откроет лучшее в себе — она уже на пути к совершенству.

Лабиринт явился для Алекса олицетворением общей составляющей всех верований. Сегодня видеть его мешали вновь расставленные скамьи, но вчерашний день подарил несказанное удовольствие, когда, словно отыскивая математическую задачу, заложенную в огромном сооружении, Алекс бродил по извилистым дорожкам рука об руку с любимой и подсчитывал каждый поворот к центру. Алекс заранее знал, сколько их будет: тридцать четыре раза тропа приводила их к сердцу лабиринта и столько же раз уводила обратно к периферии. Шартрский собор был непостижимой точкой на осях солнца, луны и всего мира, местом преодоления времени и пространства, воротами познания другого мира — если верить в это.

Обнимая Люси за талию, Алекс вместе с ней рассматривал цветных ангелов, взирающих на них с красочного окна-розетки с изображением Страшного суда. Привычный запах ее духов вызвал у него улыбку. Неожиданно до их слуха донесся знакомый голос с американским акцентом: кузен Алекса что-то горячо доказывал Генри, Максу и Шан, руку которой он не выпускал. Оказывается, вся компания внимательно разглядывала ту же библейскую сцену.

— Все их воззрения служат только их собственным интересам. Доктрина Вознесения притязает на постоянство трактовки пророчеств Ветхого Завета в крайне негативном, шовинистском, апокалиптическом ключе. Уолтерс и иже с ним отодвигают на второй план христианскую идею всеобщего милосердия и справедливости. Но, как уже высказался Саймон, в моей стране у них находится предостаточно благодарных слушателей в верхах общества, и среди них — президент, принимающий на веру многие из их положений. Мы должны найти способ обуздать этих людей, ограничить их влияние, иначе их воздействие на будущее христианства может оказаться весьма разрушительным, более того, может свести на нет усилия по достижению мирового религиозного консенсуса.

Не замеченный ими Саймон стоял неподалеку вместе с Грейс. Слова Кэлвина обнажили перед ним его собственные предубеждения. Он подошел к Кэлвину и встретил взгляд человека, во всех отношениях близкого к Алексу и Уиллу. В порыве, далеком от глупой сентиментальности, Саймон схватил руку Кэлвина и от души пожал ее. Генри, приметив в боковом приделе наблюдающего за ними незнакомца, добавил:

— И еще нам нельзя забывать, что они лишь на время затаились в норах. Твой профессор, Кэлвин, уже выписался из больницы и наверняка отослал своим приспешникам в Вашингтон груды макулатуры с бесчисленными невыполнимыми обещаниями. Эти люди никуда не делись; приверженцы Вознесения не оставили надежду где-нибудь отрыть «седьмую чашу». Им нужна война.

Люси, услышав это, содрогнулась, словно от встречи с призраком. Алекс крепко обнимал ее, но Люси вдруг спросила себя: вышли ли они наконец из лабиринта или все же застряли где-то на последнем, роковом изгибе?

* * *

К двум часам пополудни дружеская процессия во главе с Алексом и Люси направилась в центр города, где находилась мэрия, а в четыре они все вместе уже добрались до Эгля. В саду, при ярком солнечном свете, Саймон увидел привидение, о чем немедленно сообщил хозяевам. Алекс, однако, нимало не смутился посещением призрака и поспешил представить Люси молодой женщине, чей образ был всем давно знаком, поскольку украшал сицилийские снимки Уилла.

— Mi dispiace, Laura. Non parlo bene l'Italiano, ma, le presento sua sorella, Lucia — Lucy.[147]

Люси в крайнем замешательстве глядела то на Алекса, то на незнакомку. Та рассмеялась, заверила Алекса, что по-итальянски он изъясняется не хуже брата, и обратилась ко всем на приличном английском. Затем они с Алексом ввели гостей в курс дела, вызвав всеобщее изумление, но больше всех удивилась, конечно, Люси.

Оказалось, что несколько недель назад Алекс просмотрел больничные регистрационные записи, чтобы найти телефон отца Люси в Сиднее. Он позвонил ему, сообщил об их свадебных планах на лето и попросил приехать на торжество ради дочери. По его уверениям, мистер Кинг отклонил приглашение с большим сожалением, но доктор Стаффорд, заботясь о будущем спокойствии своей невесты, пустил в ход все свое обаяние и выманил у него нужный адрес. Он ни словом не обмолвился об этом Люси, не желая обнадеживать ее раньше времени, и действовал тайком.

Ему не сразу удалось разыскать бывшую миссис Кинг, живущую ныне в Тоскании, в Сан-Джулиано-Терме, под девичьей фамилией Бассано. Она немедленно откликнулась на послание Алекса и прислала ему фотографию, где была снята вместе со второй дочерью, красавицей Лаурой. София не сомневалась, что сестры должны быть очень похожи. Ее бывший супруг злонамеренно упорствовал в предоставлении развода, из-за чего ей не удалось оформить отношения с отцом Лауры. Более того, мистер Кинг воспрепятствовал встречам Софии с их общей дочерью, что окончательно отдалило ее от Люси.

Увидев присланную фотографию, Алекс был потрясен. В Лауре он узнал незнакомку с фотографий Уилла, девушку с пушистыми косами ниже пояса, очень похожую на Люси. Сомнений не оставалось: судьба пусть и ненадолго, но столкнула его брата с ее сестрой ярким летним днем на морском побережье близ Сиракуз. Обычная встреча, не более; в ней не было никакой мистической подоплеки — просто удивительное стечение обстоятельств. Впрочем, на расширившихся горизонтах Алекса теперь едва ли находилось место для загадок.

— Люси, поверь: чем больше мама настаивала на свидании с тобой, тем больше он злился, и она начала опасаться, как бы это все не отразилось на тебе.

Лаура говорила с акцентом, но довольно правильно и бегло. Подумав о том, что сестре понадобилось немало храбрости, чтобы приехать повидаться с незнакомыми людьми, Люси молча заключила ее в объятия. Они принялись болтать сразу на двух языках, в основном обрывками фраз: переизбыток информации препятствовал плавности беседы. Алекс был в курсе, что София уже в течение месяца лихорадочно строила планы на приезд в Лондон. Она заранее репетировала откладываемое в течение стольких лет воссоединение со старшей дочерью, но сейчас не хотела омрачать ей самый торжественный в жизни день душещипательными драмами из прошлого.

Улучив момент, Алекс привлек внимание Люси и постучал по циферблату часов — время перевалило за пять вечера. Она тут же безоговорочно отставила в сторону прошлое и поцеловала любимого, которому не переставала изумляться. Он был самой таинственной и скрытной натурой на свете, несмотря на батистовую рубашку, кремовый льняной костюм и постоянно излучаемый его душой свет. Люси уже не раз подмечала этот необъяснимый парадокс. Она улыбнулась про себя и скрылась наверху вместе с Грейс и Шан.

Через час Люси предстала перед гостями, собравшимися в вечереющем саду, в скромного покроя шелковом платье до колена, перламутрово-серый оттенок которого напомнил Алексу лунный свет. На лифе было вышито шелковичное дерево — такое же, как на лонгпэришской миниатюре. Волосы Люси убрала в замысловатый узел, украшенный изумительной елизаветинской драгоценностью, а в руках она держала букет гардений, привезенных Лаурой из материнского цветника. При участии Венеры и сотен благоухающих роз уинчестерский приходской священник — добрый друг Генри — благословил зарегистрированный в мэрии брак между Люси Кинг и Алексом Стаффордом.

— Война окончена! Победа!

Генри обнял сына и поцеловал невестку.

* * *

Закончив официальную церемонию, тридцать с лишним гостей задержались в саду, где уже сгущались сумерки, чтобы выпить перед ужином шампанского. Саймон, друг Алекса, на этот раз обуздал свою безудержную словоохотливость, ограничившись всего парой прочувствованных фраз. Он предложил очень простой тост — за своего нового дорогого друга и его во всех отношениях замечательную спутницу.

— Алекс, мы все благословляем день, когда в твою жизнь явился ангел — не голографический, а самый настоящий!

Саймон шутливо поклонился Люси, и она улыбнулась в ответ с притворной застенчивостью, только усилив этим свое очарование. Он поднял бокал и возглавил хор голосов, поздравляющих молодоженов:

— За Алекса и Люси!

Затем, явно смущаясь, вперед выступил Кэлвин и взглянул на распорядителя, словно сомневался, что его речь будет принята как должное. Саймон ободряюще кивнул, и Кэлвин повернулся к кузену и его молодой жене.

— Я лишь недавно познакомился со всеми вами, но надеюсь, что с этой четой моя дружба только начинается.

У Шан сделался довольный вид, но и молодоженов обрадовали его слова.

— Женитьба, — продолжил Кэлвин, — воистину смелый шаг! Серьезное обязательство. Мне кажется, здесь к месту будет привести строки из Евангелия от Фомы. Я знаю, Алекс, что ты неверующий, но смысл этих слов должен быть близок и тебе.

Он откашлялся и начал декламировать:

— «Когда вы сделаете двоих одним, и когда вы сделаете внутреннюю сторону как внешнюю сторону…»

Алекс с Люси, взявшись за руки, слушали Кэлвина и удивлялись: эти самые слова были написаны на пергаменте, послужившем оберткой для украшения, которое они нашли в сундучке Джона Ди. Никто, кроме них самих, не видел этих строк, ни одна живая душа. Ларец пока дожидался своего часа — они именно сегодня собирались открыть его для всех. Невозможно было поверить, что Кэлвин угадал и выбрал эту цитату, слово в слово, или подглядел ее в тайнике. По крайней мере, Алексу такое казалось невероятным.

Закончив, кузен предложил тост за «двоих в одном», а когда утихли перешептывания, Амаль Аззиз тоже пожелал произнести здравицу. Очевидно, на него подействовала атмосфера места и благоухание вечернего сада.

— Позвольте и мне сказать несколько слов.

Его глаза привычно поблескивали; видно было, что Амаль рад такой развязке событий ничуть не меньше, чем Генри. Он очень уважал Алекса и считал его достойным своей невесты, с удовольствием отмечая, что Люси смогла исподволь кое-что изменить в натуре его младшего коллеги. Подняв бокал, он торжественно произнес:

— «В безводнейшей, бесцветнейшей пустыне бесчисленных страданий я потерял рассудок, но набрел на розу». Эти строки принадлежат суфийскому поэту Руми. Думаю, Алекс, они к вам очень удачно подходят. За Алекса и его розу!

Гости с готовностью его поддержали, а растроганная Люси стиснула хирурга в объятиях.

— Спасибо вам, Амаль!

«А та роза на сундучке?» — вдруг вспомнила Грейс, смахивая слезу. Она умоляюще посмотрела на подругу и под шумок спросила:

— Люси, что все-таки было в том ларце, кроме этого потрясающего украшения? Ты просила нас дождаться сегодняшнего вечера. Разве ты не обещала посвятить нас в тайну?

— Я пока сама не знаю, Грейс. Думаю, нас ждет больше вопросов, чем ответов, — найдется над чем поразмыслить. Вот где настоящее сокровище! — Она с улыбкой взглянула на Алекса. — Что до вещественного содержания, кажется, уже подошло время раскрыть его, как и было обещано.

Из дома вышла распорядительница банкета и переговорила о чем-то с Генри, который тут же предложил гостям занять места за столом в благоухающей цитрусами оранжерее. Саймон и Грейс возглавили процессию, наказав молодоженам войти последними, как того требовала традиция. Каждому они вручали зажженную свечу, чтобы украсить длинный праздничный стол. Вереница огней постепенно скрылась в доме и затем вновь показалась, замерцав за стеклами оранжереи. Последней ушла Лаура в сопровождении Генри, а Алекс и Люси ненадолго задержались в розарии Дианы. Они допивали шампанское, глядя на старинные сундуки — в том числе тот, который прежде был обтянут суровой оплеткой и подарил Алексу его «ангела». Новоиспеченная миссис Стаффорд сказала супругу:

— Вот он, наш сон в летнюю ночь, Алекс. Приближается час солнцестояния. Это случится сразу после полуночи, в саду торжества добра над злом, где все перепуталось и перевернулось с ног на голову.

Она прислонилась к нему, водя пальцем по зеркальному узору в Венерином фонтане. Улыбка не сходила с лица Алекса, чья «светящаяся суть», по определению Люси, в этот вечер была особенно заметна.

— Ты сегодня выпьешь как следует, Люси? Я еще ни разу не видел тебя пьяной.

Она рассмеялась и энергично замотала головой:

— Ты считаешь, что стоит? Я ведь хочу запомнить всю предстоящую ночь, ничего не упустить.

Еще днем Алекс порывался сказать ей одну вещь. Подходящий момент теперь настал, и он искренне надеялся, что его признание не омрачит Люси ее лучезарного настроения.

— Люси, мне искренне жаль, что твоя мать не приехала вместе с Лаурой. Мне очень хотелось, чтобы хоть эти поиски ты довела до конца — нашла бы мать.

«Ах да, Лаура!» — вспомнила Люси и плутовато улыбнулась ему. Она решила, что сейчас не время для подобных тем, и, поставив бокал на бортик фонтана, заключила лицо Алекса в ладони.

— Разве ты еще не понял, Алекс Стаффорд? — тихо покачала она головой. — Я нашла ее. Прямо здесь.

Он сразу все понял и облегченно улыбнулся, едва слышно вымолвив: «Да». Диана заменила Люси мать лучше, чем все прочие женщины, встречавшиеся ей в жизни.

— Выпьем за Диану, — предложила Люси. — За плюрализм веры и за отсутствие догм в вопросах, о которых мы не знаем ничего определенного.

Обнаружив, что ее бокал почти пуст, Люси позаимствовала шампанское у Алекса и, осушив бокал до дна, рассмеялась:

— Поймут ли это люди хоть когда-нибудь?

— И разрешат ли им сильные мира сего понять это?

Люси прижалась к нему.

— Будем считать, что эта задача досталась нам в наследство вместе с сундуком. И Саймон, и Грейс, и Кэлвин, и мы с тобой, и те, кто с нами заодно, как я теперь понимаю, должны звонить во все колокола, предупреждая о тлетворном влиянии этих людей на политику и законность, на свободу выбора. Ни одна религия не имеет монополии на подобную нетерпимость. В Откровении Иисус изображен воином «с мечом в устах»,[148] но я надеюсь, что нам вполне по силам найти слова, чтобы отразить удар.

Люси коснулась прекрасного украшения в ее волосах — монады Джона Ди; как она определила для себя, это был свадебный подарок от него и от Просперо. Неизвестно, обладало ли оно волшебным действием, но Люси всем сердцем пыталась постичь его значение и с того знаменательного утра в Лонгпэрише все время носила эту драгоценность на себе. Вещица помогла ей примириться с чуждыми ей понятиями, научила вникать в суть всего незнакомого и непостижимого. С этих пор Люси помнила, что внутреннее надо принимать как внешнее, а женское — как мужское, и старалась претворить мысленный образ в действительность. Постепенно ей это удалось.

После свадьбы, проведя с Алексом несколько дней в мучительных спорах и добившись наконец его согласия, Люси отправилась к доктору Лоуэллу, чтобы подкорректировать свой медикаментозный курс. Ощущая абсолютное психологическое тождество с Уиллом, она настаивала на том, чтобы снизить употребление иммунодепрессантов до ничтожного минимума. Предложение было необычным, но в его пользу говорили очень многие факторы, в первую очередь сохранение здоровья Люси — в особенности если бы она решилась выносить ребенка.

Люси удалось склонить врачей на свою сторону. Понемногу ей урезали дозу ингибиторов кальциневрина и позже заменили их на сиролимус,[149] более щадящий для почек и снижающий риск последующих коронарно-артериальных заболеваний. Во время эксперимента Алекс беспрестанно нервничал, но прошло два месяца, а Люси по-прежнему лучилась здоровьем. Она не сомневалась, что вполне обошлась бы и без лекарств, но у Алекса на этот счет было другое мнение. Как бы там ни было, Люси приняла его уступку за свою первую победу, рассчитывая в дальнейшем добиться большего. Ей хотелось верить, что у нее никогда не произойдет отторжения органа, ведь она любила Уилла как свою неотъемлемую часть.

— Какая все же вышла путаница! Надеюсь, мы сможем оправдать веру доктора Ди во всех нас — в то, что мы через четыре столетия расшифруем его загадочные послания. Вот это работка! Но мы поняли главное, правда, Алекс? Мы поняли, что актуальные в ту пору вопросы теперь стали еще актуальнее! И то, что люди вроде Уолтерса пытаются ради своих силовых игр представить богов «ревнителями и мстителями».

— «Заговорит любовь — и боги хором баюкают созвучно небеса».[150] И если бесплодные усилия любви в самом деле одержали верх, тогда, может быть, нам все же суждено узнать ответ? — Алекс жизнерадостно рассмеялся и взял Люси за руку. — В любом случае, моя Ариадна, — а для меня ты настоящая богиня, а вовсе не ангел, — ты вывела нас оттуда, хотя теперь нас могут подстерегать новые загадки.

На этот раз смех у него получился натянутый.

— «Лабиринт — сложное сооружение с множеством переходов, из которого трудно выбраться. Запутанная ситуация», — произнесла Люси, словно цитируя. Она подарила мужу страстный поцелуй и поддразнила его: — Но скажи, Алекс, надежная ли ты опора?

Он перевел дыхание и ответил вопросом:

— Для тех, кто, замыкая путь, к истоку возвратится скоро?[151]

Она взяла его за руку и повела туда, где искрились мириады бликов света.

ЭПИЛОГ

День святого Георгия, 1609 год

— С помощью таких вот ухищрений, джентльмены и наипрекраснейшие леди, бесплодные усилия любви наконец принесли плоды.

С этими словами рассказчик отвешивает всем церемонный поклон. Среди пирующих за длинным столом раздаются смех и рукоплескания. Ужин при свечах продолжается; снова наполняются кубки.

— Уилл, мы все знаем, что ты любишь емкие по смыслу слова. Но что это за «Нью-Йорк»? — спрашивает один из присутствующих.

— А «Тик-так»? — интересуется другой.

Вновь вспыхивает смех, и человек с трубкой во рту решает сказать свое веское слово:

— По правде говоря, «готовый вознестись» — отличная шутка.

— Но когда это закончится, Уилл? И закончится ли вообще?

Темноволосая, темноглазая красавица по другую сторону стола встает и протягивает тому, кого она назвала Уиллом, лоскут с изящной вышивкой. Он бережно заворачивает в материю розу «Галлика» с пряным ароматом, перевязывает ее двумя локонами — темным и белокурым, затем аккуратно укладывает сверток в ларец.

— И красная роза, сорванная на летнее солнцестояние… — говорит он даме, но вдруг замолкает на мгновение, и в его глазах появляются плутовские искорки. — Это закончится спустя двенадцать месяцев и еще один день. Так сказал я, Уилл. Впрочем, в данном случае эти двенадцать месяцев будут длиться неопределенно долго. Зато пьеса увидит свет уже через час. Девять весен миновало с тех пор, как мы ее задумали. Ее финал так всеохватен, что превзойдет человеческое восприятие.

— Женское, в частности. Насколько же длинна нить? — требовательно спрашивает дама, затем указывает на пустое место во главе стола. — Что станет с его сердцем? Зацветет ли оно там, где посажено?

— Какое сердце вы имеете в виду? Сердце человека или сердце «Белого оленя»? Или сердце, что принадлежит ей, а раньше принадлежало ему? Или сердце, которое принадлежало ему, — он простирает руку в направлении пустующего стула, — и которое укажет ей, где хранится клад? Или мое сердце, похищенное вами? Или то сердце, что без оглядки отдано в день солнцестояния? Сердце, которое бьется в ее груди, или сердце в ларце, которое уже перестало биться? Так или иначе, одно из них обладает и волей, и разумом, другое — тоже воля, помноженная на разум. И оба они — одно.

Темноволосая собеседница грозит ему пальцем, и он наконец отвечает:

— Нет, моя госпожа! Сердце доктора лишь ненадолго упокоилось во тьме: оно ищет света и живо пульсирует в груди самой Мудрости. Его не иссушает вечный сон, а суесловие не затмевает. Когда-нибудь — когда прояснится смысл — оно снова забьется со всей страстью. «На все — свой срок».[152]

Взмахом руки она прекращает его словесную игру и спрашивает с еще большей напористостью:

— Дорогой бумагомарака, ты уже сто раз говорил, что многие люди достаточно уверовали для ненависти, но недостаточно — для любви. Неужели так будет всегда? Придет ли то время, когда доктринеры оставят свои нудные поучения и откроют умы и сердца для новых идей, раздвигающих границы их тесного мирка?

Она с несчастным видом протягивает собеседнику миниатюру с портретом.

— Нет, госпожа Бассано, эту не надо. Портрет вместе с королевской Библией должен передаваться в семье из поколения в поколение. На вашем корсаже — и сама загадка, и ответ на нее. К тому же мне не хочется расставаться с ней.

Он откладывает миниатюру в сторону.

— Но ведь это только копия, Уилл. Ты придаешь ей слишком большое значение.

— Моя копия, — с особым выражением произносит он и возвращается к своей задаче по формированию содержимого ларца. — Положим сюда украшение в виде монады, созданное доктором для королевы в начале ее правления — альфа — и возвращенное ею в конце его — омега. Добавим мой незаконченный сценарий, все эти обрывки,[153] и камень, по уверениям доктора доставленный из другого мира. Он утверждал, будто эту штуку принесли сюда ангелы вместе с вестью о спасении, которую можно воспринять, лишь найдя ответ к загадке, предназначенной нарочно для нас: когда белая роза расцветет в доме того же цвета, в стране, избравшей ее своей эмблемой.

Дама рукой, затянутой в перчатку, укладывает перечисленные предметы в ларец, заполненный розовыми лепестками, и ставит его рядом с большим по объему сундуком, обтянутым веревкой.

— Тут будет почивать его ангел…

— Чтобы однажды вернуться к вашим, — завершает ее собеседник. — Да-да, такое время когда-нибудь придет! Здесь все записано. Наш уважаемый доктор установил, что этому суждено случиться… — он прерывается, чтобы заглянуть в пергамент, который потом передает даме, — когда взойдет Астрея, на востоке с запада. Она соединится с Уиллом — с одним великодушным Уиллом, у которого великая и неуемная воля. Эта птица в руке стоит двух, и таким образом некогда яркое солнце однажды возвратится, чтобы наполнить силой кроткую луну. Отныне два этих небесных светила будут держаться вместе, и их союз ввергнет доктринеров в жгучий холод, а для более яростных фанатиков зима никогда не закончится. Все же остальные будут водить весенние хороводы.

— Дорогая моя тень, это слишком длинно для пьесы. К тому же ты не придумал диалоги — как теперь персонажам зубрить свои роли?

Сверкнув на него своими темными глазами, дама берет манускрипт со сценарием, на котором еще не просохли чернила.

— Значит, они будут говорить экспромтом, госпожа Бассано. К их образам приложила руку сама Мудрость, поэтому прожить их не составит труда.

В тусклом свете оплывших свечей дама читает вслух:

— «Она и сестра, и невеста, драгоценнее рубинов. Ничто из желаемого тобою не сравнится с нею. Пути ее — пути приятные, и все стези ее — мирные».[154]

Вместе они берут два ключа и замыкают ларец с двух сторон.

ПРИМЕЧАНИЯ АВТОРА

В начале XVII века Джон Ди зарыл многие из своих записей, в том числе пресловутые протоколы общения сеансов с ангелами, в окрестностях своего дома в Мортлейке. Сэру Роберту Коттону удалось отыскать значительное количество спрятанных документов, хотя, вероятно, далеко не все. Варварски разграбленная библиотека доктора по-прежнему является вожделенным предметом поисков; отдельные тома до сих пор обнаруживаются в самых неожиданных местах.

В декабре 2004 года из Лондонского музея истории науки был похищен хрустальный шар, принадлежавший Джону Ди. Недавно его отыскали вместе с двумя портретами эпохи Возрождения из Музея Виктории и Альберта.

В настоящее время церковь рассматривает возможность причисления Джордано Бруно к лику блаженных. На Кампо де Фиори в Риме, где он был сожжен на костре, воздвигнут монумент в его честь.

Апокалиптическая литература о «вознесении» продается во всем мире миллионными тиражами и уже снискала себе огромное количество приверженцев. Особенно популярна она в США.

Клеточную память сейчас исследуют на самом передовом научном уровне, хотя до единодушного мнения о том, считать ли ее аберрацией, неизвестным феноменом или вымыслом, основанным на ложном истолковании впечатлений, пока далеко.

Примечания

1

Мальмезон — бывшая резиденция Наполеона I и Жозефины, расположенная в двадцати километрах от Парижа.

2

Перевод Г. Кружкова.

3

Ченчи Беатриче (1577–1599) — дочь римского дворянина Франческо, славилась редкой красотой. Не выдержав жестокого обращения со стороны отца, в 1598 г. с помощью мачехи и брата подослала к нему наемного убийцу. Все трое были казнены.

4

Мидии (фр.).

5

Мадемуазель, простите, я ни разу не видел лабиринта целиком, я его только сегодня заметил… Чем это объясняется? (фр.)

6

Только по пятницам! Каждую пятницу с апреля по октябрь. Повезло вам сегодня, правда? (фр.)

7

Речь идет о божественном озарении, испытанном гонителем ранних христиан фарисеем Савлом по дороге в Дамаск, куда он по благословению первосвященника шел искоренять ересь. Пережив особый духовный опыт, Савл уверовал в Христа и стал его ревностным проповедником. В христианской традиции известен как апостол Павел.

8

Игра слов, построенная на тождестве английских слов «Will, I am» («Я — воля», а также «Я — Уилл») и имени William (Уильям).

9

Роковые женщины (фр.).

10

Клавдия — римская весталка, которую обвинили в потере девственности. Чтобы доказать свою невиновность, она сдвинула с места судно, груженное камнями, обвязав себя веревкой вокруг талии, и протащила его по реке Тибр. Ей помогло то, что в руках она несла изображение Кибелы, фригийской богини земли и плодородия.

11

«Господень ангел встретил нас… воспевая звучней, чем песни на земле звучны» (Данте Алигьери. «Божественная комедия», Чистилище, песнь XXVII; перевод М. Лозинского).

12

Сколько лет тебе исполнится завтра? (фр.)

13

Астрея — дочь Зевса и Фемиды, последней из всех божеств оставила землю. Астреей также называли королеву Елизавету I.

14

Уолсингем Фрэнсис — руководитель елизаветинской разведки в 70–90 гг. XVI в.

15

«Ты знаешь край, где цветут лимоны?» (нем.). Стихотворение И.В. Гете, известное в переводе Ф. Тютчева.

16

Додона — древнегреческий город в Эпире, где находился Додонский оракул. Дельфы — древнегреческий город и религиозный центр с оракулом Аполлона. Делос — греческий остров в Эгейском море, где, согласно мифам, родились Аполлон и Артемида.

17

В греческом алфавите прописная буква «дельта» изображается как треугольник.

18

Шекспир У. Сонет 34 (перевод С. Маршака).

19

Поразительно, это книга (исп.).

20

Очень уж мудрено, правда? (исп.)

21

Удачи (исп.).

22

Г. Маркес. Сто лет одиночества (перевод с исп. Н. Бутыриной и В. Столбова).

23

Заливное из форели с миндалем (фр.).

24

См. примечание 8.

25

Имеется в виду известный афоризм «Перо сильнее шпаги».

26

Здесь: между делом (фр.).

27

Хиллиард Николас (ок. 1547–1619) — английский художник, мастер ренессансной портретной миниатюры.

28

С днем рождения. Навсегда (фр.).

29

Попал (фр.).

30

Фильм Орсона Уэллса (1941), в котором санкам с надписью «Розовый бутон» отводится ключевая роль.

31

Кетер (евр. корона) — по каббале, первая из эманации мироздания, которой соответствует состояние недуальности.

32

Древнейший известный палиндром, датирующийся IV в. Перевод с латыни: «Сеятель Арепо с трудом держит колеса». Существуют и другие варианты перевода. Обычно записывается в квадрате 5x5, где обнаруживает свойства симметрии: фразу можно читать как по горизонтали, так и по вертикали в обоих направлениях, то есть четырьмя способами. За удивительные свойства изречению приписывали магическую силу, считая, что оно защищает от болезней и злых духов. Палиндром в виде квадрата высекали на стенах дворцов в Древнем Риме и на фасадах христианских церквей Средневековья.

33

Джимми Чу — известный лондонский дизайнер модной обуви.

34

Карнавал (ит.).

35

Гадес — подземное царство, царство теней.

36

Троил и Крессида — главные персонажи одноименной пьесы В. Шекспира.

37

Фрай Элизабет (1780–1845) — известная благотворительница и общественная деятельница Викторианской эпохи, реформатор тюремной системы в Великобритании.

38

«Аду» (ит.).

39

Херст Дамиен — британский художник, известный своими скандальными инсталляциями.

40

Скотт РобертФалкон(1868–1912) — один из первооткрывателей Южного полюса. В 1948 г. в Великобритании вышел фильм «Скотт из Антарктики» с Кристофером Ли в главной роли.

41

«Безумный Сесил Б.» — комедия Джона Уотерса (2000). Главный герой, режиссер Сесил Б., гений авангардного искусства, бросает вызов всем канонам коммерческого кинематографа.

42

Хэмптон-Корт — дворцовый комплекс на берегу Темзы, в шестнадцати километрах к юго-востоку от Лондона, бывшая резиденция британских королей.

43

Стихи Омара Хайяма в переводе Д. Чурсинова:

«Строку к строке перо кладет,

И вспять его не повернет

Ни ум, ни вера. И слеза

Твоя ни слова не сотрет».

44

Луцина — прозвище Юноны, богини света и рождения.

45

MOT (mobile observation team) — врачебный консилиум.

46

См. прим. 43.

47

Флоренс Домби — героиня романа Ч. Диккенса «Домби и сын», Кэтрин Морланд — героиня романа Д. Остин «Нортенгерское аббатство».

48

«Айви» (Ivy) — сеть дорогих лондонских закусочных.

49

Шекспир У. Буря. Акт IV, сцена 1 (перевод О. Сороки).

50

Россетти Данте Габриэль (1828–1882) — английский поэт и художник, один из основоположников прерафаэлизма.

51

Хэмптонс — квартал финансовой элиты на севере Нью-Йорка.

52

Персонаж шекспировской пьесы «Буря».

53

2 ноября.

54

Слова Просперо из пьесы У. Шекспира «Буря»: «Мы созданы из вещества того же, что наши сны» (перевод М. Донского).

55

Участник Порохового заговора в Англии в 1605 г.

56

Дин Джеймс — голливудский актер, погибший в автомобильной аварии в 1955 г.

57

Рени Гвидо (1575–1642) — итальянский живописец эпохи барокко.

58

Шелли Перси Биши (1792–1822) — английский поэт-романтик.

59

Религиозное учение о сотворении мира Богом из пустоты.

60

V&A — Музей королевы Виктории и принца Альберта.

61

Sub rosa (лат.) — дословно: «под розой», то есть тайно, конфиденциально.

62

Поспеши (фр.).

63

Парижский ресторан.

64

Хартли Лесли Поулз (1895–1972) — классик английской литературы XX в., мастер мистической прозы.

65

Гилберт Хамфри (1539–1583), Дрейк Френсис (1540?-1596) — английские мореплаватели времен Елизаветы I.

66

В 1700 г. внук антиквара Роберта Коттона передал в общее пользование дедовскую библиотеку (в том числе 900 старинных рукописей), а также коллекцию монет, медалей и других редкостей. Вместе с пожертвованиями двух других коллекционеров эти ценности легли в основу Британского музея.

67

Рэли Уолтер (1552–1618) — английский мореплаватель, поэт, фаворит Елизаветы I.

68

Спенсер Эдмунд (1552–1599) — английский поэт. Самое значительное его произведение — эпическая поэма «Королева фей» на тему рыцарских романов о короле Артуре.

69

Сиена — город в Тоскане (Италия).

70

Это многое меняет! (фр.)

71

Савонарола (1452–1498) — итальянский христианский мыслитель, проповедник, поэт, друг Пико делла Мирандолы. Находился в напряженных отношениях с Лоренцо Медичи.

72

«О мировой гармонии» (лат.).

73

Сидни Филип (1554–1586) — английский поэт и общественный деятель Елизаветинской эпохи.

74

Здесь: в курсе (фр.).

75

Цитата из стихотворения «Он мечтает о парче небес» Уильяма Батлера Йейтса в переводе Г. Кружкова: «Свои мечты я расстелил, не растопчи мои мечты».

76

См. прим. 8.

77

В русском переводе Библии это псалом 22. Далее соответственно упоминается псалом 45.

78

Прошу меня простить… (фр.).

79

Да, месье. Он ждет. Входите, пожалуйста (фр.).

80

У северных врат… Желаю вам спокойной ночи. До свидания (фр.).

81

Шекспир У. Двенадцатая ночь (перевод М. Лозинского).

82

Китс Джон (1795–1821), Лэм Чарльз (1775–1834) — английские поэты эпохи романтизма.

83

На английском языке фамилию Шекспира действительно можно представить как словосочетание «потрясать копьем» (shake spear).

84

По-английски knot — узел; knot garden — сад с регулярно разбитыми клумбами.

85

Леди Шалот — персонаж легенд о рыцарях Круглого стола; затворница, живущая в иллюзорном мире.

86

Цитата из монолога Гамлета (перевод Б. Пастернака).

87

«И здесь мы вышли вновь узреть светила» (Данте Алигьери. Божественная комедия, Ад, песнь XXXIV. Перевод М. Лозинского).

88

Шекспир У. Отелло (перевод О. Сороки).

89

Шекспир У. Мера за меру (перевод О. Сороки).

90

Марка шотландского виски.

91

Готово (фр.).

92

«Лейка» — фотоаппараты фирмы Leica, изобретателем которых является Оскар Барнак (1879–1936), на сегодняшний день считаются наиболее престижными для любого фотографа в мире.

93

Я люблю тебя, Алессандро (ит.).

94

Imperial London College — высшее учебное заведение, специализирующееся на многих дисциплинах.

95

Фамилия Люси, Кинг, означает «король».

96

Добрый день, Алессандро. «…» Пока (ит.).

97

Это стихотворение XVIII в. имеет под собой реальную историческую подоплеку. Китти Фишер — реальное историческое лицо, известная куртизанка. Когда герцог Камберлендский предложил ей за ночь 50 фунтов, она согласилась, хотя всегда брала с клиентов по 100 фунтов. Наутро она положила полученные 50 фунтов между двумя кусочками хлеба с маслом и съела их на глазах герцога. Этот случай перекликается с поступком Клеопатры, которая растворила жемчужину в вине и выпила раствор на глазах у Антония.

98

Данте Алигьери. Божественная комедия, Ад, песнь III.

99

3 февраля 1956 г. в авиакатастрофе погибли американские рок-музыканты Бадди Холли, Биг Боппер и Ричи Валенс. В 1972 г. Дон Маклин написал в память об этом событии песню «Американский пирог», откуда и взяты слова «…в день, когда умерла музыка».

100

Хитклифф и Кэти — персонажи романа Эмили Бронте «Грозовой перевал».

101

Йейтс Фрэнсис(1899–1981) — английский историк культуры Ренессанса.

102

Числа Фибоначчи — элементы числовой последовательности, в которой каждое последующее число равно сумме двух предыдущих чисел. Названы именем итальянского математика XIII в. Леонардо Пизанского по прозвищу Фибоначчи.

103

Гордон Рамси — известный британский шеф-повар, ресторатор и телеведущий.

104

Сестры Серена и Винус Уильямс — чернокожие теннисистки, участницы Уимблдонского турнира-2003, в котором младшая обыграла старшую. Затем сестры Уильямс взяли тайм-аут на год из-за травм и морального шока после убийства еще одной их сестры.

105

Уистлер Джеймс Эббот Мак-Нейл(1834–1903) — американский художник, мастер живописного портрета.

106

JFK — сокращенное название аэропорта Джона Ф. Кеннеди в Нью-Йорке.

107

«Эйр майлз» (Air Miles) — кредитная программа, предоставляющая скидки на путешествия.

108

Намек на немецкую народную сказку «Румпельштильцхен», в которой главный герой должен был угадать имя чудовища, чтобы спасти свою жизнь.

109

Родина Девы (лат.).

110

Константин I Великий (280–337) — римский император с 306 г.

111

Гематрия — метод шифрования текста в традиции каббалы. Он основан на числовом значении, которое имеет каждое слово, и состоит в том, чтобы одно слово заменять другим, равным ему по числовому значению. Этот прием распространяется также на целые предложения.

112

В английском языке слово «Сретение» (Candlemas) и сочетание «месяц свечей» (candle month) созвучны.

113

Эмпайр-стейт-билдинг — небоскреб, одна из главных достопримечательностей Нью-Йорка.

114

Разговорное название Нью-Йорка.

115

Джон Уэйн (1903–1979) — американский актер, голливудский «король вестерна», воплощение мужественности и индивидуализма.

116

Эпоптея («откровение» или «доступ к тайнам») — традиционно третья часть в средневековых мистериях.

117

Биотин (витамин Н) — водорастворимый кофермент, синтезируемый микрофлорой кишечника.

118

Колледж Святого Мартина в Лондоне, специализирующийся на искусстве и дизайне.

119

В 1485 г. битвой при Босуорте завершились войны Алой и Белой розы.

120

«Люди (или слуги) лорда-камергера» — театральное общество елизаветинских времен, наиболее значимое в период с 1599 по 1608 г. К этой труппе более двадцати лет принадлежал Шекспир.

121

Откровение Иоанна Богослова, 19:13.

122

Ирида — в греческой мифологии богиня радуги, вестница Зевса и Геры. Считалась посредницей между богами и людьми.

123

Бухта в Австралии, в Новом Южном Уэльсе.

124

Бытие, 27:28.

125

«Мужчина — апрель, когда ухаживает; а женится — становится декабрем» (Шекспир У. Как вам это понравится (перевод Т. Щепкиной-Куперник)).

126

Зеленый Джордж (или Джек) — языческое божество Британских островов, дух лесов, повелитель дождя. Представлялся в виде рогатого человека, прячущегося в листве.

127

Полная цитата: «Non angli, sed angeli, si christiani» («Не англы, но ангелы, если христиане») — слова, сказанные Папой Григорием I Великим при виде невольников-англов в Риме.

128

Имеется в виду английский вариант эпитафии.

129

Очень рад знакомству (фр.).

130

Херн-охотник — саксонское божество, представлявшееся в виде рогатого человека.

131

Первый английский мученик — св. Альбан Веруламский (III в.). На месте его мученичества было основано бенедиктинское аббатство Сент-Олбенс.

132

Бирон — персонаж пьесы Шекспира «Бесплодные усилия любви».

133

Шекспир У. Сонет 137 (перевод О. Румера).

134

Шекспир У. Сон в летнюю ночь (перевод М. Лозинского).

135

Неточная цитата из пьесы Шекспира «Буря» (перевод О. Сороки).

136

Имеется в виду жестко накрахмаленный гофрированный круглый воротник.

137

Бэкон Фрэнсис (1561–1626) — английский философ, историк и политический деятель.

138

Pietà («Плач Богоматери») — живописное или скульптурное изображение Девы Марии, оплакивающей мертвого Христа.

139

Непобедимая Армада — военный флот, направленный испанским королем Филиппом II против Англии и потерпевший поражение в 1588 г.

140

Шекспир У. Бесплодные усилия любви (перевод М. Кузмина).

141

Полицейское управление с особым режимом содержания на западе Лондона.

142

Мифическая обладательница волшебного ларца со всеми бедами и надеждами.

143

Шекспир У. Буря (перевод О. Сороки).

144

Неточная цитата из указанного перевода «Бури».

145

Меркатор Герард (1512–1594) — фламандский картограф и географ.

146

Элиот Томас Стернз (1888–1965) — американо-английский поэт, драматург и литературный критик, представитель модернизма в поэзии.

147

К сожалению, Лаура, я плохо говорю по-итальянски, но все же представлю тебе твою сестру Лючию — Люси (ит.).

148

Откровение Иоанна Богослова, 2:16.

149

Сиролимус (рапамицин) — иммуносупрессивный препарат грибкового происхождения.

150

Шекспир У. Бесплодные усилия любви (перевод М. Кузмина).

151

Люси и Алекс обыгрывают заключительные строки стихотворения Джона Донна «Прощание, возбраняющее печаль» (перевод Г. Кружкова).

152

Шекспир У. Король Лир (перевод Т. Щепкиной-Куперник).

153

Намек на то, что помимо пьесы «Бесплодные усилия любви» Шекспир начал писать и пьесу «Усилия любви, принесшие плоды».

154

Две последние фразы — Книга Притчей Соломоновых, 3:15, 17.

Content

Титания Харди
Лабиринт розы

ПРОЛОГ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

ЭПИЛОГ

ПРИМЕЧАНИЯ АВТОРА

Примечания