Илвайри Альмира

Крылатая дева Лаэрнике

Илвайри Альмира

Крылатая дева Лаэрнике

— 1-

Мою разминку не оставили без внимания — в окнах то и дело появлялись любопытствующие лица постояльцев. Женщина в мужских штанах, да еще и упражняющаяся с мечом, была здесь в диковинку. Я благоразумно воздержалась от кувырков и отработки техники падений, — не хватало еще, чтобы меня сочли за бесноватую. Мне и так хватало косых взглядов из-за моего мужского костюма.

Лаэнриль… Теперь я понимала, насколько не ошиблась в выборе клинка. Она была словно продолжением моей руки. Или, лучше сказать, мы были продолжением друг друга — воин и меч…

Вернувшись в келью, я умылась холодной водой, растерлась до пояса жестким полотенцем. Надела льняную рубаху и поверх нее кожаную куртку с короткими рукавами и шнуровкой — простую и удобную одежду, с которой я не расставалась в путешествиях. Пристроила за спиной перевязь с мечом. Приведя таким образом себя в порядок, спустилась в трапезную — здесь кормили завтраком бесплатно, и я еще раз мысленно поблагодарила Клунийский орден, ибо с финансами у меня была напряженка.

Как мне объяснили, дон Родриго жил недалеко от главной площади. Я легко нашла площадь по готическим башням кафедрального собора. Порасспрашивав горожан и уличных торговцев, я разыскала дом дона Родриго — трехэтажное здание из светлого песчаника, испещренное тонкой каменной резьбой в маурийском стиле.

В прохладном темном вестибюле меня встретил слуга. Вместо правой ноги у него был деревянный костыль. Он забрал мою рекомендацию и попросил подождать. Я села на стул с потертой кожаной обивкой, размышляя, как скоро дон Родриго назначит мне аудиенцию и захочет ли он помочь с устройством и работой. Ну и совсем из разряда фантастики, если бы он выхлопотал для меня доступ в городской архив — ведь я не только странствую как воин-наемник, но и собираю сказания, легенды, поверья. А в Касталии было кое-что, интересовавшее меня.

В касталийских городах и в соседнем Порто я не раз встречала изображения крылатых людей. Это не были ангелы, потому что ангелы бесполы, а крылатые существа на изображениях имели явные мужские или женские черты. Среди простого люда ходили рассказы об айрэ — крылатом народе, "пришедшем с неба" (что часто означало — "попавшем сюда из другой реальности"). Контакт, а тем более брак с айрэ считался приносящим удачу, поэтому за ними охотились — целые группы молодых людей уходили в Пеларнийские горы в поисках крылатых дев-айринн.

Церковь объявила эти легенды суевериями, однако ходили слухи, что в отдельных женских монастырях под видом монахинь обитают девушки из Крылатого народа. Крылатые люди, как считалось, обладали необычными способностями — например, они не были подвержены заразным болезням, поэтому девы-айринн в монашеских одеждах выхаживали больных холерой и тифом. Иногда даже доходило до конфуза, когда рыцарь в госпитале, выхаживаемый сестрой-монахиней, пытался при удобном случае пощупать, чтобы определить, есть ли у нее под одеждой крылья — по крайней мере, такой была отговорка вне зависимости от истинных мотивов.

Легенды о Крылатом народе встречались и на другом конце ойкумены, в маленькой стране Ямато на вулканических островах, и там они легко интегрировались в местный религиозный культ. Здесь же Церковь противилась всему, что не упоминалось в Священном писании, объявляя местные легенды и поверья "язычеством". Но проповедовавших учение Спасителя тоже можно понять — ведь они сами столетия подвергались гонениям прежде чем Церковь смогла утвердиться в этом уголке мира.

От размышлений меня отвлек голос слуги, появившегося неожиданно быстро:

— Сеньора Илвайри, дон Родриго ждет вас.

Вслед за слугой, бойко ковылявшем на своем костыле, я поднялась по каменной лестнице на второй этаж. Слуга открыл передо мной дверь, и я оказалась в просторном светлом кабинете с высокими потолками. Деревянные ставни были распахнуты в сад, где обильно цвела акация.

Хозяин поднялся мне навстречу — высокий крупный мужчина с темно-каштановыми волосами до плеч и короткой бородкой. Одет он был скромно, почти по-монашески, без свойственных касталийской аристократии украшений. Лишь ворот его черной туники покрывало тонкое серебряное шитье. Его левую щеку пересекал шрам. Видимо, в молодости ему пришлось повоевать.

Я обратила внимание на книжный шкаф с многочисленными фолиантами и географическую карту на стене. Возможно, дон Родриго не только воевал, но и ходил в паломничества или просто путешествовал, познавая мир.

Я поклонилась и представилась, воспроизводя вымышленную историю, что я — уроженка далекой Аруссии, известной как Гардарика, и путешествую как наемный воин. Дон Родриго остановил меня:

— Не стоит углубляться в церемонии. Будьте проще. — Он показал мне на стул: — Садитесь.

Я села. Он прошелся передо мной:

— Я не знаю ничего о Гардарике, но понимаю, что у вас весомые причины скрывать свою личность. На самом деле вы из Скитающихся, так ведь?

— Не знала, что здесь нас так называют, — сказала я. Дон Родриго сел наискосок от меня:

— Я встречал людей, подобных вам, пришедших из мира с таким же солнцем и луной, как у нас, но с другим ходом истории. В иных землях вас сочли бы знающейся с дьяволом и приговорили к сожжению. Люди боятся неизвестного, тем более связанного с мирами вне пределов ойкумены, но я считаю, что разные миры, коль скоро Господь допустил их сущестование, должны учиться друг у друга.

Он позвал служанку, пожилую женщину в строгом темно-коричневом платье с белым воротником, и она поставила перед нами два кубка вина и вазу с галетами. Мы разговорились. Он расспрашивал, где я успела побывать. Особенно его заинтересовала страна Ямато — на карте в кабинете дона Родриго эти земли были белым пятном. В свою очередь и я расспрашивала о Касталии, о трудном становлении Церкви, о храмовниках, ходивших до гроба Господня, о странной альбианской ереси, расползавщейся по соседней Тирзи… Незаметно пролетело полдня. Отодвинув кубок, дон Родриго проговорил:

— Сеньора Илвайри, вы пришли ко мне не с просьбой о трудоустройстве. Чем могу быть вам полезен?

— Мне хотелось бы получить доступ в городской архив, — сказала я.

— Что именно вас интересует? — пристально посмотрел на меня он.

— Одно распространенное в народе поверье. Просто интересно, что оно встречается и здесь, и на другом конце ойкумены, в Ямато.

— Вы имеете в виду Крылатый народ, — проговорил дон Родриго и глянул на настенные часы: — Да, уже время… Пойдемте, я вам кое-что покажу.

Вслед за ним я вышла из кабинета. Миновав скромно обставленную гостиную и просторную библиотеку с огромным глобусом посреди зала, мы прошли на балкон. Я заметила, что горожане внизу останавливаются, показывают в небо и что-то оживленно выкрикивают.

— Вы не туда смотрите, — пояснил дон Родриго и указал наверх. Я подняла голову. В небе над башнями собора парила тонкая фигурка в развевающихся серых одеждах. Я не поверила своим глазам — у нее были два крыла, ослепительно-белые, как облака над нею!.. Люди внизу показывали на нее, кричали, махали руками.

— Крылатый народ — не легенда, — веско произнес дон Родриго. Проводил взглядом летящую фигурку, пока она не скрылась за крышами домов, и покинул балкон. Я последовала за ним.

Мы вернулись в кабинет. Он налил в кубки еще вина и молча пригубил свой кубок. Что-то появилось новое в его лице — беспокойство, забота, затаенная тоска… Я тоже молчала, не желая нарушать ход его мыслей.

— Если альбианская ересь доберется сюда, будет плохо, — наконец проговорил дон Родриго. — Чтобы сохранить Церковь, король Алонсо будет вынужден ужесточить порядки. И тогда в этом мире не станет места ни для вас, ни для нее, — он кивнул на окно.

Допив вино, дон Родриго отставил кубок:

— Это было поздней осенью. Я возвращался из паломничества к Мадонне-в-пещере. Со мной был только Пепе, мой слуга. Мы шли через Пеларнийские горы. Погода была отвратительной. Дул холодный, пронизывающий ветер, хлестал дождь. Остроглазый Пепе первый углядел женскую фигурку, распростертую на камнях. Она была без сознания. Видимо, летела и обессилела в борьбе с непогодой… Из одежды на ней был только плащ из тонкой серой ткани с капюшоном, и больше ничего.

Мы укрылись за скалой и развели костер. Я завернул ее в походное одеяло и влил ей в рот немного горячего вина. Она открыла глаза, посмотрела на нас, слабо улыбнулась и снова погрузилась, но уже не в забытье, а в сон.

Она была так слаба, что не могла держаться в седле, и я вез ее, завернутую в одеяло, посадив перед собой. При въезде в город я сказал, что подобрал по дороге монахиню, заболевшую пневмонией. Я передал ее на попечение падре Антонио, зная, что он сможет позаботиться о ней и уберечь от излишнего внимания. Перед тем, как я опустил ее на ложе в келье, она снова открыла глаза, улыбнулась мне и тихонько произнесла: "Лаэрнике". Так я узнал ее имя.

Я регулярно справлялся у падре Антонио о самочувствии Лаэрнике. Она быстро оправилась, начала помогать ему с храмовыми делами и вскоре приняла Святое Крещение, получив имя Анна. Она жила в женском монастыре. Однако присутствие в городе Крылатой девы не удалось скрыть. Как оказалось, ей жизненно необходимо летать. Каждый день Лаэрнике поднималась на колокольню и взлетала. И была за ней еще одна странность: она не признавала никакой одежды кроме своего серого плаща, под которым прятала крылья.

Лаэрнике хотелось общаться с людьми, и падре Антонио выводил ее в город. Чтобы оградить ее от навязчивого любопытства, он попросил сестер из монастыря святой Миллены, где она жила, сопровождать Крылатую деву во время прогулок. Однако молодые люди, верившие, что женитьба на Крылатой принесет удачу, не раз пытались ее похитить. Пришлось выделить в помощь монахиням нескольких рыцарей. Но тут возникла другая проблема: рыцари начали проявлять к Крылатой деве повышенное внимание, да и к молодым монахиням тоже. Так падре Антонио пришел к заключению, что мужчин в охрану Лаэрнике допускать нельзя. Охранять ее должна женщина, владеющая искусством меча.

Нельзя сказать, что искусство меча популярно среди наших сеньор. После долгих поисков я нашел сеньориту Вегу, но к тому времени она была уже в преклонном возрасте, и проработав два года, она ушла на покой. Пришлось снова прибегнуть к помощи сестер из монастыря святой Миллены.

Дон Родриго налил себе еще вина:

— Когда я привез Лаэрнике, постройка кафедрального собора завершалась. Я вложил в собор часть своих средств, чтобы искупить хотя бы малую толику моих грехов. В соборе днем и ночью трудились художники, резчики по камню, мастера по витражам. Лаэрнике заботилась о них, приносила им горячую еду и вино. И что удивительно, она принимала участие в строительстве собора, помогая художникам делать эскизы для каменных украшений и витражей.

Однажды я проходил мимо собора, глядя, как идет работа, и навстречу мне попалась Лаэрнике в своем неизменном сером плаще. С собой она несла пачку эскизов. Должен сказать, что мы не общались с тех пор, как я привез ее в Сегову, но в тот момент она остановилась, глядя на меня широко распахнутыми глазами. Видимо, узнала… Налетевший порыв ветра вырвал из ее рук листы с эскизами, раскидав их по мостовой. Она кинулась их собирать. Я помог ей собрать рисунки. Наши руки на мгновение встретились, я ощутил их необыкновенное тепло, уловил идущее от нее нежное, неземное благоухание. Лаэрнике подняла глаза. Какое-то время мы молча смотрели друг на друга, и я понял, что еще немного, и я не выдержу… Отдав ей рисунки, я ушел и больше в тот день не приходил к собору, чтобы не допустить греха.

— Вы любите ее, — проговорила я. — В любви ничего грешного нет.

Дон Родриго ударил кубком по столу:

— Не вводи меня во искушение, женщина!.. Простите, сеньора Илвайри, — уже спокойнее произнес он. — Я недостоин ее. Да и не знаю, найдется ли кто-нибудь, кто был бы достоин ее любви.

Он поднялся — высокий, могучий, в длинной черной тунике, — прошел за стол и сел, открыв письменный ящик. Положил перед собой лист бумаги и обмакнул гусиное перо в чернила.

— Я напишу вам рекомендательное письмо к падре Антонио, — сказал он. — Вы будете личной охраной Лаэрнике. Если, конечно, пожелаете.

У меня сердце чуть не выскочило из груди. Я не просто смогу пообщаться с Крылатой девой, но, возможно, даже стану ее личным телохранителем!.. Я только и смогла из себя выдавить:

— Это для меня большая честь. Наверное даже, слишком большая…

Дон Родриго пронзил меня взглядом:

— Вы отказываетесь?

— Нет, — торопливо ответила я.

— Тогда знайте, что это также большая ответственность и большой риск. — Он дописал одну бумагу, скрепил подпись личной печатью, и принялся за вторую: — У вас будет полное право применить оружие, если кто-либо посмеет посягнуть на Лаэрнике. Вину за вынужденное убийство я возьму на себя. Надеюсь на вашу разумность.

Он свернул обе бумаги и вручил мне:

— Рад был познакомиться, сеньора Илвайри. До вечерни примерно час. Ступайте в кафедральный собор и поговорите с падре Антонио.

Я поднялась и поклонилась:

— Благодарю за прием и оказанную честь, дон Родриго. Постараюсь оправдать ваше доверие.

Слуга открыл передо мной дверь. Уже уходя, я заметила, что дон Родриго поднялся и снова наполнил свой кубок. Видимо, есть вещи, с которыми не справиться даже такому сильному и волевому человеку, как он… А раз так, не значит ли, что эти вещи посылает Бог и с ними бессмысленно бороться, нужно просто их принять?..

— 2-

Я погуляла по оживленной главной площади, чтобы развеять хмель (у дона Родриго за разговором я незаметно для себя порядочно приняла). Купила у уличного торговца какой-то горячей закуски и наспех проглотила. Честно говоря, я волновалась. Когда я подходила к собору, кровь бешено стучала в висках. Лаэнриль за спиной словно чувствовала мое волнение. Я мысленно ободрила ее — ничего, справимся, — и переступила порог.

В соборе стоял успокаивающий полумрак. Готические своды легкими арками взлетали вверх, к неярко светившимся цветным витражам. В боковых приделах дрожали теплые огоньки свечей. Алтарь, покрытый обильной позолотой, потускнел от времени, но так было даже лучше — позолота не давила, а наоборот, создавала теплое, уютное ощущение.

Народу было необычно много для вечерней службы. Первые ряды на скамьях занимали богато одетые сеньоры, у некоторых возле ног лежали подушечки для коленопреклонений. Мне невольно вспомнился холодный камень, смоченный дождем возле алтаря Мадонны-в-пещере — там, где незримый накал соборной молитвы достигает такой силы, что не замечаешь ни усталости, ни боли от впившихся в ноги острых краев…

У молодого священнослужителя я спросила, как найти падре Антонио. Он провел меня к пожилому человеку в белой одежде, расшитой золотом. Резкие, суровые черты этого человека наводили на мысль скорее о рыцаре-крестоносце, нежели о служителе Церкви.

Я представилась и вручила рекомендательное письмо от дона Родриго. Падре Антонио забрал письмо и быстро пробежал текст глазами:

— Мы поговорим после мессы. Падре Эфраин, проводите сеньору.

Вслед за падре Эфраином я прошла к скамье, стоявшей отдельно, по правую руку от алтаря. Эта скамья, похоже, была поставлена временно, для особых посетителей. Здесь сидели две монахини в черных одеждах. Они покосились на мой мужской костюм, но ничего не сказали.

Собор продолжал заполняться народом — зажиточные граждане усаживались на скамьях, кто победнее, оставался стоять в задних рядах. По рядам присутствующих пробежал легкий гул, мои соседки-монахини повернули головы. Из-за узкой дверцы правого придела появилась процессия монахинь, сопровождавшая высокую девушку в длинном сером плаще. Голова девушки была укрыта капюшоном. У меня забилось сердце: это она, Крылатая! Монахини усадили Крылатую в середине. На мгновение она повернула голову ко мне, потом ее взгляд устремился к алтарю.

Стараясь, чтобы ни она, ни монахини не поймали мой взгляд, я осторожно посмотрела на нее. Если бы выражение "ангельский облик" не было таким избитым, я так бы ее и охарактеризовала. Тонкие черты, легкий изгиб золотистых бровей, огромные синие глаза… Когда пытаешься описать словами это лицо, получается блекло, теряется то ощущение неброской, но в то же время пронзающей душу красоты, которую иначе, как неземной, не назовешь. И это удивительное лицо словно светилось кротостью, нежностью, а сейчас еще и молитвенным вдохновением.

После проповеди и завершающего обряда люди не спешили расходиться. Монахини вывели Крылатую деву перед алтарем, рядом с падре Антонио, и к ней потянулась вереница прихожан. Мужчины и женщины преклоняли перед ней колено, и она касалась ладонью их головы в незнакомом благословляющем жесте.

Я сидела в стороне, но она, повернув лицо в мою сторону, приглашающе кивнула, и я поняла — надо подойти.

На подгибающихся от волнения ногах я подошла, преклонила колено перед Крылатой и опустила голову. И почувствовала легкое, едва уловимое касание, словно на макушку упал солнечный луч. А потом узкая ладонь коснулась рукояти меча над моим левым плечом, и я ощутила внутри белую вспышку — Лаэнриль отозвалась на прикосновение Крылатой. Я поднялась и торопливо отошла в сторону.

А еще я заметила, что среди прихожан не было дона Родриго.

Когда поток прихожан иссяк, монахини увели Крылатую. Мне показалось, что девушка еле держится на ногах, словно обряд благословения отнял у нее все силы. Собор опустел. Падре Антонио подошел и сел на скамью рядом со мной:

— Я ознакомился с вашей рекомендацией. Сеньор де Альвез не посоветует плохого человека, поэтому я вас беру. Но учтите: за службу вы не будете получать денег, только провиант и жилье. Вас это устраивает?

— Куска хлеба и крыши над головой мне вполне достаточно, — ответила я. — Ну и расходы технического плана… в смысле, если придется чинить доспех или перековывать меч.

— Все будет оплачено, — заверил падре Антонио. — От вас взамен требуется верная служба.

— Постараюсь в меру сил и возможностей, — пообещала я. Падре Антонио кивнул. Потом спросил:

— Вы давно исповедовались и причащались?

— Примерно месяц назад, — ответила я. — Во время паломничества к Мадонне-в-пещере.

— Вы были в паломничестве, это хорошо, — удовлетворенно заметил падре Антонио. — Но я не могу вас допустить к вашей нынешней работе без исповеди. Я исповедаю вас сейчас, а причаститсь вы завтра в монастыре святой Миллены. После этого вас представят сеньорите Анне.

— Падре Антонио, мне показалось, или Лаэр… сеньорита Анна выглядела уставшей? — не удержалась я от вопроса. Священник посмотрел на меня:

— Сеньорита Анна молится за исцеление наших душ от грехов, а это тяжкая работа.

— А дон Родриго вообще-то посещает мессы? — снова спросила я.

— Сеньор де Альвез причащается Святых Таин в соборе Святого Мартина, — ответил падре Антонио. — И впредь воздержитесь от праздных вопросов. Мать Марита покажет вам ваше жилье.

Мне выделили келью в монастыре святой Миллены, расположенном в доме маурийской постройки недалеко от собора. Узкое окошко с деревянными ставнями выходило в четырехугольный внутренний двор. Из мебели в келье была только узкая кровать, застеленная стареньким, но чистым бельем, и маленький столик, на котором места хватало лишь для раскрытой книги и свечи. Мне также выделили медную миску и кружку — с ними я должна была являться в трапезную.

Мать Марита, аббатиса монастыря, строгая пожилая дама с поджатым ртом и прямой спиной, объяснила мне правила проживания и нагрузила вдобавок обязанностью — носить воду из колодца на кухню утром и вечером. Я не возражала. Так еще и лучше: и польза, и дополнительная тренировка.

Я поужинала вместе с монахинями. Крылатой девы с нами не было — видимо, ей сервировали отдельно. Кормили в монастыре неплохо — на ужин было рыбное жаркое с овощами. Мне как мирянке, к тому же занятой физической работой, дополнительно полагалась сдобная булочка.

Поужинав и вымыв свою миску и кружку, я осведомилась у матери Мариты, можно ли пройтись по городу. Она неохотно разрешила, предупредив, что до того, как колокол пробьет восемь, я должна вернуться, — после восьми они закрывают вход.

Я прошла мимо кафедрального собора, пересекла оживленную площадь, где горожане гуляли по поводу выходного дня, и через богатые кварталы спустилась вниз, к развалинам древнего романского акведука. Здесь был устроен променад, освещенный масляными фонарями и заполненный толпами гуляющих. Уличные торговцы продавали вино и тыквенные семечки.

На мою кожаную безрукавку со шнуровкой и мужские штаны косились. Пару раз мальчишки, торговавшие сладостями, обратились ко мне "сеньор". Я остановилась возле арок акведука, там народу было поменьше. Потрогала рукою камень, все еще хранивший дневное тепло. Вот еще одна загадка. Сооружение тридцатиметровой высоты протяженностью в два километра, сложенное из каменных блоков идеальной формы, — какое инженерное искусство требовалось, чтобы построить такое пятнадцать столетий назад?..

— Сеньора! — обратился ко мне любопытствующий женский голос. — Можно вас спросить?

Ко мне подошла, отделившись от толпы приятелей, черноволосая кареглазая девушка с веселым лицом. Одета она была в нарядное платье с узким лифом и пышной цветастой юбкой. В ее вьющихся волосах был цветок.

— Простите за навязчивость, — спросила она. — Вы прибыли издалека?

— Да, я из восточной страны Аруссии, которую еще именуют Гардарикой, — в который по счету раз я воспроизвела свою "легенду". Девушка радостно подскочила:

— Ой, как здорово! Вы, наверное, много путешествовали?

— Да, попутешествовать пришлось, — ответила я, понимая, что расспросов не избежать. Меня тотчас окружила молодежь из ее компании:

— А расскажите, сеньора, что вы видели!

— А вы были в северных горах?

— А правда, что там живут железные великаны, у которых из глаз бьют огненные стрелы, сжигающие все вокруг?

По поводу железных великанов мне пришлось разочаровать свою аудиторию — ничего подобного я не видела, хотя представители техно-цивилизаций здесь бывали. Зато я поведала о жаркой стране Та-Кемет, где в незапамятные времена приземлилась летающая пирамида крылоухого бога Ра, и с тех пор в его честь каждый из правителей старался построить такую же пирамиду… Рассказала я и о местах поближе — других городах Касталии, где мне довелось побывать, Порто, Тирзе.

За разговором я перезнакомилась с молодежью. Эти ребята были из ремесленного люда, живущие небогато, но и не в нужде. Девушку, заговорившую со мной, звали Каталина, она была портнихой. Ее приятельница представилась Витторией, она работала в пекарне, да и сама походила на пышную румяную булочку. Молодого человека с кудрявой черной шевелюрой и белозубой улыбкой звали Луцио, он был шорником. Они с Каталиной собирались этой осенью пожениться.

На вопрос о том, чем собираюсь заняться в Сегове, я ответила уклончиво — буду состоять в личной охране одной уважаемой особы. Зато от разговорчивой молодежи я узнала немало о Сегове и о доне Родриго де Альвез.

— Дон Родриго сделал много для города, — говорил Луцио. — Он вложил все свои деньги в собор и библиотеку. Говорят, он хлопотал о создании университета, чтобы там могли учиться не только аристократы, но и простые горожане, как мы.

— Он странный человек, — продолжила Каталина. — Богатый, а живет как монах. И не ходит на мессы в кафедральный собор, который строил. Не принимает благословения от сеньориты Анны. Может, он считает ее нечистой силой?

"Наоборот, он считает ее слишком чистой для этого мира", — подумала я, вспомнив глухую тоску в темных глазах дона Родриго. А еще колокол, пробивший восемь раз, напомнил, что если я не потороплюсь в монастырь, то останусь ночевать за дверью. Эта перспектива меня совсем не прельщала, и простившись с молодежью, я поспешила назад.

— 3-

Утром меня разбудила молодая монахиня. Я натаскала на кухню воды из колодца, умылась и после препирательств с матерью Маритой, не желавшей пускать меня на службу в мужских штанах, переоделась в одолженное одной из сестер монашеское одеяние. Вместе с монахинями я пошла на раннюю обедню, проводившуюся здесь каждый день. Монастырская церковь, посвященная святой Миллене, была маленькой и темной. Службу вел незнакомый старенький священник; у него я причастилась Святых Таин.

После литургии я едва успела переодеться в свой привычный костюм, как аббатиса вызвала меня к себе на "инструктаж". Увидев, что я снова в походной одежде, она недовольно поинтересовалась:

— Почему вы в таком виде? Сестра Дейна выделила вам подобающее женщине платье.

— Простите, мать Марита, но это моя рабочая одежда, — решительно возразила я. — Моя задача — защищать сеньориту Анну. Возможно, придется драться на мечах, а это очень неудобно, когда под ногами путается подол.

Аббатиса поморщилась.

— Хорошо, я разрешаю вам ходить так, но лишь потому, что вы чужеземка. Вообще же женщинам Гардарики следовало бы вести себя поскромнее. Только у дикарей женщины носят мужское платье. И на литургию извольте появляться в подобающей одежде.

Теперь о ваших обязаностях. Вы должны сопровождать сеньориту Анну в людных местах и охранять ее от любых мужских посягательств. Но не забывайте, что охраняя ее, вы служите Господу, поэтому не допускайте никаких личных чувств.

— Что вы имеете в виду? — не поняла я. Мать Марита пояснила:

— Крылатые помогают нам, но мы не можем сказать, от Господа ли их помощь. Простолюдины верят, что Крылатые приносят удачу, однако многие готовы за удачу продать душу врагу человеческому.

— Вы хотите сказать, что сеньорита Анна…

— Сеньорита Анна обладает нечеловеческой силой. Но она не святая. А это значит, что она может использовать свою силу и для добра, и во зло. Поэтому она опасна. И привязанность к ней тоже опасна, ибо может увести от Бога и погубить душу.

— Но ей разрешено участвовать в литургии, и горожане получают от нее благословение, — возразила я. Аббатиса вздохнула:

— Мы вынуждены считаться с местными суевериями. Люди в городе верят, что с появлением сеньориты Анны стало меньше бед и болезней. Ради сеньориты Анны они чаще приходят в храм и получают возможность услышать Слово Божие. — Она поднялась: — Пойдемте, я представлю вас ей.

Следом за аббатисой я спустилась по каменной лестнице и пересекла внутренний двор. Возможно, дом принадлежал когда-то богатому маурийскому торговцу. Четырехугольный двор был оформлен стрельчатыми арками, обильно украшенными каменной резьбой. По другую сторону вверх поднималась широкая лестница, выходя на балкон, тянувшийся по всему периметру двора.

Поднявшись, мы прошли по балкону, и мать Марита с усилием толкнула массивную деревянную дверь. Мы оказались в анфиладе комнат, отделенных друг от друга арками, украшенными тонким каменным кружевом в маурийском стиле. Из дальнего помещения, находившегося через пару комнат от нас, предположительно под угловой башенкой, струился мягкий золотистый свет. Вместе с матерью Маритой я прошла через анфиладу и вошла в помещение.

Вначале мне показалось, что свет льется отовсюду — со стен, пола, потолка, — но солнечные лучи проникали лишь через два зарешеченных узких окна, обращенных на южную сторону. И все же в комнате было необыкновенно светло, словно солнечный свет отражался бесконечное число раз в снежно-белом оперении Крылатой девы, сидевшей на высоком стуле, в ее распущенных по плечам золотистых волосах. Ее тонкие пальцы перебирали четки — видимо, она молилась.

При нашем появлении глаза ее радостно вспыхнули, лицо засияло улыбкой:

— Доброе утро, мать Марита! Это сеньора Илвайри, которая будет меня сопровождать?

— Да, — сдержанно ответила аббатиса. — Сеньора Альмира Илвайри — уроженка далекой Гардарики со странными обычаями, где женщины носят штаны. Нам ее рекомендовали как хорошего воина.

Крылатая посмотрела на меня и улыбнулась. Я улыбнулась ей в ответ, и девушка засияла от радости, словно встретилась не с незнакомой женщиной, которую видит в первый (вернее, во второй) раз, а со старым другом. Я почувствовала, как между нами начали натягиваться незримые нити симпатии.

Мать Марита стояла рядом, словно закованная в доспех своей отстраненности, и я почему-то ощущала ее как помеху. Мне хотелось поговорить с Крылатой девой без нее.

Крылатая словно уловила мои мысли:

— Мать Марита, разрешите пожалуйста, я поговорю с сеньорой Альмирой сама.

— Хорошо, я подожду в соседней комнате, — согласилась аббатиса и вышла.

Крылатая встала со стула (серый плащ заструился мягкими складками вдоль ее тела), подошла и взяла меня за руки, глядя на меня сияющими глазами. Из ее ладоней струилось живое, лучистое тепло, и от нее самой исходил тонкий, едва уловимый аромат. Наверное, надо было что-то сказать, но мне было просто хорошо стоять рядом с ней, держась за руки.

Она отпустила мои ладони и коснулась пальцами моего лба:

— Вы хороший человек, сеньора Альмира. Только вам приходится много сражаться. Вы продолжаете сражаться даже в своих мыслях, и от этого вам больно.

— Я по-другому не умею, — ответила я. — Если понадобится, я буду сражаться и за вас, сеньорита Анна.

— За меня сражаться не надо, — с улыбкой заверила Лаэрнике. — Я сильная! Правда. Но это очень хорошо, что вы будете рядом.

Она коснулась рукояти моего меча, и я почувствовала, как Лаэнриль радостно вспыхнула в ответ.

— Как ее зовут? — спросила Крылатая. Я извлекла из ножен меч и вручила девушке:

— Ее имя Лаэнриль.

— Здорово! Почти как у меня. Лаэнриль и Лаэрнике — правда, похоже? — Крылатая погладила клинок тонкими пальцами: — Она очень привязалась к вам, сеньора Альмира. Потому что вы добрая.

Ну если считать добротой отсутствие неоправданной жестокости, то может, и можно назвать меня доброй… Крылатая дева вернула меч, и я спрятала Лаэнриль за спину.

— А можно я вас попрошу? — сказала она. — Зовите меня Лаэрнике! Или Лайни, как звала меня мама.

— Хорошо, — улыбнулась я. — Только тогда можно и я вас попрошу?

— Да, конечно! — Лаэрнике засияла, словно бы выполнить эту просьбу для нее неимоверное счастье. Я сказала:

— Во-первых, обещайте, что в случае опасности вы будете строго следовать моим распоряжениям. Этим вы сильно облегчите мою работу. И во-вторых… Зовите меня просто Альмирой. Без "сеньоры".

— Да, конечно! — пообещала Лаэрнике и добавила: — Вы совсем как мама…

Лицо ее стало задумчивым:

— Когда я была маленькой, мама любила расчесывать мне волосы… Альмира, а вы расчесывали волосы своей дочке?

— У меня пока нет дочки, — ответила я.

— А давайте вы поучитесь на мне! — предложила Крылатая. — А потом, когда у вас будет дочка, вы будете расчесывать ей волосы и укладывать в прическу как настоящий мастер!

— Я вообще-то не умею делать прически.

— Ничего страшного! — Лаэрнике вручила мне гребень из слоновой кости: — Я буду вам подсказывать.

Лаэрнике сидела на стуле, аккуратно сложив крылья под плащом, а я стояла за ее спиной и расчесывала чудесные волосы Крылатой, — золотистые, чуть вьющиеся, мягкие как шелк. Я снова вспомнила дона Родриго и тоску в его глазах. Ведь я могу не только видеть Лаэрнике и говорить с ней, но и касаться ее волос, — недостижимое для него счастье…

Моих способностей хватило лишь на то, чтобы заплести в чудных волосах Крылатой тонкую косичку. Нужно было заплести с другого бока такую же, и закрепить их расшитой золотом тесьмой. У меня получалось плохо, но Лаэрнике помогала мне и весело смеялась.

В комнату заглянула мать Марита. Подойдя, она забрала у меня гребень:

— Давайте. Я сделаю это быстрее.

Механическими, словно заученными движениями аббатиса начала укладывать волосы Крылатой в прическу. Лаэрнике достала четки из кармана плаща. Губы ее шевелились — она читала про себя молитвы. Монахиня бросила на меня взгляд:

— Вы можете идти.

— Мать Марита, я должна осмотреть помещение на предмет возможностей для проникновения извне, — сказала я. Аббатиса кивнула:

— Хорошо, осматривайте.

Комната, где мы находились сейчас, располагалась в башенке и служила гостиной. Окна здесь было два — на юг и юго-восток, украшенные маурийской каменной резьбой и зарешеченные. Я потрогала решетку — она оказалась стальной, намертво вделанной в камень стены. Такую не снять без спецоборудования, да и нужного оборудования в этом средневековом мире нет.

Я заглянула в камин — дымоход был узким, не пролезть даже ребенку, не то, что взрослому мужчине. Конечно, оставался вариант, что злоумышленник тихонько разберет черепицу на крыше и проникнет сверху, — но такого верхолаза можно снизу поддеть копьем. Так что самым уязвимым местом оставались двери. И люди, которые через эти двери могут входить.

Мать Марита тем временем закончила укладку волос Лаэрнике, стянув их в тугой узел на голове. Пришла другая монахиня и принесла на подносе завтрак — ароматный кофе в маурийском серебряном кофейнике с длинным носиком и хрустящие булочки утренней выпечки.

— Мать Марита, можно Альмира позавтракает вместе со мной? — попросила Крылатая. Аббатиса отрицательно покачала головой:

— Нет. Сеньора Илвайри занята своими делами.

Пока Лаэрнике завтракала, я подробно осмотрела два других помещения — спальню и ванную комнату. В спальне стояла массивная кровать с балдахином, сейчас аккуратно застеленная, и старенькое, но изящной работы трюмо с потускневшим зеркалом. В ванной был огромный медный чан. Все помещения разделяли проемы без дверей. Когда-то каждое из них имело отдельный выход на балкон, но позже выходы были заделаны прочной каменной кладкой.

Когда я закончила с осмотром, мать Марита выпроводила меня, передав в распоряжение сестры Дейны — пожилой монахини с добродушным лицом крестьянки. Сестра Дейна выполняла в монастыре обязанности завхоза. С ней мы быстро поладили. Она выписала мне бумагу, с которой я могла пойти к оружейникам и закупить все необходимое. Оплата, как она мне объяснила, будет за счет сеньора де Альвез.

Завтрак я пропустила за всеми делами, но сестра Дейна принесла мне хлеба и необыкновенно вкусного домашнего сыра, изготовлявшегося в монастырской сыроварне. Она тихонько шепнула мне, что если я собираюсь в город по делам, то надо подкрепиться основательнее — к обеду я не успею, а ужин будет только в половине шестого. Я последовала совету доброй монахини, и основательно подзаправившись, отправилась закупать вооружение.

Я зашла в ту же оружейную лавку, где пару дней назад нашла Лаэнриль. Дочь хозяина узнала меня и позвала отца. На этот раз я застряла там надолго. Перерыв вместе с хозяином всю лавку и склад, я приобрела легкий ручной арбалет — по местным меркам редкость, — и алебарду с узким лезвием, похожую на оружие, которым фехтовала в Ямато.

Сплошной доспех я никогда не любила — он был тяжелым и ограничивал подвижность, — вообще не любила навешивать на себя лишнего железа, поэтому из амуниции взяла лишь наручи и поножи, не новые, но добротной работы и идеально подошедшие по размеру.

На выходе из лавки меня поймал мальчишка-посыльный и передал письмо от дона Родриго. В письме дон Родриго справлялся о моих делах и спрашивал, не найдется ли у меня времени для короткого визита. Время имелось, и я прямо с новоприобретенным оружием отправилась к нему.

Дон Родриго принял меня, как и в прошлый раз, у себя в кабинете. Он сдержанно ответил на мое приветствие, но я видела, что он рад.

— Неплохая вещь, — оценил он мою алебарду, повертев ее в руках. — Ею хорошо работать против конных. А это, — дон Родриго презрительно кивнул на арбалет, — оружие трусов.

— Я выбираю оружие не по репутации, а по эффективности, — сказала я.

— Вам виднее, Скитающаяся… — Дон Родриго придвинул мне кубок с вином и наконец спросил о том, что его волновало: — Скажите… Вы видели ее?

— Да. — Я сделала глоток вина: — Лаэрнике хорошо устроили, монахини заботятся о ней. Только мне показалось, ее сторонятся. И мать Марита относится к ней с прохладой… Дон Родриго, у Лаэрнике вообще-то есть семья? Родители, сестры, братья?

— Она не помнит, — ответил дон Родриго. — Падре Антонио расспрашивал ее, но у нее не осталось ничего кроме обрывочных воспоминаний. Наверное, это последствия перехода в другой мир, с которыми вы, Скитающиеся, как-то сумели совладать…

Он залпом осушил свой кубок:

— Ей должно быть одиноко в нашем мире. Она теплая, как огонек свечи, и старается всех согреть своим теплом. Но нет никого, кто согрел бы ее. Будьте с ней ласковы, сеньора Илвайри. Идите, и да поможет вам Пречистая Дева.

Он сидел передо мной, какой-то усталый и поникший. И основательно пьяный, как заметила я. О том, почему он пьет, спрашивать было излишне. Да, все в Божьей власти, подумала я. Но может быть, Господь и привел меня сюда, в Сегову, чтобы я смогла как-то помочь этому достойному и уважаемому человеку?.. Поднявшись, я проговорила:

— Дон Родриго, вы не сочтете за невежливость, если я дам вам совет?

— Разве можно счесть невежливостью совет Скитающейся?

— Тогда вот мой совет — не теряйте надежды. И не пытайтесь утопить ее в вине.

— 4-

Так я стала личной охраной Крылатой девы. И первая задача, с которой я столкнулась в своей новой должности — как приспособиться к режиму жизни монастыря.

Подниматься здесь было принято в два часа ночи. В третьем часу служили всенощную, в пятом — утреню, между службами позволялся короткий отдых. В половину шестого проводился капитул — общее собрание, затем обедня. После обедни монахини работали, аббатиса занималась с Лаэрнике, разъясняя ей Библию. В двенадцать наступало время трапезы и дневного отдыха. А с двух до четырех я занималась своими прямыми обязанностями — отводила Лаэрнике к собору, откуда она взлетала, потом гуляла с ней и падре Антонио по городу.

В шесть вечера был ужин. Я ужинала с монахинями, Лаэрнике сервировали отдельно. В половине седьмого мы снова с ней встречались на вечерней службе, а в восемь весь монастырь отходил ко сну. Я не ложилась, оставаясь бодрствовать до тех пор, как монахини не встанут на всенощную. Каждую четверть часа я с заряженным арбалетом обходила внутренний двор — какими бы ни были надежными монастырские стены, через них можно перелезть, и я не сомневалась, что кто-нибудь попытается это сделать.

Лаэрнике посещала почти все службы. Для меня это было нереально — после ночных дозоров надо было хоть немного отдохнуть. Да и днем я предпочитала вместо службы лишний час потренироваться — боевую форму поддерживать было необходимо, ибо дневные прогулки с Лаэрнике по городу являлись отнюдь не развлечением.

Во время прогулок мне приходилось постоянно следить за обстановкой, и не зря — пару раз я пресекла попытки отдельных молодых людей чрезмерно приблизиться к Крылатой. Пока что, слава Богу, дело не доходило до оружия. Одного молодого нахала я усмирила простым болевым приемом, резко вывернув кисть. Это подействовало, пожалуй, сильнее, чем обнаженный меч, — здесь люди имели смутное представление о самозащите без оружия, и мои элементарные навыки рукопашного боя казались им чем-то вроде магии.

Хотя я проводила немало времени рядом с Лаэрнике, поговорить нам удавалось редко. Возле нее постоянно кто-то был — либо монахини, либо падре Антонио. Возможно, я была неправа, но мне казалось, что они пытаются запихнуть ее в какую-то рамку, как картину, помещаемую в качестве украшения интерьера. Но ведь она не картина, а живое существо со своими мыслями, чувствами, внутренней жизнью души… Я вспоминала слова дона Родриго о том, что Лаэрнике должно быть одиноко. Наверное, так и было, но она этого не замечала, с открытой душой стремясь к людям, которые от нее отгораживались незримой стеной. Впрочем, у многих сестер, особенно тех, что постарше, отношение к Крылатой было по-матерински теплое; однако ее внутренний мир их не особо интересовал.

А мне очень хотелось понять, что она за существо, чем живет, что ее волнует. И может быть, рассказать ей о человеке с неисцелимой тоской в глазах, регулярно справлявшемся о ее здоровье в письмах, передаваемых мне мальчишкой-посыльным…

Я никак не могла привыкнуть, что Лаэрнике на все спрашивала разрешение — у монахинь или даже у меня. Вот и на этот раз она спросила:

— Альмира, можно я сегодня не буду летать?

— Почему? — удивилась я. Лаэрнике с улыбкой пояснила:

— Я хочу показать тебе собор.

— Давай просто выйдем на час раньше, — предложила я. — И собор посмотрим, и ты успеешь полетать.

— Ой, это будет здорово! — обрадовалась она и добавила: — Если только мать Марита разрешит.

"А если не разрешит, пойдем без разрешения" — добавила я про себя. В конце концов, ну сколько можно Лаэрнике быть на правах дорогого музейного экспоната? Она ведь живой человек, а у человека должны быть и общение, и друзья.

Мать Марита с неохотой, но все-таки нас отпустила. И на следующий день тоже. Так у нас с Лаэрнике появился обычай выходить на полчаса-час раньше, чтобы вместе побродить по собору, безлюдному и тихому в это время дня.

Удивительное у нее было отношение к этому зданию. Она воспринимала собор как живое существо. Сжимая мою руку в своей теплой ладони, Лаэрнике водила меня по лестницам и переходам, которых здесь было множество, и рассказывала о каждой скульптуре, о каждом узорном завитке.

Особенно Лаэрнике любила колокольню. Мы поднимались на ярус, где располагались колокола, и подходя к каждому из них, она ласково касалась позеленевшей бронзы и прижималась к нему щекой… Она говорила, что колокольный звон отгоняет нечистую силу. После колокольни мы выходили на длинный балкон, тянувшийся вдоль стены собора; там были готические башенки с остроконечными крышами. Лаэрнике говорила, что часто видит такие башни во сне… Она рассказывала, что когда-то жила в такой же башенке; но где это было, она не могла вспомнить. Все, что ей запомнилось — это ярко-синее небо и облака, где-то очень высоко над землей…

Оперевшись на каменные перила, мы смотрели вниз, на вытянутые фигуры химер с раскрытыми пастями, служившие водостоком; как уверяла Лаэрнике, химеры отводят прочь не только дождевую воду, но и темные людские чувства, — так собор очищается, чтобы принять в себя прихожан и приобщить их к Богу…

Отсюда же Лаэрнике взлетала — вскидывала руки, расправляла крылья и легко поднималась вверх, прямая как свеча. Словно законы физики переставали на нее действовать… Я стояла на балконе и приложив ладонь к глазам, смотрела на ее полет. Когда она возвращалась — разгоряченная и немного уставшая, полет все-таки отнимал силы, — я давала ей выпить красного вина, разбавленного водой, и мы шли в город.

Лаэрнике нравилось общаться с горожанами. Поскольку своих средств у Крылатой не было, падре Антонио давал ей немного денег, на которые она покупала сладости и раздавала детям. Но дети льнули к ней и без сладостей. Да и взрослые старались подойти поближе, и если не поговорить, то хотя бы дотронуться до ее одежды. Лаэрнике старалась уделить время каждому, кто к ней обращался. А я с беспокойством замечала, что общение отнимает у нее силы. Иногда она ослабевала настолько, что я вела ее, крепко поддерживая под руку, — впрочем, я старалась такого не допускать и уводила Крылатую раньше, чем у нее появлялись явные признаки слабости.

Как-то я спросила Лаэрнике об этой ее особенности.

— Бог хочет, чтобы я помогала людям справляться с телесными и душевными недугами, — сказала она. — Только у меня получается не очень хорошо. Но я стараюсь!

— Лайни, будь с этим осторожнее, — попросила я. — И не старайся делать за человека то, что он должен делать сам. Да и вообще береги себя, у тебя ведь силы не безграничны.

— За меня не беспокойся! — уверяла Лаэрнике и добавляла: — Альмира, ты очень много беспокоишься, и тебе от этого плохо.

— Работа у меня такая, — отвечала я. — Да и вообще немного беспокойства мне полезно, для поддержания боевой формы.

И все же мне было очень неспокойно на душе. Конечно, горожане любили Лаэрнике и готовы были растерзать в клочья того, кто посмел бы ее обидеть, но я знала — всегда найдутся люди, желающие единолично владеть чудесами. А если это еще и люди со средствами и высоким социальным статусом… Возможно, только покровительство дона Родриго, оказываемое монастырю, сдерживает богатых авантюристов от серьезных попыток похитить Крылатую. По крайней мере я на это надеялась.

И этой надежде вскоре пришлось развеяться.

В жаркий и солнечный августовский день мы с Лаэрнике и падре Антонио прогуливались возле романского акведука. Из пестрой воскресной толпы меня окликнул знакомый голос:

— Сеньора Илвайри!

Каталина и Луцио улыбались и махали мне руками.

— Альмира, это твои друзья? — спросила Лаэрнике. — Можно мне с ними поговорить?

— Конечно, что за вопрос. — Я сделала знак, чтобы они подошли. Каталина и Луцио преклонили колено перед Лаэрнике, но она попросила:

— Пожалуйста, не надо кланяться.

— Но ведь мы простые люди, — начал Луцио, однако Лаэрнике его остановила:

— Я тоже простая девушка, только меня считают необычной из-за крыльев. — Она положила руки им на плечи: — Вы любите друг друга. Я желаю, чтобы вы поженились и чтобы у вас была счастливая семья.

— Да, мы осенью хотим пожениться! — проговорила Каталина и осмелившись, попросила: — Сеньорита Анна, приходите на нашу свадьбу!

— С радостью! — ответила Крылатая и обернулась ко мне: — Альмира, можно?

— При условии, что я буду тебя сопровождать, — ответила я.

— Спасибо, сеньорита Анна! — обрадовалась Каталина. — Я приготовлю для вас ваше любимое блюдо. Что вы любите?

Ответить Лаэрнике не успела — я скомандовала, перехватив алебарду наперевес и закрывая собой Крылатую:

— Всем назад!

Я уже некоторое время наблюдала эа этими двоими конными, пробиравшимися через праздничную толпу. Теперь уже стало ясно, что их следует расценивать как потенциальных противников. Первый, судя по нарядному пурпурному жакету с расширенными у плеч рукавами и обильным золотым шитьем, — юноша из аристократии. Он двигался вперед с наглостью танка, разгоняя горожан плетью. Те, хоть и недовольные, но все же освобождали ему дорогу. За ним гораздо менее решительно следовал паж.

Я стояла наизготовку с алебардой. В первую очередь я собиралась бить аристократа — может, пара порезов охладят его пыл, а если нет — то это уже его проблемы.

Всадник понял мои намерения и резко осадил коня.

— Прочь с дороги! — потребовал он, но требование прозвучало не очень убедительно под острием направленной на него алебарды. Я сказала:

— Для начала извольте представиться и изложить, что вам нужно.

Проигнорировав мои слова, юноша обратился к Лаэрнике:

— О прекраснейшая сеньорита, ниспосланная нам как благословение небес! Я, Диего Хуан де Геррера, ехал через всю Касталию, чтобы увидеться с вами!

— Дон Диего, — проговорила Лаэрнике, — я верю, что вы добрый человек, но только скажите сеньоре Альмире, что у вас нет плохих намерений. Она всегда очень беспокоится за меня, хотя я и прошу ее не переживать.

— Я приехал, чтобы поклониться вам, сеньорита Анна, и что мне дело до дикарки в штанах! — заявил аристократ. Падре Антонио пронзил его взглядом:

— Если вы хотите получить благословение сеньориты Анны, приходите на вечерню в собор, а не врывайтесь как захватчик. И не смейте оскорблять сеньору Илвайри. Она хоть и чужеземка, но добрая христианка и достойный воин.

Дон Диего потерял терпение:

— Слушай, поп, скажи этой сеньоре, чтобы убралась с дороги, а то ей придется отведать моей плети!

Я решила внести ясность в ситуацию:

— Послушай, приятель, у меня есть разрешение убить всякого, кто приблизится к сеньорите Анне на расстояние древка моей алебарды. Так что вали отсюда, если не хочешь, чтобы из тебя сделали шашлык.

Что такое "шашлык", он, конечно, не понял, но смысл фразы до него дошел. Молодой дворянин вспыхнул гневом — видимо, подобные заявления ему приходилось слышать нечасто. Рука его потянулась к мечу. Я недобро усмехнулась, глядя ему в глаза. Ну что ж, если он совсем дурной и не понимает, что у алебарды против меча преимущество в дистанции, — как говорится, сам виноват.

Мы мерились взглядами несколько секунд, после чего молодой аристократ принял разумное решение — дернув за поводья, развернул коня и поскакал прочь. Паж с видимым облегчением последовал за ним.

— Вы что, не видите, это ведьма! — прокричал дон Диего, отъехав на край площади. — Она ходит в мужских штанах! Ее надо предать суду Святой инквизиции!

В него полетели комья навоза и камни — горожанам тоже не пришлось по нраву бесцеремонное вторжение молодого нахала. Каталина восхищенно подскочила:

— Сеньора Илвайри, как вы его отшили! Так и надо этому богатому бездельнику!

— Если он еще полезет к сеньорите Анне, мы вам поможем! — заверил Луцио.

Лаэрнике выглядела необычно бледной и усталой. Неожиданно она покачнулась, и упала бы, если бы падре Антонио ее не поддержал. Я метнулась к ней:

— Лайни, что случилось?

— Не беспокойся, Альмира, — слабо улыбнулась Крылатая. — Ты всегда слишком много беспокоишься… Я хотела ему помочь… он не такой плохой, как все думают…

Только теперь до меня дошло, в чем дело. Лаэрнике устает не от общения. Благословляя горожан в соборе или просто беседуя с ними на улице, она совершает какую-то внутреннюю работу! Которая, видимо, имеет свой эффект. Не зря ведь горожане верят, что с появлением Крылатой стало меньше несчастий и болезней… Она им действительно помогает! Только есть люди, как черные дыры — сколько им ни помогай, все впустую.

— Ничего страшного не случилось, — объясняла я столпившимся вокруг нас встревоженным горожанам. — Сеньорита Анна перегрелась на солнце. Ей нужно отдохнуть в тени, и все будет в порядке.

Падре Антонио повел Лаэрнике в монастырь, бережно придерживая ее под руки. Я шла рядом с алебардой наизготовку. На поясе у меня висел заряженный арбалет, который мне очень хотелось разрядить в дона Диего Хуана де Геррера.

В монастыре нас встретили перепуганные монахини. Поблагодарив падре Антонио, я приставила алебарду к стене, подхватила Лаэрнике на руки — легкую, почти невесомую, — и отнесла в ее комнаты. Войдя в спальню, я опустила Крылатую на кровать, возле которой уже хлопотала сестра Дейна.

Пока монахини отпаивали Лаэрнике вином и кормили редким в этих краях лакомством — шоколадом, — я вышла вместе с матерью Маритой. Мы прошли по балкону со стрельчатыми арками, спустились во внутренний двор и присели на деревянную скамью.

— Теперь вы понимаете, почему мы стараемся как можно реже выпускать сеньориту Анну за пределы монастыря, — говорила аббатиса. — Она рвется помогать людям, не понимая, что ее сила опасна для нее самой. Но будет еще хуже, если в ней вспыхнет страсть к мужчине. Тогда ее сила вырвется наружу, и это приведет к страшным последствиям. То, что произошло сегодня, меня очень тревожит.

— Меня тоже, — сказала я. — У меня такое ощущение, что этот нахал не отстанет, пока не отведает моего меча.

— Я не о том, — пояснила аббатиса. — Как Христос — глава Церкви, так муж глава жене. И если руку сеньориты Анны получит какой-нибудь молодой авантюрист, только Господу ведомо, на какие лихие дела он использует ее силы.

— Послушайте, мать Марита, — возразила я. — Есть достойный человек, который любит сеньориту Анну, и не потому, что у нее необычные способности, а просто… просто любит, и все. И он мог бы стать ей хорошим мужем.

Лицо аббатисы превратилось в маску, словно она боролась с каким-то мучавшим ее чувством.

— Вы говорите о сеньоре де Альвез? — не сразу спросила она.

— Да, — ответила я, ощущая неловкость. Похоже, я нечаянно задела больную тему. Мать Марита покачала головой:

— Сразу видно, сеньора Илвайри, что вы не понимаете, что есть христианские семейные отношения… Сеньор де Альвез был моим мужем. Святая Церковь позволила нам расторгнуть брак, и так было лучше для нас обоих. Я смогла удалиться в монастырь, чтобы молиться и за него, и за себя.

— Разве он плохой человек? — удивилась я. — По-моему, он добропорядочный христианин. Он помогал в строительстве собора. И с сеньоритой Анной он старается даже не встречаться, чтобы не допускать грешных мыслей.

— Сеньора Илвайри, то, что простительно вам как чужеземке, непростительно тому, кто был взращен в лоне Церкви, — проговорила аббатиса. — Да, сеньор де Альвез регулярно посещает мессы, исповедуется и причащается. Но он не верует как христианин. И не ведет христианскую жизнь.

— Может, вы с ним по-разному понимаете, что такое христианская жизнь? — осторожно предположила я. — Для вас идеал христианской жизни — монашество, а он — светский человек.

— Дело не в этом, — с легкой досадой возразила мать Марита. — Он утверждает вещи, несовместимые с верой в Христа. Он считает, например, что душа воплощается много раз, как верят язычники на востоке. Или что есть другие миры, откуда люди приходят к нам. Он и Крылатых считает такими пришельцами. Я пыталась его переубедить, но он упорствовал в своих заблуждениях. В конце концов я поняла, что христианская вера и жизнь с этим человеком несовместимы. И я не хотела бы, чтобы он стал мужем сеньориты Анны. Для нее, обладающей странными силами, единственный путь спасения — вера в Христа и монашеская жизнь.

— Простите… Наверное, нехорошо так говорить, ведь дон Родриго был вашем мужем… Но он смог бы обеспечить сеньорите Анне главное — защиту. И никакиебогатые балбесы не посмели бы и пальцем до нее дотронуться.

— Вы так ничего и не поняли, — вздохнула мать Марита и поднялась, прямая и строгая: — Если хотите навестить сеньориту Анну, пойдемте.

Я поднялась по лестнице следом за аббатисой, несколько досадуя и на нее, и на себя. Конечно, у нее свое понимание христианства, и это ее святое право — веровать так, как она считает правильным. Но и я как воин, охранник, понимала, что на драгоценность, не принадлежащую никому, всегда будут покушаться. А Лаэрнике поневоле оказалась в роли такой драгоценности. И тех, кто хочет ей завладеть, не сдержат ни стены монастыря, ни страх перед Святой Инквизицией…

К сожалению, мои опасения вскоре подтвердились, но об этом — чуть позже. Сейчас же я стояла возле кровати Лаэрнике и смотрела на ее спящее лицо, по-детски счастливое и безмятежное. Как тихонько пояснила сестра Дейна, Крылатая будет спать крепким сном, пока не восстановит силы, и проснется не раньше, чем зазвонят к обедне… Осторожно, чтобы не потревожить Лаэрнике, я поправила свесившиеся на пол золотистые пряди ее волос и тихонько вышла.

— 5-

Вечером, как обычно, я не стала ложиться спать, время от времени выходя во двор с заряженным арбалетом. Я старалась ступать неслышно, отрабатывая выученный в стране Ямато бесшумный "шаг ветра".

Именно привычка к тихой ходьбе и помогла мне этой ночью.

Выходя на очередное дежурство, я услышала осторожный шорох и скрежет. Я осторожно выглянула из-за арки. Во двор заглядывала полная луна. А на балконе, возле двери в комнаты Лаэрнике копошились три темных силуэта.

Я неслышно прошла под балконом, поднялась по лестнице недалеко от них. Выскочив с арбалетом наизготовку, я приказала:

— Всем стоять!

Надежда на то, что незваные гости послушаются, или хотя бы попытаются удрать, избавив меня от необходимости применять оружие, не оправдалась. Тот, что был ближе, бросился на меня с дубинкой, и я разрядила в него арбалет. Деревянный щелчок прозвучал оглушительно, как выстрел, хрустнула разламываемая болтом грудная клетка. Отброшенный на пару метров назад, он упал, коротко вскрикнув. Как я поняла — убит.

Второй замахнулся дубинкой, как гопник бейсбольной битой. Я поднырнула под его рукой, оказавшись сбоку, выхватила из-за спины Лаэнриль и вонзила клинок ему в бедро. Таким образом он был выведен из строя, но хотя бы не убит. Он с криком корчился на каменном полу.

Третий перестал наконец возиться с замком, рука его метнулась к ножнам. Лаэнриль вспыхнула, встретившись с неприятельским клинком. Этот тип защищался неплохо, но видимо, понятия не имел о неблагородных приемах, одним из которых я и воспользовалась, ударив ногой в промежность. Он согнулся. Я добавила ему рукоятью меча по спине, затем ребром ступни по тыльной стороне колена. Продолжая держаться за причинное место, он упал на колени. Я схватила его за волосы и ткнула лицом в пол:

— Лежать! Руки за спину!

Он не послушался, и я ткнула его носом в камень еще раз, для убедительности. Надавив коленом на шею, связала ему руки за спиной. Прижимая к его шее лезвие Лаэнриль, я снова рванула его за волосы:

— Вставай!

— Чертова баба, — выругался он, и я узнала голос дона Диего, с которым имела весьма не любезную беседу днем возле акведука.

Звонил колокол. Разбуженные шумом и криками, на балкон выбегали сестры с факелами.

— Отправьте посыльного к сеньору де Альвез, — распорядилась я. — Передадим этого красавца городским властям.

Убитого отнесли вниз. Раненого, продолжавшего стонать от боли и потерявшего много крови, я поручила заботам монахинь. Дона Диего со связанными руками я лично заперла в винном погребе — там была довольно прочная дверь с хорошим замком.

Вернувшись, я остановилась на балконе возле двери в комнаты Лаэрнике и облокотилась о перила. Две сестры с факелами убирали следы крови. А я размышляла, что же меня так настораживало в доне Диего.

Это не просто молодой сорвиголова, решивший похитить Крылатую. Откуда-то он знал план монастыря и расположение комнат Лаэрнике. Возможно даже, знал, что сейчас Крылатая спит крепким сном, восстанавливая силы. И еще мне не понравился его взгляд. В его глазах словно было двойное дно. Словно за внешней маской молодого разгильдяя скрывалась вторая, коварная и хитрая сущность.

Аббатисе уже сообщили о случившимся. Безупречно одетая, будто и не ложилась, мать Марита подошла и остановилась рядом. Свет факела ронял оранжевые блики на ее лицо, встревоженное и словно постаревшее.

— Такого не случалось раньше, — произнесла она. — На сестер в городе нападали, пытаясь увести сеньориту Анну силой. Но чтобы подобно вору проникнуть ночью в святую обитель, на такое не осмеливался никто.

— Мать Марита, дон Диего хорошо подготовился, — сказала я. — Он знал, как устроен монастырь и где находится вход в комнаты Крылатой. И вот что еще я у него нашла.

Я показала аббатисе массивный бронзовый ключ:

— Это копия ключа от двери сеньориты Анны. Неточная копия. Ключ застрял в замке, и только поэтому дон Диего замешкался возле двери.

— Вы хотите сказать, сеньора Илвайри, что похищение замышлялось давно?

— Да, и кто-то в монастыре причастен к этому. Мать Марита, кто из сестер последней вступил в монастырь?

— Сестра Стефания. Мы приняли ее в обитель святой Миллены две луны назад. Но она хорошая девушка и очень усердно молилась.

Сестру Стефанию я помнила — молодая касталийская девушка с крупной фигурой и округлыми формами. Она действительно много времени проводила в храме, оставаясь на молитву даже после службы, — видимо, было нечто такое в ее жизни, что она хотела отмолить… У каждого из нас есть свои черные моменты.

— Кто еще из сестер был принят в обитель с прошлого Рождества? — продолжала расспрашивать я. Мать Марита ответила:

— Больше никого.

"Значит, все-таки она", — решила я и сказала аббатисе:

— Я хочу поговорить с ней. Где ее комната?

В келье сестры Стефании не оказалось. Я попросила сестер найти ее и привести во внутренний двор, где уже толпились вооруженные люди с факелами. Во главе стражников я увидела дона Родриго.

— Что у вас происходит? — поинтересовался он. — Почему ворота нараспашку?

— Как нараспашку? — удивилась я. Ворота всегда закрываются на ночь. У меня возникло нехорошее предчувствие… Ко мне подбежала насмерть перепуганная сестра Дейна:

— Сеньора Илвайри, сестра Стефания… Господи Иисусе! А он ушел! Исчез, как нечистый дух!

Исчезнуть, конечно, дон Диего не мог, а незаметно уйти, пользуясь всеобщей суматохой — вполне. Особенно если кто-нибудь ему посодействовал… Я рванула к винному погребу, дон Родриго поспешил за мной.

Мои худшие предчувствия оправдались — замка на двери не было. Отстранив меня, дон Родриго первым спустился по сбитым ступенькам. Я последовала за ним. И на каменном полу в дрожащем свете факелов нам представилась страшная картина: молодая девушка в одном нижнем белье, с перерезанным горлом лежащая в луже крови. Это и была сестра Стефания, которую монахини напрасно искали по всему зданию…

Орудие, которым ее убили, лежало тут же — острый кухонный нож; этим ножом, видимо, и были перерезаны веревки дона Диего перед тем, как он порешил свою благодетельницу, заметая следы. В ее монашеском одеянии, видимо, он и убежал. Произошло это не более десяти минут назад — тело девушки было еще теплым.

— Он не должен уйти далеко, — сказал дон Родриго. — Я вышлю своих людей в погоню.

Как я узнала потом, в эту ночь была поднята вся городская стража. Нашли брошенную на улице монашескую робу, но следов молодого аристократа так и не обнаружили — он словно сквозь землю провалился.

Я сидела в трапезной, тускло освещенной единственным факелом на стене. Меня трясло от пережитого. Мало того, что я сама была на волосок от Перехода, так еще убила человека и косвенно оказалась виновата в смерти другого. Хоть сколько странствуй наемным воином и сражайся — никогда не привыкнешь к необходимости убивать.

Дон Родриго налил мне чашу крепкого темно-вишневого вина из Порто:

— Выпейте, вам нужно придти в чувство. По поводу охраны не беспокойтесь — в монастыре пока мои люди.

Я послушно влила в себя сладкое тягучее вино. По жилам начало разливаться тепло, дрожь отпустила. Плеснув немного вина в свой кубок, дон Родриго опустился на скамью рядом со мной.

— Не упрекайте себя в слабости, — проговорил он, делая глоток. — Есть вещи, к которым нельзя привыкнуть. И это дает нам право называть себя христианами… Я знал, что рано или поздно такое произойдет, и поэтому настаивал на усиленной охране монастыря.

У меня голова от вина шла кругом, но я все же попыталась сформулировать свою мысль:

— Похищение готовилось. Сестру Стефанию заслали в монастырь, чтобы она сделала копии ключей. А у дона Диего странные глаза. В нем будто две личности. Первая — легкомысленная, вторая — хитрая и опасная.

Дон Родриго кивнул.

— Такие глаза я видел у альбинайцев, — не у всех, а у тех, кто достиг ступени Совершенного. Есть у них такая система посвящений… У тех, кто стал Совершенным, словно две души — от Бога и от дьявола. И вторая постепенно одолевает первую… У многих Совершенных дар убеждения и особое влияние на женщин. Так, видимо, и погибла несчастная сестра Стефания, подпав под губительное влияние дона Диего.

Он отставил кубок:

— Альбинайцы считают, что Иисус — не Сын Божий, а потомок Совершенного и Крылатой. Поэтому, как они уверяют, Он и мог творить чудеса. И они мечтают выпестовать своего мессию-чудотворца, который стал бы владыкой мира.

— Поэтому им и нужна Лаэрнике? — поняла я. Дон Родриго тяжело подтвердил:

— Да… — Он помолчал. — Если верить слухам, они уже сгубили нескольких Крылатых дев. Дело в том, что Крылатая проникается страстью к мужчине, который первым ее поцелует, каким бы мерзавцем он не был. Но, видимо, это были отпетые негодяи, потому что любовь к ним отнимала у Крылатых все душевные силы и сводила несчастных девушек в могилу. Я не знаю, остались ли в мире еще Крылатые кроме Лаэрнике. Но даже если она и не одна, альбинайцы будут снова и снова тянуть к ней лапы, и в Сегову придет война.

— Дон Родриго, — проговорила я. — Вы должны стать мужем Лаэрнике. Тогда над ней не будет висеть эта угроза.

Ничто даже не дрогнуло в его лице — или мне так только показалось?..

— Сеньора Илвайри, вы пьяны, — сказал дон Родриго и поднялся: — Идите отдыхать. Мне нужно еще переговорить с матерью Маритой.

— 6-

Я спала тяжелым сном без сновидений и проснулась только к полудню. На душе было муторно. Да, конечно, воин не праведен, но прав. Однако будь ты хоть трижды правым, убийство остается убийством, тяжелым грехом ложась на душу.

Но я сама выбрала эту работу, так что нечего теперь жаловаться. Мысленным пинком я выгнала себя из постели. Сделала разминку во дворе и умылась холодной водой, приведя себя в чувство. Оделась в свой "рабочий костюм", пристроив Лаэнриль за спиной, и спустилась в трапезную, надеясь чем-нибудь разжиться для завтрака.

От сестры Дейны я узнала, что Лаэрнике еще не просыпалась и что мать Марита зачем-то вызывает меня к себе.

Аббатиса приняла меня в своей комнате — келье чуть больших размеров, чем моя. Ее профиль темнел на фоне окна с раскрытыми ставнями словно вырезанный из черной бумаги силуэтный портрет. Когда я вошла, она поднялась из-за стола с книгами и Распятием мне навстречу.

— Возьмите, — она передала мне тяжелый ключ. — С сегодняшнего дня вы переселяетесь в комнаты сеньориты Анны. Вы ее телохранитель, и лучше, если вы всегда будете поблизости.

Я вспомнила, сколько раз до этого пыталась убедить аббатису, что мне надо находиться рядом с Лаэрнике и возможно, переселиться к ней. И наверное, долго бы еще убеждала, если бы не вчерашнее происшествие.

— Спасибо, — я приняла ключ и повесила на пояс. — Что со вчерашним задержанным — тем, который ранен?

— Он во всем сознался и раскаялся, — ответила аббатиса. — Его передали городским властям, но мы попросили о смягчении наказания.

— Понятно… — Я от души надеялась, что наказание не будет слишком жестоким. Ведь за разбойное нападение на монастырь — а именно так это и называлось, — вполне могли и казнить… — Он сообщил что-то новое?

— Все подробности в письме сеньора де Альвез, — мать Марита передала мне бумагу, запечатанную сургучом. Не без некоторой иронии она добавила: — Я вижу, у вас с моим бывшим супругом свои тайны.

— Я думаю, вам все его тайны известны лучше меня, — сказала я и поблагодарив аббатису, вышла.

Вернувшись в свою келью, я содрала печать и раскрыла письмо. Дон Родриго говорил, что нанятый Диего де Геррера крестьянский парень, конечно же, о связи своего "работодателя" с альбинайством ничего не знал. Однако по косвенным признакам — например, разговору дона Диего с сестрой Стефанией накануне, свидетелем которого он был, — можно было кое-что сказать о личности самого дона Диего. По словам крестьянина, бедная девушка чуть ли не ползала на коленях перед молодым аристократом, что в здравом рассудке она навряд ли стала бы делать.

Дон Родриго узнал по своим каналам кое-что и о личности сестры Стефании. Ее светское имя было Изабелла Матиас, она происходила из мелкого дворянства в Талиде. Навряд ли она когда-либо была любовницей Диего де Геррера, но он внушал девушке страстное, неудержимое влечение, угнетавшее и пугавшее ее; по этой причине, видимо, она и уехала в Сегову, вступив в монастырь. Однако он нашел ее здесь и воспользовался ею; так что несчастная сестра Стефания являлась не соучастницей, а жертвой во всей этой истории.

Вообще же, судя по тому, как готовилась диверсионная акция дона Диего, его целью было не похитить Лаэрнике силой, а просто проникнуть к ней в спальню. Видимо, он полагал, что после его поцелуя Крылатая сама воспылает к нему страстью и добровольно пойдет с ним.

Я написала короткий ответ, сообщив, что с сегодняшнего дня переселяюсь к Лаэрнике, и передала письмо Пако, шустрому черноглазому мальчишке, уже зарекомендовавшему себя надежным посыльным. Собрала свои немногочисленные пожитки и перенесла их в прихожую Лаэрнике, где и намеревалась расположиться.

Судя по тишине в ее покоях, Крылатая еще спала. Очевидно, предыдущий день — а может, и случившееся ночью — отняли у нее немало сил… Я осторожно заглянула в спальню. Словно почувствовав чужое присутствие, Лаэрнике открыла глаза.

— Альмира! — обрадовалась она и приподнялась на руке. Я подошла к ее постели:

— Лайни, мать Марита разрешила мне поселиться у тебя. Ты не будешь против?

— Ой, что ты! Конечно, нет! — Лаэрнике выбралась из-под одеяла и потянула меня за руку, усаживая рядом с собой: — Мы будем вечером вместе читать Библию, а потом ты будешь рассказывать о своих странствиях!..

Посмотрев на меня внимательнее, она встревоженно спросила:

— Альмира, с тобой случилось что-то плохое? От тебя пахнет кровью!

Я вздохнула:

— Лайни, сегодня ночью я убила человека. Даже двух. Не нарочно. Так получилось…

Лаэрнике села рядом, прижавшись ко мне плечом, и ласково погладила мою руку:

— Я знаю, что не нарочно… И у тебя болит душа. Давай я за тебя помолюсь, тебе будет легче!

— Давай тогда уж помолимся вместе, — сказала я. — Лайни, не надо снимать с меня мой грех. Я должна отмолить его сама, понимаешь?

— Понимаю. — Лаэрнике встала с кровати и надела свой плащ: — Но можно я хоть немножко за тебя помолюсь?

— Немножко можно, — разрешила я.

Мы вместе опустились на колени перед Распятием. Господи Иисусе Христе, молилась я. Прости, что приходится убивать. Прости и тех, на кого мне пришлось поднять оружие. Но ведь я должна защищать это чистое и трогательное существо, это дитя Божие, склонившееся перед Тобою рядом со мной. Просто дай мне сил исполнить свой долг. Уберечь ее от алчности и жестокости этого мира…

Так началось мое, наверное, самое счастливое время в Сегове.

Теперь я целые дни проводила с Лаэрнике. По вечерам я садилась на стул рядом с ее кроватью, и при свете свечи мы вместе читали Евангелие, вслух размышляя над каждым эпизодом. Потом мы обнимались, я целовала ее в лоб, укладывала, накрывая одеялом, и уносила подсвечник с горящей свечой в прихожую, где мне предстояло бодрствовать до того, как колокол начнет созывать монахинь на всенощную.

В третьем часу, проводив Крылатую на службу, я ложилась спать — от всенощной до обедни мне удавалось вздремнуть часов шесть. На обедню Лаэрнике будила меня сама. Она садилась рядом и клала мне на лицо свои узкие ладошки, из которых струилось ласковое, щекочущее тепло. Я делала вид, что сплю, потом быстрым движением хватала ее за руки, — это у нас была такая игра. Иногда она успевала отдернуть руки, иногда я ловила ее тонкие запястья, и мы весело смеялись.

Если Лаэрнике накануне благословляла горожан в кафедральном соборе, то на следующий день она спала дольше, восстанавливая силы; тогда я просыпалась раньше нее. Я распахивала деревянные ставни, и солнечные лучи лились в комнату, падая на кровать, распущенные волосы и улыбающееся во сне лицо Крылатой. Мне нравилось смотреть, как она поднимается, блаженно потягиваясь и расправляя крылья; падавший из окна солнечный свет обнимал ее, и вокруг Лаэрнике словно вспыхивала золотистая аура.

Я научила ее делать утреннюю разминку; мы даже придумали упражнение для укрепления крыльев (однажды Лаэрнике пожаловалась на боль в крыле — как я поняла, она растянула мышцу). Мы с ней разучили серию освобождений от захватов из багуа, — это могло пригодиться ей и для самообороны. Монахини оставляли свои дела и останавливались на нас поглазеть, когда мы

выходили во двор и выполняли в паре весь комплекс. А я, видя, как мой захват оставляет красные пятна на ее запястье, невольно думала, какая же Лаэрнике хрупкая, и мне с еще большей силой хотелось ее защитить…

Постепенно бытовые обязанности, выполняемые монахинями по отношению к Лаэрнике, перешли ко мне. Я подавала ей завтрак, расчесывала ее чудесные золотистые волосы и даже помогала ей принимать ванну. После ванны я втирала ей в кожу и перья на крыльях ароматические масла. Она была для меня как ребенок, и мне нравилось с ней возиться как с собственной дочерью.

Я осторожно попыталась выяснить у Лаэрнике, помнит ли она дона Родриго. У нее остались смутные воспоминания о человеке с грустными глазами, который привез ее в город, а потом однажды помог собрать рассыпавшиеся рисунки. Она говорила, что когда-нибудь обязательно спросит его, отчего ему грустно… Но дон Родриго избегал любой встречи с ней, не ходил ни на мессы в кафедральный собор, ни на воскресные гуляния, где появлялись мы с Лаэрнике. Потом, как я узнала, он и вовсе перебрался в Алькасар — крепость за окраиной города, там он обучал воинский гарнизон. Но я продолжала получать его письма, — вернее, короткие деловые записки, — и в них между строк сквозила неизбывная тоска. Мне самой становилось грустно до слез оттого, что я не знала, как ему помочь. Я могла только встать на колени перед Распятием и молиться. Лаэрнике спрашивала, о чем я молюсь, и я отвечала — о том, чтобы она полюбила хорошего человека…

— 7-

Так незаметно пришла осень, а с нею — день свадьбы Каталины и Луцио. Лаэрнике очень хотелось побывать на их свадьбе, и мать Марита разрешила нам отлучиться в город на пару часов.

День был погожий. Свадьбу праздновали на улице, выставив столы. Лаэрнике благословила вино нынешнего урожая и сама пригубила поднесенный ей кубок. Каталина, нарядная и счастливая, угощала ее всевозможными блюдами собственного приготовления. Я нервничала, и в горло не лезли ни еда, ни вино, — мне казалось, вот-вот что-то произойдет.

Увы, мои опасения подтвердились.

Их было не меньше десятка конных, ворвавшихся на праздничную улицу как вихрь. Очевидно, они рассчитывали на внезапность и быстроту. И на то, что на их появление не успеют должным образом отреагировать.

В последнем они ошиблись — план действий на этот случай у меня был разработан заранее.

— Они за сеньоритой Анной! — вскричала я, привлекая общее внимание. Луцио и несколько его приятелей вскочили, опрокидывая столы и превращая их в баррикады:

— Сеньора Илвайри, мы их задержим!

Схватив Лаэрнике за руку, я потащила ее в дом. В стену за моей спиной ударил арбалетный болт, выбив куски каменной кладки. Целили, конечно, не в Крылатую, а в меня. Видимо, Диего де Геррера решил заодно избавиться от "ведьмы в штанах"… Мы с Лаэрнике забежали в комнату на втором этаже, с массивной кроватью, сундуком у стены и окном, закрытом ставнями. Я специально выбрала помещение с окном во внутренний двор — отсюда Лаэрнике сможет взлететь будучи незамеченной на улице.

Распахнув ставни, я выглянула в окно. Во дворе было пусто. Я жестом подозвала Крылатую:

— Лайни! Лети в собор и спрячься там!

Лаэрнике колебалась:

— Альмира, а ты?

— Я отвлеку их, чтобы ты успела уйти.

Крылатая взяла меня за руку:

— Альмира, нет! Они убьют тебя!

Я чуть ли не рявкнула на нее:

— До меня им нет дела! Им нужна ты, понимаешь?

На улице, судя по крикам, вовсю шла драка. Кто-то прорвался в дом, по лестнице застучали шаги нескольких пар ног. Черт… Наверное, на адреналине — иначе я сделать такого просто бы не смогла — я рывком пододвинула массивную дубовую кровать и забаррикадировала дверь.

— Лайни, уходи! — прокричала я. — Это приказ! Ты же обещала слушаться!

Крылатая нерешительно встала на подоконник. Шагнула с края, она с усилием взмахнула крыльями (меня обдало потоком воздуха) и взмыла в небо. Я облегченно вздохнула. Главное, что Лаэрнике улетела. А Диего де Геррера уж я устрою теплый прием.

После пары сильных ударов дверь приоткрылась. Я уже стояла наизготовку с мечом. Сделав быстрый выпад, я ткнула кого-то в зазор между фрагментами доспеха. Судя по истошному воплю, удачно. Но их было человек пять или шесть. Они закрывались щитами и постепенно оттесняли меня от двери.

Пожалуй, пора было сматываться. Путь к отступлению у меня тоже был продуман — через балкон и вниз (два этажа — высота не такая уж большая). Но эти ребята тоже были не лыком шиты — как по команде, они дружно налегли, открыли дверь и прижали щитами меня к стене. Я и глазом моргнуть не успела, как оказалась схваченной несколькими парами цепких мужских рук в латных перчатках.

Я попыталась отбиться ногами, но мне скрутили руки за спиной и пнули, попав в коленную чашечку. Взвыв от боли, я разжала ладонь и выронила меч. Ну что ж, не повезло… Но даже в худшем случае мне грозит всего лишь Переход. Хотя то, что произойдет перед Переходмо, может оказаться не очень приятным.

В комнату неторопливо вошел Диего де Геррера. Он пинком отбросил в сторону Лаэнриль и коснулся моего горла лезвием меча.

— Вот мы и встретились, ведьма, — проговорил он, надавив острием меча мне на кожу. — Теперь ты больше не будешь стоять на моем пути.

Я недобро усмехнулась, глядя ему в глаза:

— Ошибаетесь, Диего де Геррера. Я из Скитающихся. Даже если вы меня убьете, я вернусь, чтобы довершить свое дело.

— Но пока тебя не будет, я смогу довершить свое, — сказал он.

Я зажмурила глаза, приготовясь к тому, что сейчас этот гад вонзит меч мне в горло. Но он так и стоял, словно позируя для фотографии. Он явно чего-то ждал. И я с ужасом понимала, чего именно…

Послышался хлопок крыльев, и в проеме окна появилась Лаэрнике:

— Пожалуйста, не убивайте сеньору Альмиру! — Сложив крылья за спиной, она соскочила с подоконника и упала перед доном Диего на колени: — Вы же добрый человек! Отпустите сеньору Альмиру, прошу вас!

На глазах ее были слезы. Дон Диего убрал меч в ножны и галантным жестом взял ее за руку, поднимая:

— Да, прекрасная сеньорита Анна, я добрый человек. Просто чувство к вам вскружило мне голову. Признаюсь вам, я погорячился.

На лице Крылатой появилась надежда:

— Вы отпустите сеньору Альмиру? Правда?

Дон Диего поклонился:

— О да, прекрасная сеньорита Анна, я отпущу вашу телохранительницу, раз она так дорога вам. Но за это вы подарите мне ваш божественный поцелуй.

— Я согласна, — кивнула Крылатая.

— Лайни, ни в коем случае! — заорала я. — Улетай! Слышишь? Я приказываю… нет, я прошу тебя!

Кто-то из помощников Диего де Геррера ударил меня под дых. Я согнулась и упала на колени. Мне добавили. Я хватала губами воздух, не в силах даже кричать. Но сильнее боли был тот леденящий ужас, когда я увидела, как дон Диего подошел, обхватил Лаэрнике и поцеловал ее, — жадно, взасос. Господи, дай мне силы что-нибудь сделать, молила я. Дай мне силы…

Меня толкнули, и я упала лицом на деревянный пол. Но мои руки оказались свободны! Эти идиоты оказались настолько самоуверенны, что не потрудились меня связать. Ну что ж, им же хуже… Верная Лаэнриль сама скользнула в мою ладонь. Я перекатилась и вонзила клинок в икроножную мышцу ближайшего противника. Вскочила на ноги и, рванув зубами до крови кожу на внешней стороне кисти, мысленно "включила" режим берсерка.

Наверное, прошло всего несколько секунд, но для меня в это короткое время уложилось много событий. Мелькали руки в доспехах, искаженные яростью лица. Я блокировала удары, и едва увидев слабое место в защите противника, немедленно била. Я рычала, как дикий зверь. Мое лицо и одежда покрылись кровью — моей и чужой. Кажется, я убила двоих, а меня ранили, но это в данный момент не имело значения. Моей целью было добраться до Диего де Геррера и… я бы просто снесла ему голову.

Лаэрнике стояла у окна, глядя на происходящее расширившимися от ужаса глазами.

— Лайни, взлетай! — прорычала я, пытаясь добраться до дона Диего через неслаженную защиту двоих оставшихся его приспешников. — Взлетай! Иначе я его убью!

Кажется, это подействовало. Лаэрнике вскочила на подоконник, расправила крылья и оттолкнулась от окна, взмыв в небо. Диего де Геррера рванул к двери, двое его дружков последовали за ним.

Я прислонилась к стене, тяжело дыша. Адреналин постепенно схлынул, и мне стало плохо. Меня мутило, перед глазами плыли цветные круги. Болело раненое предплечье. Не выпуская из руки Лаэнриль, я сползла по стене и повалилась на бок.

Дальнейшее происходило словно в красноватом тумане. Мне помогла подняться Каталина; она что-то говорила, поддерживая меня под руку. Потом передо мной появилось лицо дона Родриго. "Вы в порядке? — спрашивал он. — Где Лаэрнике?" "Она должна быть в соборе. Простите меня… Он ее поцеловал, я не смогла этого предотвратить…" "Теперь уже неважно… Федерико, позаботьтесь о сеньоре Илвайри". Я увидела еще одно знакомое лицо — брат Федерико, с которым мы были в паломничестве. Но теперь он носил не монашескую рясу, а доспех. Он подхватил меня на руки, и я потеряла сознание.

Придя в себя, я обнаружила, что лежу в кровати под балдахином. Я не сразу сообразила, что это кровать Лаэрнике. И я совершенно не помнила, кто принес и положил меня сюда.

Все тело болело, словно до этого меня били железными цепами.

Лаэрнике сидела на деревянном стуле рядом с моей постелью. Волосы ее были распущены, крылья она спрятала под серым плащом. Ее тонкие пальцы перебирали четки, губы чуть шевелились — она молилась. Что-то меня в ней беспокоило.

— Альмира, я приготовила тебе ванну с целебными травами, — сказала Лаэрнике, увидев, что я открыла глаза. Теперь я поняла, что вызвало мое беспокойство. Ее взгляд. Какой-то грустный и будто погасший…

— Спасибо, Лайни. — Я приподнялась на руке: — С тобой все в порядке?

— Со мною — да, — ответила она. — А с тобой вчера было что-то страшное. Ты сама укусила себя за руку и превратилась в зверя. Альмира, пожалуйста, больше так не делай.

Я кое-как села на кровати — казалось, болела каждая мышца.

— Лайни, понимаешь, это такая военная хитрость, — попыталась я объяснить. — Чтобы испугать противника. Мне случалось так побеждать, не убивая врага. А внутри я ничуть не изменилась. Ты же умеешь читать душу и сама можешь посмотреть.

Лаэрнике нерешительно взяла меня за руку и посмотрела мне в лицо. Потом легонько провела кончиками пальцев по моему лбу.

— Да, ты не изменилась. — Она улыбнулась почти что прежней улыбкой: — Альмира, я помогу тебе дойти до ванны! А потом тебя немножко полечу. Пожалуйста, не отказывайся, ведь тебе сейчас это и правда нужно.

С помощью Лаэрнике я кое-как забралась в медный чан. Мельком осмотрела свои "повреждения" — так, ничего особенного: синяки, царапины, содранная кожа, неглубокий порез на предплечье… Беспокоиться не о чем. Гораздо больше меня беспокоило состояние Крылатой. Такое ощущение, что у Лаэрнике исказилось восприятие. Ведь раньше она тонко ощущала все движения чужой души, а теперь не могла разглядеть, что мое состояние берсерка — лишь внешнее, маска, которую я надеваю при необходимости! А она приняла маску за мою суть. Но это ладно. Как бы только она не приняла за суть лощеную маску Диего де Геррера…

Горячая вода с ромашкой и лавандой оказала свое благотворное действие, и мне стало легче. Я сидела в чане, обхватив руками колени. Лаэрнике легонько массировала мои плечи. Да, видимо, я права. Вот и сейчас Лаэрнике ничего не замечает. А раньше она непременно бы спросила, что меня беспокоит…

— Лайни, посыльный не приносил писем? — спросила я.

— Приносил, утром, — ответила Крылатая, продолжая массаж. — Ты спала, и я не стала тебя будить.

Я встрепенулась:

— Лайни, дай посмотреть!

Лаэрнике легким движением скользнула к трюмо и взяла лежавшее на нем письмо. Подала мне. Сорвав печать, я развернула бумагу. Да, это от дона Родриго. Четким и стремительным, словно летящим почерком дон Родриго де Альвез извещал, что освобождает меня от службы. К письму прилагалась расписка, по которой я могла получить сумму, необходимую для того, чтобы купить коня, провиант и покинуть город… Я скрипнула зубами и выронила письмо. Похоже, я потеряла надежного союзника и хорошего друга. Навряд ли дон Родриго сможет простить мне то, что случилось.

Ладони Крылатой мягко легли мне на плечи:

— Альмира, тебе кто-то написал плохие слова?

— Лайни, — я больше не могла сдерживать слезы. — Я не имела права допустить, чтобы этот тип поцеловал тебя. Теперь Господь не простит меня… и я себя не прощу…

— Пожалуйста, не плачь, — Лаэрнике погладила мои плечи. — Ты же сама говорила, что все, что ни делается, — к лучшему. И если так случилось, значит, Господу это было угодно.

По настоянию Лаэрнике после ванны я легла, и она начала растирать меня душистым маслом из Синны, разогревающим кожу и активирующим кровообращение. Я закусила зубами подушку, чтобы не реветь. Теперь я отчетливо ощущала, что между мной и Лаэрнике встала незримая преграда, возведенная этим проклятым поцелуем Диего де Геррера. И я не знала, как ее пробить.

— Альмира, — задумчиво проговорила Крылатая, — мне кажется, я могу его полюбить. Нет, я должна… я хочу полюбить его!

Глаза ее лихорадочно блестели. Я рывком села на кровати:

— Лайни! Послушай… Ты веришь мне?

— Верю, — кивнула она. Я взяла ее за руки:

— Забудь про дона Диего. Есть человек, который уже много лет любит тебя. По-настоящему любит. Человек с грустными глазами, который принес тебя в город. Который помог тебе собрать рисунки возле собора…

— Я не помню, — беспомощно проговорила Лаэрнике. Я сжала ее руки:

— Лайни, родная моя. Постарайся вспомнить. Его зовут Родриго де Альвез. А дон Диего погубит тебя. У него две души — одна от Бога, а вторую он получил, когда заключил сделку с дьяволом. И вторая постепенно берет верх.

— Но тогда его надо спасти! — порывисто воскликнула Крылатая. — И я должна это сделать!

— Его спасет только Бог, и мы можем лишь молиться об этом… Хорошая моя, прошу тебя, поверь мне! Не отдавай ему свою любовь!

— Альмира, я тебе верю, — помолчав, проговорила Лаэрнике. — Ты всегда желала мне только добра. Я постараюсь сделать так, как ты говоришь… Но ты знаешь, не все в моих силах.

— 8-

Так радостные дни сменились кошмаром. На первый взгляд ничего не изменилось. Лаэрнике по-прежнему посещала все службы. Я старалась постоянно быть рядом и забросила тренировки, чтобы вставать вместе с ней на всенощную. Я водила ее к собору, откуда она взлетала, но потом всегда придумывала какой-нибудь повод, чтобы вместо прогулки по городу (и возможности встретить Диего де Геррера) сразу же вернуться в монастырь. Я видела — Лаэрнике труднее и труднее сосредоточиться на молитве; мысли ее явно блуждали где-то далеко.

Я пыталась поговорить с ней. Лаэрнике отвечала, что старается забыть дона Диего, но у нее получается плохо; наоборот, чем дальше, тем больше она думает о нем. Я пробовала отвлекать ее разговорами на другие темы, но это тоже не помогало. Я совершенно не знала, что делать.

На третий день после злосчастного поцелуя Лаэрнике начала слабеть. Хуже того, она стала терять память. Она даже не могла вспомнить имена многих монахинь, хотя хорошо знала их всех. Меня она, слава Богу, помнила и радостно узнавала, и то лишь потому, что я всегда была поблизости. Иногда мне казалось, что я — единственная ниточка, связывающая Лаэрнике с внешним миром.

От дона Родриго не было ни записки, хотя я отправила ему два письма. Зато Пако доставил мне "от неизвестного сеньора" другое письмо, в котором говорилось, что если я не хочу смерти Лаэрнике, то должна привезти ее дону Диего Хуану де Геррера, потому что только рядом с ним, — мужчиной, поцеловавшим ее, — она сможет вернуться к жизни.

Я написала ответ, что скорее придушу Диего Хуана де Геррера собственными руками, чем исполню это требование.

С матерью Маритой у меня состоялся короткий, но не очень приятный разговор.

— Теперь вы понимаете, почему я советовала не привязываться к Крылатой, — говорила аббатиса. Мы с ней прогуливались по галерее второго этажа, над внутренним двором. День был прохладным и пасмурным, накрапывал дождь. — Вопреки людским поверьям, Крылатые не приносят счастья. И вам привязанность к сеньорите Анне принесла лишь огорчения и боль… Даже если вы отдадите девушку Диего де Геррера, это ненадолго продлит ей жизнь. Она все равно погибнет, но перед смертью она раскроет все дремлющие в ней дьявольские силы. Так что лучшим будет для нее тихо умереть здесь, в святой обители.

— Мать Марита, простите за прямой вопрос… До того, как вы ушли в монастырь, у вас были дети?

— У нас с сеньором де Альвез родился мальчик, но он умер шести дней от роду, — ответила аббатиса. Я смутилась:

— Простите… — Помолчав, я добавила: — Сеньорита Анна для меня как дочь. И я собираюсь бороться за нее до последнего.

— Как хотите, — отозвалась аббатиса. — Но я бы советовала принять деньги от моего бывшего супруга и покинуть город. Когда сеньорита Анна умрет, во всем обвинят вас. Вы хороший человек, несмотря на ваши чужеземные привычки. Мне будет жаль, если вас растерзает разъяренная толпа. А мы защитить вас не сможем.

— Я уйду, — сказала я, — но сначала сделаю все, чтобы спасти сеньориту Анну.

Я уже договорилась с падре Антонио, чтобы он пригласил из соседнего города монаха, благословленного на проведение экзорцизма (в Сегове таких людей не было), но этот человек должен был прибыть только через несколько дней. Конечно, я и в мыслях не допускала, что Лаэрнике одержима бесами, но над ней явно тяготела чья-то недобрая воля, и у меня была надежда, что процедура экзорцизма хоть как-то облегчит ее состояние. Пока же падре Антонио по моей просьбе приходил каждый день, чтобы исповедовать и причащать Крылатую. Она честно признавалась и ему и мне, что все время думает о доне Диего, — да она просто по своей природе не могла лгать, это чистое и светлое существо!..

Может, поэтому ее стремление любить, направленное на этого мерзавца де Геррера, и обернулось душевной болезнью…

На пятый день вечером Лаэрнике начало лихорадить. Я легла в постель рядом с ней, согревая ее теплом своего тела. Лаэрнике обняла меня. Она находилась в каком-то странном состоянии между сном и явью; и как в бреду, она повторяла имя дона Диего.

Наконец она задремала. Я осторожно выбралась из постели. Надо было срочно что-то предпринимать, потому что состояние Крылатой на глазах становилось хуже. Подкрадывалась предательская мысль, что единственное спасение для Лаэрнике — и вправду стать женой Диего де Геррера… Но все во мне возмущалось против этого. Диего де Геррера — вернее, его дьявольская половинка, — погрузит душу Лаэрнике в такие чудовищные страдания, по сравнению с которыми смерть будет казаться великим благом…

Но Господь милостив. Он Сам вочеловечился, чтобы Своими страданиями искупить наши грехи. Неужели Он хочет, чтобы это чудесное, солнечное создание погибло? Не может быть! А значит, я должна что-то сделать, чтобы помочь Лаэрнике избавиться от душевного недуга. Но что?..

Я опустилась на колени перед Распятием и молилась, прося об одном — найти способ спасти Лаэрнике. Я потеряла счет времени и опомнилась лишь тогда, когда в подсвечнике погасла свеча.

Решение вспыхнуло в голове, как молния.

Я позвала сестру Дейну и сказала, что вызванный для экзорцизма брат Франциск, должно быть, уже прибыл в обитель Клунийского ордена, и я должна пойти его встретить. Конечно, нехорошо было врать, но объясняться у меня не было времени, да и навряд ли бы меня правильно поняли… Оставив Крылатую на попечение монахини, я покинула монастырь и направилась к дому дона Родриго, от души надеясь, что сейчас он у себя, а не в Алькасаре.

Мне повезло — дон Родриго был дома. Слуга, открыв мне дверь, извинился и сказал, что хозяин навряд ли сможет меня принять. Тогда я поступила не самым вежливым образом — отстранив его, взбежала по лестнице и влетела без спроса в кабинет хозяина.

В кабинете дона Родриго не оказалось. Побегав по дому (бедный слуга на своем костыле испуганно ковылял за мной), я нашла дона Родриго в гостиной. Он сидел в кресле возле жарко натопленного камина. На лице его играли оранжевые отблески. Может, виною тому освещение, но сейчас он мне казался лет на двадцать постаревшим… Перед ним на столике стоял кувшин с вином и кубок, наполнявшийся за этот вечер, видимо, не раз.

Следом за мной в гостиную вбежал слуга:

— Дон Родриго, простите меня! Я пытался остановить эту сумасшедшую сеньору, но она ворвалась как разъяренная тигрица!

— Не беспокойся, Пепе, я поговорю с ней сам. — Дон Родриго развернулся ко мне: — С чем вы пришли, сеньора Илвайри? Я разве не сообщил вам, что вы свободны от службы?

Он попытался налить себе вина, и по его неуверенным движениям я поняла, что он сильно пьян. Я выхватила у него кубок:

— Послушайте, дон Родриго! Вы что, всерьез верите в эту идиотскую примету, что первый поцеловавший Крылатую якобы получает ее любовь? Вы думаете, Господь настолько жесток, чтобы отдать Лаэрнике какому-то проходимцу?

Он молчал, глядя сквозь меня. А я начала заводиться:

— Может, вы верите, что ойкумена стоит на трех китах? Или что звезды подвешены на гвоздях к небесной тверди? — Я стукнула кубком по столу: — Вы же умный и образованный человек! Вы много путешествовали и понимаете, что мир устроен сложнее, чем мы себе представляем! И человеческие отношения устроены сложнее! Да, поцелуй этого негодяя пробудил в Лаэрнике потребность любить. Но кто сказал, что она не может отдать свою любовь более достойному человеку!

Взгляд дона Родриго приобрел осмысленность:

— Что вы хотите сказать, сеньора Илвайри?

— А то, что если вы не пойдете со мной к Лаэрнике и не скажете, что любите ее, я объявлю вас на всю Сегову последним ничтожеством и трусом! Потому что вы бежали от своих чувств и от своих обязанностей по отношению к ней! Это вы должны были ее защищать! А вы свалили все на полузнакомую женщину, и теперь еще предъявляете претензии!

Дон Родриго даже протрезвел от такой речи. А я размышляла, не слишком ли я погорячилась — не хватало еще скрестить с ним мечи… Однако он только спросил:

— Вы думаете, это возможно? Что Лаэрнике полюбит меня?

— Возможно, если вы вместо того, чтобы глушить вино, послушаетесь разумного совета!

— Так и в чем же ваш разумный совет, Скитающаяся? — спросил дон Родриго. Я ответила:

— Для начала — выветрить хмель из головы. Затем я проведу вас в монастырь под видом монаха, занимающегося экзорцизмом. И когда вы увидете Лаэрнике, вы объяснитесь с ней.

Дон Родриго немного помолчал, сжав пальцами подбородок. Потом приказал слуге:

— Пепе! Горячего кофе. Для меня и сеньоры Илвайри.

Монашескую одежду мы одолжили у брата Федерико. Вся беготня заняла пару часов, и к монастырю мы подошли уже глубокой ночью. Сестра Валентия, дежурившая у ворот, без разговоров пропустила нас, когда я сказала, что привела вызванного падре Антонио брата Франциска. Единственное, чего я опасалась — как бы не попасться на глаза аббатисе; она узнала бы своего бывшего супруга даже в монашеской рясе и с лицом, закрытым капюшоном.

Войдя в спальню Лаэрнике, я попросила сестру Дейну удалиться. Лаэрнике не спала. Когда мы подошли, она приподнялась навстречу:

— Альмира! Это врач, который будет меня лечить?

Я подтолкнула дон Родриго, он подошел к постели Крылатой. Откинул капюшон.

— Лайни, — сказала я. — Это человек, про которого я говорила. Он привез тебя в город. Помнишь, как ты сама сказала ему свое имя? А потом, помнишь, он помог собрать тебе рассыпавшиеся рисунки?

Лаэрнике смотрела на дона Родриго широко раскрытыми глазами. Я про себя молилась: Господи, только бы она его узнала!.. Секунды текли медленно, словно вязкий мед, даже стук моего сердца замедлился. Но вот что-то изменилось в лице Крылатой. Глаза ее радостно вспыхнули, и я поняла — она его вспомнила.

— Это вы… — проговорила Лаэрнике.

Дон Родриго опустился на колени. Крылатая попросила:

— Пожалуйста, встаньте!

Он поднялся. Лаэрнике взяла его за руки:

— Альмира очень хотела, чтобы я полюбила вас. А мне кажется, я вас уже люблю…

Дон Родриго молча заключил ее в объятия. Она обняла его за шею и припала губами к его губам. Я вышла из спальни, оставив их вдвоем.

В прихожей я опустилась на колени перед Распятием. По моим щекам текли счастливые слезы. Я в немой молитве благодарила Господа. Я была уверена — теперь все будет хорошо. А больше мне ничего не нужно. Абсолютно ничего. И еще я понимала — моя миссия в этом мире подходит к концу.

За моей спиной послышались легкие шаги босых ног. Я обернулась. В дверном проеме стояла Лаэрнике, держа бронзовый подсвечник с горящей свечой. Она прикрывая рукой огонек свечи, и ее ладонь словно светилась изнутри.

Следом за ней появился дон Родриго в монашеской одежде. Подойдя, он накинул на плечи Лаэрнике теплый плащ:

— Ты простудишься, любовь моя, если будешь ходить неодетая… Не думайте, сеньора Илвайри, — сказал он мне. — Лаэрнике так же девственна, как и тогда, когда вы привели меня к ее постели.

— Мы сидели рядом, разговаривали и вспоминали! — радостно добавила Лаэрнике. — Я очень многое вспомнила, Альмира, — я даже не знала, что помню столько! И я больше не болею, правда!

Отдав дону Родриго подсвечник, Лаэрнике подошла ко мне:

— Я знаю, что тебя огорчает… Когда я только заболела, я сказала тебе, что ты превращалась в зверя. А теперь я понимаю, что это неправда. Ты защищала не только меня, но и тех людей. Ты не хотела их убивать. Прости меня, пожалуйста.

Крылатая обняла меня. Я погладила ее золотистые волосы:

— Ну что ты, Лайни. Все в порядке…

Дон Родриго сдержанно улыбнулся:

— Вы и вправду как мать и дочь. — Помолчав, он добавил: — Сеньора Илвайри, я обязан вам больше, чем жизнью. Даже не знаю, чем отблагодарить вас.

— Не надо благодарности, — проговорила я, подводя к нему Крылатую и вкладывая ее руку в его ладонь. — Просто любите и защищайте Лаэрнике. Будьте ей хорошим мужем. В противном случае, — я усмехнулась, — знаете, Скитающиеся могут возвращаться.

— Я предпочел бы, чтобы вы просто остались с нами, — сказал дон Родриго, обнимая Крылатую за плечи. — Но у вас, Скитающихся, свои пути.

— 9-

О помолвке дона Родриго Карлоса де Альвез и сеньориты Анны из Крылатых было объявлено, но пока Лаэрнике жила в монастыре. Дон Родриго приходил к ней днем. Они чинно прогуливались по балкону или сидели на скамейке во внутреннем дворе и беседовали о чем-то своем, и я старалась не нарушать их уединение.

К Лаэрнике вернулись прежние силы. Более того, теперь, благословляя горожан в соборе, она почти не уставала — наоборот, она еще сильнее, чем раньше, светилась добротой и любовью.

А я впервые за много дней могла наконец отдохнуть.

Правда, были вещи, внушавшие беспокойство. Дон Родриго организовал поиски Диего де Геррера по всей Сегове. И Диего де Геррера нашли — мертвого. Судя по отсутствию телесных повреждений, его отравили, причем, скорее всего, свои. Видимо, так Совершенные наказывали за проваленное задание… Это подтвердило опасения дона Родриго, что за Крылатой охотятся альбинайцы, и охотятся всерьез.

Пока Лаэрнике была на службе в монастырском храме, мы с доном Родриго, сидя на скамье во дворе, обсуждали последние события.

— У альбинайцев в Сегове есть сторонники, — говорил он. — Кто-то все это время скрывал самого Диего де Геррера и его помощников. И потом кто-то навел на него убийц.

— Да. — Я вздохнула: — Более того, теперь, когда о вашей с Лаэрнике помолвке знает весь город, над вами обоими тоже висит опасность. Эти убийцы вполне могут пустить арбалетный болт в спину Лаэрнике или вам. Боюсь, что вам сейчас небезопасно даже в вашем собственном доме.

— Я уже принял меры, — отозвался дон Родриго. — На днях мы переберемся в Алькасар. Тамошний гарнизон состоит исключительно из верных людей. Я каждого отбирал лично.

— Вы готовитесь к войне? — спросила я. Дон Родриго кивнул:

— Когда план Диего де Геррера провалился, я понял, что война неизбежна… От своей цели альбинайцы не отступятся. Мне доводилось общаться с Совершенными, причем куда более высокой ступени посвящения, чем этот Диего де Геррера… Они всерьез намерены взрастить своего мессию — антихриста — и уничтожить этот мир. Если они возьмут верх, Касталия погрузится в хаос.

У них много сочувствующих среди зажиточных горожан. Они играют на всеобщем недовольстве церковной властью, чересчур погрязшей в мирских делах. Но добропорядочные граждане, принимающие Совершенных в своем доме и одаривающие их деньгами, не понимают, что цель альбинайцев — разрушить не Церковь, а самые устои христианской жизни.

Он вздохнул.

— То, что я вам сейчас скажу, знает только мой духовник, падре Антонио. Даже от бывшей супруги я это скрывал… Когда я был молод, я пытался искать истину вне Церкви. Во время похода против мауров я сошелся с альбинайцами и тайно принял их веру. За счет усердия и солидного денежного взноса я быстро получил низшую ступень Совершенного. И тогда мне приоткрылась настоящая суть альбинайской ереси.

Я понял, насколько был наивен, полагая, что альбинайцы пытались вернуться к изначальному христианству, когда между человеком и Богом не стояла церковная власть. О христианстве здесь не было и речи. Альбинайцы поклонялись страшному двуликому богу, вторым лицом которого являлся сатана.

Однако я знал, что мне сказали далеко не все. Чтобы выяснить всю правду, я прижал одного из Совершенных к стене и под угрозой меча заставил его говорить. То, что я узнал, заставило меня содрогнуться. Они считали, что мир должен быть разрушен, и ожидали прихода того, кто станет инструментом разрушения…

Я исповедовался падре Антонио, и на меня наложили наказание, которое я счел благословением — отправиться паломником в Святую землю… Альбинайцам я объявил, что отрекаюсь от их учения и возвращаюсь в лоно Святой Церкви. Месть с их стороны я предотвратил тем, что передал письмо со списком их имен в надежные руки; в случае моей смерти человек, хранивший письмо, должен был вскрыть его и передать Инквизиции.

Полагая, что эти сведения уже попали в руки Инквизиции, все Совершенные немедленно покинули Сегову. Но у них остались родственные связи, и родственники могли затаить злобу… Так что я не удивлен, что у Диего де Геррера нашлись сочувствующие. И несмотря на то, что я усилил стражу, арбалетный болт может прилететь в спину не только Лаэрнике или мне, но и вам.

Послезавтра за вами с Лаэрнике прибудет эскорт. Я предлагаю вам присоединиться к нашему гарнизону, сеньора Илвайри, — до тех пор, пока ваша звезда снова не позовет вас в путь… Надеюсь, вы побудете с нами какое-то время, тем более что Лаэрнике не мыслит жизни без вас. Жаль, конечно, что вы не можете остаться. Вы сослужили бы добрую службу не только моей невесте, но и городу.

— Мне тоже жаль, — вздохнула я, — но там, в моем мире, у меня семья и незавершенные дела.

В Алькасар нам с Лаэрнике пришлось перебраться раньше, чем предполагалось.

Еще не закончилась вечерняя служба, как стражники принесли тело моего верного посыльного с отсеченной головой. Несчастный Пако, наверное, даже не успел понять, за что его убили — на мальчишеском лице застыло выражение удивления и боли… В его одежде нашли записку: "Такое же будет с тобой, аруссианская ведьма, и с твоим богатым покровителем". Убийство Пако, угроза в адрес дона Родриго и меня… Это было объявлением войны.

Дону Родриго уже сообщили о случившемся. Он распорядился, чтобы мы с Лаэрнике немедленно собирались, и выделил нам эскорт. Мы простились с монахинями. Сестра Дейна прослезилась, расцеловала нас обеих и наказала беречь себя. Мать Марита, кажется, восприняла наш отьезд с облегчением, и я ее понимала — наше пребывание в монастыре и так доставило аббатисе немало головной боли.

Нас посадили в закрытый экипаж и с грохотом помчали по вечерним улицам. Лаэрнике не выпускала из рук четки, молясь за дона Родриго — она очень переживала, что он остался в городе. А я, выглядывая в окошко, смотрела, как приближается темный силуэт Алькасара с остроконечными коническими крышами и высокой дозорной башней, похожей на шахматную ладью. В этой цитадели, возведенной на скале над глубокой расселиной, нам теперь предстояло жить.

По подъемному мосту экипаж проехал во внутренний двор. Там нас встретил брат Федерико. Эскорт отпустили, наглухо закрыв ворота и подняв мост; я чувствовала себя так, будто бы нас с Лаэрнике посадили в сейф.

Нас поселили в небольшой нарядной комнатке с великолепным резным потолком и узким зарешеченным окошком. Как пояснил брат Федерико, здесь когда-то располагалась королевская опочивальня. Пока Лаэрнике молилась, стоя на коленях перед Распятием, я раздобыла кое-какой снеди и красного вина нам на ужин. После ужина я уговорила Крылатую, еле державшуюся на ногах от усталости, лечь спать, и уложила ее на просторную кровать с массивными ножками в виде львиных лап; сама же по привычке осталась бодрствовать до утра.

Утром прибыл дон Родриго со свежими новостями. События разворачивались со странной для этого неторопливого мира быстротой. Вернувшиеся разведчики сообщали о войске примерно в восемь тысяч человек, движущемся к Сегове. Эта внушительная по тем временам армия должна была достичь города через два дня.

За себя мы не боялись — взять штурмом Алькасар очень непросто, если вообще возможно. Продовольствия было запасено на несколько месяцев вперед. Вода тоже не представляла проблемы — в замке имелся свой колодец. С такими ресурсами мы могли выдержать длительную осаду. Но мы беспокоились за город. Несмотря на укрепленные стены и выученных солдат, шансов продержаться три недели против армии в восемь тысяч человек у Сеговы было немного, — а раньше этого срока помощь от короля Алонсо к нам прибыть не могла.

А еще через день началась война.

Вначале альбинайцы, как мы и предполагали, попытались штурмовать замок. Сразу же по прибытию, в темноте, они начали стягивать на равнину между Алькасаром и городом баллисты, собираясь начать массированный обстрел замка. Однако мы были подготовлены к такому повороту событий. Брат Федерико, оказавшийся не только военным, но и инженерным гением, расставил повсюду станковые луки, выпускавшие стрелы с пучками горящей пакли. Пакля смачивалась в жидкости, носившей название "текучий огонь" — насколько я поняла, это была просто нефть. Такими стрелами мы вывели из строя несколько неприятельских орудий. Но и Алькасару досталось — в крышах и стенах зияли проломы, и лишь дозорная башня с ее мощной каменной кладкой оставалась пока неповрежденной.

Одновременно с артобстрелом альбинайцы пытались подтащить к краю расселины замысловатое сооружение из деревянных балок, которое, видимо, должно было служить мостом. Мы встречали их арбалетными болтами, и пока их попытки навести мост над пропастью к успеху не привели.

На дозорной башне шло круглосуточное дежурство, — отсюда, с высоты, можно было отслеживать деятельность в лагере врага. Кроме того, Алькасар переговаривался с городом световыми сигналами по системе, напоминавшей азбуку Морзе. Этот код знали несколько человек, включая дона Родриго здесь и падре Антонио в городе.

Лаэрнике переживала из-за того, что невольно оказалась причиной войны. Она помогала защитникам замка как могла — готовила еду, ухаживала за ранеными (у нас уже было четверо с легкими ранениями). Я почти все время была с ней, лишь иногда отвлекаясь на помощь брату Федерико по всяким военно-инженерным делам.

На третий день осады, во время затишья брат Федерико облачился в монашескую рясу и провел для нас рождественскую службу, короткую по случаю войны. А на следующий день после Рождества он обвенчал дона Родриго и Лаэрнике. Венчание было скромным — ни торжественных церемоний, ни нарядных одежд, лишь Крылатая сменила свой серый плащ на голубое платье, сшитое для нее еще до отъезда в Алькасар. А мы так и пришли в доспехах, и после немедленно разошлись на боевые посты. И в первую брачную ночь молодых супругов де Альвез я вместе с братом Федерико дежурила на башне, охраняя покой их любви.

— 10-

Теперь мое постоянное присутствие рядом с Крылатой перестало быть необходимым — Лаэрнике обрела своего настоящего защитника. А на меня легли обычные воинские обязанности. Я вместе со всеми обороняла замок, чинила оружие, изготовляла арбалетные болты. Я проводила много времени в кузнице — у меня был скромный опыт в кузнечном деле, и сейчас он пригодился.

И я почти физически ощущала, как тает, тает тот остаток времени, когда я могу видеть Лаэрнике и говорить с нею.

Но Лаэрнике сама не забывала меня — она старалась каждый день ко мне забежать, хотя бы ненадолго. Когда я работала в кузнице, она приносила мне воды в кувшине и оставалась сидеть на грубо сколоченной деревянной скамье, задумчиво глядя, как полоска раскаленного докрасна металла превращается под ударами моего молота в арбалетный болт или наконечник стрелы. Она говорила, что огонь и раскаленный металл чем-то похожи на меня… Но у нее тоже были свои дела, и немного посидев, она уходила. А у меня после ее визита прибавлялись силы, словно она передавала мне какую-то частичку своей энергии.

По вечерам, если было затишье, дон Родриго освобождал меня от воинских и прочих дел, чтобы я прислужила Крылатой. На самом деле он давал нам возможность лишний раз пообщаться. Отмывшись от копоти и грязи, я приходила к ней. Я расчесывала золотистые волосы Лаэрнике и укладывала в прическу, — теперь это у меня получалось гораздо лучше, чем несколько месяцев назад. Я втирала ей в тело ароматические масла. На ночь я читала ей Библию. Так получилось, что сейчас мы читали Евангелие от Иоанна, которое я любила больше всего; теперь я ощущала в нем какой-то особенно глубокий, космический порыв, и в душе моей словно гудели паруса, наполненные невидимым ветром… Я чувствовала — приближается время Перехода, и душу сжимала щемящая грусть — ведь скоро я расстанусь с Лаэрнике и видимо, навсегда. Но я была за нее спокойна — теперь у нее есть любящий и заботливый супруг, и это главное.

Лаэрнике чувствовала мою тоску. Однажды, когда я закончила чтение и закрыла Библию, она подсела рядом и обняла меня тонкими горячими руками:

— Альмира! Ты грустишь оттого, что тебе скоро уходить?

— Да, Лайни, — я погладила ее волосы и белое оперение крыльев. — Причем я уйду не в соседний город, а в другую реальность… Ты для меня как дочь, и мне грустно с тобой расставаться.

— Ты мне тоже как мама, — Лаэрнике приласкалась ко мне. — И мне тоже грустно… Но для Господа нет расстояний. Даже между мирами! Альмира, знаешь что? Когда ты будешь там, у себя, ты просто обо мне подумай. Представь, как будто ты берешь меня за руку. Я почувствую, правда! И ты почувствуешь, что я рядом! А еще, — она взяла мою руку и положила ладонью себе на живот, — у нас с любимым будет дочка. И я назову ее Альмирой, можно?

Я уложила ее в постель и закутала одеялом:

— Лайни, ваша дочь сама попросит себе имя. Но если ей понравится мое, я буду рада. Доброй ночи, моя хорошая, — поцеловав ее в лоб, я вышла.

Поняв, что Алькасар так просто не взять, альбинайцы переменили тактику. Теперь они бросили все силы на штурм города. Сообщения, передаваемые падре Антонио с колокольни собора, день ото дня становились тревожнее. То там, то здесь альбинайцы прорывались на стены. Становилось ясно, что если так будет продолжаться, то город падет.

Мы собрали небольшой военный совет. Дон Родриго, разрывавшийся между желанием защитить Крылатую и помочь городу, предложил выслать на подмогу горожанам часть нашего гарнизона, которую он возглавил бы сам. Мне с Лаэрнике, братом Федерико и остальными воинами предполагалось оставаться в Алькасаре.

— Нет, — возразила я. — Это бессмысленно. Ваши тридцать человек ничего не изменят. И еще чего доброго, вы погибнете сами и оставите Лаэрнике молодой вдовой.

— У вас есть лучшее предложение, сеньора Илвайри? — с недовольной ноткой спросил дон Родриго.

— Да, — ответила я.

— И что вы предлагаете?

— Главная цель альбинайцев — заполучить Крылатую, так ведь? Они штурмуют город, чтобы морально воздействовать на защитников Алькасара. Но если они увидят своими глазами, что Крылатая покидает замок, они оставят и замок, и город, и ринутся за ней.

— Вы предлагаете Лаэрнике улететь? — спросил дон Родриго. Брат Федерико понял, к чему я клоню:

— Вы предлагаете кому-то сымитировать уход Лаэрнике?

— Да, — подтвердила я. — И этим кем-то буду я. Брат Федерико, помните, вы рассказывали о человеке, построившем парус-крыло? Нам нужно сделать такое же. На нем я улечу, в плаще Лаэрнике. Если меня примут за Крылатую, я уверена, часть войска двинется за мной. Это позволит городу продержаться до прихода подкрепления.

— Сеньора Илвайри, я ценю вашу самоотверженность, — проговорил дон Родриго, — но то, что вы предлагаете — это самоубийство. Для вас.

Я вздохнула.

— Дон Родриго, вы не все знаете о Скитающихся… Я не могу умереть в вашем мире. Смертельная опасность просто инициирует Переход. Я исчезну из вашей реальности, только и всего. И это дополнительный довод в пользу моего плана — какое-то время альбинайцы будут думать, что Крылатая таинственным образом исчезла, и оставят вас в покое.

— Ну если так… — Он сжал пальцами подбородок. — Мне жаль расставаться с вами. И Лаэрнике будет опечалена… Вы же не сможете от нее скрыть, что уходите навсегда?

— Мы уже говорили с ней об этом, — сказала я. — И она сказала, что для Господа нет расстояний, даже между мирами.

Для того, чтобы сделать инсценировку бегства Крылатой более достоверной, мы решили, что перед этим городские войска сымитируют попытку прорыва осады, которую альбинайцы должны принять за отвлекающий маневр. Два дня мы с братом Федерико делали чертежи и мастерили крыло-парус, попросту говоря, дельтаплан. Мы постарались максимально приблизить его к формам крыльев Лаэрнике. Испытания в бывшем парадном зале показали, что возможно, эта штука даже какое-то время пролетит. О том моменте, когда мне придется сигануть с дозорной башни на дельтаплане, я старалась лишний раз не думать.

Решено было провести имитацию ухода Крылатой вечером, в сумерках. Весь день до этого в городе и Алькасаре жгли костры; воздух был сизым от дыма.

Я зашла к Лаэрнике проститься.

— Альмира, теперь я поухаживаю за тобой, — сказала она, сняла свой плащ и сама надела его на меня. Я смотрела на нее, в голубом платье, открывающем плечи, и в ауре золотистых волос, прекрасную как изваяние гениального мастера; я старалась запомнить каждую линию ее фигуры, каждую черточку ее лица. Она порывисто обняла меня:

— Я буду по тебе очень-очень скучать! И помнишь, что я тебе говорила?

— Помню, хорошая моя, — я стиснула ее в объятиях. — Поэтому и не говорю тебе "прощай".

Поцеловав ее в лоб и не скрывая слез, бегущих по лицу, я торопливо вышла.

Для храбрости я приняла немного крепкого вина из Порто. В плаще Лаэрнике, с белыми крыльями дельтаплана за спиной, я вышла на верхнюю площадку дозорной башни с массивными каменными зубцами, частично разрушенными от обстрела из баллист. Меня обдало холодным ветром. Было страшно… Напомнив, что в худшем случае меня ждет Переход, я преодолела предательскую слабость в ногах, разбежалась и оттолкнулась от края.

И последним счастьем, дарованным мне этим миром, оказался полет, который помог мне самой немного почувствовать себя Крылатой…

Мне удалось пролететь дальше, чем мы с братом Федерико рассчитывали. Ветром меня порядочно отнесло на запад. Но главное — план сработал! Я видела, что немало народу, пеших и конных, двинулось за мной. Приземлилась я на каменистом склоне с редкими оливковыми деревьями. Теперь вся надежда была на быстрые ноги — мне хотелось увести преследователей как можно дальше прежде чем они поймут, что я — не Лаэрнике. А лучше, если бы они этого так и не поняли.

Всю ночь я карабкалась по горам. Дельтаплан я разломала и спрятала обломки между валунов. Альбинайцы, догонявшие меня, были вынуждены спешиться. С полтысячи их, а может и больше, полезло в горы следом за мной.

Это мне и было нужно.

Утро застало меня на кромке горного хребта, по которому я пробиралась уже несколько часов. Холодная серая мгла осталась внизу пришвартовавшимся у каменного склона облаком, а над моей головой распахнулось светлеющее небо. Дальше идти было некуда — хребет резко обрывался, у моих ног разверзалась пропасть. Далеко впереди синела полоска воды. Море! Я и не знала, что оно совсем рядом…

Преследователи приближались, я слышала их голоса. Я стояла спиной к ним. Последние секунды моего пребывания в этом мире гулко стучали в груди. Под плащом я прижимала к себе Лаэнриль. Из-за гор блеснул солнечный луч. Это не страшно, снова сказала я себе. Это всего лишь Переход…

И когда преследователи подошли совсем близко, я сделала шаг вперед.

ЭПИЛОГ

Легкий прохладный ветерок приятно ласкал лицо. Журчала вода, рассекаемая носом лодии, чуть поскрипывала деревянная мачта. Я стояла на носу, глядя вперед. Лаэнриль дремала в перевязи за моей спиной. В свежий и влажный речной воздух вплетался запах скошенной травы. Я с наслаждением дышала полной грудью.

Я возвращалась в свой мир.

Там, за изгибом реки, скоро покажется город, окруженный крепостной стеной на высоком берегу. Город, по улочкам которого я с детства бегала босиком. Лодия остановится, и там я сойду. Поднимусь от пристани через ворота и поспешу домой.

В просторной гостиной с окном, распахнутым в сад, меня встретит муж. Мы обнимем друг друга, и будем так стоять долго, не говоря ни слова… А вечером мы растопим камин, и сидя у огня, я поведаю о своих приключениях.

А на следующий день я переоденусь в чистую одежду и отправлюсь к белому замку с серебристыми крышами. Там, в светлом полукруглом зале с высокими окнами, я буду беседовать с Наставником. А потом дочь Наставника, моя восьмилетняя тезка со светло-русыми кудряшками, подойдет, заберется ко мне на колени и спросит: "А что было дальше?"

А о том, что было дальше, я ведь ниоткуда не узнаю. И больше не увижу Лаэрнике…

Я словно услышала ее голос: "Альмира, ты просто обо мне подумай". Закрыв глаза, я мысленно взяла ее за руку. И почувствовала в своей руке ее узкую ладонь, словно струившую ласковое солнечное тепло.

И теперь я знала, что было дальше.

Помощь от короля Алонсо прибыла вовремя. Войско альбинайцев было разбито и город не пострадал. А Лаэрнике и дон Родриго так и жили в Алькасаре. Оттуда, с дозорной башни, Крылатая каждый день взлетала, и дон Родриго смотрел на нее снизу с любовью и нежностью… Они жили долго и счастливо, и Лаэрнике родила ему четверых детей. А когда он умер, она легла рядом с ним, обняла его, и ее дыхание прекратилось. Их похоронили рядом в кафедральном соборе. Но ладонь Лаэрнике в моей руке была теплой, живой, — ведь для Господа нет не только расстояний, но и смерти…

Я открыла глаза. Солнце играло яркими бликами на воде, по небу плыли облака, ослепительно-белые, как оперение Крылатой. Впереди показались крепостная стена Дориндейла и серебристые крыши Львиного замка. Я положила руку на плечо стоявшей рядом со мной тоненькой девушке с пепельными волосами и задумчивыми синими глазами:

— Вот мы и дома, Лаэнриль.

Тильбург, январь 2007 г.

Content

Илвайри Альмира Крылатая дева Лаэрнике

Илвайри Альмира Крылатая дева Лаэрнике

— 1-

— 2-

— 3-

— 4-

— 5-

— 6-

— 7-

— 8-

— 9-

— 10-