Малинова Рената

Малина Ярослав

Прыжок в прожлое. Эксперимент раскрывает тайны древних эпох

1. Предисловие. Археология против Дэникена

Прошлое представляет ценность для культуры только в том случае, если оно все еще является современностью или может стать будущим.

Эдуард Сапир.

Давным-давно, в незапамятные времена, чужой космический корабль открыл нашу планету. Его экипаж вскоре обнаружил на Земле все предпосылки для возникновения духовной жизни. Ее тогдашние жители, разумеется, были еще не Homo sapiens, а чем-то совсем иным… Инопланетяне искусственно оплодотворили несколько существ женского пола, населявших нашу планету, привили их, как говорится в древних легендах, в состояние глубокого сна и улетели. Спустя тысячелетия они вернулись и нашли на Земле первых представителей вида Homo sapiens. Они несколько раз повторили такое генетическое вмешательство, и в конечном итоге появились разумные существа, которые способны были жить общественной жизнью. Но в тот период человечество все еще находилось в стадии варварства. Из-за опасности обратного развития (деградации вида) неудавшихся его представителей инопланетяне увозили на свои далекие планеты. Так возникли первые сообщества древних людей, появились первые признаки сознательной их деятельности. Были разрисованы скалы и стены пещер, изобретено производство керамики, предприняты первые шаги в строительстве и т. д.

Первые люди глубоко преклонялись перед инопланетянами. В их представлении это были «боги», неизвестно откуда приходящие и неизвестно куда исчезающие. По причинам, понятным им одним, «боги» всячески стремились развить интеллект человечества. Заботились о своих питомцах, охраняли их от вымирания, опасностей и других зол. Они прилагали большие усилия для того, чтобы направить развитие человеческого общества по пути прогресса… Теперь, пожалуй, нам следует остановиться и наконец сказать читателю, что авторы не имеют ни малейшего отношения к этой сомнительной гипотезе.

Многие из вас, конечно, поняли, что речь идет об отрывке предисловия, заимствованном нами из книги Эриха фон Дэникена «Воспоминания о будущем», бестселлера, который только в Чехословакии вышел несколькими изданиями и имел огромный успех у читателей. Почему же эта книга, изданная миллионными тиражами, нашла огромный отклик во всем мире? Попытаемся кратко ответить на этот вопрос.

Человечество неустанно накапливает все новые и новые факты и на каждом последующем этапе переоценивает прежние знания и создает новые гипотезы, которые в большинстве случаев отрицают прежние. Это касается как науки, техники, искусства, так и повседневной жизни и, конечно, взглядов на собственное прошлое. Оглянувшись хотя бы на последние 500 лет, мы обнаруживаем, что взгляды на прошлое неоднократно менялись. В средневековом и более позднем мышлении господствовала Библия. Мир был создан в 9 часов утра 4004 года до рождества Христа, как утверждал в 1642 году доктор геологии Лайтфут. Естественно, что мировоззрение людей средневековья или даже XVII века не содержало представлений о древнем человеке. В результате каменные орудия и древнейшие сосуды, если их иногда находили, считались созданиями подземных жителей, гномов или произведениями природы. И только заморские путешествия открыли перед многими учеными новые горизонты прошлого. Европейцы встретились с людьми, которые часто добывали себе пропитание охотой на диких животных и использовали примитивные каменные орудия, столь похожие на встречавшиеся в Европе. Наступило время, когда древнейшая история вновь обрела право на существование. Сначала ей отводилось несколько тысячелетий, в XIX веке уже сотни тысяч лет, а в настоящее время мы относим появление древнейших предков человека, производивших первые орудия труда, в трехмиллионную даль лет. А наш непосредственный предок, похожий на нас обликом и интеллектом, появился приблизительно 40 тысяч лет назад.

Как произошли такие разительные изменения в представлении о древнейшей истории человечества? Ответ очень прост: кардинально изменился сам наш мир. В середине XX века происходит научно-техническая революция. Возникают новые отрасли науки, общественные науки объединяются с естественными. Изменяется также и наука о древнейшем прошлом человечества — археология. Археологи используют вычислительную технику для того, чтобы лучше ориентироваться в миллионах новых находок. В их же датировке применяется методика, основанная на распаде радиоактивного вещества. Этой методикой археологов, как бы мимоходом, вооружают физики-атомщики и химики, которые стоят у колыбели новой отрасли науки — космонавтики. Первые посланцы Земли появляются в космическом пространстве, и за их путешествием взволнованно следят миллионы людей. Так возникает почва для появления необычных гипотез Эриха фон Дэникена, Роберта Шарло, Александра Казанцева, Петера Колозима, Людвика Соучека и др.

В основе этих гипотез содержится несколько предположений, а рассуждения построены следующим образом. В относительной близости (по вселенским масштабам) от Земли существуют тысячи планет с условиями, близкими к земным. Это предположение обычно не вызывает возражений. Дальнейшие рассуждения также можно принять, хотя в том порядке, в каком они связываются между собой, они вызывают все меньше доверия. Почему бы, говорят Дэникен и другие, на некоторых из этих планет не могли существовать цивилизации нашего уровня или находящиеся даже на более высокой ступени развития? Ведь инопланетяне могли достичь нашего современного уровня знаний уже много тысяч лет назад? Свои построения эти авторы завершают последним, на этот раз уже оригинальным положением: Землю в далеком прошлом посетили космические корабли другой планеты. Дэникен идет дальше всех и объявляет, что наши предки созданы (селекционированы) инопланетянами.

Никто в настоящее время не вправе безоговорочно отвергать новые гипотезы и идеи. Часто отказ от каких-либо нетрадиционных открытий оборачивается потерей для науки. В истории науки таких случаев множество. В то же время мы знаем, что порой большой вклад в развитие познания вносят дилетанты, то есть люди, не являющиеся специалистами в данной области. Советский философ Василий Васильевич Налимов пишет: «… процесс создания новых гипотез не обладает какими-то особыми чертами, которые были бы присущи только науке». Это очень важная мысль. Из нее следует, что в тот момент, когда гипотеза предложена, нет необходимости заботиться о ее обосновании, более важно, говоря словами Бертрана Рассела, поверить в нее интуитивно, то есть испытать необъяснимое чувство веры. В том же духе высказался наш коллега Я.А. Шрейдер: «До чего же плохо, когда на первом этапе — в момент создания гипотезы — от ученого требуют, чтобы он сказал что-то в обоснование того, что еще обосновать не может». Однако в дальнейшем только большая теоретическая или экспериментальная работа позволит серьезно обосновать гипотезы.

Короче говоря, на первом этапе против рассуждений Дэникена и его сторонников возражать трудно. Но существует второй этап, когда можно проверить гипотезу (тестировать) и в зависимости от результата либо принять ее, либо отвергнуть. И этот путь эксперимента был пройден. Так как пока нет возможности для посещения планет в соседних галактиках, на которых могла бы процветать разумная жизнь, был избран путь, открытый и доступный всем, — путь в прошлое. Найден целый ряд свидетельств — огромные постройки, скульптуры и т. д., которые, по мнению Дэникена и его сторонников, могли быть созданы только инопланетянами. Но разве такие доказательства достаточны для принятии их гипотезы? Нет ли у нас других средств для более надежной проверки? Эти средства, безусловно, есть. Для подтверждения наших предположений и гипотез или отказа от них, для раскрытия тайн и загадок нам нужен помощник, а именно эксперимент, или, иначе говоря, опыт. Его использовали до сих пор прежде всего в естественных и технических науках, но в последнее время он нашел применение и в проверке гипотезах о прошлом человечества.

Именно эксперимент будет нас сопровождать по пути в прошлое. С его помощью мы пройдем к гигантским пирамидам и крепостям, мегалитам и колоссальным скульптура. Мы прежде всего присмотримся к будням охотников, живущих постоянно на грани голода, мы узнаем, какие усилия должны были приложить первые земледельцы, чтобы наполнить свои амбары зерном. Мы познакомимся с процессом работы и техникой древних поваров, ткачей, лесорубов, строителей, каменщиков, гончаров, металлургов, кузнецов, стеклодувов, музыкантов, художников. И возможно, убедимся в том, что от путешествия в прошлое мы получим эстетическое удовольствие, созерцая прекрасные, хотя немного и запыленные творения древних, или будем восхищаться достижениями строителей пирамид, которые они создали сами, без помощи инопланетян. Мы не остановимся на одной только благодарности прошлым поколениям за бесчисленное количество идей и кажущуюся простоту изобретений, результатом которых является наш современный мир, столь приятно отличающийся от их тяжелой и многотрудной жизни. Прошлое для нас, возможно, станет не только ностальгическим воспоминанием о чем-то, что бесповоротно унесло время. Великие человеческие устремления и созидания сопровождаются и великими опустошениями и ошибками. И так же, как мы многократно умножили благотворные изобретения наших предшественников, мы умножили и их ошибки. Где кончается овладение природой, а где начинается ее уничтожение? Не станет ли для нас природа вскоре еще большим противником, чем она была для первого охотника? Что мы должны сделать, чтобы этого не произошло? Один из ответов мы, может быть, найдем в прошлом, которое мы пытаемся восстановить.

2. Некоторые теоретические вопросы. Что такое экспериментальная археология

«Нет иного способа на пути к человеческому познанию, кроме эксперимента»

Фрэнсис Бэкон

Никто из нас не сомневается в том, что путешествие в космос нельзя предпринять, не обладая определенной сумой знаний в самых различных отраслях науки. Без знаний, хотя и иного порядка, не обойтись и нам в путешествии в прошлое. Поэтому мы начинаем сосзнакомства с предметом наших рассуждений — экспериментом и некоторыми понятиями, употребляемыми археологами.

Древнейшая история есть не только у человечества, но и у эксперимента. Прежде чем он стал одним из основных методов науки, с помощью которого она проверяет различные гипотезы, люди пользовались им в простой форме метода проб и ошибок в повседневной практике. Впервые ее применили животные (древнейшие предки Homo sapiens), которые около трех миллионов лет назад начали историю эволюции человека. Добыча пищи для них не была приятным время препровождением. С помощью простейших осколков камня, деревянных палок и костей они добывали себе пищу, выкапывая съедобные растения или убивая мелких животных. Они учились на собственных неудачах и успехах, накапливали опыт и передавали его своим потомкам (предполагается, что уж люди раннего палеолита могли договориться между собой с помощью звуков и жестов). Эти знания они часто оплачивали дорогой ценой, так как неудача нередко приводила к гибели экспериментаторов. Благодаря усилиям этих пионеров их преемник — человек прямоходящий (Homo erectus) — обрел способность мыслить более абстрактно. Да и память у него работала лучше. Он хорошо ориентировался в окружающей природе, знал повадки животных. С течением времени, вооруженный более совершенными каменными орудиями и деревянными копьями, он становится сильнее более крупных и ловких, чем он, диких животных. На основании накопленного опыта и растущего «словаря» охотники могла уже заранее проанализировать возможную ситуацию и найти самый удачный вариант решения, то есть они могли планировать свои действия. Общение с помощью зачатков речи играло при этом очень большую роль.

Стоит особо поговорить о применении научного эксперимента в исследовании возникновения речи. Еще в университете нас учили, что неандерталец относится к нашим прямым предкам. Но большинство современных антропологов утверждают, что он по крайней мере наш дальний двоюродный брат и был не способен к дальнейшему развитию. Но почему? На одну из причин указал и проверил ее в процессе эксперимента антрополог Филипп Либерман. Он изготовил из силиконовой резины модели голосовых органов шимпанзе, неандертальца, ребенка и взрослого человека. Эти модели он просвечивал световым лучами и по их прохождению определял, какую частоту тона могли создавать неандертальцы в сравнении с людьми и шимпанзе. Изучив полученные данные, он пришел к выводу, что строение носоглотки и гортани, по всей вероятности, совершенно не позволяло неандертальцам говорить членораздельно. Это был серьезный недостаток, который исключал неандертальца из процесса развития человека, так как организация охоты и усовершенствование иной деятельности невозможны без углубления коммуникации между людьми. В то же время такими предпосылками обладал другой тип человека, который около 150 тысяч лет назад начал свое развитие в направлении Homo sapiens. Он отличался весьма развитым абстрактным мышлением и способностью создавать и использовать различные символы. Самые древние представители этого вида оставили после себя художественные произведения весьма высокого уровня, которые и сегодня, спустя тридцать тысяч лет, волнуют нас. Это не только изображения на скалах, но и мелкая скульптура, а также гравированные изображения зверей, женских фигур, растений и орнамента. Тогдашние жители нашей планеты сделали большой вклад в сокровищницу древнейшего искусства.

Однако вернемся к эпохе раннего палеолита, где господствовало собирательское и поребительско-охотничье хозяйство. Всю свою энергию люди отдавали поискам пищи, и тем не менее они постоянно находились на грани голода.

Три миллиона лет прошло, прежде чем человек благодаря накопленному опыту и наблюдениям за миром природы вырастил из зерна колос и приручил первое дикое животное. Это событие произошло всего десять тысяч лет назад, и с него началась новая эпоха — период позднего каменного века. Люди научились таким образом производить продукты питания в необходимом им количестве и меньше, чем охотник и собиратель, зависеть от прихоти случая. Путем усовершенствования орудий труда и способов обработки земли человек облегчил свой труд и добился больших урожаев. В результате у людей появилось и свободное время, которое особенно энергичные индивидуумы использовали для целенаправленного экспериментирования. Количество новых изобретений быстро росло.

Следующей вехой (сравнимой с возникновением языка) в процессе экспериментирования стало появление письменности. Достигнутый уровень можно было точно зафиксировать, передать следующим поколениям и развивать дальше. Эксперименты стали постоянной, сознательной составной частью не только производственной деятельности. С их помощью созданы были зачатки новых наук древних цивилизаций. Этот факт мы можем подтвердить, обратившись к древним письменным источникам. Например, в раннем древнеегипетском руководстве по производству твердой бронзы приводится оптимальное соотношение ее составных частей — 88 % меди и 12 % олова. Можно предполагать, что это соотношение получено было в результате многочисленных экспериментов. Таким образом, эксперимент перестал быть примитивным, так как стал количественным.

Неизвестный автор V века оставил остроумные замечания, которые свидетельствуют, что он глубоко понимал древность экспериментирования. «Полагаю, что наш современный способ жизни, — писал он, — результат открытий и доработок на протяжении длительного времени. Много страданий пришлось на долю людей, живших диким, звериным способом, питавшихся сырой, тяжелой, простой пищей… Большая часть их, конечно, погибала, так как они были слишком слабы физически, выживали только сильнейшие… Поэтому, мне кажется, люди в древности искали такую пищу, которая бы соответствовала их телосложению. Так они открыли современный режим питания… Экспериментируя с пищей, они варили или пекли, смешивали и месили, добавляя к тяжелой пище и более легкую до тех пор, пока не приспособили ее к силе и строению человека».

В средние века зависимость познания от догм Библии не оставляла места для эксперимента и экспериментирования.

Новая вспышка развития эксперимента наступает в период итальянского Возрождения. С переосмыслением философского наследия античности происходит оживление философской мысли. В свою очередь подъем эпохи Возрождения основан на «торговой революции», которая привела к развитию некоторых итало-византийских приморских городов XIV–XVI веков. Торговые города, такие, как Венеция, Генуя, Пиза и Неаполь, вскоре превзошли своим богатством крупнейшие центры античного мира и стали финансировать развитие Рима, Флоренции, Милана и других городов Северной Италии. До XV века торговые фактории Генуи и Венеции были разбросаны от Канарских островов до Каспийского моря и от Нидерландов до реки Нигер в Африке. В портах этих городов оседали товары из всех уголков мира. Но намного ценнее были тысячи новых идей и изобретений, которые возникали на месте или пришли по многочисленным торговым путям с Востока. Во времена европейского Возрождения была создана основа многих современных искусств и наук. Для ученого эпохи Возрождения был характерен широкий диапазон интересов. Леонардо да Винчи был художником, скульптором, инженером, архитектором, физиком, биологом и философом. Между прочим, знаете ли вы, что именно он первым заметил, что каждое кольцо на срезе ствола дерева означает год его жизни? На этом основан один из важнейших методов датировки в современной археологии — так называемая дендрохронология.

В это же время Тарталья и Кардано создают основы современной математики. Природоведение, медицину и химию создают Сальвиани, Белон, Альдрованди и Мальпиги. Анатомию разрабатывают Везалий и Фаллопий, физику и астрономию — Галилей, Торричелли, Леонардо и Коперник. Основой развития этих наук становится эксперимент. Его страстный защитник и теоретик, английский философ Фрэнсис Бэкон (1561–1626) пишет известные слова: «Нет иного способа на пути к человеческому познанию, кроме эксперимента».

Одновременно разрабатываются элементарные основы археологии — науки о прошлом человечества, основанной на изучении вещественных остатков. Ученые обращают внимание на каменные, керамические и другие находки, которые люди средневековья вообще не замечали. Среди этих исследователей на первом месте стоит имя М.Меркати (1541–1593). Меркати прежде всего был естествоиспытателем и в качестве старшего куратора ботанических садов Ватикана создал коллекцию минералов, окаменелостей, и среди них каменных орудий, которые тогда считались произведениями природы. Понять их действительное назначение Меркати помогли некоторые обстоятельства. Широкая образованность дала ему знание произведений древних мыслителей — Гесиода, Плиния, Лукреция и Феста. Эти авторы еще во времена античности знали, что люди в разные периоды пользовались сначала каменными, затем бронзовыми и, наконец, железными орудиями. Кроме того, будучи глубоко религиозным ватиканским чиновником, он многое почерпнул и из сборника древнейшей устной традиции, и из Ветхого завета, которые содержат сведения о каменных и бронзовых орудиях и рассказ об изобретении железа филистимлянами. Большое влияние на взгляды Меркати оказала и постоянно пополнявшаяся коллекция изделий из Азии и Америки, присылаемых в Ватикан итальянскими, испанскими и португальскими мореплавателями и исследователями. Мореплаватели эпохи Великих географических открытий встретили во время своих путешествий людей, еще живших в каменном веке. Их орудия легко поддавались сравнению с аналогичными европейскими находками. И вот подобные наблюдения и находки, древняя традиция и современная этнография позволили Меркати сделать вывод, что каменные орудия принадлежали нашим древнейшим предкам. Тем самым он внес существенную поправку в тогдашние представления людей эпохи Возрождения. Они был вынуждены примириться с тем фактом, что их предки находились когда-то на таком же уровне культуры, как и индейцы, которых многие из них презирали и к которым относились как к низшим существам. Достаточно вспомнить бесчеловечность действий европейцев в Мексике и Перу.

Тем не менее и сто лет спустя после открытия Меркати находились упорные защитники других гипотез. Одна из них полагала, что каменные топоры и клинья (рубила) появляются в тех местах, где молния ударила в землю. Существовали уже и совершенно сказочно-фантастические гипотезы. Так, согласно одной из них, керамические сосуды образовались в земле подобно корнеплодам, другая же утверждала, что их делают гномы.

И вот при такой ситуации в археологии в научный спор впервые вступает эксперимент. Немецкий ученый Андреас Альберт Роде (1682–1724) сам создал кремневый топор, чтобы доказать, что каменные орудия произведены человеком. Коллега же его Якоб фон Меллен (1659–1743) поручил гончарам исследовать технику обработки поверхности древней керамики из Северной Германии.

Эксперименты проводились и в полевых археологических исследованиях. Англичанин Джон Лейланд (1506–1552), а после него и другие установили путем наблюдения, а потом и с помощью опытов, что состав, цвет и высота растений могут указать на давние следы деятельности человека на земле. Более мощная и сочная растительность появляется, например, над углубленными жилищами, заполненными органическими остатками, а там, где прежде были стены, растения мельче и реже и т. д. Коулт Хор (1758–1838) искал в графстве Уилтшир полые подземные объекты, ударяя палкой о землю, то есть в сущности примитивным сейсмозондированием.

Итак, мы уже подошли к началу XIX века. Количество находок росло буквально с каждым днем. В их беспорядочное нагромождение, вначале возникшее в музеях, генеральный порядок внес датский ученый Кристиан Юргенсен Томсен (1788–1865). В 1819 году в музее Копенгагена он распределил археологические находки по трем разделам, соответствующим трем эпохам или векам: каменному, бронзовому и железному (так называемая система трех веков или периодов). С тех пор из археологии исчезает хаос, и она постепенно становится на путь истинной науки. Томсен по праву считается ее основателем.

Эксперимент также обретает в археологии право на существование. Сам Томсен применял его в исследовании лур, огромных металлических музыкальных инструментов эпохи бронзы.

С середины XIX века внимание экспериментаторов сосредоточилось на производстве и применении каменных орудий. В 1874 году археологи на своем съезде в Копенгагене имели возможность увидеть деревянную постройку, срубленную исключительно каменными орудиями. Британский генерал-лейтенант викторианской эпохи, а позже видный археолог Огастес Лейн-Фокс (Питт-Реверс) исследовал виды выветривания и возникновения завалов на месте древнейших поселений. Он на собственном опыте познал процесс работы древних горняков по добыче кремня.

Противники системы трех эпох Томсена были окончательно повержены в 70-х годах XIX века. Их утверждения о том, что каменные орудия не могли быть просверлены до изобретения металла, опровергли Отто Тишлер и его коллеги, доказав, что с помощью деревянного сверла и песка, подсыпаемого под него, кремень поддается сверлению. С помощью эксперимента опровергнут был и другой тезис, согласно которому гравировка на орудиях из бронзы была выполнена более твердыми стальными инструментами. Экспериментаторы ее осуществили с помощью камня.

Чешские короли также очень рано оценили возможности эксперимента. Ян Эразим Воцел, написавши первый обзор древнейшей истории Чехии, уже в 1847 году выступил в поддержку метода химического анализа древних бронзовых изделий. Йиндржих Ванкуль, названный отцом моравской археологии, попросил специалистов металлургического завода в городе Бланско отлить точную копию гальштатского полого перстня Vвека до н. э., найденного в 1872 году в погребении в Бычьей скале, в широко известной Пещере смерти Моравского Краса. Он хотел таким способом доказать свое предположение, что перстень был отлит, а не выкован, как утверждал один известный тогда технолог. Металлурги отлили прекрасный перстень, однако современный анализ древней находки показал, что перстень все же был выкован. На рубеже XIX–XX веков чешский археолог Йозеф Владислав Пич исследовал степень обжига латенской керамики из городища у Страдонице, относящегося к последним десятилетиям I века до н. э.

С конца XIX века число экспериментов в археологии быстро растет. В 1922 году рождается новая, современная форма археологического эксперимента. Тогда появились на берегах Боденского озера в Швейцарии восстановленные в первоначальном виде поселения каменного и бронзового веков. Сейчас этот замечательный музей под открытым небом посещают ежегодно свыше ста тысяч человек. Еще дальше по этому пути пошли экспериментаторы в польском Бискупине, недалеко от Познани, при изучении городища эпохи железа. Городище возникло около 550 года до н. э. на острове площадью два гектара, посреди озера и существовало около 150 лет. Предполагается, что оно было уничтожено в результате военного нападения. Благодаря консервирующему действию озерных илов сохранились не только нижние части деревянных построек, но и множество предметов органического происхождения. Это дало возможность восстановить часть городища в первоначальном виде. Более того, с 1936 польские археологи начали имитировать и исследовать в Бискупине различные хозяйственные процессы древности — рубить деревья, обрабатывать дерево и кость, возделывать землю, отливать бронзовые изделия, печь и варить пищу и жить в бискупинских домах. А в 1939 году одиннадцать участников эксперимента, вооруженных глиняными шарами и щитами, попытались на трех лодках повторить штурм и взятие реконструированной части оборонительной стены. Три защитника, укрытые на стене, за несколько минут с помощью таких же шаров обратили нападающих в бегство.

А теперь запомним дату 10 августа 1956 года. В этот день бискупинские экспериментаторы впервые в мировой практике провели сожжение модели древнего дома. Дом был построен точно по плану его древнего прообраза, в его интерьере помещены были точные копии древних предметов и пища. Пожар был снят на кинопленку вплоть до угасания, а пепелище оставлено нетронутым для будущих археологов. Экспериментаторы предполагают таким путем получить ответы на вопросы о том, какие следы оставляют определенные предметы после сожжения (эти вопросы мы рассмотрим в гл.3).

Развитие экспериментальной археологии получает новые импульсы в 50-е годы в СССР, где под руководством выдающегося ленинградского археолога С.А. Семенова предпринимаются экспедиции с экспериментальной программой. Студенты вместе с преподавателями часть года проводят в отдаленных районах в условиях, близких к первобытным.

Ханс Оле-Хансен строит в 1964 году в Лейре (Дания) экспериментальное село, которое живет жизнью эпохи железа. Оно окружено небольшими, примитивно обработанными участками, оградами со скотом, выведенным путем обратного скрещивания в доведенным до вида, примерно соответствовавшего животным той эпохи. В поселение приезжают студенты, школьники со своими родителями и, руководствуясь указаниями археологов, живут жизнью предков, отдаленных от них многими тысячелетиями. Подобные эксперименты вскоре стали проводить и в других странах. В 1976 году был созван I Международный конгресс по проблемам экспериментальной археологии, спустя два года — второй, в 1980 году — третий, состоявшийся в Лондоне.

Эксперименты становятся постоянными спутниками археологов на их сложном и трудном пути познания жизни, работы, искусства и мышления людей, которые оставили после себя только немее, чаще всего разбитые или полуистлевшие предметы, незначительные следы своей деятельности и немногочисленные отрывки письменных документов.

Археологи и специалисты смежных наук используют эксперименты при поисках археологических памятников в полевых условиях (поиск), при раскопках и извлечении на поверхность, защите находок от разрушения и вредного воздействия среды (консервация), при анализе состава находок, описании их форм, способа производства, применения и датировки. И наконец, эксперименты помогают составить из этих осколков познания общую картину человеческой истории.

Таким образом, эксперимент стал мощным союзником археологов в их общении с безмолвными вещами. Союзником мощным, но не всемогущим! Экспериментальная археология отнюдь не застрахована от ошибок. Вспомним хотя бы случай Ванкеля с копией перстня, когда кажущийся успешным эксперимент привел к ошибочному выводу. «Ну да, — ответите вы, — в XIX веке все аналитические методы были еще в пеленках, сейчас подобная ошибка исключена». Хорошо, приведем другой пример.

Здесь мы снова обратимся к каменным рубилам и топорам. Как мы уже писали, в XVII–XVIII веках некоторые ученые считали их посланцами самого неба (возникавшими при ударе молнии в землю). Заморские плавания XV–XVI веков и эксперименты постепенно отодвигали все дальше в небытие подобные гипотезы. Однако до конца XIX века ученые спорили о том, мог ли быть просверлен камень до открытия металла. Высказывалось даже предположение, что речь идет о металлических орудиях, которые от длительного пребывания в земле окаменели. Когда и этот вопрос был окончательно решен, некоторые утверждали, что производство каменных шлифованных орудий было слишком трудоемким и длительным для первобытного человека. Так, авторы одного учебника истории, изданного в 1952 году, полностью согласны с утверждением французского миссионера и этнографа XVIII века Жозефа Лифито, писавшего, что «создание каменного топора начинал дед, а кончал внук». Тем самым они хотели подчеркнуть, что производство каменного орудия труда длилось годами.

А сейчас мы расскажем историю о том, где и как применялись эти орудия. Длительное время по этому вопросу спорят сторонники двух гипотез: рубили ими лес и обрабатывали дерево или возделывали поле.

В 1955 году немецкий археолог Бурхард Брентьес устанавливает на реплике древнего рала в качестве наральника каменное рубило. Запрягает быка и пропахивает несколько борозд, после чего обретает полную уверенность в том, что его гипотеза правильна. Приблизительно в то же время в Дании рубят участок леса кремневыми топорами, чтобы на его месте создать «неолитическое поле». Возле Каунаса под ударами каменных топоров участников экспедиции советского ученого С.А. Семенова падают могучие сосны, причем только в 3–4 раза медленнее, чем под ударами современных железных топоров.

Два эксперимента — два разных результата. Правильны ли они оба или лишь одни из них? Что поможет решить нам этот вопрос?

Скорее всего так называемый трассологический анализ. Так, на большинстве предметов остаются характерные следы инструмента, с помощью которого их изготовляли. На основании этих признаков С.А. Семенов уже в 40-е годы нашего столетия начал разрабатывать методику расшифровки следов инструментов на вещах. По таким следам можно было выяснить, как эти вещи (предметы) были изготовлены, использовались, применялись. (Как все просто, не правда ли? Впрочем, так же, как и всякое значительное открытие!). Он установил, что некоторые следы имеют форму бороздок (или, как он говорил, трасс), которые зачастую можно увидеть только под микроскопом при многократном увеличении. Это следы ударов, вмятин, сглаживания и полировки.

Однако Семенов еще не мог считать свое открытие доказанным. С помощью созданного им трассологического метода он уже мог определить характер, форму и направление следов, но все еще не знал их происхождения. Это Семенов установил только с помощью эксперимента. Например, на острие каменных орудий позднего палеолита нашел рабочие следы в форме бороздок, которые были на некоторых орудиях расположены перпендикулярно острию, а на других — под косым углом. Как мы уже знаем, по мнению Брентьеса, люди эпохи неолита использовали эти орудия для обработки земли. С.А. Семенов попробовал проверить это на практике. Увы! Острие через несколько минут притупилось под воздействием твердых осколков кремня, находившихся в почве, и покрылось многочисленными выбоинами, и эти следы ничем не напоминали бороздок на древних орудиях.

Согласно другому мнению, поддерживаемому и этнографами, эти орудия применялись для рубки деревьев и вообще для обработки дерева (например, по наблюдениям ученых XIX и даже XX века у папуасов Новой Гвинеи). С.А. Семенов проверил и такую возможность, и — эврика! — опыт удался! Во время рубки, когда орудие касалось ствола дерева под углом, на его острие появлялись косые бороздки (топор). При долблении и колке, когда острие погружалось в дерево перпендикулярно, бороздки образовывались перпендикулярно к острию. С.А. Семенов проверил и другие предметы и, проведя тысячи часов над микроскопом, после сотен опытов, реконструировал технику создания ручных рубил, кремневых наконечников, кинжалов из кости и т. д.: определил, какие кремневые инструменты служили для очистки кожи, резания мяса, сверления дерева… Он смог даже выяснить, в какой руке держал охотник эпохи раннего палеолита скребок — в правой или левой. Можно сказать, что каменные орудия профессор Семенов и его ученики воспринимали как книги, которые рассказали им о многом.

Наши рассуждения о возможностях и ошибках эксперимента мы закончим еще одним примером. Людвик Соучек в своей книге «Предчувствие взаимосвязи» пишет, что на основании собственного «скромного опыта» он пришел к выводу, что срубить дерево каменным топором в 300 раз труднее, чем металлическим». Скромность, как говорится, украшает человека, это правда, но не всегда и не при всех обстоятельствах.

Вы, наверное, уже поняли, как обстоит дело с экспериментированием. Результаты экспериментов только тогда близки к древнейшей действительности, когда они программируются в соответствии с достижениями археологии для каждой конкретной ситуации. Немаловажную роль играют здесь и данные этнографии (в некоторых местах земного шара еще совсем недавно жили или живут сейчас люди, находящиеся на первобытном уровне). Обычно решение вопроса оказывается довольно простым, так как в основе его лежит здравый смысл, который издревле присущ человеку. Для лучшей наглядности мы систематизируем основные уроки и правила археологического эксперимента.

1) На основании эксперимента нельзя твердо и безошибочно установить, был ли данный рабочий процесс таким у наших предков в далеком прошлом, или он выглядел как-то иначе. Мы не можем ни предполагать, ни требовать абсолютной доказательности. Так, например, если даже мы переплывем Атлантический океан в предполагаемой копии древнего судна, это еще не доказательство того, что так же поступали и люди в древности.

2) Результат эксперимента неопределенен во времени и пространстве. Доказав, что какой-то процесс в каком-то месте в прошлом осуществлялся определенным образом, мы не вправе категорически утверждать, что так происходило всегда и везде. Например, археологи доказали, что в трипольской культуре эпохи энеолита некоторые типы каменных шлифованных орудий, обработанных только поверхностно, использовались при земляных работах (строительство землянок). Мы же хорошо знаем, что в абсолютном большинстве случаев такие орудия применялись при обработке дерева. Значит, существовали исключения, а поэтому необходима осторожность, нужно избегать категоричных обобщений!

3) Экспериментальную работу мы проводим обычно с четко установленными задачами и ожидаемыми результатами. Но при этом не следует быть слишком уверенным в том, что применяемый метод может дать только положительный результат. В запасе у нас постоянно должна быть доля импровизации. Следовало бы, если это возможно, применять несколько методов, которые бы дали различные результаты, что исключит слепую веру в первый же успешный результат. Это сознавал уже основатель опытной науки Фрэнсис Бэкон, писавший в 1620 году: «Нельзя забывать и о том, что эти люди, несмотря на все внимание, уделяемое опытам, шли к наперед поставленным целям и что именно в этом они перестарались и проявляли ненужное усердие».

4) Во время эксперимента мы применяем материал, похожий на тот, который применял древний человек. Наши методы также должны были бы соответствовать тем, которыми владело древне общество. Вскапывание земли с помощью копалки из рога и рубка деревьев каменными топорами представляют для современного человека необычную работу, а поэтому перед опытом необходимо некоторое время тренироваться. Иначе мы допустим такое искажение, как если бы пользовались современными инструментами.

5) Если же мы исследуем трудоемкость строительства крупных объектов — городищ, пирамид, крепостей и т. д., то нет необходимости вести работы в том же масштабе, в каком они велись в древности. Можно уменьшить масштаб, взять «типовой» фрагмент работ. Примером того, как посредством рационально найденных рабочих методов можно достичь удовлетворительных результатов, являются римские укрепления в Британии и культовый центр майя в Ушмале.

6) Проводя опыты, мы должны точно описывать наши действия, использованный материал и полученные результаты, чтобы получить возможность объективного сравнения с итогами других экспериментов. Например, два археолога при размоле зерна на одинаковых кельтских каменных мельницах получили различные результаты во временном и количественном отношениях. А поскольку они недостаточно четко описали свои эксперименты, то мы можем только догадываться, какие обстоятельства привели к неодинаковым результатам: вид камня, из которого сделаны жернова, количество оборотов бегуна и величина давления жерновов, свежее, сухое или прожаренное зерно или различная оценка экспериментаторами качества муки?

Если же мы будем придерживаться правил полноты и точности фиксации, то тем самым поможем как развитию экспериментальной археологии, так и собственно познанию. Возможности и задачи экспериментальной археологии, как мы это постараемся показать ниже, практически безграничны.

Но прежде чем осуществить путешествие в экспериментальную археологию, мы вкратце объясним некоторые термины, часто встречающиеся в этой книге.

Вешь — всякий предмет, в котором воплощен какой-либо замысел человека. В узком смысле слова это понятие включает орудия труда, оружие, украшения и т. д. Крупные предметы называют не вещами а памятниками (дома, пирамиды, городища, обелиски). Сюда относятся и вещи в широком смысле слова, которые имеют большое значение в познании прошлого, например отходы производственной деятельности (так, отходы. получаемые при изготовлении каменного топора, могут многое сказать о технике, которую применял древний мастер); следы (например, при вспашке, которые говорят о типе рала); остатки (например, едва заметные осадки и пригоревшие куски на дне сосудов, по которым можно определить вид пищи).

Эксперимент (опыт). Способ познания явлений в процессе их практического взаимовлияния в условиях, контролируемых исследователем (экспериментатором). С помощью эксперимента мы можем подтвердить или опровергнуть наши предположения (подтверждающий эксперимент), а также искать новые факты (ориентационный эксперимент). Посредством эксперимента можно не только опровергать или подтверждать наши предположения и догадки, но и получать новые данные.

Гипотеза. Предположение (догадка), правильность которого нужно проверить.

Макет. Понятие «макет» употребляем в том случае, когда особенности оригинала (известные нам только частично: по рисункам, гравюрам, остаткам той или иной вещи) исследуются на его имитации в том или ином масштабе. Сюда относятся макеты домов, у которых нам известен только фундамент, а остальное мы реконструируем, или макеты кораблей, созданные на основании рисунков на скалах.

Реконструкция. Восстановление или имитация прежнего состояния.

Реплика. Тот случай, когда свойства модели соответствует оригиналу в такой степени, что оригинал и реплика взаимозаменяемы. Оригинал — образец для создания реплик. Синоним понятия «реплика» — копия. Репликация означает процесс создания реплики.

Симуляция. Подражание или имитация определенного действия или процесса. Например, имитируем жизнь эпохи каменного века.

Тест. Испытание, целью которого является выбор возможностей, известных заранее. Граница между тестом и экспериментом в некоторых случаях неопределенна. Производным словом является тестирование.

Для свободного восприятия дальнейшего текста книги необходимо усвоить значение некоторых понятий, используемых археологами при временной классификации и описаний древнейшей истории.

Палеолит — слово греческого происхождения («палайос» — древний, «литос» — камень), в русском языке ему соответствует древний каменный век. Это период, включающий свыше 99 % всей истории человечества. Он начался около 2,5 млн. лет назад, когда появился первый представитель рода Homo (Homo habilis — человек умелый), создававший первые орудия, и кончился примерно в десятом тысячелетии до н. э. Но новейшие находки отодвигают начало древнейшей истории человек все дальше в глубь времен — до 3 млн. лет.

Геологи называют эту эпоху четвертичным или ледниковым периодом либо плейстоценом. В начальный период раннего палеолита климат был теплее, чем в настоящее время. По Центральной Европе бродили слоны, носороги, буйволы, лошади и т. д. Затем наступают ледниковые эпохи (среднегодовая температура ниже современной на 10–12 градусов Цельсия); представителями животного мира являются мамонты, шерстистые носороги, медведи, песцы, зайцы. Длившиеся тысячелетиями похолодания сменялись периодами межледниковья, когда климат становился влажным и был на 3 градуса теплее, чем в современной Центральной Европе.

В период палеолита происходит физическое развитие Homo. В раннем палеолите появились два различных типа человека. На начальном этапе этого периода в Восточной, а возможно, и в Южной Африке жил человек с очень хрупким физическим сложением (рост около 120 см, вес около 40 кг), которого исследователи назвали Homo habilis. По своему физическому строению он резко отличался от своего современника — австралопитека, который по сравнению с Homo habilis остался скорее обезьяночеловеком, антропоидом, сочетавшим признаки обезьяны и человека. У «человека умелого» были чрезвычайно искусные руки. Он мог держать орудие не только силовым сжатием руки, но и мягко манипулировать большим и указательным пальцами. Он, несомненно, производил орудия труда, хотя и очень примитивные, из камня, кости и дерева. Сохранились галечные орудия и отщепы. Около миллиона лет назад (по некоторым данным — два миллиона) появился новый тип человека — известный питекантроп с Явы и его потомок (или современник?) синантроп из Китая. Этот тип человека, которого мы называем Homo erectus — «человек прямоходящий», мог из кремня изготовлять наряду с прежними галечными орудиями более совершенные рубила и стал использовать огонь. Эти первые представители человеческого рода жили стадами по типу современных человекообразных обезьян. От непогоды они укрывались в примитивных строениях из ветвей или в пещерах. Организовывали также коллективную охоту на животных.

Следующий период принадлежал первым людям сапиентного (от «sapiens» — разумный) типа. Исчерпавший возможности своего развития, человек прямоходящий постепенно вымирает на всем ареале (в Африке, Азии и Европе) расселения. Первые люди типа «сапиенс» из Стайнхайма и других европейских мест находок жили приблизительно 350–150 тыс. лет назад, но потом исчезли или были вытеснены людьми более примитивными, которых мы называем неандертальцами. Неандертальцы жили группами в несколько десятков человек, связанных между собой кровным родством. Они создавали более совершенные орудия и оружие, чем предшествующие виды человека, и не только могли пользоваться огнем, но и научились его разжигать. Умерших иногда хоронили с соблюдением примитивных обрядов, что говорит о существовании у них представлений о жизни и смерти. Неандертальцы жили в Европе от 150 тыс. до 40 тыс. лет назад. Около 40 тыс. лет назад, в эпоху позднего палеолита, вновь расселялись люди современного типа. Довольно быстро они заселили все более или менее пригодные для жизни человека территории.

При всем желании мы не найдем в строении их скелета ничего такого, что отличало бы их от ныне живущих людей, да и предпосылки их психического и интеллектуального развития были такими же, как у современного человека. Поэтому можно сказать, что с этого момента начинается история человечества. Хотя люди этого типа еще вели непроизводительный образ жизни (охота и собирательство), но благодаря более совершенным орудиям из камня, кости и дерева (ножи с лезвиями, копья и дротики с каменными и костяными наконечниками, лассо, болас, возможно также лук и стрелы) и лучшей организации коллектива они могли быстрее и в большем количестве обеспечивать себя пищей. Последующие их открытия стали основой различных культур (в археологическом смысле), а также нашей цивилизации (не следует забывать о том, что и они унаследовали опыт сотен предшествующих культур). Они создали первичную общественную ячейку — общину, состоявшую из нескольких больших семей, которые часто жили в больших жилищах (15 ч 10 м). Их каркас, сложенный из костей крупных животных и ветвей, эти люди покрывали шкурой. Центром каждой большой семьи была женщина-мать (продолжательница рода, традиций, хранительница огня, кровного родства), пользовавшаяся уважением всего сообщества (матриархат). У людей того времени появились первые украшения, они научились шить одежду из кожи и меха, плести канаты и веревки. Все богатство и сложность отношения к жизни, друг другу и окружающей среде, высокий уровень абстрактного мышления и языка уровень абстрактного мышления и языка они вложили в прекрасные образы, созданные ими в наскальных рисунках, скульптурах, в дарах покойникам, с которыми прощались с большим к ним уважением. Все это является основой нашей цивилизации. Возникновению этих ценностей мы обязаны горсточке людей. В конце палеолита на всем земном шаре жило около пяти миллионов охотников и собирателей. Их количество в период позднего палеолита увеличивалось очень медленно, так как для выживания даже небольшого коллектива нужна была обширная территория и огромное напряжение сил всей группы. Постоянное передвижение не позволяло матери воспитывать нескольких детей, кроме того, много детей погибало, а человеческий век был очень короток.

Мезолит. Термин этот греческого происхождения («мезос» — средний), средний каменный век. Начинается он в десятом тысячелетии до н. э. Заканчивалась суровая последняя ледниковая эпоха, и начинался голоцен, геологическая современность. Изменился климат, в Центральной Европе стало на два градуса теплее, чем в настоящее время. Мамонты вымирают, а другие крупные животные, на которых охотились люди позднего палеолита, уходят на север. Люди вынуждены приспособиться к изменившимся условиям. Они живут меньшими группами, по нескольку десятков человек, охотятся на лесного зверя, ловят рыбу, собирают лесные плоды. Пользовались они почти такими же орудиями, как и их предшественники в эпоху позднего палеолита.

По этой причине мезолит как бы продолжение палеолита. Он кончается в тот период, когда люди начинают выращивать злаки и разводить скот. Но в разных местах это происходило по-разному, так как дикорастущие злаки встречались далеко не везде, а приручение животных — сложный процесс.

На Ближнем Востоке первые зерновые колоски были выращены в девятом тысячелетии до н. э. В Центральную Европу навыки земледелия принесли три-четыре тысячи лет спустя переселенцы, которые вынуждены были постепенно уходить из перенаселенных мест, где берет начало выращивание зерновых, и искать новые земли, пригодные для обработки. На своем пути они встречали рассеянные группы мезолитических охотников и собирателей.

Следует также отметить, что с появлением земледелия прежний, относительно единый процесс развития человечества резко изменился и стал неравномерным. В тех частях земного шара, где были благоприятные природные условия (Ближний Восток, Египет и др.), развитие человеческого общества ушло далеко вперед и сохраняло свои преимущества на протяжении тысячелетий; на других же территориях развивались более примитивные общественные структуры. Более того, даже в наше время на Земле живут люди, для которых мезолит еще не кончился.

Неолит. Термин греческого происхождения («неос» — новый). В Центральной Европе неолит охватывает конец шестого тысячелетия — 3200 лет до н. э.

В эту эпоху произошли решающие изменения в способах добывания человеком пищи. На смену непроизводительному хозяйству охотника и собирателя пришло земледелие. В Центральной и Восточной Европе переселенцы создавали поля, расчищая их от леса (рубки и выжигания). У небольшого поля (с помощью мотыг и палок-копалок они обрабатывали такой участок, который их кормил) они строили десять-пятнадцать больших домов, образовывавших поселение, и ограды для скота. Древнейшие земледельцы не умели возвращать земле ее плодородие, и, когда спстя десять-пятнадцать лет она истощалась, они выжигали следующий участок леса и создавали новое поселение. Они действовали по определенному циклу и спустя тридцать-сорок лет возвращались на место первоначального поселения, где уже вырастал лес и после его расчистки и выжигания почва оказывалась вновь плодородной.

Дома достигали пяти-семи метров ширины и 20–45 м длины. В каждом таком доме жила большая семья, включавшая до шести парных семей. Дочери оставались в родном доме, а сыновья уходили в дома невест. Если большой дом не вмещал уже новые семьи, то строился новый дом, а впоследствии основывалось и новое поселение. Количество населения росло, так как земледелие позволяло его прокормить, а оседлый образ жизни давал возможность вырастить и большее число детей. В каждом новом поколении количество населения могло увеличиться вдвое. Предполагается, что в пятом тысячелетии до н. э. на Земле жило около 20 млн. людей.

Оседлая жизнь и ведение регулярного хозяйства позволили сделать много усовершенствований и открытий, которые распространялись быстрее, чем в среде изолированных групп охотников и собирателей. Земледельцы изобрели и создали ряд новых орудий, которые облегчили и улучшили их жизнь: для рубки леса шлифованные и просверленные каменные топоры, для приготовления пищи, хранения запасов и для культовых целей — глиняную посуду, украшения, фигурки, для производства ткани — пряслица, веретено и ткацкие станки.

Все эти изобретения появились прежде всего в первых земледельческих районах, а в Центральную и Восточную Европу пришли спустя тысячелетия.

В то время как наши земледельцы тяжелым трудом обеспечивали себе пропитание, крестьяне на плодородных поливных полях с благоприятным климатом в долинах Евфрата и Тигра в Междуречье, в долине Нила в Египте производили гораздо больше зерна, чем могли сами потреблять. Поэтому вскоре часть из них могла все свое время посвятить ремеслу, развитие которого оказывало в свою очередь благоприятное воздействие на общее повышение культуры. В середине четвертого тысячелетия до н. э. в южном Междуречье возникают первые города-государства.

Энеолит. Первый период эпохи металла, его название состоит из латинского слова «энеус» — медь и греческого «литос» — камень (3200–1800 лет до н. э.). Закончился каменный век. Появились первые металлические изделия (украшения, топоры, кинжалы), но их было так мало, что они не могли оказать никакого влияния на уровень развития общества. Поэтому в период энеолита решающие изменения в производственной культурной сфере произошли благодаря не металлу, а дереву, в особенности благодаря деревянному ралу.

Поле по выжженному лесу благодаря наличию золы давало больший урожай, чем просто вспаханная целина. Но зато на целине пахари с помощью пары волов (они уже знали, что кастрированные быки в упряжке сильнее и надежнее) могли вспахать и засеять неизмеримо большую площадь, чем мотыгами при подсечном земледелии. В результате значительно увеличивалось количество выращенного зерна. В поле уже не должны были, как прежде, работать все члены коллектива, тем не менее при новом способе распашки урожай собирали значительно больший, чем раньше, — возник прибавочный продукт. Поэтому «высвободившиеся» общинники могли заниматься иной работой — добычей соли, камня, поисками руд, экспериментированием с металлами и свою продукцию менять на прибавочный продукт земледельца. Эти изменения укрепляли позиции мужчины в обществе, где ведущая роль все еще принадлежала женщине. Мужчина пахал, пас скот, добывал сырье и менял продукты и изделия, то есть обеспечивал основные средства к существованию. Матриархат постепенно распадался, и его заменила патриархальная система, где решающая роль принадлежит мужчине. На долю женщины оставалась забота о семье, доме и приготовлении пищи.

Поселение во времена энеолита состояло из нескольких малых домов одной семьи, и все в ней подчинялись самому опытному мужчине. Основной ячейкой общества становится патриархальный род во главе со старейшиной. У скотоводческих племен мужчина обеспечивал свое ведущее положение и как воин. Скотоводы в отличие от земледельцев были очень подвижны. Так как древнее скотоводство предполагало частую смену пастбищ, скотоводы кочевали на огромных пространствах. Такой образ жизни сформировал кочевника-воина. Он был беднее, но зато мобильнее и воинственнее земледельца и мог силой забрать у пахаря его прибавочный продукт. Оседлые земледельцы, защищаясь, возводили городища.

С начала третьего тысячелетия до н. э. в Междуречье и Египте стали возникать первые государственные образования с богатыми городами, привилегированными господствующими слоями, с царями (фараонами), знатью, чиновниками, регулярным войском, рабами. Исторический процесс впервые фиксировался письменным способом. В Восточном Средиземноморье достигла расцвета культура бронзы. В середине третьего тысячелетия до н. э. возникла высокоразвитая культура на территории нынешней Индии с известными центрами Хараппа и Мохенджо-Даро. В это же время египтяне из мощных каменных блоков строили пирамиды Хеопса, Хефрена… Около 2100 года до н. э. шумерский правитель Ур-Намму издает самый древний в мире свод законов.

Бронзовый век. Решающее воздействие металла на развитие общества проявилось только в эпоху бронзы (1800-750 годы до н. э.). Бронза, золотистый сплав меди и олова, вытеснила из производства орудий труда, оружия и украшений камень, что оказало благоприятное влияние на развитие различных отраслей хозяйства, включая земледелие. Углубилась специализация (поиски руды, ее добыча, металлурги, кузнечное производство) и обмен сырья и изделий.

Основной общественной ячейкой остался патриархальный род. В конце эпохи бронзы, по всей вероятности, возникли племенные объединения более высокого порядка, производственные и административные центры которых находились в укрепленных городищах.

В то время, когда в Центральной Европе началась эпоха бронзы, в Междуречье Хаммурапи основал мощное Древневавилонское государство. В середине второго тысячелетия до н. э. Египет вступил в период так называемого Нового царства — апогея своей мощи. Около 1700 года до н. э. в результате природной катастрофы были уничтожены дворцы и города Крита, которые затем вновь были подняты из руин. На юге Греции развивалась Микенская культура. В 1260 году до н. э. вспыхнула Троянская война, а ее события спустя четыре столетия описал Гомер. В этот период развивались греческие города-государства и формировалась античная цивилизация, оказавшая колоссальное влияние на позднейшую европейскую культуру. В конце второго тысячелетия до н. э. на Ближнем Востоке, в Анатолии и Греции зажжены первые железоплавильные печи, а финикийцы изобрели звуковое (фонетическое) письмо.

Железный век. В Центральной Европе первые изделия из железа появились в конце эпохи бронзы и в раннем периоде железа — гальштате (750–400 годы до н. э.). Железная руда встречается гораздо чаще, чем составные части бронзы (медь и олово). Расцвет металлургии и кузнечного дела наступил в позднюю эпоху железа — латен (400 год до н. э. — до рубежа н. э.). Эти два периода названы были по месту нахождения значительных археологических памятников эпохи железа — в Гальштате в Верхней Австрии и в Латене в Швейцарии. Экономические и социальные последствия распространения железа были весьма значительны. Новые орудия труда и почти неограниченные запасы сырья привели к дальнейшей специализации ремесла, повышению уровня развития производительных сил, обеспечивавшего создание прибавочного продукта, а тем самым и возможность существования людей, не участвующих в производственном процессе. Укреплялось также и экономическое положение старейшин родов и племен. Тем самым подрывались устои коллективной собственности, и в обществе конечно фазы гальштата, и особенно в период латена, наступило классовое расслоение.

Из римских письменных источников мы знаем, что в период латена Чехословакию населяли кельты, а именем одного из кельтских племен, бойев, стала называться и современная Чехия — Биогемум (Богемия). Кельты были искусными кузнецами, металлургами, стекольщиками, ювелирами и гончарами (применяли гончарный круг). Специализация производства и обмен у кельтов достигли такой степени развития, что обусловили необходимость чеканки монет.

В этот период роль ближневосточных цивилизаций, влиявших на мировую культуру в течение тысячелетий, уменьшилась, и ее наследниками стали государственные образования Восточного Средиземноморья, но особенно европейские государства — античная Греция, а несколько позже и Рим.

С VIII века до н. э. возникло множество малых греческих городов-государств, а три столетия спустя в них родилось «греческое чудо» — высокоразвитые философия, искусство, техника. В их тени постепенно поднялся Рим — в 753 году до н. э. всего лишь ничем не примечательное поселение, превратившееся на рубеже нашей эры в миллионный город.

Римский период. Новое летосчисление открывает не только новую эпоху в Центральной Европе, называемую римской (1-400 годы н. э.), но и появление в этом ареале германцев, подчинивших себе кельтов. Римские воины, оставили свой след на территории Чехословакии, но они были только на юге Моравии и Словакии, да и то непродолжительное время. Однако название эпохи — «римская» для данной территории вполне правомерно, так как Римская империя не только определяла развитие провинций, но и распространяла свое влияние далеко за свои границы.

Период Великого переселения народов. Столкновение азиатских племен гуннов с германскими племенами остготами в Причерноморье в 375 году открыло эпоху хаотического передвижения народов, которое захватило всю Европу и прилегающие части Азии и Африки (400–600 годы н. э.).

На территории Чехословакии в это время были рассеяны редкие поселения германцев, которые к тому же часто приходили в движение. Славяне, проникавшие сюда в течение V–VI веков из своей прародины между Днепром и Вислой, нашли здесь еще последние германские поселения. По всей вероятности, определенное время эти два этноса жили в тесном соседстве, не враждуя между собой. Впоследствии славян здесь сало больше, чем германцев, и они скорее всего ассимилировали своих предшественников.

Жили славяне в поселениях, которые образовывали несколько полуземлянок. Умерших сжигали, а останки их хоронили в простых ямах с весьма скромными дарами (сосуд, нож, огниво), над ними иногда насыпали курган.

Славянский период. В древнеславянский период (VII–VIII века) в родо-племенном строе наших предков не произошло существенных изменений, имущественное расслоение развито слабо. Возникавшие в моменты внешней опасности формы политической организации, такие, как племенной союз Само, не оказывали существенного влияния на жизнь общества.

Ситуация резко меняется в IX веке. Ускоренно развиваются племена в Моравии, близкой к культурным центрам в Подунавье. Возникает раннефеодальное государство — Великая Моравия.

Археологические находки из таких широко известных центров Великой Моравии, как Микульчице, Старе-Место, Поганско, дают возможность четко проследить все предпосылки, обусловившие возникновение государства. Некоторые великоморавские центры уже имели характер городов, занимали большую площадь. Так, Микучице занимало площадь около ста гектаров. Производственная система способна была обеспечить не только продукты питания для населения, но и достаточное количество орудий труда и оружия. Это позволило некоторым индивидуумам подчинить себе остальных членов общества и превратить этих членов в инструмент воли правителя.

3. Полевые археологические исследовании. Что происходит с оставленными вещами!

Лично я с первого взгляда на этот предмет решил, что передо мной какая-то реликвия эпохи Древнего Рима; какая именно, я затруднялся определить, но полагал, что скорее всего гроб. Такое предположение казалось мне весьма правдоподобным, поскольку верховья Темзы изобилуют римскими древностями. Однако один из наших спутников, серьезный юноша, смысливший кое-что в геологии, поднял на смех мою римскую теорию и объявил, что любой мало-мальски мыслящий человек (категория, к которой он при всем желании причислить меня не может) сразу же узнает в найденном мальчишкой предмете окаменелого кита. И он указал нам на ряд признаков, свидетельствовавших о том, что кит принадлежал к доледниковому периоду.

Джеро К. Джером

Ученый-историк ищет источники для своего исследования в архивах, где четко рассортированные и пронумерованные документальные материалы ждут его в картонных коробках. Задача археолога куда труднее. Наши источники (поселения, шахты, каменоломни, святилища, клады, захоронения, изделия из камня, дерева, кости, металла, стекла, а также следы пахоты, огня и т. д.) — во многих местах на земле и под землей. Во многих, но далеко не везде. Поэтому археолог прежде всего должен знать территории, где искать не следует.

Так, мы не станем искать палеолитические стоянки в тех районах, которые в далеком прошлом были покрыты сплошным ледниковым покровом. Не следует также забираться на вершины высоких гор или, напротив, спускаться слишком глубоко на морское дно, впрочем, последнее утверждение не совсем точно, так как существует подводная археология. Есть места, которые когда-то находились на поверхности и были густо заселены, а в настоящее время покрыты водой. Например, на месте пролива Каттегат 6 тысяч лет назад между Данией и Швецией существовал перешеек, имевший большое значение в миграции древних людей. В Доггер-банке у побережья Англии древнейшие вещи попали в рыбацкие сети. В прибрежных водах Черного и Средиземного морей скрыты остатки античных городов, которые ушли под воду в результате многовековых тектонических движений — опускания суши. Мы не можем также организовать поиски там, где пролегают дороги, стоят жилые дома, заводы, расположены аэродромы и другие современные строения.

Те древности, которые остались на поверхности, — наскальные рисунки, пещерные жилища, городища — мы находим сравнительно легко. Есть и такие районы, где с древнейших времен никаких геологических отложений не образовалось. Но таких мест очень мало, большая часть древностей тщательно укрыта землей. Найти их и извлечь оттуда — это целая проблема, в решении которой нам помогают зондировочный бур, геофизические методы, аэрофотосъемка.

Однако, если мы даже установим, что в данном месте скорее всего мы найдем древние вещи, нам предстоит еще их добыть. Наступает момент, когда главным действующим лицом становится лопата (недаром некоторые называли археологию «наукой лопаты» и считали ее самым важным инструментом археолога), или, иначе говоря. Начинаются земляные работы (раскопки), то есть полевые археологические исследования. В английском языке есть один краткий термин, определяющий эту работу, — «excavation».

К вещам, сохранившимся до наших дней, мы должны относиться с большим вниманием и тщательно фиксировать их положение, взаимосвязь с другими предметами и окружающей средой. Мы понимаем, что перед нами только незначительные остатки и следы, поэтому ни одна деталь не должна ускользнуть от нашего внимания, так как позже, при восстановлении общей картины прошлого, все они приобретут особую важность. Мы оказываемся в ситуации детектива, реконструирующего процесс совершения преступления по следам, оставленным преступником, притом преступником осторожным, стремившимся замести за собой по возможности все следы.

В отношении древности роль такого осторожного преступника играет время в союзе с природной стихией — водой, ветром, огнем, землетрясением… Попробуйте представить себе, что станется от вашего дома, если он будет охвачен пожаром. Исчезнут деревянная мебель, ковры, занавески, одежда, пища. Когда такой процесс уничтожения произойдет другим, более медленным способом, то мы получим примерно такой же результат, только намного позже. Железная консервная банка исчезнет через сто лет, алюминиевая — через пятьсот, полиэтиленовый пакет выдержит тысячу лет.

Разрушают вещи не только время и природные факторы, но и сами люди. Участники американской экспериментальной экспедиции, которые жили по способу индейских охотников, собирателей и земледельцев XVI века, пришли к очень интересным выводам. В течение трех недель ее члены разбили или потеряли 13 % всех вещей. Из них 10 % были изготовлены из твердого материала: камня, кости, ракушки, керамики, а 3 % — из мягкого сырья: дерева, кожи, тканей, которые подвержены быстрому разложению, 87 % вещей они унесли при переходе на другое место.

На место первых владельцев вещей приходили все новые и новые поколения. Старые бронзовые предметы переплавляли, камень старых прекрасных архитектурных сооружений разбирали нередко просто для постройки сараев. Именно на такие постройки ушел камень из сооружений эпохи Великой Моравии в Микульчице, Старе-Месте, Поганске (Южная Моравия, ЧССР. — Ред.).

Существует предположение, что от охотников раннего палеолита до XX века дошла одна тысячная доля вещей. Более щедрыми были уже люди позднего каменного века. От их материальной культуры сохранилось около 1 % вещей.

Столь незначительные следы поставили бы, наверное, в тупик и такого выдающегося детектива, как Шерлок Холмс. Однако известно, что бесследно ничто не исчезает! А современные археологи владеют методами, которые позволяют обнаружить даже самые незначительные следы. Но дело осложняется тем, что в большинстве случаев неизвестно, к чему эти следы относятся. Но и здесь находится выход.

Когда мы раскопаем остатки деревянного жилища, то перед нами откроется темное хаотическое месиво — угли, ямы, желобки. Остатками чего они являются? Ряд вопросов мы сможем решить, исходя из опыта предшествующих раскопок, но многие вопросы все еще остаются без ответа. Вспомним день 10 августа 1956 года, когда польские археологи сожгли реконструированный древний дом, чтобы исследовать остатки (следы) предметов, которые они создали собственными руками. К ним присоединились и другие исследователи, достигшие определенных результатов.

В Дании, в Аллерслеве, с 1958 года существует «неолитическая» деревенька из нескольких домов. Опорные деревянные столбы домов достигают более двух метров, стены сплетены из прутьев и обмазаны глиной. Экспериментаторы спокойно готовили на открыто очаге ужин. И вдруг — пожар! На крыше одного из домов появились языки пламени. Кто-то вел себя неосторожно и развел слишком большой огонь. Пожар потушить не удалось, в результате дом превратился в кучу золы и обгоревших бревен. Изучая следы пожарища, археологи обнаружили, что глина обмазки спеклась и оказалась обожженной на глубину 5 мм и полностью соответствовала спекшейся древней обмазке. Кровельные брусья превратились в тонкие палки.

После этого пожара уже никто не подвергал сомнению целесообразность искусственного уничтожения моделей древних объектов. Поэтому нам остается только поблагодарить неизвестного «поджигателя» и медлительных «пожарных».

В 1962 году датские экспериментаторы сожгли модель дома эпохи железа размером 14х6 м с жилой частью и отделением для скота. Каркас построили из вертикально вкопанных деревянных столбов, стены сплели из претьев и обмазали глиной. Все деревянные части пронумеровали металлическими бляшками, в разных местах установили термоэлектрические элементы, которые фиксировали температуру.

Внутри дома разместили копии деревянной и глиняной посуды и различных орудий труда. Пожар быстро захватил всю постройку, и она начала распадаться. Спустя 30 минут от нее остались только большие колья, торчавшие из кучи обугленного дерева и золы. На уровне пола температура достигала 900 градусов, а у стен — 700 градусов. Этого было достаточно для того, чтобы часть обмазки стен спеклась. Через шесть месяцев после пожара археологи исследовали пожарище и по металлическим бляшкам установили следов различных частей постройки.

Датские археологи продолжили свою экспериментальную серию. Они сожгли еще один макет дома эпохи железа. Во время пожара, столь же тщательно подготовленного экспериментаторы сделали несколько тысяч черно-белых и цветных снимков, а также записали данные о температуре. Но они тщательно исследовали только одну треть пожарища. При этом взяли много проб сгоревшего дерева, глины, золы и обмазки для химических, физических и других анализов. Оставшуюся часть пожарища покрыли десятиметровым слоем глины для последующих исследований. Эксперименты дали много нового, и уже на раскопках сгоревших настоящих домов эпохи железа можно будет установить множество следов, на которые раньше не обращали внимания.

Некоторые результаты таких исследований помогают объяснить появление сосудов со светлыми и темными пятнами. Вы, конечно, видели такие «рябые» сосуды в музеях. Если черепки от глиняных сосудов во время пожара покрыты травянистым дерном, то они чернеют, так как в данном случае происходит обжиг без доступа воздуха, то есть восстановительный. Другие черепки из того же сосуда могут принять красноватую окраску, если они находятся в среде с доступом воздуха, то есть происходит окислительный процесс. В местах, куда во время пожара с горящей крыши упал травянистый или вересковый дерн, археологи нашли почерневшие осколки. И наоборот, там, где упали части крыши из соломы или сена, они нашли красноватые осколки. После склеивания этих осколков получили сосуд с пятнистой поверхностью. Поэтому, найдя черепки различной окраски на древнем пожарище, археологи сейчас могут определить, из какого материала была сделана крыша.

От верескового дерна осталась беловатая зола, а от травянистого — красноватая. Глиняный пол во время пожара покраснел, и на нем появились черные очертания сгоревшего дерева. Опоры из дуба и ясеня также оставили различные следы. Нижняя часть столбов из дуба сохранялась частично и над полом. Столбы из ясеня выгорели даже на глубину нескольких сантиметров ниже уровня пола. Спекшаяся твердая обмазка с оттисками прутьев образовалась вокруг толстых столбов, где дольше всего сохранялась высокая температура. Примечательно, что большие брусья из крыши упали на ее сгоревшее покрытие. Интересный эксперимент поставили шотландские археологи, когда исследовали некоторые городища эпохи железа. Стены этих городищ были сложены из расплавленного базальта и остатков деревянных брусьев. Казалось, будто стены «остекленели». Как это произошло? В решении этой загадки испытал свою смекалку видный английский археолог Гордон Вир Чайлд. В старом угольном карьере его сотрудники построили четырехметровый отрезок оборонительной стены высотой и толщиной два метра. Вначале возвели две стенки из базальта, переложенного горизонтально уложенными брусьями. Пространство между стенками заполнили базальтовой крошкой и землей. Эту модель массой девять тонн обложили хворостом и подожгли. Стена горела очень бурно в течение тридцати минут. Спустя три часа рухнула внешняя, а потом и внутренняя стена. Заполнение раскалилось докрасна через пять часов и тлело двадцать часов. После охлаждения Чайлд установил, что осколки нижнего слоя остекленели и спеклись в твердую массу. В верхних слоях остекленела лишь часть осколков. Некоторые брусья оставили следы в расплавленной породе. Для того, чтобы произошли подобные изменения базальта, температура должна была достигнуть 800-1200 градусов. Результат эксперимента в сущности отвечал археологическому оригиналу, что подтверждает как правильность реконструкции оборонительной стены, так и причины возникновения остекленения.

Грандиозный эксперимент был поставлен в Великобритании в Овертон-Дауне в графстве Уилтшир и в Веренхэме в графстве Дорсетшир.

В Овертон-Дауне экспериментаторы построили в местности, где подстилающей породой был мел, копию древнего вала и рва. Ров выкопали с крутыми стенами и ровным дном. Вал построили длиной 21 м, высотой 2 м и шириной в основании чуть больше 7 м. От рва он был отдален больше чем на 1 м. Ров вверху имел ширину 3 м, внизу 2,4 м и глубину 1,5 м. Дерн из рва уложили в нижнюю часть вала (А). Глина второго слоя (В) вала также была вынута и рва. При дальнейшем углублении рва пришлось копать уже меловую основу. Полученный материал уложили в слои (С, D, E) вала, установив между ними отличительные знаки. И, наконец, экспериментаторы срезали стены рва под нужным углом и заровняли дно. Полученный материал уложили в слой Е вала и создали таким образом комбинированный слой Е/F. В самом валу и вокруг него положили различные вещи: сожженные и несожженные кости, предметы из кожи, дерева, кремня, керамики. Причем эти вещи положены с той целью, чтобы при последующих раскопках можно было установить, как изменятся их свойства и расположение в связи с выветриванием, разрушением и осадкой вала и рва. Эти раскопки запланировали посредством разрезов вала и рва шириной 1,5 м через 2, 4, 8, 16, 32, 64, 128 лет. Некоторые специальные исследования английские археологи будут проводить здесь и в более короткие интервалы.

Вам может показаться, что срок 128 лет, с одной стороны, слишком велик, а с другой — слишком мал. Среди археологов, конечно, не больше долгожителей, чем среди других ученых. Но поскольку археологи исследуют прошлое, они должны думать и о будущем, о будущих поколениях последователей, об углублении их знаний. А сто лет ведь совсем небольшой отрезок той толщи веков, которая нас отделяет от древнейшей истории человечества. Но и этот краткий отрезок даст ответы на целый ряд наших вопросов. Убедитесь сами!

Часть рва в Овертон-Дауне археологи исследовали уже спустя семь с половиной месяцев. Осыпь высотой 30 см покрыла углы дна и боковые стены. Середина рва оставалась еще чистой. Спустя 20,5 месяца слой осыпи со стен достиг уже метровой толщины. Верхние дерновые слои стен были подточены, и спустя 25,5 месяца первые куски дерна упали на середину дна рва. Осыпавшийся материал образовал слои мелкого и крупного мелового щебня. Спустя 32 месяца слой осыпи достиг 125 см, и подточенный дерновый слой упал на дно рва. Через 48 месяцев первоначально крупные куски дерна начали во рву крошиться, а меловая осыпь образовала уже угол наклона, равный 32 градуса. Дальнейшие наблюдения показали, что находки в осыпи в середине рва не обязательно относятся к времени его возникновения. Например, вещи позднего палеолита, которые находились бы в слое дерна, до того как был выкопан ров (предположим, что мы его вырыли в бронзовом веке), могли в результате его выветривания оказаться на дне рва. Сам вал ха этот период значительно осел и расширился. Изменения произошли и с закопанными вещами. Ткани в дерновом слое разложились, в то время как в меловом еще сохранялись. Изменения кожаных предметов были незначительны, почти не измелились изделия из кости.

Польские исследователи в аналогичных экспериментах использовали деревянные шалаши в польских Татрах. Здесь строительная техника и форма подобных построек практически не менялись с древнейших времен до недавнего времени. Поэтому сама простота деревянных шалашей и традиционный способ их постройки упрощают археологические исследования. Кроме того, археологам известны были время и причина уничтожения шалашей (в большинстве случаев они сгорели), а также их первоначальная форма. Во время раскопок остатков шалашей были установлены характер и темпы изменений остатков постройки. Сравнивая различные объекты, археологи установили, что по остаткам деревянных построек часто можно определить их форму и величину, но восстановить архитектурные детали удается только в исключительных случаях.

Биологи из той же исследовательской группы установили, что сообщества растений, характерные для места, на котором поселился человек, сохраняются не более 50 лет. Но изменения почвы (процент содержания азота и кислотность) остаются постоянными и могут служить показателем длительности и интенсивности заселения.

Археологам помогают не только пожары и всевозможные другие разрушения моделей древнейших построек. Жизнь в таком сооружении может дать неоценимые сведения. В 1973 году английские археологи построили в экспериментальном земледельческом поселении эпохи железа в Батер-Хилле круглый дом (подробно об этом поговорим в предпоследней главе). Через несколько месяцев исследователи, жившие в этом доме, заметили у внешней стороны входа углубление от стекавшей с крыши воды и следы ног. Это наблюдение археологи вскоре с успехом использовали для определения входа в древний дом. Детальные сведения о жизни в таких домах и влиянии обитателей на состояние жилья получили экспериментаторы из Аллерслева в Лейре.

4. Собирательство, охота, борьба. Как продырявили кремнем доспехи

Во дворе он никого не увидел. Шел сильный дождь, поэтому он остановился на пороге и, раскинув руки, уперся ими в притолоку и посмотрел вокруг. В этот момент внезапно перед дверью появился Торбёрн и всадил обеими руками копье в тело Атли с такой силой, что пронзил его насквозь. «В моду сейчас вошли эти копья с широкими наконечниками», — сказал Атли, получив удар, и упал лицом на землю.

Сага о Гретии

Однажды утром 1911 года жители сонного калифорнийского городка Оровилл нашли у забора городской бойни сгорбленного, изможденного, обессилевшего от голода мужчину. Индеец Иши, или «последний американец», как его с ноткой ностальгии назвали известный популяризатор археологических открытий немецкий журналист и писатель К.В. Керам, пришел в тот мир, от которого всю свою жизнь пытался скрыться.

Трагедия индейцев Калифорнии началась в середине XIX века, когда разразилась «золотая лихорадка». Под напором золотоискателей они уходили все дальше в малодоступные и глухие места, где с трудом могли найти себе пропитание способами, которые были им известны, — охотой. Собирательством и ловлей рыбы. Их ряды быстро редели от болезней, голода и пуль золотоискателей. От большого племени в 1884 году в живых оставалось только пять человек, а в 1908 года Иши остался одни. Еще три года он скрывался в лесах, охотился на зверей и собирал съедобные коренья и растения. Однако силы его убывали, и наконец, полуживой. Он приполз из каменного века прямо в мир небоскребов и автомашин.

Антропологам Альфреду Л. Крёберу и Томасу Т. Уотерману удалось проникнуть в тайны языка яхиев, в свою очередь Иши выучил несколько английских слов. Жизнь его была спасена, а он был спасен для науки. Иши стал сторожем антропологического музея в Беркли!

Индеец Иши щедро заплатил своим друзьям, среди которых был еще первоклассный врач и столь же хороший этнолог и антрополог доктор Секстон Поуп. (Кстати, в США археология, этнология и антропология находятся в тесной взаимосвязи, и в результате там применяется общий для всех этих наук термин «культурная антропология».) Ученые смогли наблюдать, как человек каменного века создает наконечники копий и стрел из обсидиана, как под его руками появляются гарпуны, рыбацкие снасти и другие инструменты и оружие. А затем индеец в условиях дикой природы показал ученым, как поступал человек каменного века, чтобы выжить. С помощью лука и стрел он убил птицу, оленя… спел им песню и показал обряды охотников. Короче говоря, индеец Иши в значительной мере способствовал развитию экспериментальной археологии.

Благодаря ему и другим посланникам каменного века мы можем заставить говорить безмолвные и немногочисленные археологические находки эпохи палеолита и мезолита, то есть того времени, когда люди обеспечивали себе пропитание собирательством и охотой. Мы уже знаем, что они собирали дикорастущие плоды, ягоды, семена, цветы, ящериц, мышей, моллюсков, яйца птиц — одни словом, все, что только можно было съесть. В субтропиках и умеренном поясе они могли собирательством обеспечивать больше половины своего меню, в более холодных районах уже только треть. В арктических областях, расположенных у подножия ледника (а он в некоторые периоды палеолита спускался ниже северных границ Моравии), собирательство не давало и сотой доли необходимого пропитания.

Собирательство не требовало многих приспособлений (корзинки из прутьев и коры, раковины для жидкости) и было занятием довольно простым. В большинстве случаев им занимались почти без специальных орудий, и только съедобные корни, клубневые растения и мелких животных нужно было добывать, перекапывая землю с помощью каменных клиньев, копалок из дерева, кости, рогов, кольев и мотыг.

Ленинградские экспериментаторы испытали эффективность таких простых орудий на различных почвах. Они нашли, что орудия из длинных полых костей с утолщением на конце при вскапывании земли изнашиваются медленнее, чем деревянные, но по сравнению с последними они слишком коротки и легки и в результате мало пригодны для вскапывания. Длинную же деревянную заостренную внизу палку-копалку экспериментатор мог держать обеими руками и таким образом увеличить силу удара, а также использовать ее в качестве рычага. Она оказалась самым эффективным орудием при обработке твердой и влажной лесной почвы, переплетенной корнями кустов и деревьев. Правда, корни нужно было рассекать с помощью рубила. Один мужчина мог за час дубовым колом высотой 2 м и весом 2 кг перекопать участок 60 кв. м на глубину до 20 см. Код втыкался в землю двумя руками, наносилось три удара под углом 50 градусов, после чего ком земли переворачивается. Приспособив в нижней части кола педаль, экспериментатор смог, используя массу всего тела, погружать острие кола на глубину 35 см. Такой же участок (50 кв. м) он выкапывал за 50 минут, расходуя при этом меньше энергии. Для сравнения он вскопал такой же по площади участок современно стальной лопатой. Время израсходовано было то же, только участок был вскопан более качественно. Правда, на почвах более твердых рабочее время при применении деревянных орудий увеличивалось в пять, а на дерновом участке — более чем в десять раз. В таких затрудненных условиях выгоднее было работать с помощью ударов, то есть с колом без педали. Острие кольев очень быстро затуплялось. После 60 часов работы кол уменьшался на 10 см. Дубовые колья изнашивались в три раза медленнее, чем березовые. Копалки из рогов, известные с конца раннего палеолита, наиболее эффективное применение нашли при разрыхлении верхнего слоя твердой почвы. От эпохи, когда начиналось земледелие, нас отделяют многие тысячелетия, и, вероятно, самые древние земледельцы использовали при обработке почвы подобные простые орудия.

Собирательством занимались преимущественно дети и женщины. Перед мужчиной стояла другая задача: силой, ловкостью, хитростью и оружием добыть такое количество дичи, которое бы существенно дополнило меню, а там, где это было возможно, полностью бы его обеспечило. Но охоте люди также должны были учиться. Они начинали с ловли мелких животных, поедали также мертвых крупных млекопитающих. Человек прямоходящий накопил уже достаточно знаний о поведении некоторых животных и умел использовать эти знания в своих целях. Поэтому ему удавалось ловить животных, которые были более ловкими, быстрыми и сильными, чем он. Например, некоторых диких лошадей, различных антилоп, бизонов и т. д., бегающих со скоростью современного автомобиля, они добывали, использовав их особенность бежать от преследователя по полукругу. Охотники, двигаясь наперерез животному, загоняли его до полного изнеможения. Такую охоту с непрерывным преследованием до сих пор используют сомалийцы в охоте на антилоп.

Индейские охотники могли преследовать оленя два дня. Но и сами охотники после такой гонки были на грани изнеможения. Кроме того, их ожидал обратный путь, да еще с добычей. Поэтому они устраивали свою стоянку вблизи тех мест, где часто проходили стада зверей. Это же позволяло им строить различные ловушки и таким образом добывать дичь. Следы подобной охоты оставили питекантропы в ущелье Олдовай в Африке. Быков охотники загоняли в болото и там потерявших способность к движению животных убивали, после чего добычу разделывали и уносили. А спустя десятки тысяч лет археологи обнаружили в окаменевшей глине кости конечностей быка.

Гораздо больше следов оставили охотники в долине и на окрестных холмах Торральба и Амброна в испанское нагорье Гвадаррама: древесные угольки, рассыпанные по всей долине, каменное оружие, костяные наконечники, обломки деревянного копья, но прежде всего кости огромных древних слонов, которые достигали четырех метров высоты. Археологам Э. Уайту и Д.Брауну этого было достаточно для воспроизведения событий, происходивших там 400 тысяч лет назад.

«У подножия известнякового возвышения над широкой безлесной долиной скрывались небольшие группы охотников. Внизу простиралось обширное болото, которое они собрались использовать в охотничьих целях. Охотники надеялись что и на этот раз слоны устремятся по своему обычному пути — к узкой долине лежащей между возвышенностями. Здесь и собрались многочисленные охотники, которые обычно охотились в одиночку. Они понимали, что в такой охоте выгодны именно коллективные, согласованные действия. Каждый из них был вооружен деревянными копьями с костяным или каменным наконечником. Оружие не слишком действенное в охоте на таких могучих животных. Но в запасе у людей было еще одно оружие, которого слоны очень боятся, — огонь! Наконец с севера появились слоны, медленно шагающие к долине. Люди прижались к земле и ждали, когда три взрослых самца, две слонихи и два слоненка, идущие впереди стада, поравняются с ними. Как только прозвучал сигнал, охотники вскочили и помчались вниз по склону к животным. Ветер дул в сторону болота, и охотники подожгли в нескольких местах траву. Потом они не спеша двинулись за полукругом огня, преследующего слонов. Земля задрожала от топота испуганных слонов, бегущих от наступающего огня к болотам. Три взрослых зверя и два слоненка увязли в болотной топи. Охотники же легки, и топкое болото для них не препятствие. С дикими криками они бросились в атаку, избегая ударов хоботов слонов. Они вонзали копья в шеи животных или осыпали их головы градом камней. Наконец последний слон убит и упал на бок. Охотники приступили к разделке туш».

Археологи пытались создать реплики костяных наконечников ловких охотников из Торральбы и Амброны. Они установили, что оружие, отвечающее древним образцам, можно сделать из разбитых костей, которые сначала разбивали лишь для того, чтобы извлечь оттуда костный мозг, и лишь позже стали использовать для изготовления наконечников для копий.

Что же касается применения на охоте камней и их «убойной» силы, то выяснением этого вопроса, широко распространенного в специальной литературе, занялся профессор Семенов. Он и его сотрудники с этой целью организовали экспедицию в горные районы Северного Кавказа. Там, вдали от цивилизации, они вернулись в свое детство. Но на этот раз их игра имела научную цель — проверить действенность необработанного камня, булыжника, брошенного рукой человека во время охоты.

Из молодых ветвей бука сплели чучело медведя высотой 1 м и толщиной 35 см, которое поместили на высоте 1 м над землей. Внутренности медведя заменил силомер, который фиксировал силу ударов камней. Прочная поверхность «медведя» ослабляла удар подобно меху, коже и мягким частям тела животного. Булыжник бросал с расстояния 5 м и дальше. Только половина брошенных камней попадала в цель. Трехкилограммовый булыжник ударял модель с силой 25–30 кг, полуторакилограммовый — 20–25 кг, килограммовый — 15 кг, а полукилограммовый — 10 кг. Позже «медведя» заменили прямоугольной мишенью 40х50 см, а расстояние увеличили до 15 м. Из ста бросков булыжника весом 300 г только 16 попало в мишень с силой удара 5-15 кг. С десятиметрового расстояния броски полукилограммовых камней имел 50 % попаданий. Сила удара колебалась между 8 и 28 кг.

После окончания «охоты» участники эксперимента пришли к выводу, что с этой техникой палеолитические охотники не имели почти никаких шансов одолеть животное. Свой вывод они аргументировали несколькими причинами. Бросание тяжелых камней их сильно утомляло, и после каждого третьего броска они вынуждены были отдыхать. Если они не попадали в цель, а это случалось довольно часто, то булыжники терялись в кустах или траве. Палеолитические охотники во время своих длительных походов в поисках дичи не могли носить с собой запасы камней, а на месте или по дороге подходящие булыжники встречались не часто. Большой процент неточных бросков случается потому, что камень приводится в движение по принципу рычага и в момент, когда он отрывается от руки, находится вне поля зрения бросающего. Если же камень бросали на уровне глаз, то при этом резко уменьшались как дальность его полета, так и сила удара. Здесь жестко действовало правило: выигрыш в точности — проигрыш в силе. В редких случаях животное предоставит охотнику мишень площадью 2 тысячи кв. см, как это было у экспериментатор во втором эксперименте. К тому же на теле животного есть очень мало мест, попадание в которые может привести к его гибели. Мелкие животные (заяц, лиса, волк и т. д.) погибают только при попадании в лобную часть головы, но это дело счастливого случая. Крупное животное, такое, как олень, лось, медведь, не может сразить и тридцатикилограммовый удар в голову. Олень уйдет от охотника даже со сломанной ногой. В результате экспериментаторы пришли к выводу, что бросание необработанного камня могло выполнять только второстепенную, вспомогательную роль: вспугивание и нагон животных, добивание раненых животных (такие операции проводили охотники в Торральбе и Амброне).

Поэтому весьма вероятно, что с древнейших времен с целью добычи животных применялись не только сети, ловушки и др., но и прежде всего пробивающее оружие: дротики, копья, гарпуны, бросаемые рукой человека, а с конца палеолита и в мезолите и с помощью различных метательных приспособлений (метатель дротиков, гарпунов, лук). К примеру, экспериментатор, вес которого 70 кг, после пятиметрового разбега с притупленным копьем весом 2 кг достиг силы удара 80 кг. Удар был суммой силы руки, массы оружия и движения тела. Заострение одного конца деревянного копья или добавление к нему каменного или костяного наконечника превратили копье в страшное оружие. В момент вхождения в тело животного на наконечнике сосредоточивается энергия в несколько сот килограммов. Березовым и буковыми копьями экспериментаторы пробили насквозь деревянную доску толщиной 10 мм и три слоя кожи оленя. Двухметровыми копьями с кремневым наконечниками пробили два слоя фанеры, обтянутые сухой коровьей кожей. Кожаный цилиндр (40х80), набитый сеном и хворостом, пробивали на глубину до 20 см, а иногда и насквозь как дротики с каменным наконечником, так и заостренные деревянные. Если же дротики с каменными наконечниками не попадали в цель и падали на землю, то наконечники их не всегда ломались. Археологи раньше предполагали, что в этом случае дротик почти всегда ломался.

Следовательно, для питекантропов и неандертальцев организация большой охоты на определенный вид животных была обычным явлением. В степях охотились преимущественно на бизонов, в лесах — на оленей, в горах — на горных козлов и муфлонов, в пещерах — на медведей и, конечно, на лошадей и мамонтов.

В эпоху позднего палеолита охотники (теперь уже Homo sapiens) стали грозой мамонтов, лошадей, лосей, так как применяли дротик и копья с каменными и костяными наконечниками, метатели дротиков, костяных гарпунов и, возможно, лук и стрелы. Конечно, они стремились поразить жизненно важные точки животных. (Современным охотникам на слонов известно около двадцати таких точек.) Животных гнали к обрывам скал, в ловушке, поджидали их у бродов. Под скалистым обрывом в Солютре (Франция) погибло много тысяч лошадей, загнанных сюда древними охотниками; в Пршедмости у Пршерова (ЧССР) ими было убито около тысячи мамонтов, под Павловскими холмами в Южной Моравии (ЧССР) — свыше ста мамонтов. Это уже была порядочная гора мяса, если учесть, что мамонты достигали в высоту свыше 3 м, а весили несколько тонн. Способ, каким охотились моравские охотники, нам неизвестен, но мы приблизительно знаем, как 11 тысяч лет назад действовали их североамериканские «коллеги». Археологи нашли ряд деталей, из которых им удалось сложить целиком довольно сложное оружие. Они также установили, как им охотники пользовались.

Основным элементом этого оружия была тяжелая деревянная рукоятка. На одном ее конце была углублена бороздка, куда древние охотники вкладывали совершенно прямую, закругленную на концах костяную пластинку. На ее свободный конец прикрепляли короткую деревянную палочку. К ней приклеивали смолой треугольный каменный наконечник с широкой основой, обработанный техникой отжимной ретуши. С этим оружием они приближались к животному и быстро наносили удар в чувствительное место. Затем выдергивали рукоятку, а наконечник с соединительными деталями оставался в теле животного. На рукоятку вновь надевали наконечник и продолжали свое смертоносное дело. В результате им уже не нужно было носить с собой тяжелые рукояти, достаточен был только хороший запас наконечников. Охотники применяли также копья, которые отличались от предшествующих только формой кремневого наконечника, очень узкого. Благодаря этому они вытаскивали из тела животного свое оружие целиком, но, очевидно, не наносили такого тяжелого ранения животному, как копьем с широким наконечником. Действенность обоих видов копий повысилась благодаря применению костяного соединяющего звена. Без него копье не было бы таким эластичным и надежны. Кости животных, убитых таким способом, свидетельствуют о том, что охотники убивали чаще всего молодых животных. Мы не знаем, почему они поступали именно так, облегчало ли это охоту или было связано с тем, что у молодых животных мягкое мясо. Поступая таким образом, древние охотники ускорили исчезновение мамонтов.

Действенность копий, дротиков и другого оружия и инструментов, сложенных по крайней мере из двух частей, в значительной мере зависела от прочности соединений. Очевидно, уже охотники палеолита нашли способ крепления, которым пользовались не только в эпоху палеолита, но и гораздо позже. Наконечники, лезвия и навершия из камня, рога и кости вставляли в желобки и отверстия рукоятей древков из дерева, рога и кости заклеивали различными смолами и связывали растительными волокнами или сухожилиями животных. В нефтеносных районах нашли еще один подходящий материал для склеивания — битум. Его качества испытывали ленинградские экспериментаторы. Они установили, что для крепления лучше всего подходит смесь с одинаковым количеством битума и кварцевого песка. Места соединений деталей оружия они заливали этой горячей смесью и натирали ею обвязку. После затвердения эти части оружия испытывали на растяжение. При усилии в 70 кг лопнул наконечник копья, но соединение с древком осталось ненарушенным. Соединения у других изделий выдерживали еще большую нагрузку. Срок службы обвязки также значительно увеличился благодаря битумному слою, поскольку она была защищена от быстрого стирания и воздействия влаги.

В конце эпохи палеолита вслед за таявшим ледником ушли на север и крупные стадные животные, и мезолитические охотники более теплых районов стали охотиться на лесных животных, оставшихся на месте. Из пищевых отходов, найденных на стойбищах, видно, что в их меню чаще, чем у охотников палеолита, присутствуют рыба и птица (утки, гуси, лебеди и т. д.). В охоте на птиц самыми эффективными были луки и бумеранги. По всей вероятности, бумеранг использовали прежде всего, чтобы испугать стаи птиц. Дело в том, что скользящая тень бумеранга напоминала летящего хищника, от которого птицы искали убежища на земле. А там их уже ждали охотники с луками и сетями. Аборигены Австралии использовали бумеранги также в культовых обрядах и праздниках.

Большинство австралийцев совершенно уверены в том, что бумеранг принадлежит исключительно Австралии, так же как кенгуру и коала. Их уверенность возросла особенно после того, когда бумеранг, брошенный недавно одним австралийским спортсменом, описал круг в сто метров вокруг двух ворот футбольного поля и мягко опустился в ладонь бросавшего. Вся Австралия была в восторге, мировой рекорд был установлен там, где, по мнению австралийцев, впервые появился бумеранг. Однако книга, которую выпустили супруги Хейвс о бумерангах, опровергала мнение патриотически настроенных австралийцев. Эти авторы утверждали, что бумеранги были известны и широко применялись древнейшими жителями Европы, древними египтянами и американскими индейцами. И сегодня бумеранги используют эскимосы. Это задело гордость австралийцев. Различные организации требовали, чтобы работа супругов Хейвс была запрещена, в прессе и парламенте Австралии разгорелись жаркие дискуссии. Но научно построенные доказательства опровергнуть трудно.

Недавно голландские археологи нашли предмет из дуба, разломанный на три части, относящийся к III веку до н. э. Когда его склеили, то с удивлением обнаружили, что он напоминает бумеранг, где расстояние между кончиками этого оружия составляло 40 см. Была изготовлена и испытана его копия. При броске правой рукой под углом 20–30 град по отношению к горизонту бумеранг пролетел расстояние в 20 м и вернулся к бросавшему. Полет длился 6–7 секунд при начальной скорости 25 м и 13 оборотах за секунду на высоте 15–18 м. Но если бумеранг бросали левой рукой так, чтобы он вращался в обратную сторону, то он пролетал расстояние 50 м.

И еще, чтобы австралийцы не сочли эту находку единичной, добавим, что бумеранги или орудия, им подобные, были известны мезолитическим охотникам седьмого-шестого тысячелетия до н. э., обитавшим у Онежского озера, в Дании, а также племенам, жившим на территории современно Венгрии, Швейцарии в эпоху неолита, египтянам третьего тысячелетия до н. э.

Охотники позднего палеолита и мезолита, охотившиеся на крупных животных, таких, например, как лось, часто применяли гарпун. Наконечники гарпунов длиной 10 см с острыми зубьями, повернутыми в обратную сторону, они изготовляли из кости или рога. Необычайно красивые экземпляры таких гарпунов можно увидеть в Моравском музее (Брно, ЧССР), найденные в пещерах Моравского Краса, где жили охотники на лосей.

В Южной Франции и Северной Испании археологи нашли наконечники гарпунов, которые значительно отличались друг от друга, поэтому решили установить причину этих отличий. В основании палеолитических наконечников из Франции, с зубьями с двух сторон, были обнаружены кольцевые зарубки. Более поздние наконечники из Испании снабжены зубьями только с одной стороны и асимметрично просверлены, а их мезолитические аналоги имели только одно отверстие посередине. Зарубки, как и отверстие, были предназначены для веревки, которая соединяла наконечник с древком. Копии этих гарпунов экспериментаторы испытывали, пробивая матрас, набитый шерстью. Нанося удар, они затем пытались вытащить гарпун. Тот, у которого был наконечник с зарубками, удалось вытащить. Наконечник же с асимметричным отверстием поворачивался и застревал под кожей.

Так в чем причина различий гарпунов, найденных в разных районах? На территории Франции в тот период равнинные участки были покрыты тундровой растительностью. Раненое животное тянуло за собой древко, будучи не в состоянии от него избавиться. Вряд ли древко могло зацепиться за редкие кустики. В Испании, в горах, поросших лесом и густым кустарником, такая возможность существовала, и поэтому охотники изготовили такой наконечник, от которого не избавиться.

Подобный эффект использовали и индейцы Южной Калифорнии — чамаши, когда в прибрежных водах ловили в своих лодчонках тунцов, морских окуней и сомов с помощью крючка из раковины, прикрепленного в продольных надрезах шейки к леске из растительных волокон.

Экспериментаторы изготовили копии крючков из раковины величиной от одного до шести сантиметров, которые резали, сверлили и точили каменными инструментами тем же способом, что и индейцы. Один крючок делали за два часа. С этой снастью исследователи отправились на лодках в море и наловили много рыбы, в частности окуней и кабалы. Несмотря на рыбацкий азарт, овладевший ими, они наблюдали действие крючка. Каждая рыба сначала обкусывала обтрепанные тонкие волокна захвата лески, которые торчали у нее по бокам пасти. Крючок тем временем под действием натянутой лески поворачивался и все глубже врезался в пасть. Это принципиальное отличие от европейского крючка с обратным шипом, который должен попасть рыбе в пасть и зацепиться там. Индейский крючок никогда не вонзается, когда рыба кусает наживу, а, постепенно напрягаясь, позволяет леске поворачивать его, в результате чего он крепко вонзается в челюсти. С такого рыба практически сорваться не может.

С появлением лука значительно улучшилась техника охоты, что подтвердили эксперименты. Именно здесь экспериментальной археологии очень помог индеец Иши. Он научил доктора Секстона Поупа искусству лучника, который его применил при проведении обширного сравнительного эксперимента. Он использовал несколько типов луков, изобретенных в разных местах и в разное время. Поуп тестировал дальность полета стрелы, силу, необходимую для натягивания тетивы, различные материалы, из которых изготовлены были детали лука и стрелы, силу удара и развитую силу пущенной стрелы.

Силу, необходимую для натягивания тетивы и пуска стрелы, он определял натягиванием тетивы на расстояние 70 см от центра внутреннего изгиба лука с помощью пружинных весов. Средний лучник не может натянуть тетиву больше чем на 73 см, что представляет собой примерно расстояние от вытянутой левой руки и изогнутой правой. Большая часть тестированных индейских луков требовала натягивания на расстояние 65 см. При пуске стрелы сотрудники Поупа применяли английский и сиукский методы. Индейцы сиуксы кладут все пальцы на тетиву, а стрелу пускают из сжатых большого и указательного пальцев. По английскому же способу тетиву натягивают указательным и безымянным пальцами, а стрела находится между указательным и средним пальцами. Большой палец свободен. Испытывали также луки апачей из орехового дерева, луки чейенов из ясеня, татарские и турецкие луки, сделанные из комбинации различных материалов — рога, металла, дерева, сухожилий, полинезийского из твердого дерева, английские луки из тиса. Эксперименты с тисом показали, что у чуть покрасневшей древесины большая сопротивляемость, чем у белой. Но белая обладает чрезвычайной эластичностью и поддается изгибу в два раза больше, чем луки из других материалов.

Тетивы изготовили из льняной, хлопковой и шелковой пряжи, а также из овечьих кишок. Было установлено, что самые крепкие тетивы — ирландские льняные с сечением 3 мм, сплетенные из 60 скрученных волокон.

С некоторыми другими данными о применявшихся луках и результатами, которых достигли сотрудники Поупа, вы можете познакомиться из следующей таблицы.

В тесте № 4 применили очень тяжелый лук с тетивой, скрученной из необработанной кожи. Один лучник не мог натянуть тетиву больше, чем на 30 см. Поэтому в стрельбе участвовали два лучника: один из них лежал на спине, упираясь ногами в лук и обеими руками натягивая тетиву, а другой вкладывал стрелу. Действенность лука была слабой. Но об этом луке, которому было сто лет, существует предание, что его первый хозяин мог одной рукой натягивать тетиву и стрелял на расстояние 400 м. Лук № 6, с самой большой дальностью полета стрелы, был изготовлен из рогов животных, орехового дерева, овечьих кишок и необработанной кожи. Самого дальнего полета достигла бамбуковая стрела с металлическим наконечником. Копии длинных английских луков были изготовлены из тиса. Тетивы у них натягивались легче, чем у других луков. Небольшое уменьшение длины лука привело к увеличению дальности полета стрелы.

Первые находки луков относятся к неолиту в Англии. Известный археолог Джон Г.Д. Кларк тестировал одну его копию длиной 190 см и установил, что стрела имела пробивную способность до 60 см.

Для всех луков сотрудники Поупа применяли стрелы из бамбука длиной от 63 до 74 см с оперением из веток березы. По примеру калифорнийских индейцев к наконечникам стрел крепились волокна кукурузы. Дальность полета таких стрел была больше, чем английских и обычных спортивных, соответственно на 10 и 20 %. Другие стрелы изготовляли из различных пород дерева, самым твердым из которых был орех, далее следовали ясень, сосна и ива. Исследователи доказали, что раскаленные камни с желобками представляют лучшее средство для выравнивания древка из тростника, но более твердые деревянные они вынуждены были нагревать и выравнивать в руках. Стрелы снабжали различными наконечниками: индейскими из обсидиана с ребрами, стальными с ребрами и плоскими пирамидальной формы, а также тупыми деревянными и металлическими наконечниками.

Эти стрелы пускали при одинаковых условиях. Целью были сосновые доски толщиной 2 см и имитации тел животных. Последние были сделаны из коробок без боковых стенок, набитых оленьими шкурами с зашитыми в них внутренностями животных. Стрелы с тупыми наконечниками отскакивали от этих мишеней, но пробивали тела небольших животных и останавливались только при попадании в кость, которую ломали. Стрелы с обсидиановыми и тяжелыми металлическими наконечниками пробивали имитированное тело животного. Ни один из гладких металлических наконечников не был столь эффективен, как обсидиановый, волнистое ретушированное острие которого буквально впивалось в мишень.

До нас дошли сведения об искусстве индейских лучников периода завоевания испанцами Флориды. Пленному индейцу конкистадоры пообещали свободу, если он на расстоянии 150 шагов пробьет кольчугу. Индеец пустил из своего лука тростниковую стрелу с кремневым наконечником, которая пробила кольчугу на глубину двух колец. Испанцы ужаснулись и тут же сменили кольчуги на жилеты, подбитые войлоком. В XX веке экспериментаторы повторили это опыт. Мишенью был манекен с кольчугой из булатной (дамасской) стали XVI века. Стрела со стальным наконечником, пущенная из лука весом 34 кг с расстояния 75 м, пробила кольчугу и проникла в манекен на глубину 20 см.

Последние испытания, целью которых было изучение пробивной способности стрел, экспериментаторы провели в природных условиях. Бегущий олень был убит ими одной стрелой, пущенной с расстояния 75 м. Стрела пробила грудь животного насквозь. Таким способом они убили восемь оленей. Двух взрослых медведей убили стрелами, попав в грудь и сердце с расстояния 60 и 40 м.

Секстон Поуп, врач по профессии, исследовал также действие стрелы и пули в теле животного. Пуля при проникновении в тело отрывает большой кусок ткани, который отчасти закупоривает рану, стрела же разрезает кожу и ткань, что ведет к быстрой потере крови и к смерти. Сильной кровотечение позволяет также быстрее найти раненое животное. Поэтому Поуп пришел к выводу, что лук является более «гуманным» и спортивным оружием охоты, чем ружье.

Вторым древним дальнобойным охотничьим приспособлением были метатели дротиков (атлатлы), широко применявшиеся в доколумбовой Америке. Какие же результаты получили экспериментаторы при сравнении действия этих приспособлений с луками?

В опытах использовали копии деревянных метателей, известных в среде американских индейцев, а также лук весом 27 кг. Оба вида оружия применял один и тот же экспериментатор. Только шесть дротиков из 30, брошенных с помощью метателя, попало в мишень, расположенную на расстоянии 30 м, в то время как из 36 стрел в цель попала 31. Исходя из этих результатов, экспериментаторы сделали вывод, что метатели с дротиками ввиду их низкой точности попадания применялись при стрельбе по окруженному стаду диких животных. На расстоянии 30 м точность попадания дротиков и стрел с металлическими наконечниками в деревянную доску была одинаково хорошей. Максимальное расстояние, на которое можно было бросить дротик из метателя, — 100 м, попадание же было эффективным до 40 м. Эти виды оружия применялись иногда и при ловле рыбы. Гарпуны, которые бросали с помощью метателя, давали хорошие результаты, в то время как лучник с гарпунами не поймал почти ничего.

Все экспериментаторы, исследовавшие луки и метатели, пришли к выводу, что это было оружие высокой эффективности, которым можно было убить животное с расстояния от 50 до 100 м. Но к сожалению, не только животное. Остатки скелетов древних людей свидетельствуют о том, что жизненный путь многих из них был прерван дротиком или стрелой. В эпоху палеолита и мезолита люди жили чаще всего далеко друг от друга. Стыки между ними происходили довольно редко и главным образом из-за охотничьих угодий. С появлением земледелия столкновения участились. И это понятно, ибо увеличивалось население, а это вело к продвижению людей в новые районы, где они вступали в борьбу с местными охотниками и собирателями. Скотоводы же, используя свое преимущество — подвижность, добились военного превосходства над земледельцами, насильно отнимая у них плоды их труда. Они смерчем проносились на своих конях через районы оседлых земледельцев. Казалось, что нет никакой возможности защититься от их наездов. Но вскоре возникают городища с крепкими стенами и рвами. Здесь оружие нападения воинственных скотоводов было уже не так эффективно.

Правда, в более поздние времена, например в Древнем Риме, были изобретены всевозможные осадные и метательные орудия, которые с успехом использовались при завоевании чужих городов. Сюда относится римская баллиста. Археологи установили, что римляне использовали ее, к примеру, при осаде одного из городищ на юге Англии. Городище было укреплено несколькими поясами валов. Защитники запаслись большим количеством камней для пращей. Это должно было удерживать нападающих на значительном расстоянии от валов. Однако камень, брошенный из пращи, пролетал не более ста метров. Но тяжелый железный наконечник, обнаруженный в позвонке одного из защитников, свидетельствовал о том, что нападающие это расстояние преодолели с помощью баллисты.

Как показали эксперименты, баллисты бывали различных калибров, зависевших от толщины тетивы, пускавшей стрелу. Римляне применяли вариант баллисты, у которой D. Конструкция всех частей баллисты зависела от D, так как все они были кратными D и все калибры геометрически были идентичны. Баллиста состояла из горизонтальной рамы с желобом и вертикальной рамы с тетивой из пучка скрученных кишок. Тетива натягивалась с помощью зубчатого зацепления, прикрепленного к пусковой доске, соскальзывающей в желоб, в котором лежала стрела. Проведенные тесты показали, что это оружие давало римлянам примерно такое же преимущество над противником, какое дает ружье против лучника. Стрела, пущенная из баллисты, попадала в цель с расстояния 500 м.

Для индивидуальной защиты использовались щиты и доспехи. Джон Коулз испытал прочность копий круглых, кожаных и бронзовых щитов бронзового века. На металлическом щите толщиной 3 мм он в центре сделал выпуклость, а также укрепил щит гибкими ребрами, в результате чего прочность его соответствовала оригиналу. В загнутый обод одного из щитов для прочности он вложил еще и проволоку. Дротик с бронзовым наконечником пробил этот щит насквозь, а меч эпохи бронзы с первого же удара рассек его пополам. Только проволока в ободе не дала щиту развалиться на части. Таким же испытанием ученый подверг и кожаный щит. Дротик с трудом его пробил. А после пятнадцати сильных ударов мечом на внешней стороне кожаного щита появились только легкие порезы. Результаты эксперимента показали, что кожаные щиты с успехом могли использоваться для защиты. Бронзовые же щиты, по всей вероятности, служили для каких-то культовых целей, так как полагаться на них в бою было слишком рискованно. Это же относится и к бронзовым доспехам той отдаленной эпохи.

В следующей главе мы вступаем в совершенно иную эпоху, развитие которой определяло прежде всего земледелие. Поэтому в заключение повторим основные черты хозяйственного уклада охотников и собирателей. Добыча охотников и собирателей в эпоху палеолита и мезолита давала им все необходимое для жизни человека: еду, одежду, материал для сооружения жилья, технические материалы для изготовления орудий, инструментов, оружия, посуды, украшений и ритуальных предметов. Даже после появления земледелия охота и собирательство оставались важным дополнением продукции, которую давала обработка земли и скотоводство. Со временем охота превратилась в спортивное занятие и школу подготовки искусных бойцов.

5. Земледелие. Вечный двигатель существовал уже в доисторическую эпоху

Представление о продуктивности почвы для нашей городской цивилизации является чем-то второстепенным. У нас она больше связывается с сетью магазинов и открывалкой для консервных банок, чем с самой почвой. А если наша мысль уходит намного глубже, к самому производству, то в нашем представлении возникает человек за рулем трактора или идущий за лошадиной упряжкой. Представление это очень красочно, но никакой тесно связи с нашими каждодневными заботами о хлебе насущном оно не имеет.

Любовь к земле присуща сельскому населению всего мира, однако, по моим наблюдениям, на земно шаре нет другого такого района, где у людей было бы более мистическое отношение к продуктам земли, чем в Центральной Америке. Для индейцев майя кукуруза является чем-то исключительно святым. По их мнению, это самый большой дар, какой боги дали человеку, а поэтому к нему нужно относиться с почтением и покорностью. По обычаям майя, накануне выкорчевки леса или начала посевных работ они строго соблюдали пост, воздерживались от половых отношений и приносили жертвы богам земли. С каждой фазой сельскохозяйственного цикла связаны были религиозные праздники.

Дж. Эрик С. Томпосн.

Происхождение земледелия

Сегодня наша добрая старушка Земля кормит около 5 млрд. людей. И кажется на первый взгляд непонятным, почему же она 40 тысяч лет назад (о более отдаленных временах мы даже не говорим) не могла обеспечить пропитание и для тысячной доли современного населения? Тот, кто внимательно читал предыдущую главу, знает ответ — причина заключалась прежде всего в способе добывания пропитания. Люди могли жить только там, где было достаточное количество животных или растений, пригодных для питания. Небольшой группе людей для обеспечения ее пропитания нужна была огромная территория вокруг их временной стоянки. После истощения этих охотничьих угодий группа вынуждена была переходить на новое место. В связи с такими постоянными переходами по трудным охотничьим тропам палеолитические матери не могли носить и растить больше одного ребенка. Если же учесть высокую детскую смертность, то неудивительно, что количество населения в период палеолита росло крайне медленно. В конце его, то есть 12 тысяч лет назад, на всей земле жило всего лишь около пяти миллионов охотников и собирателей. В борьбе с природой цель у людей была только одна — выжить. Но это не значит, что люди только пассивно приспосабливались к природным условиям, вовсе нет. Они постоянно улучшали свою технику охоты и собирательства. И недалеко было время, когда они перестали постоянно зависеть от капризов природы.

Это время наступило тогда, когда из сознательно посеянного зерна вырос первый колос и было приручено первое животное. Этот момент стал началом таких эпохальных изменений, которые ученые, не колеблясь, назвали революцией (с уточнением — земледельческая или неолитическая). Этим термином мы обычно определяем быстрое, резкое изменение. Но в древности «быстрота» имела свои сроки, которые исчислялись столетиями и тысячелетиями. У ее истоков были те предки человека, которые накапливали знания о растениях. Позднепалеолитические и мезолитические собиратели благодаря опыту. Унаследованному от всех предшествующих поколений. Прекрасно ориентировались в мире растений. Они умели различать растения съедобные, лечебные и ядовитые, высоко ценили питательные свойства крахмалистых зерен дикорастущих злаков. Затем они увидели, что их излюбленные растения растут лучше, если прополоть остальные, рядом растущие. После многих сознательно и бессознательно проведенных экспериментов они установили, что площади прорастания зерновых можно расширить, если зерно в соответствующее время самим посеять в почву. Это же привело и к мысли о перенесении семян в те места, где они в диком виде до этого не росли. К такому кардинальному открытию могли прийти только те собиратели, которые жили в местах, где встречались дикорастущие злаки.

На Ближнем Востоке (Анатолия, Иран, Израиль, часть Ирака, Сирия) земледелие появилось одновременно со скотоводством в девятом— седьмом тысячелетиях до н. э., в Центральной Америке с середины восьмого тысячелетия до н. э., а на Дальнем Востоке немного позже. Люди перестали искать, то есть собирать пищевые продукты, они их стали производить сами. Это в свою очередь вызвало как бы цепную реакцию. Необходимость хранить запасы и готовить пищу требовала создания емкостей и посуды — возникает гончарное производство; для расчистки леса нужны совершенные каменные топоры; выращивание льна и других технических растений, а также разведение овец привело к появлению прядения и ткачества. Но прежде всего рядом с полем выросли поселения с постоянными жилищами. Жилище человека стало лучше, удобнее, здесь женщины могли растить уже большее число детей. Поэтому население земледельческих районов в каждом поколении удваивалось. В пятом тысячелетии до н. э. количество населения в мире достигло 20 миллионов. В результате в первоначальных центрах земледелия со временем возникла проблема перенаселения. Часть жителей вынуждена была уходить на поиски новых земель, пригодных для обработки. Спустя некоторое время процесс повторялся и на новом месте, и постепенно земледельцы колонизовали территории, ранее пустовавшие и редко населенные немногочисленными группами собирателей и охотников. Таким путем земледелие распространилось из Ближнего Востока на Балканы, отсюда в Дунайскую низменность и где-то в пятом тысячелетии до н. э. земледельцы появились на территории современной Чехословакии.

В то время Центральная Европа почти всюду, за исключением небольших островков степи и лесостепи, была покрыта лесами. Колонисты заняли плодородные опушки, а затем с помощью каменных топоров и огня стали отвоевывать у лесов первые клочки полей. С помощью каменных топоров, мотыг из дерева и рога, палок-копалок они смогли обрабатывать такую площадь, урожай с которой обеспечивал им скромное пропитание. Зола сожженных деревьев и кустов способствовала сохранению плодородия почвы примерно 15 лет. Затем земля истощалась. Земледельцы предполагали, что именно зола (наряду с магическими заклинаниями) дает чудодейственную силу почве. Поэтому они переносили свое поселение в другое место, жгли и раскорчевывали новый участок леса. На старое место они возвращались лишь спустя 30–40 лет, когда там снова вырастал лес. В Биланах (ЧССР) археологи установили, что древние земледельцы возвращались на исходное место свыше двадцати раз. Жизнь их была подобна какому-то заколдованному кругу. Примитивные орудия и слишком трудоемкая техника обработки земли и сбора урожая вынуждали их менять места поселений. Только в период энеолита положение земледельца улучшилось. Появилось рало с запряженными в него волами. Пахарь с помощью пары волов мог обработать легче и быстрее, чем его предки, гораздо большую площадь поля.

Вас, может быть, удивит, что земледельческий цикл с древнейших времен и по сегодняшний день почти не изменился. Да, это действительно так. Современный земледелец, так же как и древний, обрабатывает и готовит почву к посеву, засевает семена и ухаживает за культурными растениями в период их роста. Нужно собрать урожай и часть его заботливо сохранить для будущего посева. При этом нужно заботиться и о домашних животных. Изменилась практика и средства, с помощью которых осуществляется земледельческий цикл. Между работой современного земледельца и земледельца далекого прошлого огромная разница. Поэтому древние способы обработки земли мы вынуждены реконструировать путем тщательного изучения самых незначительных археологических находок и исследования того примитивного земледелия, которое сохранилось в некоторых отдаленных местах на земном шаре до наших дней. На основании этих данных было запланировано проведение экспериментов, участники которых по уровню своих знаний немногим отличались от первых земледельцев.

Подготовка поля

В лесистых районах участок поля нужно было отвоевать у леса. В гл. 14 мы подробно рассмотрим способы рубки и расчистки леса. Экспериментатор с помощью каменного неолитического топора за неделю расчистил лес площадью 0,2 га, медный топор ускорял эту же работу в два раза, а стальной — в четыре. В XVIII веке в Канаде один лесоруб стальным топором вырубил за неделю лес площадью 0,4 га.

Если расчистка участка планировалась заблаговременно, то есть земледельцы готовили участок не сразу же, а в течение нескольких лет, то для начала на дереве делали кольцевые зарубки. В результате дерево высыхало и его легче было затем свалить. Толстые деревья с твердой древесиной на месте кольцевой зарубки прожигали.

Особый способ рубки леса применяли на склонах. Сначала делали на деревьях зарубки определенными рядами. Затем верхний ряд деревьев рубили. Падая вниз по склону, они как бы по цепи сваливали нижестоящие подрубленные.

Таким способом вели расчистку леса в некоторых районах вплоть до недавнего времени. Русские крестьяне XVIII–XIX веков, осваивая новые земли на востоке, сначала тщательно выбирали участок, при этом учитывалась порода деревьев, а также возможности охоты в окрестностях. Предпочитали участки с зарослями ольхи, поскольку она, сгорая, давала больше золы, чем другие породы деревьев. Кроме того, порода деревьев подсказывала им и характер почвы, и ее пригодность для обработки. На деревьях сначала девали кольцевые зарубки или снимали кору, чтобы они высохли. Через 5-15 лет деревья падали сами. Но на некоторых участках деревья рубили сразу. Это делали в июне, когда первые полевые работы были закончены, и наступало жаркое, сухое лето. Срубленные деревья равномерно располагали по всему участку и оставляли на 1–3 года, чтобы они высохли. Затем их сжигали. Тщательно следили, чтобы огонь был медленный и прожигал землю на глубину до 5 см. Тем самым они одновременно уничтожали корни растений и сорняков, и образовывался равномерный по всей площади участка слой золы.

Этому способу подсечно-огневого земледелия в точности соответствовал эксперимент, проведенный в Дании. Целью эксперимента была имитация неолитического земледелия. Датские экспериментаторы прежде всего вырубили копиями неолитических топоров участок дубового леса площадью 2000 кв. м. Сухие деревья и кусты равномерно разместили по всему участку, а затем подожгли полосу длиной 10 м. Следили за тем, чтобы почва не раскалилась, не спеклась, а только чтобы сгорели растения и остатки кустов и корней и тем самым улучшилось плодородие почвы благодаря золе и освобожденным минеральным солям.

В поисках новых участков для обработки земледельцам попадались и заболоченные участки, которые нужно было сначала осушить. Такие древние работы имитировала экспедиция из Литвы. Осушение участка можно было обеспечить только выкопав дренажный канал. Два экспериментатора сначала пытались его копать с помощью кола, заостренного под углом 15–20 градусов, однако такой кол оказался непригодным для работы. Экспериментаторы усовершенствовали свое орудие, заострив нижний конец кола в форме долота с шириной острия около 5 см. Этим колом уже несколькими ударами рассекали дерновый слой и по кускам выносили дерн на край канала. Слой гумуса, лежавший под дерном, сначала копали тем же заостренным колом, а затем выбрасывали деревянными лопатами, так же поступали и с лежащей ниже глиной. Весь рабочий процесс, в ходе которого переместили свыше 12 куб. м. земли, занял 10 восьмичасовых рабочих дней. Длина канала была свыше 20 м, ширина в основной части — 180 см, а на конце — 100 см. Глубина канала колебалась от 20 до 75 см. С девяти десятых участка площадью 300 кв. м. сошло 100 куб. м. воды. Участок был осушен.

Вскапывание и пахота

Участок поля, расчищенный древними земледельцами подсечно-огневым способом, достаточно было перед посевом легко взрыхлить или вскопать простыми ручными орудиями. Наряду с деревянными и роговыми палками-копалками, которыми пользовались еще собиратели, появились различные типы мотыг, которые стали универсальными сельскохозяйственными орудиями, ими не только вскапывали и разрыхляли почву, но окучивали клубневые, кустарниковые растения. Углубляли дренажные траншеи, каналы и т. д. Древние земледельцы изготовляли мотыги из расщепленных валунов различных горных пород, больших кусков кремня и рога, которые прикрепляли к ручкам из дуба, ясеня и других твердых пород дерева. Рабочую часть мотыги отделывали не слишком старательно, затачивали только острие. Да и ни к чему было это делать, ведь в землю входили одинаково как гладкая, так и шероховатая мотыга. К тому же во время работы она сама отшлифовывалась твердыми частицами, находившимися в почве.

Литовские экспериментаторы испытали целую серию реплик этих мотыг с полутораметровой ручкой. Их вес был от 700 г до 2 кг. Практически со всеми они достигли одинакового результата. Один работник вскопал на глубину 15–20 см. поле площадью 15 кв. м. (С помощью железной мотыги весом 2,5 кг работа продвигалась в три раза быстрее. Преимущества работы с ней стали еще больше при обработке твердой почвы или почвы со слоем дерна.) Кремневая мотыга с неровной поверхностью после часа работы становилась отполированной до блеска, на острие появлялись изломы и следы в форме бороздок. В соответствии с широко распространенным мнением экспериментаторы были убеждены, что растительные волокна или сухожилия животных, которыми рабочая часть мотыги была привязана к рукояти, быстро перетрутся. К их удивлению, это мнение на практике не подтвердилось, так как крепление быстро покрывалось глиной, которая затвердевала и превращалась в своеобразную защитную кору.

Затем решили подготовить для посева участок, заросший высокой травой. За шесть часов два экспериментатора с помощью дубовых кольев сняли слой дерна, при этом одновременно немного взрыхлили и почву под дерном. После двух или трех ударов кол уходил на глубину до 20 см. Дерн снимали прямоугольниками весом до 15 кг. Очищенный участок взрыхлили за 4 часа, всю работу по подготовке участка к севу провели за 10 часов. С помощью мотыги из железа или рога ту же работу выполнили за 3 часа 20 минут.

В некоторых районах земного шара (Индия, Междуречье, Аравийский полуостров и др.) еще и сегодня для проведения борозд и рыхления почвы применяют рыхлительные палки и крюки, которые тянут за веревки люди. Возможно, этот способ применялся и в древности, но археологических данных об этом у нас нет. Литовские экспериментаторы на собственном опыте убедились, что этот способ крайне трудный, изнуряющий. Двое мужчин, упираясь руками и грудью в жердь, тянули роющую палку или крюк из дубовой ветки, которую третий мужчина вдавливал в землю. Этим орудием они могли обрабатывать только взрыхленную землю или очень мягкую почву без дерна и камней, сопротивление которой не превышало 120 кг.

Облегчение и ускорение этой работы принесли только орудия пахоты с запряженными животными. Земледельцы Междуречья пользовались ими уже в конце четвертого тысячелетия до н. э. Почва при таком способе обработки взрыхлялись лучше, что увеличивало ее плодородие. В Центральной Европе орудия пахоты появились только у земледельцев позднего энеолита, как об этом свидетельствуют самые разные данные, хотя и косвенные (борозды и глиняные фигурки упряжки быков). Древнейшие орудия пахоты в виде деревянного крюка со вставленным наральником сохранились со времен эпохи ранней бронзы и, вероятно, немногим отличались от неизвестного нам орудия пахоты эпохи энеолита. В период латена (культура эпохи железа в Европе) появилось орудие пахоты с железным симметричным наральником. Римляне его усовершенствовали и создали тип ассиметричного наральника, который частично переворачивал (отваливал) землю. Такое рало позже использовали и наши предки славяне.

Опыт с ралом такого типа проделали участники литовской экспериментальной экспедиции, о которых мы говорили выше (эксперимент с палками-копалками, кольями и мотыгами). Для пахоты они применили две дубовые реплики рала, изготовленные по археологическим находкам в Валле (ФРГ) и Дострупе (Дания). У более простого типа из Валле эпохи бронзы (1500 лет до н. э. грядиль и ральник составляли единое целое. Вставным элементом был только вертикальный направляющий кол с поперечной рукояткой. Рало сделали в облегченном варианте весом 6 кг. Конструкция второго рала (500 лет до н. э.) была сложнее. Она состояла из пяти частей. Длина грядиля составляла свыше полутора метров (немного короче, чем у оригинала, так как предполагалось использовать лошадиную упряжку, а не быков), а высота рала со вставленной поперечной рукоятью равнялась 120 см. Длина приставного наральника, закрепленного клиньями, составляла 30 см, а общий вес рала — 8,5 кг.

Ралом типа Валле вспахали поле площадью 1430 кв. м за 170 минут, что превысило производительность ручного труда в 40–50 раз. Поперечная вспашка того же участка, которая улучшила качество его обработки, потребовала 155 минут.

Другим ралом (Доструп в Дании) вспахивали поле с глинистой почвой., сильно затвердевшей из-за двенадцатидневной жары. В рало была запряжена лошадь, которую вел под уздцы помощник. Пахарь шел за ралом и вдавливал ральник в землю. Ральник углублялся в почву на клубину 30–35 см и отваливал ее на обе стороны. Поле площадью 250 кв. м вспахали за 40 минут. Одну борозду длиной 25 м вспахали за 30–60 секунд. Производительность рала по сравнению с ручными орудиями была очевидной. Рыхлительной палкой или мотыгой такой же участок обрабатывали 50 часов. (С помощью рала, образовавшего борозды глубиной 15–20 см, притом борозды были шире, чем вспаханные ралом типа Валле, участок площадью 1430 кв. м продольными бороздами был вспахан за 400 минут.)

Эффективность рала падала, когда его применяли в обработке поля с травянистой или неровной поверхностью. При густом переплетении корней, когда сопротивление достигло 40 кг/см, работать с ралом типа Доструп стало невозможно. Применение рала типа Валле на травянистом участке было несколько эффективнее, так как его рабочая часть более узкая и заостренная, легче разрывала корни трав, образовывая узкую борозду.

Датские археологи нашли наибольшее количество разных типов орудий вспашки. Это объясняется тем, что в болотах, которых немало в этой стране, ископаемые предметы подверглись консервации. Археологи провели многочисленные эксперименты с копиями древних земледельческих орудий. Одну из реплик они сделали по типу дубового орудия вспашки из Хендрикмозе, датированного 300 годом до н. э. Оно состояло из лукообразного дубового ральника, вставленного в отверстие нижней части грядиля. В верхнюю часть ральника в просверленное отверстие была вставлена ручка. К нежний заостренной части ральника прикреплен был деревянный наральник. С помощью клина в пазу грядиля наральник можно было двигать, менять угол его наклона и закреплять. В верхней части грядиля был сделан паз для закрепления ярма.

Для пахоты нужна была пара тренированных волов, которые бы по своим физическим данным приближались к типу древних. Для этого подошли два кастрированных быка джерсейской породы. Шесть недель их готовили к пахоте, заставляя волочить срубленные деревья. Их приучали ходить в паре медленным равномерным шагом. Но волы отказывались идти по прямой вдоль борозды и в конце ее поворачивать обратно. Поэтому экспериментаторы дали пахарю двух помощников, которые во все время пахоты водили волов.

Во время пахоты экспериментаторы изучали эффективность рала на различных типах почвы, угол наклона наральника, след, оставленный им, силу упряжке. Они сразу же увидели, что наральник, не закрепленный клином, уходил назад, пока не упрался в изгиб ральника. Так можно было пахать только рыхлую почву, без дерна. Наилучший вариант пахоты создавался тогда, когда наральник закрепляли с помощью клина и он выступал на 10 см. Кроме того, наральник устанавливался под углом 35–38 градусов по отношению к дну борозды. В этом случае можно было вспахивать и целину, обладающую прочным дерном.

Ярмо надевалось или на рога волов, или на их шею. Правда, угол грядиля большинства датских рал свидетельствует скорее о том, что ярмо надевалось на рога. Так достигалась лучшая тягловая линия. Выгода второго способа заключается в том, что вол может двигать головой из стороны в сторону. При нагрузке в 100 кг волы медленно двигались вперед. Как только наральник проникал глубже в почву и нагрузка увеличивалась до 150 кг, их движение замедлялось. А когда наральник проникал еще глубже или наталкивался на густое переплетение дерна и возникала нагрузка в 200 кг, продвижение упряжки почти прекращалось. Когда это же поле перепахивали, чтобы разрыхлить уже вспаханную почву, нагрузка достигала 100 кг, что никаких трудностей для животных не создавало.

Экспериментаторы также убедились в том, что вспашка тяжелой почвы или залежи этим типом рала была очень трудно или почти невозможной. Наральник скользил по слою дерна, редко углубляясь в почву. Только сузив наральник и уменьшив угол его наклона, экспериментаторы добились лучшего результата. Но и в этом случае наральник вспарывал дерн на длину в метр, а затем все-таки выскакивал на поверхность. На этой стадии эксперимент был прекращен. Остается предположить, что почвы такого типа обрабатывались мотыгой или перепахивались после выжигания дерна ралом с очень узким наральником.

Датские археологи провели также наблюдения над бороздами. Они вспахали их на полях, на которых был устранен верхний современный слой. Затем борозды засыпали. Когда со временем их вскрыли, то обнаружили, что следы в поперечном разрезе не соответствовали форме широкого наральника. Они были значительно шире и снизу округлены. «Угловатые» следы остались только после узкого треугольного наральника. Произошло также «перемешивание» почвы, в результате которого верхний, гумусный, более темный слой иногда оказывался внизу, а нижний, более светлый наверху. Обнаружены были даже следы, где наральник входил в почву или был вынут. Итак, обнаружив древние борозды, мы не сможем установить, относятся ли он к Vили III веку до н. э., но зато эксперимент датских археологов может обнаружить даже такую деталь, как шел ли дождь во время пахоты — в дождь образуются более широкие борозды.

Во время пахоты изнашивался как наральник, так и головка ральника, если почва была каменистая. После проведения полукилометровой борозды дубовый наральник уменьшался на 15–18 мм. Поэтому для вспашки участка такого поля площадью 0,5 га нужно было шесть наральников.

Эксперименты и наблюдения этнографов говорят о том, что один пахарь с упряжкой волов мог за день вспахать 0,2 га. Об этом же свидетельствуют в древние пахотные участки, обнаруженные на юге Англии. Их площадь соответствует площади, установленной экспериментальным путем.

Экспериментальная пахота проведена была также в Чехословакии, в окрестностях замка Качина, возле Кутна-Горы где размещен Сельскохозяйственный музей с экспозицией развития сельского хозяйства с древнейших времен. Экспериментаторы применяли реплики пяти орудий вспашки конца XVIII–XIX веков (валашский крюк, силезский крюк, чешско-моравский плуг, деревянный огородный плуг, металлический плуг) и сравнивали их эффективность с современным плугом. Эти орудия пахоты были уже весьма далеки от древнейшей сохи поэтому данный эксперимент интересен показаниями глубины и ширины борозды, количества не разрушенных комьев в незапаханных растений, производительности и т. д.

Сев

После вспашки земледельцы могли, наконец, приступить к севу. Вам, конечно интересно будет узнать, что же сеяли древние земледельцы. Ближневосточный центр, очаг древней земледельческой культуры, сыгравший важнейшую роль в развитии земледелия Европы, начал выращивать рожь, несколько видов пшеницы, ячменя, проса, гороха, чечевицы, бобов и др. У американского земледелия была иная основа — кукуруза, картофель, фасоль и др. Большая часть культур американского происхождения попала в Европу только в период Великих географических открытий XV–XVI веков. Специфические культуры были известны также в различных районах Азии (например, рис) и Африки.

Русские крестьяне при подсечно-огневом земледелии сеяли зерно прямо в теплую золу или в слой взрыхленной почвы, перемешанный с золой. С помощью ствола ели с коротко обрубленными ветками они бороновали почву, загребали семена, уничтожали сорняки. В большинстве случаев с нового поля они собирали только один урожай, а затем оставляли на 20–40 лет. Урожайность поля резко падала, если его засевали подряд несколько раз.

Датские экспериментаторы для посева использовали два участка; один на месте сожженного леса, а другой — на месте выкорчеванного, но не сожженного. Оба участка взрыхлили деревянными палками, похожими на вилы с двумя зубьями. Зерно (пшеницу и ячмень) сеяли руками, а потом его заделывали в почву. Оба участка пропалывали и рыхлили. На первом участке с сожженным лесом получили большой урожай, на другом — ничего. На второй год урожай с первого участка был значительно меньше.

Предполагается, что древние земледельцы на вспаханном поле не сеяли зерно, разбрасывая его широким взмахом, как это делали древние римляне. В отличие от римлян они не знали бороны, которой могли бы заделывать зерно в почву. Поэтому экспериментаторы в Батсер-Хилле крючковатой палкой снчала делали неглубокие желобки, а в них ямки для отдельных зерен.

Прежде чем всходы наберут достаточно силы, почву необходимо взрыхлять, удалять сорняки, защищать от птиц и вредителей. Эта работа не столь трудна и не требует большого опыта. В древности при столь трудной добыче пищи каждый должен был внести свой вклад в ее добывание. Поэтому можно не сомневаться, что эту работу выполняли и дети.

Прополка и прореживание заметно увеличивали урожай. Это подтвердил эксперимент, проведенный на маленьком участке площадью 0,05 га. Эксперимент проводился в районе, где веками выращивали кукурузу, основу расцвета цивилизации майя. За первые четыре года, когда экспериментаторы нерегулярно пропалывали поле, урожай кукурузы снизился от 32 до 7 кг. Этот же участок в последующие три года систематически пропалывали и достигли урожая 34,15 и 24 кг.

Уборка урожая

Сегодня на нивы выходят комбайны, и через несколько дней сухое и чистое зерно лежит в элеваторах. Но в древности, а собственно, еще и не в столь отдаленном прошлом уборка урожая была огромным напряжением сил для всех жителей села, так как она состояла из целого ряда трудоемких и длительных операций, которые нужно было осуществить при помощи довольно примитивных орудий труда и в сжатые сроки. Стебли зерновых срезали серпами из дерева, рога и кости. В паз такого серпа вкладывали одно каменное лезвие длиной до 10 см (в форме прямоугольника, полукруга, серпа и т. д.), а чаще несколько меньших, которые изготовляли из кремня, обсидиана, роговика и подобных им пород. С 1892 года благодаря экспериментам Дж. Спарелла мы их можем узнать среди сотни других лезвий, встречающихся в древних поселениях. Именно Спарелл идентифицировал эти лезвия. Он изготовил несколько лезвий и пытался ими резать дерево, кость, рог, высокую траву. Поверхность лезвий в конце концов шлифовалась. Большинство поверхностей были матовыми, но иногда встречались лезвия, блестевшие как зеркало. Это были те лезвия, которыми Спарелл косил траву. Позже было установлено, что причина появления зеркального блеска — кремниевая кислота, которую содержат многие злаки. Работа таки серпами была очень эффективной. Поэтому крестьяне пользовались серпами с каменными вкладышами в качестве лезвия еще долго, даже после появления металла. Но в некоторых районах, в том числе на Ближнем Востоке и в Средней Азии, прочные породы встречаются довольно редко. Поэтому земледельцы нашли для них менее совершенную замену. Серпы изготовляли, шлифуя различные осадочные и вулканические породы, или делали керамические. В этих районах металлическим серпам сразу же было оказано предпочтение.

Датские экспериментаторы убирали зерновые репликами древних серпов с цельным кремневым лезвием (прямым и серповидным с ретушированным или не ретушированным острием). Затем применяли древние бронзовые серпы (с гладким и зубчатым острием), косы римлян и викингов и современные железные серпы. Деревянную основу древних инструментов изготовили подобными найденным в болотах, где деревянные изделия хорошо сохранились.

Первую серию экспериментов провели на восьми участках (каждый площадью 50 кв. м), где выращивали ячмень, смешанный с 18 % овса. Среднее количество стеблей на каждом участке составляло 26 тысяч. Во время уборки наблюдали за процессом работы с разными инструментами и сравнивали их эффективность. Вторую серию экспериментов провели на восьми участках с песчаной почвой, где вырастили ячмень с 3 % овса.

Серпом пользовались следующим образом: левой рукой собирали и зажимали пучок колосьев, в правой держали серп и срезали колосья. Серповидное ретушированное кремневое лезвие лучше всего срезало колосья при быстром горизонтальном движении полукругом. При этом оставалась стерня высотой 12–20 см. Бронзовым серпом с зубчатым острием лучше всего можно было срезать колосья, низко держа пучок стеблей и протягивая серп снизу вверх. Стерня в этом случае была высотой 15–17 см. Косами римскими и викингов пользовались как двуручным инструментом. Причем техника применения косы, по-видимому, мало изменилась с древних времен.

При определении эффективности инструментов наряду с временем учитывали также процент стеблей, выдернутых с корнем. Большой процент выдернутых корней свидетельствовал, что инструмент тупой. А работа замедленна. Другим показателем было количество срезанных пучков, зажатых в ладони жнеца перед тем, как их возьмет идущий вслед собиратель. С кремневыми серпами таких пучков было 5–8, иногда и 10, с бронзовыми — больше 5, а с железными — 3.

Участок площадью 50 кв. м с 26 тысячами стеблей зерновых экспериментатор скосил римской косой за 30 минут, а косой викингов за 17 минут. Работа с косами шла быстро, но при этом осыпалось зерно, а этого, конечно, весьма бережливые древние земледельцы допустить не могли. Поэтому нам кажется, что в древности косы применялись скорее для скашивания травы, а не для уборки зерновых.

Современные железные серпы по своей эффективности приблизились к древним косам. В одном случае поле было сжато за 30 минут, в другом — за 31 минуту. Работа в поле с бронзовыми серпами усложнилась: серпом с гладким острием она продолжалась 60 минут, а с зубчатым — 65 минут.

В работе с кремневыми инструментами различия проявились в зависимости от их формы и заточки острия. Больше всего времени израсходовал экспериментатор при работе с неретушированным лезвием, вставленным в деревянную рукоять под прямым углом, что отвечал оригиналу из Стенхильда в Дании (на одном участке 76 минут, а на другом — 101 минуту). Труд требовал не только много времени, но и сил. Поэтому данный инструмент в качестве серпа был малопригодным и из-за своей хрупкости не годился также для резания веток и листьев. Он лучше всего подходил как инструмент для прополки, например удаления чертополоха. За этим инструментом по производительности следовал серповидное кремневое лезвие с зубчатым острием (73 минуты), которое было пригодно также и для срезания листьев. Но уже серпом с прямым кремневым острием поле было сжато за 59 минут.

Попытаемся обобщить результаты этих обширных экспериментов. Некоторые из них мы предугадывали, и поэтому они для нас ничем неожиданным не были. Железо показало свои явные преимущества перед другими материалами. С помощью железных кос викингов и римлян поле можно было скосить за очень короткое время. Но наиболее пригодными оказались косы при скашивании травы. По своей эффективности весьма близки к ним железные серпы. Второе место могла бы, как нам казалось, занять бронза, но ее опередил кремень с прямым острием. Для объективной оценки эффективности учитывалось также количество срезов, необходимы для накопления пучка в одной горсти. Для кремневого серпа нужно было восемь срезов, для бронзового — пять. Но это не умаляет высокой эффективности серпов с кремневыми лезвиями. Еще одним результатом опыта было открыта инструментов, употреблявшихся, очевидно, для срезания листьев и при плетении.

Объективность результатов датских исследователей на уборочных работах подтвердили также советские экспериментаторы. Наряду с серпами с единым каменным лезвием они испытывали также серпы с лезвием они испытывали также серпы с лезвием из нескольких каменных осколков, уложенных в пазы прямых или полукруглых рукоятей. Такие типы серпов часто использовали древние земледельцы. В работе с ними экспериментаторы достигли примерно таких же результатов, как и с серпами с одним лезвием. Эти реплики они применяли и для других работ. Серпом с одни лезвием экспериментатор сжал траву на участке 20–25 кв. м за один час. Более высокой производительности он достиг при срезании таких растений, как просо, ячмень, горох с диаметром стебля до 5 мм (современной стальной косой такое же задание экспериментатор выполнил в сорок раз быстрее). В конце первого часа работы на лезвии появился слабый блеск, который заметно усилился спустя три часа. В то же время притупилось прямое острие, что снизило его эффективность. Но как только на нем были сделаны зубчики, работа пошла значительно быстрее, чем с прямым лезвием, поскольку зубчики быстрее разрушали растительные волокна.

Для закрепления лезвия в рукояти экспериментаторы использовали смесь смолы и песка, которая очень хорошо оправдала себя при уборке зерновых и скашивании травы. Затем нагрузку на кремневые лезвия увеличили. Два серпа, один деревянный, почти прямой, а другой роговой, полукруглый, применили для срезания трехметровых стеблей тростника диаметром 9 мм. Полукруглым серпом из рога экспериментатор мог притягивать стебли тростника к себе, так что его работа продвигалась быстрее, чем у его коллеги. За шесть часов они сжали камыши на площади свыше 300 кв. м. Из рогового серпа выпали два куска кремня, деревянный же остался совершенно неповрежденным, поскольку на нем был более глубокий паз и кусочки крмня были вставлены глубже. Кремневое лезвие другого деревянного серпа, подвергнутое испытанию на прочность в растяжении, не отделилось даже при нагрузке в 95 кг.

Земледельцы некоторых районов Средней Азии не имели в своем распоряжении кремня или другого такого же мелкозернистого, твердого и одновременно хорошо скалывающегося камня и поэтому вынуждены были довольствоваться плоской галькой различных зернистых пород (песчаника, кварцита, гранита), которые затачивали точилами из песчаника. Несмотря на то что зернистость их граней выполняла роль ретуши, эти серпы были менее эффективными, чем вышеупомянутые с лезвиями из кремня. Южные соседи среднеазиатских земледельцев, в Двуречье, применяли также серпы с лезвиями из керамических осколков. Однако многие археологи не признают применения таких серпов на практике и считают их культовыми предметами.

Экспериментаторы могли срезать такими серпами зерновые стебли, камыши, тонкие ветки, косить траву, хотя и значительно медленнее, чем серпами с каменными лезвиями. Эти результаты для самих экспериментаторов были неожиданными, и они стали искать основу режущих свойств керамических серпов. Объяснение нашли в наличии мелких частиц твердых пород в керамической массе, которая проходила обжиг при температуре около 1200 градусов.

Распространение металлических (медных, бронзовых, железных) серпов шло очень медленно, и кое-где каменные серпы сохранялись очень долго, вплоть до эпохи бронзы. Преимущества первого металла — меди были еще незначительны. Экспериментаторы установили, что медный серп притуплялся после четырех часов работы, поэтому его нужно было точить. Если он был достаточно широким, то его можно было употреблять довольно долгое время, но он не был более эффективным, чем каменный. Очевидные преимущества принесли только бронзовые и в особенности железные серпы, которые были вытеснены на уборочных работах только острыми стальными косами в XVII веке.

После высушивания скошенных (или, точнее, срезанных) зерновых на солнце, горячих камнях, у огня или в печи земледельцы приступали к обмолоту. Он тоже был нелегким, так как зерна пшеницы заключены в чешую и вымолачивались с большим трудом. Для этого применяли разные способы: небольшие снопы били о стену жилища, о камень, столб или раскладывали их на утрамбованную площадку и били их палками или топтали ногами. На островах западнее Шотландии еще совсем недавно местные женщины, когда им нужно было быстро получить зерно, применяли технику, которая соединяла в одном процессе сушку, обмолот и прожаривание. Пучок колосков женщина совала в пламя. Как только они загорались, она быстро выбивала из них зерно палкой, которую держала в правой руке. Все это она делала молниеносно, иначе зерно могло сгореть.

Такая техника очень простая, а поэтому, наверное, и самая древняя. Позже крестьяне применяли для обмолота цепы (в руках гуситов в XV веке они превратились в грозное оружие), а если у них был скот, то они без колебания перекладывали на него эту нелегкую работу. Шумеры запрягали животных в особые «сани», в нижнюю часть которых были вставлены осколки кремня. Эти «сани» по полуметровому слою стеблей волокли по кругу волы. Известны молотильные доски с кремневыми осколками, найденные в некоторых поселениях эпохи бронзы. Очищали зерно от ости, сорняков. Соломы, листьев и других примесей разными способами. Общим для всех этих способов был поток воздуха (отсюда — «веять»), который уносил из обмолоченного зерна, подбрасываемого вверх руками, деревянными лопатами или плетенками, легкие примеси. Иногда зерно даже промывали, чтобы удалить из него глину.

Вопросы «древней» урожайности зерновых были включены в сельскохозяйственные программы экспериментальных поселений эпохи железа в Лейре и Батер-Хилле. Урожай, собранный в этих поселениях, показывает, что зерно, выращенное древним способом, содержит большее количество протеина, кальция, фосфора, калия и других важных элементов питания человека, чем современное зерно. Количество собранного зерна было довольно большим, но данные, которыми мы располагаем, относятся всего лишь к нескольким сезонам, поэтому более полные и объективные результаты мы получи только через 10–20 лет.

Вы, очевидно, полагаете, что примитивной обработке почвы отвечала и низкая урожайность. Прежде чем мы получим результаты работы экспериментальных центров, обратимся к нашим старым знакомым, русским крестьянам XVIII–XIX веков. Они (на востоке страны) применяли подсечно-огневой способ земледелия, почти такой же, какой знали древние земледельцы.

Одна крестьянская семья могла за год обработать поле площадью в 1 га. Она засевала 100 кг семян, а урожай собрала — 1–1,2 т. А сейчас проведем сравнение: после второй мировой войны урожайность пшеницы с гектара в Пакистане, Индии составляла 0,8 т с гектара, и еще в 1955 году урожайность зерновых с гектара в развитых странах достигала только 1,8 т. Урожайность в 5 т достигнута только в результате применения самых современных химических удобрений. Для пропитания русской крестьянской семьи из пяти человек в конце XIX века достаточно было на год 0,7–0,8 т пшеницы, включая посевную.

Предполагается, что в неолитическом поселении в Биланах (ЧССР) у Кутна-Горы жило около 25 семей. Археологи сделали из этого вывод, что земледельцы поселения обрабатывали поле площадью около 30 га. Для того, чтобы удержать его урожайность на уровне около одной тонны зерна с гектара, они вынуждены были спустя три-четыре года оставлять поле на такое же время под паром. Таким образом в окрестностях поселения они обрабатывали около 60 га пашни. Если же они не могли вернуть истощенному полю плодородие (по всей вероятности, это так и было, так как в Биланах выращивали только пшеницу, а скота у них было мало), то спустя 14 лет они вынуждены были в поисках нового участка перенести свое поселение на новое место. Археологи, исследовавшие поселение в Биланах, пришли к этому выводу, установив, что ямы для хранения зерна каждый год обмазывались заново, а таких обмазок оказалось четырнадцать. На прежнее место они могли вернуться не раньше чем через 30–40 лет, когда на старом поле вырастал новый лес, так что можно было повторить подсечно-огневой способ.

Удобрение почвы

Итак, земледельческий цикл можно было начинать вновь. Но все зерновые берут из почвы азот, а также некоторые другие питательные вещества и бактерии, необходимые для их роста. Тем самым почва истощается и становится непригодной для обработки. Древние земледельцы знали несколько способов хотя бы частичного возвращения почве потерянного плодородия.

Оставлять поле в залежи было способом затяжным, требовавшим несколько десятков лет и большой площади обрабатываемой земли. Причем через определенное время поселение требовалось переносить в новые места, туда, где лежали нетронутые земли. Датские экспериментаторы установили, что на вырубленные, но невыжженные участки возвращались те же виды растений, которые произрастали там и раньше (папоротник, осока и др.). Более того, они чувствовали себя на вырубках гораздо лучше, так как здесь было больше солнечного света. Выжженный участок заселил совсем новые виды (подорожник, чертополох, кульбаба, маргаритка). Разобраться в этом помог спорово-пыльцевой анализ. Выяснилось, что на территории всей древней Северо-Западной Европы в ископаемом спектре резко падает доля пыльцы деревьев. Это доказывает тот факт, что здесь велось подсечно-огневое земледелие.

Благоприятное влияние на увеличение срока плодородия почвы оказывает также выгон скота на убранные поля. Например, на расчищенных от леса участках в Бразилии навоз, оставленный скотом, продлевает плодородие почвы до двадцати лет.

Из древесных пород и кустарников на расчищенные площади проникали прежде всего береза, ива, липа, осина и орешник. Датские экспериментаторы установили, что скот при выпасе обходил места с зарослями орешника. И действительно, анализ древней пыльцы свидетельствует о том, что процент орешника по сравнению с другими породами был всюду значительно выше. Так что и такой способ удобрения почвы, по всей вероятности, применялся в древности.

Из наблюдений в Батсер-Хилле установили очень интересный факт. Оказывается, помощником пахаря были свиньи. Их выгоняли на поля, и они в поисках съедобных корней перекапывали почву почти так же, как рало. Одновременно они удобряли почву. После свиней перед посевом обработка пашни очень упрощалась. Этот вывод П. Рейдольдса могут подтвердить чехословацкие археологи, исследовавшие великоморавское поселение Поганско у Бржецлава, территорию которого ежегодно тщательно перекапывают, к неудовольствию ученых, кабаны.

Вероятно, использовался для удобрения и навоз, который накапливался в скотных дворах и на выгонах. Археологи также могут подтвердить этот факт, поскольку они иногда находят черепки разбитых сосудов в стороне от жилищ. Ведь и в древности, так же как и сейчас, навозная куча была тем местом, куда выбрасывались отходы домашнего хозяйства, в том числе и разбитые керамические сосуды. А отсюда уже они вместе с навозом попадали на поле.

Сохранения плодородия почвы можно было достичь и чередуя различные культуры. Мы знаем, что плодородие почвы уменьшается из-за падения доли азота в почве, который расходуют зерновые для своего роста. В то же время бобы (маленькие кельтские бобы выращивали в древней Британии) накапливают в своих корнях азот. Этот факт привел П. Рейнолдса к идее провести эксперимент, который позволил ему сделать вывод, что древние земледельцы могли использовать многополье. При этом порядок мог быть следующим: два года выращивали на данном участке зерновые, затем один год бобы, потом вновь зерновые. При таком способе землепользования почву не нужно было держать под паром. Итак, мы подошли к перпетуум-мобиле земледелия?

Таким методом и в настоящее время с успехом пользуются некоторые племена американских индейцев, когда чередуют бобы с кукурузой. Другой метод сохранения плодородия почвы испытали экспериментаторы из Колорадо. Они расчистили участок площадь 1 га и 17 лет подряд выращивали на нем кукурузу тем же способом, который применяли и индейцы навахи. Выкопали ямку глубиной 20 и шириной 40 см, на ее дно насыпали 10–12 зерен кукурузы и присыпали их глиной. Глубина ямки способствовала концентрации влаги, необходимой для прорастания зерна, а когда молодые побеги достигали поверхности, ямку засыпали глиной. При этом образовались небольшие холмики, удаленные один от другого примерно на 2 м. В последующие годы зерно сажали рядом со старыми холмиками. При этом каждый год получали одинаково хороший урожай. Поле удобряли только два раза за 17 лет. Когда экспериментаторы продолжили эту работу в том же порядке, то обнаружили, что поле истощилось только спустя тридцать лет.

Разведение домашнего скота

Вторым важнейшим источником пропитания земледельцев было разведение домашнего скота. Возникновение его, несомненно, связано с выращиванием культурных растений. Однако приручение животных не всегда было связано с земледелием (выращиванием зерновых, например). Приручение некоторых животных могло произойти уже в конце палеолита и в период мезолита. К этому времени, несомненно, относится одомашнивание собаки. Вполне возможно, что в этот же период были приручены дикие животные, кормящиеся возле поселений (свинья, утка), или те, от которых человек получал шерсть, молоко, мясо (овцы). Так или иначе, но разведение животных приобретает практическое значение только в начале неолита, когда земледельцы приручили корову, буйвола, гуся, кролика, то есть тех животных, которые уничтожали их посевы. Коней и верблюдов приручили те земледельцы, которые вынуждены были по различным причинам (например, высыхания почвы) переходить к кочевому скотоводству. Прирученные животные давали человеку мясо, кожу, шерсть, пух, молоко, тянули рало, переносили различные грузы, возили его, служили для развлечений и спортивных состязаний.

Состав одомашненных животных определяла природная среда. Те виды, которые происходили из лесных животных (коровы и свиньи), распространены были на территории, покрытой прежде лесом. Овцы преобладали в естественных, а позже окультуренных степях. Козы встречались в лесистых и горных районах.

Животные стали чрезвычайно ценным имуществом и требовали особого ухода. Зимой их, возможно, содержали в особых пристройках (хлевах) возле домов и заготовляли для них летом сено, солому, ветки деревьев; зимой им давали омелу, а весной кору деревьев.

Во многих местах скотоводство заняло господствующее положение, и в результате скотоводы стали кочевниками. Они создавали переносные жилища, а некоторые из них организовали столь совершенное хозяйство, что оно им обеспечивало все необходимое.

Разведение скота и птицы стало составной частью земледельческих программ в Батсер-Хилле и Лейре. Успех этих опытов. Так же как и выращивание зерновых, заключался в получении, или обратном скрещивании, таких животных, которые по своим данным отвечали своим древним прототипам.

В Лейре это задание решили в тесном сотрудничестве с Зоологическим институтом университета в Копенгагене. В отдаленных районах они нашли таких животных, которые сохранили древние черты (строение их скелета отвечало строению скелетов древних животных). В результате в Лейре встретились исландские лошади и пони, готландские овцы. Полудикие кабаны и другие животные жили рядом с поселением. Они поедали растения и кустарник, разрыхляли и утрамбовывали почву недалеко от поселка, то есть делали все то, что животные вокруг древних поселений. Некоторые из них зимовали в домах, отделенные от жилого помещения только тонкой перегородкой. Жителей поселка они обеспечивали мясом, молоком, жиром, салом, мехом, кожей, шерстью, перьями, работали в качестве тягловой силы в упряжке (сани, повозки, рала)…

В Батсер-Хилле разводят скот декстерской породы, который подобен вымершей породе (Bos Iongifrons). Породу овец, соответствующую древней, британские экспериментаторы нашли на отдаленных островах Святой Кильды у северо-восточного побережья Шотландии. Здешняя порода овец, именуемая soay, по строению скелета соответствует древним находкам. Овцы на этих островах были одичавшими, и, чтобы их приручить, потребовалось время. Это животные довольно мелкие и дают мало мяса. По всей вероятности, и в древности от них получали только шерсть и молоко. Из лошадей самым близким к породам эпохи железа представляется эксмурский пони, которого используют как для упряжки в повозке, так и для пахоты. Очень трудно установить, как разводили в древности свиней. И хотя европейский дикий кабан является прямым потомком древней свиньи, это животное чрезвычайно дикое и вряд ли его можно включить в число домашних животных поселения эпохи железа. Вероятно, в ту пору уже существовала домашняя свинья, а дикий кабан был предметом охоты. В Батсер-Хилле провели эксперимент, в ходе которого скрещивали европейского дикого кабана и свинью теймвортской породы, которая считается самой древней породой свиньи в Англии. У поросят были коричневые и желтые полосы, чем они напоминали дикую свинью. Свинья не только обеспечивала экспериментаторов мясом, салом, кожей и костями, но и стала помощником в обработке поля.

6. Приготовление и употребление пищи. Горячая еда — это прекрасно, не правда ли?

— А за что, отец, вы присудили этого Прометея к смерти? — спросил Гипометея за ужином его сын Эпиметей..

— Не твоего ума дело, — проворчал Гипометей, обгладывая баранью ножку, — это жареная ножка куда вкуснее сырой. Так вот, значит, на что годится огонь. Мы же считались с общественными интересами, понимаешь? Куда бы это привело, если бы всякий проходимец осмелился безнаказанно открывать что-нибудь новое и великое? Не так ли? Но этому мясу все же чего-то не хватает!.. Ага, понял! — воскликнул он радостно. — Жареную ножку нужно бы посолить и натереть чесноком! Вот в чем дело! Это тоже открытие, мой мальчик! Прометей бы до этого не додумался.

Карел Чапек

Из руки в рот

В эпоху палеолита и мезолита люди полностью зависели от того, что они возьмут у природы посредством охоты и собирательства. Но сама природа далеко не всегда была щедрой. Недаром говорится, что лучшим поваром является голод, и в этом заключается причина того, что, очевидно, охотники и собиратели не очень задумывались над приготовлением того, что им давала в качестве пищи природа. Насекомые, личинки и растения, которые они собирали, шли прямым путем без какой-либо обработки из рук в рот. Одно из немногих свидетельств такого способа питания, возможно, сохранилось в пещере Дэиндже в американском штате Юта, где люди жили десять тысяч лет назад. Археологи обнаружили в этой пещере множество остатков каких-то клочьев из волокон растения sciprus americanus. Они очень напоминали остатки пережеванных и выплюнутых растений. Археологи и сами попробовали жевать эти растения, они оказались приятными на вкус, сладковатыми, со свежим запахом. съедобные корни, ядра косточек и семена дикорастущих растений палеолитические собиратели перед употреблением дробили на каменных плитах (40х30 см) камнями (для этого применяли окатыши). Интересными находками эпохи позднего палеолита являются базальтовые ступы с каменными терками, найденными на Ближнем Востоке.

В пище людей субтропических районов растительные продукты составляли свыше 50 % и практически отсутствовали в арктическом поясе. Большое значение имела растительная пища в питании грудных детей, если у матери было недостаточно молока и позже, до появления зубов. И в настоящее время аборигены Австралии и Новой Гвинеи кормят детей кашицей из размельченных растений.

Обработка охотничьих трофеев также была довольно простой. Разделывание туши убитого животного не было проблемной уже в период раннего палеолита. Луиз Лики, первооткрыватель многих древнейших представителей рода человеческого в Африке, на одном научном конгрессе на глазах изумленных археологов и антропологов разрезал тело антилопы с помощью простейших галечных инструментов в течение нескольких минут.

Для разделывания туши животного достаточно было острых тонких осколков, отходов производства галечных рубил. Известняковый осколок с успехом служил в качестве ножа для резания мяса и перерезания сухожилий, хотя рабочая его сторона не была ретуширована. Такую же работу экспериментатор провел и с галечными орудиями. Массивное острие и форма гальки затрудняли контроль рабочего процесса, так как режущая часть не была видна. Поэтому сам рабочий процесс был длиннее и труднее, чем в первом случае.

В следующем эксперименте опытный работник мясокомбината испытал в работе при разделывании десятилетнего козла кремниевые мезолитические ножи, сделанные из осколков. Брюшную часть разрезал большим кремневым скребком с острой неретушированной гранью. Первым продольным движением скребка в центре грудной и брюшной части разрезал кожу, а вторым разрезом вскрыл брюшную полость. Конечности и суставные соединения отрезал тонким кремневым скребком. Круговым движением разрезал кожу, а потом перерезал сухожилия. Снятие кожи и разделка длились всего несколько минут. Затем мясник заявил, что разделывание туши козла с помощью кремневых инструментов шло с такой же скоростью, как и со стальными. При этом с каменными инструментами он работал впервые, без какой-либо предварительной подготовки.

Древние люди ели мясо, очевидно, частично сырым, но уже в раннем палеолите человек знал огонь, и, по всей вероятности, умел использовать его для приготовления пищи. Мясо жарили на огне или коптили в дыму. Жарение мяса на раскаленных камнях, а также запекание рыбы и мелких животных в глине также являются древними рецептами. Вы можете и сами испытать этот рецепт на практике: обложите рыбу или курицу глиной, положите их в середину костра, и через час вы получите хорошо пропеченное жаркое в собственном соку.

В жилищах охотников и собирателей голод был частым гостем. И когда время от времени удавалось добыть много пищи на охоте или собирательством, то люди думали о том, как сохранить избыток еды на «черный» день. Сохранение мяса они могли обеспечить тем же способом, как это делали еще совсем недавно охотники-африканцы. Они разрезали мясо слона на тонкие длинные полоски, вялили его и коптили на огне. Индейцы вялили мясо убитых бизонов на солнце. При это туша бизона уменьшалась по весу до 20 кг. Если же палеолитические охотники жили в пещерах, где круглый год сохранялась низкая температура, то они, конечно, заметили, что продукты здесь остаются свежими очень долго. На открытых местах при выкапывании червей, личинок и корней или рытье ям и рвов для своих жилищ они могли установить, что низкая температура сохраняется под землей. Так люди пришли к выводу о возможности хранения запасов мясной и растительной пищи в ямах.

Пища из зерна

У земледельцев появились новые заборы. Зерно они теперь получали в избытке и могли не бояться голода. Но где его хранить? Обычные земляные ямы, которые использовали их предки, для этого не годились. Влажное зерно быстро загнивает. Его нельзя есть и тем более оставлять на семена. Поэтому земледельцы вынуждены были зерно сушить или жарить на раскаленных камнях, в печах или на глиняных противнях, как это делали наши предка славяне. Хранили зерно также в наземных зернохранилищах, не дошедших до наших дней. Зато мы хорошо знаем зерновые ямы. Их делали в известняке (в Англии) или просто в земле, стенки обкладывали соломой, обмазывали глиной и обжигали. Тем самым земледельцы не только хорошо высушивали ямы, но и дезинфицировали их. В неолитическом поселении в Биланах такую обмазку делали ежегодно. Яму закрывали соломой, глиной или гравием. Не всегда хранили обмолоченное зерно, в Британии в эпоху железа хранили и целые колоски. Еще большую осторожность древние земледельцы должны были соблюдать при хранении семенного зерна. Зерно для посева нельзя было сушить в печи или на глиняных противнях, а тем более прожаривать, иначе оно потеряло бы способность к прорастанию. «Живое» зерно использует кислород и выделяет углекислый газ. В закрытом пространстве оно очень быстро расходует весь кислород. Затем оно «засыпает» и оживает снова только с поступлением кислорода. Сейчас все это кажется довольно простым, но тысячелетия назад, прежде чем достигнуть успеха, человек приобретал эти знания путем многочисленных проб и ошибок.

Действительно, эксперимент показал, что хранение зерна таким способом не повлияло на качество семян. Однако было замечено, что раскрытие ям, в результате которого в них проникает кислород, оказывает неблагоприятное воздействие на зерно. Древние земледельцы, очевидно, открывали ямы только одни раз и забирали оттуда все семена. Ямы вмещали до двух тонн зерна. Поэтому более выгодно было хранить зерно в меньшем количестве (например, для приготовления пищи) в глиняных сосудах, в корзине прямо в жилище или в сарае.

А что произойдет, если, несмотря на все предосторожности, в зерновую яму попадет вода? Посевной материал при этом будет уничтожен, но человек оказывается у одного из своих следующих открытий — у пьянящего напитка. Представим себе это следующим образом. Вынимая из ямы промоченное зерно, земледельцы были вначале расстроены потерей семян, но затем они попробовали образовавшуюся жидкость, которая при добавлении меда оказывала примерно такое же действие, как пиво. Это произошло случайно у Питера Рейнольдса в экспериментальном поселении в Батсер-Хилле. Когда он вчитался в письменные источники по истории древней Британии, то обнаружил, что античным авторам известен был подобный напиток. Но пиво имеет более давнюю историю. Его производство описывают шумеры уже в третьим тысячелетии до н. э., притом оно упоминается уже как весьма распространенный напиток с разнообразной рецептурой. Появление этих рецептов уходит еще дальше в глубь истории. Древние шумеры знали по меньшей мере восемь видов ячменного пива, столько же пшеничного и три смешанного.

Прежде чем зерно превратится в приемлемую пищу, оно должно пройти предварительную обработку. Зерна пшеницы, ячменя и проса, а также других зерновых находятся в своеобразно футляре из чешуи. Этот футляр древние земледельцы устраняли в деревянных или каменных ступах или корытах пестами. Перед этим, чтобы облегчить себе работу, зерно слегка прожаривали. Ножные ступы, которые до сегодняшнего дня сохранились в Иране, Афганистане и других странах, увеличили производительность труда в три раза, а также снизили трудоемкость, поскольку работали по принципу рычага.

Для получения крупы и муки древние земледельцы пользовались на протяжении нескольких тысячелетий теми же инструментами, что и палеолитические и мезолитические собиратели: каменными плитами с небольшими камнями для размалывания путем трения и каменными ступами с пестами. Древнеегипетские и ближневосточные земледельцы впервые использовали вместо малого камня для размалывания двухскатный бегун, который захватывал всю ширину каменной плиты и давал возможность работать обеими руками. Иное приспособление для размола изобрели древние греки. Верхний прямоугольный камень с отверстием для зерна прикрепляли к деревянному держаку, один конец которого закрепляли у края стола, на котором лежал нижний большой камень. Выступающими над камнем концом держака двигали туда и обратно и тем самым размалывали зерно между двумя плитами. Однако существенный прогресс достигнут был только с изобретением ручной вращательной мельницы. Она состояла из двух круглых каменных плит (жерновов), расположенных одна над другой. Верхняя вращалась (бегун), нижняя была неподвижной (лежак). Этот тип мельницы в Центральную Европу принесли в последние века до нашей эры кельты. Он стал исходным для дальнейших типов мельниц с использованием силы ветра и воды.

Ленинградские экспериментаторы на собственном опте убедились, что работа на зернотерках была трудной и долгой. На каменной плите (из гранита, гнейса, песчаника и др.) экспериментатор мог размолоть прямоугольным размалывателем около 40 г зерна. Он выполнил размалывателем около 80 двойных движений (туда и обратно) на дорожке длиной 7 см. Около четверти зерен при этом оказывалось за пределами гранитной плиты (площадь самой плиты 50х25 см). При работе с размалывателем нужно было прикладывать силу, равную 5 кг, что быстро утомляло работавшего. Поэтому он изменил технику и попытался растолочь зерна. Но из этого ничего не получилось, так как зерна разлетались во все стороны. Размалывание ускорилось, когда эксперментатор взял большую плиту и больший размалыватель, который он мог уже держать обеими руками и создавать большее дваление. Возросла также площадь касания между верхним и нижним камнем. Такую выгоду ему давал размалыватель двускатной формы. Производительность труда при работе двумя руками возросла на 100 %. При работе одной рукой он получил из сухой ржи за один час около 120 г муки, в то время как двумя руками почти 250 г. Экспериментатор постепенно совершенствовал свои рабочие навыки и в последних опытах смог, работая одной рукой, смолоть за час 200 г недосушенной ржи, а прожаренной — в два раза больше. Работая двумя руками, он смолол за один час свыше килограмма хорошо высушенной ржи. Тем самым он доказал, что сушеное или прожаренное зерно можно смолоть значительно быстрее. Найденный во время раскопок прожаренные зерна у зернотерок говорят о том, что древние земледельцы очень рано обнаружили эту зависимость. Сырое или недосушенное зерно растиралось или забивало шероховатую поверхность камней и тем самым снижало их рамалывающее действие. Но в обоих случаях плоскости трения со временем становились гладкими, и поэтому время от времени необходимо было обновлять шероховатость поверхностей. Такие одноручные и двуручные зернотерки применялись до появления в Европе ротационной мельницы.

Ине приспособления открыли археологи в долине Тиуакан в Мексике, когда попытались получить помол из зерна setaria, которое там выращивали, по всей вероятности, уже в пятом тысячелетии до н… и применяли для выпечки хлеба. Измельченные зерна нашли в древних капролитах (это мудреное слово означает не что иное, как остатки, найденные в тех местах, куда и сам царь пешком ходит). Археологи измельчали зерно разными способами, но помол, аналогичный древнему, получали только в том случае, когда использовали каменные ступки и пестики, найденные при раскопках одного из древнейших поселений в этой области.

Центральноамериканские земледельцы изобрели также и другое приспособление для размола. Оно состояли из неподвижной базальтовой плиты с желобом (эту часть называли «метате»), которая установлена была на трех опорах, в результате чего женщина, двигавшая обеими руками по желобу бегун (мано), во время работы стояла на коленях. Такие зернотерки видели еще в XVI веке испанские конкистадоры, покорившие индейцев. Их удивляло высокое качество кукурузной муки. Индейские женщины получали такой помол следующим способом: устанавливали рядом две-три метате, изготовленные из крупно-, средне— и мелкозернистых пород, и в них поочередно молили зерно.

Тем временем наш экспериментатор приступил к испытанию ручной ротационной мельницы. Для того, чтобы экономить силу, он двигал бегун поочередно то правой, то левой рукой, причем увеличивал силу давления, двигая корпусом туда и обратно. За час он смолол 5 кг, а приобретя определенную сноровку, даже 10 кг сушеной ржи.

Австрийский археологи из музея в Аспарне дарят посетителям «древние» лепешки и хлеб. А если кто из гостей пожелает, может смолоть сушеную пшеницу. Самые ловкие из них за час смололи на ручной зернотерке 400 г зерна, двускатным бегуном — свыше килограмма, а на кельтской мельнице — почти 5 кг. Такая производительность отвечает результатам предшествующих экспериментов. Но нам кажется, что самыми искусными в этом деле являются чехословацкие экспериментаторы. Иржи Вальдхаузер, работник музея в Теплице, смолол на древней зернотерке из кварцевого порфира за час почти 5 кг сушеной пшеницы, а с помощью кельтской мельницы — 30 кг. Такой результат уже достоин снимания. Поэтому за работой Вальдхаузера мы проследим детально. На бегун он воздействовал силой от 10 до 20 кг и одновременно раскачивал его, поворачивая вокруг своей оси. Вскоре между бегуном и лежаком появилась смолотая смесь, которая скапливалась у нижней грани лежака. Быстрое движение бегуна ухудшало качество муки, она содержала очень много слабо размолотых и даже целых зерен. Самый лучший результат был достигнут путем медленного маятникового движении. Может быть, Иржи Вальдхаузер довольствовался мукой худшего качества, поэтому так много смолол зерна. Трудно сказать. Если у вас возникли сомнения в достижении того или иного результата, то лучше всего попробовать свои силы в этой работе. Такие эксперименты довольно просты. При этом следует учесть и другие факторы, оказывающие влияние на качество и скорость помола, которые до сих пор не тестировались. Это прежде всего структура и текстура горных пород, из которых сделаны жернова. Например, великоморавские славяне в IX веке для вращающихся мельниц чаще всего применяли слоистые породы (для петрографов уточним: граниты биотитово-мусковитовы). Выбор такого сырья можно объяснить тем, что граниты, выступающие из рабочих плоскостей, оказывали дробильное действие (гладкие камни нужно было предварительно сделать шероховатыми), в то время как осколки слюдяных минералов снижали трение.

Но прежде, чем ваши опыты помогут решить вопрос, какие результаты экспериментаторов нам принять за лучшие, мы удовлетворимся следующим заключением: размол ручной вращающейся мельницей эффективнее одноручной зернотерки в десять раз, а двуручной — в пять раз.

Наконец-то женщины могли развивать искусство, свойственное именно им: варить, жарить, печь. Однако нам известно очень немного о том, что готовили древние женщины из муки, ибо рецепты их канули во мрак тысячелетий. Так, в период неолита в сосудах варили кашу из муки и пекли неквашеный хлеб в форме лепешек на глиняных стенках печи. Квашеный хлеб, который едим мы с вами и сегодня, впервые испробовали древние египтяне и жители древнего Междуречья

Австрийские археологи раскопали в яме диаметром 6,5 м остатки четыре куполообразных печей эпохи раннего железа. Впоследствии они были использованы в качестве образца для реконструкции пекарных печей музея в Аспарне. Каркас печи сплели из прутьев орешника, обмазали глиной, смешанной с резаной соломой. На лицевой стене оставили отверстие для загрузки, а вверху — дымоход. Печи совмещены таким образом, что отверстия для загрузки одной пары направлены на запад, а другой — на восток. Тем самым обеспечивается возможность их использования во время как западного, так и восточного ветров. Экспериментаторы, кроме того, установили, что использование двух печей, стоящих рядом, упрощает их обслуживание и экономит труд: сначала нагревается одна печь, а после достижения в печи необходимой для выпечки температуры горящие угли переносятся в другую печь, в результате во время загрузки первой печи и выпечки в ней хлеба другая нагревается.

Мясная пища

На столе земледельца не было недостатка и в мясной пище. Об одном древнем способе приготовления мяса мы уже говорили. Жители экспериментального поселения эпохи железа в Лейре с удовольствием жарили мясо в яме. Яму нагревали раскаленными гранитными камнями. Мясо приготовили с приправами, завернули в большие зеленые листья, сложили под раскаленные камни и все это покрыли глиной. Через час, другой, в зависимости от количества, мясо хорошо прожаривалось в собственном соку. Древние люди мясо также варили. И этот способ проверили экспериментаторы. Ирландский археолог О’Келли нашел в торфянике графства Корк остатки овального в плане домика, внутри которого была заполненная водой емкость с двумя очагами, а также обожженные камни, ямки от кольев, на которых, вероятно, развешивалось мясо, и следы стола мясника. Кроме овальной постройки он нашел еще яму, выложенную камнями размером 2х1,5 м, которую определил как место для приготовления мяса. Этот комплекс он считал кухней эпохи бронзы, возраст которой — три с половиной тысячи лет.

Он сразу же приступил к проверке своей гипотезы. Емкость 2х1 м глубиной 0,5 м состояла из деревянных досок, щели ее были залеплены торфом. Она была закрытой, но воду пропускала, так как находилась ниже уровня подпочвенных вод, неизбежно заполнявших ее. Рядом с емкостью исследователь зажег два костра для нагревания камней. Раскаленные камни бросил в воду, и через полчаса она закипела. В кипящую воду опустил баранью ногу весом 5 кг, завернутую в солому, чтобы осталась чистой. Затем время от времени опускал в емкость раскаленные камни, чтобы поддержать воду в состоянии кипения. Спустя 3 часа 40 минут мясо вынул. Наблюдатели, питавшие надежду на неудачу эксперимента, были разочарованы: им ничего, кроме костей не досталось. Мясо было абсолютно чистым, прекрасно сварилось и, что самое главное, было таким вкусным, что экспериментаторы с удовольствием его съели.

В древних и средневековых письменных источниках мы находим и другие способы приготовления мяса. Многие экспериментаторы считали, что повторить их — сущий пустяк. Например, «отец истории», древнегреческий историк V века до н. э. Геродот, пишет, что скифы, «мясо животного вкладывают в его желудок, добавляют воду и разводят под ним костер из костей, который хорошо горит. Желудок легко удерживает мясо, если оно отделено от костей. Так вол сам послужит для того, чтобы его сварили».

Шотландский археолог Ридер взял два овечьих желудка, налил в каждый из них по пол-литра воды и повесил на проволоку, натянутую между двумя железными колышками. Под ними зажег костер при температуре воздуха +9 градусов. В одном мешочке он достиг температуры +60, а в другом, чуть большем по объему, +75. В один из них он положил зерно, чтобы оно помогло удержать высокую температуру, а в другой — горячие камни. Спустя три часа в мешке с зерном температура поднялась до +90, а в мешке с камнями — до+95. После того, как огонь погас, зерно удерживало еще длительное время высокую температуру, притом оно само сварилось. Но для приготовления мяса указанный способ не подходил. Во-первых, мешочек был слишком мал, а во-вторых, под тяжестью мяса и камней он мог порваться.

Источники XVI века описывают охоту в Ирландии, когда мясо варилось в коже: «… по местному добыча, отрезали кусок кожи и закрепили его на колышках, вкопанных вокруг костра. Потом положили туда кусок мяса, чтобы оно отварилось». Шотландское войско, отступавшее под натиском англичан в войне XIV века, оставило неприятелю «свыше 400 больших котлов, сделанных из кожи с шерстью, полных воды и мяса, подвешенных над костром».

М.Л. Ридер попытался повторить этот способ приготовления мяса. Для этого он использовал овечью кожу длино1 м и шириной 70 см, весом 2 кг, на которой оставалась еще шерсть длиной 25 см. Он повесил ее на железных колышках шерстью к огню. В подвешенную кожу вместилось всего пять литров воды, так что ее максимальная глубина составляла всего 75 мм. Затем положил туда пятисотграммовую ногу ягненка. Однако даже спустя несколько часов ему не удалось достичь температуры вше +60. Шерсть сгорела, но мясо не сварилось.

Нам кажется, что процессу приготовления мясо до нужной кондиции препятствовал прежде всего слой шерсти, который изолировал воду от воздействия огня, а также относительно большое количество воды. В письменных источниках довольно часто встречаются описания обоих способов, поэтому их можно считать обычными для своего времени. Очевидно, древние повара знали какие-то секреты, о которых нам ничего не известно. Так что их предстоит еще открыть.

Итак, мы рассказали о том, что мясо, а позже зерно в печеном, жареном, копченом и вареном видах были основой питания наших предков. Но о том, что собой представлял сам процесс варки, в каком соотношении смешивали составные части пищи, а также что добавляли в качестве приправы, не было сказано ни слова. Да, все это так, мы мало об этом знаем. И тем не менее кое-что нам известно. Например, о соли.

Соль

Соль является незаменимым дополнением и пищевым дополнением и пищевым продуктом, одним из важнейших факторов физиологических процессов, проходящих в человеческом организме. Она — составная часть крови, в желудочных соках способствует образованию соляной кислоты, которая нужна организму для пищеварения. Поэтому говорят, что соль дороже золота. Однако охотники могли с этим и не соглашаться, так как мясо животных содержит соль. Поэтому они получали, потребляя его, достаточное количество соли, не сознавая этого. Охотники-эскимосы и в настоящее время не знают проблемы соли, они ее получают в достаточном количестве из сырого мяса, которое едят. Не знают проблемы соли и африканские масаи, добавляющие в пищу кровь домашнего скота. Но растительная пища требовала добавления соли. Предполагается, что на морских побережьях соль могли добывать путем выпаривания ее из морской воды уже в раннем каменном веке. Охотники и собиратели, неустанно передвигаясь с места на место, могли случайно найти естественные ямы с соляным раствором, которые встречались и вдали от морского побережья. Заменой мог стать и минерал мирабилит (его состав: Na2SO4x10H2O), который нашли археологи в древнем поселении Солте-Кейв в штате Кентукки. Археологи его попробовали и убедились, что он соленый.

В меню земледельцев доля мяса и рыбы упала. Кроме того, он уже стали есть вареное мясо, которое в отличие от сырого теряет во время варки соль. Вполне закономерно можно предположить, что земледельцы стремились восполнить этот недостаток. Со времени неолита древние люди искали и использовали соляные источники, соленую землю, морскую воду. Но такие источники соли встречаются не так уж часто поэтому соль вскоре стала важным предметом обмена. Отложения хлористого натрия под землей распространены довольно широко, но его добыча требует специальных навыков и сложных технических приспособлений, поэтому только в начале эпохи железа первые горняки добрались до соляного массива. Но цена соли в связи с этим вовсе не упала, скорее наоборот. Население росло, расширялась сфера применения соли — консервирование мяса, обработка кожи, технические добавления при производстве различных материалов, например глазури. Прежние и новые способы добычи соли совершенствовались. Благодаря добыче и торговле солью жители поселений у современного города Гальштата (давшего название гальштатской культуры ранней эпохи железа) в Австрийских Альпах стали самыми богатыми людьми тогдашней древней Европы. В Китае налог на соль был введен уже во втором тысячелетии до н. э. Римский консул Ливий Солинатор покрыл расходы на вторую Пуническую войну поступлениями за счет налога на соль. В I веке н. э. римский ученый Плиний Старший написал в своем труде: «Естественная история»: «Potius corporilus uihil esse utilius sale et sole» (Нет ничего более необходимого для тела, как соль и солнце). Другой римлянин добавил к этому: «Соль нужна всем, в то время как без золота многие прекрасно обойдутся». В 892 году восточнофранкский король Арнульф Каринтийский в соответствии с договором с болгарским царем Владимиром требует запретить вывоз соли с территории Болгарского государства в Великую Моравию. В этом он видел одно из действенных средств. Чтобы заставить мораван капитулировать в войне с восточно-франкским королевством. В Эфиопии еще в XIX веке жених мог купить невесту примерно за сто кубиков соли, а кое-где в ЦентральнойАфрике и сегодня на рынках платят солью. Когда в 1936 году после тяжелых боев итальянские войска заняли Аддис-Абебу, то в сейфах национального банка наряду с золотыми кирпичами нашли также кучи соляных кубиков.

Вернемся, однако, к древней добыче соли. В Европе из морской воды добывали соль главным образом на побережьях Великобритании, Франции, Бельгии, Голландии и в Средиземном море (возможно, уже в период палеолита). На континенте добывали соль путем выпаривания из рассола воды. В Европе наиболее известными были две области добычи соли: саксонско-тюрингская в районе Галле и западная часть Малой Польши (Величка, Бохня), где добывали соль со времени неолита. Древние люди выпаривали воду из рассола с помощью керамических сосудов. Такой способ был испытан также экспериментаторами.

Мысль о таком способе добычи соли возникла во время исследования археологического памятника VII–VI веков до н. э. на территории Западной Германии, где были найдены следующие вещи: разбитая керамическая подставка круглой формы, глиняные диски диаметром 5–7 см (отпечатки цилиндрических подставок на их поверхности позволили определить их как предметы, служившие для обеспечения устойчивости подставок; под воздействием огня они были обожжены), толстостенные (2 см) шарообразные тигли с диаметром устья 12 см, высотой 4 см, а также различные осколки больших и малых сосудов. В отличие от некоторых исследователей, полагавших, что для выпаривания служили большие сосуды, Гюнтер Бем-Бланке, изучив находки, сделал вывод, что при выпаривании наиболее целесообразно было использование толстостенных тиглей. Он считает, что большие сосуды были емкостями для заготовленного рассола. Меньшие тонкостенные сосуды могли служить для доливания рассола в тигли, размещенные на цилиндрических подставках на огне.

В соответствии с археологическими находками были изготовлены тигли и подставки для эксперимента. Под тиглями, наполненными рассолом и установленными на подставках в один ряд, разожгли костер. Уже спустя десять минут уровень жидкости в тиглях значительно упал. Но вопреки ожиданию в тиглях не обнаружили осадков соли. Жидкость просочилась через стенки тиглей, и вскоре на их внешней стороне начали появляться многочисленные кристаллики соли, слой которой быстро нарастал. Слой соли образовался также на подставках. После охлаждения экспериментатор соскреб соль как с тиглей, так и с подставок. В следующих опытах использовали 15 %-ный раствор. Результат был тот же. В каждом тигле выпаривалось около двух литров рассола, при этом из одного тигля получили около сорока граммов соли.

Эксперименты показали также, что цилиндрические подставки находились под воздействием высокой температуры, поэтому они часто и легко разрушались. Об этом свидетельствует большое количество их осколков, найденных в древних солеварнях. Самые неожиданным результатом опытов было образование кристалликов соли на внешней стороне тигля. Для того, чтобы убедиться, что это могло произойти из-за отличного от древних образцов материала тиглей, проведен был еще один эксперимент. Обломок нижней части древнего тигля, наполненный рассолом, исследователь установил на штативе и нагревал его бунзеновской горелкой. Спустя некоторое время наблюдалось то же явление, что и в предыдущем случае при использовании реплик.

Таким способом соль получали германцы, жившие в древности в Центральной Германии. Несколько столетий спустя римский историк Тацит писал, что германцы не только высоко ценят соляные источники, но даже считают их священными. В сочинении Тацита также упоминается конфликт между двумя германскими племенами из-за таких источников, добивавшихся монопольного права на приношение жертв у этих источников своим богам.

Подземная добыча соли была намного труднее. К самым известным и в то же время самым древним соляным шахтам относятся шахты в Гальштате и Галлейне в Австрийских Альпах, относящиеся к эпохе гальштата и латена. В известных польских месторождениях в Величке у Кракова добывать соль начали только в X веке. Триста лет назад в штольнях Велички появились первые скульптуры, вырезанные простыми горняками из каменной соли.

В Гальштате недавно осуществили проходу штрека с помощью инструментов, сделанных по древним образцам VI века до н. э. Один мужчина за час выкопал 3000 куб. см породы. Предполагается, что для проходки 1 м штрека требовался месяц.

Приоткрылась дверца в древнюю кухню

В последнее время появились и другие возможности раскрытия некоторых тайн древних кулинаров. Такие возможности дает экспериментальной археологии применение методов аналитической химии. В прошлом археологи стремились выкопанные сосуды как можно скорее очистить от всякой грязи и осадков, чтобы они предстали перед нами в своем первозданном виде. Попадавшиеся археологам необработанные камни вообще не замечали. Но некоторые современные археологи больше всего ценят именно эту «грязь», а не сами сосуды, а также собирают самые бесформенные камни. Горшков археологи выкопали уже несколько сот миллионов, формы их часто повторяются, так что зачастую сами они и сказать исследователю ничего нового не могут. Однако осадки на их стенках и на дне часто оказываются следами древней пищи. Такие сосуды археологи находят уже при раскопках памятников позднего палеолита, прежде всего в захоронениях. У читателя может возникнуть естественный вопрос: «Почему же древние люди оставляли пищу умершим, если часто сами не наедались досыта?» В своих действиях люди палеолита исходили из верований в то, что посмертная жизнь человека во всем похожа на земную: умерший пьет, ест, трудится и отдыхает, то есть ведет себя так же, как и живые. И только христианская религия, пришедшая к народам Восточной Европы в IX–X веках, запрещает класть дары умершим. Она считала такой обычай языческим и строго наказывала тех, кто его придерживался. Потому с тех пор, к большому неудовольствию археологов, сосуды в захоронениях не встречаются.

Химики смогли установить в порах камней, найденных в древнейшем поселении в Швейцарии, незначительные следы жиров. В результате подтвердилось предположение археологов, что эти камни использовались для варки. В осколках неолитического сосуда из другого поселения обнаружили остатки жиров и фосфаты, что свидетельствует о том, что тысячелетия назад в этом сосуде хранилось молоко. Может быть, в свете этих открытий вам покажется работа археологов старшего поколения безответственной. Но такое суждение было бы слишком прямолинейным и несправедливым. Ведь применение химических методов в археологических исследованиях началось совсем недавно. Более того, даже в настоящее время лишь немногие археологи уделяют внимание неприглядным осадкам, так как их исследование требует длительного и тщательного экспериментального анализа.

В Чехословакии пионером такого экспериментального исследования стала женщина, и это неудивительно, потому что именно женщинам присуща особая скрупулезность. Археолог из Брно Кристина Марешова нашла в славянском некрополе VIII–IX веков в селе Сады у Угерске-Градиште около семидесяти глиняных сосудов. Здесь когда-то был один из важных центров Великоморавского государства. В одном из сосудов К. Марешова нашла кости домашней птицы которые свидетельствовали, по всей вероятности, что в сосуде находились остатки куриного супа. Из письменных источников и этнографических наблюдений мы знаем, что древние славяне любили варено мясо в бульоне, жареное же мясо как самостоятельное блюдо появилось позже. В нескольких десятках других сосудов сохранилось обугленное покрытие толщиной 0,5–1 мм. К. Марешова предположила, что это не осадки, образовавшиеся в результате воздействия открытого огня, или сажа, а скорее всего следы какой-то пищи. Но как установить вид этой пищи, если первоначальный ее состав изменился в результате ее приготовления — варки, жарения, воздействия высокой температуры, затем свыше тысячи лет ее остатки подвергались воздействию микроорганизмов, процессов химического разложения и т. д.? К. Марешова столь глубоко заинтересовалась этими вопросами, что на какое-то время превратила керамическую лабораторию Моравского музея в Брно в «древнеславянскую кухню». Она варила, жарила и сжигала пищевые продукты (мясо, мед, стручковые, кашу из молока и муки), которые по письменным источникам были известны нашим предкам славянам. Затем археологические и экспериментальные образцы исследовали естествоиспытатели. Сравнивали их состав под микроскопом и подвергали их также химическому и спектральному анализам. Наконец было установлено, что наши древние предки своим покойникам оставили молочную и мясную пищу. В нескольких сосудах обнаружили следы смолы, которой родственники умерших окуривали гробы.

Не всех умерших в древности провожали с таким почетом и уважением. Некоторых приносили в жертву, других казнили, а иные были и просто убиты. Например, в болотах Дании нашли несколько брошенных трупов. Но именно там они прекрасно сохранились, вплоть до содержимого желудка, и стали в результате неоценимым источником изучения состава пищи в древности. Итак, вернемся к древнему человеку из Толлунда в Дании. Снимок этой исключительной находки можно встретить во многих книгах по археологии. Пища этого человека, принятая им за 12 или 24 часа до смерти 23 века назад, состояла из ячменя, семян льна, калужницы болотной и многих видов сорняков. Семена не были прожарены. Льняное семя могло быть составной частью пищи только в вареном виде, ибо в сыром виде оно имеет неприятный привкус. Нам кажется, что семена указанных растений были составной частью какого-то супа. Такая точка зрения опирается и на сообщения античных авторов того времени, писавших, что соседи античного Рима едят кашу, которую готовят из 40 кг ячменя, 1,5 кг семян льна, 0,5 кг семян кореандра и соли.

Искусный повар взялся приготовить кашу по указанному рецепту. На медленном огне он варил эту смесь, пока не образовался отвар серовато-пурпурного оттенка с оранжевыми и черными пятнами. Попробовавшие это блюдо заявили, что оно не так уж плохо на вкус, а специалисты подтвердили его достаточно высокие питательные свойства. Но было бы ошибкой считать пищу мужчины из Толлунда типичной для эпоха позднего железа уже хотя бы потому, что его уход в мир иной был не совсем обычным (он был удавлен).

Но у нас есть также результаты других, более обширных и тщательных экспериментов, проводившихся в Лейре и Батсер-Хилле. Недостаточное количество археологических материалов по части состава пищи восполняется здесь тем, что состав и приготовление пищи у исследователей этих центров основаны на продуктах, которые они получают, обрабатывая поля и разводя скот в условиях, имитирующих жизнь древних людей. И хотя для этого случая предлагаются многочисленные гипотезы, мы все же надеемся, что при строгом научном контроле эксперименты с приготовлениям пищи дадут нам ответы хотя бы на некоторые вопросы, о которых археологические находки молчат. На основании данных, полученных в экспериментальном земледельческом поселении в Батсер-Хилле, Питер Рейнольдс пришел к выводу, что в эпоху железа у земледельцев (хоть и не всегда и не всюду) было богатое и питательное меню. К примеру, пища, приготовленная по древнему способу, имеет уровень протеина значительно выше, иногда даже вдвое, по сравнению с современными продуктами. Он считает, что следует учитывать разнообразие растительных и мясных продуктов, которые давало земледелие, и добавить к этому богатый перечень диких зверей и птиц, на которых охотился древний человек, а также рыбу и овощи. Только тогда мы получи правильную картину питания человека прошлого.

Приступая к написанию этой главы, мы все время стремились оттянуть тот момент, когда нужно будет упомянуть еще одно блюдо древнего меню. Но вот глава подошла к концу и деваться дальше некуда, правды не скроешь. Палеолитический синантроп, живший около Пекина, разбивал кости своих ближних, вероятнее всего, с той лишь целью, чтобы добыть оттуда костный мозг. Следы таких действий мы встречаем, к сожалению, не только на месте палеолитических и мезолитических стоянок, но и в более позднюю эпоху (например, на городище эпохи бронзы в Цезавах в Южной Моравии, на городище эпохи железа в Клучове у Чешского Брода). Вначале, по всей вероятности, каннибализм был вынужденным из-за вечного недоедания первобытного человека, позже он обосновывался как ритуальное и магическое действие.

7. Обработка кожи. Можно ли выделывать кожу?

Горечь и возмущение душили старого вождя. — И я говорю, — отозвалась старуха, желая отвлечь мужа от печальных мыслей. — Вот и со шкурами то же самое. «Матушка, — говорит мне сноха, — ну зачем их так долго скоблить? Себя пожалейте: попробуйте-ка выделывать шкуру золой, хоть вонять не будет». Нечего меня учить! — набросилась старая Янечкова на отсутствующую сноху. — Я и сама знаю, что надо! Испокон веков шкуры только скоблили, а какие шкуры получались! Ну, конечно, ежели тебе лень… Так и норовит, чтоб поменьше работать! Вот и выдумывают без конца да переиначивают… Выделывать шкуры золой! Слыханное ли дело?

Карел Чапек

Кожа и мех относятся к тому виду сырья, которое было известно человеку с древнейших времен. Люди очень рано убедились в том, что добытое животное может их не только насытить, его шкура и согреет, и защитит в неблагоприятную погоду. Люди это особенно оценили в суровых условиях ледниковой эпохи, когда температура воздуха упала по сравнению с современной на 12 градусов. С другой стороны, охотники и собиратели были людьми закаленными и успешно преодолевали трудности, создаваемые природой. Об этом мы можем судить, сравнивая образ жизни их нынешних потомков. Об этом мы можем судить, сравнивая образ жизни их нынешних потомков. Индейцы Южной Америки, защищаясь от холода, покрывали тело смесью жира и золы и носили только кожаные передники. Жители Огненной Земли, обитающие на самой холодной оконечности Американского континента, чаще всего носили только накидку из небольшого куска кажи, которую передвигали против ветра (откуда ветер, там накидка), и даже снегопады огнеземельцы переносили будучи почти голыми. В эпоху раннего и среднего палеолита люди изготовляли из кожи одежду в виде простых накидок, она же служила им в качестве постели, кожей покрывали жилье. Хотя все это только предположения, однако они достаточно очевидны. Ведь только совокупность множества обстоятельств может привести археологов к находке таких быстро разлагающихся материалов, как изделия из кожи.

Однако у нас все же имеются немногочисленные прямые и обширные косвенные доказательства использования кожи и меха уже в эпоху позднего палеолита. В захоронении, найденном в Поволжье, насчитывающем 20 тысяч лет, археологи нашли останки мужчины в меховой одежде, украшенной бусинками из кости мамонта. Однако найти кожаные и меховые изделия археологам удается чрезвычайно редко. Но зато инструменты для обработки кожи — ножи, скребки, костяные иглы и шила — встречаются повсеместно. Коже применяли в производстве ремней, емкостей для жидкости, щитов, лодок…

Однако обработка кожи — дело довольно сложное. Снятие кожи с убитого животного, что было в этом процессе первым шагом, особых трудностей для древних охотников не представляло.

В дальнейшем процессе работы над кожей трудности возрастают. Дело в том, что кожа после свежевания содержит воду (50–70 %), минеральные вещества, жиры и белки и состоит из трех слоев: кожицы (эпидермис, 1 %), куда относится шерстяной покров, щетина, перья, копыта, рога, когти и т. д.; дермы, то есть собственно кожи (включает 70–98 % общей толщины кожи и состоит из сплетения кожных волокон, основой которых является белковина, или коллаген); подкожной соединительной ткани, представляющей самый нижний слой кожи и состоящей из пленок и грубых волокон, которые соединяют кожу с мышцами. Наличие воды и белков приводит к быстрому гниению, поэтому сырую кожу нужно консервировать сразу же после свежевания. Самым древним и самым простым способом ее сохранения является высушивание. В настоящее время кожу также солят, замораживают, дубят и т. д. Тем самым сырая кожа подготавливается к собственно кожевенному производству. Сначала из нее делают сыромять, представляющую собой дерму, из которой удалены шерсть, кожица (эпидермис) и подкожная соединительная ткань путем намачивания, переминки и очистки. Сыромять является сплетением коллагентных волокон с остатками межволоконного белкового вещества, извести и жиров, которые устраняются путем обеззоливания, обезжиривания и протравливания (кожа становится мягкой). Затем сыромять выдубливается. Дубление в настоящее время проводится путем воздействия раствора неорганических соединений (солей хрома, алюминия и т. д.) или органических веществ (например, танина, получаемого из коры и листьев). В прошлом доступным был растительный метод, при котором возможно использование дубильных веществ из коры сосны и чернильного орешка. В процессе дубления сыромять превращается в конечный продукте, то есть в выделанную кожу. Ее свойства качественно отличаются от свойств вырой кожи. Она водоотталкивающая, в условиях сухости не твердеет, сохраняет эластичность и воздухопроницаемость, более устойчива к процессам гниения.

Без выделки кожу можно было бы использовать только в условиях сухого климата, так как процесс гниения шел бы медленно. Образцы изделий из нее нам известны из раннего периода истории Древнего Египта. Американские индейцы свои щиты также делали из сырой кожи. Они растягивали бизонью кожу на куче песка и просушивали ее на солнце. Одновременно она и затвердевала. Но в условиях влажного климата изделие из кожи размягчается и разлагается.

В эпоху древнего палеолита первая фаза обработки кожи (устранения слоя подкожной соединительной ткани и кожицы, эпидермиса) осуществлялась человеком с помощью собственных зубов. В период мезолита человек применял уже каменные скребки, на которых археологи с помощью трассологического метода обнаружили рабочие следы — полировку, мягко притупленные края ретуши, поперечные бороздки, которые можно было читать как книгу. Палеолитический кожевник прежде всего складывал кожу на какой-нибудь твердой основе — на колене, земле или поваленном дереве. Скребок он держал почти перпендикулярно к поверхности кожи и тянул его на себя.

Острая, слегка зазубренная грань скребка — уже в руке экспериментатора — срывала затвердевшую в процессе просушивания мездру и превращала ее в тонкую белую волнистую ленту. Кожа, вначале твердая, как панцирь, которую трудно было изгибать и складывать, постепенно становилась мягкой и эластичной. За полчаса экспериментатор очистил от затвердевшего слоя около 50 кв. см сухой овечье кожи. Острие инструмента немного притупилось, но это легко можно было исправить с помощью новой ретуши. Притупление происходило не столько от воздействия мездры, сколько от присутствия на коже частиц глины, песка. В следующем опыте экспериментатор сначала замачивал кожу. Песок, глина и кровь частично отмокали, нижний слой набухал, ослаблялось соединение между волокнами, поэтому этот слой уже легче отделялся и скребок меньше притуплялся.

Каменные скребки можно было сделать быстро и легко, к тому же они были весьма эффективны в работе, поэтому ими пользовались не только в каменном веке, но и позже. В эпоху неолита появился другой легкодоступный материал, а именно керамика. Казалось бы, черепки из разбитых сосудов ни на что не годились. Но в некоторых районах (Ирак, Кавказ) люди использовали и эти отходы. Края черепков зазубривали с помощью ретуши и получали хороший инструмент для обработки кожи. Эксперименты показали, что для устранении мездры особенно пригодны осколки от горла и дна сосуда с длинной гранью и нанесенной на нее грубой ретушью. Маленькие дискообразные скребки применялись при обработке дермы. Кожу барана площадью 4500 кв. см один экспериментатор обработал (устранение мездры, обработка дермы) в течение пяти часов пятью скребками. Спустя 20 минут появились видимые следы износа инструмента, но рабочие грани оставались еще достаточно острыми, и инструмент можно было использовать и дальше без ремонта. Керамические инструменты в сравнении с кремневыми скребками достаточно эффективны, но быстро изнашиваются. Однако этот недостаток восполняет доступность полуфабрикатов (заготовок), а также легкость и быстрота их производства.

Предполагается, что наряду с механическими способами обработки кожи вскоре были открыты и применялись более простые химические средства. Например, зола содержит небольшой процент извести, соды и других веществ, которые ослабляют луковичики шерстяного покрова. Такой эффект могли легко заметить уже палеолитические охотники, когда грелись, сидя на шкурах у костра на своей стоянке. Эксперимент показал, что из кожи, находяшейся в течение двух дней в растворе золы, было гораздо легче устранить шерсть с помощью скребка.

Джон Коулз на некоторое время оставил кафедру археологии в университете в Кембридже, чтобы превратиться в настоящего кожевника. Он решил создать реплику кожаного щита VIII века до н. э., найденного во время раскопок одного из древних поселений в Ирландии. Оригинал (диаметр — 50 см, толщина — 5–6 мм) имел в центре выпуклость и три круговых гибких ребра, два внешних имели излом в форме латинской буквы «V».

Кожу из плечевых частей домашнего скота он выделывал растительным методом. Пока она еще была влажной, он натер ее поверхность маслом, чтобы он натер ее поверхность маслом, чтобы она сохранила эластичность. Затем он сделал деревянную форму (соответствующую археологической находке эпохи бронзы в Ирландии) с ямкой в центре и желобками для ребер. Но его ждала более трудная задача. Нужно было установить, как действовал древний кожевник, чтобы щит сохранил твердость и упругость в условиях большой влажности. Экспериментатор замочил кожу на два часа в воде, затем, намокшую, быстро вставил в форму, закрепил, придавив тяжелым предметом, и оставил сушиться при температуре 10–15 градусов. В процессе высыхания кожа давала усадку, поэтому через каждые четыре часа в течение трех дней он должен был вдавливать ее в желобки и в углубление в центре. Затем он снял щит и оставил его сохнуть еще неделю. Кожа уменьшилась только на 3 %. Щит был твердый, сохранял гибкость, в результате он хорошо мог выполнять свою функцию, но в условиях большой влажности он бы размяк.

Поэтому в следующих опытах Джон Коулз пытался сделать щит еще более твердым и придать ему водоотталкивающие свойства. Он предполагал, что средством, которое укрепит щит, может быть пчелиный воск. Один щит он погрузил на четыре минуты в горячий (71 градус) парафин (имеет такие же свойства, как и пчелиный воск), затем извлек его и оставил сушиться на воздухе. В результате щит приобрел коричневый цвет, почти не сгибался и обрел водоотталкивающие свойства. В дальнейшем Джон Коулз продолжал эксперименты. Один из щитов, который он погрузил на 30 секунд в ванну с горячей водой (80 градусов), хорошо затвердел, приобрел водоотталкивающие свойства, но легко изгибался. Третий щит он прогревал (буквально пек) две минуты при температуре 70–80 градусов. Кожа дала осадку, но щит выглядел удовлетворительно, хотя и был неровным. На четвертый щит Коулз лил горячую воду таким образом, чтобы не произошла усадка. Он получил легкий щит, который выдерживал небольшое намокание. В последнем опыте он погрузил щит в ванну с горячей водой (80 градусов) на 75 секунд, а затем натянул на деревянную форму. Качество изделия оказалось плохим. Таким образом, лучшим оказался щит, полученный с применением воска, и это тем более важно, что на оригинале (ископаемом щите) были обнаружены следы воска.

Реплики кожаных щитов Коулз испытал, как говорится, в деле: для защиты при нападении с древним оружием…

8. Производство из ткани. По одежде встречают?

Вот это да, — удивленно воскликнул садовник. — Смотрите-ка, в этом штатском костюме я бы вас не узнал. В нем вы совершенно другой человек, господин полицейский. В мундире вы выглядите таким крупным, грузным.

«Всему виной одежда», — сказал полицейский. Садовник повертел головой. «Сейчас у вас совершенно иной голос. Раньше — как будто вы только то и делали, что кричали на людей. Молчать! Что за порядки? И т. д. И ходили вы тогда очень важно. Я это давно заметил, господин полицейский».

«То же самое говорит и моя жена, — подтвердил полицейский. — Я, мол, так на нее не ору, когда одет в штатское, и вообще. Вы знаете, когда на тебе нет мундира и сабли, ты себя чувствуешь совершенно по-иному».

А когда оба сели на лавочку, полицейский продолжал: «У нас есть полицейский советник, порядочная собака. Но когда я его встречаю в бассейне в плавках, это совершенно иной человек. Ну конечно, в плавках изображать начальника совершенно невозможно.

Карел Чапек

Неолит произвел настоящую революцию и в одежде. Хотя кожа и мех по-прежнему применялись в качестве одежды, особенно у скотоводов, но в целом стали преобладать ткани. Происхождение этого изобретения связано скорее всего с плетением рогож, обуви и других предметов повседневного обихода. К ним относятся, например, находки, относящиеся к девятому тысячелетию до н. э. и принадлежащие древним американским индейцам. В Анатолии найдена ткань (по всей вероятности, шерстяная), относящаяся к седьмому тысячелетию до н. э. Сначала древние ткачи довольствовались, очевидно, стеблями растений, а также материалом и волокнами, выколоченными из древесины и коры. Позже стали использовать различные растительные волокна из хлопка, льна, конопли, джута, крапивы, а также волокна животного происхождения, например из шерсти, шелка. Но из многих километров ткани, сотканной древними ткачами из этого сырья, до нас дошли незначительные остатки, обнаруженные большей частью в швейцарских, скандинавских и английских болотах, а также в тех местах, где консервации способствовали металлические изделия или какие-либо минеральные растворы. В итоге, так же как и в случае с кожей, размах текстильного производства, подтверждают косвенные доказательства: керамические и каменные пряслица и грузила основы, ткацкие гребни из кости и дерева и глиняные фигурки, изображенные в одежде.

Самым важным и распространенным сырьем стала шерсть. Почти десять тысяч лет овца дает человеку свою шерсть, это самое лучшее сырье для изготовления теплой одежды, защищающей от капризов погоды. До изобретения ручной прялки (около 1480 года) и ножного ткацкого станка (в Китае во II веке, в Европе в период средневековья) необходимо было проявить большую сноровку и упорство, чтобы овечье руно превратилось в готовое сукно. Благодаря тому что ткачеством занимаются в большинстве центров экспериментальной археологии (Лейре, Батсер-Хилл, Дюппель), нам известно, как изготовить ткань древнейшего или средневекового образца.

Овцы древней породы, которых разводят, например, в Батсер-Хилле, имеют длинную шерсть, которую получают без стрижки путем вычесывания. Но уже в раннюю эпоху железа известны были ножницы для стрижки овец с рукояткой, изогнутой в форме латинской буквы «U», обе пластины которых заострены. При сжатии рукоятки обе пластины взаимно пересекаются. С ослаблением сжатия они вновь приходят в первоначальное положение. Такие ножницы примерялись для стрижки вплоть до Нового времени. Если руно, полученное при стрижке, не очень загрязнено, то перед дальнейшей обработкой его мыть не надо; при этом оно сохраняет естественный жирный «пот шерсти», который придает эластичность волокнам. Для прядения лучше всего подходит руно, расположенное на задней и боковой частях тела животного, отличающееся нежными, мягкими, короткими волокнами подшерстка и более толстыми, длинными не скрученными волокнами основного шерстяного покрова. Выбранные части руна сначала осторожно разделяют пальцами рук. Эта операция предохранит шерсть от склеивания кончиков волокон «потом шерсти» и одновременно устранит остатки растений и комья свалявшейся шерсти. Из полученных после этого комьев можно уже прясть грубую шерстяную нить. Но если нам нужна тонкая и крепкая пряжа, то с прядением необходимо подождать и заняться чесанием и кардочесанием шерсти. Для этих операций нужно изготовить соответствующие инструменты: карды и ткацкие гребни. Первый инструмент есть не что иное, как дощечка с рукоятью с густо расположенными на ней металлическими или деревянными шипами. Ткацкий же гребень представить легко: по форме он напоминает миниатюрные грабли, в большинстве случаев с двумя параллельными рядами длинных зубьев. При кардочесании шерсть находится между шипами обоих кард. Двигая их в противоположные стороны, мы тем самым тщательно распутываем волокна, равномерно их разделяем и укладываем в одном направлении. Чесание происходит таким же способом. При этом устраняем из шерсти короткие волокна, в результате чего остается длинноволокнистая шерсть, и которой можно прясть нить высокой прочности. Полученный очес свободно наматываем на верхний конец прялки (деревянную жердь), который может быть разветвленным или иметь другую форму. Свободный конец засовываем в левую подмышку, за пояс, вбиваем в землю или держим между коленями — все зависит от того, будем ли мы сидеть или стоять во время работы. Наконец, начинается процесс прядения. Сначала подготовим первую нить: между большим и указательным пальцем веерообразно вытягиваем из прялки волокна и правой рукой скручиваем их в нить, поворачивая против часовой стрелки. Вытянув достаточно длинную нить, мы закрепляем ее конец веретено, которое состоит из деревянного стержня длиной 30 см, на нижний конец которого насажено глиняное или каменное пряслице. Нить накручиваем вокруг стержня по спирали снизу вверх и под его немного расширенным верхним концом закрепляем нить простой петлей. Держа веретено за верхний конец, мы вращаем его между большим и указательным пальцем правой руки по часовой стрелке. С этого момента нить над петлей скручивается сильнее. Это вращение доводим правой рукой до волокон у основного очеса, в то время как левой рукой регулируем подачу волокон шерсти из прялки. Веретено, вращающееся на нити, своей массой непрерывно вытягивает волокна шерсти из очеса, скручивает и вытягивает возникающую пряжу. Пряслице действует как маховик: придает веретену равномерное вращение. Все это повторяем до тех пор, пока на веретено не намотано достаточно пряжи. Второе самое важное сырье — лен, который сначала замачивают, чтобы вода разрушила твердый стебель. Потом он треплется для устранения из него деревянистой части. Прочесыванием направляются волокна и устраняются остатки костры. Дальнейший процесс подобен тому, что мы наблюдали при работе с шерстью.

А теперь перейдем к другому изобретению эпохи неолита — горизонтальному или вертикальному ткацкому станку, который сохранился в сельской местности почти всех европейских стран вплоть до XIX века. В некоторых странах его можно встретить и в настоящее время. Вертикальный станок представляет собой раму, образованную двумя вертикальными брусами, соединенными вверху вращающимся стержнем — так называемым товарным валом, на котором закреплена основная нить, натягивающаяся привязанным внизу грузом. (Все это сооружение мы можем заменить подходящей горизонтальной веткой, так, несомненно, делали древние ткачи.) Эти нити образуют основу будущей ткани. Каждую вторую нить основы проводим через поперечный стержень (так называемый нитеразделительный пруток), а нечетные нити провисают за этим стержнем. Несколько нитей передней или задней части основы, находящихся рядом, сплетают на нижнем конце в свободные связки, на которых висят глиняные гири. Так называемый распределитель основы из свободно заплетенной пряжи служит для того, чтобы удерживать основные нити на одинаковом расстоянии. Примерно посередине рамы расположен пруток галева (ремизка) (моравские ткачи называют его «брдо»). Задние нити основы связаны с ним петлями из гладкой пряжи. Как только мы притянем к себе ремизку, задние основные нити проходят между передними, в результате чего немного поднимаются подвешенные на них гири. Таким способом осуществляется присадка основных нитей в двух положениях, которые называются зевом. При естественном зеве ремизка лежит на раме, при искусственном зеве кладем ее в две сошки, укрепленные на раме. В процессе тканья создаем уток: горизонтальную нить ведем от одного края основы к другому, попеременно через естественный и искусственный зев. После каждого утка придавливаем горизонтальную нить к предыдущей пальцами, гребенчатым инструментом или плоской деревянной планкой (ткачи называют ее мечом), которая вкладывается в зев. Как только приблизимся к ремизке, то переставляем ее ниже на раму, чтобы получить место для образования зева. Если же мы хотим соткать ткань длиннее рамы, то накручиваем ее на товарный вал.

При скрещивании основных и тучных нитей, происходящем в процессе тканья с двумя зевами, образуется так называемое суконное переплетение (при работе с шерстяной нитью). Льняная нить образует полотняное переплетение. Если у нас имеется большее количество ремизок, которые направляют основные нити к искусственным зевам в различных комбинациях, то мы можем создавать более сложное скрещивание основных нитей и другие переплетения, например саржевые и атласные.

Ткать можно и без ткацкого станка. Древнейшей техникой, доведенной в средние века до совершенства, является тканье на квадратных дощечках, или пластинчатое тканье. Им можно воспользоваться и сегодня, так как оно восстановлено экспериментаторами из средневекового поселения у Дюппеля. Его можно применить при изготовлении поясов с орнаментом, лямок, оторочки тканей, сотканных на ткацком станке. Эти изделия очень прочны.

До сих пор мы скрещивали две самостоятельные системы параллельно расположенных нитей по схемам разной сложности. При ткачестве на дощечках мы должны при введении утка взаимно заменять даже основные нити в их расположении. Это происходит следующим образом: четыре рядом натянутые основные нити протягиваем через отверстия в углах одной из квадратных дощечек. Если мы установим дощечку перпендикулярно к щепочке, то тем самым создадим ткацкий зев, в котором две нити проходят через верхние отверстия дощечки, а две через нижние. Если же повернем дощечку вокруг центральной оси основных нитей в одном направлении, то эти нити будут скручены в четыре сложения. При вращении дощечек, сменяется одна четвертая часть зева и пропускается нить утка. Если мы продолжим таким же способом и пластинку после каждого утка повернем в том же направлении каждый раз на 90 градусов, то чередование зевов повторяется, а тем самым повторяется и проводка уточной нити кручеными основными нитями после каждого полного оборота пластинки. Если же поворачивать дощечку поочередно на 90 градусов влево и вправо, то образуются два разных зева. В результате у нас получится узкий пояс с косыми зубчиками из ниток, которые сплетены как с одной. Так и другой стороны.

Это гениальная идея древних ткачей — расположить дощечку параллельно основе — позволяет, так же как и на обычном ткацком станке, сжать в небольшом пространстве большое количество основных нитей, протягиваемых через четыре отверстия пластинки. Таким путем эта техника ткачества позволяет создавать более широкие ткани с самыми различными узорами. Искусные ткачи в средневековых монастырях с помощью этой техники изготовляли декоративные ленты из шелка с вытканными из них текстами. Этими лентами перевязывались драгоценные рукописи.

Прекрасные ткани создавали также славянские ткачи в Великой Моравии, как об этом свидетельствуют образцы, найденные в погребениях известных городищ в Микульчине, Старе-Месте, Поганске и сохранившиеся благодаря консервирующему действию металла, на который они налипли. В могильнике «На валах» (около 2000 захоронений) у Старе-Места найдено было свыше 30 образцов ткани. По ним можно было определить как их исходное сырье — лен, шерсть, шелк, шерсть ангорской козы, человеческий волос, так и переплетение. Великоморавские ткачи знали три основных тканевых переплетения: полотняное (самая густая увязка основы и утка, которая постоянно повторяется в ткани, она похожа на штопку носка), саржевое (ткань отличается косыми рядами) и атласное (основные точки переплетения не соприкасаются, ткань имеет гладкую и блестящую поверхность). Все остальные тканевые переплетения — производные от этих трех. Современные мастера народного художественного творчества изготовили по вышеупомянутым образцам на старых станках, используя традиционную прядильную и ткацкую технику, копии некоторых великоморавских тканей. Для изготовления шерстяной ткани использовали в основе в утке некрашеную нить, спряденную вручную из овечьей шерсти из окрестности Валашске-Клобоуки. Две копи соткали по типу саржи четырех переплетений, одну из них с типичными саржевыми диагоналями. Основа и уток одной ткани имели правую крутку (волокна нити при прядении закручивали вправо). Направления крутки основных нитей и переплетений перекрещивались, в результате диагонали ткани получились достаточно выразительные. Оба вида пряжи льняных и шерстяных тканей, сотканных по способу полотняного и суконного переплетения, имели правое направление крутки. Пряжа основы была слабее, но скручена равномернее и жестче (больше витков), чем уток.

Оригиналы и копии свидетельствовали о понимании ткачами того, что в основе пряжа должна быть крепче (нити основы и в процессе тканья подвергаются большему напряжению), чем в утке. Эти ткани экспериментаторы замочили в мягкой воде из реки Свратки и подвергли обработке в древней молоточной мялке. Так, по всей вероятности поступали и ткачи IX века, когда замачивали полотно в мягкой воде рек и ручьев и смягчали его ударами о камень.

Оригинал льняной ткани, сотканной полотняным переплетением, был очень тонкий. На один сантиметр основы приходилось 20 нитей, в утке было от 18 до 21 нити. В копии сделали 10 нитей на 1 см, так как сохранившиеся до наших дней старые станки не позволят разместить больше нитей.

Основные тканевые переплетения, которые были установлены на образцах великоморавских тканей, а некоторые из них и повторены в копиях, встречаются в домашних тканях и сейчас в Словакии и Моравии. Предполагается также, что великоморавские ткачи применяли и комбинированное ткачество, а именно в основе льняную ткань, а в утке — шерстяную. Такое соединение различной пряжи позволяло создавать ткани, обладавшие высокими качествами. Такие ткани под названием «шерка» сохранились в народном ткачестве вплоть до XX века. Гипотеза исходит из того, что долговечность шерстяной пряжи во много раз превышает стойкость льна. Поэтому у некоторых образцов великоморавских тканей, найденных во время раскопок, отсутствует основа.

О значении ткачества у славян говорит и сообщение арабского купца X века Ирагима ибн Якуба (посетил также Прагу) о том, что славяне используют тканые платочки в качестве платежного средства. Нам кажется, что это сообщение подтверждает недавняя уникальная находка, относящаяся к IX веку, в погребении в Угерске-Градиште-Сады. Платочек сохранился благодаря коррозии прямоугольной металлической пластинки, которая в него была завернута. Ткань, очевидно льняная, была соткана и полотняном переплетении, с основой более крепкой, чем уток. В основе было 15 нитей на 1 см. а в утке –18 нитей. Археолог К. Марешова, нашедшая эту ценнейшую вещь, путем эксперимента и расчета определила, что платок был квадратным со стороной 15 см. Такой платок практического применения не имел и скорее всего подтверждает сообщение Ибрагима ибн Якуба. Кроме того, его размер отвечает половине риской стопы, то есть мере длины, бытовавшей в великоморавском строительстве.

И все же ткани служили прежде всего для изготовления одежды. Наши предки, так же как и мы, несомненно, предпочитали суровому полотну пестрые ткани с узором. В Моравской Валахии и других местах в Чехословакии разводят овец с серым, невзрачным руном, но в других местах есть и, несомненно. Были в древности породы овец с шерстью богатой цветовой гаммы: белой, серой, красноватой и темно-коричневой. Но кроме того, шерсть можно легко покрасить перед прядением, а также покрасить пряжу или уже готовую ткань Но перед хранением шерсть, пряжу или ткань необходимо постирать, так как в естественном виде она содержит жир и поэтому не поддается окраске. Для крашения могли быть использованы различные растительные материалы: голубая красильная выйда, отвар из скорлупы лесных орешков, березовой или ольховой коры. Эти и подобные им красители, несомненно, применялись и в древности. Орнаментальный узор создавался посредством чередования разноцветной пряжи в процессе создания ткани.

В поселении в Лейре экспериментаторы не ограничиваются только производством тканей, они изготовляют также копии одежды, образцы которой частично сохранились в Дании и других Скандинавских странах в массивных дубовых гробах эпохи бронзы, железа и периода средних веков. Там найден целый комплекс одежды: обувь, юбки, пояса, плащи, шапки и даже сети для укладки женский волос. Экспериментаторы сшили копию одежды так называемой египетской девушки эпохи бронзы, одежду типа «пеплос» (блуза и брюки), которую носили древние греки, а также кельты и германцы эпохи железа. Эту одежду носили и сами исследователи.

Сельскую одежду раннего средневековья мы частично знаем по изображениям ее в живописных произведениях и на страницах рукописных книг того времени. Мужчины носили под блузой, стянутой поясом и достигавшей почти колен, брюки, которые плотно облегали икры. Женщины носили широкую юбку, а на голове платок. Такую одежду мы можем встретить и на экспериментаторах в Дюппеле.

9. Строительство и жилье. Сначала крепость, а потом дом

Прошло немало времени, пока появилась какая-то передышка в полевых работах, когда можно было попросить некоторых друзей и родственников, чтобы они помогли построить для будущей пары хижину. В первый день ранним утром все мужчины ушли в лес, чтобы заготовить четыре угловых столба и дерево для балок, которые будут покоиться на них, для бруса коньков крыши и для стропил, которые его будут держать, остальные должны были принести легкие брусья и жерди для крыши. Стройка началась с того, что по углам были вкопаны столбы, в верхней части разветвленные, и в эти вилки были вставлены горизонтальные балки. Тем временем из леса вернулись два помощника с мотами гибких очищенных лиан и лент древесной коры. На балки, покоящиеся на угловых столбах, были поставлены стропила в форме буквы А, а затем на них водрузили коньковый брус. Всю конструкцию перевязали лианами. В то время как под ловкими руками четырех самых опытных мужчин быстро росла конструкция из брусьев, остальные вновь ушли в лес за лианами и веерообразными листьями гуановой пальмы. К вечеру работа была окончена; конструкция дома была готова, а большие кучи пальмовых листьев с обломанными черешками были подготовлены для следующего дня, когда должны были покрывать крышу. Стен еще не было, так как крыша дома у майя покоится не на стенах, а на четырех угловых столбах и двух продольных балках. Утром следующего дня начали покрывать крышу и привязывать лианами жерди, из которых были сделаны стены. Это была простая работа, которую не усложняли заботы об окнах, потому что единственным отверстием была дверь. Кровельщики также не ломали себе голову над сооружением трубы. Вскоре после полудня, задолго до того. Как была приготовлена для строителей трапеза, дом был готов. Его возведение, как мы видели, не было слишком дорогим, весь строительный материал был взят в соседнем лесу, а вознаграждением за труд было угощение…

Дж. Эрик С. Томпсон

Однажды в пасмурное туманное утро 1966 года (собственно, мы даже не знаем, было ли оно туманным или солнечным, так как в сообщении ничего об этом не сказано, но если речь зашла о погоде в Англии, а именно о ней наш рассказ, то у нас, несомненно, больше шансов попасть в цель, если напишем, что утро было пасмурным, туманным) для нескольких заключенных ее величества английской королевы Елизаветы кончилась, хотя бы на несколько дней, однообразная жизнь за серыми тюремными стенами в Лейчестере. Их увезли в Лант, недалеко от Ковентри, где заключенных с нетерпением ожидали археологи, которые там нашли остатки римской крепости середины I века н. э., то есть того периода, когда легионеры императорского Рима устанавливали его власть в новой провинции Британии.

Археологи решили восстановить часть крепости и определить при этом, сколько времени на такое строительство могло понадобиться римлянам. Именно в этом им должны были помочь заключенные. Крепость, которую реконструировали археологи, была прямоугольной в плане и имела размеры 91х61 м. насыпь была построена из земли и дерна. В основании она имела ширину 5,4 м. Высоту ее по археологическим находкам установить было невозможно. При ее определении исходил из предположения, что на верхней платформе насыпи должно было находиться пространство для воинов шириной около двух метров. Это определяло угол наклона внешней стены насыпи, равнявшийся 65 градусов, и высоту 3,6 м. Задняя часть насыпи снизу начиналась вертикальной стеной высотой свыше 1 м, укрепленной кольями, затем она переходила в наклонную стену (под углом 45 градусов), которая вела вверх к платформе. Перед насыпью (валом) был ров. Насыпь вала экспериментаторы построили из земли (на одну треть), которую выкопали из рва, и дерна, нарезанного блоками, размеры которых измерялись римскими стопами (1,5х106х0,5, то есть 44,4х29,6х14,8 см). Вес каждого блока дерна составлял 32–34 кг. Нагружали их на плечи несущего двое мужчин. Для возведения насыпи длиной 11 м потребовалось свыше 5500 дерновых блоков, включая и разломанные, использованные в качестве заполнения вместе с землей. Если бы эту часть насыпи строили только из дерновых блоков, то их бы понадобилось 7600 штук. Для всей насыпи в Ланте длиной 283 м понадобилось бы в комбинации с землей 138 тысяч дерновых блоков, или 190 тысяч дерновых блоков без земли. За один час работавший вырезал с помощью реплик римских инструментов от 4,5 до 6,5 штуки блоков.

Римские легионеры, по всей вероятности, срезали дерн во внутреннем пространстве крепости, перед тем как возвести там постройки. На основании результатов эксперимента археологи рассчитали, что крепостной вал в Ланте могли построить 210–300 человек за 9-12 дней, если бы она работали по 10 часов ежедневно. Одновременно археологи определили, что в крепости размещено было около 300 воинов. Затем реконструировали деревянные ворота высотой 9 м с двумя створками. К этим воротам, построенным 25 работниками за три дня, с двух сторон возвели 15-метровые отрезки крепостной стены.

Исходя из результатов этого эксперимента, Брайан Хобли попытался определить, в какой срок были построены некоторые другие римские военные укрепления в Британии. Насыпь крепостной стены (длиной 472,5 м) укрепления в Фэндочи, возведенная в период правления римского полководца Юлия Агриколы (61 год н.ж.), в разрезе имела такую же форму, как предшествующая. Для ее постройки 600 воинам (в укреплении находилась военная когорта численностью 800 человек) нужно было кроме земли, которая составлял треть объема вала, еще 232500 квадратов дерна. Строительство могло длиться 9-12 дней. Более мощные укрепления (длина стен — 658,5 м, ширина — свыше 5 м) находится возле Каслдикса и относится к периоду правления императора Антонина Пия (138–161 годы н. э.). Если в стене его было также на одну треть земляное заполнение, то оно было построено из 750 тысяч блоков 750 воинами из гарнизона в 1000 человек. Они могли его построить за 20–24 дня. Оборонительная насыпь лагеря легионеров в Честере (длина — 1921 м, ширина — 8,5 м) была построена при заполнении землей на одну треть из 1 852 200 блоков. Половина гарнизона, то есть 2500–3000 человек, могли его построить при благоприятных условиях за 12–14 дней.

Для постройки «Вала Антонина» (длина 59,5 км, ширина — 4,26 м), который тянется через Южно-Шотландскую возвышенность, потребовалось 26 млн. блоков дерна, 6000 легионеров могли его построить за 100 дней. Но если учитывать необходимость постройки одновременно вспомогательных укреплений, коммуникаций и других сооружений и если учитывать также неоднородность геологических условий, то реальным будет срок строительства вала в полгода. Построенный раньше «Вала Антонина» вал императора Адриана (117–138 год н. э.), который тянулся с востока на запад от сегодняшнего Ньюкасла до Карлайла, был короче «Вала Антонина» (длина — 49,89 км, ширина 6,09 м). Сложенный из 20 млн. блоков, он мог быть построен приблизительно за такое же время, как и «Вал Антонина».

Мы считали необходимым уже в самом начале этой главы объяснить ее странное и даже в какой-то мере озадачивающее название. Поэтому просим прощения, на этот раз мы поступили иначе, чем обычно, и начали свой рассказ не по порядку. Конечно, прежде чем люди начали возводить такие постройки и укрываться за их стенами от враждебных соседей, должно было пройти очень много времени. Итак, если мы все-таки хотим начать с начала, то нам необходимо вернуться в эпоху раннего палеолита.

Прежде чем начать рассказ, нужно отметить еще одно обстоятельство. В исследовании древнего строительства экспериментальная археология встречается с большими трудностями. Ведь археологи во время раскопок находят от жилищ и других подобных построек в большинстве случаев только следы от тех частей постройки, которые были углублены в землю (ямы от кольев, желобы фундамента, каменный фундамент, углубленное внутреннее пространство), а также куски обмазки с оттисками плетенной из прутьев или сделанной из вбитых в землю кольев стены, остатки балок и столбов. Остатки наземных частей построек сохранились в очень редких случаях (дома с каменными стенами, деревянные дома, сохранившиеся благодаря наличию слоя торфа или ила). Древних глиняных моделей домов найдено совсем немного, к тому же они очень схематизированы, упрощены. Поэтому наземная часть постройки остается в значительной мере делом гипотез, которые основаны на различных источниках: скромных археологических находках, исторических и этнографических источниках, данных строительной механики и особенностях применявшихся строительных материалов. Но даже если мы примем во внимание все эти источники, вряд ли модель может восстановить до конца прежнюю действительность. В то же время она становится строительно-техническим средством, которое позволяет продолжить исследование с учетом стойкости, способа использованию, жилищных условий.

Жилище охотников и собирателей

В первый период раннего палеолита климат был более теплым, чем в настоящее время, в результате чего люди, видимо, не особенно заботились о жилищах. Достаточно было лишь каких-либо укрытий от ветра. Очевидно, люди создавали эти укрытия из ветвей, хвороста и листьев. В пещерах и под скальными навесами люди стали селиться в конце раннего палеолита, а также в период среднего и позднего палеолита, когда климатические условия под влиянием надвигавшегося ледника стали достаточно суровыми. Чтобы согреться в холодных и влажных пещерах, их древние обитатели использовали огонь, а также шкуры животных. Строились в тем времена и какие-то хижины. Никто из археологов не сомневался в том, что палеолитические охотники отдыхали в пещерах на теплых шкурах, но доказательств этого у нас долгое время не было. Такие доказательства появились совсем недавно, когда археологи обратились за помощью к химикам с их современными методами анализа. В культурном слое, оставленном 30 тысяч лет назад охотниками на мамонт в одной небольшой пещере в Южной Германии, химики установили высокий процент содержания жиров — почти 0,2. Состав жировых кислот исключал возможность происхождения их из богатых охотничьих трапез. Главной составной их частью была церотиновая кислота, которая встречается в животном воске. В то время в этих краях не было ни пчел, ни других производителей воска. Поэтому высказано было предположение, что эа кислота происходит из жиров шерсти млекопитающих, где она действует как консервирующее вещество. Археологи поэтому считают, что обители пещер стелили толстую с длинной шерстью шкуру мамонтов на пол, чтобы улучшить себе условия жизни в пещере. Так благодаря химикам, мы узнали не только о древнейшем ковре в мире, но и о том, каким незначительным следам должны уделять археологи внимание во время раскопок.

Кроме пещер существовали также жилища на открытой местности. На берегу Днестра найдено позднепалеолитическое овальное жилище размером 10х7 м с пятнадцатью очагами, каркас которого составлен был из мощных костей мамонта. В период позднего палеолита, очевидно наиболее распространенными были круглые, углубленные в землю жилища с одним очагом. Встречались также овальные и вытянутые жилища с несколькими очагами. Об их наземной конструкции мы можем только догадываться и создавать предположительные реконструкции, как это делают в музее древних построек в Аспарне (Австрия). Для того, чтобы получить представление об этом музее, достаточно посмотреть Музей народного зодчества в Рожнове под Радгощем. В Аспарне моно увидеть позднепалеолитическое жилище, которое построили экспериментаторы по типу овального в плане (6х3) жилища с двумя очагами, найденного в Остраве-Петржковицах. Каркас его сделали из березовых стволов, нижнюю часть которых перед вкапыванием в землю заострили и обожгли на костре. Каркас покрыли шкурами, соединенными кожаными ремнями и сухожилиями. Охотники из Петржковиц жили в трех таких хижинах.

Охотники вынуждены были постоянно следовать за передвигавшимися животными, особенно при охоте на оленей в период позднего палеолита. Поэтому предполагается, что существовали также переносные жилища. Их остатками могут быть низкие круглые земляные насыпи и валы из крупных камней диаметром до 4 м. На такую насыпь в Аспарне поставили каркас из березовых стволов, покрытый оленьими шкурами, сшитыми с помощью кишок. Нижнюю часть шкур присыпали землей и камнями. В такой палатке могло жить 8-10 человек. Экспериментаторы построили несколько вариантов таких хижин весом 90-170 кг и доказали, что строительные элементы могла легко переносить небольшая группа людей без использования саней или животных.

Постоянные дома

Если мы будем считать домом определенную конструкцию, образованную стенами и крышей, то истоки его относятся к неолиту, а возник он в тех районах, где появилось земледелие. На Ближнем Востоке появляются одно— и многоэтажные дома с каменным фундаментом и стенами из сушеного кирпича уже в восьмом тысячелетии до н. э. В седьмом-шестом тысячелетиях до н. э. там преобладали дома прямоугольные в плане с расчлененным пространством, иногда с двором, хозяйственными постройками и зернохранилищем. Дома группировались в села, а уже в восьмом-седьмом тысячелетиях до н. э. возникают центры с регулярной застройкой, укреплениями, культовыми постройками и торговыми складами, которые выполняли те же функции, что и наши средневековые города. В четвертом тысячелетии до н. э. в таких городских центрах появляется монументальная архитектура, прежде всего храмовое зодчество.

В тот период Европа, по крайней мере ее большая часть, жила в мирной атмосфере земледельческого цикла. Земледельцы строили дома длиной от 25 до 45 м, сначала прямоугольные, а позже трапециевидные в плане. Основу их составляли несколько (обычно пять) рядов деревянных столбов, вкопанных в землю или поставленных в желоб и закрепленных камнями. На трех внутренних рядах столбов покоилась крыша, покрытая, по всей вероятности, соломой. Внешние ряды столбов строители переплетали прутьями, а их в свою очередь изнутри и извне обмазывали раствором из глины, воды и нарезанной соломы. После высыхания этого слоя образовались твердые и крепкие стены. Неолитические земледельцы не утруждали себя устройством окон и возведением дымоходов. В начальный период, по всей вероятности, не знали и плотницкого соединения балок с помощью шипов и зарубок. В таком длинном доме жило несколько семей, входивших в состав крупной матриархальной семьи. Дом выдерживал около двадцати лет. Десять или пятнадцать домов, обращенных фасадами к югу, вместе с загонами для скота образовывали село.

Такой дом длиной 25, шириной 7 и высотой 5 м, с пятью рядами очищенных от коры дубовых столбов стоит уже свыше десяти лет в Аспарне. При постройке этого дома образцом для экспериментаторов послужили остатки дома, открытого в поздненеолитическом поселении в Кёльне-Линдентале в ФРГ. Несущие столбы экспериментаторы закопали в ямы глубиной 1 м, закрепили их камнями и засыпали глиной. Стены сплели из прутьев лещины, а внутренние и внешние их стороны обмазали глиной. Крышу покрыли соломой, но позже, чтобы усилить ее прочность, солому заменили камышом. На этом доме нет следов обветшания даже спустя десять лет. Обновлять приходится каждый год только глиняную обмазку стен.

Из подобных домов, хоть и немного меньших по размерам, состояло «неолитическое» село в Аллерслеве в Дании, построенное Хансом Оле-Хансеном и его сотрудниками в 1956–1958 годах. Для постройке прямоугольного дома (15х6 м) понадобилось значительное количество строительного материала: 72 столба для стен высотой 2,5 м, четырехметровые стропила для крыши, различные подпорки и перекладины, жерди для соединения стропил, множество прутьев лещины и ивы для переплетения стен, девять тонн глиняного раствора, вымешанного босыми ногами и размятого руками, воды и рубленой травы и, наконец, связки камыша для крыши. Столбы, стропила и перекладины соединяли с помощью зарубок и перевязывали их эластичной корой вяза. Пол покрыли сеном, а очаг сделали из камней. Экспериментаторы тщательно фиксировали время, необходимое для выполнения отдельных работ. Они пришли к выводу, что одному человеку при десятичасовом рабочем дне нужно четыре дня для заготовки древесины для каркаса дома, десять дней для того, чтобы накосить травы и нарезать камыша, восемь дней для транспортировки материалов на место стройки. Двенадцать человек построили такой дом за десять дней. Перерасчет строительных работ на одного человека составляет 120 дней, а если добавить сюда 32 дня, необходимые для заготовки строительного материала, то в целом это составляет 152 дня. Эту задачу могла выполнить одна семья, состоящая из четырех или пяти человек, примерно за пять недель.

Такие материалоемкие и трудоемкие дома были типичными для неолитических земледельцев от предгорьев Карпат до Западной, Северной и Восточной Европы. Об этом свидетельствуют археологические находки. Но в других местах климатические условия и имевшийся строительный материал позволяли строить дома по другому принципу и технике, которые могли и не оставить никаких следов.

В Южном Ираке и в настоящее время строят жилища из камыша, как это, по всей вероятности, делали и предки местных жителей в эпоху неолита. Экспериментаторы из карельской экспедиции построили подобное жилище в 1960 году. Каркас изготовили из ивовых кольев и ветвей. Покрытие сделали из камыша, собранного в воде и высушенного на солнце. Отдельные связки камыша привязывали к каркасу с помощью гибких прутьев и лыка. Коническую, круглую в плане хижину диаметром 3 м и высотой 4 м два экспериментатора построили за 8 часов.

В лесистой Канаде довольно быстро строили срубовые дома из кругляка. По свидетельству очевидцев конца XVIII–XIX веков, дома размером 6х4 м вырастали там в течение четырех рабочих дней. Для постройки такого жилища в качестве инструмента требовался только стальной топор, а на строительный материал шли стволы деревьев одинаковой толщины. При этом строители не возводили фундамента, поэтому от таких построек не сохранилось никаких следов.

Рубленые дома в древней Европе начали строить, как это уже определенно установлено, в период энеолита. Их конструкция стала известна по сохранившимся остаткам построек, найденных на берегах швейцарских озер и озер Южной Германии. В 1922 году на их месте на берегу Боденского озера были реконструированы целые поселки периода позднего каменного века и эпохи бронзы. Срубовый дом (длина — 12 м, ширина и высота — 6 м) построен также в Аспарне, там же восстановлена полуземлянка (длина около 7 м, ширина — 5 м, а глубина земляной ямы около 1 м) эпохи раннего железа.

Значительно больше сохранилось информации о домах и хозяйственных постройках эпохи позднего железа благодаря созданным моделям в экспериментальных центрах в Лейре и Батсер-Хилле.

В Лейре соорудили несколько жилых и хозяйственных построек, которые позволили изучать жизнь людей эпохи железа в период от V века до н. э. до IV века н. э. Здесь возведены были квадратные в плане дома, своим видом соответствующие остаткам построек, исследованных датскими археологами в различных поселениях. Создавались различные виды деревянных каркасов и испытывались их несущие способности. Стены построили из ивовых прутьев, переплетая ими вертикально вкопанные столбы. Затем обмазывали их смесью ила, пуска, навоза и воды. На обмазку каждого дома израсходовали от 20 до 30 т раствора.

В Великобритании дома эпохи позднего железа очень часто были круглыми. Их реконструкцией занимается Питер Рейнольдс со своими сотрудниками. Для строительства дома диаметром четыре метра они израсходовали 41 ясеневый ствол длиной от 2 до 4 м (19 для стены, 19 для крыши и 3 в качестве опоры крыши с покрытием из соломы). Сначала выкопали круговой желоб для фундамента шириной 30 см и глубиной 15 см. В этот желоб вбили заостренные двухметровые колья. В их верхней части сделали зарубки, на уровне которых наматывали кольца из ивовых жгутов, связанных кожаными ремнями. В эту конструкцию вставили брусья крыши, которые на вершине связали воедино. Брусья крыши соединили между собой ивовыми жгутами, которые создали опору для покрытия соломой. Стены сплели из прутьев и обмазали глиной. Одному человеку для строительства такого дома нужно было бы, не включая заготовку строительного материала, 175 рабочих часов.

В Батсер-Хилле построили два круглых дома, один с каменными стенами, а другой из прутьев с обмазкой. При возведении каменного дома израсходовали 50 т известняка, 4 т сена и соломы, 2 т дерева, а также прутья ивы и лещины и кожаные ремни. Солому для покрытия заготовили во время уборки урожая. Оказалось, что для этой цели лучше всего подходит прошлогодняя солома. После того, как заготовили строительный материал, приступили к собственно стройке. Сначала выкопали желоб для фундамента, который облицевали слоем камня. На него уложили последующие слои камня. На эту каменную стену поставили конструкцию крыши конусообразной формы из брусьев, стропил и прогонов, переплетенных прутьями. Затем крышу покрыли соломой. Эти строительные работы можно осуществить в течение двух-трех недель.

Конструкцию второго дома можно сравнить с плетеной корзиной. Остатки такого дома археологи нашли в Пимпен-Дауне В Дорсетшире. Они обнаружили внутреннее и внешнее кольцо углублений для кольев, а также ямы, оставшиеся на месте кольев, образовавших крытый вход в хижину. За пределами большого круга археологи нашли шесть других ям для кольев, расположенных на одинаковом расстоянии друг от друга. Строители в Батсер-Хилле сначала выкопали ямы и поставили в них дубовые столбы. Внешний, более низкий, круг они переплели прутьями из лещины. Внутренний круг должен был нести большую часть массы крыши. Поэтому на столбах этого круга они построили единый круг из брусьев, закрепленных шипами. Внешний вид этого круга столбов и способ соединения очень напоминают конструкцию из Стонхенджа. Основу конструкции крыши образовали шесть стропил из ясеня и вяза, каждое весом 120 кг, нижние концы которых находились в шести наружных ямах. Стропила установили на стене и дубовыми клиньями соединили их с брусьями упоминавшего круга, который покоился на внутренних столбах. К стропилам прикрепили прогоны, а когда их между собой соединили жгутами из прутьев, то можно было залезать на самую вершину каркаса крыши. Процесс покрытия каркаса соломой был достаточно прост: связки соломы экспериментаторы закрепляли раздвоенными прутьями и двигались от краев крыши к вершине. Для покрытия израсходовали около 5 т соломы. Вся крыша при этом весила свыше 12 т и перекрывала круг диаметром 9 м. Затем обмазали плетение стен 15 тоннами глиняного раствора, который по своей консистенции был похож на моделировочную глину. При этом раствор можно было набрасывать целыми кусками и придавливать его, в результате чего достигалось идеальное соединение с плетением.

Строительная техника и материалы, использованные при постройке этих двух домов, представляют лишь несколько из очень многих вариантов, которые существовали в Великобритании в эпоху железа. Строили жилища из бревен и смеси мела, ила или дерновых блоков. Габариты домов были также различны. Диаметр их колебался от 4–5 до 15 м.

В ту же эпоху на Европейском континенте кельты начинали строительство дома с углубления в земле всего жилого пространства. И только над этой ямой воздвигали стены из кругляка и перекрывали их крышей. Остатки таких домов часто находят археологи Чехословакии и других стран Центральной Европы. Модель одного из них по остаткам, найденным в Австрии, была построена в Аспарне. Длина этого дома 7 м, ширина — 5 м, а в землю он углублен на 1 м. Жилую постройку дополняет мастерская кельтского кузнеца таких же размеров (только глубина ее наполовину меньше, а ширина на 1 м больше), созданная по образцу реконструированной мастерской в Мшецких Жетровицах в Северо-Западной Чехии.

Музей под открытым небом в Аспарне имеет своего двойника в Мёскарде, поселения поблизости от второго по величине датского города Орхус. С 1964 года датские археологи строят здесь на площади 100 га уголок древней и средневековой Дании. Здесь сохранена первоначальная природная среда, поля и дома различных эпох, гончарные и железоплавильные печи, а также печи для выпечки хлеба, ткацкие станки, могилы. Героическая эпоха викингов представлена группой построек, к которым прибавятся вскоре еще и другие, и в результате возникнет целое местечко викингов. Дома, которые читатель видит на снимках, экспериментаторы реконструировали по находкам в Орхусе и Хедебю. Обратите внимание, что у одного дома опорные столбы расположены вне стены, как это было и на археологических памятниках. Внутри дома находится от крытый очаг с двумя высокими скамьями по сторонам.

О том, как строили свои дома крестьяне средневековой Европы, американские индейцы XVI–XVII векгв и первые европейские поселенцы в Америке, вы узнаете в 21-й главе.

Как люди жили в древних домах

В некоторых моделях древних домов поселилсь экспериментаторы, чтобы познать на собственном опыте, как чувствовали себя в таких жилищах люди прошлого. В неолитическом поселке в Аллерслеве (Дания) было сделано несколько интересных наблюдений. Дым из очага, прежде чем выйти наружу, иногда задерживался под крышей, так что относительно чистый воздух удерживался на уровне 1,5 м от пола. Дым и сажа зачерняли верхнюю часть потолка и крышу. И тут вполне возможно археологическая ошибка: обнаружив эти ископаемые части дома, можно предположить, что он пострадал от пожара. После завершения строительства дома начиналось его постепенное ветшание. При высыхании стен возникали трещины, которые под воздействием дождя и влаги расширялись и углублялись. Спустя некоторое время от стен отваливались куски обмазки, которые накапливались у внешней и внутренней сторон фундамента. Это происходило спустя три-четыре года после окончания постройки.

В одном из домов эпохи железа экспериментаторы в Лейре проверили возможности проживания в них в январе-феврале и марте-апреле. Огонь очага нагревал только самое близкое пространство. Ненамного улучшился обогрев, когда теплый воздух, поднимавшийся под крышу, спускался вниз вдоль внутренней стены. Горящий очаг притягивал внутрь через щели в стенах холодный воздух. Недостаточно плотно закрывающаяся дверь нарушала уравновешенный обмен тепла и дыма, который устанавливался в застойном воздухе внутри дома. Скот за перегородкой в хлеву и большой слой навоза обеспечивали температуру 40 градусов, но это не оказывало никакого влияния на обогрев жилого помещения.

В домах в Лейре сделано было много других ценных наблюдений. Здесь в течение десяти лет многократно разжигали очаг, проводили другую работу, начиная от ткачества и ковки до приготовления пищи.

Оборонительные стены, городища, пирамиды

Кроме жилых и хозяйственных построек экспериментаторы исследовали и сооружения, которые выполняли прежде всего задачу защиты, а также культовые сооружения. Вы, конечно, помните крепость в Ланте, вал и ров в Овертон-Дауне. Валы и рвы были неизменной составной частью многих поселений уже со времени неолита.

В Овертон-Дауне при строительстве вала (длина — 21 м, высотк — 2 м, ширина в основании — 7 м) и рва (длина — 21 м, глубина — 1,5 м, ширина в верхней части — 3 м, на дне — 2,4 м) экспериментаторы сравнивали результаты, достигнутые с помощью современных и древних инструментов. Если они использовали стальные крике, лопаты и ведра, то один работник за час выкапывал, поднимал и переносил 750 кг известняковой породы. При работе с копиями древних инструментов, копалками из рога, лопатами из костей домашнего скота, деревянными ломами и корзинами из прутьев производительность труда была на две трети меньше.

Это соотношение современных и древних инструментов установили при работе с ними за краткий период. При наблюдении за весь период строительства это соотношение было гораздо более благоприятным для древних орудий, оно составляло 1,3:1,0. Копалки из рога, а также деревянные лопаты легко проникали в мел. Лопаты из костей животных были слишком узкими и поэтому непригодными для набирания земли. Но они весьма пригодились при сгребании меловой крошки в корзины. В одну корзину входило около 13,5 кг материала. Время, необходимое для строительства вала и рва, составляло 1543 часа. Из рва было выкопано около 114 куб. м земли и породы.

Указанные цифры приблизительны для определения времени, необходимого для строительства некоторых древних укрепленных поселений и городищ, и оно всегда останется приблизительным, даже в том случае, если будем исходить из результата, достигнутого с помощью древних инструментов. В действительности мы никогда не можем быть до конца уверенными в том, что нам известен именно тот способ применения орудий труда, каким его знали в древности.

Один из возможных и весьма эффективных способов зафиксировали недавно исследователи при строительстве насыпи из земли в современной Нигерии. Насыпь длиной 50 м, высотой 4 м, содержащая 800 кубометров земли и настолько широкая, что на ней могла быть сооружена дорога, была построена многими местными рабочими меньше чем за один день. Причем такой скорости им удалось достичь без переноса земли. В их распоряжении был единственный инструмент — мотыга. Ею они разрыхляли землю, а затем эта земля перемещалась дальше следующей шеренгой людей. Таким способом восемь и десять рядов строителей сгребали землю, одновременно перемещая ее, и создавали насыпь. Чтобы выполнить эту работу, хороши были и древние лопаты из Овертон-Дауна.

Как может понять читатель, подобными и многими другими секретами строительства могли владеть древние люди.

Насыпи и стены древних городищ из глины обычно прокладывались деревянным креплениям. Археологи обнаружили остатки деревянной конструкции на одном из английских городищ. Работа по реконструкции модели трехметрового отрезка вала с участием шести человек длилась всего час. Исходя из этого, экспериментаторы сделали вывод, что весь древний вал 60 мужчин могли построить за 16 дней. Сюда они не включили время, необходимое для заготовки дерева и земли.

А сейчас перенесемся в культовый центр индейцев майя — в Ушмаль в Мексике. Здесь мы убеждаемся в том, что даже строительство памятников гигантских масштабов было под силу древнему обществу. Культовые постройки этого ентра расположены на площади 1200х600 м и содержат 850 тысяч куб. м каменного и земляного заполнения. Культовый центр Ушмаль строился и функционировал на протяжении 250 лет.

Во время экспериментов в Ушмале тестировались в уменьшенном масштабе методы и техника, которые применяли древние строители: заготовка и транспортировка необходимого материала на стройку, каменотесные работы и возведение стен. Работы по реконструкции вели современные потомки древних майя. Рабочий день длился пять часов, согласно обычаям этих мест, с 6 до 11 часов, когда температура поднималась с утра от 30 до 43 градусов. Шестой час работы под палящим солнцем был бы неэффективным.

Землю копали лопатами, которые были в два с половиной раза более продуктивными, чем деревянные палки-копалки. Затем ее переносили два носильщика на расстояние от 50 до 100 м в 25 литровых сосудах. Каждый из них за день проходил 25 км. Первый переносил 4000 кг земли, а второй около 2300 кг. Во время заготовки известняка снова происходило соревнование между современными и древними инструментами, на этот раз железным ломом и колом из дерева твердой породы. Индейцы майя продемонстрировали невероятную производительность. За один пятичасовой рабочий день они добыли с помощью металлического лома с площади 30 кв. м 5000 кг камня, что в три раза превысило результаты, достигнутые деревянным ломом. Индейцы разбивали скальную породу на 25-килограммовые блоки, а добытый камень четыре носильщика уносили на расстояние 250–100 м. Каждый работал самостоятельно и за один день проходил около 20 км. Все четверо вместе перенесли свыше 2200 кг камня.

Постройки в Ушмале содержали 850 тысяч куб. м земляного и каменного заполнения весом 1,3 млн. т. Этот строительный материал можно было добыть на площади 7,5 млн. кв.м. Среднее расстояние транспортировки на стройку составляло 750 м. Этим путем один мужчина мог перенести за один день 0,5 т земли и камня.

Дальше тестировались каменотесные работы и возведение стен. Индеец майя в качестве каменщика смог построить кубический метр стены из 1400 кг камня и 400 кг раствора. Добыча составных частей раствора и гашение извести для 400 тысяч куб. м стен в Ушмале согласно тесту, потребовали бы около 0,5 млн. рабочих человеко-дней. Для скульптурных работ и облицовки 1 кв. м фасада из известняка одному человеку понадобилось бы три рабочих дня. В Ушмале было обработано 750 тысяч кВ. м площади фасадов, что составляло 2,5 млн рабочих дней каменотесов.

Общее количество рабочих дней, необходимое для добычи и транспортировки строительного материала, собственно строительства, выполнения каменотесных и скульптурных работ, составило, по подсчета, установленным на основании тестирования 7,5 млн человеко-дней.

Из этих тестов мы можем получить и другие данные, которые нам откроют многие тайны прошлого. Для этого достаточно иметь при себе карандаш, бумагу и простой карманный калькулятор.

Так, например, если нам известна площадь местности и способ пропитания, то мы можем определить количество населения, проживавшее на этой территории, а затем и длительность стройки. И наоборот, если нам известны сроки строительства, то мы можем определить количество работавших на ней и приблизительно установить площадь заселения. В условиях Чехословакии подобным способом можно было бы определить сроки строительства мощных укрепленных городищ древнейшего периода и эпохи Великой Моравии.

Попытаемся это сделать на примере Ушмаля. Площадь этого района говорит о том, что его сельское хозяйство могло обеспечить пропитание приблизительно 1200 семьям (т. е. 6 тысячам человек). Если бы каждая семья могла освободить для общественных работ одного взрослого человека на протяжении 40 рабочих дней ежегодно, то это составило бы 48–50 тысяч рабочих дней, что обеспечило бы необходимые 7,5 млн. рабочих человеко-дней в течение 150 лет. Но при более краткой и массовой концентрации рабочей силы (при удвоении годовой производительности на одну семью) в Ушмале можно было бы построить самую высокую ступенчатую пирамиду, для возведения которой нужно было около 650 тысяч рабочих дней, за семь лет.

Связующее вещество построек

Строители древнейших времен довольствовались для своих низких жилищ в большинстве случаев глиняным раствором. Известь употребляли уже в эпоху неолита, но только для побелки стен. Античные и средневековые строители употребляли огромное количество извести, ибо только известковый раствор (если не считать в совершенстве обработанные и идеально прилегающие друг к другу каменные квадры перуанских и других построек) позволял их великолепным проектам расти вверх и вширь.

Производство и применение извести основано на простых химических реакциях, которые стали известны довольно рано. Подходящим сырьем являются известняки и доломиты, сложенные из карбонатов. Путем обжига они превращаются в окислы, при этом выделяется углекислый газ. Тот, кто уверен в своих школьных знаниях по химии, может спокойно предолеть следующие абзацы.

Самым древним и простым способом производства извести было, очевидно, выжигание в костре. Эта производственная техника сохранилась наряду с более прогрессивными способами на протяжении всего средневековья. В период античности, когда известь стала очень важным и нужным сырьем, появились печи для обжига извести. Тип печи, существовавший в Древнем Риме, стал исходным в цепи развития печей, использовавшихся вплоть до XX века.

Печи по обжигу извести в римских провинциях имели в целом единую схему. В плане они были овальны, грушеобразны или круглые, размером 360х280 см при общей высоте 3–4 м. Нижняя часть печи была сужена встроенной стенкой толщиной около 50 см, которая ограничивала топку, открывавшуюся в пространство обслуживания каналом топки четырехугольного сечения (примерно 60х45 см, но также и 90х60 см). Топку от шахты отделял свод. Одна из таких римских провинциальных печей найдена была во время археологических раскопок также и на территории Чехословакии, у села Русовца возле Братиславы. В месте производства извести сосредоточено было обычно несколько печей. Как правило, они были расположены вблизи военного лагеря или поселения.

В Иверсхайме (ФРГ) археологи исследовали известкообжиговый центр с шестью печами II–III веков н. э. Печи были выдолблены в склоне горы, над ними, выше по склону, возведено здание, у которого проходила подхъездная дорога. По ней к печам подвозили шихту. У самих печей построены были кирпичные ниши для обслуживания. Такие объекты относятся к очень редким находкам. В этом районе археологи открыли уже четыре известкообжиговых центра, поставлявшие известь для Рейнской области в период рисского владычества. Дешевой и надежной транспортной артерией была река Эрфт. Известь отсюда, очевидно, вывозили даже на территорию современной Голландии.

Римские архитекторы Катон и Втрувий упоминают известь как важный строительный материал, но у них нет описания ни производства ее, ни технологии. Поэтому на многие вопросы пока ответить не удается. Решению их должен был способствовать эксперимент в Иверсхайме.

Печи в Иверсхайме были грушеобразной формы, длиной около 3 м. Высота печи была 4 м, нижнюю половину ее занимала топка, а верхнюю — шахта, заполнявшаяся сырьем. Эти две части отделены были друг от друга самонесущим сводом, который должен был выдерживать нагрузку 2500 кг доломита или известняка. Свод экспериментаторы построили из кусков доломита, которые тщательно укладывали на деревянную опалубку. Изготовление опалубки было трудным и долгим процессом. Но экспериментаторы установили, что после заполнения печи опалубку по частям можно было вынуть. После обжига ее опять можно было поставить под своды с находящейся на них шихтой. Таким образом печь можно было без риска разрушения свода разгрузить и вновь заполнить. Футеровку печи сделали из осадочной породы, обмазанной глиной. В центре находилось прямоугольное отверстие топки. Оно служило для зажигания огня, закладывания дров и закачивания воздуха.

Античные доломитовые каменоломни находились рядом. Здесь доломит добывали и экспериментаторы. Во дну печь помещалось 2500 кг шихты. В качестве топлива античные мастера использовали дерево. В древности здесь росли в основном ива и тополь, их древесину и использовали в качестве топлива, как показал анализ. Работа известкообжигового центра была серьезным вторжением в естественную среду, так как только одна печь ежедневно поглощала 10 куб. м дров.

На своды экспериментаторы насыпали доломит, а в топке сложили дрова. Через вход топки бросили горящий факел и привели в действие печь. Внутри печи поместили на различной высоте чугунные трубы с термодатчиками, данные которых переносились на соответствующий график. Кроме того, регулярно проводились анализы выходящих газов.

Спустя час температура в печи достигла 600 градусов. В первые сутки температура не превысила 800 градусов, вверх уходили испарения и газы, возникающие при высыхании свежей кладки и печи и обжигаемой породы. На второй день температура достигла 1050 градусов. Именно такая температура необходима для обжига породы, поэтому ее нужно было поддерживать до окончания всего процесса обжига. Это обеспечивали шесть человек, по двое в трех сменах, шесть ней. В целом израсходовали 60 куб. м дров. Температура выходящих газов (углекислый газ) достигала 600 градусов. Угарный газ не выделялся, так как процесс проходил без доступа воздуха. Через неделю углекислый газ уже не был обнаружен. Обжиг был, таким образом, закончен. После этого отверстие топки было заложено кусками породы и обмазано глиной, но вверху печь закрыли только глиной. В этом положении химическая реакция могла быть закончена. Весь этот процесс соответствовал данным археологии. Температура выходящих газов резко упала до 200 градусов, но после полной закупорки печи вновь поднялась до 320 градусов. С этого момента тепло равномерно распространялось по всему пространству печи. Через неделю температура всей шихты составляла 200 градусов. Затем отверстие топки расчистили, устранили также глиняную обкладку вверху. Спустя несколько часов температура извести стала такой же, как и окружающего воздуха. Только через три недели экспериментаторы смогли отдохнуть.

Гашение полученного продукта водой показало (спустя 15 минут он превращался в горячий порошковый гидрат), что опыт был удачным. Он показал, что древнеримским мастерам обжига достаточно было для загрузки печи и охлаждения шихты 6–7 дней. За два-три дня они могли освободить печь и загрузить ее вновь. Иверсхаймский обжиговый центр мог перерабатывать при эффективном чередовании циклов обжига и загрузки ежемесячно 200 т доломита. Экспериментаторы рассчитали, что у пяти печей в сравнении с четырьмя можно в течение 30 дней повысить при эффективном рабочем ритме количество шихт с 10 до 16, а у шести — до 19. В последнем случае производительность возрастала на 90 %. Если предположить, что здесь работало 10 печей, то иверсхаймский производственный центр мог ежемесячно производить 2000 т извести.

10. Передвижение и транспорт. Кто открыл Америку?

Давайте проделаем опыт. Снимем ворота амбара, которые достаточно хорошо имитируют древнеегипетские сани, поставим их на песок, а затем водрузим на них массивный легковой автомобиль, жену с ведром воды и станем тянуть. Если вам удастся сдвинуть этот груз хотя бы на 10 см, мне бы хотелось увидеть это собственными глазами.

Людвик Соучек

Сухопутные перевозки

Жизнь — это движение. С этим утверждением, без сомнения, согласились бы все охотники и собиратели. Для того чтобы найти какую-либо пищу, им приходилось пройти добрых пару километров, а если они перебирались на новую стоянку, то нужно было еще и нести на себе все свои пожитки. Женщины носили их в корзинах и шкурах на спине, на голове и вдвоем на палках. По крайне мере так поступают некоторые современные охотники и собиратели. Вряд ли их палеолитические и мезолитические коллеги были более галантны по отношению к своим женщинам. Ведь они, надо признать, были постоянно начеку, готовые к охоте или к бою.

Транспортировка добычи, конечно, не обошлась без примитивной буксировки. Палеолитических находок, которые бы доказали это, у нас почти нет, но как же все-таки дотащить в лагерь убитое крупное животное, например мамонта? Зимой для перевозки грузов люди эпохи мезолита применяли деревянные сани. Самые древние сани, относящиеся к седьмому-шестому тысячелетиям до н. э., найдены на стоянке у Онежского озера (Висский торфиняк-1) и в нескольких местах в Финляндии. В период неолита уже было известно несколько типов саней, в которые запрягали также животных. В эпоху раннего железа в Швеции ездили на легких санях, которые были похожи на современные. Жители Крайнего Севера очень рано оценили достоинства лыж. Об их популярности и значении говорят лыжи из стоянки у Онежского озера, украшенные на кончике головкой лося, их частые изображения на скандинавских и карельских наскальных рисунках эпохи неолита и бронзы.

Для переходов охотники выбирали естественные тропы, которые вели через долины, ущелья и броды. От них не намного отличались и первые дальние дороги, предназначенные для торговли. По одной из них, названной янтарной, со времен ранней бронзы переправляли янтарь (излюбленное сырье в производстве украшений) от Балтийского моря против течения Эльбы, Заале, через Дунай к перевалу Бреннер и долиной реки По к Адриатическому морю. Искусственные дороги строили только первые земледельцы из гравия, валунов или стволов дерева в своих поселениях. Дорогами вне поселений по-прежнему оставались естественные тропы. Но кое-где, например, в Англии, с конца четвертого тысячелетия до н. э., а позже в Дании. Северной Голландии и Германии строили гатевые дороги из кругляка длиной в несколько километров. Иногда эти дороги имели опоры из балок и соединяли между собой села, а последние — с полями и с пастбищами. Строительство более совершенных дорог связано с развитием гужевого транспорта. Настоящие дороги и мосты, предназначавшиеся для торговых перевозок и передвижения войск, строили древние цивилизации.

В конце четвертого тысячелетия до н. э. по таким дорогам траспортировали камень из каменоломен древние египтяне. Немного позже, во второй половине второго тысячелетия до н. э., подобные дороги появились на Крите и Европейском континенте, в Арголиде (Греция); в Двуречье и Индии для замазывания щелей каменных дорог употребляли вещество, которое применяется и в настоящее время — битум.

Воз, сначала четырехколесный, а потом двухколесный (с цельными колесами), появился в четвертом тысячелетии до н. э. в Двуречье. В конце третьего тысячелетия до н. э. здесь было изобретено колесо с ободом, которое позволяло лучше маневрировать, в особенности военным колесницам. В Подунавье воз появился в период энеолита. Тяглом служила, очевидно, пара животных, запряженных в ярмо, закрепленное на конце дышла. В Америке же, несмотря на то, что принцип колеса был там известен, практическое использование воза ввели только европейские колонисты. Гораздо меньше известно, что в такой сверхтехнизированной стране, как современная Япония, колесо появилось только в 1868 году.

Люди эпохи бронзы начали использовать при транспортировке лошадей, что имело, бесспорно, большое влияние на ускорение и улучшение перевозок, хотя и не такое огромное, как может показаться на первый взгляд. Конь в тяге в 15 раз производительнее человека, однако это преимущество проявилось только в X веке (в Китае на тысячу лет раньше) с применением современного способа запрягивания в хомут.

До этого, как свидетельствуют все древние изображения, способ упряжки препятствовал полному использованию силы лошади. Рабочий конь был привязан к дышлу с помощью нашейника, который при тяге сжимал дыхательные пути, что затрудняло ему дыхание. Он реагировал на это напряжением шейных мышц, откидывал голову и напрягал шею.

Такое положение на древних изображениях длительное время считалось художественной условностью. Но путем эксперимента было доказано, что в действительности у животных возникали трудности в дыхании, когда тяга достигала полутонны.

Многочисленные эксперименты были проведены с польскими легкими лошадьми типа тарпан лесной и степной, строение которых близко средневековым лошадям. Парная упряжка преодолела 567 км различных дорог с грузом свыше 600 кг за 12 дней. На один день приходилось свыше 40 км при средней скорости почти 7 м в час.

Перевозки по воде

Доисторический человек отважился покинуть сушу и отправиться в плавание по воде уже в эпоху палеолита. Хотя палеолитические средства плавания не сохранились, тем не менее, не учитывая их, мы не можем объяснить идентичность предметов, которые оставили неандертальцы на берегах Гибралтарского пролива, при заселении Сицилии, Австралии или Новой Зеландии. Каждому из нас известно, что плавать можно на стволе дерева, плоту или на других примитивных средствах из коры, связок трав или камыша. Люди эпохи мезолита вынуждены были в больше мере, чем палеолитические охотники, добывать себе пропитание из рек, озер и морей, а поэтому изготовляли настоящие суда, выдалбливая их из цельного ствола дерева (так называемые monoxyl) — долбленки или из легкого деревянного каркаса, обтянутого обработанной кожей. Первый тип нам известен по находкам в Голландии, Англии, второй — по рисункам на скалах Скандинавии эпохи бронзы.

Два участника советской ангарской экспедиции с помощью нефритового и медного долот за десять дней изготовили четырехметровую долбленку из ствола сосны, включая два весла. На воде она был устойчивой, а во время гребли экипажа из двух человек двигалась довольно быстро. В ней могли разместиться 5 человек. Надежность ее можно объяснить массивностью. Стенки и дно долбленки имели толщину 5 см.

Весельную кожаную лодку изготовил, руководствуясь рисунком из Остфольда в Норвегии, опытный корабельный плотник. При это он пользовался лишь топором, теслом и ножом. Каркас длиной 7 м, шириной 1 м изготовил из ольхи и липы за 200 часов. Затем экспериментаторы обтянули каркас восемью бычьими кожами и испытали судно на море. Экипаж из шести человек с грузом 600 кг греб со скоростью трех узлов в час. Несмотря на то, что расстояние между палубой и ватерлинией составляло всего 30 см, судно было достаточно остойчивым. Причаливали на галечном берегу также довольно легко. Следует подчеркнуть, что плавание проходило при хорошей погоде.

Долбленки длиной до 15 м сохранились на некоторых европейских реках вплоть до Нового времени. С помощью кожаных весельных лодок, как показал эксперимент, можно было колонизировать ближайшие острова Северо-Западной Европы. Но количество населения увеличивалось, и в некоторых приморских странах появляется его избыток, возникает проблема обеспечения пропитания (Восточное Средиземноморье, Скандинавия в период викингов, Океания), поэтому нужно было осваивать другие, иногда весьма отдаленные земли. Нужно было перевозить товары и сырье, которых в других местах не хватало, а также переправлять воинов. Новые задачи могли быть решены только с помощью больших и быстрых судов. На волнах месопотамских рек, Персидского залива, Красного и Средиземного морей уже в четвертом тысячелетии до н. э. появились первые парусники. Египтяне плавали по Нилу на больших парусных судах. Мощные весельные суда обслуживали торговые пути Восточного Средиземноморья. Колонизация тихоокеанских островов требовала не только хороших судов, но и знаний навигации. Некоторые индейские племена, в особенности инки, были хорошими мореплавателями и на своих бальсовых плотах с парусами покрывали большие расстояния.

В плавании доисторических и античных моряков и рыбаков по рекам и морям, если их пути проходили недалеко от берега и родной земли, никто из исследователей не сомневался. В то же время письменным сообщениям или гипотезам о плавании древних людей в открытом море почти никто не верил. Трудно представить себе, чтобы какое-либо судно древности могло преодолеть все опасности, которые его ожидали в океане, и выдержать длительное путешествие. Так, сообщение Эратосфена о древних египтянах, доплывших на своих судах из папируса до Индии и Цейлона, считалось неправдоподобным, мифическим. Нереальной считалась также гипотеза о колонизации Полинезии жителями Южной Америки, основанная на многочисленных доказательствах сходства культуры обоих регионов. Предположение о преодолении Атлантического океана и открытии Северной Америки моряками античного мира считалось абсурдом. А о том, что риландские монах в VI веке проплыли вблизи Северного Ледовитого океана в кожаной лодке и пристали где-то на острове Ньюфаунленд, никто не хотел даже слышать. Всех тех, кто верил подобным сообщениям и гипотезам, считали мечтателями и фантазерами. Но только до той поры, пока на морских волнах не стали покачиваться рядом с могучими трансокеанскими судами с двигателями мощностью в многие тысячи лошадиных сил модели древних судов с экспериментаторами на борту.

Серию этих опытов начал в 1947 году норвежский исследователь Тур Хейердал известной экспедицией на «Кон-Тики», во время которой он проверял гипотезу о возможности колонизации части Полинезии жителями Южной Америки. Экипаж расположился на перуанском плоту (предполагалось, что он представляет собой копию древнеинкского океанского плота) длиной 14 м, шириной 5 м, связанном из девяти бальсовых стволов. Рулевое весло и прямоугольный парус 5х6 м должны были обеспечить путь вперед. Почти все, кто видел этот плот в перуанском порту Кальяо, считали, что он никогда не достигнет своей цели, более того, он будет погребен под первой же большой волной. Вопреки мнению скептиков экспериментаторы проплыли за 45 дней расстояние свыше 6400 км и удачно пристали на одном из тихоокеанских островов. Результаты опыта, конечно, не дали доказательства того, что Полинезия была заселена из Южной Америки, но они показали, что южноамериканский бальсовый плот мог плыть достаточно долго в открытом океане и что морские течения и ветры для такого плавания были благоприятны. Эксперимент свидетельствовал о том, что путь в одном направлении был возможнее, но плавание обратно, позволяющее доставку колонистов домой, было, по всей вероятности, нереально.

Путешествие Хейердала через Тихий океан побудило к действию других смельчаков. В 1974 году испанский капитан Витал Альзар предпринял путешествие на бальсовом плоту из Эквадора через Тихий океан. Он достиг Австралии и потерпел курение на рифах в ста километрах севернее Брисбена. За полгода он проплыл в общей сложности 13700 км. Тем самым он вновь доказал, что большие тихоокеанские архипелаги были достижимы для мореплавателей из Южной Америки.

Кто открыл Америку? Вы, конечно, без колебаний ответите: «Ну кто же иной, как не Христофор Колумб». И будете правы, ибо для европейцев Нового времени Америку открыл славный генуэзский мореплаватель. Но был ли он первым европейцем, ступившим на землю Нового Света? В настоящее время уже мало кто сомневается в том, что тысячу лет назад Северную Америку посетили викинги из Норвегии. И кто знает, не опередили ли их на четыреста лет ирландские монахи, а тех в свою очередь на полторы тысячи лет моряки античной цивилизации Средиземноморья! Именно последняя гипотеза считается маловероятной, но некоторые ученые утверждают, что с 400 года до н. э. между Средиземноморьем и Америкой существовали оживленные морские связи.

В 1969 году Центральную Атлантику попытался переплыть не кто иной, как Тур Хейердал. Он решил таким образом проверить гипотезу о раннем открытии Американского континента древними (прежде всего египетскими) мореплавателями. Судно древнеегипетского типа, названное «Ра», длиной 14 м, шириной 4,5 м было построено в соответствии с древними рисунками и сохранившимися моделями. Его корпус состоял из двухсот тысяч стеблей папируса. Судно имело палубу, парус и руль. Вес его без пищевых запасов и экипажа из семи человек составлял 12 т. Экспедиция отправилась из марокканского порта Сафи. Спустя 56 дней, проплыв 4300 км, после многих трудностей экипаж вынужден был покинуть судно. «Ра» начал распадаться, так как порвались веревки, державшие связки камыша. Трудно обретенный опыт Тур Хейердал использовал при конструировании следующего камышового судна — «Ра-II», которое построили индейцы, проживающие у озера Титикака. Оно было на два метра короче, чем первое, но имело на одну треть больше тростин. Экспедиция повторила свой маршрут из того же марокканского порта и за тот же период, что и во время первого плавания, высадилась на острове Барбадос, на этот раз удачно.

Плавание 17 ирландских монахов под руководством аббата Бреднада в кожаной лодке в VI веке закончилось, согласно ирландским сагам X века, после семилетних приключений где-то на восточном побережье Американского континента. Согласно реконструкции, трасса ирландских монахов проходила из Ирландии через Исландию на остров Ньюфаундленд. Это значит, что ирландские монахи узнали дыхание Северного Ледовитого океана с его ледовыми полями, айсбергами и метелями. И вот в таких условиях должна была плыть деревянная скорлупка, обтянутая кожей. Ко многому мы уже привыкли после плаваний Хейердала, но такое, согласитесь сами, выше всякой фантазии. Но британский историк Тимоти Северин повторил плавание Брендана. Он построил модель судна по типу средневековых ирландских лодок, которое назвал «Брендан». Деревянный каркас, сделанный из ясеня, длиной 11 м и шириной 2,5 м был обтянут 50 кусками выделанной бычьей кожи, сшитой толстой льняной ниткой ручной пряжи. Каркас состоял из ясеневых ребер, соединенных с продольными планками кожаными ремнями, длина которых в общей сложности составляла 3,5 м. Два четырехугольных паруса также были копиями средневековых образцов и позволяли лодке плыть по ветру под углом 90 градусов. После загрузки и вступления на борт пяти членов экипажа бор лодки выступал над уровнем моря только на 40 см. Свое плавание британские исследователи начали в мае 1967 года. Отойдя от юго-западного побережья Ирландии, они плыли вдоль островов у побережья Ирландии и Шотландии, затем мимо Фарерских островов и спустя два месяца прибыли в Исландию, где зимовали до мая следующего года. В июне 1977 года за три с четвертью месяца чистого времени, проплыв 4700 км в тумане, льдах и метелях, они высадились на берегу острова Пикфорда. Успешное путешествие дало новые, удивительные результаты. Чем дальше плыла экспедиция Северина, тем яснее становилось, что современные инструменты и материалы едва ли могут конкурировать с репликами средневековых. Мешки и упаковка из пластических материалов лопались и пропускали воду, металлические инструменты и детали, несмотря на консервацию, ржавели и ломались. Поэтому их заменяли деревом, кожей и льняными тканями. Оболочка же корпус лодки толщиной 6 мм от соприкосновения с морской водой постепенно крепла, стягивалась и не пропустила ни капли воды.

Поэтому можно с уверенностью сказать, что норвежские и датские викинги во время своих серных походов уже следовали по стопам ирландских монахов. В конце IXвека под водительством Эйрика Рыжего викинги поселились в Гренландии. Нельзя сказать определенно, побывал ли исландский викинг Бьярни Херьюлфсон в Ньюфаундлунде, Лабрадоре и Баффиновой Земле. Однако считается весьма правдоподобным, что сын Эйрика, Лейф Эйриксон, открыл восточно-американское побережье, которое в сагах именуется Винландом — «Винной землей» (современная Новая Шотланди), и остров Ньюфаундленд. В 1002 году исландский викинг Турфинн Турдарссон, прозванный Карлсефни, посетил Винланд, Лабрадор и канадский Нью-Брансуик. Там он перезимовал и столкнулся с индейцами. После этого колонизация Америки викингами была прекращена. Но еще в середине XIVвека в Винланд отправился норвежец Поуль Кнутсон. Он достиг южной оконечности озера Виннипег, где и погиб. Викинги на своих быстрых судах проникали с VIII по XI век на юг. Опустошая европейское побережье. Они стали кошмаром для жителей приморских областей Англии, Германии, Франция и Средиземноморья. По Волге и Днепру они проникли в Киевскую Русь и Византию. Их искусство мореплавания подтвердили также попытки переплыть Атлантический океан по предполагаемым трассам викингов и согласно карте Винланда.

Искусству мореплавания викингов не уступает, по всей видимости, мастерство древних полинезийцев. Следует учесть, что традиционный способ мореплавания сохранился в Полинезии до сегодняшних дней, так что мы можем сами убедиться в том, как местные кормчие точно определяют местонахождение судна и направление дальнейшего плавания в открытом океане без каких-либо инструментов, только путем наблюдения за солнцем, звездами, ветром, морскими течениями, полетом птиц, формой облаков, волнением моря. Многие исследователи полагали, что древние полинезийцы в I–XIV веках предпринимали только случайные путешествия, притом плавали только в одном направлении, целенаправленное же исследование и колонизация цепочки островов (острова Полинезии растянуты в длину более чем на 3000 км) было им не под силу. О полинезийских судах говорилось, что управлять ими против ветра и во время волнения невозможно. Считалось также, что полинезийские навигаторы не умели установить местонахождение отдельных островов и что течения и ветры были неблагоприятны для таких плаваний. Однако знатоки полинезийского искусства мореплавания утверждали обратное и подготовили ряд экспериментов, которые должны были опровергнуть сомнения противников.

Самой удобной формой морского судна считали двойное каноэ с парусом, изображение которого встречается на гавайских наскальных рисунках. По сохранившимся сообщениям, гавайский тип каноэ был длиной до 20 м и на его борту размешалось 80 человек. Оба корпуса каноэ соединялись поперченными жердями, покрытыми дощатой палубой, где размещались гребцы. На одной или двух мачтах были установлены треугольные паруса. На корме установлено рулевое весло. На уменьшенных моделях, а затем и на моделях в натуральную величину тестировали в прибрежных водах прежде всего технические и маневренные способности этого судна. При этом было установлено, что оно может плыть при умеренном ветре: по ветру со скоростью восьми узлов, при боковом ветре под углом 90 градусов со скоростью шести узлов. Но что самое главное — это судно могло плыть со скоростью 4–5 узлов под углом 75 град. и против ветра. Получив столь удовлетворительные результаты, на борт двойного каноэ длиной 18 м с двумя треугольными парусами вступил экипаж из 17 человек. На палубу поместили еще припасы, домашних животных и растения (коксы, сладкий картофель, корни сахарного тростника и др.), которые когда-то древние полинезийцы распространили во время своих исследовательских и колонизационных плаваний на безлюдных тихоокеанских островах. В начале мая 1976 года каноэ вышло из Гонолулу в направлении Таити без навигационных приборов, полагаясь только на опыт местного кормчего. Географическую широту он определял по высоте положения Полярной звезды, установленной по расположению звезды между указательным и большим пальцем вытянутой руки. Как было установлено позже, кормчий ошибся всего лишь на 1,5 град. Географическую долготу он установил, вглядываясь в воду, убегающую вдоль корпуса судна. Появление определенных птиц означало, что судно находится от земли не дальше 50 км.

При попутном ветре судно за день проходило свыше 200 км., во время штиля — меньше половины. Гребля при этом помогла бы мало. Во всяком случае расход энергии был бы гораздо большем, чем увеличение скорости. Спустя месяц каноэ достигло Таити, пройдя путь 5000 км. Все растения и животные были живыми доставлены на Таити. Экспериментаторы доказали, что древние полинезийцы на сдвоенных каноэ могли преодолевать просторы Тихого океана без гребли, только с помощью парусов и что их навигационное искусство позволяло целенаправленно плавать на большие расстояния туда и обратно.

Со времени первой океанской экспедиции Хейердала в 1947 году морские просторы буквально кишат экспериментальными судами. Недавно в английском порту Портсмут был спущен на воду корабль Одиссея, изготовленный по рисунку на вазе V века до н. э. Плавание на нем показало, что Одиссей мог действительно уйти на этом корабле от предательских сирен, поскольку он был быстрым и легко управляемым. После этого построена была копия «Золотой лани» Фрэнсиса Дрейка, на которой он в 1577–1580 годах осуществил кругосветное плавание. Это судно также выдержало испытание. Наш перечень трансокеанских плаваний на копиях древних судов завершает тот, кто их начинал, а именно Тур Хейердал. В 1978 году на модели папирусного судна шумеров он проделал путь из Ирака вокруг Омана, Пакистана и Сокотры в Джибути в Африке. Тем самым он доказал, что сообщения Эратосфена не выдумка и что морские контакты между древними цивилизациями Ближнего Востока, Египта и Индии, вполне вероятно, могли существовать.

Воздушный транспорт

«Первый в истории полет был осуществлен в Париже в 1783 году, когда аптекарь Ж.Ф. Пилатр де Розье и маркиз д’Арлан пролетели в монгольфьере (шаре, наполненном горячим воздухом) расстояние 10 км. Воздухоплаватели пробыли в воздухе 25 минут». Так или почти так написано во многих учебниках или научных словарях. Но может быть, за тысячу километров от Парижа, в местах, которые многие называют самой большой иллюстрированной книгой мира, другие смельчаки взирали на землю с высоты птичьего полета на несколько сот лет раньше. Это могло случиться между современными городами Пальпа и Наска в западном предгорье Перуанских Анд, где на расстоянии 50 км и на площади около 1000 кв. км обнаружены древние, врезанные в твердую почву геометрические и другие фигуры стометровой величины и линии, тянущиеся с удивительной точностью через горы и долины на несколько километров. Некоторые фигуры целиком можно увидеть только с большой высоты. С этим местом связано очень много загадок. Поэтому пусть нашим первым гидом здесь будет Эрих фон Дэникен, автор «Воспоминания о будущем» и крупнейший специалист по расшифровке всяческих тайн и загадок.

«Шестидесятикилометровая равнина возле Наско вызывает у нас, особенно при взгляде с самолета, определенно представление аэродрома. А почему бы и нет? Конечно, ни один серьезный археолог не допускает и мысли о посещении инопланетянами нашей Земли. Рассудительный человек не станет себя подвергать опасности быть осмеянным, высказав смелое, хотя и вполне возможное предположение. Исследование, направленное к познанию, возможно только в том случае, если найден предмет, предназначенный к исследованию. Как только это произойдет, камешек будут шлифовать и полировать до тех пор, пока — о чудо! — он с ювелирной точностью не подойдет к уже существующей мозаике. Ведь научная археология не допускает, чтобы народы доинкской эпохи знали измерительную технику. А предположение, что в древности могли появиться самолеты, она, естественно, отвергает как бессмысленную болтовню. Для чего же, собственно, служили ряды камней в Наско? Мы предполагаем, что сначала сделаны были модель или чертеж, который затем с помощью координатной сетки был переведен в гигантские размеры. Возможно также, что эти фигуры были построены по указаниям, передаваемым с самолета. В настоящее время нельзя определенно сказать, была ли равнина возле Наско когда-то аэродромом. Изделий из железа мы, конечно, здесь не найдем. Но неужели столь безрассудно предположение о том, что ряды камней были сложены для того, чтобы показать богам: «Приземляйтесь здесь! Мы все подготовили так, как вы хотели»…»

В книге «Назад к звездам», которая последовала за бестселлером «Воспоминания о будущем», предположение Дэникена о том, что произошло на плато возле Наска, превратилось почти в уверенность.

«Вблизи городка Наско, на безлюдной равнине, когда-то давным-давно приземлились разумные существа из чужих миров и создали здесь импровизированную взлетно-посадочную площадку для своих космических кораблей, которые должны были оперировать вблизи Земли. На совершенно плоской площадке подготовили две полосы. Или покрыли посадочные площадки неизвестным нам материалом? Космонавты выполнили свою задачу и улетели назад к своим планетам. В этой области жили доинкские племена, которые с удивлением наблюдали за работой очень симпатичных чужих существ и страстно желали, чтобы эти «боги» вернулись. Они ждали многие годы, а когда их мечты не исполнились, они начали по примеру «богов» проводить новые линии. Так возникли фигурные дополнения к обеим взлетно-посадочным полосам космонавтов. Но «боги» все же не возвращались. Какую ошибку допустили земляне? Почему разгневались «небесные» пришельцы? Один из жрецов вспомнил, что «боги» прилетели из звезд, и поэтому посоветовал своему народу, чтобы сигнальные полосы были ориентированы на звезды. Работа возобновилась. Так возникли фигуры и полосы, которые ориентированы были на далекую родину космонавтов».

Археологи, длительное время работающие в этом районе, объясняют смысл рисунков куда прозаичнее, чем Дэникен, который считает их одним из элементов, образующих мозаику его теории о пришельцах из космоса. Археологи заметили, что некоторые линии взаимосвязаны с различными астрономическими явлениями.

Например, в день летнего солнцестояния солнце заходит прямо в продолжение одной из полос. А поскольку здешние земледельцы зависели от повторявшихся паводков, то археологи считают, что система линий, или полос, представляет собой огромный сельскохозяйственный календарь, который позволял вести наблюдение меняющихся точек солнечных и лунных восходов и заходов и предсказывать метеорологические изменения, важные для сельскохозяйственных работ. Фигурные изображения могут быть символическим выражением звездного неба.

Но остается еще вопрос: как и кто эти рисунки создал? Ученые полагают, что их создали индейцы культуры Наска, которая процветала здесь в последние века до нашей эры, то есть задолго до появления там инков. Фигуры и лини создавали следующим образом: выкапывали в твердом железистом грунте желобки, на дне которых был желтый слой, который резко контрастировал с верхним слоем. Труднее объяснить проблему сохранения строителями высокой точности линий на такой огромной площади.

Индейцы, очевидно, сначала сделали на небольшой площадке обозримый эскиз, а потом в многократно увеличенном масштабе переносили с помощью шнуров и колышков прямо в поле (один из найденных колышков был датирован с помощью радиоуглеродного метода началом VI века). Длинные линии вымеряли вехами. Тем не менее, создание некоторых фигур кажется весьма затруднительным без указаний со значительной высоты, смысл других становится понятным только с птичьего полета. Неужели Дэникен в этом случае прав?

Среди вещей из захоронений культуры Наско, которые свидетельствуют о том, что индейцы были весьма искусными ткачами и гончарами, археологи нашли керамический сосуд со схематическим изображением предмета, который с очень малой долей вероятности может быть устройством для воздухоплавания.

Гипотеза археологов неожиданно получила подтверждение на другом конце земного шара. В одном из португальских архивов найдены были записи о том, что уже в 1709 году иезуитский миссионер Бартоломеу демонстрировал в Лиссабоне модель шара, которым будто бы пользовались перуанские индейцы. Шар наполнялся воздухом, нагреваемым древесным углем в сосуде, размещенном под шаром.

Экспериментаторы решили проверить это сообщение. По рисунку, обнаруженному на упоминавшемся сосуде из захоронения, и копии индейской ткани построили модель шара диаметром 28 м. Корзина из камыша и веревок также сделана была по индейским образцам. Модель шара с двумя воздухоплавателями поднялась на высоту 200 м за полминуты. Но резкий порыв ветра свалил шар на землю, к счастью, экипаж не пострадал. Во время следующего полета воздухоплаватели достигли высоты 400 м и через 20 минут, пролетев 4 км, удачно приземлились.

Перевозки и подъем крупногабаритных предметов

Мы без колебаний признаем, что некоторые достижения наших древних предков в сфере транспортировки вызывают удивление их способностями и смелостью. Но с другой стороны, их достижения не выходят за рамки наших представлений о возможностях человека. Иначе обстоит дело в случаях транспортировки исполинских каменных блоков, статуй и обелисков, которые начали возводить различные древние цивилизации, достигнувшие земледельческой ступени развития.

На некоторых мегалитических («мегал» — большой, «литос» — камень) могилах и постройках есть каменные блоки весом свыше 100 т. Самый крупный менгир (название происходит из древнекельтского языка: «мен» — камень, «гир» — длинный) Бриз во Франции весит 382 т. Монолиты в Эвбюри в Англии весят 40 т, а некоторые монолиты в Стонендже весят столько же. Но самым гигантским является древний незаконченный гранитный обелиск в Асуане высотой 42 м и весом 1168 т, который до сих пор лежит в каменоломне. Это вес товарного состава из тридцати вагонов, каждый из которых весит 4 т. Каждый из колоссов Мемнона на плоскогорье у Фив весит 1000 т. Западная сторона древнеримского храма в Баальбеке покоится на трилите — конструкции, составленной из двух вертикальных монолитов и горизонтального перекрытия. Каждый из этих монолитов весит 800 т, и вырублены они в каменоломне на расстоянии одного километра от храма.

Следующие впечатляющие примеры мы найдем в Новом Свете. Например, в Юго-Восточной Мексике находятся колоссальные базальтовые головы, памятники культуры ольмеков первого тысячелетия до н. э. Сюда относятся и многочисленные андезитовые скульптуры ранней фазы (II век до н. э.) в Теотиуакане в Мексике. Здесь находится самая большая каменная скульптура Нового Света — 217-тонная «Idolo de Coatlinchian». Многогранные камни весом 300 т, из которых сложен стены крепости инков Саксагуаман в Куско и крепости Оллантайтамбо в Перу, поражают точностью шлифовки мест соединения. Самые крупные скульптуры острова Пасхи весят 60 т и привезены были на место установки из каменоломни, отдаленной до десяти километров.

Потомки с удивлением взирали на этих колоссов и не хотели верить, что они созданы человеческими руками. Пытаясь объяснить их происхождение, они придумывали различные фантастические рассказы и легенды. Например, датский хронист Саксон Грамматик (около 1200 года) высказывал сомнения в том, что огромные камни могли передвигать люди нормального роста. «О том, что Данию в древности населяли гиганты, свидетельствуют огромные камни на старых могилах. Если кто-нибудь в этом сомневается, пусть посмотрит на вершины холмов и скажет, знает ли он, какими были люди, вынесшие такой огромный груз». Считалось также, что мегалиты были созданы сказочными существами. Возникновение мегалитических памятников связывалось также с предположением о наличии у высшей кельтской прослойки — жрецов и друидов — высоких технических знаний, позже забытых. И наконец, возникло также совсем уже фантастическое поверье, что большие каменные монолиты попали на место их нынешнего расположения по собственной воле, так как они обладают таинственной способностью передвигаться сами. Это поверье, распространенное в Европе, Полинезии и других местах, вызвало появление названия каменных блоков в Перу, которые находятся на середине пути между каменоломней и местом их назначения, «piedras cansadas», что по-испански означает «уставшие камин».

И в наше время есть люди, готовые поверить в мифы. Только гигантов заменили сверхразумные космонавты. Это происходит, очевидно, потому, что даже в настоящее время, при господстве пара, электричества и атомной энергии, транспортировка некоторых колоссов вызвала бы определенные трудности. Кое-кто не может себе даже представить, что было время, когда человек, не имея моторов, использовал наклонные плоскости, рычаги, применял средства, уменьшающие трение, но прежде всего использовал собственную силу. И что прежде, чем человек начал управлять какой-либо машиной, был, собственно машиной сам. Еще сто лет назад 15 % всей потреблявшейся в мире энергии давал исключительно человеческий труд. В настоящее время доля человеческого труда составляет менее 1 % и с каждым днем становится все меньше.

Следующие страницы адресованы тем, кто все еще сомневается в том, что доисторический человек и люди древних цивилизаций не могли перевозить огромные каменные монументы с помощью простых и доступных им средств.

Источники, которые позволят нам выяснить способы и виды транспортировки в древности, можно разделить на несколько групп.

В первую очередь это сами каменные монументы. Особую ценность для определения техники транспортировки представляют именно не довезенные или оставленные на дороге каменные гиганты. Всегда легче объяснить и расшифровать что-то неоконченное, так как на нем остались следы «динамики» рабочего процесса, следы незаретушированные, как на законченном произведении.

В тот период, когда на Ближнем Востоке транспортировались эти монументы, в Древнем Египте и Двуречье возникли многочисленные изображения таких массовых работ. Мы видим на них статуи и обелиски на санях, которые тянет множество людей. Иногда эти монументы везут на речных судах. Египетские и восточно-средиземноморские изображения такого рода работ сопровождаются надписями о количестве работавших или рабов и разных обстоятельствах, связанных с этим событием.

Перевозки по воде всегда считались выгодными и использовались древними группами людей мегалитической культуры. Во время таких акций совершенствовалась техническая изобретательность в самой прогрессивной форме. Например, для перевозки известных обелисков XVIII и XIX династий из каменоломни в Асуане по Нилу в Луксор были сконструированы самые крупные для того времени суда. Перевозку хорошо закрепленных каменных колоссов на судах документируют также изображения эпохи V династии, правившей 4400 лет назад.

Большой интерес представляет способ погрузки монолитов на судно. Суда, которые приплыли по специально вырытому каналу из Нила к грузу, сначала засыпали землей (в Египте скорее всего песком) до уровня берега и перетащили на них монолит. Затем песок из судов и прилегающей части канала устраняли, и груз отправлялся в путь. Существовал и другой способ погрузки. Подготовленный обелиск располагали над каналом таким образом, что концами он опирался на противоположные берега (в этом случае значительно возрастает внутреннее напряжение каменного материала и такой монолит должен быть достаточно мощным и тяжелым, чтобы камень не дал трещину). Под него подводили судно с балластом камней. Последние затем выбрасывали, и судно принимало на свою палубу обелиск.

На одном из древнеегипетских рельефов изображена перевозка алебастровой скульптуры Джехутихотепа весом около 60 т. Относящаяся к периоду XII династии. На рельефе, обнаруженном в его гробнице в Эль-Берше, изображено несколько интересных технических деталей. Скульптура привязана к деревянным саням, которые тянут с помощью канатов. Рабочий ритм определяет мужчина, стоящий на коленях статуи. Его приказы усиливаются ударами деревянных колотушек в руках мужчины, сидящего под ним. Третий мужчина на санях льет воду впереди саней, чтобы уменьшить под ними трение. Воду подносят три носильщика. Сзади идут три надсмотрщика с палками, 12 запасных работников и 6 групп воинов по 10 человек в каждой с бичами и палками в руках. Всего здесь изображено 174 человека, из которых, как это обычно бывает, только 99 активно работающих, остальные их только подгоняют, притом самым безжалостным способом. Девяноста девяти мужчин для перевозки шестидесятитонной статуи, конечно, мало (на основании данных, которые мы приведем в дальнейшем, вы можете сделать сравнение). Но эту неточность можно вменить в вину художнику. Изображать всех перевозящих статую было бы слишком сложным делом.

Другой источник информации можно использовать и сейчас, наблюдая примитивную технику местного населения некоторых районов Южной и Юго-Восточной Азии, Мадагаскара, Океании. И сейчас человек может без всякого современного технического опыта решать весьма трудные задачи. Такое наблюдение весьма поучительно, хотя сейчас местное население в указанных районах не занимается перевозкой таких огромных мегалитов, как это было в древней Мексике, Перу, Египте или доисторической Европе. (Следует также отметить, что уровень их каменотесных работ с эстетической точки зрения нельзя сравнивать с результатами, достигнутыми древними культурами).

Жители индонезийского острова Сумба ставя на могилах своих предков многотонные памятники. Блок весом 11 т. Помещенный на тяжелые деревянные сани, два дня тянули на расстояние трех километров 525 мужчин. На высоту блоки поднимали по наклонной насыпи из глины, которую затем разрушали. Такие работы иногда растягиваются на несколько лет, так как невозможно обеспечить на весь период строительства пропитание для такого количества людей.

Нам кажется, что на своем пути к признанию больших возможностей древних цивилизаций не следует забывать и о наследи тех, кто ближе нашему пониманию во временном и культурном отношениях. Так, в течение трех веков, прошедших с 1050 по 1350 год, во Франции добыто было несколько миллионов тонн камня для строительства 80 кафедральных соборов, 500 больших церквей и нескольких десятков тысяч приходских. За эти три столетия во Франции использовано было для строительства больше камня, чем в Древнем Египте в течение любого периода его истории, притом одна только пирамида Хеопса содержит около 6 млн. т каменных блоков.

Фундаменты больших соборов уходят на десятиметровую глубину, что соответствует средней глубине Парижского метро, а в нескольких случаях образуют каменную массу весьма внушительного объема — она почти равна видимой части над землей. Площадь собора в Амьене — 7700 кв. м — позволяла всем жителям города одновременно (около 10 тыс.) участвовать в богослужении. Высота его нефа и башен также весьма примечательна. Под сводами кафедрального собора в Бове современный архитектор мог бы поместить 14-этажный дом высотой 48 м. Мастера средневекового Шартра возвели собор, башня которого поднялась на 105 м ввысь, и, чтобы оспорить их приоритет, нужно было бы возвести 40-этажный небоскреб. При этом следует учесть, что технический уровень в эпоху средневековья был не выше, чем в период древних цивилизаций, а в некоторых вопросах и ниже.

Известно, что некоторые древние каменные гиганты не оставались на своем первоначальном месте, а были вывезены в другие страны. Но это было сделано вовсе не руками экспериментаторов! Так, из Египта в Европу был перевезен огромный обелиск. Древнеегипетский памятник из Луксора, декорированный 53 иероглифами, после шестимесячного пути из Верхнего Египта был установлен в 1873 году на площади Согласня в Париже. Вес его 230 т, высота — 23 м. После этого украшение городов Европы и Америки обелисками благородных форм, вывозившимися прямо из Египта, стало модой. Такие памятники были установлены в Лондоне, Нью-Йорке, Вашингтоне. Позже обелиски стали изготовлять из местного материала.

Однако то, кто вывозил древнеегипетские обелиски с их родины в XIX веке, были не оригинальны. Это делали уже практичные римляне, которые вывезли их из Египта около дюжины, притом на специально построенных для этой цели судах. Один из них, забытый и засыпанный землей, был вновь воздвигнут в 1590 году в Ватикане, в период понтификата просвещенного папы Сикста V.

Очевидно, обелиски нравились всем завоевателям Египта. Первым украл такое прекрасное произведение древнеегипетского искусства один из первых завоевателей Египта, ассирийский правитель Ашшурбанипал в 633 году до н. э., захватив и разграбив верхнеегипетские Фивы. Обелиск он велел воздвигнуть рядом с храмом в Ниневии.

Обо всех перевозках каменных монолитов из страны пирамид с ассирийских времен до прошлого века мы имеем достаточное количество документальных материалов, в том числе и технического характера. Например, инженер Фонтана установил обелиск весом 510 т в Ватикане в 1590 году с помощью 907 человек, 75 лошадей и 40 воротов.

Вывозились не только обелиски. Мегаломания завоевателей удовлетворялась также похищением больших скульптур или месопотамских крылатых быков с человеческими головами. Способ их перевозки нам хорошо известен.

Наконец пришел черед и экспериментов, запрограммированных в соответствии с указанными источниками. Однако, как мы помним, для транспортировки некоторых каменных гигантов необходима была концентрация большого количества людей, поэтому и неудивительно, что в наше время таких экспериментов было проведено немного. К тому же они осуществлялись, как правило, в уменьшенном масштабе. Тем не менее, их результаты представляют большую ценность по нескольким причинам. Благодаря таким экспериментам можно проверить не только данные древних письменных источников и изображений, но и правильность гипотез об осуществлении таких трудоемких работ в тот период, когда еще не существовало письменности. В результате мы можем оказаться в позднем каменном веке на Солсберийской равнине в Англии и наблюдать, как строители стонхенджской святыни (а может быть, это была какая-то древняя обсерватория) перевозят, поднимают и устанавливают многотонные каменные глыбы.

Для того, чтобы хотя бы приблизительно представить себе огромный масштаб работ, выполненных при строительстве этого каменного колосса, не имеющего аналога в мире, необходимо вкратце ознакомиться с ходом его строительства.

В период неолита на том месте, где расположено это колоссальное сооружение, стояли всего лишь две каменные глыбы у входа в круглое пространство, ограниченное двухметровым валом и рвом с многочисленными ямами, окаймляющими его с внутренней стороны. Его монументальный каменный образ появился только в эпоху позднего палеолита. Тогда возник внешний каменный круг диаметром 30 м из хорошо обработанных, вертикально установленных каменных глыб. Тогда возник внешний каменный круг диаметром 30 м из хорошо обработанных, вертикально установленных каменных глыб из чистого песчаника (здесь его называют «сарсен»). Первоначально сарсенов было около 30. Вверху они были объединены между собой поперечными плитами или перекладинами, которые удерживались на месте шиповым соединением. Каждый вертикальный камень весит около 25 т, горизонтальные плиты — 8 т. За внешним кругом следовали пять трилитов (какие-то каменные ворота из трех блоков), расположенных в форме подковы. Вертикальные камни трилитов весят около 40 т, а самый высокий трилит достигает восьмиметровой высоты, учитывая его двухметровую подземную часть. Между внешним кругом и подковой расположен круг из 60 голубых камней вулканической породы, практически необработанных. Подкова трилитов окаймлена двенадцатью одиноко стоящими обработанными блоками той же породы. В центре подковы размещена обработанная глыба песчаника. Позже строители создали внутри сарсенового круга и подковы меньший круг из сарсенов и голубых камней, но только некоторые из них построили в форме трилитов. Затем последовал демонтаж внутреннего круга из голубых камней. При завершении строительства Стонхенджа в начале второго тысячелетия до н. э. голубые камни были перемещены таким образом, что создали внутренний круг и внутреннюю подкову без перекладин.

Камни с голубоватым отливом вулканического происхождения — долериты, риолиты, вулканические туфы — добыты в горах Преселли на морском побережье Южного Уэльса. По поводу способов их доставки возникло несколько гипотез. Полностью был исключен сухопутный спооб, хотя длина пути при этом составляла «всего» 290 км. Перевозка этим путем натолкнулась бы на непреодолимые препятствия. Известно, что наши древние предки в перевозках всегда отдавали предпочтение водным путям. Путь плота с грузом камня вдоль морского побережья вокруг Корнуэлла к устью реки Эйвон, которая протекает через графство Гэмпшир, а по реке — к Стонхенджу составил бы около 640 км.

Другая трасса могла бы вести через Бристольский залив, затем против течения реки Эйвон, протекающей через Стратфорд, затем по реке Фрум, после чего груз нужно было бы протащить волоком по суше к реке Уайли, а затем плыть по реке Эйвон в графстве Солсбери к местечку Эймсбери, возле которого находится Стонхендж. Этот путь представляется самым кратким, самым легким и поэтому наиболее вероятным.

В 1954 году экспериментаторы погрузили с помощью крана бетонный макет каменного монолита весом почти 2 т на деревянные доски, уложенные поперек трех привязанных друг к другу долбленок. Это плавучее средство имело осадку под грузом всего 23 см. Четыре школьника без особого напряжения шестами толкали его против течения Эйвона, притом успешно преодолевали и мелководье. Плот здесь непременно застрял бы, так как он давал осадку под таким же грузом свыше 60 см.

Сухопутную перевозку экспериментаторы осуществляли на санях размером 2,7х1,2 м, сделанных из четырехугольных бревен толщиной 15 см. Эксперимент показал, что при использовании усилия 16 человек на тонну груза для перевозки на санях самого крупного и голубых монолитов нужно было 110 человек. Сани из бревен в форме буквы «Y» (латинского алфавита) использовал также Тур Хейердал на острове Пасхи. На таких санях 180 островитян тянули с помощью двух канатов четырехметровую статую весом 10 т. Но скульптуры на острове Пасхи достигают веса 60 т. К тому же перевозить их нужно было на расстояние 10 км. Поэтому нам кажется, что метод Хейердала не подошел бы древним островитянам. Предполагается также, что скульптуры катили с помощью рычагов. Такой способ наиболее близок повествованию в легендах островитян, в которых говорится о том, что скульптуры передвигались сами.

Известно, что некоторые песчаниковые монолиты из Стонхенджа достигают веса 40 т. Но они были добыты в каменоломне Марлборо-Даунс, расположенной в 23 км от Стонхенджа. Можете взять бумагу и карандаш и посчитать, учитывая результаты предшествующего теста, сколько нужно было бы людей для транспортировки такого монолита.

Может возникнуть также вопрос, и по праву: а почему до сих пор не учитывалась возможность такого простого способа транспортировки, как переноска? Такой эксперимент также был проведен. В Ла-Венте в Мексике, где находятся ольмекские базальтовые стелы первого тысячелетия до н. э., 35 мужчин смогли с помощью канатных лямок поднять на плечи монолит весом максимально 2 т. Но самая крупная из древних стел, установленных здесь, весит 50 т, а расстояние от каменоломни — 80 км! Но если допустить, что один мужчина может нести груз весом 100 кг, то для переноски такой стелы понадобится 500 мужчин. Но каким образом разместить их под стелой длиной всего четыре метра? В Колумбии 35 мужчин за неделю перенесли скульптуру весом 1 т на расстояние 7 км. Это показало, что крупные каменные монолиты переносить было невозможно.

Вернемся к камням Стонхенджа. Они уже находятся на месте стройки, но работа с ними еще не закончена. Их нужно поставить в вертикальное положение, а на некоторые из них поставить перекладины. Макет одного из монолитов в масштабе 1:12 (оригинал весит 40 т, длина — 9 м) экспериментаторы положили на катки, установленные на тщательно выровненной поверхности. Затем выкопали лунку, одна стенка которой была срезана под углом 45 град и достигала основы монолита, противоположная стенка была вертикальной. Затем с помощью рычагов монолит двигали на катках, пока он не перевесился в лунку и его нижняя часть легла на косую стенку под углом 45 град. На другой стороне лунки поместили вертикальную двойную опору, к которой прикрепили канатами вершину монолита. Камень подняли в вертикальное положение с помощью канатов, закрепленных на верхнем конце опоры. Этот эксперимент показал, что для подъема монолита весом 26 т нужна была бы сила тяги в 4,5 т. Сила тяги человека у каната равна 0,025 т. И для поднятия этого монолита нужно было бы 180 человек. Этот результат вполне реален и не противоречит данным археологов.

Подъем горизонтальных перекладин на вертикальные камни высотой 4–7 м предполагался тремя способами. Первый из них, проверенный на модели в уменьшенном масштабе, включал создание земляной насыпи вокруг каждой пары вертикальных камней, к вершинам которых вела гладкая наклонная плоскость, и установку двух вертикальных бревен за насыпью, на которых закреплялись канаты. Монолит тянули канатами по наклонной плоскости. При определении силы, необходимой для передвижения перекладины, экспериментаторы полагали, что половина веса перекладины, то есть около 7 т, приходится на бревна, а вторая половина — на силу тяги, прилагаемую людьми посредством каната. Это могли сделать 100–150 человек. Окончательная установка перекладины в шиповые соединения могла быть осуществлена, как показал эксперимент, небольшим количеством людей с помощью круглых бревен и рычагов. Затем насыпь устранили, и работы была закончена.

Указанная гипотеза об использовании наклонной плоскости основана на фактах из практики строительства пирамид в Древнем Египте. На малом макете строительства третьей пирамиды в Гизе была наглядно продемонстрирована применявшаяся техника. Эта пирамида была построена около 2600 года до н. э. для фараона Микерина. Она состоит из блоков розового гранита и белых известняков. Гранит добывали в районе первых нильских порогов и доставляли его на место стройки по реке. Известняк также привозили по реке, скорее всего в период ее разливов. С берега блоки перетаскивали к строительной площадке по суше. Когда пирамида поднялась ввысь, нужно было строить наклонные площадки из земли, тесно примыкающие к ее стенам. В качестве опоры этой рампы шириной 3 м служили каменные блоки, выступавшие из стен пирамиды. На макете было установлено, что рампы могли существовать у всех четырех стен. Три из них использовались для транспортировки камня. А четвертая — для спуска пустых саней и людей. Согласно расчетам, использование саней с подливанием воды позволяло относительно легко передвигать груз вверх, особенно в том случае, если рампа была укреплена и выровнена с помощью поперечных брусьев.

Однако использование насыпей и наклонных площадок совершенно здесь иное, чем в Стонхендже. Остатки рамп у египетских пирамид действительно существуют, и их целесообразность и необходимость у таких гигантских построек очевидны. Те, кто отрицает использование рамп в Стонхендже при установке перекладин, исходят из того, что такие рампы слишком долго нужно было бы насыпать. К тому же здесь нигде не были найдены следы ям, откуда брали бы землю.

Следующие два метода до сих пор экспериментально не были поверены.

Один из них предполагает использование деревянной наклонной плоскости вместо земляной. Однако ямы от кольев, которые должны были бы остаться от такой конструкции, в Стонхендже найдены не были. Наиболее вероятным кажется способ с использованием деревянной люльки, от которой могли и не остаться какие-либо археологически устанавливаемые следы.

Использование люльки представляется весьма интересной гипотезой, так как тот же способ оказался весьма удачным в эксперименте на острове Пасхи. Если бы его применяли в Стонхендже, то это, вероятнее всего, происходило следующим образом. Камень сначала поднимали с одного конца с помощью рычага и подкладывали под него опору. Затем поднимали другой конец и вновь подставляли опору. Этот процесс повторялся до тех пор, пока монолит не достигал необходимой высоты. Но сможем ли мы поднять семитонный камень? А почему бы и нет? Силу, необходимую для того, чтобы поднять один конец семитонного камня с помощью четырехметрового рычага с опорой на расстоянии 30 см от его конца, развивают, например, семь мужчин, если каждый из них прилагает усилие в 45 кг.

Эрих фон Дэникен также пытался разрешить загадку транспортировки на острове Пасхи. Он, конечно, предложил нам более занимательное и сенсационное решение, чем обычные сани, канаты, люльки, которые нам уже порядком надоели.

«На острове, который является лишь участком вулканической суши, поднимающейся из моря, вообще не растут деревья. Поэтому никак нельзя согласиться с обычным объяснением, что каменных гигантов перевозили на деревянных катках. Остров мог обеспечить пропитание не более чем 2000 жителей (в настоящее время там живет до 1 тыс.). Едва ли можно допустить, чтобы в древности на остров для каменотесов привозили пищу и одежду. В таком случае, кто же вырубил статуи из скал, кто их обработал и доставил на место? Как их передвигали без катков на расстояние нескольких километров по неровной поверхности? Как их обрабатывали, шлифовали, устанавливали? Как насадили «шапку», сделанную из иной породы, чем статуя, и соответственно доставленную из другой каменоломни? Буйная фантазия изображающего работу муравьиного войска в Египте по команде «раз-два, взяли!» терпит крах на острове Пасхи. Ввиду недостатка работников. Максимальное количество жителей — 2000 человек, и они никаким способом, даже если бы работали днем и ночью, не смогли бы создать эти колоссальные скульптуры из твердой как железо вулканической породы. Ведь часть жителей острова должна была обрабатывать бедные поля, ловить рыбу, несколько человек должны были заниматься ткачеством и плести канаты. Нет, эти две тысячи человек никак не могли создать такие колоссальные статуи. А большее количество населения острова Пасхи вряд ли можно себе представить. Кто создал эти скульптуры?»

Нетерпеливый читатель дождался ответа только в следующей книге Дэникена «Назад к звездам» — и не пожалел. «Небольшая группа разумных существ вынуждена была из-за технической неисправности случайно приземлиться именно на острове Пасхи. Потерпевшие аварию обладали большими знаниями, совершенным оружием, знали неизвестный нам способ обработки камня, о чем на земном шаре есть достаточно доказательств. Космические пришельцы надеялись, что их найдет спасательная экспедиция. Но ближайший материк расположен на расстоянии четырех тысяч километров. Дни проходили в бездеятельности. Жизнь на маленьком острове была скучной и однообразной. Космонавты начали учить местных жителей своему языку, рассказывали им о далеких мирах, о звездах и солнцах. И вот, может быть, для того, чтобы оставить местным жителям память о себе, или для того, чтобы подать какой-нибудь знак своим друзьям, которые их искали, они однажды вырубили из вулканической скалы монолит для гигантской статуи. Затем последовали другие каменные колоссы, которые они расставили на побережье, чтобы они были видны издалека. И вдруг неожиданно пришло спасение».

После этого занимательного рассказа мы вновь позволим себе вернуться к нашим скучным люлькам и опишем работу экспериментаторов на острове Пасхи. Для своего опыта они выбрали одну из статуй весом около 25 т, которая лежала лицом к земле. Двенадцать островитян начали работать с помощью трех деревянных рычагов и камней, которые использовали в качестве опоры. Рычагами подняли один конец статуи и поставили на другом конце. Повторяя эти операции, они подняли статую на высоту 3 м над землей. Постепенно статуя своей основой была сдвинута к своему будущему каменному пьедесталу. Затем на протяжении 11 дней подставляли каменные опоры только под голову и грудь. Статуя постепенно поднималась, пока не заняла положение под углом 45 град, когда ее основа направлена была к пьедесталу. Затем с помощью канатов и рычагов ее поместили на пьедестал. Вся работа 12 человек длилась 18 дней.

В отношении загадки острова Пасхи мы приведем еще одно небольшое замечание. В настоящее время на острове проживает до тысячи жителей. В XVIII веке первые европейцы, посетившие остров, говорили о нем как о райском уголке, прибрежные воды которого кишели рыбой. Предполагается, что в XII–XVII веках, в период появления статуй, на острове могло проживать 4–5 тысяч человек. И в тот период там росли деревья. Как показал анализ пыльцы. Метод, который применяли экспериментаторы на острове Пасхи, избрала для своего опыта и экспедиция Семенова при строительстве копии древнего дольмена (большая каменная глыба, установленная на нескольких меньших камнях). Два экспериментатора (вовсе не атлеты) должны были поднять и установить глыбу весом около 3 т на четыре каменные подставки высотой около полуметра. В их распоряжении были только четырехметровые березовые рычаги толщиной около 10 см. Глыба на одну треть своего объема была в земле. Мягкая глинистая почва, на которой лежала глыба, не позволяла работать с рычагом без твердой опоры. Поэтому с самого начала подъема был использован камень седлообразной формы, который не позволял рычагу соскальзывать с него во время подъема. В течение пяти часов камень удалось поднять на 10–15 см. На протяжении четырех последующих часов его подняли еще на 15 см. Одновременно подкалывали все большие и большие камни. На четвертый день в течение трех часов глыбу подняли на высоту 45 см и установили ее на четыре каменные подставки. На всю работу ушло 18 часов.

Нам кажется, что приведенные здесь факты могли убедить или хотя бы посеять сомнения даже у самых упорных сторонников гипотез о неизбежной помощи внеземных цивилизаций нашим предкам при строительстве пирамид, установке гигантских обелисков, строительстве Стонхенджа и других удивительных сооружений. Весь опыт экспериментальной работы свидетельствует о том, что достаточно было и самого простого технического оснащения, чтобы возникли даже самые крупные и сложные постройки.

Но это не должно умалять их значения в наших глазах. Общество должно было быть на таком уровне, который позволял бы произвести в земледелии достаточное количество продуктов питания. Кроме того, достигнута была высокая организация труда.

11. Добывание и применение огня. Корабль горит, Архимед?

— Итак, господа, — зевнул председатель сената Гипометей, — до чего затянулось это проклятое разбирательство! Я думаю, мне даже не следует делать резюме, но чтобы не было формальных придирок… Итак, обвиняемый Прометей, здешний житель, привлеченный к судебной ответственности за то, что нашел огонь, и тем саамы как бы… гм, гм… нарушил существующий порядок, признался в том, что он, во-первых, действительно нашел огонь, затем в том, что он может, как только ему заблагорассудится, с помощью так называемого высекания вызывать этот огонь, в-третьих, в том, что он не скрыл соответствующим образом тайну этой предосудительной находки и даже не оповестил о ней надлежащие власти, а самовольно выдел ее, или другим людям, как явствует из показаний допрошенных нами свидетелей (…)

— Вы совершенно правы, коллега, — засинел Гипометей. — Спрашивается, господа, на что нам вообще нужен какой-то огонь? Разве наши предки пользовались огнем? Предложить что-либо подобное — значит выказать неуважение к установленному веками порядку, это… гм… значит заниматься подрывной деятельностью. Не хватало нам еще игры с огнем! (…)

— Итак, господа, — проговорил Гипометей, — кто еще хочет взять слово? В таком случае, согласно мнению суда, обвиняемый Прометей признан виновным, во-первых, в злостном надругательстве и святотатстве, в во-вторых, в причинении людям тяжких физических увечий и в повреждении чужого имущества, а также в нарушении общественно безопасности, в-третьих, в государственной измене. Господа, предлагаю приговорить его к пожизненному лишению свободы со строгим режимом и кандалами либо покарать его смертью. Гм…

Карел Чапек. Наказание Прометея (из сб. «Апокрифы»)

Основным источником энергии в доисторические времена был огонь. Он давал тепло, свет, защищал от животных или же, наоборот, помогал в охоте на них и в приготовлении пищи. Его использовали также для увеличения твердости деревянных орудий и для изготовления древесного угля, обжига керамических изделий, сведения леса, плавки руды и отливки металлов, производства стекла и других материалов.

В раннем палеолите люди скорее всего были лишь потребителями огня, и наверняка им стоило немалых забот сохранять благотворное пламя. Огонь добывали от различных природных источников. Его можно было найти в районах вулканической деятельности, получить во время лесных и степных пожаров, от вечных факелов газовых щелей в нефтеносных областях. В пещере около Пекина синантроп, представитель человека прямоходящего, оставил многометровый слой пепла от своего очага. Огнем пользовался и питекантроп, живший на территории нынешней Венгрии. Они опередили, таким образом, Прометея приблизительно на полмиллиона лет.

Для среднего и тем более для позднего палеолита доказательств использования огня множество. Поэтому вполне вероятно, что в этот период люди уже умели сами разжечь огонь. Мы, правда, не знаем с исчерпывающей точностью, какие способы искусственного добывания огня они применяли. Чтобы выяснить это, прибегнем к археологическим открытиям и наблюдениям над некоторыми современными племенами, находящимися на уровне каменного века.

При ударах камня о камень (лучше всего использовать кремни, кварц, горный хрусталь) искра высекается легко, но разжигание огня требует еще некоторых других приемов. Вероятно, использовались зажигательные труты, полученные от плодов трутовика копытообразного (Fomes fomentarius), которые археологи обнаружили в ряде палеолитических стоянок. Лучших результатов можно достичь ударом кремня по рудным минералам — пириту, халькопириту, марказиту, сфалериту. В этом случае искра гораздо длиннее — от 4 до 10 см. Именно таким способом экспериментаторам удалось несколько раз зажечь вату. Позднее для разжигания огня использовали кремень вместе с железным огнивом, что доказывают многочисленные находки в славянских захоронениях. Кремень за свои свойства заслужил в немецком языке название «огненный камень» (Feuerstein). Англичане нарекли его «флинт». Потому что, будучи вставлен в замок ружья, он служил для воспламенения пороха.

Туземцы Австралии, Океании, Индонезии и американские индейцы играючи добывают огонь трением дерева о дерево. Для этого им достаточно, например, ладонями обеих рук раскрутить сверло.

Советский археолог Сергей Семенов сконструировал устройство, которое вполне могло употребляться уже на последней стадии палеолита. Оно состояло из сухой деревянной досочки, в которую вкручивалось деревянное сверло. Сверло, прижимаемое сверху булыжником с выемкой, раскручивалось при помощи тетивы лука. Тетива может быть изготовлена из растительного волокна, но еще лучше — из выделанного кожаного ремешка, который долговечнее и плотнее прилегает к оси сверла. При вращении сначала появлялись клубочки дыма, потом вокруг вращающегося сверла постепенно накапливался древесный порошок шоколадного цвета. Огонь появлялся не непосредственно под сверлом, хотя там и возникала высокая температура, но не было доступа воздуха, и не вокруг сверла, а на краях ямки, где скопившийся горячий порошок имел свободный контакт с воздухом, поддерживавшим горение. Кучка порошка продолжала дымиться и после прекращения вращения сверла. Под черным слоем порошка огонь тлел еще в течение десяти — пятнадцати минут, и от него можно было легко зажечь любой горючий материал — тонкую березовую кору, сухой мох, древесные стружки.

Быстрота появления огня зависела от сорта используемой древесины и диаметра сверла. Сверля сосновую дощечку буковым сверлом, экспериментатор добывал огонь всего за восемь секунд, а используя дубовое сверло и дубовую дощечку — за 150 секунд. Более выгодным было применение сверла, которое было тверже древесины дошечки, но и в противоположном случае результат был, как правило, положительный. Время, необходимое для разжигания огня, сокращалось с увеличением диаметра сверла. У семимиллиметрового сверла это время составляло 50 секунд, у сорокамиллиметрового — от 30 до 40 секунд. Правда, более крупные сверла приходилось приводить в движение двум человекам.

Палеолитические охотники поддерживали огонь древесиной, если она была в их распоряжении. В субарктичеких же областях для поддержания огня использовали также кости крупных зверей, прежде всего мамонтов, и, вероятно, сало.

А теперь — внимание! Двадцать тысяч лет назад на песчаниковом холме Ландек, возвышающемся на берегу реки Одра в Моравской теснине (ныне Острава-Петршковице), в трех углубленных продолговатых хижинах, крытых кожами, жили охотники, которые, видимо, первыми в мире стали топить свои очаги каменным углем. Он выходил приблизительно в двухстах метрах от их жилищ на поверхность. Систематическое же применение каменного угля началось только со средневековья. А до той поры жгли только древесный уголь. В палеолите существовали очаги, углубленные либо расположенные на поверхности, иногда обложенные камнем. Позднее очаг превратился в каменную или глиняную печь. Первая труба, предназначенная для отвода дыма, была обнаружена уже в неолитическом поселении, относящемся к седьмому тысячелетию до н. э., в Джармо на Ближнем Востоке. На нашей территории первые трубы-дымоходы стали ставить только кельты и славяне. Наряду с печами для обогрева уже с неолита использовались печи хлебопекарные, гончарные, а затем и металлургические, стеклоплавильные и для обжига извести.

Огонь использовался и для освещения, как подтверждают, например, находки в Соленых пещерах штата Кентукки в США. Здесь были обнаружены остатки камыша и тростника в виде довольно крупных связок, обмотанных полосками коры либо стеблями трав. Закопченные места и полосы дымовой грязи на стенах и потолке выдавали их назначение. Из реплик наиболее эффективными оказались метровые факелы, сложенные из трех тростниковых стеблей. Такой факел горел приблизительно 45 минут и оставлял на стенах следы, тождественные доисторическим.

Вы, безусловно, знаете древнего ученого Архимеда. Да, да, того самого, который погрузил в воду корону сиракузского самодержца Гиерона II для того, чтобы уличить в обмане ювелира, ее изготовившего, и при этом открыл закон статики жидкостей и газов, по праву названный законом Архимеда. Тоже экспериментальным путем! Он обещал даже сдвинуть Землю, если бы кто-нибудь дал ему точку опоры. Сдвинуть Землю ему, правда, не удалось, но зато он основательно попортил кровь римским завоевателям, когда используя солнечную энергию, поджигал их военные корабли с крепостных стен Сиракуз. Произошло это будто бы в 215–212 годах до н. э. Правда это или вымысел?

Доктор Иоаннис Саккас утверждает, что правда. На морской базе вблизи Афин в 1973 году он нацелил пятьдесят плоских, из полированной меди зеркал размером 100х150 см на макет римской триремы — боевого гребного судна с тремя рядами весел. Приблизительно через две минуты из нее вырвались языки пламени. Зеркала, использованные в этом эксперименте, были грязными и поцарапанными и поэтому предполагается, что Архимед мог, прибегнув к отполированным до блеска щитам сиракузских защитников, создать температуру, по крайней мере еще на 10 процентов более высокую, то есть приблизительно 390 градусов. Такой температуры достаточно для воспламенения многих видов горючих материалов.

12. Обработка кости. Это человек или обезьяна?

Слоновую кость, точнее говоря, зубное вещество слоновьих бивней с давних времен обрабатывали в Египте, Эгейской области, Месопотамии, на Крите и в Греции, откуда в качестве сырья для украшений она попадала и в римские области. Сегодня мы не можем даже приблизительно представить себе, как размягчать слоновую гость, не разрушая ее (например, декальционацией). Новое открытие этой техники наверняка порадовало бы производителей «настоящих» биллиардных шаров и позволило бы им даже использовать остатки материала. Впрочем, значительно больше, чем радость этих господ, меня интересует перспектива использования древней техники в стоматологии, где вмешательство повсеместно ненавидимой пресловутой бормашины (будь она старой или супермодернизированной) можно было бы хотя бы отчасти заменить вмешательством совершенно безболезненным… Способы размягчения мамонтовой кости были, кстати, известны и палеолитическим создателям всемирно знаменитого некрополя Сунгирь у Владимира.

Людвик Соучек

С момента появления человека на Земле его сопровождают кости и рога различных животных, в том числе слонов и оленей. Разнообразные раковины. Это необходимое и довольно легко добываемое сырье наряду с камнем и деревом. Такой материал в глубокой древности был по большей части остатком охотничьей добычи, и поэтому неудивительно, что мы его часто обнаруживаем на некоторых стоянках, относящихся к заре человечества, особенно в Восточной Африке. Профессор Реймонд Дарт называет эти костяные находки очень сложными словами — остеодонтокератической индустрией (т. е. орудиями, изготовленными из костей, зубов, рогов). Он полагает, что костяные артефакты занимали весьма значительное место среди орудий из других видов сырья.

Эта гипотеза, безусловно, весьма правдоподобна, но, с другой стороны, трудно доказуема. Дело в том, что некоторые кости, рога и клыки могли использоваться в своем естественном виде либо после крайне незначительной обработки. Ведь это позволяла уже сама их анатомическая форма, пригодная для деятельности самого различного характера.

Как показали эксперименты, уже одно простое разламывание и разбивание костей ради получения костного мозга ведет к возникновению форм, годных для практических целей, прежде всего острых наконечников. Поэтому в данном случае остается бессильным даже надежный трассологический анализ.

Мало поможет он нам и при изучении возможных «функциональных» следов. В самом деле: эти древние кости подвергались воздействию не только различных метеорологических и геологических факторов, но их иногда изменяли различные плотоядные животные и грызуны.

Кости подвергаются и цветовым изменениям. Этот факт использовал для своеобразного эксперимента археолог-любитель и адвокат по профессии Чарлз Доусон. В 1913 году он продемонстрировал почтенной ученой коллегии Британского геологического общества каменные и костяные артефакты и человеческий череп, которые он обнаружил якобы у Пилтдауна в графстве Сассек. На всех находках, обнаруженных в отложениях нижнего плейстоцена (около миллиона лет), была монолитная красноватая патина.

Ученые более всего заинтересовал череп. Дело в том, что в нем непривычно соединялись противоречивые признаки: мозговая часть была человеческой, нижняя челюсть — обезяеньей, а сохранившиесф в ней зубы — опять-таки человеческими. Находка была объявлена уникальной и в знак признания научных заслуг ее открывателя названа «эоантропус Давсони» («человек зари» Доусона). Многие маститые археологи усматривали в соединеии развитой мозговой коробки и примитивной челюсти то искомое эволюционное звено между обезьяной и человеком, котрое еще отсутствовало. О находке в Пилтдауне стали появляться многочисленные научные исследования и книги. Один известный английский антрополог написал даже книгу «Первый англичанин», считая таковым именно эоантропа.

Только спустя полвека наука, вооруженная тестом на фтор (с течением времени содержание фтора в костях возрастает, а содержание азота падает) и радиоуглеродным методом (определние возраста костей и других органических соединений по содержанию радиоактивного углерода), раскрыла шутку господина Доусона. Красноватая патина его находок (Доусон погрузил их — для лучшей сохранности?! — в раствор бихромата калия) уже не могла скрыть их истинного возраста. Мозговой коробке оказалось немногим более 600 лет, челюсти — около 500 лет, и принадлежали они орангутану. Добыть 600-летний череп не составляло особого труда для археолога-любителя, равно как и выложить пару шиллингов за череп орангутана, который мог попасть в Англию, к примеру, с острова Борнео (теперь Калимантан), ГД черепа орангутанов с давних пор хранят в качестве магических фетишей. После этого оставались пустяки — отшлифовать зубы, придав им вид человеческих. Орудие, которое эоантроп якобы сделал из бедренной кости слона, происходит из скелета древнего слона, никогда не обитавшего в Англии. Эта кость, видимо, из Туниса. Некоторые прочие костные «находки» были абсолютно молодыми.

Но вернемся к экспериментаторам, которые разрабатывают действительно научные методы познания прошлого. Один из учеников Семенова, Александр Матюхин, изучал, сколько времени потребовалось бы охотнику раннего палеолита для поперечного и продольного деления костей при помощи простейших орудий из валунов. Такие орудия люди палеолита могли изготовить весьма просто, отбивая камнем наискось от желвака частично один бок, — так возникло рубило одностороннее, либо оба бока— получали рубило двустороннее. Подробнее об этих артефактах мы поговорим в следующей главе.

Для эксперимента Матюхин использовал массивные бедренные берцовые и плечевые кости крупного рогатого скота. Репликой поукилограммового одностороннего рубила из кварцевого сланца с углом острия 50 градусов он отделил круговой разрезкой один суставный конец длинной трубчатой кости (эпифиз) за неполные четыре минуты. Для расщепления средней части длинной трубчатой кости (диафиз) ему потребовалось всего пять ударов. Наловчившись, он стал выполнять эти операции значительно быстрее. Несколько более массивным односторонним рубилом и двумя рубилами двустронними он разрубил два эпифиза бедренных костей в течение двух минут и берцовых костей за сорок секунд. Килограммовым кремневым рубилом с углом острия 75 градусов он отделил два эпифиза берцовой кости всего за каких-то десять секунд. В дальнейшем он выяснил, что для такой работы с успехом можно использовать и орудия меньшего веса (от 200 до 250 граммов) и даже совершенно необработанные булыжники.

Начиная с позднего палеолита, количество видов костяных предметов значительно увеличилось Появились украшения. Кинжалы, иглы, шила, гарпуны и музыкальные инструменты. Трудно представить, чтобы некоторые из них (например, шила, гарпуны) в то время могли быть изготовлены из иного, нежели кость, материала. В неолите добавились коньки, санные полозья, детали лука. И хотя позднее кость заменили металлы, она по-прежнему оставалась важным сырьем для производства декоративных и художественных предметов и музыкальных инструментов. Для изготовления столь сложных форм уже, разумеется, недостаточно было грубых ударов рубил и булыжников, и поэтому появились различные специальные технические приемы — процарапывание, истирание, вырезание, распиливание, шлифовка, полировка и сверление.

Орудия позднего палеолита из кремня и роговика, конечно, значительно более твердые, чем кость и рог, однако последние с успехом противостоят даже металлическому ножу. А поскольку надрезы от каменных и металлических ножей на костяных и роговых артефактах, как правило, весьма глубокие, несомненно, справедливо мнение о том, что древние производители каким-то способом размягчали это сырье. Поэтому экспериментаторы проверяли различные простые, доступные древним людям способы размягчения. Они обнаружили, что кости, погруженные на день-два в воду, и рога, помещенные туда же на четыре дня, резались уже значительно легче. Напротив, неудачно завершились опыты, проводившиеся в Бискупине в связи с изучением тамошних богатейших гальштатских костяных и роговых изделий. Кости и рога, натертые жиром и слегка нагретые, погрузили на несколько дней в воду, насыщенную древесным пеплом, так, как это рекомендовал один этнографический рецепт. Резьба по обработанному таким способом сырью была, однако, по-прежнему делом весьма затруднительным.

Поэтому ученые продолжали искать иные методы. Роль ньютоновского яблока при этом сыграла для польского археолога К. Журовского костяная ложечка, погруженная в горчицу. По прошествии некоторого времени она размякла! Было ясно, что причиной размягчения является кислота, содержащаяся в горчице. Стоило убрать ложку из горчицы, как она снова приобрела первоначальную твердость.

Этот процесс размягчения и обратного затвердевания костей и рогов, содержащих трикальциевый фосфат и углекислый кальций, химики выражют простой формулой.

Следующий вопрос заключается в том, существует ли подтверждении этой гипотезы в археологических находках. Польский археолог Журовский обратился к ботаникам и выяснил, что, например, из польских раннесредневековых поселений широко известны находки растений, содержащих щавелевую кислоту, — щавели; в археологических находках, особенно средневековых, обычно щавели находятся, но кислица лишь в исключительных случаях. В одном городище археологи обнаружили яму, содержавшую около двухсот различных заготовок из рогов, которая явно походила на резервуар для их размягчения.

Продолжая свои опыты, польский археолог погрузил куски оленьих рогов в раствор воды с растертыми листьями щавеля. Спустя неделю размяк верхний трехмиллиметровый слой костной ткани, а через полтора месяца рога можно было резать, как дерево. Вынутые из раствора, они через два дня стали затвердевать, а на четвертый обрели прежнюю твердость. При последующих экспериментах Журовский использовал самые различные составы, содержащие кислоту, и наилучшим среди них показало себя кислое молоко.

Изготовлению реплик некоторых доисторических предметов была посвящена советская крымская экспериментальная экспедиция в 1959 году. Костяную оправу для кинжала экспериментатор изготовил, пользуясь кремневым резцом и скребком, за шесть часов. Сначала он получил из костей крупного рогатого скота пластинки размером 18х13 см, потом с боков пластинок сделал две прорези глубиной 5 мм и, наконец, заострил один конец. Повторяя опыт, он добился решения своей задачи за четыре, а потом и за три часа. Костяную иглу (вырезание тонкой заготовки, ее заточка и шлифовка, прорезка и обработка ушка) он изготовил за два часа. Обоюдоострый костяной нож он сделал за три часа. Потом была изучена продуктивность сверления рога разными средствами. Тест выявил в 36 раз большую эффективность лучкового сверлильного приспособления с кремневым сверлом по сравнению с ручным способом. Медное сверло быстро затуплялось и было во много раз менее эффективным, чем железное (последнее же в два раза уступало стальному сверлу).

Мы знаем функции далеко не всех костяных артефактов. Среди них таких, как иглы или шила, форма которых сегодня остается такой же, как и тысячи лет назад, очень мало. И поэтому случается, что один и тот же предмет некоторые исследователи считают коньком, другие же — ткацким инструментом. Бывает и так, что кто-то из костяного предмета славянского происхождения пытается извлечь звуки, а другой предпочел бы использовать его для тканья. Но и тогда, когда мы догадываемся о функциональном назначении предмета, мы опять-таки не знаем, какова была эффективность его использования. Поэтому некоторые изделия из кости, так называемые палеолитические «жезлы начальников», неолитические тесла, гарпуны и крюки подверглись в этом отношении экспериментальному исследованию.

13. Обработка камня. Начинал дед, а заканчивал внук

В деле обработки камня даже с наименее сложными техническими приемами все было, вероятно, намного сложнее, чем мы пытаемся себе представить. Мой знакомый, брненский коллега, Я.К., весьма молодой, но очень начитанный человек, а главное, неутомимый экспериментатор, ознакомившись со всей доступной литературой по технологии производства каменных орудий неолита способом обивки и расщепления (к настоящему времени зафиксировано уже более 500 сообщений) и вооружившись достаточным количеством кремневых булыжников, принялся за дело. За полгода упорных тренировок он научился отбивать пластинки заранее не установленной длины (микролиты). Несмотря на все старания, граничившие со строптивым упрямством, дальше он не продвинулся (…). Вероятно, стоит в связи с этим упомянуть о том факте, что производство шлифованного топора, или же топора-молота, методом истирания неокатанным песком является не только более легким, но и прежде всего более безопасным и надежным, чем отбивание камня камнем. Вопреки этому сделанные с использованием шлифовки и истирания топоры повсеместно считаются намного моложе — по мнению археологов — менее совершенными орудиями, чем изготовленные с помощью обивки или расщепления (у топоров обычно расщепление).

Людвик Соучек

Перед камнем даже время пасует, и поэтому предметы, сделанные и него, сохранились до наших дней в несравненно большем количестве, чем их спутники из дерева, кости и других органических материалов. Но даже если бы эти последние не истлели и не исчезли, все равно это ничуть не поколебало бы того факта, что камень в древнейшие времена был самым важным сырьем, из которого люди изготавливали острые и одновременно твердые инструменты и оружие, украшения и пластические скульптуры. Камень шел на обкладку очагов и фундаменты жилься. Благодаря в первую очередь камню мы можем составить представление об этапах и темпах развития первобытной человеческой культуры.

Поэтому камень абсолютно по праву стал символом самого древнего и самого длительного отрезка человеческой истории. Каменный век в 99 раз длиннее, чем вся последующая история человечества!

Неутомимый, хоть и мало удачливый экспериментатор из Брно Я.К. наверняка был бы в восторге от возможности попасть в обучение к древнейшим камотесам, чтобы познать тайны техники раскалывания камня. Его учителями могли стать не только неолитические земледельцы, как пишет Людвик Соучек, но и палеолитические охотники. По мнению Соучека, при помощи камня получал каменные орудия и оружие свыше двух миллионов лет назад Homo habilis, а затем питекантроп и неандерталец. На основе их опыта технику раскалывания камня довел до совершенства Homo sapiens сорок тысяч лет назад. Все они изготовили в разных точках земного шара техникой раскалывания десятки миллионов топоров, ножей, ручных рубил и скребков. Одни только охотники за мамонтами из-под Павловских холмов и из Остравы-Петршковице оставили нам сотни тысяч кремневых, роговиковых, радиоляритовых и обсидиановых предметов. И дело не в том, будто бы — как полагает Соучек — палеолитичские каменотесы не знали менее рискованных методов шлифовки и истирания. Конечно, знали (они даже умели камень сверлить), но использовали их очень редко, обычно при изготовлении украшений. В шлифованных и сверленых топорах еще никто не нуждался, их время наступило лишь в неолите, когда земледельцам пришлось изобретать более производительные орудия для вырубки леса и обработки дерева.

Мы не шутили, когда предлагали Я.К. отправиться на экскурсию к доисторическим каменотесам, мы все можем принять в ней участие благодаря экспериментам советского ученого Александра Матюхина. Они как бы перенесут нас в те времена, когда древнейшие охотники на заре палеолита выделывали из валунчиков и галек орудия, называемые археологами рубилами. Путем отбивания одной стороны валунчика возникало рубило однолицее, или одностороннее, если же палеолитичский каменотес откалывал кусок валунчика еще с противоположной стороны, то он получал рубило двулицее, или двустороннее. Во время изготовления рубил набиралось еще значительное количество разнообразных тонких отщепов и осколков, которые можно было использовать при различных работах. Галечные орудия изобрели и использовали главным образом люди раннего палеолита, но кое-где их изготовляли еще неолитические земледельцы.

Производственный процесс мог начаться лишь при наличии подходящего сырья. Что же использовать? Ваш ответ, видимо, звучит так: кремень. И неудивительно, потому что в научно-популярных книжках и романах о доисторических временах удачный охотник одолевал свою добычу кремневым копьем, кремневым топором либо другим оружием, в большинстве случаев сделанным, разумеется, опять-таки из кремня. Так уж случилось, что для многих из нас «каменная колотая индустрия» ассоциируется с кремнем. Но кремень и аналогичные горные породы, отличающиеся большой твердостью и одновременно способностью легко раскалываться с раковистым изломом, начали искать лишь позднепалеолитические каменотесы. Они отбивали от одного камня десятки длинных пластин ил же, наоборот, мелких пластиночек (микролитов) либо виртуозно моделировали ударным раскалыванием тонкие длинные наконечники, которые могли бы украсить любую художественную коллекцию.

Рубила, однако, можно было изготовлять из любой более или менее твердой и выносливой горной породы. Поэтому неудивительно, что на раннепалеолитичких стоянках мы находим очень пеструю «компанию» горных пород и минералов — кварцы, кварциты, базальты, диабазы, андезиты, порфириты, граниты, кальциты, доломиты, кварцевые песчаники, кремни, роговики, амфиболиты, зеленые сланцы, обсидианы, которые из разных районов были принесены в одно место речными потоками, морскими приливами либо ледниковыми языками. Для древних охотников здесь был большой выбор! А ведь наш перечень представителей минералов, горных пород, изверженных, осадочных и переотложенных, далеко не полон.

После этого вступления мы можем начать нашу экскурсию. Александр Матюхин в течение нескольких лет терпеливо выискивал и раскалывал кальки из многих кавказских, крымских и среднеазиатских рек. Мы могли бы его встретить и на побережье Крыма, и в богатой каменным материалом из ледниковых отложений Белоруссии. Сначала, пока он не убедился в том, что не каждый валунчик обладает подходящей формой, размерами, массой и минеральным составом, он делал много брака. Постепенно он стал нагибаться только за плоскими голышами и напоминающими по форме мяч пренебрегал. Реплики рубил ему удалось сделать несколькими способами, каждый из которых обладал теми или иными преимуществами и… недостатками. Самый простейший заключался в следующем: Матюхин сверху резко бросал валунчик на глыбу либо, наоборот, глыбу обрушивал на валунчик. Такой метод оправдывал себя по отношению к более или менее крупным, округленным валунчикам, которые с трудом обрабатывались отбойниками. При этом он практически не мог контролировать ни форму рубила, ни форму обломков и отщепов. Эфективнее он воздействовал на окончательный вид предметов, когда использовал глыбу в качестве наковальни, о которую обтесывал валунчик. При этом валунчик он держал одной либо двумя руками так, чтобы его продольная ось была расположена горизонтально или вертикально. Положение и способ захвата валунчика, силу удара и место удара на наковальне. Матюхин в процессе раскалывания мог по мере надобности варьировать. Он получил рубила заранее задуманной формы и с нужным углом острия и широкие и удлиненные отщепы с острыми режущими краями. Наконец, он использовал отбойник-булыжник, которым он отбивал осколки и обломки от рубила. Отбойник он держал в правой руке, а левой придерживал обрабатываемое рубило на наковальне либо просто держал его на весу в левой руке. И в этом случае он контролировал конечный вид изделия. Он мог, однако, обрабатывать только плоские гальки, потому что с круглой отбойник безнадежно соскальзывал.

Из плоской гальки он изготовлял орудие одним, максимум тремя ударами, но, если у валунчика края были не очень плоскими, ему не хватало порой и десяти ударов. Для первого удара он выбирал всегда какое-нибудь плоское место. Лучше всего ему работалось с отбойником яйцеобразной формуы, который можно было удобно обхватить тремя либо четырьмя пальцами для нанесения сильного удара. Отбив первые, крупные обломки и не получив достаточно хорошего острия, Матюхин использовал в качестве отбойника плоский валунчик. Одним яйцеобразным отбойником из песчаника без внешних и внутренних трещин он мог изготовить до пятидесяти рубил, но бывали случаи, когда он приводил в негодность восемь отбойников, прежде чем получал одностороннее рубило из порфирита. Очевидно, что на результаты деятельности влияли физические и технические свойства примененного камня. Рубила из более твердых горных пород легче поддавались обработке отбойниками из пород более мягких, и наоборот. Он изготовил тысячи рубил, отщепов и обломков. И в конце концов приобрел такой опыт и сноровку, что мог изготовить галечное орудие за несколько секунд. Ниже таблица знакомит нас со страничкой из его записной книжки, откуда нам станет ясно, какие задачи он решал во время своих многолетних экспериментов. Вероятно, ни один из раннепалеолитических охотников ни секунды бы не колебался, принимать или нет Алексанра Матюхина в полноправные члены общины.

Точно так же, как наш экспериментатор, постепенно овладевали более соврешенными навыками в откалывании камня и питекантропы. Поэтому позднее они смело брались за обивку валунчика либо куска горной породы почти на всей или на всей его поверхности, а один конец заостряли. У них получалось орудие приблизительно в форме треугольника с острием и закругленным основанием, который археологи назвали ручным рубилом. Совершенное ручное рубило можно было изготовить не так уж быстро и далеко не из любого камня.

Самые лучшие ручные рубила получались из колющихся пород — кремня, роговика, обсидиана. Кремневое ручное рубило ашельского типа (конец раннего палеолита) весом около 700 граммов экспериментатор изготовлял за полчаса.

Другой экспериментатор, долгое время специализировавшийся на изготовлении кремневых ручных рубил, мог изготовить реплику всего за четверть часа. Действовал он так: сначала кварцитовым отбойником придавал кремневому нуклеусу овальную форму, в ходе этой операции откалывалось от 10 до 20 отщепов. Потом от полученной заготовки более или менее тяжелой палицей из оленьего рога отбивал еще 10–20 тонких отщепов. Весь кусок становился более плоским, появлялось острое лезвие. На последней стадии он отбивал от заготовки оленьим молотком 15–30 мелких, тонких отщепов, и ручное рубило было готово. Кроме 35–70 отщепов, из которых некоторые после несложной обработки годились для резки мяса, соскребания кожи и других операций, оставалась целая кучка мельчайших осколков, кусочков, опилок — дотошный экспериментатор начитал их после изготовления каждого изделия от четырех до пяти тысяч.

Неандертальцы хотя и продолжили традиции своих предшественников, но ручные рубила уменьшили до треугольных наконечников.

Из больших отщепов они изготавливали скребки путем ретуширования острия — нанесения зубцовке. Такие изделия хкспериментаторы сумели воспроизвести за пять-десять минут.

Наконец мы подходим к мастерам каменотесного искусства — позднепалеолитическим охотникам. Они эмпирическим путем в совершенстве познали и раскрыли основные физические и технические свойства различных видов камня и умели их не только оптимально использовать, но и приумножать. Для экспериментаторов это были тяжкие минуты, когда они попытались (в большинстве случаев — безрезультатно) скопировать длинные клинки или плоские наконечники, форма которых напоминает лавровые или ивовые листья. При том, что они были вооружены данными, которые им сообщили микроскопы, минарлогические, химические и спектральные анализы и измерения прочности на растяжение и сжатие.

У древних мастеров никаких приборов не было, они учитывали внешние признаки камня — цвет, блеск, зернистость, излом, массу, прочность, твердость — и умели отличать основные типы качественного сырья от бесконечного ряда непригодных горных пород и минералов. С безошибочной точностью находили они породы, отличающиеся твердостью, прочностью и одновременно способностью к раскалыванию, о которых мы знаем сегодня, что они образованы веществом SiO2, и которые называем совокупно силикатами: роговики, кремни, радиоляриты. Они существуют в виде включений и пластов в карбонатных и меловых формациях либо в рыхлых отложениях — в руслах рек и ледниковых моренах. Об их свойствах говорят, например, данные о прочности на сжатие. Так, один кубический сантиметр гранита выдерживает нагрузка от 600 до 2600 кг, песчаника — от 300 до 700, кварцита — 1200 до 2400, амфиболита — до 2700, роговика — от 2000 до 3000 кг, а некоторые качественные породы роговика и кремня — даже до 5000 кг. Орудия и оружие из такого сырья почти не уступают стальным. Более всего подходили палеолитическим каменотесам кремни. Но из силикатов именно они — порой так уж бывает — менее всего распространены в природе. Наиболее обширные месторождения кремня встречаются в горных породах самого верхнего мелового отдела. Они тянутся главным образом в прибрежных областях от Северо-Западной Франции через Голландию, Данию и далее на север. Там они подвергались воздействию морского прибоя, выветриванию. В южных районах Балтики их захватил ледник и переправил в Остравскую и Опавскую области. Других местонахождений кремня в Чехии нет. И все-таки охотники на мамонтов из-под Павловских холмов, в Пршедмости у Пршерова и охотники на северных оленей из Моравского карста использовали инструменты и оружие, до трех четвертей которых были изготовлены из кремня. При этом только часть сырья происходит из морен, поскольку кремень вне материнской меловой породы утратил естественную влажность. Его качество пострадало также из-за долгой транспортировки и мороза. Из такого сырья лишь с большим трудом можно изготовлять длинные пластины. Поэтому представляется вероятным, что позднепалеолитические каменотесы добывали хотя бы часть кремня и качественных роговиков в местах исконных залежей. Но как это происходило, если места залежей удалены иногда на сотни и тысячи километров? Вероятно, они время от времени предпринимали экспедиции за сырьем, как это до сих пор делают аборигены Новой Гвинеи. Могли они заполучить его и, так сказать, мимоходом — при передвижения по обширной охотничьей территории либо посредством ранней формы меновой торговли, которую организовали люди, жившие поблизости от источников сырья и обрабатывавшие его в количестве, превышающем их собственные нужды.

Так или иначе, качественное сырье в конце концов попадало на стоянку. Изготовитель прежде всего оббивал сырье, придавая ему пирамидальную форму, и тщательно готовил на нем ударную площадку. От нее при помощи отбойника или же откалывателя (костяная, роговая либо деревянная палочка, иногда снабженная каменным наконечником, которая точно переносила давление руки или удар палицы на обрабатываемый предмет) он откалывал одну пластину за другой. Тонкие клинья или более широкие отщепы он зачастую считал лишь полуфабрикатом, которому придавал нужную форму новыми ударами либо ретушью (зазубриванием края), и появлялись сверла, пилки, скребки, резцы, ножи и т. д. Ретушировку инструмента он проводил так: давил им либо ударял по ретушеру — деревянной или костяной палочке. Для тонких пластинок, вероятно, достаточно было собственных ногтей или зубов, по крайне мере именно так поступали еще до недавнего времени некоторые наши современники, живущие на уровне каменного века.

Два экспериментатора имитировали эту деятельность в крымской экспедиции. Они выяснили, что роговым откалывателем можно без труда произвести за минуту свыше двухсот точных ударов, в то время как отбойником лишь сорок, причем с приложением значительных усилий. Более качественные изделия они изготовили из свежего кремня, добытого в материнской породе, нежели из кремня вторичных месторождений, где он утратил естественную влажность. На пластинообразный скребок экспериментатор тратил минуту и даже меньше. Два экспериментатора изготовили за полтора месяца десятки тысяч отщепов и пластинок, которых обдине позднепалеолитических охотников хватило бы на несколько лет. Осязаемое подтверждение быстроты и сноровки древних каменотесов в виде массы отщепов и пластинок привезла недавно в Брно экспедиция Моравского музея из Арнгемленда. На глазах всей экспедиции их за короткое время отбил один из последних наследников палеолитического каменотесного искусства — австралийский абориген Мандарго.

На все «каменные» вопросы, оставленные нам позднепалеолитическими охотниками, экспериментаторам в конце концов удалось ответить, хотя этому ответу предшествовала длительная тренировка. На все, кроме одного, но весьма существенного! Даже многолетние исследования и опыты оказались тщетными, когда экспериментаторы пытались имитировать откалывание методом давления при изготовлении тонких кремневых, роговиковых или обсидиановых наконечников копий и стрел длиной от нескольких сантиметров до нескольких дециметров. Многие из ученых в конце концов признали свое поражение, и лишь несколько человек упорно продолжали эксперименты, добравшись до середины пути. Полностью же тайну удалось разгадать лишь американскому археологу Дону Кребтри, который этой проблеме посвятил всю жизнь. «Соль» ее состояла в том, что кремень или обсидиан перед откалыванием необходимо было подвергнуть тепловой обработке. Итак, методы старых каменотесов наконец-то перестали быть тайной (мало того, американские студенты-археологи обучаются им в университетах на специальных курсах).

Не везде в распоряжении позднепалеолитических каменотесов были кремень, добротный роговик или обсидиан, да и не все были поклонниками только силикатов. И поэтому те, кто обращался к иным сортам камней, оставили нам свидетельства своего мастерства в другом материальном оформлении. Кроме того, их изделия— доказательство немалых, говоря современным языком, минералогических знаний. Например, когда археологи внимательно осмотрели все орудия из пещеры Житного в Моравском карсте, оставленные охотниками на северных оленей, они, к великому своему удивлению, обнаружили, что десятая часть их изготовлена не из простых серых, черных и коричневых кремней и роговиков — как это было обычно, — а из прекрасных прозрачных хрустальных отщепов и пластинок, которые, несомненно, были отбиты от крупных кристаллов. А поскольку такие в наших краях встречаются крайне редко, один моравский минералог высказал предположение, что хрустальное сырье происходит из Австрийских Альп. Что побудило охотников на оленей использовать этот красивый и редкий камень, мы, вероятно, уже никогда не узнаем, но зато благодаря эксперименту мы реконструировали их минералогические знания.

Горный хрусталь — минерал несколько более твердый, нежели роговики или кремень, но зато более хрупкий. В отличие от силикатов, у которых степень содержания влаги существенно обусловливает их технические свойства, горный хрусталь в этом отношении стабилен. Однако положительные результаты достигаются только ударами вдоль определенных кристаллографических направлений. Другие удары превращают кристалл в груду бесполезных обломков. Оббивка происходит наиболее легко вдоль направления площади основного ромбоэдра. У кристаллов высокого качества можно даже при слабом ударе вдоль этого направления получить тонкие, почти плоские отщепы. Поперечный удар в середину кристалла также приводит к его разбиванию соответственно с ромбоэдра. А вот при раскалывании кристалла по призме обычно получается отщеп случайный и неровный. Характер ретуши существенно определяется кристаллографической ориентацией кристалла: на двух одинаковых гранях одного отщепа может появиться ретушь, как тонкая и плоская, так и грубая и глубокая, что зависит от угла встречи ретушера с поверхностью ромбоэдра. И каменотесы из пещеры Житного действовали строго в соответствии с этими основными минералогическими правилами.

Мезолитические охотники переняли от своих палеолитических предков основные способы добывания средств к существованию и, как следствие этого, так сказать, сходные способы производства и использования колотых орудий и оружия. Но неолитические и энеолитические земледельцы нашли колющемуся камню и другое применение. Они изготовляли из него серпы для резания травы и злаковых стеблей и топоры (при их изготовлении они использовали наряду с раскалыванием также технику шлифования) для обработки дерева. Потребность в кремне, добротном роговике и кварците многократно возросла, и поэтому во многих точках Европы возникали каменоломни с широкой сетью шахтных стволов и штолен. К самым значительным относятся Кшеменки Опатовское в Польше, Мауер в Австрии, Авеннес, Обург и Шпеннее в Бельгии, Шампиньол во Франции, Гримс-Грев, Киссбори-Кемп в Англии, Гов в Дании. Недавно к ним присоединились Кварцитовы шахты в Тушимицах в Северо-Западной Чехии. Из каменоломен полуфабрикаты либо готовые изделия попадали в области., удаленные на сотни километров. В Моравии археологи обнаружили на нескольких доисторических стоянках топорики из полосчатого роговика, добытого горняками в Кшеменках Опатовских. Их великолепные изделия можно рассмотреть вблизи, поскольку часть карьера открыта для посещения. Для этого вы должны проложить свой туристский маршрут от города Кельце на северо-восток.

Недавно советские археологи исследовали поздненеолитические и, видимо, существовавшие еще в энеолите кремневые карьеры и обнаружили, что для добычи кремня доисторические горняки вырывали в меловых пластах ямы глубиной от двух до шести метров и диаметром полтора метра. Когда шахтные стволы наталкивались на кремень, горняки расширяли их за счет боковых штолен для того, чтобы выбрать как можно больше кремневых желваков. Длина штолен была лишь 1–2,5 м, чтобы избежать опасности обвала. На стенках стволов и штолен сохранялись следы от ударов роговых лопат, которыми добывали кремневые конкреции массой от 50 г до 50 кг.

Сергей Семенов организовал на основе этих наблюдений эксперимент, которым попытался определить трудоемкость горняцких работ. Рядом с доисторическими ямами два экспериментатора выкопали в песчаных и меловых пластах две шахты (глубиной от 0,5 до 1 м и диаметром свыше метра). Уже с самого начала стало очевидным, что проще и эффективнее копать ямы кольями, заостренными и закаленными огнем, нежели роговыми лопатами. В яме небольшого диаметра длинные рукоятки у роговых лопат мешали необходимому размаху. Поэтому советский археолог полагает, что доисторические роговые имели очень короткие черенки. Но последние в свою очередь не придавали орудию нужной массы, необходимой для нанесения сильных ударов по стойкой меловой породе. Вероятно, они служили для окапывания и освобождения кремня и для очистки штолен. Поэтому экспериментаторы при проходке шахтного ствола использовали для разбивания мела заостренные колья. Деревянные ломы постепенно затуплялись, и поэтому приходилось их снова затачивать и закаливать огнем. Рогове лопаты изнашивались значительно медленнее. Размельченную горную породу выбирали из ямы руками и отбрасывали ее в сторону от котлована, обходясь без совковых лопат. Этот способ работы соответствует этнографическим наблюдениям на Новой Гвинее. Эксперименты показали, что для выборки кубического метра мягкой песчаной породы одному человеку необходимо от четырех до пяти часов. С увеличением глубины шахты производительность труда падала. Эти данные позволили сделать вывод, что обнаруженные шахты создавались доисторическими горняками на протяжении двух-трех летних сезонов.

Наш старый знакомый генерал Питт-Риверс проводил опыты-тесты с репликами роговых лопат, палиц и рубил в кремневых шахтах в Киссбори. Двое мужчин — одним из них был сам генерал — выкопали при их помощи яму объемом в кубический метр в течение полутора часов. Штрек исследуемой шахты длиной 9 м мог быть сделан за двенадцать часов.

Неолит принес и новые типы каменных орудий — топоры и тесла, изготавливавшиеся главным образом шлифованием и сверлением из горных пород, отличающихся твердостью, вязкостью, истираемостью и небольшой изнашиваемостью. Для любопытных добавим, что чаще всего речь шла о зеленых сланцах различных вариантов, далее — об амфиболите, нефрите, эклогите, серпентините, порфирите, спессартите и ряде других горных пород. Европейские каменотесы неолита очень любили зеленые сланцы, то есть метаморфизированные породы, свойства которых в некоторых отношениях приближаются к металлу. Кое-где, например на севере Европы, земледельцы, правда, использовали также кремневые топоры, но те были более хрупкими и при рубке леса быстрее ломались. Кроме того, твердый кремень не поддавался сверлению доступными тогда способами, и его приходилось вставлять в расщеп деревянной рукоятки. Такой захват был менее надежным и крепким, нежели у топорища, вставлявшегося в просверленное отверстие топора из зеленого сланца.

Шлифованные орудия, как мы будем их кратко называть, древние земледельцы использовали для деревообрабатывающих и деревообделочных работ: для рубки леса, уборки подроста, строительства жилищ и различных конструкций и для производства самых разнообразных деревянных предметов.

В 1972 году мы попытались подробнее изучить производственные промыслы с применением шлифованных орудий. Опирались при этом на прежние наши знания, а также на «каменную инструкцию», оставленную нам на неолитической стоянке в Брно-Голасках тамошними производителями. Она состояла из сырья, начатых и завершенных изделий. Петрографы определили, что сырье (не что иное, как зеленый сланец) происходит, по-видимому, из карьера в Брно-Желешицах, куда мы немедленно и отправились. При выламывании горной породы мы использовали все естественные трещины в скальной стене, в которые забивали деревянные клинья. (На Новой Гвинее аборигены — если в жадеитовой стене нет достаточно больших трещин — разогревают скалу огнем и поливают ее водой. Скала трескается.) За два с половиной часа мы (два человека) успели добыть 25 кг сырья и оббить куски камня кварцевыми и кварцитовыми булыжниками для придания им формы граненых полуфабрикатов. Двадцать пять килограммов — это масса, которую мог транспортировать один человек. Когда мы переправлялись через речку, пересекающую карьер, мы нашли в ее русле несколько голышей из зеленого сланца, которым природа придала форму почти законченных топоров.

На стоянке в Голасках мы начали с того, что стали разбивать наши толстые призмообразные полуфабрикаты на тонкие пластины, нанося кварцевым булыжником короткие и сильные удары параллельно с «летом» горной породы (петрографы называют их плоскостями «S», и именно вдоль них зеленые сланцы пластинчато раскалываются). Для этого требовалось несколько ударов.

Итак, толщину пластины мы контролировали. Теперь надо было добиться заданной ширины. Грубые удары здесь помочь не могли. Нужно было прибегнуть к распилке. Для этого мы использовали пилы из известняка, песчаника и дерева, под которые подсыпали влажный песок. Все они вгрызались в породу со скоростью около одного миллиметра в час. Это был весьма трудоемкий и длительный процесс. К счастью, достаточно было заготовку пропилить на одну треть, максимум наполовину, чтобы ее можно было отломить.

И вот мы придали нашему куску сырья необходимую длину, ширину и толщину. Если мы хотим изготовить из заготовки топор, то мы должны еще отбойником заузить его тыльную часть и затесать острие. Проводимая затем шлифовка — процесс весьма длительный, и поэтому выгодно максимально устранить ненужную массу. Вес прямоугольника после этой операции снижался с 325 до 115 г. При этом отскакивало около 350 обломков и чешуек. Потом мы брали брус из песчаника, которые отделял от заготовки за час слой в 8-10 мм. Топор был отшлифован за несколько десятков минут.

Поскольку мы хотели получить топор, который выглядел бы гладким, мы полировали его тонкими брусочками. Потом его потерли о кожу, и он приобрел матовый черный блеск, столь характерный и привычный у доисторических оригиналов. Применяя описанную технологию, мы изготовили несколько непросверленных топоров и одно колодкообразное рубило (тесло). Время на изготовление колебалось в зависимости от размеров и формы орудия от трех до девяти часов.

При изготовлении сверленных орудий мы должны были добавить еще одну операцию, которая в доисторические времена осуществлялась с применением полого деревянного или костяного либо сплошного деревянного или каменного сверла, вращаемого обеими руками либо луком. В качестве сверла мы использовали стержень из черной сирени, из которого был удален сердечник. Одной рукой при помощи лука вращали сверло, а другой камнем определенной формы его прижимали. Зерна влажного кварцевого песка вдавливались в сверло и образовывали эффективное режущее острие. За час отверстие углублялось приблизительно на три миллиметра.

В каунасской и ангарской экспедициях экспериментаторам требовалось на шлифовку топоров неолитического типа из мягких горных пород от 90 до 150 минут. С нефрита, отличающегося колоссальной твердостью, экспериментатор за час шлифовки при огромном физическом напряжении снимал только двадцать граммов массы. За двадцать дней четыре экспериментатора изготовили серию нефритовых топоров, тесел, долот и ножей. Самые мелкие предметы были весом около 50 г, самые большие (топоры) — до 2 кг. На изготовление крупных орудий уходило по 30–35 часов, мелких — 5-10 часов.

В энеолите мастерство шлифовальщиков камня достигло кульминации. Некоторые топоры-молоты с граненым телом, колпаковидной тыльной частью и веерообразно расходящимся лезвием являются подлинно художественными изделиями — некими каменными скульптурами. Они, видимо, не предназначались для практического употребления, а служили скорее всего знаками власти, либо предметами культа. Эти предметы до сих пор не отважился скопировать ни один экспериментатор. Ясно, однако, что за такую задачу может взяться лишь опытный каменотес или скульптор, который не пожалеет ни времени, ни труда.

Наступил конец энеолита и вместе с ним конец долгой эры трудовых и ратных орудий из колотого и шлифованного камня. Не следует, конечно, это представлять так, будто, словно по приказу, все жители доисторической Европы собрали вдруг в кучу свои каменные изделия, отнесли их в музей, а дома их уже поджидали новенькие, блестящие металлические инструменты. Наоборот — вопреки археологическому календарю, эпоха бронзы, люди еще продолжали использовать каменные орудия и в мирном, и в ратном труде. Нового материала было мало, а кое-где он вообще появился довольно поздно. Скандинавские каменотесы и в эпоху бронзы изготавливали самые совершенные кремневые ножи, кинжалы и топоры. Но постепенно металл завоевал господствующее положение и вытеснил камень. Впрочем, только в области основных орудий и оружия. Многие каменные предметы сохранялись, и дальше — шлифованные бруски, точила, кресала, зернодробилки, сосуды, пилы, мутовки. Более того, появились новые — изложницы, мельничные жернова. И сегодня существуют отрасли, где камень мы не можем, да и не хотим заменять, — строительство, производство украшений и драгоценностей.

Прясла, используемые при прядении волокон, изготовлялись главным образом из обожженной глины. Камень применялся скорее в виде исключения. Исключительность эту подтвердила Кристина Марешова, исследуя стоянку и могильник в Угерске-Градиште-Сад, относящиеся к довеликоморавскому и великоморавскому периодам. Здесь она обнаружила веретена из глинистого сланца, сырье, заготовки, железные ножи, мастерскую с печью и легкодоступные выходы слоистого глинистого сланца от серого до зеленоватого оттенка. Славянские производители оставили на этот раз — исключительный случай1! — так сказать, все необходимое для имитации их технологии.

Сначала экспериментатор из сланцевой пластинки вручную и весьма приблизительно вырезала кружок, потом сделала в нем отверстие и наконец обточила. Некоторые исследователи предполагали, что для обточки требовалось сложное устройство, некое подобие токарного станка. Однако Кристина Марешова добилась удовлетворительного результата и на распространенном тогда уже повсеместно гончарном круге. Заготовку она прикрепила к поворотному диску круга, а для обработки использовала металлический инструмент с режущей кромкой и даже каменный брусок, прижатый к поверхности вращающейся заготовки. Потом следовала еще одна операция, о содержании которой свидетельствовало различие в окраске сырья и сделанных из него заготовок (от серой до зеленоватой) и готовых веретен (темно-серая, черная, коричневая, красноватая). Изменение цвета вызывалось обжигом, придававшим веретенам твердость и прочность. Дело в том, что сырой сланец отличается способностью легко расслаиваться и от сырости распадается. При экспериментальном обжиге серый сланец превратился в розовато-коричневый (температура 750 град.), а при 900 град. приобрел розовый оттенок, переходящий в красноватый. Этот эксперимент позволил в конце концов сделать еще один вывод. Задуманный первоначально для проверки предположений относительно способа производства, он превратился в эксперимент ориентационный, обративший наше внимание на другие факты. Вы спросите почему? Глиняные веретена после обжига очень легко по внешнему виду спутать с веретенами каменными. Впредь необходимо очень внимательно смотреть, являются ли веретена, раньше огульно считавшиеся керамическими, действительно глиняными, а не каменными.

Кроме этих мелких каменных предметов, помогавших древнейшим людям в сведении леса, уборке и молотьбе зерновых, плавке металлов и пр., в областях, достигших земледельческого уровня цивилизации, стали появляться, словно грибы после дождя, огромные многотонные монументы. У них не было никаких иных задач, как только величественно возвышаться над округой, служа местом последнего пристанища важной особы, или же быть посредником в связи людей с небесными божествами. В главе 10-й мы уже получили представление о том, сколь огромные усилия должны были приложить люди для их транспортировки. Не меньший труд ожидал их при изготовлении таких объектов в карьерах. Древние каменотесы использовали для добычи и обработки огромных глыб молоты и кирки из твердых горных пород. Под ударами таких орудий скала распадалась на небольшие куски и даже превращалась в прах.

Древние египтяне добавляли еще одну операцию. В отверстия, выдолбленные в камне они забивали мокрые деревянные клинья, которые под воздействием солнца расширялись. Повторное поливание клиньев вызывало эффект разрыва, что в конце концов приводило к появлению трещин в нужно направлении. Потом монолит окапывали, и он отделялся от скалы карьера. Такие приемы видны на неоконченных египетских обелисках. Во время опытов в Асуанском карьере экспериментаторы отделяли репликами древних, приблизительно пятикилограммовых долеритовых шаров пятимиллиметровый слой гранита за час. Этот показатель позволил вычислить, что асуанский обелиск могли отделить от скалы и отформовать за пятнадцать месяцев приблизительно 400 мужчин — 260 из них должны были с силой бросать с высоты долеритовые шары на породу, а остальные убирать образующиеся осколки и песок. Эти данные, как кажется, подтверждаются и египетскими источниками, которые сообщают, что выемка меньшего по размерам обелиска из Карнака продолжалась семь месяцев. Описанный эксперимент, однако, был настолько невелик по масштабу, что вызывает у нас сомнения в соответствии приведенных вычислений реальной действительности.

Из бутовых пород, использовавшихся, например, в Стонхендже, — долеритов, риолитов, вулканических туфов и песчаников — особой твердостью и сопротивляемость отличаются долериты. (Кстати, долериты были чрезвычайно популярным материалом у древних месопотамских и египетских ваятелей.) Они обрабатываются в два-три раза труднее, чем розовый асуанский грани, также весьма ценимый египетскими скульпторами и архитекторами. Если мы припомним тот факт, что каменотесы позднего каменного века, когда происходило строительство в Стонхендже, могли противопоставить камню лишь тот же камень и свое упорство, нас уже не будет удивлять долгий срок, необходимый для формирования монолитов. При этом речь шла о далеко не простой работе. Вспомним, например, о цапфообразных связях трилитов. Предполагают, что на отделение от скалы и обработку стохенджских гигантов пятидесяти каменотесам потребовалось бы почти три года. При этом им пришлось бы мазать каменными молотами и палицами по десять часов ежедневно. Быть может, найдутся энтузиасты, которые проверят эти выкладки, так, как это было сделано в случае с перевозкой каменных блоков.

А сейчас перенесемся на далекий остров Пасхи вместе с Эрихом фон Дэникеном и послушаем его рассказ:

«Первые европейские мореплаватели, которые в начале XVIII столетия высадились на острове Пасхи, не поверили своим глазам. На небольшом кусочке суши, удаленном на 3600 километров от побережья Чили, они увидели сотни чудовищно огромных скульптур, разбросанных вдоль и поперек по острову. Целые горные массивы были трансформированы, не уступающие по твердости стали вулканические глыбы разрезаны, как масло… 2000 человек — по самой высшей оценке — никогда не смогли бы примитивнейшими орудиями создать из крепкой, как сталь, горной породы эти колоссальные фигуры, даже если бы все они работали днем и ночью».

«Стальную» породу Дэникена геологи определяют как вулканический туф. Это камень, хоть и вязкий и стойкий (однако отнюдь не как сталь!), но одновременно пористый, что значительно облегчает его разрушение. Карьер в Рано-Рараке, где когда-то приблизительно с XII по XVII век — рождались каменные колоссы, недавно снова ожил. Несколько местных каменотесов попытались подражать своим предкам. Они крошили камень базальтовыми кайлами и молотами. Работать становилось легче, когда они поливали породу водой. Если бы они довели свой эксперимент до конца, они потратили бы на вытесывание пятиметровой скульптуры приблизительно год. Далее из эксперимента следовало, что «производственная площадь» самых крупных, почти двадцатиметровых фигур требовала около тридцати каменотесов.

Нам, людям XX столетия, для которых секундная стрелка неумолимо отсчитывает часы и дни жизни и измеряет выработку и производительность, кажется непонятным, что когда-то существовали люди, десятилетиями возводившие Стонхендж, пирамиды в Египте, в Ушмале, Чичен-Ице и во многих других местах. Или вытесывали и поднимали огромные скульптуры — без всякой очевидной, на наш поверхностный взгляд, практической цели. Бессмысленное разбазаривание времени, скажем мы. Но нет, эти постройки и огромные скульптуры были в доисторическом и древнем миропонимании полны большого практического смысла. Сверхъестественные силы, боги и небесные светила решающим образом предопределяли земную и посмертную жизнь людей. Поэтому при помощи этих колоссальных построек и скульптур они стремились войти в контакт с богами на небе. Одновременно они накапливали поразительные астрономические знания, которые использовали для определения сроков сельскохозяйственных работ. Американский астроном Джеральд Хогинс, один из основоположников новой отрасли науки — археоастрономии или астроархеологии, рассчитал орбиты Солнца и Луны для различных периодов далекого прошлого. Затем в Стонхендже, в Египте и Перу он обнаружил, что расположение некоторых составных частей строительных комплексов, которые могли быть связаны с наблюдением астрономических явлений, соответствовало его расчетам для данного периода. Он верит, например, что жители Стонхенджа открыли цикл перемещения Луны, который повторяется каждый 56 лет. Время, которому, в рассуждениях Дэникена, Соучека и других писателей, отводится большая роль при оценке доисторических и древних технических достижений, было для наших предков категорией второстепенной. Жизнь после смерти не кончалась, она продолжалась. Время не имело ни начала, ни конца. Поэтому они могли, без какого бы то ни было чувства горечи месяцами и годами терпеливо сокрушать каменными кувалдами скальный массив, чтобы вырубить угодные богу многотонные монолиты и скульптуры, либо с тем же пренебрежением к бегу времени вырезать из каменной пластинки и шлифовать бусинки размером с булавочную головку.

Такая миниатюрная бусинка могла бы послужить нам заключительной точкой в главе о камне. Бесчисленное количество таких бусинок носили на шее индейцы пуэбло в Аризоне. Археологи обнаружили их во многих погребениях. Одно десятиметровое ожерелье составляли 15 тысяч бусинок из кости, раковин, темного сланца и илистой горной породы. Их диаметр — от 1,3 до 2 мм, толщина — от 0,25 до 1 мм, а крохотные отверстия — от 0,5 до 1 мм. Экспериментатор выточил из песчаника тонкую каменную досочку, на которую при помощи кремневого отщепа нанес прямоугольную сеть желобов. По этим желобкам он разломал досочку и получил квадратики величиной 4 кв. мм. Отверстие толщиной в волос в центре квадратика проделал деревянным сверлом, острием которого была твердая колючка аризонских кактусов Carnegiea gigantean Echinocactus wyslizeni. Сверло он раскручивал при помощи шнура и одновременно подсыпал под него влажный мелкий кремневый песок. Просверленный квадратик обточил на песчанике, придав ему круглую форму. И отполировал так, что изделие стало абсолютно похожим на доисторическую бусинку. Однако, учтите, что только на сверление отверстия ушло пятнадцать минут. Не трудно, конечно, предположить, что индейцы были более ловкими, нежели наш неопытный экспериментатор. Но если прибавить сюда еще время, необходимое для шлифовки и других операций, то все равно мы должны отвести на изготовление одной бусинки по крайней мере четверть часа. А когда припомним, что одно ожерелье содержало около 15 тыс. бусинок, то и без всяких подсчетов ясно, что время действительно не было категорией, так уж интересовавшей доисторических людей.

14. Обработка дерева. Что ни срубленное дерево, то разбитый топор

Что касается каменных топоров и использования их для рубки деревьев, то я считаю пятикратный коэффициент трудности в сравнении со стальными топорами явно заниженным и объясняю его — да простят мне ученые — неумением использовать как те, так и другие. Австралийские археологи-экспериментаторы провели наблюдение за работой профессиональных дровосеков: для выполнения определенной работы каменными топорами времени требовалось в 200–300 раз больше, чем при использовании стальных. С этим полностью согласуются и мои личные скромные опыты.

Людвик Соучек

Вероятно, было бы пустой тратой времени перечислять, где, зачем и в каком виде в доисторическую эпоху использовалось дерево, поскольку достаточно полное представление об этом нам дает уже осознание того, в каких масштабах оно служит нам сегодня. Реконструировать такое представление мы должны и потому, что археологи в состоянии продемонстрировать нам лишь незначительную часть древнейших изделий из этого сырья, которое, вероятно, чаще всех прочих попадало в руки древних мастеров. Деревянные предметы сохранились, как правило, лишь в сырой кислой среде торфяников либо — наоборот — в условиях сухих зон пустынь. Впрочем, внимание! Благодаря счастливому стечению обстоятельств мы можем обнаружить деревянные изделия, причем уникальные, и в наших краях! К ним относятся деревянная крепь неолитических и энеолитических колодцев в Могельнице в Северной Моравии, сложенная из кольев и досок, на которых отчетливо видны следы от каменных орудий, либо великоморавские долбленые лодки, сохранившиеся в иле реки Моравы в районе Микульчиц. Но таких мест и таких счастливых находок немного, так что в основном мы должны удовлетворяться лишь черными угольями — наиболее частыми следами не только очагов и печей, но и жилых сооружений, палисадов, фашинных дорог, тарелок, ложек, копий, луков, гробов…

Огонь, каменные и костяные орудия, использовавшиеся в палеолите, были эффективными средствами для обработки дерева. Поэтому уже тогда, но особенно с эпохи неолита люди овладели почти всеми способами его механической обработки — рубкой, долблением, колкой, строганием, трением, шлифовкой, пилением, полировкой, сверлением. Они применяли также простейшие способы химического воздействия на дерево, которое можно оказывать, используя огонь, солнце и воду. Позднее металлические инструменты ускорили и сделали более изощренными деревообделочные и плотницкие работы.

Одновременно производство металлов нуждалось в больших объемах древесного угля. При углежжении дерева был, вероятно, открыт принцип производства дегтя. Вырубка и выжигание леса, к которым прибегали древнейшие земледельцы, и производство древесного угля для плавильных и обжиговых печей знаменовали собой первое существенное вмешательство человека в формирование природной среды. Некоторые технические и технологические приемы доисторических дровосеков, плотников, угольщиков и дегтярщиков апробировали современные экспериментаторы.

Александр Матюхин подверг тщательному функциональному тестированию аналогичные каменные орудия, которые он использовал при обработке костей. Он обнаружил, что палеолитические охотники могли их употреблять для рубки деревьев, резки, обдирки, пиления, строгания и трения. Археолог решил сосредоточить свое внимание на рубке стволов и обрубке ветвей различных древесных пород — дуба, бука, граба, сосны, березы, ясеня, орешника, тополя, клена, осины и боярышника в различных климатических и географических областях. Реплики булыжниковых орудий он изготовил из горных пород, типичных для раннепалеолитического периода — кремня, песчаников с разной степенью содержания кварца, кварцита, известняка и доломита.

Удобнее всего было работать, сжимая инструмент тремя пальцами: тем самым обеспечивалась свобода манипулирования. Если экспериментатор обхватывал рубило всеми пятью пальцами, это вело к статическому положению инструмента и, следовательно, к снижению манипуляторских возможностей. Однако этот способ оправдал себя главным образом при перерубке поваленных стволов. Широкий размах вызывал сильную возвратную отдачу, повреждавшую поверхность ладони. Траектория удара и угол наклона инструмента в ходе работы существенно менялись. Величина траектории колебалась от пятнадцати до шестидесяти сантиметров в зависимости от степень заостренности, величины угла заострения, веса инструмента, глубины, ширины и формы зарубки.

Односторонним полукилограммовым рубилом с углом заострения от 55 до 60 градусов он пробовал рубить на корню разные древесные породы — сосну, березу, дуб, ясень, клен и тополь — при диаметре ствола 4–5 сантиметров. Быстрее цель достигалась у пород с мягкой древесиной, но в среднем затрачиваемое время не превышало 5–7 минут. Для перерубки тех же уже поваленных деревьев хватало 3,5–5 минут. Односторонним рубилом весом 800 граммов с углом заострения 55 градусов он перерубил лежащий дуб диаметром десять сантиметров за 21 минуту. Деревянное еопье заострил булыжниковым рубилом за 15 минут.

Очень хорошо зарекомендовали себя в работе односторонние рубила, изготовленные из стойких к выветриванию видов песчаников, которые в процессе работы самозатачивались. Одним таким инструментом весом 650 граммов он срубил тридцать сухих и живых дубов, боярышников и берез с диаметром стволов от семи до одиннадцати сантиметров. Рабочее острие, правда, сильно затупилось, но орудие еще вполне было пригодно для рубки, при необходимости его можно было подправить.

Матюхин обнаружил также, что эффективность инструментов зависит от следующих факторов: вида горной породы, веса орудия, угла заострения, формы острия, величины прилагаемых усилий, силы и опыта экспериментатора, сорта дерева и его положения. Оптимальный угол заострения у орудий, предназначенных для рубки деревьев, колебался от 55 до 65 градусов. Орудие оставалось эффективным еще при угле заострения 80–90 градусов, но при угле в 100–110 градусов для работы уже не годилось.

Сергей Семенов пришел к выводу, что ручные рубила, которые возникли также в древнем палеолите, но позже чопперов, были несколько эффективнее. Кремневой репликой ашельского ручного рубила, которую он держал прямо в ладони, он срубил ольху диаметром девять сантиметров за 7 минут. Удары он наносил под углом в 50 градусов. При помощи удобного орудия он выполнил еще одну задачу: из березы диаметром 6 сантиметров изготовил палицу. Для палицы ему требовалось корневище — наиболее твердая и тяжелая часть дерева. Для этого пришлось перерубить разветвленные корни, отсечь верхнюю часть ствола, обтесать комель, содрать кору и обработать конец рукояти, на что ушло 35 минут.

Для обрубки тонких ветвей, заточки небольших колышков, строгания дерева, вырезания мелких предметов (ложек, сосудов) люди с позднего палеолита использовали каменные пластинки и отщепы из кремня и аналогичных горных пород. О полезности этих небольших орудий вы можете составить некоторое представление по следующему опыту. Инструментом, состоящим из нескольких пластинок, вложенных ступенчато друг за другом в деревянный держак, экспериментатор отрезал легко, двумя-тремя взмахами ивовые и березовые ветви диаметром восемь миллиметров. В час он отрезал 1300 веток. Односторонним каменным ножом-пластинкой с прямым лезвием он действовал еще быстрее, потому что для срезки полусантиметровой или сантиметровой ветки ему достаточно было сделать одно, реже — два движения. А вот нож с выпуклым острием себя не оправдал. Тонкие ветки он скорее ломал, а ветки диаметром более полусантиметра не брал.

Первенство, завоеванное ручным рубилом в соревновании со своим булыжниковым «коллегой» — чоппером, удерживалось им вплоть до неолита. Земледельцы должны были рубить деревья в несравненно большем объеме (выжигание леса, строительство деревянных домов), и поэтому они изобретали более совершенные орудия. Они изготовляли их шлифовкой, а некоторые и сверлением преимущественно метаморфических горных пород. Готовые топоры насаживали на деревянные топорища. Знаете, чем завершилось их соперничество с ручным рубилом? Уважение к древнему орудию, которое сопровождало человека сотни тысячелетий, заставляет нас с содроганием выдать эту тайну. Впрочем, ничего не поделаешь, тем более что ваше любопытство уже так подогрето: молодая ольха диаметром 10 см пала под ударами кремневого ручного рубила за 10 минут, тогда как неолитический нефритовый топор расправился с ней за одну минуту.

Соревнование, однако, на этом не окончилось. Полукилограммовым медным топором (медь означала наступление века металлов) экспериментатор срубал сосну диаметром четверть метра за 5–6 минут. Топором из зеленого сланца ту же операцию он заканчивал через 15 минут. В последующих экспериментах сравнивалась продуктивность каменного, медного и стального топоров. Она была в 2–3 раза выше у медного в сравнении с каменным и в 1,5–2 раза выше у стального в сравнении с медным.

Появление металлических орудий означало не только ускорение производственной деятельности, но и одновременно повышение ее качества. Ведь лезвие каменного инструмента должно было быть довольно массивным, учитывая свойства камня (иначе оно легко бы повреждалось), а это приводило к необходимости наносить удары по стволу нискось (лезвие образовывало со стволом угол приблизительно в 40 градусов), чтобы лезвие вообще проникало в древесину. По существу таким образом ствол перерубался, по форме напоминая заточенный ножом карандаш (часть ствола при этом практически уничтожается). Подобным образом поступают бобры. Более тонкие лезвия металлических инструментов, наоборот, позволяли врубаться в дерево и при углах, близких к 90 градусов.

В Северной Европе первые земледельцы оставались верны главным образом кремню, поскольку там он встречается на каждом шагу. Он намного тверже метаморфических горных пород, причем настолько, что почти не поддается сверлению. И кроме того, его твердости сопутствует относительная хрупкость. Обитатели северных широт по-прежнему изготовляли топоры техникой раскалывания и шлифования и вставляли их в рукоятки с утолщением на конце. Реплики этих орудий использовали датские экспериментаторы, когда решили воссоздать неолитические приемы сведения леса. В 1952 году они выбрали участок площадью 500 кв. м, лес на котором соответствовал неолитическому типу. В целом они срубили 41 дерево (дуб, береза, липа, ель, ольха и пр., диаметр самого крупного ствола составлял 75 см). Два года спустя они вырубили дубовый лес. На срубку среднего по высоте дерева с диаметром ствола от 10 до 15 см один лесоруб затрачивал около 10 минут. Дубы с диаметром более 35 см датчане не рубили, а делали на их стволах круговую зарубку и оставляли их высыхать. Хорошо зарекомендовал себя рабочий прием, заключавшийся в ударах, наносимых по стволу не прямо (хрупкость кремня приводила к поломке топоров), а наискось. Дерево перерубалось уже описанным выше, так сказать, «карандашным» способом. Зарубки на стволе делались на высоте колена.

Эксперименты были проведены и в Чехословакии, но при этом использовались сверленые топоры, изготовленные из актинолит-амфиболовых сланцев. Инструменты из этого сырья были повсеместно распространены в неолитической Центральной Европе. Отверстие давало возможность легко насадить топор на топорище (оправдали себя дубовые и ясеневые ветки). Для плотного прилегания достаточно было вбить маленький деревянный колышек и погрузить топор в воду, чтобы дерево разбухло. На одном из топорищ не было ни намека на повреждение после срубки 60 высоких деревьев. Укрепление несверленых топоров было, очевидно, делом более трудным и менее надежным. Топор либо вставлялся непосредственно в утолщенный конец топорища, либо всовывался в роговую капсулу, которая затем закреплялась в деревянной рукоятке.

Мы использовали четыре топора, покоившихся 6 тысяч лет в земле и 50 лет в экспозиции музея в городе Часлав. Ни у одного из экспериментаторов не было опыта работы дровосека. Всего было срублено 100 деревьев. Дело спорилось тогда, когда удары наносились по стволу наискось. В процессе рубки продольная ось инструмента составляла со стволом углы в 35, 40, 45, 60 град., а в заключительной фазе использовался угол и в 90 град. глубина зарубки от одного удара, зависевшая от формы и веса топора, силы и угла удара и твердости древесины, колебалась от 5 до 30 мм. В ходе эксперимента, по мере того, как мы набирались опыта, мы уже были в состоянии срубить большую сосну с диаметром ствола 130 мм (имеется в виду один лесоруб) всего за 45 секунд, а стомиллиметровый дуб — за 40 секунд. Время, тратившееся на такую операцию, разумеется, возрастало с увеличением диаметра ствола и твердости древесины. Сосна с диаметром ствола 400 мм сопротивлялась нам 21 минуту. Ну а как реагировал каменный топор? А никак! Одним из топоров мы срубили 170 деревьев, и на его острие была заметна — кроме рабочих следов в виде тончайших, с волосок, косых царапин — одна перемена: большая заточенность режущей кромки.

Столь производительный инструмент (его вес с рукояткой — 1,58 кг, длина топорища — 1 м) вызвал интерес даже у специалистов факультета лесного дела, которые захотели проверить, как покажет себя каменный топор в соревновании с современными инструментами — стальным топором (вес — 2,28 кг), лучковой пилой, механической пилой. И вот мы сообща отправились в лес в районе Брно-Собешице. Экспериментатор, на которого пал выбор (44 года, рост 186 см, вес 92 кг), отнюдь не слабак, но уже и не юноша, имел о работе лесоруба лишь теоретические представления. Для рубки мы выбрали дубы, ибо в наших краях именно с ними, как правило, имели дело неолитические люди. Сначала наш дровосек взялся за каменный топор. В начале девятой минуты, после 289 ударов дуб диаметром 135 мм рухнул на землю.

Стальным топором наш экспериментатор срубил дуб диаметром 130 мм 65 ударами за 157 секунд. После 91 двойного тяга лучковой пилой, на которые потребовалось 73 секунды, свалили дуб с диаметром ствола 170 мм. С помощью механической пилы приблизительно такое же дерево было повалено за 44 секунды.

Запись частоты сердечных сокращений позволила нам сделать вывод, что во всех четырех случаях речь шла о высокой физической нагрузке. Продуктивность же труда была, конечно, различной. По отношению к каменному топору она была выше у железного топора в три-четыре раза, у лучковой пилы — приблизительно в девять раз, у механической пилы — более чем в двадцать раз. Не исключено, впрочем, что наше умение обращаться с каменным топором было не самым эффективным. Вероятно, неолитические люди использовали при рубке леса и какие-то иные практические приемы и уловки, которые нам неизвестны.

Один из таких возможных приемов приходит на ум при наблюдении за работой лесорубов на Юконе в Канаде. Местные жители рубили деревья следующим способом: сначала вырубали по периметру ствола кольцо, а потом дерево валили. При обтесывании елей каменный топор зарекомендовал себя даже лучше, чем стальной инструмент.

Вышеописанный способ можно также комбинировать (особенно у крупных деревьев с твердой древесиной) с постепенным выжиганием по кольцу. Ведь мы знаем, что скорость рубки каменными орудиями резко падает при повышении твердости древесины и увеличении диаметров ствола. Например, в Западной Африке местные жители отваживаются валить даже пятидесятиметровые деревья, от твердого ствола которых безнадежно отскакивает и стальной топор, для чего они сначала вырубают у основания ствола кольцо и закладывают в него огонь. За шестьдесят часов основание прогорает, и дерево можно завалить.

Эти примеры с очевидностью доказывают, сколь заблуждались бы мы и удалялись от доисторической действительности, если бы посчитали тот ил иной способ рубки единственно возможным. Однако благодаря экспериментам мы решительно отбросили в сторону утверждения (а их защитником был, например, выдающийся археолог Гордон Чайлд) о том, будто бы каменный топор вряд ли переживал срубленное им дерево.

Ангарская экспериментальная экспедиция исследовала технику долбления. Два экспериментатора, не имея предварительного опыта, выдолбили за 10 дней, работая по 8 часов в день, лодку из четырехметрового куска сосны диаметром 60 см. В работе они чередовались, потому что одновременно можно было работать лишь в редких случаях. У лодки было два раздельных отсека (для гребцов), что значительно затрудняло ход работ. Носовую часть они выдолбили медным теслом за четыре дня, кормовую — нефритовым теслом за пять дней. Всего за девять дней они вынули 50 тыс. куб. см древесины. Один день они потратили на изготовление двух весел. Лезвие медного инструмента несколько раз затуплялось настолько, что его приходилось снова затачивать. Нефритовое же тесло оставалось неизменным на протяжении всего эксперимента. Незначительность расхождения в продуктивности долбления между обоими инструментами Сергей Семенов объяснил тем, что работу экспериментаторы начали медным теслом и полученный опыт потом использовали при манипуляциях каменным орудием. Отсек, выдолбленный медным теслом, был несколько больше второго.

При долблении хорошо зарекомендовали себя и костяные тесла из метакарпальных костей старых особей крупного рогатого скота. Реплики были изготовлены по образцам датского неолита. Сначала экспериментатор апробировал их при помощи деревянной палицы на сухой древесине. Однако их эффективность была невысока, более того — они легко раскалывались. Но в стволе свежей ольхи диаметром 5 см он легко делал прямоугольные отверстия. Время от времени нужно было подшлифовывать лезвие. Отделку цапового стыка завершили в течение часа. Поэтому гипотеза о применении костяных долот в плотничьем ремесле представляется обоснованной.

Экспериментальное отщепление досок от стволов с применением каменных, костяных и деревянных орудий в условиях, аналогичных неолиту и энеолиту, провел Сергей Семенов. Оно состояло из трех фаз. Сначала рабочие каменным топором делали на верхней или нижней части ствола надруб глубиной 5–6 см. Надруб этот продалбливали либо ударами каменного топора, либо костяным или роговым клином-долотом, которое позволяло работать точнее. Хорошо зарекомендовало себя и каменное долото, укрепленное в деревянной или роговой оправе. И наконец, доску отщепляли несколькими деревянными клиньями, которые вбивались по всей длине образовавшегося продольного паза. Если надруб делался только с одной стороны ствола, то доска отщеплялась неровно, постепенно утончаясь в сторону от надруба. Если нужно было изготовить доски одинаковой толщины, то делались два надруба друг против друга на верхней и на нижней части лежащего ствола. Из сосны получались лучшие и более ровные доски, чем из березы. Все три фазы, в результате которых получались приблизительно двухметровые доски, продолжались от 15 до 60 минут в зависимости от размеров, сорта древесины и интенсивности работы.

Сергей Семенов исследовал также продуктивность сверления березы и бука различными инструментами. В качестве исходной единицы измерения он принял одноручное сверление кремневым сверлом без рукоятки. Оснащение сверла рукояткой повышало производительность в три раза (береза). При увеличении твердости древесины (бук) производительный эффект этого сверла возрастал лишь наполовину. Самое эффективное сверление достигалось лучковым устройством. У березы этот способ в 25 раз превышал продуктивность одноручного сверления без рукоятки, у бука — в 17 раз. Сверление березы медным сверлом в дискообразном устройстве было в 22 раза эффективнее, нежели одноручным кремневым сверлом с рукояткой. Современное стальное сверло оказалось при обработке бука продуктивнее в 264 раза.

Основу для описанных экспериментов археологи не черпают, как говорится, на собственной кухне — ведь если им посчастливится обнаружить деревянные предметы, то в большинстве случаев они мало походят на первоначальные изделия, а о следах производственного процесса, которые могли хотя бы намекнуть на технологические приемы, им остается только мечтать. Поэтому многие факты, сведения, знания они должны брать у этнографов или прибегать к силе воображения. Впрочем, есть и исключения. С одним из них можно познакомиться, отправившись в места столь же опасные, — в верещатиники, в которых окончил свою жизнь не один злодей, преследуемым знаменитым Шерлоком Холмсом. Английские верещатники, или торфяные болота — очень древние и обширные. Неудивительно, что они могут поглотить не только человека, но и целые поселения, фашинные дороги и другие создания доисторических людей. Но все бесследно исчезнуть не может. Случается, что болото раскрывает свою хорошо «законсервированную» тайну. Правда, такие минуты случаются реже, чем самые большие праздники в году, но, к счастью для нас, они все-таки случаются. Такие счастливые мгновения пережили археологи в 1975 году в Юго-Западной Англии, на равнине графства Сомерсетшир, которую занимают низко расположенные торфяники, в пространстве, ограниченном Мендинскими и Кватокскими холмами. Торфяники стали образовываться там около шести тысячелетий назад, и приблизительно столько же времени эту область населяют люди. В доисторический период они вели смешанное хозяйство, складывавшееся из пастушеского скотоводства, охоты, сбора и выращивания растений на обрабатываемой земле. Для того, чтобы ходить и ездить на возах в поля и в соседние селения, эти деревенские жители должны были в особенно влжных местах класть огромные маты, сплетенные из прутьев. Именно такие маты-рогожи и предстали перед английскими археологами, когда они предварительно убрали двух-трехметровый слой торфа. Сохранность матов была такой, что казалось, они расстелены здесь совсем недавно. Но многократные радиоуглеродные анализы, неизменно дававшие датировку в пределах от 2200 до 2400 лет до н. э., всех убедили в обратном.

Ботаники легко обнаружили, что давние поселенцы сомерсетских низин использовали для плетения рогож в основном прутья орешника, а также и ветви ивы и ольхи возрастом от трех до десяти лет. Маты были длинной до трех метров, шириной полтора метра. И техника плетения не представляла собой загадки. Изготовитель нарубал необходимое количество прутьев. Из них выбирал от четырех до семи самых толстых (диаметром 20–25 мм), которые втыкал друг за другом с интервалом около полуметра. Между ними вплетал длинные токие прутья (диаметром 14–18 мм). Способ вплетания не отличался от приемов ткача на вертикальном станке: горизонтальный круг огибал поочередно один вертикальный прут спереди, другой — сзади и потом тесно прижимался к предыдущему горизонтальном пруту. Следующий горизонтальный прут заплетался наоборот. Таким чередованием обеспечивалась прочность мата.

На этот раз перед археологами-экспериментаторами стояла совершенно простая задача. Они решили изготовить из шести вертикальных прутьев, удаленных друг от друга на 45 см, и семидесяти горизонтальных прутьев рогожу длиной и шириной более метра. Для нарезания прутьев они использовали оригинальные неолитические каменные шлифованные топоры, вставленные в расщелины ясеневых топорищ. На тонкий прут требовалось несколько ударов, более толстые сопротивлялись и отделялись от ствола только после 15–20 ударов. Тонкие прутья можно было также обрезать ретушированным кремневым лезвием. Боковые веточки и листья удалялись с прутьев неретушированными кремневыми отщепами, но еще быстрее — просто рукой. Потом наступила процедура плетения и, наконец, укрепления углов и краев ивовыми и орешниковыми жгутами. Вес изготовленной рогожи составлял 30 кг. На нужное место ее мог доставить один человек.

Джон Коулз и его коллеги обнаружили, что наиболее продуктивной работа была тогда, когда было занято два человека. В этом случае можно изготовить описанный мат приблизительно за два часа: нарезка прутьев — 45 минут, очистка от боковых веточек, сучков, листьев — 30 минут, сортировка подходящих прутьев — 15 минут, плетение — 25 минут, фиксация жгутами — 10 минут.

Доисторические люди обрабатывали дерево не только механическим путем, но и тепловым. Для этой цели им служили, вероятно, костяные изделия с одним либо двумя отверстиями, иногда украшенные резьбой, одно из которых мы видим на фотографии. Они относятся к позднему палеолиту. Археологи обычно называют их «жезлами начальников» и в большинстве своем считают их символами власти вождей. Однако некоторые исследователи полагают, что они могли служить орудиями для разминания кожаных ремней, копьеметалками или выпрямителями древков копий. Трассологический анализ подтвердил гипотезу об их функции выпрямителей (что, разумеется, никоим образом не исключает вероятности другой функции — как символов власти). В самом деле, в природе мы редко сталкиваемся с абсолютно ровными ветвями или стволами молодых деревьев, которые бы подходили на роль древков для копий и дротиков. Необходимой ровности — непременного условия правильного полета оружия — можно было добиться только выпрямлением. Эксперименты показали, что одноразовое выпрямление является недостаточным. Ни в сыром, ни в сухом состоянии древесина не поддавалась простому механическому воздействию. Нужно было прибегнуть к помощи огня и воды. Тут мы и стоим у истоков зарождения техники тепловой обработки древесины. Костяной выпрямитель служил средством, усиливающим воздействие человеческой руки по принципу рычага. После нагрева над огнем он помогал перегнуть деревянную заготовку, разогретую в нужной точке, и удерживать ее в этом положении необходимое время. Опускание в воду, выгибание и нагревание чередовались и повторялись до тех пор, пока древко не становилось идеально ровным. Для выравнивания древка в одной части требовалось 10–15 минут. Вероятно, именно так могла возникнуть в доисторические времена техника сгибания дерева при помощи тепловой обработки.

Другие приемы тепловой обработки дерева изменяли в корне его сущность. Говоря это, мы имеем в виду производство древесного угля и дегтя. Древесный уголь в большом количестве потребляли все древние металлургические и металлообрабатывающие ремесла, равно как и стекловаренные печи. Углежжение дерева представляет собой простой химический процесс, во время которого при камерном нагревании происходит разделяющая дистилляция. Исходным сырьем является дерево, остатком — древесный уголь. В ходе процесса улетучивается древесный газ, содержащий преимущественно СО2, СО и Н2. В качестве дистиллята остаются древесный уксус, древесный спирт и древесный деготь.

В доисторическую эпоху и в средневековье процесс углежжения осуществлялся либо в цилиндрических ямах, либо в наземных кучах. Хотя речь шла о деятельности, весьма распространенной и вызывающей большой расход древесины, что приводило к весьма чувствительному изъятию природных ресурсов, мы черпаем сведения о ней более из косвенных доказательств, нежели из самих производственных объектов. От них в лучшем случае остались ямы круглой формы, наполненные углями, анализ которых сообщает нам лишь о том, какие сорта древесины подвергались углежжению — сосна, бук и др. Остальные мы должны реконструировать по письменным сообщениям и этнографическим источникам.

Именно такую информацию использовали экспериментаторы в Бржезно у Лоуи, когда им потребовалось изготовить топливо для реплик металлургических печей славянской эпохи.

Основой одной из куч (или штабелей) была неглубокая круглая яма диаметром 250 см. В ее центр экспериментаторы вставили полутораметровую конструкцию, состоящую из трех толстых прутьев, связанных ивовыми жгутами, благодаря чему образовался вертикальный вентиляционный канал. На дне углубления изготовили три горизонтальных вентиляционных канала. Штабель, сложенный из двух слоев сосновых поленьев общим весом 400 кг, покрыли сверху сначала зелеными ветками, а потом дерном. Щели между ними заделали мокрым песком. Штабель был конусообразный, высотой 140 см, диаметром 2 м. Огонь зажгли через вертикальный ствол. Внутри штабеля создалась восстановительная среда. В течение всего процесса углежжения, о котором сигнализировал синеватый дым, нужно было следить за появляющимися трещинами и тотчас же их заделывать. Углежжение продолжалось около 47 часов. Высота штабеля понизилась на 100 см. Было получено 70 кг очень качественного древесного угля, что составило около 17 процентов общей массы. Подобные эксперименты проводят время от времени и на стоянке Нова Слупя в Свентокшиских горах в Польше, где археологи обнаружили огромный центр металлургического производства римской эпохи.

Деготь, образующийся при углежжении, уже в прошлом широко использовался для смазки колес и других деревянных деталей, для пропитки одежды, обуви, рыболовных сетей, размягчения ремней, выделки кожи, склеивания, для лечения кожных заболеваний. Существуют даже свидетельства о его большом значении в магии. Ему приписывалось, например, свойство защищать от вампиров.

Производили деготь либо в штабелях с большой емкостью, либо в небольших ямах с сосудами. Подтверждение второго способа археологи открыли в польском Бискупине, то есть на стоянке, которая, как мы знаем, сыграла огромную роль в развитии экспериментальной археологии.

Устройство, относящееся приблизительно к первой половине X столетия, состояло из ямы с воронкообразной горловиной диаметром 50–80 см, которая переходила в цилиндрическую камеру диаметром четверть метра. Общая глубина была около метра. На стенах сохранились следы огня, а засыпка содержала остатки пережженной березовой коры, комки смолы и осколки керамики с отверстием в дне. Все свидетельствовало о том, что в ямах производили деготь.

Экспериментаторы наполнили приблизительно пятилитровый сосуд (они учитывали размеры ямы) с отверстиями на дне мелко наломанной березовой корой и наглухо закрыли его сверху крышкой и глиняной замазкой. Сосуд поставили в яму таким образом, что своей горловиной он касался самых узких мест в воронкообразной части, а нижней частью касался устья резервуара, помещенного в цилиндрической камере. Это место обмазали глиной, отделив тем самым цилиндрическую часть ямы от воронкообразной, где зажгли поленницу, которая грела над сосудом с доступом воздуха. Из коры под действием высокой температуры в сосуде образовывался древесный газ, который через отверстия в дне поступал в нижнюю камеру. Там древесный газ конденсировался вместе с водяными парами и наполнял цилиндрическую камеру. При этом на стенах керамического сосуда оседал деготь. В следующей попытке экспериментаторы после пятичасового нагрева березовой коры, вложенной в сосуд объемом 2,5 литра, получили одну восьмую литра дегтя. Правильность эксперимента подтверждали и продукты, и следы, возникшие в ходе процесса. Древесный уголь был хрупкий, с поверхности блестящий и пузыристый, светло-желтый песок стен воронкообразной части ямы спекся и обгорел. Все это соответствовало археологическим находкам.

15. Производство керамики. Была ли керамическая эпоха?

Не каждая годится глина (особенно, если рука ленивая), чтобы из нее можно было какой-то предмет сделать, чистую миску, ибо до самой последней частички, самого мелкого песочка беспрерывно разглаживаться должны самые тонкие, самые маленькие комочки, пока о них не останется ни одной песчинки. Потом из того, что так чисто сделано, что-то выберется, что годится для следующего, ибо, как говорится, краску накладывать недешево обходится

Анонимный автор конца XVII — начала XVIII в.

Благодаря энергичным охотникам на мамонтов, которые жили 25 тысяч лет назад у Павловских холмов, Моравия заняла первое место в мировом состязании по обнаружению самого древнего изделия из жженой глины (керамики). Здесь из сырой глины лепили и на очаге стоянки и обжигали мелкие женские статуэтки и фигурки животных — мамонта, медведя, носорога, северного оленя… Эти твердые глиняные «выпечки» сохранились вплоть до наших дней, равно как и само изобретение. Древние охотники, безусловно, не имели ни малейшего понятия о том, что именно способствует тому, что пластичная, податливая глина после обжига, превращается в твердый, можно сказать, неуничтожимый материал. Только в наши дни мы могли бы раскрыть им эту тайну. Электронный микроскоп показал, что глина состоит из мельчайших шестиугольных пластиночек толщиной от 2 до 3 десятитысячных миллиметра (можно ли вообще здесь говорить о какой-то толщине?). Атомы в них сгруппированы таким образом, что пластинки легко связываются одна с другой либо с молекулами воды.

Открытие охотников на мамонтов было, однако, забыто. Воскресили его опять-таки лишь в отдельных местах, через тринадцать тысяч лет в доземледельческой еще японской культуре Дзёмон и на Тайване (сосуды со стрельчатыми доньями). Только в седьмом тысячелетии до н. э. на Ближнем Востоке и в Америке начался наконец золотой век керамического производства. На этот раз уже в качестве одного из самых выразительных признаков новой земледельческой эпохи, вызвавшей потребность в переработке и хранении сельскохозяйственных продуктов.

Поэтому уже высказывались предположения переименовать неолит и следующий за ним период в керамический век. В самом деле, из керамики сделаны не только сосуды, ложки, черпаки, гири, прясла и другие предметы и инвентарь ежедневного обихода, но и скульптурные фигурки, изложницы для розлива металла, фурмы для металлургических печей. Короче говоря, куда ни брось взор на неолитической и вообще доисторической стоянке — повсюду сплошная керамика. Самыми многочисленными и самыми употребительными были, разумеется, сосуды. Их формы и способ украшений претерпевают поразительную эволюцию.

А теперь попытаемся представить себе технологические приемы, использовавшиеся древними мастерами — либо мастерицами — гончарного дела. Да-да, мы до сих пор гадаем, не женские ли, более чуткие и нежные, руки занимались керамическими работами на первых порах, пока керамика еще не стала специализированным ремеслом. Ведь именно так обстояло дело, например, у североамериканских индейцев. Одно время археологи почти торжествовали, предвкушая окончательное решение этой проблемы. Дело в том, что на нескольких обожженных глиняных предметах они обнаружили четкие дактилоскопические отпечатки их создателей. А ведь по отпечаткам пальцев инспектор уголовной полиции играючи определяет преступника! Это верно, но для этого надо иметь в своем распоряжении картотеку с отпечатками, в которой должен значиться и преступник. Определить же безошибочно только по направлению папиллярных линий, которые составляют дактилоскопическую «картинку», принадлежность оттиска мужчине или женщине, как утверждает современная антропология, нельзя.

Поэтому нам не остается ничего другого, как отложить этот вопрос в сторону и сразу же перейти к проблемам производственного процесса. Доисторические гончары получали керамическую массу путем размельчения лёссовых глин и супесей, в которые они добавляли отощающие примеси — песок, дробленый камень, слюду, толченый раковины — и органические примеси траву, солому и мякину. Это делалось для того, чтобы сосуды были боле крепкими и во время сушки и обжига сохраняли свою форму и не трескались. После тщательной замески, когда смесь обретала пластичность, стенки сосуда либо вытягивали из шарообразного куска, либо делали их из валиков, лепившихся друг на друга. Этой «ленточной» техникой современные экспериментаторы в Батсер-Хилле ухитрялись изготовлять даже огромные, в метр высотой, сосуды для хранения запасов.

Возможно, их доисторические предшественники улучшали качество работы и ее быстроту при помощи вращающейся деревянной подставки, из которой позднее возник медленно вращающийся ручной гончарный круг и затем быстро вращающийся ножной гончарный круг. Первые гончарные круги существовали уже в пятом тысячелетии до н. э. в Восточном Средиземноморье. У нас его ввели только кельты в конце первого тысячелетия до н. э. Потом круг исчез и получил постоянную прописку у наших славянских предков начиная лишь с IXстолетия.

После завершения формовки сосуда доисторические гончары его поверхность разглаживали, полировали либо, наоборот, делали шершавой и снабжали орнаментальными украшениями — оттисками ногтей, процарапанными линиями, углублениями, отпечатками шнура либо различных деревянных и костяных штампов, короче говоря, отделывали так, как это было можно в данное время. Потом наступал черед сушки на воздухе, потому что влажные сосуды потрескались бы при обжиге. Для обжига нужна температура не менее 600 град, в идеальном случае 900 град. Ее можно создать как в гончарных печах (их совершенное исполнение с колосниковой решеткой в Средней Европе документирован начиная с эпохи латен), так и в штабелях или на открытых кострах.

Сергей Семенов при экспериментальном исследовании обнаружил, что качество сушки зависит прежде всего от формы нижней части сосуда. Сосуды с заостренным и округлым дном (такие относятся главным образом к начальному периоду керамического производства) остались неповрежденными, а у изделий с плоским дном встречались многочисленные трещины. Поэтому экспериментатор полагает, что округлая либо заостренная форма керамических изделий, особенно относящихся к ранним периода, когда технология керамического ремесла еще не была полностью освоена, должна была иметь не только функциональный, но и производственно-технологический смысл. Для складирования сухих продуктов или сырья могли использоваться и сосуды, только просушенные. Непроницаемость такого сосуда увеличивалась, если поверхность тщательно разглаживалась и полировалась твердой гладилкой из кости, дерева или камня.

Сотни миллионов дошедших до нас обожженных черепков и десятки миллионов целых горшков убеждают нас в том, что доисторические производители не считали обжиг какой-то исключительной и трудной операцией. Например, на поздненеолитической стоянке в Тешетицах-Кийовицах археологи в течение одного летнего сезона берут на учет около 13 тысяч керамических предметов. Сейчас, спустя десять лет после начала далеко не завершенных изысканий, в их картотеке, посвященной керамике, содержится достойное удивления число единиц хранения, далеко превышающее цифру сто тысяч. Загадки древних обитателей этой стоянки, расположенной на плодородной лёссовой равнине в районе города Зноймо, лишили покоя многих брненских археологов. Какой цели служил глубокий кольцевой ров, образующий некий центр? Где они хоронили своих умерших? Откуда доставали обсидиан для изготовления миниатюрных пластинок? Как изготовляли тонкостенную керамику? Какими технологическими приемами добивались получения красивой черной или красной поверхности у некоторых сосудов? Это лишь малая толика огромного числа возникающих вопросов. Ответить на них, принять вызов, брошенный нам древними гончарами, отважился молодой археолог Яромир Коварник. За три года экспериментов он проник почти во все тайны неолитических гончаров. Ответы ученого удовлетворили бы, вероятно, не только древних мастеров, но и профессоров Брненского университета, который он успешно окончил в 1979 году, защитив дипломную работу о технологии неолитической керамики. Молодой ученый сообщает о принципах, на которых основан эксперимент, и о его результатах следующее:

Как и другие археологи, я смог определить по форме сосудов и украшениям на них, к какой эпохе или культуре они относятся. Но о том, из чего они изготовлялись и при помощи каких технических приемов, я знал мало, почти ничего. Правда, по литературе, посвященной этой проблеме, вы можете составить общее представление о производственном процессе, но стоит вам перенести его в определенную эпоху и место, как вы заметите, что его контуры становятся нечеткими, расплывчатыми, либо вообще полностью исчезают. То же самое относится к попытке реконструировать приемы неолитических гончаров только по литературным источникам. Поэтому я решил дополнить неясные контуры реальными экспериментами. Если хотите, можете принять в них участие. В одиночку, однако, мы с такой задачей не справимся. Нужно обратиться за помощью к естествоиспытателям. Петрографы и минералоги на основе анализа древних черепков нам расскажут, какое сырье использовали гончары, где вероятнее всего добывали его и при каких температурах обжигали. Кое о чем мы сами можем догадаться, рассматривая черепки: часто на их поверхности видны следы того или иного способа формовки, например ленточной техники.

Основой керамической массы является пластическая масса — глины и илы (в нашем случае глины лёссовые) и примеси, которые способствуют улучшению полуфабрикатов и готовых изделий. Краситель используется не только для окраски поверхности, но и для улучшения моделируемой смеси. Добыча сырья не вызывала у древних тешетицких гончаров особых трудностей: лёсса вокруг было сколько угодно. Добывать лёсс в Знойменской области можно самыми примитивными деревянными орудиями либо непосредственно на склонах, где лёссовые слои выходят прямо на поверхность, либо в ямах — глинищах. Добытое сырье еще не обладает всеми необходимыми качествами, оно приборетет их после многомесячного выдерживания в отвалах, промораживания, размораживания, отмучивания.

Я обнаружил, что для формовки лучше всего годится глина, хранившаяся в темном сыром помещении, где она сохраняет естественную влажность.

Только после смешивания всех составных частей керамического сырья и его тщательной переминки мы можем приступить к имитации гончарных изделий, принадлежавших к трем последовательно сменяющим друг друга неолитическим культурам: керамике линейно, керамике накалываемой и моравской крашеной. Из единого куска массы можно выделывать только небольшие сосуды простейшей формы. Мы формуем дно, а из остатков массы по его краю вытягиваем вверх стенки. А вот ленточной техникой мы можем изготовить крупные изделия сложной формы. И в этом случае мы сначала формуем из куска глины дно, а потом присоединяем к нему первый кольцевой валик, толщина которого приблизительно соответствует толщине стенки сосуда. Когда мы налепим, скажем, три валика, мы можем внутрь на самое дно вставить еще один и разгладить его большим пальцем. Получится плавный переход от дна к стене и одновременно повысится надежность соединения стыков. Потом мы нанизываем сверху другие кольца, каждое новое присоединяем к предыдущему легким придавливанием уже в момент наложения. Затем с внешней и внутренней стороны заравниваем пазы. Надежное сглаживание неровностей достигается увлажненными пальцами или деревянной либо костяной гладилкой. Вдавленные орнаментальные украшения поверхности мы сделаем острыми костяными инструментами, хорошо известными по многим неолитическим стоянкам Европы.

К этому моменту наши изделия содержат около 25 процентов влаги. От нее мы должны избавиться (довести приблизительно до 2 процентов) сушкой, в противном случае сосуды при обжиге потрескаются. Сушка должна происходить постепенно, примерно в течение одной недели в каком-нибудь затененном месте.

Последней операцией в производственном цикле доисторической керамики является обжиг, в ходе которого образуются конечные качества изделий: стабильность формы, цвет, малая проницаемость стенок. Степень этих качеств в значительной мере зависит от количества свободного кислорода при обжиге: от 1,5 до 2 процентов свободного кислорода создают нейтральную среду, 2–5 процентов характеризуют среду окислительную, а десять процентов являются признаком среды сильно окислительной. Восстановительный обжиг происходит при содержании несвязанного кислорода менее одного процента. Находки устройств для обжига, датируемых поздним каменным веком, очень редки. Сохранилось лишь несколько печей с глиняным сводчатым перекрытием (уникальным открытием на нашей территории является гончарная печь на городище у Крамолина в Тршебичском районе, относящемся к эпохе культуры с моравской крашеной керамикой). Более того, мы не можем и в будущем ожидать обнаружения каких-либо следов от некоторых простейших обжиговых устройств, каковыми, к примеру, являются кострища.

А теперь, поочередно опробуем все устройства, которые можно отнести к неолитической эпохе.

Меньше всего забот с углубленным кострищем. Выроем в земле некое подобие блюда диаметром около одного метра, глубиной 20 см и обмажем его гончарной глиной. Обложим его по краю кольцом из камней, а дно выложим плоскими камнями и замажем щели между ними мягкой глиной. Когда она засохнет, можно приступать к обжигу. Поставим сосуды на дно и обложим их валежником и поленьями. Температура можно определять платиновым термоэлектрическим элементом, соединенным с прибором «Термомет». Температура в кострище довольно резко колеблется. Пока нагревают только угольки, она составляет от 300 до 340 град. Стоит добавить новую порцию дерева и подождать, пока оно разгорится, как температура прыгает к отметке свыше 600 град. При длительном обжиге с применением качественной древесины мы можем достичь и более высоких температур. За три с половиной часа обжига расходуется почти 40 кг топлива.

Изготовление другого обжигового устройства — несводчатой печи с колосниковой решеткой — требует большего труда. Из двух колец дерна и кольца глины сделаем круглое возвышение диаметром около 130 см и высотой 15 см. Сверху обмажем его пятисантиметровым слоем глиняной массы. Потом положим на него каркас из накатника диаметром около 9 см. При этом надо следить за тем, чтобы при продольные жерди были обращены в направлении преобладающих ветров. В этот каркас напихаем глиняную массу до уровня высоты кольев. После частичного затвердения разберем деревянную конструкцию. Негативные отпечатки ее образуют систему отопительных каналов. Затем на ровной поверхности подготовим доску колосниковой решетки (толщина около 6 см, длина боковой грани — 1 м), которую после просушки положим на готовое сооружение и прорежем в ней перпендикулярно к каналам пятисантиметровые отверстия. Высушенные сосуды поставим на решетку. Сразу же после разжигания костра из веток и щепок благодаря отопительным каналам устанавливается ровное и сильное горение. И все-таки, особенно на первых стадиях обжига, возникают резкие температурные колебания, что не исключает даже повреждения изделий. Максимальные температуры достигают порядка 500–600 градусов. Для трехчасового обжига требуются около 130 кг топлива. Изделия обжигаются лучше, чем в кострище. Стенки у них получаются более крепкими, на внешней поверхности нет шершавости и сколов, как у первых сосудов, потому что на решетке изделия испытывают меньшее, особенно в заключительной стадии обжига, воздействие открытого огня.

Для возведения куполообразного горна требуется 400 кг лёссовой глины. 40 кг камня, 45 литров воды, немного листьев и травы. На выровненной площадке сложим из камней кольцо диаметром около одного метра. Со стороны преобладающих ветров (в нашем случае с северной) оставим место для будущего отверстия топки. Дно выложим плоскими камнями. Приблизительно две трети заднего сектора дна займут два отопительных канала трапециевидной формы, которые идут в южном направлении. Они получатся из центрального, высотой около 10 см, глиняного шпангоута и двух равновысоких плоскостей, прилегающих к внутренней стороне печи. Решетку мы изготовим из плоских камней, положенных поперек плоскостей на шпангоут. Из глины, воды, травы и листьев тщательным замешиванием приготовим массу и приступим к возведению свода. Начинаем от каменного кольца, используя ленточную технику. Каждый последующий валик толщиной 3–5 см пальцами придавливаем к предыдущему. На высоте 30 см свод начинаем постепенно смыкать, уменьшая одновременно его толщину. Общая высота печи достигает 60 см. Параметры топочного отверстия приблизительно 30х40 см. Теперь нам остается еще вырезать примерно двенадцатисантиметровый вентиляционный ход, и все готово. Как только печь хорошо подсохнет, мы можем начинать обжиг. Сосуды поставим на решетку, а в топке разведем огонь, который будем поддерживать 20–40 кг дров в течение 3–6 часов. В результате мы получим сосуды, которые крепостью стенок, качеством и гладкостью поверхности значительно превосходят предыдущие изделия. Дело в том, что температурный режим в печи почти постоянен, хотя в разных ее частях он отличен. Самая большая температура — в непосредственной близости дымовой вытяжке (790 град), в средней части печи температура на 50 град ниже, а у решетки составляет 500–520 град. В течение минуты мы можем поднять температуру на целых сто градусов. Более того, в такой печи можно обжигать как методом окисления, так и методом восстановления (если закрыть отверстие топки и дымовую вытяжку)».

Яромир Коварник, исходя из результатов своих экспериментов, высказывает предположение, что гончарное ремесло было настолько сложным и трудоемким видом производственной деятельности, что начиная от неолита им занимались мужчины. Однако польский археолог Малгожата Могельницка-Урбанова сумела доказать, что с этой работой хорошо справится и молодая хрупкая женщина. Будучи специалистом в области изучения лужицкой культуры эпохи ранней и поздней бронзы, она в виде эксперимента изготовляла реплики лужицких сосудов. Ее подробный дневник может служить надежным руководством получения подобной керамики. Сначала Малгожата достала два сорта глины их тех мест, где ее добывали лужицкие гончары. На одиннадцать месяцев она положила ее дозревать в метровую яму. Потом оба сорта (номер один и номер два) обветривались под открытым небом. Наконец она поместила их, предварительно раздробив, на поддоны и начала обрабатывать. Шестого августа в 10 часов залила их двумя ведрами воды. На следующий день в 16 часов растерла сорт номер один камнем и просеяла его сквозь сито с миллиметровой ячейкой в ведро, в которое добавляла воду до тех пор, пока смесь не стала походить на густую сметану. Дозревание, обветривание, просеивание и увлажнение придали глине пластичность и мягкость. Часть глины она замочила снова и 8 августа перелила в картонную коробку, чтобы быстрее освободиться от воды.

На следующий день в загустевшую глину добавила в пропорции один к одному порошок из размельченных камней (величиной от 0,5 до 2 мм). После переминки, продолжавшейся два с половиной часа, на поддоне была масса, готовая для лепки сосудов, к чему она и приступила спустя сутки. Другую часть сорта номер один она замачивала несколько дольше и размешала ее в соотношении один к двум.

Глину номер два после двухдневного обветривания на поддонах она разделила на две части. Одну часть без растирания и просеивания залила водой и в период замачивания (с 8 по 12 августа) несколько раз размешивала и выбирала из нее крупные куски грязи, которые оседали на дно ведра. Потом она перелила ее в коробку и спустя шесть дней стала из нее формовать предметы. Вторую часть сорта номер два, которая просушивалась уже с 9 августа, она растерла камнем, пропустила через сито, высыпала в ведро, залила водой и 12 августа перелила в коробку. Спустя три дня добавила в нее примеси. Сосуды из этой массы она делала с 16 по 18 августа. Малгожата использовала два способа: технику формовки из одного куска и «ленточную» технику. За девять дней она изготовила около сорока сосудов и других предметов.

При формовке из одного куска Малгожата держала сначала глиняную заготовку в левой руке, втягивая из нее пальцами правой боковые стенки. Потом ставила ее на подставку и придавала ей окончательную форму. На один сосуд — в зависимости от его формы и величины — уходило от 30 до 90 минут. При «ленточной» технике она сначала формовала из единого куска дно, на которое крепила один за другим глиняные валики около полусантиметра толщиной. Каждый, соединяя с предыдущим, придавливала. Если сосуд нужно было расширять, то очередные кольца лепились к внешней окружности предыдущего. Для сужения сосуда следовало поступать наоборот. На амфору, которую вы видите на фотографии, ей потребовалось двенадцать колец.

Некоторые сосуды — результат использования обеих техник. Нижнюю часть сосуда экспериментатор изготовляла из единого куска глины, а после пятиминутной сушки завершала верхнюю часть валиками. Одну из погремушек она сделала из трех частей: верхней, нижней и рукоятки. При этом для сушки перед присоединением очередной части достаточно было того времени, которое необходимо для ее изготовления.

Отверстия в дуршлаге Малгожата стала делать после десятиминутной сушки с помощью щепки с внешней стороны сосуда. Масса была, однако, еще влажная, и при вытягивании щепки отверстия с внутренней стороны забивались. На следующий же день эта операция прошла вполне успешна.

Пластинчатые и цилиндрические ручки крепились к сосудам несколькими способами. Цилиндрические ручки заканчивались на обоих концах шипами, которые вставлялись в лунки в стенке сосуда. Другие ручки прикреплялись верхней частью к кромке, нижней — при помощи шипов. Иногда ручки крепились к влажным стенкам, порой после трех-четырех с половиной часов сушки. В этом случае приходилось обливать шип и лунку водой. Бывали случаи, когда Малгожата вытягивала пластинчатую ручку прямо из кромке в процессе формовки сосуда.

После формовки сосудов она приступила к обработке поверхности. Влажными пальцами ей удалось устранить лишь крупные неровности. При этом на мокрой глине появились отпечатки папиллярных линий. Поверхность оглаживалалсь мокрой палкой. Керамика, выглженная голышом, предварительно сушившаяся свыше десяти часов, становилась красивой, гладкой и блестящей. При полировке кожей изделия тоже приобретали гладкую, но матовую поверхность.

Для лужицкой культуры типичны также сосуды с шершавой поверхностью. Такой отделки польская исследовательница добивалась следующим приемом: сначала разглаживала сосуды мокрыми пальцами и деревяшкой, а потом — после нескольких часов сушки — наносила на их поверхность более грубый глиняный раствор.

А как украшались изделия? Когда Малгожата наносила рисунок деревянным резцом на влажное изделие, борозды были более глубокими, но в некоторых местах оставались кусочки глины. Процарапывание частично высушенных сосудов — после четырех с половиной и даже после двадцати часов — давало линию более тонкую, более поверхностную, но зато более чистую. Пластический орнамент Малгожата составляла из шариков, нервюр, а также врезов, сделанных ногтями.

После украшения наступала сушка на открытом воздухе. Быстрее всего высыхали тонкие края и ручки, медленнее — днища. Эксперимент показал, что для полной сушки достаточно шести-семи дней.

Керамику Малгожата обжигала в соответствии с археологическими и этнографическими источниками в разных устройствах: в кострище углубленном, в кострище поверхностном, в однокамерном подземном и в наземном сводчатом горне. Температура при всех обжигах измерялась так называемыми пирамидами Зегера, которые были размещены в различных частях обжиговой камеры и вне и внутри сосудов.

Углубленное кострище представляло собой яму диаметром 120 см, глубиной свыше полуметра. Дно Малгожата выложила плоскими камнями приблизительно двадцатисантиметоровой толщины, а щели между ними заполнила обугленным деревом. На камнях она расставила сосуды, пространство над ними заполнила деревянными чуркам и покрыла все соломой. Сверху навалила крупную деревянную цепу, чтобы высота этого сооружения из горючего материала достигла 10 см над поверхностью ямы. Она израсходовала четверть кубометров соснового лесоматериала. В 13 часов разожгла огонь. Через несколько минут он охватил всю яму и постепенно сосредоточился над сосудами. Солома тем временем выгорела и образовала слой пепла. Потом огонь равномерно распространился по всей яме. Входе обжига сосуды накалились докрасна. В течение часа — между 13 и 14 — Малгожата еще несколько раз подкладывала дрова. В 15 часов она вынула, подцепив веткой, три сосуда, а в 16 часов — стальные. Сосуды находились два часа в открытом пламени и часа в жару. Температура обжига достигла как минимум 750 градусов. У сосудов был кирпично-красные либо кирпично-коричневый цвет, поскольку обжиг происходил при доступе воздуха. (О влиянии воздуха на способ обжига мы узнаем несколько ниже). Черные пятна появились преимущественно на днищах, которые соприкасались с пеплом, препятствовавшим доступу воздуха. Ни один из сосудов не треснул, все были достаточно обожжены.

В повторной попытке Малгожата использовала при закладке ямы около одной трети кубометра сосновых дров. И на протяжении всего обжига, с 16.45 до 19.20, топливо добавляла. В 20.20 после пребывания около трех часов в пламени и еще около часа в жару сосуды были вынуты. Температура обжига колебалась от 920 до 980 градусов. Сосуды в большинстве своем были внутри и снаружи красного цвета с сероватыми, черными или кирпично-красными пятнами. Один из сосудов остался, впрочем, с обеих сторон черным.

Поверхностное кострище было диаметром один метр и глубиной всего 20 см. Дно Малгожата выложила толстыми ветвями, на которых разместила шесть сосудов. Сосуды были перекрыты поленницей из ветвей толщиной 5–8 см. В щели между ветвями она заложила хворост. Его же она использовала и для перекрытия всего сооружения. В 17 часов Малгожата разожгла огонь и спустя 15 минут положила в него остатки хвороста. В целом были израсходованы ветки от четырех сухих елок высотой два с половиной метра. После половины шестого весь хворост сгорел, и дальше пылали только крупные ветки. Приблизительно в 18 часов она вынула сосуды. В открытом огне они находились 45 минут и на жару 20 минут. Температура обжига колебалась от 920 до 980 градусов, но внутри сосудов была значительно ниже. Все сосуды внутри были черными, а два были черными даже снаружи. Остальные — багрового и кирпично-красного цвета с черными пятнами. Несколко сосудов были сильно попорчены отслоением, что было вызвано, вероятно, неравномерностью обжигового процесса.

Подземная печь была выкопана двумя рабочими в отвесной стене глиняного карьера за пять часов. Она состояла из топочного канала, камеры и дымового отверстия. Камера имела овальную форму (1х1,5 м) и высоту около 90 см. Малгожата поставил в камеру на деревянных чурках десять сосудов, два из них вверх дном. Она обложила их соломой, а все оставшееся пространство наполнила толстыми чурками. Огонь разожгла в 15.15 и до 17 часов несколько раз добавляла дрова. Во время добавки дров огонь сосредоточивался в конце топочного канала. В период обжига сосуды раскалились докрасна. Около 19 часов Малгожата приглушила огонь водой и, закрыв все отверстия, попыталась создать в печи восстановительную среду. Около 21 часа она вынула первые три сосуда. Поленья в печи еще горели, что свидетельствовало о том, что через щели в стенках внутрь проникал воздух. Потом она снова уплотнила печь и оставшиеся сосуды вынула в 9 часов следующего дня. Поленья еще тлели. Если бы она не полила их водой, они разгорелись бы снова. Треть поленьев осталась лишь слегка обожженной. Всего она сожгла около 0,4 куб. м дров. Сосуды находились в открытом огне приблизительно четыре часа и в жару — два либо четырнадцать часов. Наивысшая температура достигала 980 градусов, но в разных частях печи она была весьма различной. Большинство сосудов было с двух сторон черные, два в нижней части черные, в верхней — красные. Идеальную восстановительную среду в печи создать не удалось, но ни один из сосудов не был поврежден. А вот стенки печи, вероятно под влиянием пара при гашении, отслоились до глубины 2-10 см. Тем не менее печь была вполне пригодна для дальнейшего использования.

Во время следующих обжигов Малгожата попыталась выяснить, что же влияет на окраску сосудов. Современные керамисты-технологи утверждают, что на окончательный цвет воздействуют соединения железа и кальция, содержащиеся в керамической массе, и их превращения в процессе обжига. Черная окраска возникает будто бы из-за образования закиси-окиси железа или закиси железа на поверхности сосудов, восстановления окиси железа окисью углерода. Это происходит в среде без доступа кислорода (так называемый восстановительный обжиг). Наоборот, в присутствии воздуха возникает окись железа, которая придает сосудам красноватую либо кирпично-красную окраску (так называемый окислительный обжиг). (Глины с примесями кальция в этом случае дают желтую и кремовую окраску.) По другой версии, для получения качественной черни недостаточно одной лишь восстановительной среды, необходимо еще добавить вещества, богатые углеводородами, благодаря чему на поверхности образуются мелкие частицы углерода. Некоторые исследователи утверждают, что темная окраска сосудов связана с частичками несгоревшего углеводорода (сажи), в то время как восстановление окисла железа имеет, по их гипотезе, второстепенное значение.

Этнографические наблюдения приписывают, кроме всего прочего, появление темной окраски воздействию различных растительных соков и других компонентов, а также добавлению свежих ветвей в конце обжига, из-за чего происходит задымление.

Опираясь на эту информацию, Малгожата обрабатывала поверхность сосудов различными способами. Натирала их сырым свиным салом, опускала в расплавленный жир, наносила на поверхность тонкий слой смеси жира и древесного угля или же слой из порошкового графита и жира. Часть сосудов осталась без обработки. Какой же цвет приобрели сосуды после обжига?

Первый обжиг она провела в углубленном однокамерном горне со сводом, возвышавшимся над уровнем почвы (130х80х55 см), изготовленным из прутяной конструкции, обмазанной смесью глины и песка. Свод в время сушки и позднее во время обжига потрескался, и пришлось его заделывать деревом и грунтом. Огонь она поддерживала в печи три часа, израсходовала 0,6 куб. м сосновых дров. При этом была достигнута температура в 690 градусов. Потом она бросила в печь несколько веток свежего можжевельника, закрыла ее и оставила в таком состоянии до следующего дня.

Во время второго обжига она зарыла сосуды в пепел кострища, имевшего форму ямы. Тем самым она изолировала их от огня, который пылал над ними приблизительно четыре с половиной часа. Было израсходовано 0,8 куб. м дров. Температура была ниже 690 градусов. Сосуды из обеих партий были как внутри. Так и снаружи черные либо серо-черные. Сосуды, края которых при обжиге торчали из пепла, были ярко-красными. Тем самым Малгожата доказала, что основной причиной черной окраски является восстановительная среда.

Все способы обжига являются относительно простыми. Безусловно, ими пользовались гончары не только в эпоху лужицкой культуры, но и раньше. Температура обжига в кострищах и в поземной печи с окислительной средой колебалась в различных частях, что, несомненно, влияло на появление разноцветных пятен на поверхности керамики. Особенно резкие перепады наблюдались в наземном кострище, где и было повреждено большинство сосудов. В изломе керамика имела обычно несколько цветовых слоев, что некоторые археологи ошибочно приписывают различным керамическим массам. Наиболее постоянной температура удерживалась в восстановительной среде печи и углубленного кострища. Сосуды здесь имели одноцветную поверхность и излом.

Все изготовленные сосуды в той или иной степени пропускали текучие вещества. Уменьшения проницаемости стенок польская исследовательница добилась тем, что в еще горячий сосуд наливала молоко. Проницаемость уменьшалась либо вообще устранялась при высоких температурах обжига, когда происходило более тесное сцепление составных частей керамической массы. Абсолютно непроницаемые сосуды получались благодаря стеклянному покрытию (глазури), использовавшемуся в древнем мире уже с пятого тысячелетия до н. э. В Центральной Европе глазурь вошла в обиход только в средневековье.

В центре экспериментальной археологии в Батсер-Хилле в Англии выделывают великолепные реплики сосудов позднего каменного века, хронологически продолжая польские эксперименты в глубь истории. Англичане апробировали метод, который можно сравнить с выжиганием древесного угля в штабелях. Он прост, и мы легко можем сами его испытать. Сначала выкопаем яму диаметром 45 и глубиной 15 см. Углубление нужно выстлать соломой или сеном, и на эту подушку аккуратно поставить высушенные горшки так, чтобы они образовали конус, который со всех сторон полностью заваливают ветками и небольшими сухи чурками. Затем накладываются более крупные и менее просушенные поленья, пока все сооружение не достигнет по высоте и в диаметре около одного метра. И наконец, весь конус покрывается «рубашкой» из свежевырезанных блоков дерна. В ней с каждой стороны оставляются два отверстия, через которые поджигается солома. Когда огонь разгорится, гончар, не мешкая, закрывает отверстия в дерновом слое. Спустя сутки, а зачастую и после более длительного срока «гончарный штабель» обычно остывает. Его разбивают и вынимают керамику. Способ обжига без доступа кислород носит восстановительный характер, и поэтому горшки обрели черную окраску. Красные пятна на сосудах показывают, в каких местах в штабель проникал воздух.

Продолжение опыта привело к новым открытиям. После двадцати обжигов в одной и той же яме ее глубина увеличилась до метра, а диаметр — до полутора метров. Вскоре после прекращения этой весьма интенсивной и обширной деятельности под воздействием привычных атмосферных факторов исчезли практически все следы ямы. Она постепенно заравнивалась золовой глиной. Листвой и обрушивающимися стенками. Археологи 2980 года обнаружат там лишь кучку угольков. Что они прочтут по ним?

Не является очень уж сложным и устройство и эксплуатация простого гончарного горна. В склоне оврага вырежем ниши для пепла, кострища и керамики. (Горн можно было бы расположить и на поверхности, без углубления.) Над кострищем и нишей для керамики сделаем свод из плетеной конструкции, обмазанной раствором. Спереди оставим отверстия для вентиляции и подачи дров, над керамикой разместим дымоходный канал. После поджигания огонь постепенно усиливается и спустя два-три часа охватывает все печное пространство. В этот момент мы должны заделать отверстие для подачи дров каменными блоками, скрепляемыми глиняным раствором. В стенке мы оставляем лишь три миниатюрных отверстий для тяги. Как только горшки, которые видны через дымоходный канал, стали красными и блестящими, можно быть уверенным в том, что мы достигли правильной температуры обжига, то есть около 700 градусов.

Процесс обжига в таком горне может быть как окислительным — если мы впускаем в печь воздух, так и восстановительным — если доступ воздуху закрыт.

Обжиг в горне и обжиг в штабеле имеют свои преимущества и свои недостатки. В гор, который быстро разогревается, можно ставить только тщательно высушенные сосуды, ибо влага в керамической массе может разорвать изделие. Поэтому в местностях с влажным климатом, где глина плохо сохнет, более выгоден штабельный способ. Штабель разогревается медленнее, чем гончарная печь, и вероятность растрескивания керамики уменьшается.

Английский археолог Питер Рейнольдс утверждает, что для древней Британии, терзаемой, как и ныне, туманом и сыростью, штабельный метод был типичным.

Но и в Британии гончары дождались лучших времен, когда они перестали зависеть от капризов погоды. Эти времена совпали с римским завоеванием, которое, принеся населению многочисленные тяготы и страдания, принесло и технические достижения римской цивилизации, в том числе производительные гончарные горны. В графстве Линкольншире спустя почти два тысячелетия археологи снова зажгли огонь кострищ в репликах, сооруженных на основе обнаруженных фрагментов.

Первый горн двое мужчин соорудили за три дня. Он имел цилиндрическую форму диаметром и глубиной один метр и был выложен обожженными глиняными блоками и камнями, скрепленными глиняным раствором. Размещенная поперек глиняная решетка делила его на топочную камеру и верхнюю, обжиговую, где размещались сосуды. В топку вел дымоходный канал. После просушки и протопки горна экспериментаторы заложили в него 182 сосуда, большую часть отверстием вниз. Керамику покрыли дерном, а сверху изготовили свод с вентиляционными отверстиями. После двенадцати часов, в течение которых было израсходовано две тонны древесины, они довели в печном пространстве температуру до 1200 градусов, заделали дымоход и вентиляционные отверстия и дали горну остыть в течение тридцати часов. Разобрав свод, они обнаружили, что около 80 горшков либо съехали вниз, либо охлаждались слишком быстро и поэтому оказались поврежденными. Остальные сосуды удались, хотя подверглись частичному оксидированию в процессе охлаждения из-за недостаточной герметичности горна.

При повторных попытках с учетом допущенных ошибок английским экспериментаторам удалось значительно больше приблизиться к британско-римским образцам. Они снизили расход дров наполовину, керамика была отлично обожжена восстановительным методом, имела эффектную черную окраску. Перед каждым новым обжигом горн нуждался лишь в небольшом ремонте. Повторяющиеся обжиги делали его более совершенным и герметичным. Не надо было тратить силы на возведение нового глиняного свода. Его надежно реставрировали при помощи разбитых кусков старых блоков из дерна и глины.

Древнее керамическое производство хранит еще много тайн и загадок. Их предстоит раскрыть, ответить на них. К ним относится и весьма устойчивое мнение о широко распространенной обработке графитом поверхности сосудов в различные доисторические эпохи и прежде всего в неолите, в гальштатской культуре, латенской культуре и в римскую эпоху.

Обоснованность этой гипотезы проверял польский археолог Влодзимеж Голубович. Разглаженную и даже отполированную поверхность необожженных сосудов он натирал графитом — искусственным, натуральным, сухим и смешанным с водой или жиром. При обжиге обработанных таким способом образцов в кострище или в горне, однокамерном либо двухкамерном, результат во всех случаях был одинаков: сосуды утрачивали графитовое покрытие полностью или по крайней мере частично. Сохранявшиеся пятна были матовые и легко смывались. И в итоге окраска сосудов становилась такой же, какой и должна быть при обжиге керамической массы.

Аналогичные способы нанесения графита экспериментатор использовал и на керамике (отглаженной и полированной), обжигаемой в восстановительной и окислительной среде. И в этом случае графитовая пленка полностью исчезала, и после «стирки» у керамики оставался тот же оттенок, который придает обжиг керамической массе. Может быть, графитовая пленка защищалась каким-то другим веществом, или же нанесение графита на всю поверхность сосудов не было столь частым явлением, как полагали некоторые специалисты? Вероятно, они принимали качественно обожженные в восстановительной среде черные сосуды за керамику, обработанную графитом.

Множество прекрасных сосудов, где перейден рубеж, отделяющий простое ремесло от искусства, и… целый ряд тайн, каким образом некоторые из них изготовлялись, оставили нам и гончары древнего мира. Удалось экспериментально повторить древнеегипетские сосуды с черной кромкой и красным корпусом. Сосуды из окисножелезистой глины, обожженные докрасна в открытом огне, экспериментаторы натирали красноватой охрой и полировали. После сушки размещали их в перевернутом виде в горне, кромками погружая в опилки. Проволочный каркас предохранял горшки от контакта с дровами, которые горели сорок пять минут. После охлаждения вынули хорошие копии египетских образцов. Столь же удовлетворительные результаты достигались и тогда, когда еще влажные горшки покрывали слоем красноватой охры, разглаживали их каменными голышами, высушивали и обжигали в горне. Пока сосуды были еще красными, их кромками погружали в слой опилок.

Иную загадку загадали нам древнегреческие и древнеримские гончары. Греческая керамика часто черного цвета, римская же отличается красным оттенком. Для обеих характерен безупречный блеск, который некоторые ученые принимали за стекловидный облив — глазурь. Римская керамика, которую называют terra sigillata, что означает «маркированная глина», пользовались популярностью от последних десятилетий до нашей эры вплоть до конца античности. Древние гончары выделывали ее в итальянских мастерских, позднее и в провинциальных мастерских. Оттуда она попала к нам, и вы можете увидеть е в наших музеях. Археологи ее любят за то, что марка, мастерской позволяет датировать изделие с точностью до одного десятилетия. Эксперименаторы обнаружили, что из содержащихся в керамической массе каолинита, монтмориллонита, иллита (это глинистые минералы) и мусковита (слюда) именно слой с минералом под названием «иллит» обеспечивает сильный блеск. После этого открытия археологов уже не удивляло то обстоятельство, что самые богатые находки terra sigillata концентрируются именно в областях, где глины содержат иллит. А загадка черного и красного цветов? Для внимательных читателей она, собственно говоря, уже не является загадкой. Греческую черную керамику древние гончары обжигали в восстановительной среде, красная terra sigillata — продукт тех горнов, в которых мог проникать воздух. Кстати, эту тайну — как обжечь красивые красные и абсолютно черные сосуды — знали уже шесть тысячелетий назад гончары, культуры моравской крашенной керамики.

16. Производство металлов. Когда плавится камень?

— Вот тебе и нынешнее воспитание, — назидательно произнес Янечек. — А если иной раз скажешь что-нибудь сыну, отвечает: «Вы, батя, этого не понимаете, теперь другие времена, другая эпоха… Ведь и костяное оружие, говорит, еще не последнее слово: когда-нибудь материал». Ну, знаешь ли, это уж слишком: разве видел кто материал крепче камня, дерева или кости! Ты хоть и глупая баба, а должна признать: что… что… ну, что это переходит все границы.

Карел Чапек. О падении нравов (из сб. «Апокрифы»)

Сейчас мы просто не в состоянии представить нашу жизнь без металлов. Мы привыкли к ним настолько, что по крайней мере подсознательно противимся — и в этом подобны процитированному выше герою доисторической эпохи — всяким попыткам заменить металлы чем-нибудь новым, более выгодным. Нам хорошо известно, с каким трудом в некоторых отраслях пробивают себе дорогу более легкие, более долговечные и более дешевые материалы. Привычка — это железный корсет, но и он, будь он из пластика, был бы все-таки более удобным. Впрочем, мы перескочили пару-другую тысячелетий. Первые потребители металла вообще не подозревали, что будущие поколения поставят их открытие в ряд с самыми выдающимися вехами на пути экономического и технического развития — с возникновением земледелия и с промышленной революцией XIX столетия.

Открытие, вероятно, состоялось — как это иногда случается — в результате какой-то неудачной операции. Ну, например, так: доисторическому земледельцу потребовалось пополнить запас каменных пластинок и топоров. Из кучи заготовок, лежавшим у его ног, он выбирал камень за камнем и умелым движениями отбивал одну пластину за другой. А потом в его руки попал какой-то блестящий угловатый камень, от которого, сколько он ни бил по нему, ни одна пластинка не отделялась. Более того, чем усерднее он дубасил по этому бесформенному куску сырья, тем больше тот начинал походить на лепешку, которую в конце концов можно было мять, крутить, вытягивать в длину и свивать в самые удивительные формы. Так люди впервые познакомились со свойствами цветных металлов — меди, золота, серебра, электрона. При изготовлении первых, очень простых украшений, оружия и инструментов им было достаточно самого распространенного технического приема каменного века — удара. Но эти предметы были мягкими, легко ломались и затуплялись. В таком виде они не могли угрожать господству камня. А кроме того, металлы в чистом виде, поддающиеся обработке камнем в холодном состоянии, в природе встречаются крайне редко. И все-таки новый камень им понравился, поэтому они экспериментировали с ним, комбинировали приемы обработки, ставили опыты, думали. Им пришлось, естественно, пережить много неудач, и прошло очень много времени, прежде чем им удалось открыть истину. При высокой температуре (ее последствия они хорошо знали по обжигу керамики) камень (который мы сегодня называем медью) превращался в текучее вещество, принимавшее вид любой формы. Инструменты могли обрести очень острую режущую кромку, которую к тому же можно было затачивать. Сломанный инструмент не надо было выбрасывать — достаточно было его расплавить и снова отлить в форме. Потом они пришли к открытию, что медь можно получать обжиганием различных руд, которые встречаются куда чаще и в большем объеме, нежели чистые металлы. Конечно, они не узнали с первого взгляда металл, скрытый в руде, но эти ископаемые, несомненно, привлекали их своей пестрой окраской. А когда к этому после длинного ряда случайных, а впоследствии сознательных количественных экспериментов прибавилось открытие бронзы — твердого золотистого сплава меди и олова, длившееся миллионы лет господство камня пошатнулось в само своем основании.

В Центральной Европе медные изделия впервые появились в единичных случаях на закате неолита, несколько чаще они встречались в энеолите. Однако уже раньше, в седьмом — пятом тысячелетиях до н. э., более развитый Ближний Восток начал получать медь плавкой пригодных для этой цели окисных (куприт), карбонатных (малахит), а позднее и сульфидный руд (медный колчедан). Самой простой была плавка окисных руд, полученных из выветрелых медных месторождений. Такие руды можно при температуре 700–800 град. восстановить в чистую медь:

Cu2 O + CO → 2Cu+CO2

Когда древние литейщики прибавили к этому продукту олово (вспомним о египетском рецепте), возник сплав, который по своим свойствам далеко превосходил медь. Уже полпроцента олова повышает твердость сплава в четыре раза, 10 процентов — в восемь раз. Одновременно снижается точка плавления бронзы, на пример при 13 процентах олова почти на 300 °C. Отрылись врата в новую эпоху! За ними мы уже не встретим то старое однородное общество, где каждый делал почти все. Изготовлению предмета из металла предшествовал долгий путь — поиски рудных месторождений, добыча руды, плавка в плавильных ямах либо печах, разливка в изложницы; все это требовало целого комплекса специальных знаний и навыков. Поэтому среди ремесленников начинается дифференциация по специальностям: горняки, металлурги, литейщики и, наконец, торговцы, род занятий которых необходим остальным и потому ими высоко ценится. Не каждый мог успешно заниматься всем комплексом столь сложной деятельности. Со многими неудачами и трудностями столкнулись и современные экспериментаторы, когда попытались повторить некоторые технологические приемы доисторических металлургов и литейщиков.

Сергей Семенов обнаружил трассологическим методом и экспериментально подтвердил тот факт, что на заре бронзовой эры люди использовали для добычи и дробления руд весьма грубые каменные орудия из гранита, диорита и диабаза в виде мотыг, дубинок, наковален и дробилок.

Плавку малахитовой руды экспериментаторы опробовали в небольшом углубленном горне без использования воздушного дутья. Горн они высушили и обложили каменными плитами таким образом, что возникла круглая амбразура с внутренним диаметром около одного метра. Из древесного угля, использовавшегося в качестве топлива, в горне сделали конусообразное сооружение, в середину которого положили руду. После нескольких часов горения, когда температура открытого пламени достигала 600–700 °C, малахит расплавился до состояния оксидической меди, то есть металлическая медь не образовалась. Аналогичный результат был достигнут и в следующей попытке, когда вместо малахита использовали куприт. Причина неуспеха заключалась, по всей вероятности, в избытке воздуха в горне. Новый тест с малахитом, накрытым перевернутым керамическим сосудом (весь процесс протекал так же, как и в предыдущих случаях), принес в итоге медь губчатого вида. Небольшое количество цельной меди экспериментаторы получили лишь тогда, когда малахитовую руду перед плавкой раздробили. Сходные опыты были проведены в Австрии, альпийские руды которой имели огромное значение для доисторической Европы. Однако в печь экспериментаторы нагнетали воздух, благодаря чему достигли температуры 1100 °C, которая восстанавливала окислы в металлическую медь.

В одном из опытов экспериментаторы использовали для отливки бронзового серпа сохранившуюся из находок у Цюрихского озера половину оригинальной каменной формы, к которой изготовили парную сторону. Обе части формы высушили при температуре 150 °C и лили бронзу при 1150 °C. Форма осталась неповрежденной, отливка была хорошая. Тогда решили опробовать уже бронзовую двухстворчатую форму для топора, найденную во Франции. Она была тщательно просушена при температуре 150 °C. Потом ее залили бронзой при температуре 1150 °C. Было получено изделие великолепного качества. При этом не было обнаружено ни малейшего повреждения на бронзовой форме, что стало самым важным результатом эксперимента. Дело в том, что перед экспериментом некоторые исследователи высказывали мнение, что горячий металл, по всей вероятности, соединится с материалом формы.

При производстве предметов более сложной конфигурации древние литейщики использовали технику литья с потерей литейной формы. Восковую модель они обмазывали глиной. При обжиге глины воск вытекал, и его потом замещала бронза. Однако, вынимая бронзовую отливку, формы приходилось разбивать, так что рассчитывать на ее вторичное использование не приходилось. Экспериментаторы отрабатывали этот метод, исходя из технологической инструкции XVI века по изготовлению золотых и серебряных бубенчиков. Во время опытов они заменили золото медью, чтобы одновременно проверить возможность замены драгоценных металлов обычными. Температура плавления золота равна 1063 °C, меди — 1083 °C. В качестве образца была выбрана отливка медного бубенчика из стоянки первого тысячелетия до н. э. Форму изготовили из смеси глины и древесного угля, а модель — из пчелиного воска. Малое ядро сделали из смеси глины и молотого древесного угля и поместили в него маленький камешек — сердце бубенчика. Воск нанесли вокруг ядра тонким слоем, равным толщине стенки будущей отливки, и прилепили восковое кольцо, образующее подвесок будущего бубенца. Восковую бобышку в форме рукоятки прикрепили над кольцом таким образом, чтобы она служила бункером для расплавленного металла во время разливки, затвердевания и усадки металла в отливке. В восковой оболочке на нижней части бубенца вырезали отверстие, чтобы формообразующая смесь из глины, древесного угля и воска заполнила отверстие и зафиксировала положение ядра после выплавки восковой модели и во время литья. Обернутую форму в верхней части проткнули несколькими соломинами, которые позже либо сгорели, либо просто были удалены. Через возникшие отверстия из формы во время литья выходил горячий воздух. Всю модель покрыли несколькими слоями размолотой глины и древесного угля и в течение двух дней сушили. Потом ее еще раз покрыли слоем угля и глины (для прочности формы) и над бобышкой прикрепили воронкообразный заливочный бункер из той же формообразующей смеси. Бобышку прикрепили слегка наискось, чтобы форма отливалась в наклонном состоянии. Это должно было обеспечить беспрепятственное стекание расплавленного метла по нижней части ее лицевой стороны, в то время как по противоположной стороне должен был происходить отток вытесняемого металлом воздуха до полного наполнения всей формы расплавленным металлом. Перед плавкой в бункер закрытый крышкой бросили обломки медной руды. После сушки форму поместили в печь, оборудованную каналом, обеспечивающим тягу. Печь заполнили четырьмя с половиной килограммами древесного угля и разогрели до температуры 1200 °C. Восковая модель и восковая бобышка расплавились и выпарились, медь расплавилась и стекла в форму, где и образовала металлический бубенчик. Потом внешнюю «рубашку» разбили, металлическую бобышку удалили, а глиняное ядро, образовавшее полую часть бубенца, выковыряли — остался только камешек.

Артур Питч провел целую серию экспериментов, посвященных чеканке бронзы: выделке проволоки, спирали, листа, сплошного кольца и профильного прута. Приобретенный опыт был использован им при изготовлении реплик бронзовых крученых колец дуринской культуры, относящейся к раннему железному веку. Всего сделал он семнадцать реплик, каждую из которых снабдил описанием археологического оригинала, перечнем использованных инструментов и приспособлений, анализом вещественного состава и, наконец, объяснением отдельных операций и указанием на длительность технологического процесса. Менее всего времени было затрачено на реплику номер два — двенадцать часов. Наибольшее — шестьдесят часов — потребовала реплика номер четырнадцать.

На протяжении бронзового века стали постепенно выявляться и неудобства, связанные с производством, прежде всего ограниченное наличие в природе сырьевых источников и истощение известных к тому времени месторождений. Это, безусловно, было одной из причин, почему люди искали новый металл, который мог бы удовлетворить постоянно возрастающие потребности. Этим требованиям отвечало железо. Сначала судьба его напоминала судьбу меди. Первое железо, метеоритного происхождения, либо полученное случайно, появилось уже в третьем и втором тысячелетиях до н. э. в Восточном Средиземноморье. Более трех тысячелетий назад стали работать металлургические печи в Передней Азии, Анатолии и Греции. У нас они появились в гальштатскую эпоху, но окончательно привились только в латенскую эпоху.

Среди сырья, применявшегося в древнем железоплавильном деле (окислы, карбонаты, силикаты). Наиболее распространенными были окислы: гематит, или железный блеск, лимонит, или бурый железняк, — смесь гидроокисей железа и с большим трудом восстанавливаемый магнетит.

Восстановление железа начинается уже приблизительно при температуре 500 °C. Вы, вероятно, сейчас зададите вопрос, почему железо стало применяться на столетия или тысячелетия позже меди и бронзы. Это объясняется условиями его тогдашнего производства. При тех температурах, которые достигались первыми металлургами в их горнах и печах (около 1100 °C), железо никогда не переходило в жидкое состояние (для этого необходимо хотя бы 1500 °C), а скапливалось в виде тестообразной массы, которая в благоприятных условиях сваривалась в крицу, пропитанную шлаком и остатками горючих материалов. При такой технологии в железо из древесного угля переходило ничтожно малое количество углерода — около одного процента, поэтому оно было мягким и поддающимся ковке даже в холодном состоянии. Изделия из такого железа не достигали твердости бронзы. Острия легко загибались и быстро затуплялись. Это было так называемое прямое, непосредственное производство железа. Оно сохранялось вплоть до XVII столетия. Правда, в некоторых доисторических и раннесредневековых печах можно было получить железо с более высоким уровнем углеродистости, то есть некое подобие стали. Только с XVII столетия стали применяться печи, где железо производилось в жидком состоянии и с высоким содержанием углерода, то есть твердое и хрупкое, из которого отливался слиток. Для получения стали необходимо было высокоуглеродистому железу придать ковкость путем удаления части содержащегося углерода. Поэтому такой метод называется непрямым производством железа. Но и доисторические кузнецы путем экспериментов расширяли свой опыт. Они обнаружили, что, нагревая железо в кузнечном горне, когда температура от древесного угля достигнет 800–900 °C, можно получать изделия с гораздо лучшими свойствами. Дело в том, что на их поверхности образуется тонкий слой с более высоким содержанием углерода, который придает предмету качества низкоуглеродной стали. Твердость железа возросла, когда был открыт принцип закалки и стали использоваться его преимущества.

Вероятно, самый ранний эксперимент в изучении древней металлургии распорядился провести около ста лет назад граф Вурмбранд. Его рабочие-металлурги в простейшем горне диаметром полтора метра использовали древесный уголь, обожженную руду и в процессе плавки улучшали условия горения слабым нагнетанием воздуха. Через двадцать шесть часов они получили приблизительно двадцатипроцентный выход железа, из которого выковали различные предметы. Сравнительно недавно плавку железной руды в аналогичном устройстве провели и английские экспериментаторы. Простой плавильный горн они реконструировали по подобию горна, обнаруженного на одной древнеримской стоянке. Оригинальный горн имел диаметр 120 см и глубину 45 см. Перед плавкой английские исследователи обожгли руду в окислительной среде при температуре 800 °C. После зажигания древесного угля в горн постепенно добавляли новые слои руды и древесного угля. В ходе эксперимента было использовано искусственное дутье фурмой. Для того, чтобы один слой руды, восстановленный окисью углерода, проник в под, требовалось около четырех часов. Рабочая температура доходила до 1100 °C, и железо скапливалось около устья фурмы. Выход в процессе плавки составил 20 процентов. Из 1,8 кг руды было получено 0,34 кг железа.

Опыты Гиллеса в 1957 году открыли серию экспериментов, посвященных восстановлению руды в различных типах шахтных печей. Уже в первых опытах Иозеф Вильгельм Гиллес доказал, что доисторическая печь шахтной конструкции могла успешно работать, используя естественное движение воздуха на подветренных склонах. Во время одного из тестов он зафиксировал в центре печи температуру от 1280 до 1420 °C, а в пространстве колосника — 250 °C. Результат плавок — 17,4 кг железа, то есть 11,5 процента: шихта состояла из 152 кг бурого железняка и железного блеска и 207 кг древесного угля.

Множество опытных плавок в репликах печей римской эпохи провели в Дании, особенно в Лейре. Выяснилось, что одна удачная плавка может дать 15 кг железа. Для этого датчане должны были использовать 132 кг болотной руды и 150 кг древесного угля, который получили жжением одного куб. м древесины лиственных пород. Плавка продолжалась около 24 часов.

Систематические эксперименты проводятся в Польше в связи с изучением обширного железоделательного ареала, открытого в Свентокшиских горах. Его расцвет относится к поздней римской эпохе (от третьего до четвертого столетия н. э.). Только с 1955 по 1966 год археологи исследовали в Свентокшиских горах 95 металлургических комплексов с более чем 4 тысячами железоплавильных печей. Археолог Казмеж Беленин полагает, что общее число таких комплексов в этом ареале составляет 4 тысячи с 300 тысячами печей. Объем их продукции мог достигать 4 тысяч тонн железа рыночного качества. Это огромная цифра, не имеющая аналогов в доисторическом мире.

Истоки упомянутого железоплавильного производства восходят к позднему латену (последнее столетие до н. э.) и раннему римскому периоду, когда металлургические комплексы с десятью или двадцатью печами располагались непосредственно в центре населенного пункта. Их продукция удовлетворяла лишь местные, весьма ограниченные потребности. Начиная со среднего римского период производство железа стало носить организованный характер, наибольшего подъема оно достигла в III–IV веках. Печи располагались в виде двух прямоугольных отсеков, разделенных штреком для обслуживающего персонала. В каждом из отсеков печи группировались по две, три и даже по четыре. Таким образом, в одном комплексе размещалось несколько десятков печей, однако не были какими-то редкими исключениями и поселения с сотней и даже двумя сотнями печей. Гипотеза о существовании в этот период экспорта железа подтверждена не только количеством металлургических печей с высокой продуктивностью, но и многочисленными находками кладов с тысячами римских монет. В эпоху Великого переселения народов и в раннем средневековье производство снова упало до уровня, отвечавшего местным потребностям.

Предпосылкой возникновения столь массового металлургического производства в римскую эпоху стали достаточные запасы дерева и руды. Металлурги использовали бурый железняк, гематит, а также железный шпат. Некоторые руды они добывали обычным горняцким способом, о чем свидетельствует, например, шахта Сташиц с системой шахтных стволов, штолен и с остатками крепи и инструментов, относящихся к римской эпохе. Впрочем, не гнушались они и болотной рудой. Применялись печи с углубленным подом и надземным стволом, который при выемке железной губки (крицы) приходилось разбивать.

Начиная с 1956 года в Свентокшиских горах проводят эксперименты, которые реконструируют производственный процесс: добычу руды на кострах (для удаления влаги, обогащения и частичного сжигания вредных примесей, например серы); получение древесного угля углежжением в штабелях; строительство печи и сушку ее стен; разжигание печи и непосредственную плавку; разработку ствола шахты и выемку железной кубки; проковку железной кубки.

В 1960 году на одной из самых известных стоянок (Нова Сбупя) был открыт Музей древней металлургии, неподалеку от которого ежегодно, начиная с 1967 года, в сентябре демонстрируется для широкой публики технология доисторической металлургии. Такая демонстрация начинается с доставки руды из шахты в металлургический комплекс, в котором на разных уровнях размещены железоплавильные печи. Здесь руда размельчается молотами и сушится. Сушка и обогащение руды происходят в обжиговых сооружениях. Такое устройство имеет форму штабеля, образуемого слоями дров, переложенными рудой. Штабель поджигается одновременно со всех сторон. После сгорания высушенную, обожженную и обогащенную руду складывают в кучу, откуда ее берут для загрузки. В окрестностях комплекса находится также рабочее место угольщиков, где показывается производство древесного угля — закладка и возведение штабеля, выжигание, разборка штабеля, транспортировка угля на открытый склад, измельчение и, наконец, использование в печи. Затем следует разогрев печи, монтаж и закладка мехов. Персонал комплекса составляют десять работников — шахтеров, металлургов, угольщиков и подсобных рабочих, которые ведут плавку и одновременно готовят к эксперименту вторую печь. Плавка продолжается выемкой железной губки из пода, причем предварительно шахту не обходимо разбить.

В 1960 году польские и чешские специалисты объединили свои усилия и стали совместно проводить металлургические эксперименты. Они построили две восстановительные печи по образцам римской эпохи. Одна была аналогом типа печи из Свентокшиских гор, вторая соответствовала археологической находке в Лоденицах (Чехия). Для плавки были использованы гематитовая руда и буковый уголь в пропорции один к полутора и один к одному и слабое воздушное дутье. Систематически контролировали и измеряли приток воздуха, температуру и восстановительные газы. Во время эксперимента на аналоге польской печи, которая имела углубленный под и разные шахтные надстройки — высотой в 13, 27 и 43 см, ученые обнаружили, что плавильный процесс сосредоточился у горловин обеих противоположных фурм, где образовались подвижный шлак и губчатое железо (от 13 до 23 процентнов железа и лишь около одного процета металлического железа в каплях в составе нижнего шлака). Температура вблизи фурм достигала 1220–1240 °C.

Подобным же образом процесс протекал и во время опытов в лоденицкой печи; лиш9ь вид шлаковых и железных образований был иной. Температура вблизи фурмы составляла 1360 °C. И в этой реплике была получена железная крица со следами науглероживания. Железная кубка образовывалась всегда у горловин фурм, в то время как более легкий шлак протекал сквозь ее поры в под на слой древесного угля. Эффективность в обоих случаях не превышала 17–20 процентов.

Дальнейшие опыты были нацелены на выяснение уровня славянского металлургического производства VIII столетия, остатки которого сохранились в комплексах, открытых в Желеховицах у Уничова в Моравии. Речь шла прежде всего о том, чтобы определить, можно ли было в таких печах изготавливать сталь. Что касается выхода железа и эффективности печи, то это представляло второстепенный интерес, ибо проводившиеся в ходе эксперимента многочисленные измерения неблагоприятно влияли на процесс плавки.

Печи желеховицкого типа — замечательные устройства остроумной конструкции. Их форма позволяла проводить качественное наполнение завалкой. Опыты показали, что металлурги при плавке могли изготовлять древесный уголь сами. Топливо нужно было закладывать в печь малыми порциями, в противном случае появлялась опасность заблокировать узкое шахтное отверстие вплотную над подом печи. Бесспорным преимуществом обладали легкоплавкие железные руды, но печи желеховицкого типа были в состоянии восстанавливать и гематиты, и магнетиты. Предварительный обжиг руды не представлял сложности и был, по всей вероятности, в любом случае выгодным. Сантиметровый размер кусков руды был оптимальным.

Завалка образовывала плавящийся конус в поду печи, и засыпавшийся следом материал потом автоматически транспортировался к полости за фурмой, где образовывался эпицентр жала в котором продукт предохранялся от реоксидирования нагнетаемым воздухом.

Важным параметром является объем нагнетаемого в печь воздуха. Если дутье недостаточно, температура слишком низкая. Больший объем воздуха ведет к значительной потере железа, переходящего в шлак. Оптимальный объем вдуваемого воздуха, составлял для желеховицкой печи 250–280 л в минуту.

Далее экспериментаторы обнаружили, что при определенных условиях можно даже в примитивных отдельных печах получить высокоуглеродистую сталь и, следовательно, нет нужды в последующем науглероживании. Во время опытов на желеховицком комплексе археологи отметили тот факт, что все печи снабжены за фурмой раковиной. Это пространство они гипотетически приняли за камеру для нагревания и науглероживания крицы, которая там накапливалась сразу после плавки. Высказанную гипотезу они проверили в реплике желеховицкой печи. После шестичасовой плавки гематитовой руды с угля крицу нагрели в восстановительной среде в задней полости печи. Температура в камере составила 1300 °C. Продукт извлекли из печи при красно-белом калении. Шлак протекал через поры губчатой железной массы. Продукт содержал наряду с чистым железом железо науглероженное.

Во время новгородской археологической экспедиции в 1961 и 1962 годах были проведены экспериментальные плавки железа в реплике древнерусской надземной шахтовой печи X–XIII веков, хорошо известной как по археологическим, так и по этнографическим источникам. Учитывая то обстоятельство, что просушка печи из глины — а именно из нее были сделаны оригиналы — затянулась бы на несколько недель, экспериментаторы использовали при ее изготовлении сырье глиняные блоки. Зазоры между ними заполнили смазкой из глины и песка. Внутренность печей обмазали приблизительно сантиметровым слоем глины с песком. Печь имела цилиндрическую форму диаметром 105 см и высотой 80 см. Шестидесятисантиметровая домница была размещена в центре, цилиндра. Диаметр верхнего отверстия составлял 20 см, пода — 30 см. В нижней части печи экспериментаторы сделали отверстие размером 25х20 см, которое служило для нагнетания воздуха и выпуска шлака. Контроль за режимом внутри печи проводился через два диоптера в стенке, через которые были введены части измерительной аппаратуры. Дутье проводили новейшим способом — электромотором, мощность которого привели в соответствие с параметрами, достигавшимися кузнечными мехами. Двадцатисантиметровая фурма была опять репликой старого типа, изготовленной из смеси глины и песка. Пе6чь сохла три дня при нормальных погодных условиях.

Для плавок использовали по большей части болотную руду с весьма высоким содержанием железа (около 77 процентов), а в двух случаях и гипергенную руду, которую дробили до величины грецкого ореха. Перед завалкой руду высушили, а часть даже около получаса обжигали на огне. Плавка началась с разогрева печи сухими сосновыми поленьями с естественной тягой в течение двух часов. Потом домницу вычистили и под покрыли тонким слоем угольной пыли и колотого угля. Затем последовала установка фурмы и обмазка всех щелей глиной. Дутье начали, когда шахта была полностью заполнена через дымовое отверстие древесным углем. Спустя пять — десять минут сосновый уголь разгорелся, и через полчаса треть его сгорела. Пустое пространство, образовавшееся в верхней части шахты, было заполнено шихтой, состоявшей из угля и руды. Когда шихта осела, в образовавшуюся пустоту добавили еще порцию. Всего было проведено семнадцать опытных плавок.

Из завалки, состоявшей из 7 кг руды и 6 кг древесного угля, получили 1,4 кг губчатого железа (20 процентов) и 2,55 кг шлака (36,5 процентов). Масса древесного угля ни в одной из плавок не превышала массы руды. Плавки, проведенные при повышенных температурах, давали меньший объем железа. Дело в том, что при более высоких температурах в шлак переходило большее количество железа. Серьезное влияние на качество и эффективность плавки оказывала помимо температурного режима точность выбора оптимального момента для выпуска шлака. При слишком раннем либо, наоборот, слишком позднем выпуске шлак поглощал окислы железа, и это вело к меньшему объему выхода продукции. При высоком содержании окислов железа шлак становился вязким и поэтому хуже вытекал и отделался от губчатого железа.

Значение новгородских экспериментов особенно велико потому, что во время некоторых из них удалось выпустить шлак. Плавка длилась от 90 до 120 минут. В этом типе печи можно было за один цикл обработать до 25 кг руды и получить более 5 кг железа. Восстановленное губчатое железо осаждалось не непосредственно на дне печи, а несколько выше. Получение металлического чугуна из этого продукта представляло собой дальнейшую самостоятельную и сложную операцию, связанную с новым нагревом. И эти эксперименты подтвердили гипотезу о том, что и в обычных восстановительных печах при определенных условиях происходит науглероживание железа, то есть получается сырьевая сталь. В восстановительных печах, где процесс протекал без выпуска шлака, был получен конгломерат, которые состоял из губчатого железа (верхней части), шлака (в нижней части) и остатков угля. Отделение губчатого железа от шлака обыкновенно проводилось механическим способом.

В последнее время археологи обнаружили в Моравском Красе, в районе города Бланско, множество следов древней металлургической деятельности — поды печей, обломки, стен, фурм, кусковую породу, — датируемых X столетием. В модели одной из печей с карманообразным подом был проведен эксперимент, который показал, что в таком устройстве также могла производиться науглероженная стал и что губчатое железо спекается на уровне фурмы, и потому его невозможно обнаружить под шлаковыми слитками.

17. Производство стекла. Что самое хрупкое?

Значение стекла в жизни человека гораздо серьезнее, чем других материалов, даже самых дорогостоящих. Любить стекло — значит забыть о мраке и тенях, устремиться к вершинам света и сияния. Смотреть на возвышенную игру всех цветов радуги, стать более благородным и более светлым человеческим существом! Любить стекло — это значит восторгаться и дорожить теми его качествами, которые составляют его непреходящую ценность — благородство материала и благородство труда, в него вложенного.

Йозеф Драгонёвский

Археологам удалось доказать, что за много тысячелетий до того, как люди собственными руками сделали первое стекло, они пользовались естественными вулканическими стеклами. Не правда ли, это напоминает историю с металлами? Естественные стекла были результатом быстрого охлаждения лавы. Особенно полюбился людям обсидиан, своими названием он обязан римскому гражданину Обсидию, который привез его в Древний Рим из Эфиопии. Темный цвет, стеклянный блеск и острый излом обсидиана прельщали уже охотников древнего каменного века, выделывавших из него инструменты и оружие. Мелкие обсидиановый пластинки, одна за другой вставленные в рукоятку, служили земледельцам в качестве серпов при жатве зерновых. В Моравии обсидиан особенно высоко ценили производители прекрасной расписной неолитической керамики. Причем, чтобы заполучить его, им приходилось прилагать немалые усилия, поскольку ближайшие источники обсидиана находятся в Восточной Словакии и в массиве Токай в Венгрии. Оттуда обсидиан попадал не только в Моравию, но и в Чехию и Польшу. Известен нам и тот факт, что другое естественное стекло — влтавины, которые ныне являются ценным трофеем минералогических коллекций и любимым материалом ювелиров, использовали уже люди палеолита.

Изобретение искусственного стекла явилось новым Великим открытием человечества. Произошло это в пятом тысячелетии до н. э. в Шумере (следовательно, отсюда ведет свое начало не только история письменности и пива). Самые древние образцы искусственного стекла предстают перед нами в виде алкалиновой глазури (муравы), которая образовывала стеклянное покрытие на глиняных бусах и других предметах. Алкалиновая глазурь стала известной, правда, под неточным названием «египесткий фаянс» после зарождения ее производства в Бадаржане и особенно в Древнем Египте. Дальнейшее совершенствование технологических процессов привело к изготовлению цельностекольных украшений и сосудов.

По химическому составу древние искусственные стекла можно разделить на натриево-кальциевые и калиево-кальциевые. Первые получаются в процессе плавления окиси кремния — SiO2 (кварц, кремень) с углекислым кальцием (известняк, мрамор) и с жженой содой либо с сернокислым натрием и углем. Для калиевого стекла вместо соды использовался поташ. У так называемого «нормального стекла» состав следующий — Na2 O.6SiO2. Температура плавления и прочность повышаются, если натрий заменить калием. В древние времена, вплоть до средневековья, стекольщики производили стекломассу в два этапа. Сначала они получали при низких температурах из кварцевого песка, соды и других присадок так называемую фритту (нечистый полусплав), которую затем плавили при температуре около 1100 °C на плоских керамических сковородах. Стеклоплавильные печи появились лишь в Древнем Риме. Стекло подкашивали металлическими окислами. Бусы и другие украшения изготовляли навиванием стекольного волокна на штабик, нарезанием трубочки-заготовки либо литьем в формы. Выдувное стекло, использовавшееся главным образом в производстве сосудов, появилось лишь незадолго перед новым летосчислением, когда была изобретена стеклодувная трубка.

В Чехословакии мы встречаемся с первыми стеклянными изделиями на склоне позднего каменного века. Высокого мастерства впоследствии достигли главным образом кельты.

Благодаря экспериментам, число которых, правда, пока весьма скромно, у нас сейчас есть более полное представление о технологии изготовления стеклянного покрытия (глазури) и его использовании на глиняных предметах. Уже А. Лукас, лучший знаток древних ремесел, высказал на основе опытов гипотезу, как произошло открытие бирюзовой глазури: по чистой случайности в присутствии углекислого натрия (Na2 CO3) были обожжены силикатные горные породы, например, кварциты, которые в этот момент использовались, скажем, для измельчения малахитовой руды, идущей на изготовление красителей в косметике. Известно, что углекислый натрий (сода) встречается в египетских пустынях в естественном состоянии. Так на кремнистом камне появилась глазурь. Куда сложнее было объяснить, каким образом она переносилась на глиняные предметы.

К счастью, в иранском городе Куме до сих пор сохранились ремесленники, которые упорно держатся старинных приемов. Наблюдения за их работой, подкрепленные экспериментами, позволили проникнуть в суть этого производства. Кусмкий ремесленник добывал сырье в пересохшем русле ближайшей реки. Он отбрасывал известняковые гальки и оставлял только кварцевые, сложенные из жил молочно-белого кварца. Кварцевые валунчики он разбивал до величины гороховых зерен, а их в свою очередь перемалывал ручной каменной мельницей в порошок. Порошок смешивал с раствором резинового трагаканта в массу, из которой формовал двухсантиметровые бусины. Для более крупных изделий (например, солонок) бралась более сухая масса, а форма посыпалась сухим кварцевым порошком, чтобы избежать прилипания. Когда бусины на солнце высыхали и затвердевали, он просверливал в них лучковым сверлом отверстия.

Далее следовало приготовление глазурного порошка, главной составной частью которого являлась растительная зола. Такую золу в Куме употребляют и стекольщики, поскольку она содержит соду (углекислый натрий) и поташ (углекислый калий). Получают ее следующим образом: на засоленных полях собирают растения семейства солянок с видами солянки калиевой и солянки натриевой, которые потом сжигают в огромных кучах, где зола спекается в твердые блоки. В мастерской кумский ремесленник размалывал золу на ручной мельнице. Три ее части он смешивал с тремя частями гидратированной извести, двумя частями кварцевого порошка, добавлял полчасти древесного угля и один процент от общего объема смеси окисла меди. И глазирующий порошок готов! Мастер насыпал его на дно керамического сосуда, куда с небольшими зазорами помешал около ста бусин. Все закрывалось новым слоем глазирующего порошка, на который укладывалась новая порция бусин. Операция повторялась семь-восемь раз. Наполненный горшок ремесленник ставил в печь для обжига.

Эксперименты показали, что наилучшая температура для получения глазури равна приблизительно 1000 °C. При более низкой температуре, около 900 °C, мурава образуется грубая и бледная. Не годится и температура 1100 °C: происходит спекание бусин и порошка в сплошную твердую массу.

После двенадцати часов обжига и двенадцати часов охлаждения мастер извлекал горшок из печи и из него вываливал содержимое. Изделия по все своей поверхности были покрыты гладким слоем глазури и легко вылущивались из окружающей массы.

Образовавшаяся глазурь, которую специалисты изучали в срезах (тончайшие, в сотые доли миллиметра, пластины, которые можно рассматривать только под микроскопом), имела толщину от 0,15 до 0,35 мм и состояла из чистого стекла голубого цвета. К поверхности интенсивность окраски увеличивалась Толщина переходного слоя, в котором масса бусины более или менее была пропитана голубоватым либо голубовато-зеленым стеклом, колебалась от 0,6 до 1,5 мм. Образование глазури можно объяснить приблизительно так. Когда сосуд с бусинами и глазирующим порошком был разогрет до температуры свыше 850 °C, углекислые соли и гидратированная известь вступили в реакцию с окислами натрия и калия и карбонатом кальция. Эти вещества стали летучими активно вступили в реакцию с кварцем бусин и образовали силикаты натрия и калия, иными словами, глазурь. Превращение карбонатов в окислы при содействии гидратированной извести было неизбежным, ибо в противном случае как карбонаты натрия, так и карбонаты калия только бы растворились, но не стали бы летучими.

Окрашивание глазури в бирюзовый цвет медью происходило, по всей вероятности, следующим образом: определенная часть окислов меди в глазирующем порошке вступала в реакцию с поваренной солью (NaCl) и образовывала двухлористую медь (CuCl2), которая распадалась на хлористую медь (CuCl) и на хлор при температуре 993 °C. Далее, по всей вероятности, имела место значительная концентрация меди на стадии пара при температуре обжига 1000 °C. Медь вступала в реакцию с образовавшейся глазурью и изменяла ее окраску на ярко-бирюзовую.

Сложность изготовления изделий из стекла и их красота были причиной того, что люди расставались с ними с большой неохотой. Они передавались по наследству из поколения в поколение. У некоторых из них была чрезвычайно сложная судьба. Вот один пример. Недавно Кристина Марешова обнаружила на шее пожилой женщины в захоронении VIII столетия в Вадах у Угерске-Градиште ожерелье, составленное из нескольких бусин. Самой красивой среди них была стеклянная мозаичная бусина с изображением человеческого лица, какие изготовляли стекольные мастерские в египетской Александрии, позднее в Сибири и Италии в период от I столетия до н. э. до II столетия н. э. Пока вы пытаетесь заполнить этот огромный временной и пространственный отрезок гипотезами о том, как бусина попала на шею славянской женщины, мы расскажем вам, как она могла быть изготовлена.

Темно-синяя стеклянная бусина бочонкообразной формы диаметром около 15 мм и толщиной 13 мм перехвачена по периметру пятимиллиметровым пояском, разделенным на шесть приблизительно равных прямоугольных клеточек, которые поочередно заполнены желтой стекловидной пастой и изображением человеческого лица. Судя по экспериментам, древние ремесленники сначала, вероятно, сделали цилиндрическое ядро путем навивания стеклянных нитей вокруг металлического стержня. Потом изготовили из стекла кобальтового цвета толщиной 2 мм на обоих концах ядра колпачки, между которыми в его средней части осталась канавка. В нее были вставлены и укреплены желтой стекловидной пастой три пластиночки с изображением человеческого лица. После этого оставалось лишь отшлифовать и отполировать бусину.

Человеческое лицо мастера изобразили чередованием сегментов из белой и черной стекловидной массы. Поступали они, видимо, так: пространство для линий, изображающих лицо, ограничили металлическими полосками, обмазанными глиной, чтобы к ним не прилипала белая стекловидная паста. После ее остывания полоски вытянули, а возникшие пустоты заполнили черной стекловидной пастой.

Все изображения человеческого лица по существу идентичны, отличаются только величиной. Это подтверждает гипотезу, проверенную экспериментально, что лицо изготовили в большем размере, а затем перевели в нужный масштаб и разрезали поперек на пластинки.

18. Техника живописи. Как страус стал художником?

— Черт знает что! — крикнул вне себя дед. — Смотрю, вижу — малюет этакий сопляк глиной бизона на стене пещеры. Я дал ему подзатыльник, а сын говорит: «Оставьте его., бизон ведь как живой вышел!» Это уж слишком, знаешь ли! Когда это люди занимались такими пустяками? Коли тебе делать нечего, так обтесывай какой-нибудь кремешок, а не малюй бизонов на стенах! На что нам такие глупости?

Бабка Янечкова строго поджала губы.

— Кабы только бизонов, — пробормотала она через некоторое время.

— А что? — спросил дед.

— Ничего, — возразила старуха. — Мне и выговорить-то стыдно… Знаешь, — наконец решилась она, — сегодня утром я нашла… в пещере… обломок мамонтова бивня. Он был вырезан в виде голой женщины. И грудь и все— понятно?

— да брось ты, — ужаснулся старик — Кто же это вырезал?

Карел Чапек. «О падении нравов» (из сборника «Апокрифы»)

Жалобы и сетования деда Янечка, жившего на исходе палолита, по поводу никчемных занятий молодого поколения, собственно говоря, лишь предвосхитили в полной мере действия некоторых ученых последней трети XIX столетия, когда стали множиться открытия самого древнего — позднепалеолитического — искусства. Эти господа не могли себе представить, чтобы орды охотников и собирателей, жившие в Европе и Азии 40 тысяч и даже 10 тысяч лет назад на грани голода и изнуряемые суровыми климатическими условиями ледникового периода, могли создать искусство такой захватывающей красоты и технического совершенства. Когда 100 лет назад археолог-любитель Саутуола благодаря любопытству своей дочери Марии открыл в пещере Альтамира, неподалеку от города Сантандер, на побережье Бискайского залива, настенные рисунки, их просто объявили подделкой. Но вслед за этой находкой стали обнаруживаться все новые и новые пещерные картинные галереи с многоцветными изображениями мамонтов, носорогов, коней, северных оленей, львов, рыб, змей. Насекомых, людей и музыкальных инструментов. Во Франции ныне известно около восьмидесяти таких пещер, на Пиренейском полуострове — свыше сорока. Несколько аналогичных картинных галерей было открыто и в Италии. До недавнего времени считалось, что наскальное искусство расцветало только в Западной Европе. Но уже известны находки на Кавказе (пещера Мгвимеви) и на Урале (Капова), на средиземноморском побережье Анатолии и, вероятно, на Балканах и в высокогорной области Перу, у озера Титикака. В Центральной Европе, в том числе в Чехословакии, подобных открытий пока не сделано, хотя другие элементы художественного выражения — скульптуры и небольшие выбитые «гравированные» рисунки отличаются весьма зрелым уровнем. Впрочем, не исключено, что живопись могла быть уничтожена низкими отрицательными температурами последнего периода ледниковой эпохи.

Пещера Альтамира была полностью реабилитирована, и ее росписи многие сравнивают с фресками Сикстинской капеллы в Ватикане, созданными великим Микеланджело. Титул самой знаменитой пещеры Альтамира удерживала вплоть до 1940 года, когда во Франции была открыта пещера Ласко, на стенах которой охотники за оленями рисовали в период между пятнадцатым и десятым тысячелетиями до н. э. Их звери, часто превосходящие по размерам своих живых собратьев, полны жизни и движения. Бизоны из Альтамиры меньше и кажутся застывшими. Но и эти бесспорные мастера живописного искусства не начинали с нуля. У них были предшественники, которые более 30 тысяч лет назад украсили стены некоторых французских пещер линиями, наносившимися пальцами, смоченными в краске, либо просто контурами, обведенными вокруг приложенной руки. Пещерное искусство этого длинного исторического периода отнюдь не однообразно, художники не придерживались какой-то единой схемы. Они умели передавать свои сюжеты абсолютной достоверностью и вместе с тем стилизованно и обобщенно.

Безусловно, старый Янечек совершенно не понимал своего времени, когда считал живопись и скульптуру никчемным занятием. Сегодня мы знаем (прежде всего из наблюдений за жизнью современных племен охотников и сборщиков, которых недавно посетила Экспедиция Моравского музея вместе с операторам остравского телевидения), что палеолитические и более поздние рисунки, как выбитые, так и выполненные краской, и скульптуры, хотя и выражали определенное эстетическое и художественное чувство, преследовали одновременно самые практические цели: привлечь на свою сторону сверхъестественные силы, которые, в их миропонимании, являлись определяющими факторами любых их действий и поступков. Убитый либо пойманный (на стене) мамонт был, наверное, предвестником успешной охоты. Женские фигурки гарантировали плодовитость и сохранение рода. Доисторические люди считали символ равноценным его живому прообразу либо предмету. Они замещали действительность желаемым, замысел — действием. А желали они, разумеется, того, в чем больше всего нуждались.

Высокий уровень творчества позднепалеолитических художников подтверждают и технические средства, ими использовавшиеся. Минералогические и химические анализы и эксперименты показали, что для изготовления красок, они выбирали красные, коричневые, желтые и черные куски (из сожженного дерева) красителей, которые растирали двумя камнями в мелкий порошок, смешивая его затем с вяжущим веществом. Вяжущие средства они приготовляли из различных компонентов: растительного жира, яичного белка (еще один элемент, связывающий их с мастерами ренессанса), крови, растительных соков и рыбьего желе, который получали вывариванием рыбных отходов. Состав вяжущего вещества выбирался, судя по всему, в зависимости от характера поверхности горных пород и с учетом влажности скальных стен. Поэтому некоторые рисунки сохранились значительно лучше картин многих мастеров средневековья и ренессанса. Краски держали либо на плоских каменных плитках, некоем подобии палитры. Либо в скорлупках. На стену краски наносились кистями из конского волоса или из мелко нащипанных веточек. Там, где нужно было раскрасить большие поверхности, применяли шерсть зверей. Мастера древности умели также делать живописные принадлежности, соответствующие нашим навощенным листам. Они смешивали порошок с неизвестной нам быстро затвердевающей пастой и из получившейся массы моделировали удлиненную форму. Использовали они и технику распыления краски при помощи полой птичьей кости. Так, в частности, возникли упоминавшиеся негативные контуры человеческих рук. Любопытно, что иногда у таких контуров отсутствовали некоторые пальцевые фаланги. Поэтому ряд археологов высказал предположение, что существовал какой-то особый культ, заключавшийся в ампутации фаланг пальцев. Однако экспериментатор доказал, что для получения такого эффекта достаточно было подогнуть соответствующие фаланги. Краску вокруг руки, приложенной к скальной стене, он с одинаковым успехом наносил несколькими способами: с помощью полой кости, распыляя краску ртом либо кожаным мешочком. Следовательно, не было никакой нужды раз и навсегда лишать пальцев участников этой эффективной проделки.

Некоторые доисторические художники к своей работе тщательно готовились, о чем свидетельствуют каменные «альбомы для эскизов» с небольшими набросками зверей, которые совпадали с картинами на стенах. Картины рисовали при дневном свете под карнизами нависшей скалы либо у входа в пещеру, рисовали внутри пещер, как в ближних, часто используемых залах, так и в удаленных на сотни метров в глубину пещерных коридорах, труднодоступных, куда никогда не проникал луч дневного света. Такие помещения освещали каменными коптилками — камнями, выдолбленным наподобие больших мисок, залитых жиром с фитилями. Милес Буркитт из Кембриджа попытался повторить палеолитическое наскальное искусство. Он использовал охру, куски древесного угля, кисти из конских волос и птичьих костей, расщепленные вдоль полые кости для хранения красок, костяные лопатки в качестве палитр и каменный светильник с салом и фитилем. Выяснилось, что размешивание красок, подсветка в нужно ракурсе и само рисование, к тому же в темном помещении, вряд ли могло быть делом, с которым справился бы один человек. Отсюда, естественно, следовал вывод о том, что доисторический художник едва ли мог обойтись без помощника. При процарапывании рисунков на известняковых стенах он достигал разной глубины и ширины линии одни лишь изменением положения обычного кремневого резца.

Уже сами технические обстоятельства создания как выполненных краской, так и гравированных изображений (оставим в стороне художественный компонент, который, безусловно, является отражением весьма богатого и внутренне сложного духовного мира) говорят о высокоразвитом воображении и умении планировать работу. Не меньшее умение демонстрировали поздние палеолитические охотники при создании мелкой скульптуры и рельефов из камня, кости, в том числе мамонтовой, и глины, изображавших зверей, растения и людей. Из мозаики этих фактов перед нами начинает складываться образ интеллектуально зрелого человека, способного наблюдать великое множество деталей и объединять их в полную глубокого смысла целостность при помощи сложной системы понятий. Этот новый взгляд на позднепалеолитического человека показался вполне оправданным американскому археологу Александру Маршаку, который решил его тщательно проверить. Он познакомился во всеми наиболее солидными коллекциями позднепалеолитического искусства, в том числе с собранием Моравского музея в Брно. Его внимание было прежде всего обращено на скульптуру и предметы, покрытые изображениями зверей, растений и людей. Однако ученый не прошел мимо и вполне обычных зарубок и царапин. Он заметил, например, что палеолитический охотник изобразил на роге растения и зверей не бессистемно, а сгруппировал их в соответствии с временами года: вместе с весенними растениями оказались оленята, линяющий бизон, спаривающиеся змеи и лосось. Охотники, однако, интересовались не только той природой, с которой они непосредственно контактировали. К такому выводу ученый пришел на основании трассологического анализа шестидесяти девяти надрезов различной формы, образующих волнистую линию на костяном предмете. Эти надрезы были сделаны разными инструментами, и их форма изменялась вместе с фазами Луны. Вполне вероятно, что позднепалеолитический охотник занимался наблюдением простейших астрономических явлений. Маршак внимательно изучил также другие костяные и каменные предметы, на которых охотники за мамонтами из-под Павловских холмов и у Пршедмости, охотники за северными оленями из пещер Моравского Краса и других точек Европы оставили зарубки своими кремневыми резцами и ножами. До сих пор большинство археологов считало их элементами украшения. Но трассологический анализ показал, что обладатель предмета делал эти надрезы на протяжении длительного времени различными или по-разному заточенными инструментами. Будь это украшение, он сделал бы его сразу, в один присест. Поэтому Маршак полагает, что речь идет об определенной форме «письменной» регистрации каких-то событий.

Исследования Маршака снова подтвердили тот широко, впрочем, известный и многими признаваемый факт, что каждый, кто хочет глубоко познать палеолитическое искусство, должен познакомиться с богатыми моравскими находками. И уж если не со всеми, то по крайней мере с тремя самыми красивыми женскими фигурками — из Дольних Вестониц, Пршедмости и Остравы-Петршковиц. Каждая из этих прекрасных дам отличается своеобразием — материалом, техникой исполнения и художественном решением. Легкую, воздушную вестноницкую Венеру создали чуткие руки из дробленых костей мамонта, глины и жира. В Пршедмости охотник свои идеал женщины выгравировал на клыке мамонта в виде композиции из геометрических фигур. А резчику из Петршковиц его небольшой поясной скульптурный портрет гарантировал бы почетное место среди самых знаменитых ваятелей нашей эпохи.

В 1927 году, спустя два года после находки знаменитой вестоницкой Венеры, появилась ее «сестра», вырезанная из бивня мамонта. Она возбудила всеобщий интерес, и нашедший ее крупный вестоницкий землевладелец пожелал превратить ее за границей в круглую сумму, выражавшуюся семизначной цифрой. В дело своевременно вмешалась полиция, сославшись на закон о вывозе памятников искусства за границу. В результате прелестная фигурка очутилась в брненском полицейском управлении. Только теперь появилась возможность тщательно ее изучить и решить, кто же из ученых на этот раз прав. Те, кто отстаивал подлинность находки, или те, кто считал ее подделкой. Первые утверждали, например, что из старой выветрелой кости мамонта нельзя вырезать в наше время скульптуру. В ответ противники подобного взгляда экспериментально изготовили похожие изделия и доказали, что такой вариант возможен. В конце концов, Герберт Кюн, автор многих выдающихся книг о древнейшем искусстве, обнаружил, что на оригинале некоторые надрезы нанесены в местах выветрелых слоев кости и, следовательно, фальсификатор использовал попавший к нему старый мамонтовый бивень. Это был последний удар по самозваной Венере.

Второй акт нашей небольшой драмы о палеолитических Венерах разыгрывается в Чехии более тридцати лет спустя. Декорацией служит песчаный карьер в Модржани у Праги. Персонажи напоминают первооткрывателей живописных работ в испанской пещере Альтамире. Итак, действие начинается: маленькая девочка выбирает из кучи камней какой-то предмет и протягивает его своему отцу, археологу-любителю. Тот соскребает слой темной глины, и перед ним оказывается незавершенное (или неполное) скульптурное изображение женщины, весьма похожее — как обнаружат археологи позднее — на другие палеолитические фигурки, особенно на обнаруженную в Остраве-Петршковицах. Палеолитическому происхождению не противоречат и условия находки. Есть лишь одно несоответствие — материал фигурки. Бело-серый кремень. Ни один из до сих пор найденных палеолитических предметов декоративного характера не изготовлен из столь твердого минерала, каким является кремень. Быть может, это свидетельствует об особой редкости новой находки? Ведь экспериментально подтверждено, что кремень поддается шлифовке и полировке другими камнями. А они-то всегда были в распоряжении палеолитического художника. Такой артефакт заслуживает особого внимания. Нужно с максимальной точностью определить, каким инструментом он обрабатывался. Поэтому проводятся новые тесты и трассологический анализ. Экспериментатор наносит рабочие следы на кремниевые пластины естественными шлифовальными камнями, которые могли использовать палеолитические охотники, и современными карборундовыми шлифовальными брусками, приводимыми в движение мотором. Полученные результаты он сравнивает со следами на фигурке. Наконец все сомнения позади, можно вынести приговор: фигурка обработана дисковым карборундовым бруском с зернистостью около 0,1 мм, предназначенным для работы на средних скоростях и установленным либо на бормашине, либо на металлообрабатывающем станке. Прежде чем опустить занавес, возмолим себе в качестве эпилога следующее нравоучение: возможности научного эксперимента со времен господина Даусона значительно возросли, и «экспериментаторам» его типа будет все труднее проводить такие «опыты».

В разгадке другой тайны, на этот раз в области живописи, значительную роль сыграли страусы. В Южной Африке на отвесных скалах встречаются рисунки, которые приписываются каннибалам. Вплоть до прихода европейцев это были охотники и собиратели. Образ их жизни ничем не отличался от образа жизни древнейших доисторических художников. Археологи решили скопировать эти живописные работы и определить, какие материалы использовали аборигены. Красители экспериментаторы получили исключительно из местного легкодоступного сырья (коричневая краска — смесь железа и марганца, белила — каолин, птичий помет и пр., охра и красная краска — илы, смешанные с окислами железа, черная краска — древесный уголь). В качестве связующего состава поочередно были апробированы различные вещества. Смола требовала подогрева, иначе паста быстро затвердевала, и, работая с ней, невозможно было добиться тонких, красивых линий. Оказались неподходящими звериный помет и жир. Не удалось добиться достаточной густоты, смешивая краситель с растительными соками. Быстро становилась непригодной желчь. Связка на меду привлекала муравьев и легко поддавалась воздействию воды. Тонкие, длинные и прочные линии удалось нанести лишь тогда, когда связующее вещество сделали из птичьих или страусовых яиц.

Наш последний рассказ об экспериментах в области живописи возвращает нас снова в Чехию. На этот раз дело обойдется без долгих предисловий. Этот эксперимент служит как бы продолжением гончарных опытов Яромира Коварника, вдохновленного главным образом богатыми находками на неолитической стоянке между двумя южноморавскими населенными пунктами — Тешетице и Кийовице. Обитавшие здесь земледельцы изготовляли сосуды и другие предметы из обожженной глины. И были среди них не только маловыразительные, серые или коричневатые экземпляры, но и красиво расписанные чудесным орнаментом красными и желтыми красками. Роспись сохранилась вплоть до наших дней благодаря великолепным консервационным свойствам известняковых почв Юго-Западной Моравии. А нам прибавилась для размышлений еще одна головоломка: каким способом расписывались эти сосуды?

Элишка Каздова, археолог из Брно, попыталась повторить работы доисторических мастеров. Кое-что ей подсказали сами археологические находки. В комках красного красителя минералоги признали гематит, желтым красителем был ярозит. Их следы на валунчиках и мисообразных каменных подставках указывали на то, что краситель, несомненно, растирался в порошок. Продольно разломанная полая кость служила палитрой. Но дальнейший ход технологического процесса Кздовой пришлось искать гипотетическим путем. Порошок она смешала с водой так, чтобы густота возникшей пасты соответствовала оригиналу. Но даже столь удачно сохранившиеся древние изделия были бессильны подсказать, как надо наносить краски. Археологи полагают, что неолитические художники изготовляли кисти, например, из звериной шерсти. Однако брненская исследовательница воспроизвела на керамическом черепке самые сложные рисунки, пользуясь лишь стеблем либо тонкой веточкой. Наряду с самым распространенным видом росписи — непосредственно по поверхности обожженного сосуда — она апробировала вторичную роспись по поверхности, предварительно выкрашенной в один цвет, и негативную орнаментацию, проводимую процарапыванием в сплошном красочном слое, так как до сих пор изготовляют некоторые виды крашеных пасхальных яиц.

Ни один из использованных технических приемов не требовал, по мнению Каздовой, особой сноровки. Реплики же поучались весьма схожими с оригиналом. И все-таки для полного совершенства чего-то недоставало. Орнаменты на репликах при механическом трении стирались, о разрушающем воздействии воды и говорить не приходится. Поэтому было высказано предположение, что доисторические художники применяли какую-то связующую мастику, либо добавляя ее непосредственно в красящую пасту, либо натирая ею завершенный рисунок. После серии опытов — в который уже раз? — удалось обнаружить прекрасные свойства смеси гематита с белком и ярозита с белком либо желтком. Краска с белком давала блеск, после засыхания не стиралась и могла — в известных пределах — противостоять воде. Те же качества придает желтой краске желток, сверх того, он делает ее более выразительной.

19. Музыка. Если озвучишь меня — погибнешь?

Когда Герберт Караян поднимает палочку перед восьмьюдесятью застывшими в напряженном внимании музыкантами или когда Хейфец перед тремя тысячами слушателей готовится извлечь из своего инструмента, словно волшебник, звуки, найденные каким-то Паганини, они, сами того не сознавая, являются прямыми и дальними наследниками человека в маске, который скрипел своим луком, пытаясь заколдовать стадо северных оленей (…) И сколько же попыток, поисков вслепую, успехов и неудач потребовалось для того, чтобы такая метаморфоза осуществилась! И вы, и я можем сегодня вечером проиграть грампластинку с записями музыки эпохи северных оленей или кремневых орудий и таким образом представить себе вплоть до наиновейших опытов непрерывное развитие искусства, которое на протяжении столетий лишь постоянно менялось, но никогда абсолютно не исчезало, а потому никогда не нужно было начинать с нуля.

Жак Шайе

Даже трагическая судьба доктора Роберта Балла, который умер, извлекая звуки из металлического рога эпохи бронзы, не отвратила археологов от попыток озвучить доисторические и древнейшие музыкальные инструменты. И поэтому из некоторых оригинальных инструментов после сотен, тысяч и даже десятков тысяч лет снова полились звуки. Пошли в дело и многочисленные реплики, копии этих инструментов. Но как удостовериться в том, что звуки, извлекаемые сегодня, хотя бы частично сходны с теми, которые слышали люди далекого прошлого? Признаться, нам кажется, что результаты экспериментальной археологии в этой области всегда будут проблематичными. Однако иного пути у нас пока нет.

Самыми древними из дошедших до нас музыкальных инструментов являются костяные дудки и флейты. Они обнаружены на многих позднепалеолитических стоянках, разбросанных по всей обитаемой тогда территории.

Извлекавшиеся из них звуки отражались от белых известковых массивов Павлоских холмов в Южной Моравии, разносились в окрестностях нынешних Петрншковиц. Один из таких инструментов, происходящий из пещеры Исталлоскё в Венгрии, изготовлен из бедренной кости пещерного медведя. У него два отверстия на передней и одно на задней стенке. Если на этом инструменте играть, как на поперечной флейте, то он издает тоны ля’’’, си бемоль’’’, си’’’ и ми’’’.

Недавно археологи обнаружили на берегу Десны у Черникова целый комлект костяных музыкальных инструментов, которые позволяли 20 сысяч лет назад составить весьма приличный оркестр. Шесть музыкантов могли выбирать себе по вкусу свирель или сиринкс (флейту Пана), ксилофон из двух нижних челюстей мамонта или барабан из куска черепа, литавры из лопаточной и тазовой костей с палочкой из клыка мамонта или погремушку из нескольких костяных пластиночек. Вместе с ними в концерте мог бы принять участие исполнитель на ударных из Мезина на Украине, которому набор украшенных резьбой костей позволял, ударяя палочкой, воспроизводить шеститоновую гамму. Наконец, чтобы наше представление о палеолитическом оркестре было полным, вспомним давно известную фреску во французской пещере Трех Братьев (Tois Freres): охотник, облаченный в звериную шкуру, играет на некоем подобии музыкального лука, напоминающего инструменты, которыми до сих пор пользуются некоторые африканские племена.

Флейты Пана (состоящие из нескольких трубок разной длины) существуют уже от позднего палеолита, но сохранились лишь в нескольких экземплярах. Свирели, датируемые V столетием до н. э., имеют от четырех до семи стволов. А насчитывающий три тысячелетия артефакт из Польши, найденный в захоронении пожилого мужчины, состоит из девяти трубок, который издают звуки до’’’, ре’’’, ми’’’, соль’’’, ля’’’, до’’’, ре’’’, ми’’’, соль’’’. Это двухоктавная пентатоническая гамма, и, если она в качестве музыкальной формации реализована сознательно, ее существование в доисторической Польше производит поразительное впечатление. В Мальхэльм-Тари в графстве Йоркшир английские археологи обнаружили блок-флейту, датируемую последними столетиями перед сменой летосчисления. Им удалось извлечь из инструмента тоны до’’’, до диез’’’ и фа’’’.

Самая старая окарина, относящаяся еще к классу дудок, родом из Австрии и сработана в конце третьего тысячелетия но н. э. У нее единственное отверстие для вдувания и характерная овальная камера-резонатор. Она воспроизводит ля’, си бемоль’, си’, до’.

У этих и подобных инструментов потенциальный звуковой диапазон, к счастью, ограничен. Поэтому на основе экспериментов мы можем с известной степенью правдоподобия сказать, что именно в эти звуки либо в некоторые из них вслушивался человек в доисторические времена.

Следующие группу духовых инструментов составляют рожки и трубы различных видов. Исследователи в принципе единодушны в том, что прообразом для музыкальных рожков служили рога зверей, а прообразом музыкальных труб — трубчатые кости.

Вероятно, самыми известными из этих инструментов являются луры эпохи поздней бронзы.

Они изготовлены из бронзы, длина их от одного до двух метров. Обычно они парные, причем одинакового размера, но изогнуты в противоположные стороны. Оба инструмента настроены в одной и той же тональности, и одновременная игра на двух лурах либо вела к гетерофонии («разнозвучие»), либо вызывала случайную гармонию (созвучие). Первые эксперименты с лурами проводил создатель трехвековой археологической периодизации Кристиан Юргенсен Томсен. Новейшие исследования, проведенные в Дании, показали, что из большинства луров можно извлекать от семи до девяти тонов, и, по всей вероятности, это соответствует возможностям музыкантов бронзового века. Профессиональные трубачи, используя всевозможные трюки, извлекали даже шестнадцать тонов. Мундштуки на лурах бывают самыми различными и мало удобными для музицирования. Равным образом и недостатки в обработке внутренних частей инструментов заставляют высказать мнение об относительном безразличии древних музыкантов к чистоте музыкального выражения — мы судим об этом, разумеется, с современной точки зрения.

Следующим музыкальным инструментом больших размеров является кельтский рог железного века, происходящий из Ардбрина в Ирландии. Его высота почти два с половиной метра. Он приблизительно до середины сужается как колокол, а затем принимает форму цилиндра, резко заканчивающегося без всякого мундштучного закругления. Инструмент озвучили, использовав простейший металлический мундштук, он издавал три тона: си бемоль, фа, си бемоль. Любопытно, что без мундштука экспериментатору удалось извлечь целых семь тонов. Звуки этого рога похожи как две капли воды на звуки, извлеченные из парного датского лура из Брудевельте.

Самое крупное «семейство» металлических рожков сохранилось в Ирландии. Они датируются приблизительно 900–600 годами до н. э. Нам известно почти сто инструментов, из которых двадцать пять могут быть озвучены. Рожки двух типов. В одни воздух вдувается на конце, в другие — сбоку. От инструментов с отверстием сбоку археологи не обнаружили пока ни одного мундштука. Поэтому нет уверенности в том, что мундштуки вообще использовались в данном варианте. Каждый из этих рожков может издавать один-единственный тон, но общий их диапазон простирается от соль до ре диез. Самым низким тоном (его воспроизводит восьмидесятисантиметровый рог) является соль. Затем следует группа рожков, издающих ля и ля диез. Наконец, полуметровые рожки давали до диез’, ре”, ре диез”. Куда «музыкальнее» оказались рожки, в которых воздух вдувается с конца. Экспериментатор смог извлечь из некоторых по четыре тона.

Невысокие качество и стабильность тонов, извлекаемых из ирландских рожков, позволяют предположить, что главным как для слушателей, так и для исполнителей было прежде всего уже само существование этих огромных величественных инструментов, а не конкретные звуки, ими издаваемые.

Джон Коулз отмечает, что суммарный шум, который мог бы возникнуть, если бы одновременно зазвучали все двадцать четыре рожка и вдвое большее количество погремушек на стоянке Даурис в Центральной Ирландии, несомненно, разбудил бы живых и мертвых.

Следующую группу доисторических инструментов составляют глиняные и металлические погремушки. Как легко их заставить звучать, и как мало привносят они в понимание древней музыки! Глиняные погремушки существуют с неолита.

Неолит добавляет также керамические барабаны. Реплики двух их них, изготовленные экспериментаторами по образцу находок в Чехии (головки были обтянуты яловой кожей), издавали столь громкие, пронзительные звуки, что, несомненно, применялись только на открытом пространстве. При этом высота барабанов не превышала соответственно 20 и 26 см.

Иного рода ударные инструменты древние музыканты изготовляли из костей, черепашьих панцирей и раковин, по которым били рукой или палкой. Модель такого инструмента, сделанная по фрескам индейцев майя, воспроизводила три различных тона в зависимости от того, по каким частям раковины наносились удары.

Покинуть ненадежную почву малообоснованных домыслов о музыкальной культуре доисторических эпох нам позволяют лишь некоторые ревние цивилизации. Многочисленные изображения музыкальных инструментов, музыкантов и, главное, первые робкие записи музыкального выражения появляются в Вавилоне во втором тысячелетии до н. э., в Европе — позже, только в эллинистической Греции.

Один из первых и одновременно весьма пышно обставленных экспериментов с древними инструментами осуществил Джеймс Тапперн из 11-го гусарского отряда в Каире, когда в 1939 году его пригласили сыграть на трубе Тутанхамона. Его исполнение, транслировавшееся по радио, вызвало восторг и интерес многих тысяч слушателей. Запись игры Тапперна долгое время была причиной мифа об огромных возможностях серебряных и бронзовых труб молодого фараона, правившего в XIVвеке до н. э. Но ведь дело в том, что Тапперн вставил в трубы Тутанхамона свой собственный мундштук. Без него они издают лишь четыре тона, два из которых звучат весьма слабо и как-то неуверенно.

Истинные возможности труб и подлинные тоны, ими издаваемые, были зафиксированы во время новых, поставленных на научную основу тестов. У тонов отмечена тенденция колебаться около до’ и ре’’ (бронзовая труба) и си бемоль и до’’ (серебряная труба).

Работники музея в Хайфе собрали коллекцию оригиналов, реплик и макетов доисторических и древнейших музыкальных инструментов Ближнего Востока, Египта и Греции. Реплики изготавливались ими на основе тщательного изучения подлинных артефактов, литературных и иконографических источников, то есть гравюр, барельефов, фресок и мозаик. Инструменты. Представленные в коллекции, можно разделить на четыре группы (в зависимости от звуковоспроизводящего источника): идеофоны (колокольцы, бубенчики, погремушки), мембранофоны (звук образуется ударом: барабаны), духовые (звук получается при вдувании: флейты, гобои, трубки), струнные (звук возникает от колебания струн: лютни, арфы, лиры). Некоторые из этих инструментов были экспериментально озвучены и записаны на грампластинках.

Любопытный по своим результатам и неожиданный эксперимент осуществила группа американских исследователей. Среди клинописных глиняных табличек, дошедших до нас от ассирийско-вавилонской цивилизации, археологи обнаружили пять штук, проливающих довольно яркий свет на музыкальную культуру Ближнего Востока. Таблиы происходят из древнейших городов — Ниппура (первая половина первого тысячелетия до н. э.), Ура (одна находка относится ко второй половине первого тысячелетия до н. э., вторая — к первой половине второго тысячелетия до н. э.), Угарита (середина второго тысячелетия до н. э.) и содержат информацию о структуре нотной записи, гармонии и пр. Первые четыре текста на аккадском языке. Самым ценным источником оказалась глиняная табличка из царского архива в Угарите. Она содержит не только слова культовой песни на хурритском языке, но и ее нотную запись и объяснения на аккадском языке, как эту песню нужно петь и играть. Первые четыре строчки таблички заключали текст песни, а за ними следовала инструкция для воспроизведения мелодии.

Анне Килмер, использовав современную нотопись, аранжировала хурритскую культовую песню и одновременно подготовила эксперимент, включавший, в частности, исполнение сочинения. Однако предварительно нужно было, разумеется, изготовить соответствующие музыкальные инструменты. Она остановилась на двух вариантах.

Образцом для первой реплики и послужила так называемая Серебряная лира, которую обнаружил в 1927 году выдающийся английский археолог Чарлз Леонард Вулли в царских гробницах в Уре, которые он по справедливости назвал Великой ямой смерти. Тщательное фиксирование расположения отдельных находок (среди которых именно музыкальные инструменты играли важную роль) в этих усыпальницах позволило ему красочно и убедительно описать ход поражающих наше воображение погребальных обрядов. Звуки золотых и серебряных лир и арф были, вероятно, последними звуками, которые услышали свыше семидесяти роскошно одетых придворных дам. Ведь они должны были сопровождать умершего владыку на его Великом пути.

Раму лиры, ограничивающую площадь около квадратного метра, экспериментаторы изготовили из красной березы, а корпус — из ели. Струны, сделанные из кишок, пустив через кобылку, помещенную на деке, закрепили на донной части корпуса. Наверху их обвязали вокруг горизонтальной перекладины и прикрепил к дубовым колышкам. Вращением колышков вокруг горизонтальной перекладины можно было менять степень натяжения струн и достигать весьма точной настройки. Полагают, что этот инструмент, относящийся к началу известен в Угарите в то время, когда в его зданиях звучал дошедший до нас хвалебный гимн. Тем не менее отличная сохранность Серебряной лиры и тщательное ее изучение сделали ее весьма надежным образцом для изготовления реплик.

Подыскивая образец для второго инструмента, экспериментаторы руководствовались требованием максимальной близости его во времени и пространстве к песне из Угарита (1400 лет до н. э.). На помощь им пришло изображение музыканта, играющего на лире, происходящее из палестинского города Мегиддо и датированное 1350–1260 годами до н. э. Размеры лиры (60х70 см) определили по соотношению с фигурой музыканта. По рисунку нельзя было определить, вставлены ли струны в верхнюю часть корпуса (как у арфы) или закреплены, как у предыдущей реплики. Второй метод вряд ли позволил бы применить способ игры, изображенный на рисунке — музыкант прижимает инструмент к телу. Поэтому струны протянули через верхнюю доску корпуса и зафиксировали колышками. Поверхность активной деки инструмента (то есть верхняя часть корпуса) составляла около 0,5 кв. м, а расстояние, перекрытое струнами, — около 30 см. Звук, менее сильный, чем у более крупной шумерской лиры, распространяется в первую очередь в направлении, перпендикулярном к малой деке. Это соответствует положению инструмента по отношению к слушателям, как это показывает древний рисунок. Более короткие, чем у шумерской лиры, струны обусловливают более высокую тональность. На древних предметах можно встретить, разумеется, изображение обоих методов крепления струн.

Эксперименты показали, что при расположении струн по арфовому типу резонанс был довольно слабым во время игры на большом или открытом пространстве, но вполне достаточным для небольшого, камерного, помещения, ибо тогда использовались акустические возможности стен и потолка.

Звучание древних музыкальных инструментов было записано на грампластинку. На реплике Серебряной лиры демонстрировались принципы древней гармонии. Вторая сторона пластинки открывается исполнением песни из Угарита, сначала в сопровождении Серебряной лиры, потом лиры из Мегиддо.

В итоге эксперимент привел к неожиданному выводу о том, что ассиро-вавилонская цивилизация пользовалась семизвучной диатонической гаммой с полутонами между ми, фа, си до, характерной как для современной западной музыки, так и для древнегреческого музыкального творчества, которое вплоть до недавнего времени практически однозначно считалось единственным первородным истоком нашей музыкальной культуры.

Если вышеприведенное объяснение правильно, то — опять-таки благодаря эксперименту! — открыт новый, до сих пор неизвестный и неожиданный источник современного музыкального строя.

Чехословацким археологам тоже удалось обнаружить в захоронениях или на стоянках ряд музыкальных либо звукоподражательных инструментов. Число находок особенно увеличивается в славянский период, от которого до нас дошли костяные дудки, пищики и манки, свидетельствующие о том, что любовь к музыке является древней славянской чертой.

Одно такое изделие из рога (по всей видимости, дудка), датируемое IX веком, из земницового великоморавского городища в Поганском районе у Бржецлав натолкнуло двух брненских композиторов, Ариошта Парша и Милоша Штедроня. На мысль провести музыкальный эксперимент. В передаче «Дудка из Поканска», в которой принял участие оркестр народных инструментов Брненского радио, оба композитора использовали мотивы известного памятника античной музыкальной культуры, так называемой песни Сейкила, и наряду с историческими народными инструментами (близнецы, гайды, концовка) поганскую дудку. Единственный тон этого духового инструмента образует идейную и формальную кульминацию короткой пятиминутной композиции.

Толчком для создания этой композиции, названной брненскими музыкантами «Сейкил из Моравии» послужил тот удивительный факт, что в моравской народной музыке, бытующей в районе Стражнице и в Моравской Валахии, существует несколько почти абсолютных мелодических аналогов песни Сейкила. В своем сочинении Парш и Штедронь применили также технику игры на сиреневом листе, по поводу которой существует предположение, что она относится к самым древним музыкальным и звукоподражательным проявлениям, появившись, вероятно, очень давно, в позднем палеолите.

Как ни успешен этот музыкальный хепенинг с использованием сиреневого листа, он вместе с тем напоминает нам о том, что наши представления о древней музыке останутся, несмотря на помощь экспериментов, лишь фрагментарными. Ведь из этнографических источников мы знаем, какие большие возможности открывают перед музыкантами обычные стебли, камышовые дудки и другие инструменты из органических материалов, от которых в археологической описи не осталось и следа. И мы не можем, даже опираясь на экспериментальную археологию, пригласить вас на концерт доисторической музыки. Быть может, в будущем кто-нибудь найдет к ней путь. А пока мы предлагаем вам утешение — нотную запись песни из Угарита и композицию «Дудка из Поганска».

Попытайтесь сами их исполнить!

20. Врачевание и погребение. На что способен кремневый скальпель?

«Я расплачиваюсь за то, что не закрылся щитом». Некоторые время он стоял на второй гоне и рассматривал оставшуюся культю. Потом Кольскеггр сказал: «Тут не на что смотреть. Дело ясное: ноги нет».

Сага о Ньяле

Кольскеггр? Вероятно, вымышленное с большой долей преувеличение лицо, в лучшем случае идеал поведения героя, имеющий мало общего с реальной действительностью. Приблизительно так оценивает большинство из нас этот эпизод из исландских саг, повествующих о жителях этого острова в X веке. Но ведь саги описывают события деловито, строго, беспристрастно, без малейшего стремления что-то добавить, убавить либо приукрасить — они производят впечатление репортажа, фиксирующего события точно так, как они происходили. Поэтому они дают уникальную возможность заглянуть в духовный мир доисторических людей. В их представления о добре зле, времени и пространстве, жизни и смерти, которые блестяще раскрыл прежде всего Михаил Иванович Стеблин-Каменский.

В сагах нет ни одного эпизода, изображающего страх перед болью или смертью. Напротив, постоянно с непреложностью, исключающей иные возможности, в них говорится о случаях, где нет ни намека на страх. Обычно речь идет о насильственной смерти в бою или при нападении, потому что смерть естественная — результат болезни либо старости — как правило, вообще не описывается, о ней лишь иногда мельком упоминается. Такая смерть не есть событие для персонажей саг. Последние слова человека перед лицом неотвратимой смерти носят обыкновенно чисто деловой характер либо содержат информацию о каких-нибудь повседневных вещах. Для тех, кому недостаточно примера с Кольскеггром, мы можем привести другой из этой же саги. Торгримр, которому Гуннар нанес смертельный удар копьем из окна, на заданный ему вопрос. Дома ли Гуннар, отвечает: «В этом вы должны убедиться сами. Я знаю лишь, что его копье дома.» И падает замертво. Поведение Атли, интересующегося модной формой наконечника копья, которым его только что смертельно ранил Торбьерн, кажется нам просто невероятным.

Возможно ли это? Откуда проистекает такое хладнокровие, столь разительно отличное от нашего поведения? Это обусловлено верой в судьбу и посмертную жизнь, рожденной особым восприятием, пониманием времени, решительно не имеющим ничего общего с нашим пониманием. Вера в судьбу уже явно проявляется в наскальных рисунках позднепалеолитических охотников. Нарисованный зверь тем самым отмечен перстом неизбежной судьбы и станет их добычей. Изображая человека, который будет убит в предстоящем сражении, как бы призывают словно уже существующую где-то его будущую смерть. Женщина, прикасаясь руками к мужу, уходящему на битву, может угадать те места, куда он будет ранен. Его раны уже реальные. Меч, которым в ближайшей схватке будет убит враг, своим бряцанием сообщает об этом, ибо смертельный удар, который он нанесет, уже является чем-то реальным.

После смерти человек продолжал свое существование. Каким образом? Представления об этом в разные эпохи и в разных местах были различными. Чаще всего покойник жил в могиле в своей телесной оболочке. Он видел, слышал, ел, пил, радовался, предавался гневу и печали. У него были все свойства живых. По другим, более абстрактным представлениям, умерший существовал в виде бесплотной души. Таких взглядов, вероятно, придерживались люди, сжигавшие покойников. Стеблин-Камнский пишет: «Общим для всех этих представлений о смерти является только одно: для индивидуума время не исчезает со смертью, оно постоянно. И это постоянство времени наиболее наглядно отражено в представлениях о том, что человек после смерти остается по сути своей таким же, каким был при жизни. Вера в загробную жизнь является не причиной. А следствием представлений о постоянстве времени. Отношение человека к смерти определяется не теми или иными представлениями о посмертной жизни, а его представлениями о времени. Если время едино и постоянно и не кончается дли индивидуума смертью, то смерть не так уж и страшна.

Такое понимание времени и хода жизни помогало переносить и «врачебные» вмешательства, вероятно не менее болезненные, чем недуги и страдания, от которых они должны были избавить. «Жертвоприношения» на Бычьей скале, в Великой яме смерти в Уре и во многих других местах, связанные с гибелью десятков людей, являются варварством, кровавой бойней. Но только для нас, отнюдь не для людей того бесконечно далекого прошлого!

Хотя смерть не была для доисторических людей из ряда вон выходящим событием, они стремились избавиться от недугов хвороб. Каков же был уровень врачевания в доисторическую эпоху? Охотники и собиратели умели вправлять вывих, фиксировать сломанную кость, вынуть из раны наконечник копья или другое инородное тело. Они ценили благодатное воздействие тепла или — наоборот — охлаждающей воды, лечебный эффект некоторых растений и минеральных источников. Но на этом, пожалуй, перечисление заканчивается. Остальное уже зависело от шаманов и сверхъестественных сил. Детская смертность была огромной. А продолжительность жизни составляла от двадцати до тридцати лет.

Средняя продолжительность жизни возросла у земледельцев. Однако продукты питания из зерна наряду с качественными белками, жирами, минеральными солями и витаминами содержали и мелкие камешки, выкрашивавшиеся во время помола. Это было одной из причин роста (в сравнении с палеолитом) заболеваний кариесом, разумеется, в масштабах, ничтожно малых в сравнении с нынешними. Много страданий доставляли, как и в палеолите. Заболевания суставов, межпозвоночных дисков и соединительной ткани в области позвоночника, опухоли и воспалительные процессы.

Вы спросите, из каких историй болезней мы узнали об этих заболеваниях? Болезни вызывают в скелетной конструкции изменения, мимо которых дилетант пройдет, но их легко разгадает антрополог или врач. Впрочем, и неспециалист не пропустит круглые либо прямоугольные отверстия в черепах, относящихся к неолиту и более молодым эпохам, — так называемую трепанацию. О чем они говорят?

Когда в 1973 году французский врач Прунье впервые обнаружил в долине реки Лозеры черепа людей позднего палеолита со следами трепанации, это вызвало в тогдашней антропологии, археологии и медицине огромное смятение. Ведь в то время почти половина пациентов при такой операции умирала. В 1948 году один немецкий хирург писал о трепанации: «В большинстве случаев это надежный способ отправить больного на тот свет». Тогда мало кто поверил, что в примитивных доисторических условиях кто-то мог успешно перенести такую операцию. Более того, в этом же месте кроме трепанированных черепов обнаружили и пластиночки из черепных костей, которые, бесспорно, использовались как амулет либо украшение. Поэтому победила та точка зрения, что трепанация проводилась посмертно и была связана с какой-то формой магии. Это, казалось, подтверждали и эксперименты, проведенные еще в конце XIX века. Обломком стекла удалось вырезать из детского черепа кружок за четыре минуты, но из черепа взрослого человека уже только за пятьдесят минут. Цивилизованный человек не в состоянии представить себе, чтобы кто-нибудь мог выдержать на протяжении почти часа такие страдания: даже значительно более короткий срок, нужный для операции ребенка, не вызывает достаточного доверия.

Но археология и этнография знают многочисленные находки черепов (в том числе неолитических) с зажившими ранами, неопровержимо свидетельствующими о том, что пациент после операции продолжал жить. На одном доисторическом черепе археологи даже насчитали рекордное число дисков — семь. Этот человек после последней, седьмой операции еще некоторое время жил!

Новейшие эксперименты показали, что кремневым резцом можно провести трепанацию черепа взрослого человека и в более короткие сроки — за тридцать минут. Некоторые примитивные племена еще в XIX веке с успехом использовали обсидиановые отщепы, зубы акулы и каменные шлифованные инструменты. Совокупность этих фактов утвердила мнение о том, что трепанацию «хирурги» проводили и до внедрения более производительных металлических инструментов и что задача их была та же, что и в древнем мире и средневековье: лечением переломов черепа, головных болей, психических расстройств и т. д. После обстоятельных исследований, проведенных в последнее время, некоторые ученые утверждают, что неолитическую трепанацию переносило приблизительно девять человек из десяти. Истины ради мы, однако, должны отметить, что трепанация могла проводиться и с иной. Нежели хирургическая, целью — при удалении мозга перед мумификацией, для изготовления трофея…

Если же бессильно было врачевание, исчерпаны магические чары колдунов и пациента не удавалось возвратить к жизни, то, по мнению доисторических людей. Ничего ужасного в этом не было. Прекращалась лишь земная жизнь, и начиналась жизнь посмертная, которая, как правило, была значительно лучше предшествующей. Но на пути в загробный мир покойника подстерегали всевозможные ловушки, поэтому члены семьи умершего снабжали его пищей, оружием, инвентарем или по крайней мере их символическими заменителями — глиняными копиями каменных артефактов, необожженной посудой. Одним из последних отзвуков этой веры является, например, золотая византийская монета, вложенная в IX веке в рот покойнику на микульчицком городище, чтобы он мог расплатиться с Хароном, перевозчиком через подземную лету, реку забвения. Забота скорбящих о покойнике не была, однако, совершенно бескорыстной. Они полагали, что благородные предки будут помогать им в трудные минуты их земного существования.

По некоторым обычаям мертвых укладывали на землю или на низкий постамент либо привязывали их к кронам деревьев. Это одна из возможных причин того, почему археологи — особенно в пластах, относящихся к неолиту, — обнаруживают в плодородных областях доисторические стоянки на территории почти каждого современного населенного пункта, тогда как могил, не говоря уже о могильниках, ничтожно мало. А ведь особенно усердно ищут именно могилы, призывая на помощь самые современные геофизические приборы и методики. И все-таки самым привычным и самым распространенным способом стало положение мертвого тела в гроб или, к великому огорчению для археологов и антропологов, предварительно сожжение тела на костре с последующей укладкой остатков костей и пепла в гроб. Почему же археологи и антропологи так не любят сожженные кости?

Вы только вспомните, сколько информации может дать сохранившийся скелет: пол, возраст, болезни, местный житель или переселенец из другой области и еще очень многое. Но ученые не опускают руки даже и в таких, казалось бы, безнадежных случаях. Благодаря экспериментам они в состоянии «снять информацию» даже с остатков сожженных костей.

Сжигание (кремацию) можно имитировать и при этом наблюдать, каким изменениям подвергаются человеческие кости. Некоторые эксперименты были осуществлены в условиях современного крематория с газовой печью, в других был воспроизведен кремационный способ, близкий к доисторическому. Последние, разумеется, приносят больше пользы. Первый такой опыт (на костре из дубовых поленьев) был поставлен уже сорок лет назад.

Недавно крупные сравнительный эксперимент осуществил польский антрополог Януш Пёнтек. Он сжигал части человеческого скелета — плечевую, бедренную и радиальную кости и фрагменты черепной коробки — на костре из 0,3 куб. м сосновых дров, переложенных хворостом. Через полтора часа, когда костер сгорел, он обнаружил кости в довольно хорошем состоянии, фрагменты черепной коробки подверглись лишь частичному разрушению — спеканию. Правда, от высокой температуры несколько изменилась их форма, но структура осталась неизменной. Равным образом и суставные головки длинных костей после сжигания полностью сохранились, произошло лишь уменьшение их общего объема. Длина костей сократилась в сравнении с первоначальной на 10–17 процентов.

Окраска и степень деформации сожженных в экспериментальных условиях костей соответствовали как находкам из доисторических могил, так и костям, прошедшим через печь современного крематория.

После сжигания размеры мужских костей приближаются к размерам несожженных женских костей. Некоторые исследователи, не знавшие об этом эффекте, высказывали гипотезу о том, что родственники сжигали только женщин. Какие выводы отсюда следовали, лучше не спрашивайте!

Польский археолог, продолжая свой эксперимент, сжег на костре, длина и высота которого была два метра, а ширина свыше метра, полный человеческий скелет. Процесс — начиная с разведения костра и кончая извлечением остатков костей из остывшего пепла — продолжался около десяти часов. Выяснилось, что длительность сжигания зависит от сорта дров, ветра и других факторов. При извлечении костей из пепла исследователь одновременно проверял гипотезу о возможности их обнаружения и размещения в анатомической последовательности. Дело в том, что археологи обнаружили несколько таких случаев в доисторических могильниках. Поскольку кости н подверглись значительной трансформации или перемещениям, с этой задачей легко бы справился не только специалист, но и любитель.

Состояние скелетных останков остается неизменным и в том случае, если сжигается не только скелет, но и все тело. Это доказал опять-таки Януш Пёнтек, сжигая две части обезьяны — одну, освобожденную от мягких тканей, вторую с мягкими тканями.

Весьма важным результатом этих экспериментов является констатация того факта, что изменения костей при сжигании на костре соответствуют изменениям, возникающим при современной кремации в газовой печи. Так, например, брненский анатом и антрополог Милан Докладал обнаружил, что все основные изменения костей происходят в температурном промежутке 500–600 °C, обычно достигаемом как в печах крематория, так и кострах. Дальнейшее повышение температуры — в пределах возможностей печи и костра — уже не оказывает практически никакого воздействия на изменение костей. Это открытие позволяет взять на вооружение при оценке сожженных доисторических костей обширный набор методик, разработанных к настоящему времени судебными медиками и антропологами. Вы наверняка не однажды читали о том, как подробно они могут описать жертву, которую убийца сжег, наивно полагая, что он уничтожил все следы.

Подведем итоги: по сожженным костям можно достоверно определить возраст, пол и некоторые болезни индивида. Берлинскому антропологу Кристиану Мюллеру достаточно знать размеры и форму сожженной суставной головки лучевой кости, чтобы определить рост человека.

21. Доисторические поселения в XX веке. Как оказаться в доисторической эпохе

Вынужден вам сказать: мне очень жаль, но у нас твердые расценки; не угодно ли взглянуть, какое количество у нас заявок на переселение в доисторическую эпоху: мы возим туда своих уважаемых клиентов только группами и моем взять лишь двенадцать фунтов багажа на одно лицо; иначе, простите, мы не сможем удовлетворить спрос. Ближайшая группа, в которой еще есть свободная вакансия, отправляется в древний каменный век тринадцатого числа будущего марта: не желаете ли уже сейчас зарезервировать себе место?…

Карел Чапек

Один датский мальчик, о котором мы хотим вам рассказать вряд ли был знаком с предприимчивым чешским агентом транспортной фирмы из новеллы Карела Чапека. И все-таки пришел час, когда он отправился в доисторическую эпоху. Однажды — это было в 1954 году — он сидел вечером в кино и, не отрываясь, следил за фильмом, который повествовал о каменном веке на севере Европы. На экране несколько молодых людей воспроизводили жизнь доисторических охотников на берегу озера. Они построили себе хижину, из ствола дерева выдолбили лодку, из костей изготовили рыболовные крючки, а из камня — наконечники стрел.

С той минуты мальчик неотступно мечтал о том, как он сам испытает все увиденное на экране. К счастью, он жил в краю с многочисленными доисторическими стоянками и часто помогал археологам во время полевых работ. Однажды он задумчиво брел по полю, изредка поглядывая себе под ноги. И неожиданно наткнулся на обломок кости, палку с развилкой и кремень. Скуку как рукой сняло. Он разбил кремень на куски и получил несколько острых отщепов, которыми можно было резать, царапать и строгать. Несколько часов спустя, уже в сумерках, родители нашли его целиком поглощенным изготовлением топора. Он очень напоминал оружие, применявшееся палеолитическими охотниками на северных оленей для добивания раненой и загнанной добычи.

С той минуты, когда ему удалось без единого современного инструмента острым кремнем изготовить топор, мальчик понял, что можно заставить предков заговорить.

Мальчика звали Ханс-Оле Хансен. Десять лет спустя, в 1964 году, он основал в Лейре экспериментальный исследовательский центр, который открыл новый этап в развитии экспериментальной археологии. Путь от первого разбитого кремня к экспериментальной лаборатории был весьма нелегким. Если вам это интересно, мы можем вместе с Хансом-Оле Хансеном снова его повторить. Одновременно мы познакомимся с одни из возможных вариантов создания аналогичного научного комплекса в Чехословакии. Он был бы очень и очень полезен.

Итак, слово Хансу-Оле Хансену: «В 1962 году редакция детских программ Датского телевидения решила подготовить четыре передачи о том, как несколько молодых людей строят дом эпохи железа. Зрители должны были узнать о том, какими ремеслами нужно владеть для постройки такого дома, как возводится его конструкция. Каким кровельным материалом перекрывается крыша, как выглядит он изнутри. И о том, как дом в конце концов сгорает.

Предложение было заманчивым, и поэтому мы, четыре студента факультета археологии, подписали контракт. Телевидение должно было заполучить свои кадры, а нам заплатить за работу и строительный материал. Мы же получили возможность возвести действительно добротный опытный дом и — главное — пожарище!

Дом мы построили в живописном уголке на полуострове Боганес в Росклилле-фьорде. Клиньями расщепили толстые ясеневые стволы, топорами вытесали балки и рейки, из которых возвели деревянную конструкцию. Стены сплели из прутьев и обмазали раствором глины.

Я до сих пор не понимаю, как мы могли решиться сжечь этот дом сразу после его завершения. Когда наступил акт сожжения, случилось небольшое происшествие. У оператора были строго лимитированы (ведь время — деньги!) кадры, отведенные на съемку горящего дома (только что законченный, он был еще влажным). Поэтому мы вынуждены были пойти на компромисс. Внутрь мы вылили 80 литров бензина. Зажгли спичку… и дом охватило море огня. Практически он взорвался!

Спустя два года после этого события, 23 августа 1962 года, был создан Историко-археологический исследовательский центр в Лейре».

Сразу же пришлось выбирать из двух возможных вариантов. Либо начать с нуля в одном из наиболее красивых и в археологическом отношении самых значительных районов Дании, либо использовать пустое фабричное здание или заброшенный сельскохозяйственный объект. В первом случае пришлось бы столкнуться с почти полным отсутствием построек, во втором центр не имел бы никакого контакта с природой, которая формирует необходимую среду обитания. Датские экспериментаторы избрали первый вариант и арендовали в имении «Ледреборг-Годс» сроком на 99 лет двадцатипятигектарный участок земли в Лейре в долине Гертхадален, в 10 км к западу от Роскилле и в 40 км от Копенгагена. Основная часть финансовых средств была предоставлена Карлобергским фондом. Позднее помощь была оказана сберегательной кассой в Роскилле и другими учреждениями.

И вот это место в течение двух лет обживали почти 90 человек, которые приехали сюда из самых различных уголков, чтобы безвозмездно помочь в возведении поселения эпохи железа. Каждый из них получил больничный матрас, коробку от бананов и место в палатке. В результате нескольких месяцев тяжелого труда они построили деревню из шести домов, которая стала центром экспериментальной деятельности. Постепенно появлялись учебные, административные и иные здания, общая площадь которых к 1974 году составляла 1500 кв. м.

Одновременно археологи вдохнули в деревню «доисторическую» жизнь. Небольшие поля они вспахали деревянными сохами. Обзавелись стадами примитивных видов домашних животных, которые вытаптывали и уничтожали растительность в округе, придавая ей тот вид, какой она имела 1500–2500 лет назад. Их мясом и плодами полей питались экспериментаторы.

Сначала всем этим занимались только археологи со своими ближайшими помощниками. Но в 1970 году им пришла идея пригласить несколько датских семей, чтобы те пожили неделю-две в доисторической деревне. Члены этих семей научились изготовлять керамику, обрабатывать поля и собирать урожай, сбивать масло, коптить сыры. Выделывать кожи, прясть волокно и ткань. Потом они попробовали жить в домах железного века в зимний период. Это было время — как они потом признавались, — когда у них действительно возникло ощущение, что они приблизились к состоянию, в котором находились люди две тысячи лет назад.

С тех пор в Лейре бывают даже дети школьного возраста. Под руководством инструкторов центра они работают в мастерских. Одни живут в лагерной школе пять дней, другие приезжают только на однодневную экскурсию. В Лейре может быть занято до ста ребят, обучающихся от трех до четырех часов в день, каждый по 150 дней в году. Курс начинается с обучения ткацкому делу, выделке и обжигу керамики, ковке, сельскохозяйственным работам и другим видам деятельности. Обучение подкрепляется конкретной практикой.

Одновременно устраиваются курсы для учителей, студентов и других интересующихся. Широко пользуются этой возможностью учителя народных и средних школ (около трехсот человек в год). Такой род деятельности центра называется «служба для школ». Наряду с ней существует «служба для общественности», благодаря которой с центром на обзорных экскурсиях знакомятся ежегодно около 20 тысяч школьников и 60 тысяч взрослых.

При этом центр не ограничивает свою просветительную работу рамками Лейре, он предоставляет в распоряжение школ специальные передвижные выставки, с помощью которых можно организовать практические занятия на местах. Это ящики, в которых содержатся реплики различных сосудов, одежды, ткацких станков, топоров, мотыг, снабженные инструкциями по их использованию. В течение двух лет пять таких комплектов объездили всю Данию. Этот вид деятельности центра хотя и является — как говорит Ханс-Оле Хансен — наиболее трудоемким и дорогостоящим, но одновременно приносит максимальную пользу. Выяснилось, что ученики прочно усваивают знания об обществе древних людей, приобретенные в процессе личного труда. В этом их разительное отличие от знаний, почерпнутых из книг. Одновременно ребята усваивают такие истины. Как уважительное отношение их доисторических предков к природной среде, необходимость сокращения необдуманных вмешательств человека в природу…

Кстати, как вы решите такую задачу: нужно приготовить «историческую посылку» для археологов 9695 года, чтобы она содержала самые характерные артефакты, символизирующие нашу эпоху и жизнь. Мы, видимо, угадаем, предположив, что вы не забудете джинсы? Кстати, два таких ящика уже закопаны глубоко в землю в Нью-Йорке в 1965 году. Они изготовлены из специальных сплавов, которые могут выдержать даже атомный взрыв и переживут по меньшей мере пять тысячелетий. Обнаружив их, археологи 6965 года получат в свое распоряжение фотографии наших населенных пунктов, транспортных средств, образцы металлов, пластмасс и предметы каждодневного обихода. Об уровне научного знания они получат представление по многочисленным микрофильмированным книгам.

Символом центра в Лейре стало изображение ясеня Игтдрасил. Древние северяне в своих сагах рассказывали, что это дерево олицетворяет вселенную. Оно простирало свои ветви во все стороны света, была центром мира и объединяло вселенские просторы. На его вершине гнездился орел. Черви глодали его корни, а олени — листья. «Олень грызет макушку, нидхугг рвет корни, в кроне бегает белка Рататоск и ругается», — говорили они. У подножия дерева был источник, рядом с которым жили три удивительные женщины. Они каплями воды залечивали раны дерева. Эти женщины, предопределяли судьбы всех людей. Они собирали человеческие души в ветвях и в нужное время отправлялись туда, где рождался ребенок. Каждый раз, когда с дерева опадал лист, умирал человек. Когда наступит «Сумрак богов» (Рагнарок), его переживут один мужчина и одна женщина, спрятанные в кроне дерева.

Пример Лейре, так же как и его символ ясень Иггдрасил, начинает пускать корни по всему миру.

Кельты на холме Батсер

На мысе, устремившемся с холма Батсер в северном направлении, приблизительно в 24 км от Портсмута в графстве Гэмпшир (Англия) в 1973 году поселились кельты. «Кельты? Разве это возможно?!» — возразите вы наверняка. И будете. Разумеется, правы. Некогда могучие племена кельтов, которые в последние столетия перед н. э. владели значительной частью Европы, проникли даже в Малую Азию, на протяжении последующих веков были полностью ассимилированы некоторыми, исторически более поздними европейскими народностями. Наши кельты на холме Батсер — не кто иные, как экспериментаторы, решившие реконструировать жизнь кельтов, обитавших здесь двадцать три столетия назад. Их руководитель, археолог Петер Дж. Рейнольдс, выбрал для этой цели местность поистине идеальную. Во-первых, она труднодоступна, и, следовательно, публика лишь в малой степени может беспокоить экспериментаторов. Во-вторых, эти места действительно были заселены в эпоху поздней бронзы и на протяжении всего железного века. В настоящее время для экспериментов используется около 12 га земли, включая сам мыс и его лесные склоны. В перспективе под контролем окажется свыше 20 га.

Пока Петер Рейнолдс и его сотрудники построили два круглых дома и вспомогательные постройки, характерные для сельскохозяйственного поселения. Их окружает защитный палисад, за которым разбита систеа полей и пастбищ. Экспериментаторы проводят непрерывную селекцию примитивных видов скота и растений с целью максимально приблизить их к доисторическим образцам. Они ведут простую жизнь деревенских обитателей, ибо убеждены, что так смогут приблизиться к доисторической действительности и бесконечным, порой изнурительным повторением отдельных приемов устранят ошибки, которыми сопровождались их предыдущие попытки.

На любой род работы, прямо связанной с земледелием, радикально воздействуют не только человеческие, но и — прежде всего — крайне переменчивые природные факторы. Поэтому Петер Рейнольдс полагает, что совершенно бессмысленно препираться, например, по поводу цифровых данных об урожайности различных видов зерновых, пока не будет точных сведений о ее размерах за период нескольких лет или даже десятилетий и ежедневных записей о конкретных работах и климатических условиях. К счастью, погода — фактор, наиболее воздействующий на сельское хозяйство, — была в прошлом столь же изменчива (это подтверждает анализ сохранившихся остатков растений. животных, ископаемых почв и другие данные), как и ныне. Например, римский историк Тацит, описывая провинцию Британию, не удержался от употребления для характеристики тамошнего климата слона «focdum», наиболее пристойный перевод которого звучит как «отвратительный». Но именно этот основополагающий элемент, каким является соответствие типа климата, придает проекту на холме Батсер достоверность и дает археологам основу для надежного сравнения результатов сельскохозяйственной деятельности.

Проект создания крестьянского поселения на Батсер-Хилле, являющегося по существу обширной научно-исследовательской лабораторией археологов под открытым небом, будучи составной частью широкомасштабной программы исследования доисторического земледелия, получает поддержку государственных учреждений.

Заплатите, и вы получите право работать у нас безвозмездно

По-иному обстояло дело в Дюппеле (ФРГ), где Адриан фон Мюллер со своими приверженцами должен был преодолеть множество препятствий, когда попытался вновь возродить жизнь и славянском и германском поселениях второй половины XII — начала XIII столетия, следы которых были им обнаружены. Расходы на лесоматериалы, их доставку и другие виды работ должны были, по расчетам, превысить сумму в миллион марок, а надежды раздобыть такую большую сумму казались ничтожными. Правда, кое-какие деньги удалось получить в качестве пожертвований от отдельных лиц и учреждений благодаря пропаганде по телевидению и в печати. И все-таки это была капля в море по сравнению с разработанной сметой. Но экспериментаторы не сдались! Они решили прибегнуть к реализации проекта на общественных началах. Но как набрать сотрудников? И тут одному из энтузиастов пришел в голову спасительный лозунг: «Заплатите, и вы получите право работать у нас безвозмездно». И, верите ли, на этот казавшийся нелогичным призыв откликнулись в течение всего нескольких дней сотни людей, финансовые средства и самоотверженная работа которых позволили «Благотворительному кружку деревни-музея Дюппель» приступить-таки к реализации проекта!

Еще одно счастливое обстоятельство помогло бесплатно получить строительные лесоматериалы. Во время работ по расширению аэродрома Тегель пришлось вырубить большой дубовый лес. Стволы деревьев не годились для промышленного использования, поскольку в них со времен второй мировой войны торчали осколки бомб и гранат. Они были доставлены на стройплощадку в Дюппель грузовиками американской оккупационной армии. Затем в Дюппеле появились инструкторы из Лейре, которые привезли с собой копии средневековых инструментов. Под их руководством местные экспериментаторы изготовили новые реплики с применением средневековой технологии. С помощью этих орудий был выстроен первый деревянный дом. Одновременно с возведением новых жилых и хозяйственных построек начали проводить селекцию растений и животных для того, чтобы сделать их подобными средневековым видам. Так постепенно в деревне возрождается, так сказать, «средневековая жизнь». Экспериментаторы выделывают шерстяные ткани, деревянную утварь и инвентарь, разводят овец и выращивают хлеб. По примеру Лейре в Дюппель приезжают некоторые городские семьи и адаптируются к средневековой среде обитания. В течение двух дней осенью 1975 года, когда деревня впервые была открыта для посещения публикой. В ней побывало 9 тысяч человек. Всех желающих, увы, удовлетворить не удалось!

Чему равны четыре тецумсега?

Вожди индейского племени памунки, остатки которого живут в резервации в бассейне одноименной реки в штате Виргиния, решили построить музей истории своего племени и культурный центр. (Памунки было около 1600 года самыми сильными из племен Поухаттанской конфедерации.) Они обратились за помощью к лучшему знатоку своего прошлого профессору Эррету Кэллегену. Гэллеген согласился помочь, но с условием, что будет построена индейская деревня, относящаяся к периоду до 1607 года, то есть до первой встречи индейцев с английскими колонистами-пионерами, и что в ней будет возрожден образ жизни, который вели в указанный период индейцы памунки. Тогда они добывали себе пропитание охотой, собирательством и огородничеством, выращивая кукурузу и овощи, изготовляли керамику, но не знали металлов.

В течение предыдущих двадцати лет профессор Кэллеген вместе со своими студентами из Вирджинского университета испытал, что называется на собственной шкуре, какие неимоверные усилия должны были предпринимать индейцы, чтобы обеспечить себя в достатке средствами к существованию и выжить. Экспедиция студентов в районы прежнего расселения индейцев, продолжавшиеся по нескольку недель, отнюдь не были игрой «в индейцев». Они жили в индейских хижинах, построенных собственными руками, ставили западни и охотились на зверя, применяя реплики древних каменных и костяных орудий., ловили рыбу и собирали растения. Это была деятельность, требовавшая огромных энергетических затрат. Ни один из участников эксперимента раньше не предполагал, что добывание средств к существованию на этом уровне может быть столь тяжким и изнурительным трудом, отнимающим массу сил и времени. «Это была буквально борьба за существование», — говорили все после окончания экспедиции.

Они обнаружили, что более всего их силы экономили те орудия, которые полностью соответствовали индейским оригиналам. Различным видам работ, связанных с охотой и собирательством, они должны были ежедневно уделять три с половиной часа. Вечерняя готовка пищи отнимала свыше четырех часов. Самым продуктивным способом добывания мяса — с точки зрения количества затраченного времени и получаемых калорий — была добыча зверей с помощью ловушек. Рыболов же, наоборот, если исходить из тех же критериев, приносил наименьшую «прибыль».

Этот опыт был положен в основу деятельности исследовательского центра «Памунки», который начал строиться в 1976 году. Центр намерен показать историю индейцев — коренных жителей этой области, позаботиться об экономической поддержке сегодняшних памунки и на научной основе возродить жизнь древней индейской деревни. Благодаря экспериментаторам мы можем проследить все этапы строительства индейской деревни рубежа XVI–XVIIеков. Нашим экскурсоводом будет сам Эррет Кэллеген:

«Деревня располагается на участке площадью один акр (0,4 га). Мы возводим ее на брошенном кукурузном поле в точности так, как это делали индейцы несколько веков назад. С севера она ограничена болотистыми лесами, богатыми природными ресурсами, с востока и юга деревню окружают кукурузные поля площадью четыре акра. Подходя к деревне с запада, видим живую изгородь сассафраса, кедра, кустов ежевики и других дикорастущих растений. Эти заросли образуют естественную ширму, обегающую вокруг всей деревни. За живым забором царствует дикая флора, поставляющая обитателям разнообразные плоды. Если войти в деревню, миновав огороды, разбитые вплотную к застроенной территории, попадем на деревенскую площадь, окруженную строениями. Каждый жилой комплекс состоит (либо будет состоять) из жилища на одну семью (здание прямоугольного плана), примыкающей к нему хозяйственной части (кладовая, мастерская), одного или нескольких очагов, складских ям и площадки, где выполняются разнообразные сезонные или повседневные работы. Посреди деревни есть общий очаг и место для сходок. Здесь обжигается керамика, готовятся и подаются общие блюда во время празднеств, проводятся совместные беседы (называемые «пов-нов»).

После ознакомления с общим видом деревни мы можем посетить три из уже завершенных комплекса (всего их должно быть шесть или восемь). Первый состоит из длинного прямоугольного помещения, аналогичного по форму соломенной хозяйственной хижине, небольшого огорода, наружного очага, площадки для проведения различных видов работ в нескольких складских ям. Дом по оси вытянут с севера на юг, его площадь равна 4х2х2 тецусегам. Вы никогда не слыхали о такой единице измерения? Безуспешно ее искать среди европейских либо американских мер длины. И неудивительно. Тецумсег — это мера, равная росту (5 стоп и 11 больших пальцев) нынешнего вождя племени памунки Тецумсега Кука, именуемого Оленье Копыто. Мы сознательно выбрали ее в качестве альтернативы английской или метрической системе, которой индейцы, естественно, не пользовались. И потому дом, вместо того чтобы иметь в длину около 24 фунтов (7,3 м), в ширину и в высот 12 футов (3,7 м), насчитывает в длину четыре тецумсега, в ширину и в высоту — два тецумсега. В этом доме может разместиться семья из 2–4 человек. Его деревянный каркас мы воздвигли более чем за 370 рабочих часов из кедров и красных кленов, которые связывали жгутами, сплетенными из горней сосны. Ложной акации, виноградной лозы и коры грецкого ореха. На один длинный дом мы израсходовали около полутора километров жгутов. Жилище мы покрыли пучками соломы из болотного растения, закреплявшимися джутовыми веревками. На эту работу ушло почти триста часов

Внетри дома, в центре его, расположен очаг для приготовления пищи и обогрева. Дым от такого очага способствует длительному хранению продуктов и других заготовок. Развешенных над головами, сушит солому кровли и очищает ее от насекомых. Мы начинаем проводить эксперименты. которые ответят на вопрос о том, какую температуру можно поддерживать внутри жилища в зимний период. Капитан Джон Смит, посетивший такие жилища в начале XVII века, отмечал, что зимой в них тепло, как в камине, хотя и несколько задымлено. С юго-восточной стороны к жилищу примыкает хижина, служащая самым различным целям: для хранения продуктов питания, различных материалов и инвентаря, и наружный навес для ремонтных работ и досуга.

Второй комплекс составляют жилище с крышей из коры и стенами из рогож, изготовленных из стеблей кукурузы, хозяйственная хижина и площадка для разных работ. Жилище на один тецумсег длиннее, чем предыдущее, мы построили летом 1977 года приблизительно за 400 часов. Дома из коры, которые, видимо, были крепче домов из пучков соломы, могли себе позволить по всей вероятности, только зажиточные люди, потому что достать подходящую кору было делом весьма трудным и накладным.

У третьего жилого комплекса то же расположение, что и у двух предыдущих, но отличие заключается опять-таки в строительном материале, использованном для возведения жилища. Вчерне мы завершили этот дом размером 5х2х2 тецумсега за 480 часов. Стены будем покрывать двойными рогожами из травы cattail, а традиционную шитую рогожу из того материала используем как кровельное покрытие. Такие маты не промокают, хороша защищают от ветра, они легки и их можно менять. По рассказами первых путешественников, поухаттанские дома в большинстве своем были покрыты именно такими матами.

Новые жилища вместе с соответствующими хозяйственными постройками мы разместим между существующими и при их возведении будем испытывать другие строительные материалы и технические приемы. Одновременно по мере появления новых домов старые будем ремонтировать, перестраивать или, если это необходимо, перемещать. Таким образом, деревня будет постоянно изменяться, и тех, кто вновь ее посетит, ждут новые впечатления и новые знания о жизни старинного индейского поселения.

С 1978 года мы обрабатываем палками-копалками двадцать девять огородных грядок, пытаясь воссоздать структуру посевов поухаттанских индейцев. К счастью, сохранились многочисленные свидетельства первых колонистов из Европы о тех видах культур, которые возделывали индейцы Поухаттанской конфедерации. Мы сталкиваемся с большими трудностями не только в поисках посевного материала, но и в селекционной работе. Направленной на восстановление старых свойств этого материала. Сейчас мы выращиваем различные сорта кукурузы, летние и зимние тыквы, бобы, фасоль, подсолнечник, табак».

Мы поблагодарим Эррета Кэллегена за увлекательный рассказ о жизни американских индейцев. Но еще на некоторое время задержимся на Американском континенте.

Что больше всего любят археологи?

В спокойную, практически неизменную среду индейского первобытного общества в XVI–XVIII веках стали проникать жестокие европейские колонисты, вторжение которых (чаще бесцеремонное) на индейские территории принесло коренным жителям неисчислимые бедствия. Стальные топоры колонистов срубались в стволы лесных великанов, из которых вырастали деревянные постройки, окруженные крошечными полями.

Одну из таких ферм колонистов начали воссоздавать в 1974 году Дональд Кэллендер с сотрудниками вРидли-Крик-Стейт-Парк в графстве Делавэр на юго-востоке Пенсильвании. Экспериментаторы тщательно отбирали сорта древесины для реконструкции домов и пользовались технологией, соответствующей археологическим и историческим сведениям и источникам. Некоторые приемы приходилось разрабатывать заново, поскольку в письменных материалах и археологических находках имеются многочисленные белые пятна.

В ходе постройки «дома» на источнике» они вытесали из деревьев, срубленных плотницким топором, мощные стропила прямоугольного сечения весом почти 200 кг. А вес столбов, несущих эти стропила, равнялся 750 кг. Как только дом был готов, приступили к наблюдениям за температурой воздуха и воды в его кладовой. Кладовая, использовавшаяся колонистами для хранения продовольствия, выполняла свою функцию благодаря тому, что ключевая вода, непрерывно протекающая через закрытое помещение, летом удерживала продукты холодными, а зимой препятствовала их замерзанию. Измерения, проводившиеся с 1 апреля 1975 до 1 апреля 1976 года, показали, что температура в кладовой летом никогда не превышала 11,2 °C, а зимой не падала ниже отметки 9,2 °C.

Следующий эксперимент был поставлен с ямами для отбросов, которые, как отмечает Дональд Кэллендер, являются «предметом, столь дорогим сердцу археолога». Это объясняется тем, что старые «мусорные ящики» обычно начинены информацией куда больше, чем другие объекты обитаемого комплекса. С 1 июля 1974 до 30 июня 1975 года исследователи наполнили одну яму почти сотней килограммов отходов с кухни «колонистов». В течение 76 дней в своей кухне они изготовили 230 блюд, в среднем на 10–15 человек. Наполнение двух следующих ям показало, что скорость роста отходов зависит и от приобретения экспериментаторами опыта ведения старого способа жизни, — уменьшалось, например, количество разбитой посуды. В будущем предстоит установить объем физических нагрузок фермера-колониста, который сохой и парой коней обрабатывал около 8 га земли и выполнял множество других работ, необходимых для нормального функционирования хозяйства.

Загадка для археологов 3000 года

Вы слышали когда-нибудь непривычно звучащее слово «польдер»? Нет? Тогда мы поможем вам, соединив его с другими словами: Голландия или Нидерланды. Те из вас, кто увлекается географией и путешествиями, в это мгновение уже догадались, о чем идет речь. Термин «польдер» действительно связан с Нидерландами, и, если бы Монбланы человеческого труда могли превращаться в реально существующие нагорья, эта низменность уже давно превратилась бы в самую гористую страну мира. На протяжении последних десяти тысяч лет здесь развертывается драматическая борьба человека с морской стихией. Немногочисленное население побережья в течение доисторической эпохи действовало однонаправлено: двигалось за отступающими водами Северного моря и оседало на местах, еще недавно залитых водой. Некоторое время спустя, когда наступало очередное повышение уровня моря, население должно было перебираться на возвышенные места и оставлять свои жилища, а иногда и имущество на произвол ненасытных морских волн. Веками люди пассивно сносили вторжения моря в свою жизнь. И только в последнее тысячелетие жители нынешних Нидерландов все чаще и чаще стали оказывать сопротивление мощной стихии и даже отвоевывать у нее новую землю: дамбы защищали населенные пункты, ветряные мельницы откачивали воду и высушивали бывшее морское дно. Так образовывались голландские польдеры.

«Большая часть Нидерландов, таких, какими мы их знаем сейчас, — говорит Роелоф Горреус де Хааз, — была отвоевана в схватке с морскими волнами». На этих новых польдерах голландские археологи ныне открывают мезолитические, неолитические и более молодые доисторические поселения, когда-то поглощенные водой. Найденные предметы, остатки растений и их датировка полностью соответствуют находкам в других местах Европы — следовательно, никаких больших неожиданностей. Никаких загадок. Но когда будущие их коллеги спустя несколько столетий откроют на одном из самых молодых польдеров именуемом Флево, на дне высшего Зундерского озера неолитическую стоянку, они наверняка, по крайней мере на некоторое время, будут сбиты с толку: кремневые орудия, осколки посуды, следы ямок от столбов, намечающие периметр жилищ, — все соответствует неолитическому периоду. Но датировка углей из очагов, хлебных зерен и костей, проведенная радиоуглеродным методом (будут открыты и другие. Несомненно более совершенные и надежные метода), стратиграфическая ситуация и анализы остатков растительности и животных с несомненностью отнесут существование деревни к XX столетию.

Сюрприз-загадку приготовила будущим археологам группа из десяти взрослых и четырех детей (возрастная шкала от двх до семидесяти двух лет). Эти голландцы под руководством учителя Рослофа Горреуса де Хааза не устояли перед искушением и попытались, как они сами об этом скромно говорят, «воссоздать те условия. В которых обитали наши предки в доисторические времена». Их замысел перерос масштабы простой игры, потому что они подготовились к ней тщательно и на научной основе. Изучив существующую литературу и экспозиции различных археологических объектов и музеев. Они составили весьма полное представление об отдельных приемах и формах деятельности людей каменного века. Потом исследователи в течение ряда лет их имитировали во время уик-эндов на польдере Влево, прежде чем приступить к реализации длительного эксперимента. И вот наступил момент, когда они почувствовали себя достаточно к нему подготовленными. Летом 1975 года они прибыли на польдер Флево кК бы с другой стоянки, захватив оттуда с собой изготовленные исключительно «неолитическим» способом инструменты, предметы ежедневного обихода, хозяйственный инвентарь, ткани и одежду, фасоль и зерна, насыпанные в плетеные корзины, несколько коз, барана и собаку. Игру можно было начинать по-настоящему. Разместились они в семи хижинах разной формы (круглые, овальные, прямоугольные), построенных из стволов деревьев, прутьев, идущих на изготовление корзин, коры ивы и замазки из глины. Дома с очагом внутри располагались по кругу и входом к центру. К поселению относились и другие постройки: хлев для скота с плетеной оградой, амбар, в котором хранили запасы сена, тростника, льна, соломы и дров, колодец с плетеным ограждением, складские ямы, глинище, пчелиный улей. Лепешки и хлебы выпекали в глиняной печи, а керамику обжигали в открытом кострище.

Крошечные поля для выращивания примитивных сортов хлеба обрабатывали мотыгами. Повседеневные работы вскоре стали привычным делом: помол пшеницы на каменных зернотерках, заготовка ивовых веток и листьев для коз, приготовление пищи на большом очаге посреди поселка (если шел дождь, пищу готовили в помещении), доение коз, сбор диких плодов, сев, починка обуви и ремонт инвентаря. Женщины изготовляли ткани и рогожи, причем использовали как отвесные, так и горизонтальные ткацкие станки. Мужчины изготовляли кремневые орудия. Время от времени им приходилось формовать и обжигать глиняные сосуды, в которых всегда была нужда, так как они не выдерживали более двух недель интенсивного использования. Выделывали кожи, из костей изготовляли шила и иглы. Коровьи шкуры использовали для обтяжке деревянного остова лодки. Охота была, так сказать, табу (учитывая требования охраны природной среды), поэтому экспериментаторы ограничивались пресноводными ракушками и иногда ловили угрей. В дневные часы, если не было дождя, обитатели деревни работали на воздухе. Вечерами и в дождливые дни использовали Большой дом. Маленькие хижины служили почти исключительно для сна и хранения личных вещей.

Первоначально экспериментаторы предполагали провести в «неолитических условиях» лишь один летний сезон 1975 года. Но поскольку благодаря добросовестной предварительно тренировке им удалось прожить запланированный период без серьезных затруднений, они решили продолжать опыты, значительно удлинив летние сезоны и регулярно посещая деревню в течение всего года.

В нескольких десятках метров от первоначальной деревни они построили в 1977 году на пяти мощных несущих столбах большой деревенский дом. Его стены были сделаны из прутьев, обмазанных глиняным раствором, крышу покрыли дерном. В доме была устроена на некотором возвышении общая комната, посреди которой было углубление с открытым очагом, печью и зернотеркой, имелось также два чердачных помещения. Дрова и глиняные сосуды с запасами разместили вдоль стены, плетеные полки с мелким инвентарем и мисками прикрепили на южной стене. На поперечной балке подвесили вертикальный ткацкий станок. Новый комплекс дополняли хлев для коз с отгороженным выгоном, колодец, «коптильня» для выделки кож с печью для выпечки хлеба. Со старого места перенесли пчел, устроили новые поля.

— В декабре 1978 года, — рассказывает Роелоф Горреус де Хааз, — четырнадцать участников эксперимента сошлись здесь все вместе, видимо, в последний раз. Эксперимент, начинавшийся как игра, пришел к своему завершению. Членов экспедиции влекут теперь другие интересы. Нам остается добавить, что прекращение эксперимента весьма огорчило ряд специалистов, ибо он мог принести еще много достоверных научных результатов. И все-таки дело голландских любителей 9Любителей в лучшем значении этого слова0 не исчезнет, если из созданного ими поселения уйдет жизнь. В нашем распоряжении остаются накопленные ими знания, пример, достойный подражания, и обе деревни, которые по-прежнему можно посещать. Большой добротный деревенский дом выглядит так, словно обещает еще многие годы сопротивляться натиску непогоды. Жгуты из коры ивы не дают расходиться стропилам более трех лет. Что останется от жилых помещений. Хлевов, колодцев, изгородей и других созданий рук человеческих через десять, двадцать и более лет? Будущие археологи имеют возможность получить много ценных сведений, необходимых для воссоздания точной картины прошлого человечества.

Тайный проект Англии

А вот вам и новая тайна, требующая разгадки. Знаете ли вы, какие цели преследовал наиболее законспирированный проект Англии 1977 года? Вы, вероятно, думаете о сверхразрушительных бомбах и супертанках, но мы с радостью обойдемся без них! Проект, о котором пойдет речь, касался событий, происходивших два тысячелетия назад.

Дело было так. Один из работников Бритаского телевидения, страстный археолог-любитель, убедит свое начальство выделить пару тысяч фунтов на создание кельтского поселения посреди глухих лесов Центральной Англии, совершенно отрезанных от цивилизации. В деревне поселились на целый год двенадцать молодых людей в возрасте от восемнадцати до тридцати лет, а также трое малолетних детей. Они были тщательно отобраны из тысячи желающих. Ни они сами, ни их родственники не догадывались о том, г де им предстоит очутиться. Однажды они исчезли, словно под ними разверзлась земля. Но до этого они закончили курсы, на которых их обучили некоторым древним кельтским ремеслам, сельскохозяйственным работам, навыкам ведения деревенского хозяйства: ткачеству, гончарному делу, металлургии, литейному делу, умению готовить пищу, производить сыры и коптить мясо. В течение двух недель они построили большой круглый дом и стали в нем жить, как жили древние кельты. Продукты питания, сырье для ряда изделий и помощь при некоторых работах они получали от трех коров, четырех свиней, девяти коз, сорока кур, двадцати пяти овец и двух собак. Единственную связь с внешним миром осуществляли операторы Британского телевидения, приезжавшие два раза в неделю снимать жизнь и работу участников эксперимента для сериала «Жизнь кельтов в железном веке». При этом они исполняли роль доисторических торговце, поставлявших «людям железного века» яйца, масло, горох и мед в обмен на их керамические, железные и плетеные изделия.

С чем же вернулись эти люди из путешествия в нашу праисторию и средневековье? Пока что об этом ничего не известно.

22. Несколько теоретических рассуждений в качестве эпилога. Это конец или начало?

Часто забывают о том, что если прошлое должно быть прошлым в собственном смысле слова, оно должно быть прошлым в настоящем, оно должно содержаться в настоящем. В противном случае это было бы не прошлое, а лишь некое «ничто», явное несуществование. Человек же как раз и является существом, которое мысленно воспроизводит прошлое. Он является живым созданием, которое несет в себе историю, всю историю.

Хосе Ортека-И-Гсет

Благодаря экспериментам мы с вами смогли снова проделать путь, пройденный нашими предками почти за три миллиона лет. Мы стали свидетелями, как люди впервые из булыжников и галек изготовили орудия, которыми можно было срубить дерево, убить дикого зверя, содрать с него шкуру и разделать тушу. Мы узнали, каким способом они строили дома, крепостные стены, пирамиды, как изготовляли керамические изделия, металлы, стекло, ткали и выращивали хлеб.

Мы убедились в том, что реплики их орудий наилучшим образом служили экспериментатором при добыче пропитания и одновременно максимально экономили их силу в том случае, если они ничем не отличались от оригиналов. В этом стремлении работать эффективно, то есть с наименьшей затратой энергии, с наименьшим напряжением, мы абсолютно подобны доисторическим людям. Похожи ли мы на них и другими качествами? Как они относились друг к другу и к окружающему миру? Каковы были их представления о счастье? Какие свойства личности они ценили? Наши технические возможности в десять, во сто крат превосходят их технику и их возможности. Но не следует забывать о том, что без их «несложных» открытий было бы невозможно существование нашей развитой индустриальной цивилизации. Являются ли более совершенными и лучшими и другие проявления нашей культуры?

Как с течением веков эволюционировал основной фактор человеческой жизни — отношение человека и природы? Несколько тысяч первых собирателей и охотников находилось в пассивной и безусловной зависимости от прихотей природы. Их путь в течение сотен тысячелетий проходил под знаком главного вопроса — выживут ли они вообще. Но в конце палеолита на всей Земле их жило уже пять миллионов, и они накопили столько знаний о тайнах окружающего мира, что дали возможность следующим поколениям вступить в диалог с природой. Первым словом в этом диалоге стало сельское хозяйство. Конечно, первые штрихи на лице природы были совершенно незаметными — небольшие деревни, обрамленные полями величиной с ладонь, загоны с немногочисленными животными. Такие царапины легко затягивались. Мало-помалу древние люди расширяли свои поля, лучше и быстрее их обрабатывали и поэтому могли обеспечить пропитание большего числа потомков. В пятом тысячелетии до н. э. на Земле жило 20 миллионов людей, в начале первого тысячелетия до н. э. — 80 миллионов, на рубеже нашей и старой эры — 250 миллионов, а в X столетии — уже 350 миллионов. Поля должны были насытить все большее и большее число людей. Поэтому они сводили новые и новые участки лесного покрова, стада животных вытаптывали окрестности поселений и уничтожали растительность. Строительство домов, городищ и крепостей требовало огромного количества древесины. Пылали гончарные, металлургические, известкообжиговые, стекловаренные печи, поглощавшие огромное количество дерева или древесного угля, полученного в табелях. Люди нуждались в больших массах железа для своих орудий, инструментов и оружия. Но их непосредственная зависимость от природы была до сих пор столь велика, что они полностью сознавали ее могущество и поэтому уважали и чтили ее. Отражением этих чувств и представлений был, в частности, тот факт, что части человеческого тела они соотносили с явлениями неживой природы и наоборот. Голову они называли небом, пальцы — ветвями, воду — кровью земли, камни и скалы — костями, лес и траву — волосами земли.

Минули еще столетия. Наступила эпоха пара, машин, электричества, и люди решили, что они являются полновластными хозяевами природы. Как бы нам хотелось вытравить неприятные воспоминания о тех временах, когда мы были игрушкой в ее руках, и о той робости, с какой начинали свой диалог с ней. И вот диалог превратился в монолог. Самоуверенно мы продолжаем разрабатывать природные ресурсы и считаем, что нас ничто не может остановить. Строим гигантские города, выбрасываем в атмосферу тонны золы. И карта мира меняется. Если когда-то неолитические поселения были редко разбросанными точками в бесконечной природе, сегодня такими островками становятся последние остатки природы. Мы наконец-то начинаем понимать, что уже давно не ведем с природой диалога и слишком долго игнорируем ее призывы и предостережения. Правда, мы очень легко приспосабливающиеся создания, мы можем жить и на экваторе, и на Северном полюсе, и даже в городах, где почти нет чистого воздуха. Но без земли, воды и воздуха это, вероятно, будет невозможно, а если все-таки и удастся, то это будет жалкое существование. Человек, по-видимому, будет существовать только в том случае, если будет существовать природа. Природу не спасут космонавты Дэникена, об этом должны позаботиться мы, вы, короче говоря, каждый из нас. Мы должны снова научиться слушать голос природы, как это умели делать наши предки.

Как бы отнеслись к нам люди доисторического времени? В 1916 году умер Иши. Его друг доктор Секстон Попе, до последнего мгновения находившийся у его постели и оказывавший ему помощь, написал: «Так умер последний дикий американский индеец, спокойно и без страха. Он закрывает еще одну главу в истории. Он считал нас цивилизованными людьми: умными, но отнюдь не мудрыми. Мы обладаем множеством знаний, но многие из них не соответствуют истине. Иши знал природу, а та правдива всегда. Он обладал такими чертами характера, которые вечно будут цениться. Он был добрым. Он был отважным и дисциплинированным, и, несмотря на то, что утратил все, его сердце не ожесточилось. У него была душа ребенка и дух философа».

А что расскажут нам те несколько наших современников, которые добровольно провели часть своей жизни в доисторических временах или, лучше сказать, в условиях, близких доисторической либо средневековой эпохе? Что чувствовали они, покидая деревню на польдере Флево, индейский поселок на реке Памнуки, один из прекраснейших уголков Дании, неприступные и угрюмые леса Центральной Англии, холм Батсер или средневековые дома и поля в Дюппле, гди им приходилось в борьбе за свое существование заниматься ежедневным изнурительным трудом, во много раз более тяжким, чем нынешний. Вот их ответ: «Прежде всего мы научились быть ответственными по отношению к другим, научились самостоятельности, научились оказывать и принимать добрую дружескую помощь, потому что в те дни каждый полностью зависел от того, как все сообща смогут постоять за себя. Мы действовали всегда дружно, с поразительной, утраченной в нашем двадцатом столетии братской и сестринской приветливостью. Мы тряхнули с себя коросту нашего безгранично эгоистического общества, уничтожили в себе коросту нашего безграничного эгоистического общества, уничтожили в себе обезумевших в гонке за личным успехом индивидуалистов. Мы, к своему удивлению и радости, по существу снова открыли рай. Нами утраченный, рай в душе человека. И мы вспоминаем об этих днях как о дивном сне, прожитом в атмосфере ласковой и доверительной идиллии, в дружестве и сердечной взаимности, истинную цену которой мы сознаем в полной мере только сейчас, в суете больших городов. Нам было жаль, что призрак доисторической деревни невозвратно исчез. Мы словно что-то утратили, какой-то рай тишины, покоя, взаимного доверия человека к человеку.

Мы обрели более широкое понимание самих себя и своего отношения к собственной среде. Возможно, мы увезли с собой больше вопросов, чем ответов. Однако это вопросы жизненно важные. Мы раньше проходили мимо них. Мы все должны задать их себе. И ответить, пока не поздно. Мы глубоко, всем своим существом поняли непреложность той истины, что человек на протяжении своей истории не только оказывал влияние на природную среду, но и сам формировался под ее воздействием. Он был вынужден искать новые пути приспособления к изменяющейся среде. Сегодня это необходимо делать еще быстрее, нежели когда-либо прежде. Мы убеждены в том, что наши знания о поведении людей в прошлом, усвоение традиций и даже технических навыков сделают богаче нашу нынешнюю жизнь, помогут найти правильные решения, выработать правильную линию поведения в современном обществе».

Разве это признание не приводит на память мудрые слова Льва Николаевича Толстого? «Я посмотрел на жизнь прошлых и нынешних масс людей. И я видел тех, кто понял смысл жизни, кто умел жить и умирать, и не двух, трех, десятерых, а сотни, тысячи, миллионы. И все они, бесконечно разные своими нравами, разумом, образованием и положением; все одинаково и абсолютно, в противоположность к моему неведению, знали смысл жизни и смерти, спокойно работали, переносили утраты, жили и умирали, и видели в этом не тщетность, но добро».

И наша цель в том, чтобы присоединиться к ним путем достижения новых ценностей, лучших взаимоотношений, более значительных результатов в животворных областях познания и всего того, что усиливает и углубляет значение существования человечества на этой планете. И от нас зависит, чтобы мы на вековой вопрос. Начало это или конец, перед которым уже оказывались несметные поколения, нашли правильный ответ. В прошлом он наперекор многим поражениям и заблуждениям был всегда в конце концов оптимистическим. Каков будет наш ответ? Что скажем мы — люди сегодняшнего дня, сознательно и бессознательно опирающиеся на великое наследие своих давних предков, на их тяжко завоеванный и беспрерывно обогащающий нас опыт, мы, столь же тяжко и, вероятно, с большим риском приобретающие собственный опыт?

Content

Малинова Рената и др Прыжок в прожлое. Эксперимент раскрывает тайны древних эпох

1. Предисловие. Археология против Дэникена

2. Некоторые теоретические вопросы. Что такое экспериментальная археология

3. Полевые археологические исследовании. Что происходит с оставленными вещами!

4. Собирательство, охота, борьба. Как продырявили кремнем доспехи

5. Земледелие. Вечный двигатель существовал уже в доисторическую эпоху

Происхождение земледелия

Подготовка поля

Вскапывание и пахота

Сев

Уборка урожая

Удобрение почвы

Разведение домашнего скота

6. Приготовление и употребление пищи. Горячая еда — это прекрасно, не правда ли?

Из руки в рот

Пища из зерна

Мясная пища

Соль

Приоткрылась дверца в древнюю кухню

7. Обработка кожи. Можно ли выделывать кожу?

8. Производство из ткани. По одежде встречают?

9. Строительство и жилье. Сначала крепость, а потом дом

Жилище охотников и собирателей

Постоянные дома

Оборонительные стены, городища, пирамиды

Связующее вещество построек

10. Передвижение и транспорт. Кто открыл Америку?

Сухопутные перевозки

Перевозки по воде

Воздушный транспорт

Перевозки и подъем крупногабаритных предметов

11. Добывание и применение огня. Корабль горит, Архимед?

12. Обработка кости. Это человек или обезьяна?

13. Обработка камня. Начинал дед, а заканчивал внук

14. Обработка дерева. Что ни срубленное дерево, то разбитый топор

15. Производство керамики. Была ли керамическая эпоха?

16. Производство металлов. Когда плавится камень?

17. Производство стекла. Что самое хрупкое?

18. Техника живописи. Как страус стал художником?

19. Музыка. Если озвучишь меня — погибнешь?

20. Врачевание и погребение. На что способен кремневый скальпель?

21. Доисторические поселения в XX веке. Как оказаться в доисторической эпохе

Кельты на холме Батсер

Заплатите, и вы получите право работать у нас безвозмездно

Чему равны четыре тецумсега?

Что больше всего любят археологи?

Загадка для археологов 3000 года

Тайный проект Англии

22. Несколько теоретических рассуждений в качестве эпилога. Это конец или начало?