Лорд Алджернон Митфорд

Легенды о самураях

Традиции Старой Японии

ПРЕДИСЛОВИЕ

В предисловии к «Повести о сорока семи ронинах» я сказал почти все, что требуется для вступительного слова к этой книге.

Читатели, надеюсь, будут снисходительны ко мне, поскольку любой, кто был в Японии и изучал японский язык, знает, с какими огромными трудностями приходится сталкиваться.

Что же касается иллюстраций (черно-белых гравюр), тут я, по крайней мере, чувствую, что мне не за что извиняться. Исполненные изначально неким Одакэ, художником, нанятым мною, они были вырезаны одним известным в Эдо резчиком по дереву и, следовательно, являются подлинными образчиками японского изобразительного искусства. Господа Дэлзил после осмотра деревянных печатных форм указали мне, в качестве интересного факта, что линии вырезаны по прожилкам дерева в манере Альбрехта Дюрера и некоторых других мастеров средневековой Германии. Такая техника давно забыта современными европейскими резчиками по дереву.

Следует отметить, что в этих сказаниях сделаны очень слабые намеки на императора и его двор. Несмотря на прилежные поиски, мне не удалось найти ни одного повествования, где они играли бы заметную роль.

Еще одним сословием, которое не упоминается здесь, являются госи. Госи – это мелкие землевладельцы, или помещики, как принято говорить за границей, живущие на собственной земле и не находящиеся в вассальной зависимости от феодального господина. Их положение в обществе ниже, чем у самураев или служилых людей, и они занимают промежуточное место между этими сословиями и крестьянством. Как и самураям, им разрешено носить два меча, и они, как правило, зажиточные и состоятельные люди, претендующие на происхождение более древнее, чем у многих феодальных князей. Большое их число служит в личной охране императора, и именно они сыграли заметную роль в недавних политических переменах в Японии, как наиболее консервативный и античужеземный элемент нации.

За этими исключениями, я полагаю, все сословия должным образом представлены в моей книге.

Феодальная система растаяла, подобно туманной дымке, перед глазами тех, кто проживал в Японии на протяжении нескольких последних лет (до 1870 г.). Но когда они приехали туда, феодализм был в полном расцвете, и нет ни одного случая, о котором рассказывалось бы на следующих страницах (как ни странно это может показаться европейцам), намекающего на возможность или вероятность падения феодальной системы, чего самый компетентный судья не в состоянии подтвердить. Как доказывают последние события, ни героизм, ни благородство, ни преданность не перестали считаться идеалами у жителей страны. Мы можем порицать и яростно нападать на Ямата Дамаси, или Дух Древней Японии, который и сейчас жив в душе самурая, но не можем сдержать восхищения от смертей-самопожертвований, которые люди до сих пор совершают во имя любви к своей стране.

ПОВЕСТЬ О СОРОКА СЕМИ РОНИНАХ

Книги, написанные в последние годы о Японии, были либо составлены из официальных фактов, либо содержат отрывочные впечатления заезжих путешественников. О внутренней жизни Японии внешнему миру известно немного: религия японцев, их суеверия, образ мыслей, тайные пружины, которые ими движут, – все это до сих пор остается тайной. Это и не удивительно. Первым европейцам, которые устанавливали связи с Японией, – я говорю не о старинных голландских и португальских купцах и священнослужителях, а о дипломатах и торговцах одиннадцатилетней давности – был оказан холодный прием. Прежде всего, местное правительство всячески препятствовало любым расспросам о языке, литературе и истории. Тот факт, что сёгунат, с которым исключительно поддерживались хоть какие-то отношения, поскольку микадо пребывал в уединении в своей священной столице Киото, понимал, что императорский пурпур, в который они стремились облачить своего правителя, должен быстро поблекнуть на слепящем солнечном свете, прольющемся на него, как только европейские лингвисты смогут изучить их книги и летописи. Не было упущено ни малейшей возможности бросить пыль в глаза пришельцам, сбивать с пути которых, даже по мелочам, считалось официальной политикой. Сейчас, однако, нет причин что-то скрывать, Roi Faineant[1] стряхнул с себя лень, а вместе с ним и его Maire du Palais,[2] и в результате – понимающее правительство, которому нечего бояться испытующего взгляда из-за границы: летописи страны являются таким веским доказательством божественной власти микадо, что больше нет причин сохранять завесу таинственности. Путь обретения новых знаний открыт для всех; и хотя многое еще предстоит узнать, некоторые сведения уже получены, и среди них те, что могут заинтересовать тех, кто никогда не был в Японии.

Недавняя революция в Японии[3] повлекла перемены, как социальные, так и политические; и не исключена возможность, что, когда в дополнение к прогрессу, который уже свершился, железные дороги и телеграф соединят главные населенные пункты Страны восходящего солнца, старая Япония, такая, какой она была веками и какую мы обнаружили всего каких-то одиннадцать лет назад, исчезнет. Мне подумалось, что нет и не может быть лучшего способа сохранить сведения о вызывающей любопытство и быстро исчезающей цивилизации, чем перевести некоторые наиболее интересные народные легенды и предания вместе с другими образчиками литературы, написанными на ту же тему. Таким образом, Япония сможет поведать повесть о себе самой, ее переводчик лишь добавит несколько слов то тут, то там в виде заголовка или цитаты к главе, где объяснение или дополнение ему покажутся необходимыми. Боюсь, что длинные и трудные имена зачастую будут превращать мои сказания в утомительное чтение, но я верю, что те, кто справится с этими трудностями, больше узнают о характере японцев, чем перелистывая описания путешествий и приключений, пусть даже самые блестящие. Господин и его вассал, воин и монах, бедный ремесленник и презренный эта́ – каждый, в свою очередь, станет главным героем в моем сборнике рассказов, и устами этих героев я надеюсь показать относительно полную картину японского общества.

Многое сказав в качестве предисловия, я прошу моих читателей мысленно перенестись на побережье Эдоского залива – красивый, радующий глаз пейзаж: отлогие косогоры, окаймленные темной линией сосен и елей, ведущие вниз, к морю; причудливые свесы крыш многочисленных храмов и святилищ проглядывают то тут, то там из окружающих их рощиц; сам залив усеян живописными рыбачьими суденышками, факелы которых сверкают по ночам, подобно светлячкам, среди далеких фортов; далеко на западе высятся склоны Оямы – обиталище духов, а за сдвоенными холмами перевала Хаконэ – Фудзияма, не имеющая равных гора, одинокая и величественная в центре равнины, изрыгавшая пламя двадцать одно столетие тому назад. На протяжении ста шестидесяти лет огромная гора была спокойна, но частые землетрясения до сих пор свидетельствуют о спрятанном в недрах огне, и никто не может сказать, когда раскаленные до красноты камни и пепел могут снова выпасть, подобно дождю, на пять провинций.

В уютном уголке среди священных деревьев в Таканаве, предместье Эдо, прячется Сэнгакудзи, или храм Родникового Холма, прославленный по всем краям страны своим кладбищем, где находятся могилы сорока семи ронинов,[4] оставивших след в истории Японии, героев японской драмы. Легенду об их подвиге я и собираюсь поведать вам.

С левой стороны от основного двора храма находится часовня, увенчанная золоченой фигурой Каннон, богини милосердия, в которой хранятся сорок семь статуй самураев и статуя их господина, которого они так сильно любили. Статуи вырезаны из дерева, лица раскрашены, а облачение выполнено из дорогого лакового дерева. Как произведения искусства они, несомненно, обладают большими достоинствами, олицетворяя героический поступок, статуи удивительно похожи на живых людей, каждый одухотворен и вооружен своим излюбленным оружием. Некоторые – почтенные люди с жидкими седыми волосами (одному семьдесят семь лет), другие – шестнадцатилетние юноши. Рядом с пагодой со стороны дорожки, ведущей на верх холма, есть небольшой колодец с чистой водой, огороженный и обсаженный мелким папоротником, с табличкой, на которой имеется надпись, поясняющая, что «в этом колодце была омыта голова; мыть руки и ноги здесь запрещается». Чуть дальше – прилавок, за которым бедный старик зарабатывает жалкие гроши продажей книг, картинок и медалей, увековечивающих верность сорока семи, а еще выше, в тени рощицы из величавых деревьев, находится аккуратное огороженное место, поддерживаемое в порядке, как гласит табличка, добровольными пожертвованиями, вокруг которого располагаются сорок восемь небольших могильных камней, каждый украшен вечнозелеными растениями, каждый с жертвенной водой и благовониями для успокоения духов умерших. Ронинов было сорок семь, могильных (мемориальных) камней – сорок восемь, и легенда о сорок восьмом характерна для представления японцев о чести. Почти касаясь ограды захоронения, находится несколько более внушительный мемориальный камень дорин-то,[5] под которым лежит господин, за смерть которого праведно отомстили его приближенные.

А теперь приступим к повествованию.

В начале XVIII века жил даймё по имени Асано Такуми-но Ками, властитель замка Ако в провинции Харима. Случилось так, что один из придворных микадо был направлен к сёгуну[6] в Эдо, Такуми-но Ками и еще один знатный господин по имени Камэи Сама были назначены принимать его и устроить пир послу, а чиновник высокого ранга Кира Коцукэ-но Сукэ был назначен обучать их этикету, установленному для подобных случаев.

Оба благородных господина были вынуждены ежедневно приходить в замок сиро, чтобы прослушать инструкции Коцукэ-но Сукэ. Но этот Коцукэ-но Сукэ был человеком жадным до денег и, сочтя, что дары, которые два даймё, согласно освященной временем традиции, преподнесли ему за его наставления, слишком скромны и неподобающи его положению, затаил против них злобу и не взял на себя труда обучать их, а, напротив, старался выставить на всеобщее посмешище. Такуми-но Ками, сдерживаемый непоколебимым чувством долга, терпеливо сносил его насмешки, но Камэи Сама, который имел меньшую власть над собою, впал в крайнюю ярость и решил убить Коцукэ-но Сукэ.

Однажды ночью, когда его служба в замке была закончена, Камэи Сама возвратился к себе и, созвав своих советников[7] на тайное совещание, сказал им:

– Коцукэ-но Сукэ оскорбил Такуми-но Ками и меня, когда мы несли службу при особе императорского посла. Это против всех правил приличий, и я намеревался убить его на месте, но напомнил себе, что, если совершу это на территории замка, расплатой будет не только моя жизнь, но и жизни членов моей семьи и моих слуг, поэтому я удержал свою руку. Пока жизнь этого негодяя еще приносит горе людям, но завтра, когда буду при дворе, я убью его. Я принял решение и не потерплю никаких возражений. – И, пока он говорил все это, его лицо бледнело от ярости.

Один из советников Камэи Сама был человеком весьма рассудительным и, поняв по виду своего господина, что все увещевания будут бесполезны, сказал:

– Слово нашего господина – закон; ваши слуги сделают все нужные приготовления, и завтра, когда ваша светлость отправится ко двору, если этот Коцукэ-но Сукэ снова будет дерзко вести себя, пусть он примет смерть.

Его господин остался доволен такой речью и с нетерпением принялся ждать наступления нового дня, чтобы вернуться ко двору и убить своего врага.

Обеспокоенный советник отправился домой, взволнованно размышляя о том, что сказал его господин. По мере размышлений ему пришла в голову мысль, что, поскольку Коцукэ-но Сукэ имеет репутацию скряги, его определенно можно подкупить и что лучше будет заплатить ему любые деньги, не важно сколько, чем допустить гибель своего господина и всего его семейства. Поэтому он собрал все деньги, какие только смог, и, вручил их своим слугам, чтобы они их несли, сам ночью приехал верхом во дворец Коцукэ-но Сукэ и сказал его вассалам:

– Мой господин, который теперь состоит при особе императорского посла, весьма благодарен его сиятельству Коцукэ-но Сукэ за то, что доставил ему столько хлопот, пока тот обучал его надлежащим церемониям, соблюдаемым при приеме императорского посла. Это – скромный дар, который он послал со мной, но он надеется, что его сиятельство соблаговолит принять этот дар, и вручает себя на милость его сиятельства.

С этими словами он предъявил тысячу серебряных монет для Коцукэ-но Сукэ и сто, чтобы их поровну разделили между собой его слуги.

Когда последние увидели деньги, их глаза просияли от радости, и они рассыпались в благодарностях. Попросив советника подождать немного, они отправились к своему господину и сообщили ему о богатом подарке, который был доставлен с почтительным посланием от Камэи Сама. Коцукэ-но Сукэ, предвкушая удовольствие от денег, послал за советником, чтобы его проводили во внутренние покои и, поблагодарив, обещал на следующий день особенно тщательно проинструктировать его господина по всем тонкостям этикета. Поэтому советник, видя внутреннее ликование скупца, возрадовался успеху своего плана и, откланявшись, вернулся домой в приподнятом состоянии духа. Но Камэи Сама, вовсе не помышлявший, что его вассалу удалось умилостивить его врага, лежал, обдумывая свою месть, и на следующее утро на рассвете отправился ко двору торжественной процессией.

Коцукэ-но Сукэ встретил его совсем по-другому – почтительности его не было предела.

– Сегодня вы пришли ко двору рано, господин Камэи, – сказал он, – не могу не восхищаться вашим рвением. Сегодня я буду иметь честь обратить ваше внимание на некоторые особенности этикета. Я должен попросить у вашей светлости извинения за мое прежнее поведение, которое могло показаться несколько грубым, но у меня всегда был вздорный характер, поэтому прошу вас еще раз меня простить.

И поскольку он продолжал вести себя подобострастно и говорить льстивые речи, сердце Камэи Сама постепенно смягчалось, и он отказался от намерения убить его. Так благодаря ловкости своего советника Камэи Сама и его дом были спасены от гибели.

Вскоре после этого Такуми-но Ками, который не послал подарка, прибыл в замок, и Коцукэ-но Сукэ изводил его насмешками больше прежнего, провоцируя издевками и завуалированными оскорблениями, но Такуми-но Ками делал вид, что не замечает этого, и терпеливо выполнял приказы Коцукэ-но Сукэ.

Такое поведение, вместо того чтобы дать положительный результат, лишь заставило Коцукэ-но Сукэ презирать его до такой степени, что он в конце концов заносчиво сказал:

– Эй, господин Такуми, завязка на моем таби[8] развязалась, потрудитесь завязать ее мне.

Такуми-но Ками, хотя и сдерживал ярость от такого публичного оскорбления, все же подумал, что он на службе, поэтому обязан повиноваться, и завязал завязку на таби.

Тогда Коцукэ-но Сукэ, отвернувшись от него, раздраженно сказал:

– О, как вы неуклюжи! Не умеете даже завязать завязки на таби как положено! Посмотрев на вас, всякий скажет: вот настоящая деревенщина, не имеющая никакого понятия о столичных манерах и приличиях. – И с оскорбительным смешком он направился во внутренние покои.

Но терпение Такуми-но Ками подошло к концу, и этого последнего оскорбления он больше уже не мог снести.

– Остановитесь на минутку, господин! – воскликнул он.

– Ну, в чем дело? – осведомился тот.

И пока Коцукэ-но Сукэ оборачивался, Такуми-но Ками выхватил кинжал и нацелил удар ему в голову, но голову Коцукэ-но Сукэ защитила высокая шапка придворного, которую тот носил, и он отделался всего лишь незначительной царапиной. Коцукэ-но Сукэ стал спасаться бегством, и Такуми-но Ками, преследуя его, попытался во второй раз нанести удар кинжалом, но, промахнувшись, вонзил его в столб. В этот момент один офицер по имени Кадзикава Ёсобэй, увидев происходящее, бросился на помощь и, схватив разъяренного Такуми-но Ками сзади, дал Коцукэ-но Сукэ время благополучно спастись.

Тут поднялся большой переполох и всеобщее смятение, а Такуми-но Ками разоружили, арестовали и заключили в одном из дворцовых покоев под стражу. Был созван совет, и по его решению пленника передали под охрану одному даймё по имени Тамура Укиё-но Дайбу, который держал его под строгим арестом в его собственном доме, к великой печали его жены и слуг. А когда обсуждение этого дела на совете закончилось, было решено, что, поскольку он нарушил закон и напал на человека на территории дворца, должен совершить харакири, то есть покончить жизнь самоубийством, вспоров себе живот; его имущество должно быть конфисковано, а семья – уничтожена. Так гласил закон. Итак, Такуми-но Ками совершил харакири, его замок Ако был конфискован в казну, а его вассалы стали ронинами, часть из них пошли на службу к другим даймё, а остальные стали торговцами.

Среди приближенных Такуми-но Ками был главный его советник, по имени Оиси Кураносукэ, который вместе с сорока шестью другими верными вассалами заключил уговор отомстить за смерть своего господина, убив Коцукэ-но Сукэ. Этот Оиси Кураносукэ отсутствовал в замке Ако во время нападения своего господина на обидчика, чего, будь он при своем господине, никогда бы не произошло, поскольку, будучи человеком мудрым, он не преминул бы умилостивить Коцукэ-но Сукэ, послав ему достойные подарки. Советник же, находящийся при его господине в Эдо, оказался не столь догадливым и упустил из виду эту предосторожность, что и повлекло за собой смерть господина и гибель его дома.

Поэтому Оиси Кураносукэ и сорок шесть его товарищей принялись строить планы отмщения Коцукэ-но Сукэ. Но последнего так хорошо охранял отряд, одолженный ему даймё Уэсуги Сама, на дочери которого он был женат, что они сочли единственным средством достичь намеченной цели – усыпить бдительность врага. С этой целью они разделились и переоделись: одни – в плотников, другие – в ремесленников, третьи же занялись торговлей, а сам их предводитель, Кураносукэ, отправился в Киото, построил там дом в квартале Ямасина, где пристрастился посещать дома самой сомнительной репутации и предавался пьянству и разврату, словно у него не было и мысли мстить за смерть своего господина. Тем временем Коцукэ-но Сукэ, подозревая, что прежние вассалы Такуми-но Ками могут замыслить покушение на его жизнь, тайно подослал в Киото шпионов и требовал от них точного отчета о каждом шаге Кураносукэ. Однако тот, окончательно решив ввести своего врага в заблуждение, чтобы он почувствовал себя в безопасности, продолжал вести беспутную жизнь в обществе продажных женщин и пьяниц. Однажды, пьяным возвращаясь домой из грязного притона, он упал на улице и заснул, и все прохожие осыпали его презрительными насмешками. Так случилось, что мимо проходил один из людей Сацума и сказал:

– Разве это не тот самый Оиси Кураносукэ, который был советником Асано Такуми-но Ками и который, не имея смелости отомстить за своего господина, предается женщинам и вину? Смотрите, вот он лежит пьяный на улице кабаков. Вероломная скотина! Малодушный недоумок! Он не достоин звания самурая![9]

Он плюнул и наступил ногой на лицо спящего Кураносукэ.

Когда же шпионы Коцукэ-но Сукэ сообщили об этом в Эдо, тот при таких новостях почувствовал большое облегчение и счел, что опасность его миновала.

Однажды жена Кураносукэ, горько опечаленная распутной жизнью мужа, пришла к нему и сказала:

– Мой господин, сначала вы говорили мне, что ваш разврат – только уловка, чтобы обмануть бдительность вашего врага. Но на самом деле это зашло слишком далеко. Умоляю вас, будьте немного сдержаннее.

– Не надоедай мне, – отвечал Кураносукэ, – я не желаю слушать твоего хныканья. А если тебе не нравится мой образ жизни, я с тобой разведусь, и можешь идти куда хочешь! А я куплю себе красивую молодую девушку из какого-нибудь публичного дома и женюсь на ней ради своего удовольствия. Меня тошнит при виде такой старухи, как ты, в моем доме! Поэтому убирайся отсюда! И чем быстрее, тем лучше!

Он впал в неистовую ярость, и его жена, испугавшись гнева мужа, жалобно умоляла его смилостивиться:

– О мой господин! Не говорите таких слов! Двадцать лет я была вам верной женой, родила троих детей, в болезнях и горе я была с вами. Вы не можете быть таким жестоким и теперь выгнать меня из дома. Сжальтесь! Сжальтесь надо мной!

– Хватит плакать! Это бесполезно! Я принял решение. Ты должна уйти. И дети тоже мне мешают. Если тебе угодно, можешь взять их с собой!

Услышав такие слова своего мужа, она в горе отыскала своего старшего сына Оиси Тикару и умоляла его заступиться за нее перед отцом и попросить, чтобы он простил ее. Но ничто не могло заставить Кураносукэ свернуть с пути, поэтому его жена была отослана назад в родительский дом с двумя младшими детьми. Но Оиси Тикара остался с отцом.

Шпионы донесли Коцукэ-но Сукэ обо всем без утайки, а тот, когда услышал, что Кураносукэ выгнал из дома жену и детей и купил себе наложницу и опустился до того, что предается разврату и пьянству, стал думать, что ему уже нечего бояться этих трусов – вассалов Такуми-но Ками, которым, по всей вероятности, не хватает храбрости отомстить за смерть своего господина.

Поэтому постепенно Коцукэ-но Сукэ стал менее внимательно наблюдать за вассалами Такуми-но Ками, отослал назад половину охраны, которую одолжил ему тесть Уэсуги Сама. Он и подумать не мог, что готовится попасть в ловушку, которую устроил ему Кураносукэ, горя желанием убить врага своего господина, который не задумываясь развелся с собственной женой и отослал от себя родных детей. Достойный восхищения, преданный своему господину человек!

Таким образом, Кураносукэ продолжал пускать пыль в глаза своего врага, упорствуя во внешне беспутном поведении. Но все его соратники собрались в Эдо и замыслили в качестве наемных работников и разносчиков получить доступ в дом Коцукэ-но Сукэ, где ознакомились с общим планом строения и расположением комнат и узнали, кто из его обитателей храбрец и честный человек, а кто трус, о чем они регулярно оповещали Кураносукэ. И когда, наконец, по письмам, приходившим из Эдо, стало ясно, что Коцукэ-но Сукэ основательно потерял бдительность, Кураносукэ возрадовался, чувствуя, что день отмщения настал. Назначив своим товарищам место свидания в Эдо, он тайком покинул Киото, обманув зоркость шпионов своего врага. Так сорок семь человек, сделав все для успешного выполнения своих планов, терпеливо ждали подходящего времени.

Стояла середина зимы, двенадцатая луна, мороз был жестокий. Однажды ночью, во время обильного снегопада, когда все вокруг стихло и мирные жители покоились на своих футонах, ронины решили, что не стоит ждать более удобного случая для осуществления их замыслов. Поэтому на общем совете они решили разделить отряд на две части, назначив каждому свое задание. Один отряд под предводительством Оиси Кураносукэ должен был напасть на главные ворота, а другой, во главе с его сыном Оиси Тикарой, проникнуть через заднюю калитку дома Коцукэ-но Сукэ. Но так как Оиси Тикара исполнилось всего лишь шестнадцать лет, Ёсида Тюдзаэмон был назначен его помощником.

Бой барабана по приказу Кураносукэ должен был стать сигналом для одновременной атаки, и, если кто-то убьет Коцукэ-но Сукэ и отрубит ему голову, он должен будет подать товарищам сигнал громким свистом. Те должны поспешать к нему и, опознав голову, отнести ее в храм Сэнгакудзи и положить ее как подношение на могилу их мертвого господина. Тогда они сообщат о своем поступке правительству и приготовятся ждать смертельного приговора, который наверняка будет им вынесен, в чем все ро-нины и поклялись.

Договорились выступить в полночь, и сорок семь товарищей, приготовившись к битве, уселись за прощальный ужин, поскольку наутро все они должны умереть.

Оиси Кураносукэ обратился к отрядам с такими словами:

– Сегодня ночью мы нападем на нашего врага в его доме. Его подданные наверняка окажут нам сопротивление, и мы будем вынуждены убить и их. Но убивать стариков, женщин и детей недостойно, поэтому я прошу вас внимательно следить, чтобы не лишить жизни ни одного беспомощного человека!

Товарищи встретили его речь громкими криками одобрения и стали ждать полуночного часа. Когда назначенный час пробил, ронины выступили. Яростно дул ветер и швырял снег прямо им в лицо, но они не обращали внимания на ветер и снег, торопливо шагали по дороге, горя жаждой отмщения.

Наконец они подошли к дому Коцукэ-но Сукэ и разделились на два отряда. Тикара с двадцатью тремя товарищами пошел к задним воротам. Четыре человека по веревочной лестнице, которую прикрепили к крыше над крыльцом, забрались во двор и, когда поняли, что, по всем признакам, обитатели дома спят, вошли в сторожку у ворот, где спала стража, и, не дав охране опомниться от изумления, захватили всех. Перепуганные стражники просили пощады, по крайней мере, сохранить им жизнь, на что ронины согласились при условии, что они отдадут им ключи от ворот; но те, дрожа от страха, сказали, что ключи хранятся в доме одного из их офицеров и что они не могут достать их при всем желании. Тогда ронины потеряли терпение, разбили на куски молотом большие деревянные запоры на воротах и распахнули их настежь. В тот же момент Тикара и его отряд ворвались во двор через заднюю калитку.

Тогда Оиси Кураносукэ отправил посыльного в соседние дома со следующим посланием:

«Мы, ронины, которые состояли прежде на службе у Асано Такуми-но Ками, нынешней ночью врываемся в дом Коцукэ-но Сукэ, чтобы отомстить ему за смерть нашего господина. Мы – не грабители, не бандиты и не причиним вреда соседним домам. Просим вас не тревожиться».

А так как соседи ненавидели Коцукэ-но Сукэ за жадность, они не объединились, чтобы прийти ему на помощь. Была предпринята еще одна мера предосторожности. Для того чтобы никто из находящихся в доме Коцукэ-но Сукэ не мог выбежать, чтобы позвать на выручку родственников, которые могли бы вооружиться и помешать осуществлению плана ронинов, Кураносукэ послал на крышу дома десять лучников с приказом стрелять во всех слуг, которые попытаются выбраться из дома. Отдав последние распоряжения и расставив всех по своим местам, Кураносукэ собственноручно ударил в барабан, подавая сигнал к нападению.

Десять вассалов Коцукэ-но Сукэ, услышав шум, проснулись и, обнажив мечи, бросились в переднюю защищать своего господина. В это же время ронины, растворив дверь прихожей, ворвались в ту же комнату, и тут произошла бешеная стычка между двумя сторонами, во время которой Тикара, проведя своих людей через сад, проник в заднюю часть дома. Коцукэ-но Сукэ в страхе за жизнь спрятался вместе с женой и служанками в чулане на веранде, в то время как остальные его вассалы, спавшие вне дома, в бараке, готовились прийти ему на выручку. Между тем ронины, ворвавшиеся через главные ворота, одолели и перебили схватившихся с ними десять вассалов, не потеряв ни одного человека, после чего, храбро проложив себе путь к задним комнатам, воссоединились с Тикарой и его людьми, и, таким образом, оба отряда снова слились в один.

Тем временем и остальные вассалы Коцукэ-но Сукэ вошли в дом, и началось общее сражение. Кураносукэ, восседая на походном стуле, отдавал приказания и руководил ронинами. Вскоре обитатели дома, поняв, что им не справиться с противником в одиночку, попытались послать за помощью к тестю Коцукэ-но Сукэ, Иэсуги Сама, с просьбой прийти на выручку со всем своим войском. Но гонцов перестреляли лучники, поставленные Кураносукэ на крыше дома. Оставшись без подмоги, они продолжали отчаянно сопротивляться. Тогда Кураносукэ крикнул громким голосом:

– Только Коцукэ-но Сукэ один нам враг, пусть кто-нибудь войдет в дом и доставит его нам, живым или мертвым!

Личные покои Коцукэ-но Сукэ защищали трое храбрых слуг с обнаженными мечами. Одному было имя Кобаяси Хэхати, другого звали Bаку Хандаю, а третьего – Симидзу Иккаку, все трое – умелые и верные воины, искусно владеющие мечом. Они были столь решительно настроены, что некоторое время удерживали ронинов на почтительном расстоянии, а один раз даже вынудили их отступить. Когда Оиси Кураносукэ увидел это, он, яростно заскрежетав зубами, закричал своим людям:

– Что такое?! Разве не клялся каждый из вас положить жизнь, чтобы отомстить за своего господина? А теперь вас отбросили назад какие-то три человека?! Трусы, недостойные, чтобы к ним обращались! Умереть, сражаясь за своего господина, – благороднейшее стремление верного слуги.

Затем, обращаясь к своему сыну Тикаре, он сказал:

– Эй, мальчик, вступи в бой с этими людьми, а если они не под силу тебе – умри!

Подстегнутый этими словами, Тикара схватил копье и сразился с Ваку Хандаю, но не мог устоять против него и, постепенно отступая, оказался в саду, где, потеряв равновесие, поскользнулся и скатился в пруд. Но когда Хандаю, намереваясь убить его, посмотрел вниз в пруд, Тикара ударом меча в ногу свалил своего врага наземь и, выкарабкавшись из воды, отправил его в мир иной. Тем временем другие ронины убили Кобаяси Хэхати и Симидзу Иккаку, и из всех слуг Коцукэ-но Сукэ не осталось ни одного способного сражаться. Увидев это, Тикара вошел с окровавленным мечом в руке в одну из задних комнат в поисках Коцукэ-но Сукэ, но нашел там только сына последнего, юного князя Кира Сахиойэ, который с алебардой в руке напал на него, но вскоре был ранен и бежал. Таким образом все люди Коцукэ-но Сукэ были убиты, сражение окончено, но и следа Коцукэ-но Сукэ не было найдено.

Тогда Кураносукэ разделил своих людей на несколько отрядов и велел им обыскать весь дом, но все оказалось напрасно: видны были только женщины и плачущие дети. И сорок семь человек уже начали было падать духом, сожалея, что, несмотря на все их усилия, врагу удалось спастись, и был даже один момент, когда все они в отчаянии уже были готовы одновременно совершить харакири; но перед этим решили предпринять еще одну попытку. Поэтому Кураносукэ вошел в спальню Коцукэ-но Сукэ и, дотронувшись до его одеяла, воскликнул:

– Я только что потрогал его постель, и она тепла, поэтому мне кажется, что наш враг недалеко. Он определенно скрывается где-нибудь в доме.

Ронины, воодушевившись, возобновили поиски.

Близ почетного места, в приподнятой части комнаты, в токономе висела картина. Сняв ее, ронины увидели большое отверстие в оштукатуренной стене. Пощупав копьем, они ничего там не нашли. Поэтому один из ронинов по имени Ядзама Дзютаро влез в дыру и обнаружил, что с другой стороны находится небольшой дворик, в котором стоит сарай для угля и дров. Заглянув в сарай, он заметил что-то белое в дальнем конце, до чего и дотронулся копьем. Тут на него набросились два воина, попытались зарубить его мечами, но он сдерживал их натиск до тех пор, пока один из его товарищей не подоспел к нему на помощь и не убил одного из нападавших, а с другим вступил в бой. Дзютаро тем временем вошел в сарай и стал обшаривать его копьем. Снова заметив что-то белое, он ткнул туда копьем, и раздавшийся тотчас громкий крик боли выдал человека. Поэтому Дзютаро кинулся на него, человек в белом одеянии, раненный в бедро, обнажил свой кинжал и замахнулся, чтобы нанести ему удар. Но Дзютаро вырвал кинжал из рук нападающего и, схватив его за шиворот, выволок из сарая. Тут подоспел другой ронин и стал внимательно рассматривать пленника. Они оба увидели, что это знатный господин, лет шестидесяти, одетый в белое атласное спальное кимоно, перепачканное в крови от раны, нанесенной Дзютаро ему в бедро. Двое убедились, что это не кто иной, как сам Коцукэ-но Сукэ. Спросили у него имя, но он им не ответил. Тогда они подали сигнал свистом, и все их товарищи тотчас же сбежались на зов. Оиси Кураносукэ, принеся фонарь, внимательно всмотрелся в черты пожилого человека и действительно признал в нем Коцукэ-но Сукэ. Если же нужны дальнейшие доказательства, то и они были налицо – шрам от раны на лбу, которую нанес ему их господин Асано Такуми-но Ками во время их столкновения в замке.

Исключив любую возможную ошибку, Оиси Кураносукэ опустился на колени и почтительно обратился к пожилому человеку со словами:

– Господин, мы – бывшие вассалы Такуми-но Ками. В прошлом году ваша светлость и наш господин поссорились во дворце, и в результате наш господин был приговорен к совершению харакири, а его род был разорен. Сегодня ночью мы пришли отомстить за него, как того требует долг всякого верного и преданного слуги. Прошу вашу светлость признать правоту наших поступков. А теперь, ваша светлость, мы просим вас совершить харакири. Я сам буду иметь честь быть вашим помощником и, когда со всем должным смирением отсеку голову вашего сиятельства, намерен отнести ее на могилу Асано Такуми-но Ками как подношение его духу.

Ронины из уважения к высокому сану Коцукэ-но Сукэ обращались с ним с величайшей почтительностью и неоднократно настойчиво убеждали его совершить харакири. Но тот, сжавшись, молчал и трясся от страха.

Наконец Кураносукэ, видя, что бесполезно увещевать Коцукэ-но Сукэ принять смерть как подобает благородному человеку, повалил его наземь и отрубил ему голову тем самым мечом, каким убил себя Асано Такуми-но Ками.

Тогда сорок семь товарищей, гордые сознанием исполненного долга, положили отрубленную голову в бадью и приготовились отправиться в путь, но, прежде чем выйти из дома, они старательно погасили весь огонь, чтобы как-нибудь не случилось пожара и соседи не пострадали.

Когда они были уже на пути к Таканаве, предместью, где находился храм Сэнгакудзи, стало рассветать, и народ высыпал на улицы, чтобы посмотреть на сорок семь человек, которые в окровавленных одеждах и с покрытым кровью оружием в руках представляли ужасное зрелище. И все как один восхваляли их, удивляясь их доблести и преданности своему господину.

Но каждую минуту ронины ждали, что тесть Коцукэ-но Сукэ нападет на них и отнимет у них голову, поэтому были готовы храбро умереть с мечом в руке. Однако они спокойно достигли Таканавы. Мацудайра Аки-но Ками, один из восемнадцати главнейших даймё Японии (покойный Асано Такуми-но Ками принадлежал к младшей ветви этого дома), был в высшей степени доволен, услышав о событиях последней ночи, и приготовился помочь ронинам в случае нападения на них. Поэтому тесть Коцукэ-но Сукэ не осмелился преследовать их.

Около семи часов утра они проходили мимо дворца Мацудайры Муцу-но Ками, князя Сэндай, который, услышав об их подвиге, послал за одним из своих советников и сказал ему:

– Слуги Асано Такуми-но Ками убили врага своего господина и теперь проходят мимо моего дворца. Я не могу не восхищаться их преданностью, и так как они, должно быть, устали и голодны после геройской ночи, то пойдите, пригласите их сюда и дайте что-нибудь перекусить и выпить вина.

Советник вышел и обратился к Оиси Кураносукэ:

– Господин, я – советник князя Сэндай, и мой господин приказал мне просить вас, так как вы, должно быть, измучены после всего, что вам пришлось вынести, зайти к нему и отведать скромного угощения, которое мы можем предложить вам. Это я говорю от имени моего господина.

– Благодарю вас, господин, – отвечал Кураносукэ, – как мило со стороны его светлости утруждать себя заботой о нас. Мы с благодарностью принимаем его любезное приглашение.

И вот сорок семь ронинов вошли во дворец, где их угостили кашей и вином, и все приближенные князя Сэндай приходили и всячески восхваляли их.

Тогда Кураносукэ обратился к советнику и сказал:

– Мы в долгу у вас за ваше гостеприимство, но, поскольку нам еще предстоит путь в Сэнгакудзи, вынуждены смиренно попросить у вас прощения за то, что покидаем вас так скоро.

И, рассыпавшись в многочисленных благодарностях хозяину, они покинули дворец князя Сэндай и поспешили в Сэнгакудзи, где их встретил настоятель монастыря, который вышел к главным воротам приветствовать их и проводить на могилу Асано Такуми-но Ками.

И когда они подошли к могиле своего господина, то омыли голову Коцукэ-но Сукэ в колодце поблизости и возложили ее перед могилой Такуми-но Ками в качестве подношения. После этого они пригласили храмового священника читать молитвы, пока ронины будут возжигать благовония – первым Оиси Кураносукэ, потом его сын, Оиси Тикара, а затем и каждый из сорока пяти остальных исполнил тот же самый обряд. Тогда Кураносукэ, отдавая все деньги, какие имел при себе, настоятелю монастыря, сказал ему:

– Когда мы, сорок семь ронинов, совершим харакири, прошу достойно похоронить нас. Полагаюсь на вашу доброту. Я могу предложить вам лишь ничтожную сумму, но, как бы мала она ни была, прошу вас употребить ее на заупокойные службы о наших душах.

И настоятель, дивясь преданности и мужеству этих людей, со слезами на глазах обещал исполнить их желание.

А сорок семь ронинов со спокойной совестью стали терпеливо ждать приговора правительства.

Наконец они были вызваны в верховный суд, где собрались префекты города Эдо и ёрики – помощники префекта, и там им был объявлен следующий приговор: «Поскольку вы, не уважая достоинство города и не боясь правительства, сговорились убить своего врага и насильно вторглись в жилище Кира Коцукэ-но Сукэ ночью и убили его, решение суда таково: за свой дерзкий поступок вы должны совершить харакири». После оглашения приговора сорок семь ронинов разделили на четыре партии и передали под надзор четырех даймё, во дворцы последних были посланы от правительства особые уполномоченные, в присутствии которых ронины должны были совершить харакири. Так как все они с самого начала были готовы к тому, что их ждет такой конец, то встретили смерть мужественно. Тела их были перенесены в храм Сэнгакудзи и похоронены перед могилой их господина Асано Такуми-но Ками. И когда молва об их подвиге распространилась повсюду, массы народа стали стекаться поклониться могилам этих преданных слуг.

Среди приходивших сюда помолиться оказался и знакомый нам человек Сацума. Распростершись перед могилой Кураносукэ, он сказал:

– Когда я увидел тебя лежащего пьяным на улице Ямасина в Киото, я не знал, что ты готовишь план отмщения врагу своего господина, и, принимая тебя за бесчестного человека, наступил на тебя ногою и плюнул тебе в лицо. Теперь я пришел попросить у тебя прощения и искупить свою вину перед тобою за прошлогоднее оскорбление.

С этими словами он снова распростерся перед могилой, вынул из ножен кинжал, вонзил его себе в живот и умер. Настоятель монастыря, сжалившись над ним, похоронил его рядом с ронинами, и его могилу до сих пор можно видеть рядом с могилами сорока семи товарищей.

На этом и заканчивается история сорока семи верных самураев.

Ужасная картина жестокого героизма, которой нельзя не восхищаться! В уме японцев это чувство восхищения является чистым и неподдельным; потому-то сорок семь ронинов получают почести, достойные богов. Благочестивые руки поныне украшают их могилы зелеными ветвями и возжигают благовония. Платье и оружие их заботливо сохраняется в несгораемой кладовой, принадлежащей храму, и выставляется ежегодно напоказ восторженным толпам, которые взирают на эти вещи с благоговением, и раз в шестьдесят лет монахи в Сэнгакудзи пожинают обильный урожай в пользу своего храма, устраивая памятную ярмарку или празднество, куда народ стекается на протяжении двух лун.

Однажды серебряный ключ допустил меня частным образом к осмотру реликвий.

Нас, меня и моего приятеля, проводили в задние покои просторного храма, выходящие в один из тех удивительных миниатюрных садов, затейливо украшенных искусственными скалами и карликовыми деревьями, в которых японцы находят особое удовольствие. Настоятель осторожно выносил и открывал для нас один за другим тщательно подписанные и пронумерованные ящики с реликвиями. Что за любопытное собрание старинных тканей, обломков дерева и металла! Самодельные доспехи из кожаных ремней, скрепленных железными полосками, свидетельствуют о той секретности, с которой ронины готовились к сражению. Купить вооружение значило бы обратить на себя внимание, поэтому они изготовили его собственными руками. Старинная побитая молью парадная верхняя одежда, остатки шлемов, три флейты, шкатулка с письменными принадлежностями, которая, должно быть, была уже не совсем новой в эпоху трагедии, а теперь рассыпается на куски, и эти превращающиеся в лохмотья штаны из бывшей роскошной шелковой материи, теперь уже истлевшие и обтрепанные, кожаные ремни, часть старой рукавицы, рукояти мечей, гребни шлемов и родовые гербы моны, острия копий и кинжалы, последние рыжие от ржавчины, но с отдельными более ярко окрашенными пятнами, словно фатальные кровавые пятна так и не были с них стерты, – все это почтительно показывали нам. Среди всего этого хлама было несколько документов, пожелтевших от времени и сильно потертых на сгибах. Один из них представлял собой план помещений Коцукэ-но Сукэ, добытый одним из ронинов путем женитьбы его на дочери строителя дома.

Три свитка показались мне столь любопытными, что я получил разрешение сделать с них копии.

Первым из них является расписка, данная слугам сына Коцукэ-но Сукэ в обмен на голову отца их молодого господина, которую храмовые священники вернули им. Вот она:

РАСПИСКА

«1. Одна голова.

2. Один бумажный сверток.

Вышеперечисленные предметы получены в целости.

Подписано:

Саяда Магобэй (ханко)[10]

Сайто Кунай (ханко),

что подтверждается уполномоченными от храма Сэнгакудзи священниками:

священником Сэкисэем

священником Итидоном».

Второй документ объясняет поведение ронинов. Копия его обнаружена при каждом из сорока семи. Вот он:

«В прошлом году, в месяце третьей луны Асано Такуми-но Ками, состоя при особе императорского посланника, силою обстоятельств был вынужден напасть и нанести рану господину Коцукэ-но Сукэ в замке с целью отомстить за оскорбления, нанесенные ему последним. Он совершил этот поступок, невзирая на священность места, тем самым нарушив все правила приличия, вследствие чего и был приговорен к харакири. Его имущество и замок Ако были конфискованы в пользу государства и переданы его слугами чиновникам, отряженным сёгуном для их приема. После этого все его приближенные и были распущены. Во время ссоры присутствующие высокие сановники помешали Асано Такуми-но Ками привести в исполнение намерение убить своего врага, господина Коцукэ-но Сукэ. Итак, Асано Такуми-но Ками умер, не отомстив за себя, и этого не могли вынести его приближенные. Невозможно оставаться под одним небом с врагом своего господина или отца – по этой причине мы осмелились объявить свою вражду к лицу столь высокого сана. Сегодня мы нападаем на Кира Коцукэ-но Сукэ, чтобы завершить дело мести, начатое нашим покойным господином. Если кто-нибудь найдет наши тела после смерти, то мы почтительно просим его вскрыть и прочитать этот документ. 15-й год правления Гэнроку, 12-я луна. Подписано:

Оиси Кураносукэ,

слуга Асано Такуми-но Ками,

и сорок шесть ронинов».[11]

Третий свиток – это бумага, которую сорок семь ронинов возложили на могилу своего господина вместе с головой Кира Коцукэ-но Сукэ:

«15-й год Гэнроку, 12-я луна, 15-й день. Мы пришли сюда засвидетельствовать свое почтение, все сорок семь человек, от Оиси Кураносукэ до пехотинца Тэрасаки Китиэмона, все готовые с радостью положить жизнь за вашу честь. Мы почтительно заявляем это почитаемому духу нашего покойного господина. На четырнадцатый день месяца третьей луны прошлого года нашему почитаемому господину было угодно напасть на Кира Коцукэ-но Сукэ, по какой причине, мы не ведаем. Наш достопочтимый господин положил конец собственной жизни, но Кира Коцукэ-но Сукэ остался жив. Хотя мы боимся, что после указа, объявленного правительством, этот наш заговор может не понравиться нашему достопочтимому господину, все-таки мы, которые ели ваш хлеб, не можем, не краснея, говорить слова: „Ты не должен жить под одним небом с врагом своего отца или господина“, не смеем мы и покинуть ад и предстать пред вами в раю, пока не доведем дело отмщения, начатое вами, до конца. Каждый день ожидания этого момента показался нам тремя осенями. Поистине мы шли по снегу один день, нет, два дня, и вкушали пищу лишь единожды. Старые и дряхлые, больные и страждущие, мы пришли, чтобы с радостью положить наши жизни здесь. Люди могли смеяться над нами, как над кузнечиком, верящим в силу своих лапок, и тем опозорить нашего достопочтимого господина; но мы не могли остановиться в начатом деле мщения. Посовещавшись вчера ночью, мы привели Коцукэ-но Сукэ сюда, к вам на могилу. Этот кинжал вакидзаси,[12] которому придал такую великую ценность наш уважаемый господин в прошлом году и вверил его нам, мы возвращаем теперь назад. Если ваш благородный дух сейчас присутствует здесь перед этой могилой, то мы молим вас в знак этого взять этот кинжал и, ударив им второй раз по голове вашего врага, навсегда рассеять вашу ненависть. Таково почтительное заявление сорока семи ронинов».

Слова «Ты не должен жить под одним небом с врагом своего отца или господина» по образу и подобию цитат из книг Конфуция. Д-р Легге в своей книге «Жизнь и учение Конфуция» приводит интересный абзац, подводящий итог доктрине мудрости по вопросу мести.

Во второй книге «Ли Ки (Ли Цзы)» – книге законов, или книге этикета, имеются следующие строки:

«С убийцей своего отца мужчина не может жить под одним небом; для убийцы своего брата мужчина никогда не должен идти домой за оружием; с убийцей своего друга мужчина не может жить в одной провинции». Здесь lex talionis[13] сформулирован в наиполнейшей степени. «Чжоу-ли»[14] повествуют нам о мере предосторожности от дурных последствий этого принципа посредством назначения чиновника, называемого «примиритель». Эта мера предосторожности снисходительна к городам безопасности, которые были предусмотрены Моисеем, где убивший человека мог бы найти убежище от ярости мстителя. Как бы то ни было, это существует, и примечательно, что Конфуций, когда с ним консультировались на сей счет, не обращал на это внимания, но подтверждал долг кровной мести в самых сильных и самых нелицеприятных выражениях. Один из его учеников спросил его: «Как следует поступать при убийстве отца или матери?» Он ответил: «Сын должен спать на матрасе, набитом травой, со щитом под подушкой. Он должен отказаться от службы. Он не должен жить под одним небом с убийцей. Когда он встретит его хоть на базаре, хоть при дворе, он должен держать свое оружие наготове, чтобы нанести удар». – «А как следует поступать при убийстве брата?» – «Оставшийся в живых брат не должен служить в одной провинции с убийцей. Однако если он направляется в провинцию, где находится убийца, по заданию своего господина, то хотя он и может с ним встретиться, он не должен вступать с ним в бой». – «А как следует поступать при убийстве дяди или двоюродного брата?» – «В этом случае племянник или двоюродный брат не являются близкими родственниками. Если же близкий родственник, на которого переходит месть, может ее принять, остается только стоять позади с оружием в руке и поддерживать его».

Я хочу добавить один эпизод, чтобы показать, что могилы сорока семи являются святыней. В сентябре 1868 года некий человек пришел помолиться перед могилой Оиси Тикары. Закончив свои молитвы, он намеренно совершил харакири, и, поскольку рана живота не была смертельной, он отправился в мир иной, перерезав себе горло. При этом человеке были найдены бумаги, в которых говорилось, что, будучи ронином и без средств к существованию, он подал прошение с просьбой, чтобы ему позволили вступить в клан князя Тёсю, который он считал самым благородным из родов в его местности. В просьбе ему было отказано, и ему ничего не оставалось, как только умереть, так как оставаться ронином ему было противно, а служить какому-либо другому хозяину, кроме князя Тёсю, он не стал бы. Какое более подходящее место он мог найти, чтобы положить конец своей жизни, чем могилы этих храбрецов? Это произошло в нескольких ярдах от моего дома, и, когда я увидел это место пару часов спустя, вся земля была забрызгана кровью и носила следы смертельной агонии.

ЛЮБОВЬ ГОНПАТИ И КОМУРАСАКИ

Приблизительно в двух милях от Эдо, но все-таки вдали от тягот и шума большого города расположилось селение Мэгуро.[15] Миновав городские окраины, дорога, ведущая туда, идет по лесистой местности, изобилующей бесконечным разнообразием зелени, временами прерывающейся длинной узкой линией селений и деревенек. При подъезде к Мэгуро пейзаж становится все более идиллическим, а сельские красоты возрастают. Утопающие в тени тропинки, окаймленные кустами, столь же роскошными, как и в Англии, ведут в долину рисовых полей, сверкающих изумрудной зеленью молодых побегов. Справа и слева возвышаются холмы фантастической формы, вершины которых венчают обильные криптомерии, лиственницы и другие хвойные деревья, окаймленные зарослями пушистого бамбука, грациозно склоняющего свои стебли под легким летним бризом. Там, где есть местечко чуть более затененное и притягательное для взора, чем остальные, можно увидеть красные тории (ворота) храма, который простые сельчане из почтения воздвигли в честь Инари Сама, божества – покровителя сельского хозяйства, либо в честь какого-нибудь другого местного божества-покровителя. На западном выходе из долины полоса синего моря уходит к горизонту, на западе видны отдаленные горы. На переднем плане перед уютным крестьянским домом с крышей из бархатно-коричневого тростника стайка крепких мальчишек, загорелых и совершенно обнаженных, резвится в дичайшем веселье, не обращая внимания на ворчливый голос высохшей старенькой бабушки, которая сидит и прядет, оставшись на хозяйстве, пока ее сын и его жена усердно трудятся вне дома. Прямо у нас под ногами бежит ручей чистейшей воды, в которой группа сельчан моет овощи, которые они взвалят себе на плечи и понесут, чтобы продать на рынке в пригороде Эдо. Немало красоте пейзажа добавляет удивительной чистоты атмосфера, столь прозрачная, что самые отдаленные очертания затуманены едва-едва, в то время как детали ближайшей местности выступают отчетливым, подчеркнутым рельефом, то залитые вертикально падающими лучами солнца, то затемненные быстро сменяющимися тенями, отбрасываемыми курчавыми облаками, плывущими по небу. Под такими небесами какой художник в состоянии изобразить свет и тени, играющие над лесами, гордостью Японии, поздней ли осенью, когда красновато-коричневые и желтые тона наших деревьев смешиваются с глубоким пунцовым заревом кленов, либо в весеннее время, когда сливовые и вишневые деревья, а также дикие камелии – гиганты высотой пятьдесят футов – находятся в разгаре цветения?

Все, что мы видим, очаровательно, но в лесах царит странная тишина, редко нарушаемая птичьим пением. На самом деле мне известна лишь одна певчая птица, чье пение с большой натяжкой можно считать музыкальным, – это угуису,[16] так некоторые восторженные люди называют японского соловья, который в лучшем случае король в королевстве слепых. Дефицит животного мира во всех его проявлениях, за исключением лишь человека и комаров, – предмет постоянного изумления для иноземного путешественника. Охотник должен одолеть пешком не одну милю, чтобы сделать выстрел в кабана, либо в оленя, либо в фазана. И плуг крестьянина, и силок браконьера, которые заняты свои делом, не важно, сезон это охоты или нет, угрожают истребить все живое, если только правительство действительно не введет в силу, как оно угрожало весной 1869 года, некое подобие европейских законов по охране дичи. Но оно не проявляет особенной ревности в этом деле. Скромная охота с ястребом или соколом на пруду, где водятся утки, удовлетворяет страсть охотника современной Японии, который знает, что вне зависимости от законов по охране дичи дичь никогда не обманет ожиданий зимой. И давным-давно минули дни, когда сам сёгун имел обыкновение выезжать верхом с большой процессией в дикие места у горы Фудзи, где вставал лагерем и охотился на кабана, оленя и волка, полагая, что, делая это, он воспитывает мужество и военный дух в своей стране.

Существует один серьезный недостаток, который ощущается при любовании красотами сельской местности Японии, а именно – постоянное оскорбление обоняния в виде невыносимого запаха. Все, что должно заполнять городскую канализацию, выносится на спинах людей и лошадей, чтобы быть разбросанным на полях, и, если хотите избежать это неодолимое неудобство, придется ходить с носовым платком в руке, приготовившись закрыть им нос от вони, которая может настигнуть вас в любой момент.

Казалось бы естественным, описывая сельские красоты Японии, сказать несколько слов о крестьянстве, их отношении к землевладельцу и правительству. Но это я оставлю для другого случая. В настоящее время мы имеем дело с милым селением Мэгуро.

В конце тропки, ведущей к селению, стоит старинный синтоистский храм (форма культа, которая существовала в Японии до введения конфуцианства или буддизма), окруженный величественными криптомериями. Деревья вокруг синтоистского храма находятся под особым покровительством божества, которому посвящен храмовый алтарь, и в связи с этим существует некий магический обряд, до сих пор почитаемый суеверными, в котором используются восковые фигурки, посредством которых средневековые колдуны и маги в Европе и конечно же в Древней Греции, о чем нам сообщает Теокрит, делают вид, что убивают врагов своих клиентов. По-японски это называется «уси-но токи маири», или «отправляться [на моление] в час Быка»,[17] и практикуется ревнивыми женщинами, которые желают отомстить своим неверным любовникам.

Когда весь мир наслаждается покоем, в два часа ночи, в час, символизируемый Быком, женщина встает, надевает белое кимоно и гэта – деревянные сандалии на поперечных подставках высотой около 10 см. На голове у нее металлическая тренога, в которую воткнуты три зажженных свечи, на шею она вешает зеркало, которое достигает ей до грудей, в левой руке она несет небольшую соломенную фигурку, изображение возлюбленного, который бросил ее, а в правой руке она сжимает молоток и гвозди, которыми она прибивает фигурку к одному из священных деревьев, окружающих храм. Там она молит о смерти предателя и клянется, что, если ее мольба будет услышана, она собственноручно вытащит гвозди, которые сейчас оскорбляют божество, раня священное дерево. Ночь за ночью она приходит в храм, и каждую ночь она вбивает пару или больше гвоздей, веря, что каждый гвоздь укоротит жизнь ее неверного возлюбленного, ведь божество, чтобы спасти дерево, определенно покарает его смертью.

Мэгуро – это одно из многочисленных местечек вокруг Эдо, куда стекаются добропорядочные горожане на праздник либо для молебствия, либо для того и другого, но, несмотря на это, бок о бок со старинными святилищами и храмами, вы найдете много милых чайных домиков со стоящими у дверей конкурирующих заведений мадемуазелями, зовущихся Сахарной, Морской Волной, Цветком, Морским Побережьем и Хризантемой, которые настойчиво зазывают вас войти и отдохнуть. Эти дамочки не красивы, если судить по европейским стандартам, но очарование японских женщин заключается в их манерах и изящности, и девушка из чайного дома, будучи профессиональной приманкой, – эксперт в искусстве флирта. Это следует запомнить, ведь ее нельзя путать ни с хрупкими красавицами Ёсивары, ни с ее сестрами из чайных домов, находящихся рядом с портами, открытыми для иноземцев и их развращенного влияния. Ведь как ни странно, но наши контакты с Востоком оказали дурное влияние на местных жителей.

В одном из чайных домов процветает торговля деревянными табличками, украшенными изображением розовой каракатицы на светло-голубом фоне. Это ex-votos,[18] предназначенные для принесения в дар в храме Якуси Нёраи, буддийского Асклепия, который стоит напротив и об основании которого существует следующая легенда.

В древние времена жил-был монах по имени Дзикаку, когда ему исполнилось сорок лет, а это было осенью десятого года периода Тэнтё (833 г.), он стал слепнуть от глазной болезни, которая поразила его за три года до этого. Чтобы излечиться от этой болезни, он вырезал фигурку Якуси Нёраи, которому обычно возносил свои молитвы. Пять лет спустя он отправился в паломничество в Китай, взяв с собой фигурку своего святого покровителя, и в местечке под названием Кайрэцу она защитила его от грабителей, диких зверей и других бедствий. Там он проводил время в изучении священных законов, как явных, так и тайных, и по прошествии девяти лет отправился назад в Японию морем. Когда он вышел в открытое море, разразился шторм, и огромная рыбина напала на корабль и попыталась его потопить, правило и мачта были сломаны, а ближайший берег оказался землей, населенной демонами, удалиться или приблизиться к которой было в равной степени опасно. Тогда монах стал молиться святому покровителю, образ которого носил с собой, и во время его молитвы в центре корабля явился Якуси Нёраи собственной персоной и сказал ему следующее:

– Поистине ты совершил далекое паломничество, чтобы открыть священные законы для спасения многих людей. Поэтому возьми сейчас мой образ, который ты носил на груди, и брось его в море, чтобы ветер стих и чтобы ты мог миновать эту дьявольскую землю.

Указания святых следует выполнять, поэтому со слезами на глазах монах бросил в море священный образ, который так любил. Тут ветер действительно стих, волны успокоились, и корабль пошел своим курсом, словно его подталкивала невидимая рука, пока не достиг безопасной гавани. В месяце десятой луны того же года монах снова поднял парус, вверив судьбу своему святому покровителю, и без приключений добрался до порта Цукуси. На протяжении трех лет он молился, чтобы образ, который он бросил в море, вернулся к нему, пока, в конце концов, однажды ночью во сне не получил предупреждение, что на морском побережье в уезде Мацура ему явится Якуси Нёраи. Из-за этого вещего сна он отправился в провинцию Хидзэн и высадился на побережье острова Хирато, где в сиянии яркого света образ, который он вырезал, явился ему дважды верхом на каракатице. Вот так образ вернулся в этот мир чудом. В память о своем выздоровлении от глазной болезни и о своем чудесном спасении на море, чтобы это стало известно всем последующим поколениям, монах основал культ Тако Якуси Нёраи («Якуси Нёраи на каракатице») и пришел в Мэгуро, где выстроил храм, посвященный Фудо[19] Сама, еще одному буддийскому божеству.

В это время в деревне была эпидемия оспы, люди падали и умирали на улице, а монах молился Фудо Сама, чтобы эпидемия прекратилась. Тогда ему явилось само божество и сказало:

– Святой Якуси Нёраи на каракатице, в чей образ ты уверовал, желает обрести место в этом селении, и он избавит всех от оспы. Поэтому ты должен воздвигнуть здесь ему храм, чтобы не только эта эпидемия оспы, но и другие болезни будущих поколений можно было исцелить его силой.

Услышав эти слова, монах пролил слезы благодарности и, выбрав кусок поделочной древесины, вырезал большую фигуру своего святого покровителя на каракатице и поместил меньший образ внутри большого и заложил его в основание храма, к которому по сей день стекаются люди, чтобы излечиться от своих болезней.

Вот такая чудесная история, переведенная из маленькой плохо напечатанной брошюрки, которую продают монахи в храме, все украшения которого, даже бронзовый фонарь торо посередине двора, выполнены в виде каракатицы, священного символа этого места.

Разве можно желать место отдыха, где можно провести жаркий день, приятнее, чем тень деревьев, растущих у холма, на котором стоит храм Фудо Сама? Две струи чистой воды, бьющие из скалы, бегут по желобам, вырезанным в форме драконов, в каменный резервуар, огороженный перилами, за которыми видна надпись: «Женщинам вход запрещен». Если вам повезет, вы можете охладиться, наблюдая, как какой-нибудь фанат, почти обнаженный, оставив на себе лишь набедренную повязку, исполняет ритуал под названием суйгиё, то есть молится, стоя под струей воды, чтобы его душа очистилась через очищение тела. Зимой требуется немало отваги, чтобы пройти через это испытание, однако я видел, как кающийся посвятил этому более четверти часа в пронзительно холодный день в январе. Летом, с другой стороны, религиозный ритуал под названием хяку до, или «сто раз», который также есть возможность здесь увидеть, – немалое испытание терпения. Он состоит из прохождения по сто раз вперед и назад между двумя точками внутри огороженной священной территории, каждый раз повторяя молитву. Счет ведется либо на пальцах, либо отмечается перекручиванием на соломинке каждый раз, как достигается цель. В храме место, отведенное для этого обряда, располагается между гротескным бронзовым изваянием Тэнгу Сама (Небесной Собаки), наводящим ужас на детей, самым отвратительным чудовищем с гигантским носом, который нужно потереть пальцем на счастье, а потом приложить палец к собственному носу, и огромным коричневым ящиком с надписью выпуклыми иероглифами хяку и до (то есть «сто раз»), который обычно бывает полон перекрученных соломинок, использовали для счета. Быть хорошим буддистом – не синекура, ведь богов не так уж легко умилостивить. Молитва и пост, умерщвление плоти, воздержание от вина, женщин и любимых блюд являются единственным пропуском к повышению по службе, к преуспеванию в торговле, к выздоровлению от болезни или счастливому браку с полюбившейся девушкой. И одна лишь вера без приложения труда не производит никакого эффекта. Табличка об исполнении соответствующего обета ради благодеяния, за которое возносятся молитвы, либо некая денежная сумма на ремонт храма или святилища, необходимы, чтобы заслужить благосклонность богов. Более бедные люди отрезают косичку своих волос в подношение богам. И в Хориноути, широко известном храме, где-то в восьми или девяти милях от Эдо, есть канат симэнава диаметром около двух с половиной дюймов и длиной приблизительно в шесть морских саженей, сплетенный из человеческих волос, отданный в дар богам. Этот канат симэнава лежит, свернутый кольцом, грязный, побитый молью и неопрятный, с одной стороны длинного навеса, заполненного табличками и картинками, сбоку от грубых местных средств защиты от пожаров. Отнять жизнь у живого – значит разгневать Будду, и за воротами многих храмов старухи и дети зарабатывают себе на пропитание продажей воробьев, небольших угрей, карпов и черепах, которых верующий выпускает на свободу в честь какого-либо божества, а на самой территории храма петухи, куры и голуби, ручные и не боящиеся человека, сидят на каждом выступе, за каждой застрехой, на опорных столбах, выбирая себе выгодную позицию для наблюдения.

Но из всех вызывающих удивление обычаев, которые я узнал в связи с изучением японских религиозных ритуалов, ни один не показался мне столь странным, как обычай плевать на образы богов, особенно на статуи Нио,[20] двух громадных красных или красного и зеленого великанов, которые, подобно Гогу и Магогу,[21] олицетворяют силу и стоят в качестве охранников в главных буддийских храмах. Фигуры защищены железной проволочной сетью, через которую верующие, все время вознося молитвы, плюют комочками жеваной бумаги. Если бумажный катышек прилипнет к статуе – это добрый знак, если пролетит мимо или упадет – молитва не принята. Внутренняя сторона огромного колокола на усыпальнице тайкуна и почти каждая статуя святого во всей стране в таких плевках из благочестивых ртов.[22]

Через это описание храмов и чайных домов я постепенно подошел к цели нашего паломничества – двум старинным осыпающимся могильным камням, стоящим в ряд заросшего кладбища, старого-престарого и позабытого всеми, кроме тех, кто любит докапываться до преданий старины глубокой. Ключ хранится у мерзкой старухи, почти такой же ветхой и замшелой, как и могила, за которой она присматривает. Откликнувшись на наш зов и с нетерпением ожидая вознаграждения за труды, в десять раз большего, чем получила бы она от своих соплеменников, старуха, прихрамывая, подходит к нам и, открыв ворота, указывает на камень с надписью: «Могила сиёку»[23] (мифические птицы, которые живут одна в другой, – таинственная двойственность, заключенная в одном теле, – считаются олицетворением супружеской любви и верности). Подле этого могильного камня стоит еще один с высеченной на нем более длинной легендой, которая гласит:

«В древние времена Гэнроку[24] она тосковала по красоте своего возлюбленного, смотреть на которого было все равно что на цветок. А теперь подо мхом этой старинной могильной плиты исчезло все, кроме ее имени. Среди перемен этого изменчивого мира могильный камень разрушается под росой и дождем, постепенно крошится и превращается в пыль, – остаются лишь очертания могилы. Странник! Подай милостыню, чтобы сохранить этот камень, и мы, не жалея сил и трудов своих, поможем тебе от всего сердца. Воздвигнув его снова, сохраним его от тлена для будущих поколений и напишем на нем следующие стихотворные строки: „Эти две птицы, прекрасные, словно цветки вишни, преждевременно ушли из этой жизни, как цветы, сломанные на ветру, не успели дать семена“».

Под первым камнем находится прах Гонпати, грабителя и убийцы, с прахом его верной возлюбленной Комурасаки, которую похоронили вместе с ним. Ее печаль и верность привлекают внимание к этому месту, и верующие до сих пор приходят и жгут благовония и возлагают цветы на могилу. Как она любила его даже после смерти, можно увидеть из следующего старинного предания.

Около двухсот тридцати лет назад в провинции Инаба жил-был на службе у даймё молодой человек по имени Сираи Гонпати, который, когда ему исполнилось шестнадцать лет, уже получил фамилию за свою красоту и молодецкую удаль, а также умение владеть оружием. И вот так случилось, что однажды пес, принадлежащий ему, подрался с другой собакой, владельцем которой был его дальний родственник, и оба хозяина собак, будучи вспыльчивыми юношами, выясняя, чей пес победил в драке, поссорились. Дело дошло до рукоприкладства, и Гонпати убил своего соперника и вследствие этого был вынужден бежать из своей провинции и скрываться в Эдо.

Вот так Гонпати отправился странствовать.

Однажды ночью, усталый и со стертыми ногами, он вошел в придорожный постоялый двор, заказал что-то перекусить и отправился спать, даже не подумав об опасности, какая может ему грозить: ведь этот постоялый двор, к несчастью, оказался местом встречи банды грабителей, в когти которых он таким образом невольно попал. Разумеется, в кошельке Гонпати было скудно, но его длинный меч и короткий меч стоили приблизительно триста унций серебра, и именно на них грабители (которых было десять) и положили свой завистливый глаз, решив убить ради них владельца. А тот, ни о чем не подозревая, спал, считая себя в полной безопасности.

В полночь он очнулся от глубокого сна оттого, что кто-то осторожно открывал скользящую дверь, ведущую в его комнату, и, с трудом поднявшись, увидел перед собой прекрасную юную пятнадцатилетнюю девушку, которая, сделав ему знак не поднимать шума, подошла к его ложу и сказала шепотом:

– Господин, хозяин этого дома – главарь шайки грабителей, которые задумали убить вас сегодня ночью ради вашей одежды и меча. Я же дочь богатого купца из провинции Микава. В прошлом году разбойники ворвались к нам в дом и похитили казну моего отца и меня. Прошу вас, господин, возьмите меня с собой, и давайте убежим из этого отвратительного места.

Она говорила и плакала, и Гонпати сперва был слишком удивлен, чтобы отвечать, но, будучи юношей большой отваги, а в придачу и ловким фехтовальщиком, он скоро восстановил присутствие духа и принял решение убить грабителей и вызволить девушку у них из рук. Поэтому он отвечал:

– Раз вы так говорите, я поубиваю этих воров и спасу вас сегодня же ночью. Только вы должны, когда я начну драку, выбежать из дому на улицу, чтобы быть вне опасности, и оставаться в укрытии до тех пор, пока я не присоединюсь к вам.

Договорившись обо всем, девушка вышла из его комнаты. Гонпати же лежал без сна, сдерживая дыхание и прислушиваясь. И когда грабители бесшумно проникли в его комнату, полагая, что Гонпати крепко спит, он разрубил мечом первого вошедшего к нему, и тот упал замертво к его ногам. Другие девять, видя это, набросились на него с мечами, но Гонпати, отчаянно сопротивляясь, в конце концов поубивал их всех. Избавившись таким образов от врагов, он вышел из дома и позвал девушку, которая с готовностью прибежала под его защиту, и они вместе отправились в путешествие в провинцию Микава, где жил ее отец. Когда они добрались до Микавы, Гонпати привел девушку в дом старика и рассказал ему, как его дочь, когда он оказался в логове грабителей, пришла к нему в час смертельной опасности и спасла ему жизнь из жалости, и как он, в свою очередь, спас ее от рабства и привел назад домой. Старики, увидев, что дочь, которую они потеряли, вернулась к ним, были вне себя от радости и даже прослезились от счастья. А в благодарность они настояли, чтобы Гонпати остался с ними, приготовили в его честь пиршество и радушно угощали гостя. Но их дочь, которая влюбилась в Гонпати за его красоту и рыцарскую удаль, все дни напролет думала только о нем одном. Однако молодой человек, несмотря на доброту старого купца, который хотел было усыновить его и постарался убедить дать на это согласие, рвался в Эдо, мечтая поступить на службу к какому-нибудь благородному господину офицером, поэтому, вопреки просьбам отца и сладким речам дочери, стал готовиться в путь. А старый купец, видя, что его не свернешь с дороги, вручил ему прощальный подарок в виде двух унций серебра и, печалясь, распрощался с ним.

Но, увы! Печаль девушки, которая надрывала сердце плачем и тосковала по своему возлюбленному, была велика. Он же, все это время думая скорее о своих амбициях, чем о любви, пришел ее утешить и сказал:

– Осуши свои слезы, любимая, и больше не плачь, ведь я скоро вернусь к тебе. Сохраняй мне верность, а также заботься о своих родителях с дочерней почтительностью.

Она утерла слезы и снова улыбнулась, когда услышала его обещание вскоре вернуться к ней. Гонпати пошел своей дорогой и в надлежащее время пришел в окрестности Эдо.

Но выпавшим на его долю опасностям не было конца. Однажды поздней ночью, добравшись до местечка под названием Судзугамори,[25] по соседству с Эдо, Гонпати встретил на пути шестерых разбойников с большой дороги, которые напали на него, задумав быстренько прикончить его и ограбить. Нисколько не растерявшись, Гонпати выхватил меч и отправил на тот свет двоих из шестерых, но, так как он устал до изнеможения от длинного путешествия, ему пришлось туго, и остальные теснили его, когда какой-то тёнин,[26] который случайно проезжал по этой дороге в паланкине каго, увидев драку, выпрыгнул из своего паланкина и, обнажив малый меч, бросился на выручку, и они совместными усилиями обратили оставшихся разбойников в бегство.

И вот выясняется, что этот добрый торговец, который, к счастью, пришел Гонпати на помощь, был не кем иным, как Тёбэем из Бандзуина, Отцом отокодатэ, или дружеского сообщества эдоских тёнинов, – человеком, вошедшим в анналы города, чья жизнь, подвиги и приключения передаются из уст в уста по сей день и являются предметом другой легенды.

Когда разбойники разбежались, Гонпати, обращаясь к своему спасителю, сказал:

– Не знаю, кто вы такой, господин, но я должен поблагодарить вас за то, что вы спасли меня от большой опасности.

А так как он продолжал выражать свою благодарность, Тёбэй ответил:

– Я всего лишь бедный тёнин, скромный человек, зарабатывающий себе на жизнь. И если разбойники стали спасаться бегством, то скорее по счастливой случайности, а не из-за моих достоинств. Но я преисполнен восхищением оттого, как вы сражались, – вы проявили храбрость и умение не по годам, господин.

Молодой человек довольно улыбнулся, услышав похвалу в свой адрес, и сказал:

– Я еще молод и неопытен, и мне до некоторой степени стыдно своего неумелого стиля фехтования.

– А позвольте узнать, господин, кому вы служите?

– Я хотел бы служить кому-нибудь, ведь я – ронин, и у меня нет определенной цели на будущее.

– Плохо дело, – сказал Тёбэй с сожалением. – Однако, если вы простите мне дерзость сделать вам предложение, ведь я всего лишь простой тёнин, буду рад предоставить в ваше распоряжение место в моем скромном доме, до тех пор пока вы не поступите на службу.

Гонпати принял предложение своего нового, но заслуживающего доверия друга с благодарностью, поэтому Тёбэй отвел его к себе домой, приютил и радушно кормил несколько месяцев. И вот Гонпати, проводя дни в праздности и не заботясь ни о чем, пошел по скользкой дорожке и начал вести беспутную жизнь, не думая ни о чем другом, как только об удовлетворении своих прихотей и желаний. Он зачастил в Ёсивару, городской квартал чайных домов и других соблазнов для необузданных молодых людей, где прекрасное лицо и фигура привлекли внимание и вскоре сделали его любимчиком всех местных красоток.

Приблизительно в это время люди начали во всеуслышание возносить хвалу прелестям некой Комурасаки, или Маленькой Пурпурной Бабочки, юной девушки, которая недавно появилась в Ёсиваре и которая красотой и воспитанием затмила всех своих соперниц. Гонпати, как и все его окружение, был немало наслышан о ее славе и решил пойти к дому под вывеской «Побережье Трех Морей», где она обитала, чтобы удостовериться, заслуживает ли она того, что о ней говорят люди. В один прекрасный день он отправился в «Побережье Трех Морей» и, придя туда, сказал, что хочет посмотреть на Комурасаки, а когда его проводили в комнату, где она сидела, он приблизился к ней. Едва их взгляды встретились, оба отпрянули с возгласом удивления – ведь знаменитая красавица Ёсивары Комурасаки оказалась той самой девушкой, которая за несколько лун до этого спасла Гонпати из логова грабителей и которую он вернул родителям в Микаву. Он оставил ее, любимицу отца, в богатстве и изобилии, когда они обменялись клятвами любви и верности, а теперь встретил в заурядном публичном доме в Эдо. Какая перемена! Какой контраст! Как золото превратилось в ржавчину, а клятвы обернулись ложью!

– Что это?! – воскликнул Гонпати, когда оправился от удивления. – Как получилось, что я нахожу тебя занимающейся этой гнусной профессией, здесь, в Ёсиваре? Прошу, объясни мне, какая за всем этим лежит загадка, я не понимаю.

Но Комурасаки, которая таким вот образом встретилась со своим возлюбленным, к которому стремилась, обуревали противоречивые чувства – радость и стыд одновременно, – ответила, рыдая:

– Увы! История моя печальна, и ее долго рассказывать. После того как ты ушел от нас в прошлом году, беды и неудачи постигли наш дом. И когда мои родители стали бедствовать, я голову сломала, думая, как их содержать. Поэтому-то я и продала свое жалкое тело хозяину этого дома и послала деньги отцу и матери, но, несмотря на это, их неприятности и несчастья множились, и в конце концов они умерли от невзгод и горя. Увы! А я, несчастная неудачница, до сих пор живу в этом мире! Но теперь, когда снова встретилась с тобой… с тобой, таким сильным… помоги мне, такой слабой. Ты спас меня однажды – умоляю, не оставляй и сейчас! – И пока она рассказывала свою достойную жалости историю, слезы ручьем лились из ее глаз.

– Действительно печальная история, – отвечал Гонпати, тронутый этим рассказом. – Определенно должна быть поразительная полоса неудач, чтобы навлечь такие несчастья на твой дом, который я помню процветающим. Однако не печалься больше, я тебя не оставлю. Верно, я слишком беден, чтобы выкупить тебя из рабства, но в любом случае придумаю что-нибудь, чтобы ты больше не страдала. Поэтому люби меня и надейся на меня.

Услышав, что он говорит так доброжелательно, молодая женщина успокоилась и больше не плакала, забыв о своих прошлых печалях в радости от новой встречи с ним.

Когда настало время расставания, он нежно обнял ее и вернулся в дом Тёбэя, но никак не мог избавиться от мыслей о Комурасаки и целый день думал только о ней. Вот так и случилось, что с того дня он ежедневно приходил в Ёсивару, чтобы увидеться с ней, а если по какой-то случайности задерживался, она, тоскуя без привычного свидания, начинала волноваться и писала ему, спрашивая о причине отсутствия. В конце концов от такого образа жизни кошелек Гонпати истощился, но, поскольку молодой человек был ронином без какой бы то ни было постоянной службы, он не имел возможности возобновить свой денежный запас, а показываться в «Побережье Трех Морей» без гроша за душой ему было стыдно. Тогда-то в нем и проснулось злое начало – он вышел на улицу, убил человека, забрал его деньги и принес их в Ёсивару.

Дальше дело пошло еще хуже – ведь тигр, который хоть раз попробовал крови, становится кровожадным. Ослепленный чрезмерной любовью, Гонпати продолжал убивать и грабить, и, хотя внешне он все также оставался очень привлекательным мужчиной, его внутреннее «я» было сродни отвратительному дьяволу. В конце концов даже друг Тёбэй больше не смог выносить его присутствия и выдворил молодого человека из своего дома. Но, как уже говорилось, за пороки и добродетели рано или поздно воздается, и случилось так, что о преступлениях Гонпати стало известно. Правительство послало своих агентов по его следам, его поймали с поличным и арестовали. Когда зловещие преступления Гонпати были доказаны полностью, его привели на место казни в Судзугамори, или «Рощу Колокольчиков», и обезглавили, как обычного преступника.

И вот, когда Гонпати лишился жизни, прежняя симпатия Тёбэя к юноше вернулась, и, будучи добрым и религиозным человеком, он пошел и потребовал его тело и голову, чтобы похоронить в Мэгуро, на территории храма Борондзи.

Комурасаки прослышала, что люди в Ёсиваре сплетничают о кончине ее возлюбленного, и печали ее не было границ, поэтому она тайком сбежала из «Побережья Трех Морей», добралась до Мэгуро и бросилась на свежую могилу. Долго она молилась и горько плакала на могиле того, кого, несмотря на все его пороки, так сильно любила, а потом, вынув из-за пояса кинжал, вонзила его себе в грудь и умерла. Монахи храма, увидев, что произошло, были поражены верностью в любви этой красивой девушки, и, пожалев ее, они положили ее рядом с Гонпати в одну могилу, а на могиле установили камень с надписью «Могила сиёку», который сохранился по сей день. И до сих пор люди из Эдо посещают это место, и до сих пор восхваляют красоту Гонпати, дочернюю почтительность и верность Комурасаки.

Давайте задержимся на этом старинном кладбище. Японское слово, которое я перевел как «верность в любви», буквально означает «целомудрие». Когда Комурасаки продала свое тело, чтобы обеспечить нужды разорившихся родителей, она, по своим понятиям, не нарушила клятвы верности. Напротив, она не могла совершить большего подвига дочерней почтительности, и поэтому самопожертвование этой женщины не вызывает осуждения у народа и достойно лишь похвалы в глазах японцев. Такое представление ведет к жесточайшему непониманию иноземцев, и действительно, ни одна сторона жизни в Японии не была столь сильно представлена в ложном свете, как эта. Я слышал, как говорили, и видел напечатанным, что для респектабельного японца не считается позорным продать свою дочь, что мужчины высокого социального статуса из благородных семей часто выбирают себе жен из таких мест, как «Побережье Трех Морей», и что до момента свадебной церемонии поведение молодой девушки вообще не имеет значения. Нет ничего более несправедливого или более несоответствующего действительности. Только самые нуждающиеся люди продают своего ребенка, чтобы он стал прислугой, певичкой или проституткой. Действительно, время от времени случается, что дочь самурая или человека благородного происхождения попадает в дома с дурной славой, но такое может произойти лишь после смерти или крайнего разорения родителей. Официальное изучение этого вопроса доказало, что подобные случаи настолько исключительны, что присутствие молодой девушки благородного происхождения в таком месте придает ему больше привлекательности, ее превосходное образование и воспитание, а также другие достоинства придают лоск дому. А что касается женитьбы мужчины благородного происхождения на женщине дурного поведения, то разве подобное неизвестно в Европе? Разве дамы полусвета никогда не выходили выгодно замуж? Мезальянсы в Японии встречаются гораздо реже, чем у нас. Конечно, среди представителей низших сословий такие браки могут время от времени заключаться, поскольку зачастую случается так, что женщина может вступить в брак с мужчиной, прельстившимся ее жалким приданым, но среди представителей дворянства страны о таких браках сведений нет. И все-таки девушка не считается опозоренной, если ради своих родителей продает себя и ведет жизнь, полную страданий. Ведь не зря, когда японец входит в дом с дурной славой, его заставляют оставлять меч и кинжал вакидзаси у дверей. Причин тому две – во-первых, чтобы предотвратить вооруженные стычки, а во-вторых, потому, что всем известно: некоторые из женщин, обитающих там, до такой степени ненавидят собственное существование, что готовы положить ему конец, если только сумеют добраться до оружия.

Любопытно, что во всех призамковых городах даймё, за исключением тех, которые к тому же являются портами, открытая проституция строго запрещена, хотя, если полагаться на отчеты, общественная мораль скорее проигрывает, чем выигрывает от таких запретов.

Существующее неверное представление о проституции в Японии можно отнести на счет того, что иностранные авторы, основываясь на собственных представлениях о пороках открытых портов, не колеблясь объявляют японских женщин лишенными целомудрия. Точно так же и японец, который пишет об Англии, может сделать выводы о женах, сестрах и дочерях этих самых авторов исходя из собственного представления об уличных девках Портсмута или Плимута. В некоторых отношениях пропасть между пороком и добродетелью в Японии гораздо шире, чем в Англии. На Востоке куртизанка заточена в определенном квартале города, и ее можно узнать по особенно яркой, кричащей одежде и по прическе, утыканной легкими черепаховыми шпильками, воткнутыми вокруг головы, словно нимб позора, который шокирует скромную женщину. Порок разыгрывает добродетель в общественных местах, добродетель имитирует моду, установленную пороком, покупая безделушки или мебель на ярмарке тщеславия – подобных общественных явлений Восток не знает.

Обычай, существующий среди низших сословий, когда в общественных банях моются без разделения полов, – еще одно обстоятельство, способствующее распространению за границей совершенно неверного представления о целомудрии японских женщин. Любой путешественник будет этим шокирован, а любой писака найдет в этом тему для странички с пикантными подробностями. Однако следует заметить: только те, кто настолько беден, что не может позволить себе принять ванну дома, в конце рабочего дня ходят в общественную баню, чтобы освежиться, прежде чем сесть за ужин. Привыкнув к такому зрелищу с детства, они не видят в нем ничего нескромного, для них это дело само собой разумеющееся. И honi soit qui maly pense:[27] определенно в посещении совместной общественной бани гораздо меньше непристойности и аморальности, чем в разнородном скоплении представителей обоего пола всех возрастов, позорящем наши меблированные комнаты в больших городах, и в отвратительных лачугах, где вынуждены влачить свою жизнь наши чернорабочие. Нельзя сказать, что среди низших сословий Японии меньше скромности в отношениях полов, чем в Европе. Однажды, затронув эту тему в разговоре с японским господином благородного происхождения, я заметил, что у нас считается неприличным, чтобы женщины и мужчины мылись вместе. В ответ он пожал плечами: «Тогда у вас, европейцев, слишком похотливый образ мыслей». Некоторое время назад, на открытии порта Йокогама, правительство из уважения к предубеждениям иноземцев запретило мужчинам и женщинам мыться вместе, и, вне всякого сомнения, это было первым шагом на пути к повсеместной отмене этой практики. Что же касается эдоских женщин, принимающих ванну прямо на улице, о чем читал в книгах, написанных иностранцами, скажу следующее: на протяжении своего трехлетнего проживания в Японии я вдоль и поперек исходил каждый квартал Эдо в любое время суток и ни разу не видел ничего подобного. Лично я думаю, что речь шла о каких-либо горячих минеральных источниках в отдаленных сельских районах.

Лучшим ответом общему обвинению в аморальности, выдвигаемому против незамужних японских женщин, будет тот факт, что каждый мужчина, который может себе это позволить, держит всех девушек своей семьи под тщательным присмотром и в строжайшем уединении. Дочь бедняка действительно должна работать и выходить из дому, но ни одному мужчине не дозволяется приближаться к дочери господина благородного происхождения. А ее учили, что кинжал, который она носит за поясом, предназначен для того, чтобы им воспользоваться, если ей будет нанесено какое-либо оскорбление, а не просто признак ее социального статуса. Не так давно в доме одного из высокопоставленных титулованных лиц в Эдо произошла трагедия. Служанка хозяйки, сама барышня благородной крови и наделенная редкой красотой, привлекла внимание одного из вассалов даймё, который отчаянно в нее влюбился. Долгое время строгие правила приличий, которыми она была окружена, не давали воздыхателю объявить о своей страсти, но в конце концов он нашел возможность встретиться с завладевшей его сердце женщиной и так далеко зашел в излиянии чувств, что она, вытащив кинжал, ударила ему в глаз, и его, бездыханного, вынесли прочь, а вскоре он скончался. Заявление девушки, что покойный пытался ее оскорбить, было сочтено достаточным оправданием ее поступка, и вместо того чтобы обвинить в убийстве, ее восхваляли и превозносили за доблесть и целомудрие. Поскольку это произошло в четырех стенах облеченного властью дворянина, официального расследования этого дела, которое входило в компетенцию чиновников дворца, произведено не было. Правдивость этой истории подтвердили несколько особ, слову которых у меня нет причин не доверять, и тем более потому, что они имели некоторое отношение к этому делу. Сам же я могу засвидетельствовать, что это в полном соответствии с моралью японцев и определенно кажется более справедливым, чтобы Лукреция убила Тарквина,[28] а не себя.

Чем лучше узнаешь и начинаешь понимать японский народ, тем более уверяешься, что огульные нападки на японских женщин – это огромная несправедливость по отношению к японскому народу. Пишущая братия, я полагаю, согласится с тем, что японские замужние женщины, как правило, безупречны. Но если, как я утверждаю, японские девушки целомудренны, чего не может не быть в силу обстоятельств, какой толк во всех обвинениях в пороках и нескромности? Разве это не отскакивает рикошетом в обвинителей, которые, видимо, изучали поведение японских женщин только на примере шлюх из Йокогамы?

Сделав столь пространное вступление, я попробую предоставить читателю картину знаменитого квартала Ёсивара[29] в Эдо, который будет часто упоминаться в процессе моих сказаний.

В конце XVI века эдоские куртизанки жили в специально отведенных для них местах – это была улица под названием Кодзимати, на которой селились женщины, приехавшие из Киото, улица Камакура и местечко напротив большого моста. В последних двух местах проживали женщины, привезенные из Суруги. После них идут женщины из Фусими и Нары, которые селились то здесь, то там по всему городу. Это показалось скандальным некоему реформатору по имени Сёдзи Дзинъэмон, который в 1612 году адресовал правительству петицию, ходатайствуя, чтобы женщин, живущих в разных частях города, собрать в один «квартал цветов». Его ходатайство было воплощено в жизнь в 1617 году, и он остановился на месте под названием Фукия-тё, которое по причине росшего там большого количества камыша было названо Ёси-Вара, или Камышовое болото. Это название в наши дни является игрой слов. Слово ёси пишется двумя китайскими иероглифами со значением удачливое или счастливое болото. Эта территория была разделена на четыре улицы, названные Эдоская улица, Вторая Эдоская улица, Киотская улица, Вторая Киотская улица.

В месяце восьмой луны 1655 года, когда Эдо стал разрастаться, а его влияние усиливаться, квартал Ёсивара, сохранив свое название, был целиком и полностью переселен в северную сторону города. И улицы в нем были названы по тем местам, из которых большая часть обитательниц изначально приехала, – улица Сакаи, улица Фу-сими и т. д.

Официальный путеводитель по кварталу Ёсивара за 1869 год дает сведения о наличии 153 публичных домов, содержащих 3289 куртизанок всех разрядов – от ойран, или гордой красавицы, которая, одетая в пышные, расшитые золотом и серебром одежды, с выбеленным лицом и позолоченными губами и чернеными по моде зубами, держит всех юных эдоских аристократов у своих ног, до скромной синдзё, или белозубой женщины, влачащей жалкую жизнь в заурядном публичном доме. Однако эти цифры не составляют полную картину проституции в Эдо. Ёсивара – главное, но не единственное место проживания публичных женщин. В квартале Фукагава имеется еще один «квартал цветов», построенный по принципу Ёсивары, в то время как в отелях кварталов Синагава, Синдзюку, Итабаси, Сэндзи и Кадзукаппара есть женщины, которые формально называются официантками, а в действительности – проститутки.

Также существуют женщины, называемые дзигоку-онна, или дьяволицы, которые не значатся в списках ни одного публичного дома, живут в собственных домах и занимаются своим ремеслом тайно. В целом, я полагаю, число проституток в Эдо на удивление невелико, принимая во внимание огромный размер города.

В Ёсиваре 394 чайных дома, которые широко используются в качестве мест для любовных свиданий, что по таким случаям оплачивается, но не посетителями, а владельцами публичных домов. К тому же существует мода проводить обеды и вечеринки с выпивкой в этих домах, для чего пользуются услугами тайкомоти, или развлекателей, среди которых имеется тридцать девять основных знаменитостей – певиц и танцовщиц. Путеводитель по кварталу Ёсивара дает список пятидесяти пяти знаменитых певиц, а кроме них, множество звезд не столь крупной величины. Этих женщин нельзя путать с куртизанками. За их поведением строго следят хозяева, и они всегда выходят на вечеринки парами или группой, так чтобы можно было следить друг за другом. Однако, вне всяких сомнений, несмотря на предосторожности, золотой дождь время от времени льется в подол Данаи, и быть избранным любовником модной певицы или танцовщицы – предмет гордости легкомысленных юных японских аристократов. Плата певицам за выступление на протяжении двух часов составляет один шиллинг и четыре пенса каждой, за шесть часов плата учетверяется. Также существует обычай давать девушкам деньги или подарок помимо обычной платы, которая идет хозяину труппы, к которой они принадлежат.

Куртизанок, певичек и танцовщиц агенты покупают по контракту либо еще детьми, когда их воспитывают и обучают профессии, либо в подростковом возрасте, когда их навыки и обаяние могут гарантировать прибыль от инвестиций в них. Срок контракта никогда не бывает пожизненным, ведь, миновав пору юношеского цветения, бедняжки станут обузой для своего хозяина. Куртизанку обычно покупают до достижения ею возраста двадцати семи лет, после чего она снова принадлежит только себе. Певицы работают дольше, но даже они редко поют после тридцати – ведь японские женщины, как итальянки, старятся быстро, и у них нет той промежуточной стадии между юностью и старостью, что, видимо, характерно лишь для стран, где бывают сумерки.

Детей, предназначенных для обучения профессии певицы, обычно покупают в пяти-шестилетнем возрасте, – такой ребенок стоит приблизительно от тридцати пяти до пятидесяти шиллингов. Покупатель осуществляет обучение за свой счет и воспитывает малыша как собственного ребенка. Родители подписывают бумагу, освобождающую их от ответственности на случай болезни или увечья, но они знают, что их ребенка будут лечить и выхаживать, – ведь интерес покупателя является их материальной гарантией. Девочки пятнадцати лет и старше, которые достаточно обучены, чтобы вступить в компанию певиц, идут по цене в десять раз больше, чем дети, так как в этом случае риск отсутствует и трат на обучение тоже нет.

За маленьких детей, которых покупают для того, чтобы сделать их проститутками, в возрасте пяти или шести лет, платят приблизительно ту же цену, что и за тех, которых покупают, чтобы сделать певицами. В период их обучения они прислуживают ойран, или пользующимся спросом куртизанкам, выполняя работу служанок (камуро[30]). В большинстве случаев это дети бедняков либо сироты, которых жестокие родственники продали, чтобы не тратить денег и сил на их воспитание. Среди девочек, которые с возрастом вступают в профессию, есть сироты, не имеющие иных средств к существованию. Другие же продают свои тела из дочерней почтительности, чтобы помочь больным или нуждающимся родителям. Замужние женщины попадают в Ёсивару, чтобы обеспечивать потребности своих мужей. И очень небольшой процент набирается девушек, которых соблазнили и покинули, а возможно, и продали неверные возлюбленные.

Лучше всего отправляться на экскурсию в квартал Ёси-вара после наступления сумерек, когда зажигаются фонари. Именно в это время женщины, последние два часа занятые тем, что золотили губы, чернили брови, белили шею и грудь, старательно оставляя три коричневых полосы в виде кружевного воротника с зубцами там, где затылок соединяется с шеей, в соответствии с одним из строжайших правил японской косметической науки, выходят из задних комнат и занимают свои места в неком подобии длинной узкой клетки, деревянные решетки которой выходят на оживленную улицу. Здесь они, величественные, в шелковых нарядах, вышитых золотом и серебром, сидят часами, безмолвные и неподвижные, словно восковые фигуры, до тех пор, пока не привлекут внимание какого-нибудь прохожего, толпы которых начинают заполнять улицы. Действительно, в Йокогаме и в других открытых портах женщины квартала Ёсивара громко зазывают посетителей, частенько оживляя монотонность родной речи богохульными выражениями и ласковыми словечками, которым они научились у британских и американских матросов. Но в эдоском «квартале цветов» и повсюду в Японии, где придерживаются национальных обычаев, преобладают крайне строгие внешние приличия. Хотя форма, которую принимает порок, достаточно безобразна, все же она имеет то достоинство, что порок этот ненавязчивый. Никогда чистый не будет запятнан нечистым. Тот, кто посещает Ёсивару, идет туда, прекрасно зная, что именно там найдет, но добродетельный человек может прожить всю жизнь без того, чтобы порок был у него перед глазами. Йокогама ночью – место столь же прокаженное, как и лондонская улица Хаймаркет.

Публичная женщина или певица при вступлении в профессию берет псевдоним, под которым она будет известна до тех пор, пока срок ее контракта не закончится. Некоторые из этих имен столь милы и причудливы, что я взял несколько образчиков из «Ёсивара Сайкэн» – путеводителя, на основе которого и написано это обозрение. Сосенка, Маленькая Баттерфляй, Яркость Цветка, Драгоценная Река, Золотая Гора, Жемчужная Арфа, Аист, Живущий Тысячу Лет, Цветочная Деревня, Морской Берег, Дракончик, Пурпур, Серебро, Хризантема, Водопад, Белое Сияние, Вишневый Лес – эти и множество других причудливых образов – единственное очарование очень грязного места.

МЕСТЬ КАДЗУМЫ

Закон гласит: тот, кто живет мечом, от меча и умрет. В Японии, где существует большое воинское сословие, над которым практически нет никакого контроля, сословные и клановые стычки, а также личные ссоры, заканчивающиеся кровопролитием и смертью, – явления повседневные. И если проводить параллель между европейским и японским миром, то, по-видимому, лучше всего провести ее между Эдинбургом в старые добрые времена, когда представители кланов, бесчинствовавшие на улицах по ночам, переходят от высокопарных слов к смертельным ударам, и современным Эдо или Киото.

Отсюда следует, что из принадлежащего ему имущества самурай больше всего дорожит мечом, своим постоянным товарищем и союзником, средством защиты и нападения. Цена меча, выполненного известным мечником, достигает большой суммы: за поясом японца благородного происхождения иногда можно обнаружить меч, лезвие которого без ножен стоит от 600 до 1000 рё (приблизительно от 200 до 300 английских фунтов), а ножны тонкой ковки соответственно увеличивают эту цену. Такие мечи передаются в качестве фамильной ценности от отца к сыну и становятся почти неотъемлемой частью своего владельца. Иэясу, основатель последней династии сёгунов, писал в своем «Наследии», своде правил, составленном для руководства преемникам и их правительственным советникам: «Поясной меч является живой душой самурая. В случае если самурай забудет надеть свой меч, действуйте как указано: такое нельзя оставить незамеченным».

Ремесло мечника – почетная профессия, представители этого ремесла благородной крови. В стране, где занятие каким-либо ремеслом считается занятием унизительным для благородного господина, странно обнаружить такое единичное исключение из общего правила. Традиции этого ремесла многочисленны и любопытны. При наступлении самого критического момента ковки меча, когда стальная заготовка превращается в острое лезвие, существует обычай, которого до сих пор придерживаются оружейники старой закалки, – надевать шапку и платье кугэ, или придворных микадо, и, закрыв двери мастерской, трудиться тайком, чтобы никто не мог помешать. Полумрак добавляет этому действию таинственности. Иногда этому случаю придается ореол священности – соломенная веревка с кистями, такая, какие висят перед святилищами богини Ками или других древних японских божеств, подвешивается между двумя бамбуковыми шестами в кузнечном горне, который для этого случая превращается в священный алтарь.

В Осаке я проживал напротив некоего Кусано Ёсиаки, мечника, умнейшего и любезнейшего господина, известного соседям добрыми и милосердными поступками. Философия его жизни заключалась в том, что поскольку он был взращен для ремесла, которое «торгует» жизнью и смертью, то обязан, насколько это в его силах, искупить это стремлением облегчить страдания, существующие в мире, и он придерживался своего принципа до такой степени, что сам обеднел. Ни один сосед не знал от него отказа в просьбе, будь то уход за больным или похороны умершего. Ни один нищий или прокаженный не уходил от его дверей, не получив ничего от его щедрот либо в виде денег, либо в виде доброго поступка. А его честность, доходящая до щепетильности, не менее примечательна, чем милосердие. В то время как другие мечники имели обыкновение грести большие деньги, подделывая клейма знаменитых старых мастеров, он мог похвастать, что ни разу не выковал оружия, которое носило бы не его личное клеймо. Он унаследовал свое ремесло от отца и его предков, которое, в свою очередь, передавал сыну – трудолюбивому, честному человеку крепкого здоровья, звон молота которого о наковальню слышен был от рассвета до заката.

Острота кончика японского меча легендарна. Говорят, что самые лучшие лезвия в руке человека, преуспевшего в искусстве владения мечом, разрубают за один удар мертвые тела трех человек, сложенные друг на друга. Мечи сёгуна обычно испытывают на подвергаемых казни преступниках. Эта обязанность доверена государственному палачу, но за «лекарство для носа», то есть взятку в два бу (около трех шиллингов), он может подменить оружие своего господина оружием взяткодателя. Негодяи нередко опробуют свои мечи на бродячих собаках и нищих, беспомощно лежащих в придорожной канаве, однако палач получает щедрую плату от тех, кто желает увидеть, как лезвие их меча отрубает голову человека.

Государственный деятель, который решился бы издать закон, запрещающий ношение этого смертоносного оружия, сослужил бы своей стране хорошую службу, но это будет очень сложная задача, а к тому же и опасная. Немного бы я дал за жизнь этого человека. Рука каждого рубаки в империи была бы поднята на него. Как-то мы беседовали на эту и другие подобные темы, и один мой друг, человек передовых и либеральных взглядов, записал свое мнение следующей стихотворной строфой: «Хотелось бы мне, чтобы все мечи и кинжалы, какие только есть в стране, были бы собраны в одном месте и расплавлены, а из полученного металла был выкован один огромный меч, который стал бы единственным мечом – поясным мечом Великой Японии».

Следующее повествование во всех отношениях ближе к этой теме, чем «Притча о мече».[31]

Приблизительно двести пятьдесят лет назад властителем провинции Инаба был Икэда Кунайсёю. Среди его подданных было два благородных господина, которых звали Ватанабэ Юкиэ и Каваи Матадзаэмон. Связанные друг с другом тесными узами дружбы, они имели привычку часто ходить друг к другу в гости. Однажды Юкиэ сидел за разговорами с Матадзаэмоном в доме последнего, когда совершенно неожиданно его взгляд упал на меч, лежащий в токонома. Увидев его, он вздрогнул и спросил:

– Умоляю, скажи мне, откуда у тебя этот меч?

– Ну, как тебе известно, когда господин Икэда последовал за господином Токугавой Иэясу, чтобы участвовать в сражении при Нагакудэ, мой отец был в его процессии, и этот меч он подобрал в битве при Нагакудэ.

– Мой отец тоже был там и погиб в сражении, а его меч, наша фамильная реликвия на протяжении многих поколений, потерялся именно в это время. Так как он представляет для меня огромную ценность, я хочу, если только у тебя нет на него особых видов, чтобы ты оказал любезность и вернул меч мне.

– Нет ничего проще! Чего только не сделаешь для друга! Прошу, возьми его.

После таких слов Юкиэ с благодарностью принял меч, отнес его домой и тщательно спрятал.

В начале следующего года Матадзаэмон заболел и умер, а Юкиэ, горько скорбя о потере доброго друга и искренне желая отплатить добром за возврат отцовского меча, сделал много хорошего сыну умершего, молодому двадцатидвухлетнему человеку по имени Матагоро.

А этот самый Матагоро оказался подлым и плохо воспитанным, он пожалел меч, отданный его отцом Юкиэ, и часто жаловался на людях, что Юкиэ так и не сделал подарка в ответ, поэтому тот прослыл во дворце господина скупым и скаредным человеком.

У Юкиэ был сын по имени Кадзума, шестнадцатилетний юноша, служивший в почетном карауле князя. Однажды вечером, когда он и его собрат по службе мирно беседовали, последний обмолвился:

– Матагоро рассказывает всем и каждому, что твой отец принял в дар от него прекрасный меч, но так и не получил подарка в обмен. И об этом уже расползаются сплетни.

– Действительно, – отвечал Кадзума, – мой отец получил этот меч от отца Матагоро в знак дружбы и доброй воли и, сочтя, что посылать за него деньги будет оскорбительно, решил отплатить за это добрыми поступками в отношении Матагоро. Полагаю, тот желает, чтобы ему заплатили.

Когда дежурство Кадзумы закончилось, он вернулся домой и отправился в отцовские покои сообщить ему о сплетнях, распространявшихся во дворце, и попросил его послать Матагоро щедрую сумму денег. Юкиэ задумался, а потом сказал:

– Ты слишком молод, чтобы понимать верную линию поведения в подобных делах. Мы с отцом Матагоро были очень близкими друзьями, поэтому, увидев, что он по своей щедрости вернул мне меч моих предков, я, намереваясь отплатить за его доброту, после его смерти оказывал важные услуги Матагоро. Уладить это дело, послав ему денег в подарок, было бы легче легкого, но лучше я верну этот меч, чем буду в долгу у этого подлого невоспитанного невежды, который не знает законов общения и дружеских отношений людей благородной крови.

И Юкиэ в праведном гневе отнес меч Матагоро домой и сказал ему:

– Я пришел в твой дом сегодня вечером с одной целью – вернуть тебе меч, который отдал мне твой отец. – С этими словами он положил меч перед Матагоро.

– В самом деле, – отвечал тот, – полагаю, вы не хотели меня задеть, возвращая подарок, который сделал вам мой отец.

– Среди людей благородного происхождения, – продолжил Юкиэ с презрительным смешком, – существует обычай благодарить за подарки в первую очередь добром, а затем подходящим случаю даром, подносимым от всего сердца. Но что толку говорить об этом с невеждой, который и понятия не имеет ни о гири,[32] ни о воспитании, поэтому я имею честь отдать тебе этот меч назад.

Юкиэ продолжил горько укорять Матагоро, отчего тот сильно разгневался, и убил бы Юкиэ на месте, но, зная, что старик отлично владеет мечом, струсил и, будучи негодяем, вознамерился выждать момента, когда сможет напасть на него врасплох. Не подозревая такого вероломства, Юкиэ отправился домой, а Матагоро, сделав вид, что хочет проводить его до двери, пошел за ним следом, обнажил меч и нанес ему удар в плечо. Старик, обернувшись, выхватил меч из ножен и стал защищаться, но рана, которую он получил, оказалась очень глубокой, и вскоре он лишился сознания от потери крови. Тогда Матагоро убил его.

Мать Матагоро, услышав шум схватки, вышла из своих покоев, а когда узнала о содеянном, пришла в ужас и сказала:

– Какой же ты вспыльчивый! Что ты наделал? Ты – убийца, и теперь заплатишь за это жизнью!

– Я убил его, и тут ничего не поделаешь. Давай, мама, прежде чем об этом станет всем известно, бежим из дома.

– Я последую за тобой, а ты иди и найди господина Абэ Сирогоро, предводителя хатамото,[33] который доводится тебе молочным братом. Тебе лучше бежать под его защиту и скрыться у него.

Вот так старуха и послала своего сына во дворец Сирогоро.

Случилось так, что именно в это самое время хатамото сплотились в союз против могущественных даймё, а Абэ Сирогоро с двумя благородными господами по имени Кондо Нобориносукэ и Мидзуно Дзюродзаэмон стояли во главе этого союза. Само собой разумеется, в войско Абэ Сирогоро зачастую вербовали людей порочных, у которых не было возможности зарабатывать себе средства к существованию другим способом. Им не задавали никаких вопросов об их прошлой жизни. И уж тем более, когда к Абэ Сирогоро обратился с просьбой о предоставлении убежища сын его кормилицы, он охотно взял его под свое покровительство и дал гарантию, что отныне тому не грозит никакая опасность. Он позвал к себе начальников хатамото и представил им Матагоро, сказав:

– Этот человек – вассал Икэды Кунайсёю, который, возненавидев человека по имени Ватанабэ Юкиэ, убил его и бежал ко мне под защиту. Мать этого человека была моей кормилицей, и всеми правдами и неправдами я буду помогать ему. Следовательно, если Икэда Кунайсёю отправит ко мне гонца с требованием выдать ему моего молочного брата, надеюсь, вы все как один соберетесь с силами и поможете мне защитить его.

– Мы с удовольствием это сделаем! – отвечал Кондо Нобориносукэ. – У нас уже давно есть причина жаловаться на презрение, с которым даймё к нам относятся. Пусть только Икэда Кунайсёю потребует этого человека, и мы покажем ему всю силу и мощь хатамото.

Все остальные хатамото единодушно выразили свое согласие и решимость аплодисментами и подготовились к вооруженному сопротивлению на случай, если господин Кунайсёю отправит гонца с требованием выдать Матагоро. Так что он пребывал в доме Абэ Сирогоро как желанный гость.

Ватанабэ Кадзума с наступлением ночи понял, что его отец Юкиэ не вернулся домой, заволновался и отправился на поиски его в дом к Матагоро. К своему ужасу, обнаружив, что отец убит, бросился к его телу и заплакал. Тут в голову ему пришла мысль, что это определенно дело рук Матагоро, поэтому он в ярости бросился в дом с намерением зарубить убийцу своего отца на месте. Но Матагоро к тому времени уже скрылся, и он нашел только его мать, которая делала приготовления, чтобы последовать за сыном в дом Абэ Сирогоро. Он связал старуху и обыскал весь дом в поисках сына, но, видя, что поиски не приносят результата, увел мать и вручил ее одному из старейшин рода, одновременно выдвинув обвинение Матагоро в убийстве своего отца.

Об этом происшествии сообщили князю, тот сильно разгневался и приказал оставить старуху связанной и держать в темнице до тех пор, пока не обнаружится местонахождение ее сына. Кадзума же похоронил тело отца с большими почестями. Вдова и сирота горько оплакивали свою потерю.

Вскоре среди людей Абэ Сирогоро распространился слух, что мать Матагоро томится в темнице за преступление сына, и они сразу же принялись строить план ее освобождения, поэтому отправили гонца во дворец господина Кунайсёю, который, когда его представили советнику князя, сказал:

– Прослышали мы, что из-за убийства Юкиэ мой господин имел удовольствие заключить в темницу мать Матагоро. Наш хозяин Сирогоро держит преступника под арестом и доставит его к вам. Но ведь его мать не совершила никакого преступления, поэтому мы просим, чтобы ее освободили из узилища, так как наш хозяин, ее молочный сын, ходатайствует перед вами о том, чтобы сохранить ей жизнь. Если вы согласны, то завтра мы передадим вам убийцу за воротами дома нашего хозяина.

Советник повторил это предложение князю, и тот, довольный, что Кадзума уже на следующий день сможет отомстить за смерть своего отца, тотчас согласился, а посыльный вернулся, торжествуя по поводу удачного завершения своей миссии. На следующий день князь приказал посадить мать Матагоро в паланкин и отнести к жилищу хатамото, под ответственность вассала по имени Сасаво Данъэмон, который по прибытии к дверям дома Абэ Сирогоро сказал:

– Мне поручено сопроводить к вам мать Матагоро, а также у меня санкция в обмен получить ее сына из ваших рук.

– Мы немедленно передадим его вам, но, так как мать и сын приготовились сказать друг другу последнее прости перед вечным расставанием, мы просим вас оказать любезность и немного подождать.

С такими словами слуги Сирогоро повели старуху в дом своего господина, а Сасаво Данъэмон остался ждать за воротами. Он ждал, пока терпение его не иссякло, и отважился поторопить людей в доме.

– Мы премного благодарны, – отвечали ему, – за то, что вы были столь любезны привести нам мать, но в настоящее время сын не может с пойти с вами, поэтому вам лучше как можно скорее отправиться восвояси. Мы сожалеем, что доставили вам столько лишних хлопот.

Вот так они над ним посмеялись.

Когда Данъэмон понял, что его не только обманули, заставив отдать старуху, но и выставили на всеобщее посмешище, он разъярился и подумал было ворваться в дом и захватить Матагоро и его мать силой, но, заглянув во двор, увидел, что там полно хатамото, вооруженных мушкетами и обнаженными мечами.

Тогда, не имея желания пасть в безнадежной битве и одновременно полагая, что после такого обмана потерял лицо перед своим господином, Сасаво Данъэмон отправился к месту упокоения своих предков и взрезал себе живот на их могилах.

Князь, услышав, как обошлись с его посланником, пришел в негодование и, собрав советников, принял решение созвать вассалов и напасть на Абэ Сирогоро. Другие великие даймё, когда об этом стало широко известно, вступили в дело, решив, что хатамото нужно покарать за их оскорбительное высокомерие. Хатамото же со своей стороны собрали все силы, чтобы оказать сопротивление даймё. Вскоре Эдо охватили беспорядки, и смута в городе вызвала большое беспокойство правительства, которое собрало совет, чтобы решить, как восстановить мир и покой. Поскольку хатамото непосредственно подчинялись приказам сёгуна, подавить их не составляло труда, вопрос состоял в том, как обуздать великих даймё. Однако один из городзю,[34] по имени Мацудайра Идзу-но Ками, человек великого ума, придумал план достижения нужной цели.

В то время у сёгуна на службе был лекарь по имени Накараи Цусэн, который имел обыкновение частенько навещать дворец господина Кунайсёю и вот уже некоторое время лечил того от болезни, причинявшей сильные страдания. Идзу-но Ками тайно послал за этим лекарем и, призвав его в свои покои, завязал с ним ничего не значащий разговор, посередине которого вдруг понизил голос и сказал шепотом:

– Послушай, Цусэн. Сёгун всегда проявлял по отношению к тебе благосклонность. Сейчас правительство находится в очень стесненных обстоятельствах. Не желаешь ли ты доказать свою преданность, пожертвовав ради этого жизнью?

– О, мой господин, на протяжении нескольких поколений мои предки обрели собственность милостью сёгуна. Я всем сердцем желаю сегодня ночью отдать свою жизнь за моего господина, как и подобает преданному вассалу.

– Ну, тогда я обо всем тебе расскажу. Великие даймё и хатамото перессорились из-за этой истории с Матагоро, и, похоже, дело дойдет до серьезной потасовки. Страну охватят волнения, жестокие невзгоды обрушатся на крестьян и городских жителей, если мы не сумеем подавить мятеж. Хатамото легко приструнить, но успокоить великих даймё – задача не такая уж и простая. Если ты готов положить жизнь ради исполнения моей хитроумной задумки, в стране снова воцарится мир и покой. Но ты докажешь свою преданность ценой смерти.

– Я сослужу эту службу и готов пожертвовать своей жизнью.

– Вот мой план. Ты пользуешь господина Кунайсёю в его болезни. Завтра ты должен навестить его и положить отраву в его лекарство. Если нам удастся его умертвить, волнения стихнут. Вот о какой услуге я тебя и прошу.

Цусэн согласился исполнить поручение и на следующий день, когда отправился навестить Кунайсёю, взял с собой отравленные ядом пилюли. Половину он принял сам[35] и таким образом усыпил бдительность князя, поэтому тот проглотил оставшиеся пилюли бесстрашно. Увидев это, Цусэн поспешил прочь и по пути домой в паланкине умер от кровавой рвоты.

Господин Кунайсёю умер точно так же в сильных мучениях, и в суматохе по поводу его смерти и последующих похоронных церемоний назревающая борьба с хатамото была отложена.

Тем временем городзю Идзу-но Ками собрал трех главных хатамото и обратился к ним со следующими словами:

– Тайные заговоры и изменническое непокорное поведение, столь неприличествующее вашему положению хатамото, разгневали его величество сёгуна до такой степени, что он имел удовольствие приказать заточить вас в храме, а ваше имущество передать наследникам.

Итак, эти трое хатамото после строгих увещеваний были заточены в храме Канэйдзи, а остальные, напуганные их примером, разбрелись по миру. Что же касается великих даймё, ввиду того что после смерти господина Кунайсёю все хатамото разбрелись кто куда, у них не осталось врага, с которым можно было бы воевать, поэтому мятеж утих, и мир был восстановлен.

Так случилось, что Матагоро потерял своего покровителя, поэтому, взяв с собой мать, он ушел и устроился под покровительство человека преклонных лет по имени Сакураи Дзиюдзаэмон. Этот почтенный человек был известным учителем искусства владения копьем, обладал не малыми средствами и пользовался почетом, поэтому он принял Матагоро, наняв в качестве охраны тридцать ронинов, решительных все как один и искушенных в военном искусстве. Все вместе они сбежали в отдаленное местечко Сагара.

Все это время Ватанабэ Кадзума предавался размышлениям о смерти своего отца и придумывал, как отомстить убийце, поэтому, когда господин Кунайсёю внезапно умер, он отправился к юному князю, который стал его преемником, и получил отпуск со службы, чтобы отправиться на поиски врага своего отца. В то время старшая сестра Кадзумы вышла замуж за человека по имени Араки Матаэмон, который прославился в Японии как первый в искусстве владения мечом. Поскольку Кадзуме было всего шестнадцать лет от роду, Матаэмон, принимая во внимание их близкое родство и будучи зятем убитому, вознамерился пойти с юношей в качестве его наставника и помочь ему в поисках Матагоро, а двое слуг Матаэмона по имени Исидомэ Бусукэ и Икэдзоэ Магохати приняли решение во что бы то ни стало следовать за своим хозяином. Узнав об их намерении, тот поблагодарил их, но отказался от этого предложения, сказав, что стал на путь кровной мести и теперь постоянно рискует своей жизнью. Если же кто-то из них будет ранен при несении службы, это сильно его опечалит, поэтому он должен просить их отказаться от своего намерения. Но те отвечали:

– Господин, все эти годы мы не видели от тебя ничего, кроме доброты и покровительства, а теперь, когда ты преследуешь убийцу, мы желаем следовать за тобой, а если возникнет необходимость, сложим голову, служа тебе. Более того, мы слышали, что друзей у этого Матагоро по меньшей мере тридцать шесть человек, поэтому, как бы храбро вы ни сражались, вам будет грозить опасность от превосходящих числом врагов. Однако, если ты изволишь упорствовать в отказе взять нас с собой, нам не остается ничего другого, как сразу же взрезать себе животы.

Матаэмон и Кадзума, услышав эти слова, удивились храбрости и преданности этих людей и были тронуты до слез. И Матаэмон сказал:

– Доброта этих храбрецов ни с чем не сравнима! Хорошо, я с благодарностью принимаю ваши услуги.

Тогда двое слуг, желание которых было исполнено, с радостью последовали за своим хозяином, и все четверо отправились в путь на поиски Матагоро, о месте нахождения которого они не имели ни малейшего представления.

Тем временем Матагоро со стариком Сакураи Дзиюдзаэмоном и тридцатью его ронинами был на пути в Осаку. Путешествовали они в большой тайне. А причиной этому было то обстоятельство, что младший брат старика, Сакураи Дзинсукэ, копейщик по профессии, однажды сражался на копьях с Матаэмоном, мужем сестры Кадзумы, и потерпел позорное поражение. Поэтому-то вся компания опасалась Матаэмона и подозревала, что, поскольку он перешел на сторону Кадзумы и выступает в качестве его наставника, они могут потерпеть поражение, даже несмотря на их численное преимущество. Поэтому они продолжали свой путь с большой осторожностью, а добравшись до Осаки, спрятались от Кадзумы и Матаэмона на постоялом дворе в квартале под названием Икутама.

Кадзума и Матаэмон также добрались до Осаки и, не жалея трудов, разыскивали Матагоро. Однажды вечером перед сумерками Матаэмон прогуливался по кварталу, где остановились враги, и увидел мужчину, одетого как слуга благородного господина, который вошел в харчевню и заказал тридцать шесть порций гречневой каши. Матаэмон хорошенько рассмотрел этого человека и узнал в нем слугу Сакураи Дзиюдзаэмона. Он затаился в темном месте и услышал, как тот говорит:

– Мой господин, Сакураи Дзиюдзаэмон, намерен отправиться в Сагару завтра утром, чтобы возблагодарить богов за выздоровление от болезни, которая причиняла ему много страданий, поэтому я очень тороплюсь.

С этими словами слуга заторопился прочь, а Матаэмон, войдя в харчевню, заказал порцию риса и, пока ел, порасспросил о человеке, который только что сделал такой большой заказ гречневой каши. Хозяин харчевни рассказал, что это был слуга компании из тридцати шести господ, которые остановились в таком-то постоялом дворе. Матаэмон, разузнав о том, что его интересовало, поспешил к Кадзуме. Тот возрадовался возможности осуществить свою месть следующим утром. Тем же вечером Матаэмон отправил своих верных слуг следить за постоялым двором, чтобы узнать, в котором часу Матагоро отправится в путь. Он удостоверился у слуг постоялого двора, что отряд на рассвете уйдет в Сагару с остановкой в Исэ, чтобы посетить храм Тэрсё Дайдзин.[36]

Матаэмон сделал соответствующие приготовления и с Кадзумой и двумя слугами выступил перед рассветом. За Уэно, в провинции Ига, располагался призамковый город даймё Тодо Идзуми-но Ками, неподалеку находилось большое и пустынное болото. Именно в этом месте они и решили напасть на врага. Прибыв на место, Матаэмон пошел в придорожный чайный домик и написал губернатору призамкового города даймё прошение разрешить совершить кровную месть в окрестностях этого города, потом, обращаясь к Кадзуме, сказал:

– Когда мы столкнемся с силами Матагоро и начнем сражаться, ты вступишь в бой и отомстишь убийце своего отца. Нападай только на него и на него одного, а я позабочусь о ронинах. – Затем он обратился к своим слугам:

– Что же касается вас, держитесь поближе к Кадзуме, и, если ронины попытаются спасти Матагоро, ваша задача – воспрепятствовать им и прийти на помощь Кадзуме.

Затем, определив задачу каждого и обсудив ее в мелких подробностях, они стали поджидать приближение врага. Пока они отдыхали в чайном домике, прибыл губернатор призамкового города и, спросив Матаэмона, сказал:

– Я имею честь быть губернатором города при замке, владельцем которого является Тодо Идзуми-но Ками. Мой господин, узнав о вашем намерении убить вашего врага в окрестностях его цитадели, дает свое согласие. И в доказательство его восхищения вашей сыновней верностью и доблестью посылает вам отряд пехотинцев в сто человек, чтобы охранять место сражения. Поэтому, если хоть один из тридцати шести ронинов попробует сбежать, можете не беспокоиться – побег будет невозможен.

Когда Матаэмон и Кадзума выразили благодарность за милосердную доброту его сиятельства, губернатор откланялся и вернулся домой. Наконец вдали показалась вражеская процессия. Первыми были Сакураи Дзиюдзаэмон и его младший брат Дзинсукэ, за ними следовали Каваи Матагоро и Такэноути Гэнтан. Эти четверо, самые храбрые и выдающиеся из отряда ронинов, ехали верхом на вьючных лошадях, а остальные шли пешком, сбившись группой.

Как только они приблизились, Кадзума, сжигаемый нетерпением отомстить за своего отца, смело вышел вперед и громко прокричал:

– Здесь стою я, Кадзума, сын Юкиэ, которого ты, Матагоро, вероломно убил. Я намерен отомстить за смерть отца. Выходи и сразись со мной. И посмотрим, кто из нас двоих победит!

И прежде чем ронины пришли в себя от изумления, Матаэмон сказал:

– Я, Аракэ Матаэмон, зять Юкиэ, пришел помочь Кадзуме в деле его мести. Вы должны сразиться с нами ни за жизнь, а за смерть.

Тридцать шесть ронинов, услышав имя Матаэмона, испугались, но Сакураи Дзиюдзаэмон велел им не терять бдительности и спрыгнул с лошади. Матаэмон же, бросившись вперед с обнаженным мечом, разрубил Сакураи Дзиюдзаэмона от плеча до соска на груди, и тот упал замертво. Сакураи Дзинсукэ, увидев, что его брата убили у него на глазах, разъярился и выпустил стрелу в Матаэмона, но тот проворно на лету разрубил стрелу на две половинки. А Дзинсукэ, удивленный проявлением такой ловкости, отбросил свой лук и ринулся на Матаэмона, который с большим мечом в правой руке и малым в левой отчаянно сражался. Остальные ронины попытались отбить Дзинсукэ, и в ходе борьбы Кадзуму, который схватился с Матагоро, оттеснили от Матаэмона. Его слуги Бусукэ и Магохати, помня приказы хозяина, убили пять ронинов, которые атаковали Кадзуму, но сами были тяжело ранены. К тому времени Матаэмон, убивший семерых ронинов, дрался тем храбрее, чем сильнее его теснили, и вскоре зарубил еще троих, остальные же не осмеливались к нему приближаться. В этот момент подоспел некий Кано Тодзаэмон, вассал владельца замка призамкового города и старинный приятель Матаэмона, который, прослышав, что Матаэмон в тот день собирается отомстить за своего тестя, схватил свое копье и пустился в путь, чтобы из дружеского расположения помочь ему или выполнить обязанности секунданта, сказал:

– Матаэмон, я пришел, чтобы предложить вам помощь.

При этих словах Матаэмон обрадовался и стал сражаться с удвоенной силой. Тогда один из ронинов по имени Такэноути Гэнтан, очень храбрый человек, оставив своих товарищей бороться с Матаэмоном, бросился на выручку Матагоро, на которого наступал разгоряченный Кадзума. В попытке помешать ему пал Бусукэ, покрытый ранами. Его товарищ Магохати, увидев, что Бусукэ повержен, пришел в сильное беспокойство, ведь если с Кадзумой случится беда, что он скажет Матаэмону в свое оправдание? Поэтому, несмотря на полученные раны, он тоже вступил в бой с Такэноути Гэнтаном, и вскоре, искалеченный полученными ударами, оказался в смертельной опасности. Тут человек, подоспевший на помощь Матаэмону из призамкового города, закричал:

– Смотри, Матаэмон, твой товарищ, который сражается в Гэнтаном, в большой опасности. Иди ему на выручку и помоги Кадзуме. О других же позабочусь я!

– Большое спасибо. Поспешу к Кадзуме.

Итак, Матаэмон отправился на помощь Кадзуме, пока его друг и пехотинцы, посланные владельцем замка, сдерживали уцелевших ронинов, которые уже растратили силы в схватке с Матаэмоном и были не способны оказывать дальнейшее сопротивление. Тем временем Кадзума все еще сражался с Матагоро, и исход борьбы был сомнителен. Такэноути Гэнтана, пытавшегося спасти Матагоро, сдерживал Магохати, ослепленный кровью, ручьем лившейся из раны на лбу. Магохати думал уже, что ему пришел конец, когда подоспел Матаэмон и закричал:

– Приободрись, Магохати! Это я, Матаэмон, пришел тебе на выручку. Ты тяжело ранен, уйди с поля боя и дай себе отдых.

Магохати, который до сих пор держался только мыслью о сохранении жизни Кадзумы, рухнул без сознания от потери крови, а Матаэмон одержал верх над Гэнтаном и убил его. Но и тогда, хотя был дважды ранен, Матаэмон не обессилел, а оказался рядом с Кадзумой и сказал ему:

– Мужайся, Кадзума! Все ронины убиты, остался один Матагоро, убийца твоего отца. Бейся с ним и победи!

Ободренный этими словами, юноша удвоил силы, а Матагоро потерял мужество, дрогнул, стал отступать и пал. Так осуществилась месть Кадзумы, и его заветное желание исполнилось.

Два преданных вассала, которые отдали свои жизни за господина, были похоронены с пышными церемониями, а Кадзума отнес голову Матагоро и, как любящий сын, возложил ее на могилу своего отца.

Так заканчивается повесть о мести Кадзумы.

Боюсь, что истории, где убийства и кровопролитие составляет характерную черту, едва ли могут вызывать большую симпатию в наши мирные дни. И все-таки повествования, основанные на исторических фактах, представляют интерес для изучающих общественные явления. Повесть о мести Кадзумы связана с событиями, которые в настоящее время особенно важны. Я имею в виду феодальные распри между великими даймё и хатамото. Те, кто следят за современной историей Японии, поймут, что недавняя борьба, которая закончилась крушением власти тайкуна и отменой его института власти, была вспышкой скрытого огня, который тлел столетиями. Но репрессивные силы постепенно ослабевают, а контакт с европейскими силами принес еще более гнусный феодализм, который люди считали устаревшими. Революция, закончившаяся торжеством даймё над тайкуном, также является и торжеством вассалов над феодальными господами, и предвестницей оживления политической жизни для народа в целом. Во времена Иэясу это бремя было ненавидимым, но его нужно было нести, и так продолжалось бы до сего дня, если бы обстоятельства извне не разорвали порочного круга. Японские даймё, защищая изоляцию своей страны, являются приверженцами того самого ярма, которое они ненавидели. Странно сказать, однако до сих пор есть люди, которые, хотя и принимают новое политическое кредо, все равно восхваляют прошлое и с сожалением оглядываются на те дни, когда Япония пребывала в изоляции, не являясь частью или долей великой семьи наций.

* * *

Примечание. Хатамото — буквально означает «под флагом». Хатамото — это люди, которые, как подразумевает их название, сплачиваются вокруг штандартов сёгуна или тайкуна в военное время. Их насчитывалось восемьдесят тысяч. Когда Иэясу оставил провинцию Микава и стал сёгуном, вассалов, которым он даровал дворянство и которые получили от него земельные наделы, дающие годовой доход от десяти тысяч коку риса в год и до одной сотни коку, стали называть хатамото. В обмен на эти земельные наделы хатамото должны были в военное время поставлять контингент солдат пропорционально своему годовому доходу. За каждую тысячу коку риса нужно было предоставить пять человек. Те хатамото, чей годовой доход доходил до одной тысячи коку, должны были взамен людей платить определенную денежную сумму. В мирное время большинство должностей младших чиновников правительства тайкуна занимали хатамото, более важные чины – фудай или даймё, подчинявшиеся самому сёгуну. Семь лет назад, в подражание иноземным обычаям, была введена постоянная армия, и тогда хатамото должны были вносить свою долю людьми или деньгами, в зависимости от того, находилась страна в состоянии войны или нет. Когда в 1868 году сёгуна свергли и унизили до положения простого даймё, его годовой доход восемь миллионов коку вернули правительству, за исключением семисот тысяч коку. Теперь сословия хатамото больше не существует, и те, кто всего несколько лун назад входил в их число, по большей части разорены либо рассредоточились по стране. Будучи, возможно, самым гордым, наделенным самой большой властью и преобладающим сословием в Японии, они были ввергнуты в крайнюю нужду. Некоторые пошли в купцы, товаром для торговли которых стали их фамильные ценности, другие странствуют по стране в качестве ронинов, в то время как немногочисленному меньшинству было дозволено разделить участь семей их господ, теперешний глава которых известен как принц Токугава. Таким образом, все восемьдесят тысяч и рассредоточились по стране.

Цена одного коку риса, в которых исчисляется весь годовой доход, непостоянна. Самая низкая цена одного коку – чуть больше одного фунта стерлингов, а иногда бывает почти в три раза больше. Жалованье чиновникам выплачивалось рисом, следовательно, в стране существовало большое и влиятельное сословие, заинтересованное в том, чтобы цена на основной потребляемый пищевой продукт оставалась высокой.

Отсюда и оппозиция, с которой встречали свободную торговлю рисом, даже в голодные времена. Отсюда и часто возникающие так называемые «рисовые бунты».

Стоимость земельных наделов, которыми прежде владели великие даймё, а теперь патриотично переданные микадо, просто баснословна. Один только князь провинции Кага имел доход один миллион двести тысяч коку. Однако эти великие собственники находились, по крайней мере недавно, в стесненном положении. Им нужно было кормить многие тысячи ртов, с них взимались многочисленные налоги и пошлины, в то время как мания покупать иноземные корабли и военное снаряжение, зачастую по непомерным ценам, привела их к огромным долгам.

ИСТОРИЯ ЭДОСКОГО ОТОКОДАТЭ,

дополнение к повести о любви Гонпати и Комурасаки

Слово отокодатэ встречается в этой книге несколько раз, а поскольку не могу передать полное значение этого слова простым переводом, я должен сохранить его в тексте, объяснив нижеследующим примечанием, почерпнутым у японца, придерживающегося национальной школы.

Отокодатэ – это дружеские сообщества храбрых мужчин, связанных обязательством стоять друг за друга в счастье и в горе, вне зависимости от обстоятельств личной жизни, и не спрашивая о прошлом других. Скверный человек, однако, вступив в отокодатэ, должен был отказаться от своих дурных привычек и поступков, так как принципами отокодатэ были – обращаться с угнетателем как с врагом и помогать слабому, как отец помогает своему ребенку. Их благотворительность снискала им уважение окружающих. Главу этого сообщества назывался Отцом. Если членам отокодатэ негде было жить, то они жили вместе с Отцом и служили ему, одновременно внося небольшую плату, если же кто-то из учеников заболевал или попадал в беду, Отец заботился о них и помогал им.

Отец отокодатэ занимался набором крестьян для процессий даймё и влиятельных особ во время их путешествий в Эдо и обратно и в обмен на это получал от них рисовые пайки. Он имел на низшие классы влияния больше, даже чем чиновники, и, если крестьяне учиняли бунт или отказывались сопровождать процессию даймё в его путешествии, одного лишь слова Отца хватало, чтобы собрать столько людей, сколько требовалось. Когда правитель Токугава Иэмоти, последний сёгун, оставил Эдо и отправился в Киото, некий Симмо Тацугоро, глава отокодатэ, взял на себя подготовку его путешествия, а ведь всего лишь три-четыре года назад он был возведен в достоинство хатамото за многочисленные услуги, говорящие о его верности. После битвы при Фусими и отмены сёгуната он сопровождал последнего сёгуна в ссылку.

В старые времена, после гражданских войн в эпоху правления Иэясу, отокодатэ также были среди хатамото. Хотя в стране и царил мир, людские умы все еще были в состоянии крайнего возбуждения и не могли смириться с застоем мирной жизни, поэтому стычки и драки группировок постоянно имели место среди молодых людей самурайского сословия, и тех, кто отличался силой и удалью, считали командирами. В разных кварталах города возникали всевозможные союзы, похожие на те, что существовали в среде немецких студентов. Когда же в стране установился прочный мир, обычай образования подобных союзов в среде порядочных людей прекратил свое существование.

Теперь, говоря об отокодатэ низших сословий, мы употребляем прошедшее время, ведь, хотя они и существуют номинально, больше не имеют той власти и важности, какой обладали во времена, когда разворачиваются события, о которых мы рассказываем. Тогда они, подобно лондонским подмастерьям старых времен, играли значительную роль в обществе больших городов, и счастлив был всякий, будь то самурай или простой тёнин, кто мог назвать своим другом Отца отокодатэ.

Само же слово отокодатэ означает «мужественный или отважный человек».

* * *

Тёбэй из Бэндзуина был главой эдоского отокодатэ. Изначально ему дали имя Итаро, он был сыном ронина, проживавшего в сельской местности. Однажды, когда ему было всего десять лет от роду, он отправился с товарищем по играм купаться на реку. Мальчики во время игры поссорились, и Итаро, схватив своего противника, бросил его в воду, а тот утонул.

Тогда Итаро пришел домой и сказал своему отцу:

– Сегодня я ходил играть на реку с товарищем, но он был груб со мной, я бросил его в воду, и он утонул.

Отец, услышав его рассказ, оказался словно громом поражен, и сказал:

– Это поистине ужасно! Хоть ты и ребенок, но должен отвечать за свои поступки. Поэтому сегодня вечером ты должен тайно бежать в Эдо и поступить на службу к какому-нибудь благородному самураю. Возможно, со временем ты и сам станешь воином.

С этими словами он дал сыну двадцать унций серебра и прекрасный меч, выкованный знаменитым мечником Кунитоси из школы Рай, и отправил его из провинции как можно скорее. На следующее утро пришли родители погибшего ребенка с требованием выдать им Итаро, чтобы совершить акт возмездия, но было слишком поздно, и им не оставалось ничего иного, как похоронить своего ребенка и скорбеть о его потере.

Итаро в большой спешке проделал путь до Эдо и нашел там себе работу мальчиком на посылках в магазине, но вскоре, устав от такой жизни и горя желанием стать воином, поступил на службу к некоему хатамото по имени Сакураи Сёдзаэмон и сменил свое имя на Цунэхэй. А у Сакураи Сёдзаэмона был сын по имени Сёносукэ, юноша на семнадцатом году жизни, которому так понравился Цунэхэй, что он брал его с собой, куда бы ни шел, и обращался с ним на равных.

Сёносукэ ходил в школу боевых искусств учиться владеть мечом, и Цунэхэй обычно его сопровождал. Сильный и активный по природе, вскоре он стал неплохо владеть мечом.

Однажды, когда Сёдзаэмона не было дома, его сын Сёносукэ сказал Цунэхэю:

– Ты знаешь, как мой отец увлекается игрой в кемари – ножной мяч, должно быть, это замечательная игра.

А так как его сегодня нет дома, что, если мы с тобой сыграем?

– Это редкий вид спорта, – отвечал Цунэхэй. – Давай поторопимся и поиграем, пока хозяин не вернулся домой.

Двое юношей пошли в сад и стали учиться пинать ножной мяч, но, не обладая умением, хоть и старались изо всех сил, никак не смогли приподнять его от земли. В конце концов Сёносукэ мощным пинком послал мяч, и тот, перемахнув через стену, упал в соседний сад, принадлежавший некоему Хикосаке Дзэнпати, учителю фехтования копьем, известному сердитым и вспыльчивым нравом.

– О господи! Что нам делать?! – воскликнул Сёносукэ. – Мы лишили отца его ножного мяча. А если мы пойдем просить нашего несговорчивого соседа отдать нам мяч, нас лишь побранят и обругают, несмотря на все просьбы.

– Да ладно! – отвечал Цунэхэй. – Я пойду извинюсь за нашу неосторожность и получу ножной мяч назад.

– Но ведь тогда тебя отругают, а я этого не хочу.

– Ничего страшного. Меня мало заботят его сердитые слова.

И Цунэхэй отправился в соседний дом, чтобы попросить вернуть мяч.

Случилось так, что Дзэнпати, тот самый сердитый сосед, прогуливался в своем саду, пока юноши играли в ке-мари, и, когда он восхищался красотой своих любимых хризантем, мяч перелетел стену и угодил ему прямо в лицо. От этого Дзэнпати, не привычный ни к чему иному, кроме лести и низкопоклонничества, впал в сильную ярость, и, пока он раздумывал, как отомстит любому, кого пошлют за потерянным мячом, пришел Цунэхэй и сказал одному из слуг Дзэнпати:

– Прошу простить меня, но я вынужден признаться, что в отсутствие своего хозяина взял его ножной мяч и, попробовав поиграть с ним, неловко перебросил через вашу стену. Прошу вас простить мне мою неосторожность. Будьте добры, верните мне мяч.

Слуга вошел в дом и повторил все сказанное Дзэнпати, который довел себя до состояния крайней ярости. Он велел привести к нему Цунэхэя и сказал:

– Ну, парень, это тебя зовут Цунэхэй?

– Да, господин, к вашим услугам. Я нижайше прошу у вас прощения за свою неосторожность, но, пожалуйста, велите вернуть мне мяч.

– А я-то думал, что в этом виноват твой хозяин, Сёдзаэмон. Но видимо, это ты ударил по мячу.

– Да, господин. Поверьте, мне очень жаль, и простите за все, что я сделал. Пожалуйста, прикажите вернуть мне мяч, – попросил Цунэхэй, почтительно кланяясь.

Некоторое время Дзэнпати молчал, но наконец произнес следующее:

– Знаешь ли ты, негодяй, что твой грязный мяч попал мне прямо в лицо? Я вправе убить тебя за это на месте, но пощажу тебе жизнь. Поэтому бери мяч и проваливай!

Сказав это, он подошел к Цунэхэю, поколотил его и плюнул в лицо.

Тогда Цунэхэй, который до этого момента вел себя смиренно, горя желанием получить мяч, вскочил в гневе и сказал:

– Я принес достаточно извинений за свою неосторожность, а теперь ты оскорбил меня и побил, невоспитанный негодяй! Возьми этот мяч себе – мне он больше не нужен!

И, вынув свой кинжал, он разрезал мяч надвое, бросил его в Дзэнпати и пошел домой.

Дзэнпати, разозлившись еще больше, позвал одного из своих слуг и сказал ему:

– Этот парень Цунэхэй был слишком дерзок. Иди в соседний дом, найди Сёдзаэмона и передай ему, что я приказал тебе привести с собой Цунэхэя, чтобы я мог его убить.

Слуга отправился передавать его слова. Тем временем Цунэхэй вернулся в дом своего хозяина, и Сёносукэ, увидел его, спросил:

– Вне всяких сомнений, с тобой обошлись плохо, но получил ли ты мяч назад?

– Придя к соседу, я рассыпался в извинениях, но меня поколотили и обошлись с величайшим пренебрежением. Я сразу же убил бы этого негодяя Дзэнпати, но знаю, что если бы сделал это, находясь у вас на службе, то навлек бы неприятности на вашу семью. Ради вас я терпеливо вынес такое дурное обращение, но сейчас прошу отпустить меня, чтобы я стал ронином и мог отомстить этому человеку.

– Хорошенько подумай о том, что ты делаешь, – отвечал Сёносукэ. – В конце концов, мы потеряли всего лишь мяч. Для моего отца это пустяк, он не станет нас бранить.

Но Цунэхэй не хотел его слушать и твердо вознамерился смыть позор за нанесенную обиду. Пока они разговаривали, пришел посыльный от Дзэнпати и потребовал выдать ему Цунэхэя на том основании, что тот оскорбил его хозяина. Сёносукэ сказал, что его отца нет дома, а в его отсутствие он не может этого сделать.

Наконец Сёдзаэмон вернулся домой и, когда услышал о том, что произошло, очень опечалился, был в растерянности, не зная, как поступить. Тут от Дзэнпати пришел второй посыльный с требованием незамедлительно выдать ему Цунэхэя. Тогда Сёдзаэмон, поняв, что дело принимает серьезный оборот, позвал к себе юношу и сказал:

– Дзэнпати бессердечен и жесток, и, если ты пойдешь к нему, он наверняка тебя убьет, поэтому возьми вот эти пятьдесят рё и беги в Осаку или Киото, где сможешь благополучно осесть и начать свое дело.

– Господин, – отвечал Цунэхэй со слезами благодарности, – от всего сердца признателен вам за вашу доброту, но меня оскорбили и втоптали в грязь, и, если даже поплачусь жизнью, пытаясь отомстить за себя, я все равно отомщу Дзэнпати за то, что он сделал.

– Хорошо, тогда, раз ты жаждешь мести, иди и сражайся. И да пребудет с тобой удача! И все же многое зависит от лезвия меча, который ты носишь, а я опасаюсь, что твое оружие, вероятнее всего, жалкое, поэтому я дам тебе меч. – И с этими словами он протянул Цунэхэю свой собственный меч.

– Нет, мой господин, – отказался Цунэхэй. – У меня знаменитый меч, выкованный Кунитоси, который дал мне отец. Я никогда не показывал его вам, он хранится в моей комнате.

Когда Сёдзаэмон увидел меч, он пришел в восторг и сказал:

– Это действительно прекрасное лезвие, на такое можно положиться. Тогда бери его и веди себя в сражении благородно. Только помни: Дзэнпати очень умело владеет копьем, будь с ним очень осторожен.

Цунэхэй, поблагодарив своего хозяина за его многочисленные благодеяния, нежно распрощался, отправился к дому Дзэнпати и сказал слуге:

– Кажется, твой господин желает со мной переговорить. Будь добр, проводи меня к нему.

Слуга повел его в сад, где с копьем в руке поджидал Дзэнпати. Увидев своего врага, тот воскликнул:

– Ха! Значит, ты вернулся. Вот теперь за твою дерзость я убью тебя собственной рукой.

– Ты сам дерзок! – отвечал Цунэхэй. – Зверь, а не самурай! Давай посмотрим, кто из нас храбрее!

Пришедший в ярость Дзэнпати сделал выпад копьем в Цунэхэя, но тот, доверившись своему мечу, атаковал Дзэнпати, который, хоть и был умелым воином, не мог добиться преимущества. В конце концов Дзэнпати, потеряв самообладание, стал сражаться менее осторожно. Цунэхэй воспользовался случаем и перерубил древко его копья. Тут Дзэнпати обнажил меч, и ему на помощь пришли двое его слуг, но Цунэхэй убил одного из них и ранил Дзэнпати в лоб. Второй слуга сбежал с поля боя, испугавшись доблести юноши, а Дзэнпати был ослеплен кровью, которая ручьем текла из его раны на лбу. Тогда Цунэхэй сказал:

– Убить того, кто ничего не видит перед собой, не достойно воина. Вытри кровь с глаз, господин Дзэнпати и давай драться честно.

Дзэнпати, отерев кровь со лба, повязал носовой платок вокруг головы и снова ринулся в бой. Но в конце концов боль от раны и потеря крови отняли у него силы. Цунэхэй сначала нанес ему мечом рану в плечо, а затем лишил жизни.

Потом Цунэхэй пошел и сообщил обо всем губернатору Эдо и был взят под стражу, пока велось расследование. Но настоятель Бэндзуина, который слышал об этом происшествии, пошел и рассказал губернатору обо всех неблаговидных поступках Дзэнпати, и, испросив прощение Цунэхэю, привел его к себе и дал работу проводника по храму. Цунэхэй сменил свое имя на Тёбэй и заслужил большое уважение во всей округе как за свои таланты, так и за многочисленные добрые поступки. Если кто-то попадал в беду, он тут же помогал, несмотря ни на собственную выгоду, ни на опасность, пока люди не стали смотреть на него как на отца, и многие юноши присоединились к нему и стали его учениками. Поэтому он выстроил дом в Ханакавадо и жил там со своими учениками, из которых растил копьеносцев и пеших воинов для даймё и хатамото, беря для себя десятую часть их заработка. Но если кто-нибудь из них заболевал или попадал в беду, Тёбэй выхаживал и поддерживал его, платил за врачей и лекарства. И слава о его доброте распространилась повсюду, пока число его учеников, которые состояли на службе в каждой части города, не превысило двухсот. Что же касается Тёбэя, то чем больше он преуспевал, тем больше отдавал на благотворительность, и люди восхищались его добрым и щедрым сердцем.

Это было время, когда хатамото собирались в отряды отокодатэ,[37] которыми руководили Мидзуно Дзюродзаэмон, Кондо Нобори-но Сукэ и Абэ Сирогоро. И союзы господ благородной крови презирали союзы тёнинов, презрительно обращались с ними, пытались опозорить Тёбэя и его храбрецов, но оружие господ обратилось против них самих, и, как они ни пытались навлечь презрение на Тёбэя, лишь сами подвергались насмешкам. Поэтому с обеих сторон ненависть была велика.

Однажды Тёбэй пошел поразвлечься в чайном доме в квартале Ёсивара и увидел, что в верхней комнате, которая была украшена, словно по особому случаю, расстелено войлочное покрытие, и спросил хозяина дома, какого важного гостя он ожидает. Хозяин отвечал, что в полдень сюда пожалует господин Дзюродзаэмон, глава отокодатэ хатамото. Услышав это, Тёбэй сказал, что страстно желает встретиться с господином Дзюродзаэмоном, поэтому ляжет здесь и подождет его прихода. Хозяин был смущен и не знал, что сказать, но все-таки не осмелился перечить Тёбэю, влиятельному главе отокодатэ.

Тёбэй снял с себя одежду и улегся на войлочное покрытие. Через некоторое время прибыл господин Дзюродзаэмон и, поднявшись наверх, обнаружил обнаженного мужчину крупного телосложения, лежащего на покрытии, постеленном специально для него.

– Что здесь делает этот подлый негодяй? – гневно спросил он у хозяина чайного дома.

– Господин, это Тёбэй, глава отокодатэ, – отвечал тот, трепеща от страха.

Дзюродзаэмон тотчас заподозрил, что Тёбэй своим поступком хочет нанести ему оскорбление, поэтому уселся рядом со спящим и закурил трубку. Выкурив ее, он высыпал горячий пепел в пупок Тёбэя, но Тёбэй, терпеливо снося боль, притворялся спящим. Десять раз Дзюродзаэмон набивал свою трубку табаком и десять раз вытряхивал обжигающий пепел в пупок Тёбэя, но тот не пошевелился и не издал ни звука. Тогда Дзюродзаэмон, изумленный силой его духа, потряс Тёбэя за плечо и разбудил, приговаривая:

– Тёбэй! Тёбэй! Проснись же!

– Что случилось? – спросил Тёбэй, протирая глаза, словно просыпаясь от глубокого сна, и, увидев Дзюродзаэмона, сделал вид, что испуган, и сказал: – О господи! Я знаю, кто вы такой. Но я был очень груб с вашим сиятельством. Я выпил слишком много и заснул, прошу вас простить меня.

– Твое имя Тёбэй?

– Да, господин, к вашим услугам. Я бедный тёнин и не знаю хороших манер. Я был груб, но прошу у вас извинения за свое дурное воспитание.

– Нет-нет, мы все наслышаны о репутации Тёбэя из Бэндзуина, и мне просто посчастливилось встретиться здесь с тобой сегодня. Давай будем друзьями.

– Для скромного тёнина великая честь встретиться с титулованной особой лицом к лицу.

Пока они разговаривали, прислужница принесла рыбу и вино, и Дзюродзаэмон уговорил Тёбэя разделить с ним трапезу и, думая вызвать у Тёбэя раздражение, предложил ему большую чарку с вином,[38] которую, однако, тот выпил не поморщившись, а потом вернул своему сотрапезнику, который был не способен переносить даже винный запах. Тогда Дзюродзаэмон замыслил другое средство, чтобы досадить Тёбэю, и, надеясь напугать его, сказал:

– Вот, Тёбэй, позволь мне предложить тебе рыбу. —

И с этими словами он обнажил свой меч и подцепив кон чиком меча пирожок с рыбной начинкой, пододвинул его ко рту тёнина.

Любой человек побоялся бы принять угощение, поданное столь грубо, но Тёбэй просто-напросто открыл рот и, сняв пирожок с острия меча, съел его не моргнув глазом. Пока Дзюродзаэмон изумлялся в душе, что этого человека нельзя ни испугать, ни смутить, Тёбэй сказал ему:

– Эта встреча с вашим сиятельством была для меня счастливой случайностью, и я осмелюсь просить вас принять от меня какой-нибудь скромный дар в память этого.[39] Нет ли чего, что вашему сиятельству особенно нравится?

– Мне очень нравится холодная лапша.

– Тогда я буду иметь честь заказать немного лапши для вашего сиятельства.

С этими словами Тёбэй спустился вниз и, подозвав одного из своих учеников по имени Токэн Гомбэй,[40] который дожидался его, дал ему сотню рё и велел собрать всю холодную лапшу, какую только можно найти в соседних харчевнях, и сложить ее горой перед чайным домом. Итак, Гомбэй отправился домой и, собрав учеников Тёбэя, разослал их во всех направлениях скупать лапшу. Дзюродзаэмон же все это время думал о том удовольствии, какое он получит, посмеясь над Тёбэем, когда тот преподнесет ему такой жалкий и ничтожный подарок. Но когда вокруг чайного дома постепенно стали появляться целые горы лапши, он понял, что не сможет поставить Тёбэя в глупое положение, и, расстроенный, отправился домой.

Уже говорилось, как Тёбэй подружился и помог Сираи Гонпати.[41] Мы еще встретимся с ним в этой повести.

В это время в провинции Ямато жил-был некий даймё по имени Хонда Дайнайки, который в один прекрасный день, когда находился в окружении нескольких своих вассалов, показал им меч и велел им посмотреть на него и сказать, какой мечник изготовил лезвие этого меча.

– Думаю, это наверняка меч работы Масамунэ, – сказал некий Фува Бэндзаэмон.

– Нет, – сказал Нагойя Сандза, внимательно осмотрев оружие, – это наверняка работа Мурамасы.[42]

Третий самурай по имени Такаги Уманодзё заявил, что это работа Сидзу Какэндзи. А так как они не могли договориться, ибо каждый придерживался собственного мнения, их хозяин послал за знаменитым знатоком оружия, чтобы разрешить этот вопрос. И оказалось, что меч действительно был подлинным Мурамасой, как и говорил Сандза. Тот остался доволен таким заключением, но двое других отправились восвояси в довольно удрученном виде. Уманодзё, хотя и проиграл в споре, не питал ни злого умысла, ни враждебности в душе, Бэндзаэмон же, который был тщеславен, раздуваемый сознанием собственной значимости, затаил злобу на Сандзу и стал поджидать случая опозорить его. И вот однажды Бэндзаэмон, жаждущий отомстить Сандзе, отправился к князю и сказал:

– Вашему сиятельству следует увидеть, как Сандза владеет оружием, его умение обращаться с мечом выше всякой похвалы. Я знаю, мне с ним не сравниться, но все-таки, если вашему сиятельству будет угодно, я попробую вступить с ним в схватку.

И князь, который был еще подростком, решив позабавить себя редким зрелищем, тотчас же послал за Сандзой и выказал желание, чтобы тот сразился с Бэндзаэмоном в учебном бою. Вооруженные деревянными мечами, они вдвоем вышли в сад и встали лицом друг к другу.

Тогда Бэндзаэмон гордился своим умением и думал, что ему нет равных во владении мечом, поэтому ожидал одержать легкую победу над Сандзой и тем самым полностью компенсировать то унижение, которое испытал в споре о мече. Однако он недооценил умение Сандзы, который, увидев, что противник жестоко атакует его, всерьез, быстрым ударом так резко задел Бэндзаэмона по кисти руки, что тот выронил меч, и, не дав ему поднять оружие, нанес следующий удар в плечо, отчего тот упал и стал кататься в пыли. В присутствии всех офицеров Сандзу похвалили за умение владеть мечом, а Бэндзаэмон, испытывая муки стыда, убежал домой и спрятался.

После этого случая Сандза поднялся высоко в глазах своего господина, а Бэндзаэмон, который теперь завидовал ему еще больше, сказался больным и сидел дома, изобретая планы погубить Сандзу.

И вот случилось так, что князь, желая оправить меч Мурамасы, послал за Сандзой и вверил меч его заботам, приказав нанять для работы самых умелых мастеров в изготовлении ножен и узоров на рукоятках. А Сандза, получив меч, принес его домой и старательно спрятал. Бэндзаэмон, прослышав об этом, возрадовался, так как увидел возможность отомстить Сандзе. Он твердо решил, если подвернется случай, убить Сандзу, но в любом случае украсть меч, который князь вверил его заботам, прекрасно зная, что, если у Сандзы не окажется меча, ему и его семье грозит погибель. Будучи одиноким человеком и не имея ни жены, ни детей, Бэндзаэмон продал свою мебель и, превратив подходящую собственность в деньги, приготовился бежать из провинции. Когда его приготовления были закончены, он в полночь отправился к дому Сандзы, чтобы попробовать тайком проникнуть туда, но все двери и ставни были осмотрительно заперты изнутри, не было ни одной подходящей щели, которая помогла бы проникнуть в жилище. Кругом было тихо, люди в доме наверняка спали крепким сном, поэтому он вскарабкался на второй этаж, ухитрился отпереть окно и проник в дом. Крадучись, словно кошка, он пробрался по лестнице и, заглянув в одну из комнат, увидел Сандзу и его жену, которые спали на татами со своим сыном Косандзой, тринадцатилетним мальчиком, который, завернувшись в одеяло, спал между ними. Фитиль в ночнике догорал, и освещение было скудным, но Бэндзаэмон, всмотревшись в сумерки, сумел разглядеть знаменитый меч князя работы Мурамасы, лежащий на полке для мечей в токонома. Злоумышленник тихонько прокрался к мечу, осторожно взял его и засунул себе за пояс. Пробираясь мимо Сандзы, он перешагнул его и, взмахнув мечом, направил удар ему в горло, но от волнения его рука дрогнула, и Бэндзаэмон промахнулся, только оцарапав Сандзу. Тот, проснувшись внезапно, как от толчка, попытался вскочить на ноги, но почувствовал, что его держит человек, стоящий над ним. Сандза схватил своего врага и поборол бы его, но тут Бэндзаэмон, отскочив назад, пнул ногой ночник и, распахнув ставни настежь, выпрыгнул в сад. Схватив свой меч, Сандза устремился за ним, а его жена зажгла фонарь и, вооружившись алебардой нагината,[43] вышла из дома вместе со своим сыном Косандзой, несшим обнаженный кинжал, чтобы помочь мужу. Бэндзаэмон, который прятался в тени большой сосны, увидев фонарь и опасаясь, что его найдут, схватил камень, швырнул его на свет и, случайно попав в фонарь, погасил его, а затем перелез незамеченным через ограду и исчез в темноте. После того как Сандза безрезультатно обыскал весь сад, он вернулся в комнату и осмотрел рану, которая оказалась довольно незначительной, затем стал проверять, не унес ли вор чего-нибудь. И когда его взгляд упал на место, где лежал меч работы Мурамасы, он увидел, что меча там больше не было. Сандза искал его повсюду, но найти не мог. Драгоценное лезвие, которое ему доверил князь, было украдено, и вина определенно падет на него. Переполненные печалью и стыдом от потери, Сандза, его жена и сын пребывали в большом волнении до самого утра, когда Сандза сообщил о случившемся одному из советников князя и, уединившись, стал ждать решения господина.

Вскоре стало известно, что вором был Бэндзаэмон, который сбежал из провинции. Советники доложили об этом князю, который, хотя и выразил свое презрение в отношении подлого поступка Бэндзаэмона, не мог простить вину Сандзы, полагая, что тому следовало принять более строгие меры предосторожности, чтобы обеспечить сохранность меча, который ему доверили. Было принято решение освободить Сандзу от должности, конфисковать его имущество при условии, что, если он сумеет отыскать Бэндзаэмона и вернуть украденное лезвие меча Мурамасы, его восстановят в прежних правах и вернут имущество. Сандза, который с самого начала понял, что наказание его будет суровым, безропотно принял такой указ, поручил свою жену и сына заботе родственников и стал готовиться к отбытию из провинции как ронин в поисках Бэндзаэмона.

Однако перед тем, как пуститься в путь, он подумал, что ему следует сходить к своему брату, офицеру Такаги Уманодзё, и посоветоваться с ним относительно того, как действовать, чтобы достичь своей цели. Но Уманодзё, грубый по натуре, встретил его враждебно и сказал:

– Верно, Бэндзаэмон – подлый трус, но ведь это из-за твоей небрежности князь лишился своего меча. Бесполезно было приходить ко мне за помощью. Ты обязательно должен получить меч обратно, и как можно быстрее.

– Ага, вижу, ты тоже мне завидуешь, потому что только я оказался прав в споре о том, работы какого мастера был меч, – отвечал Сандза. – Ты сам ничем не лучше Бэндзаэмона!

В сердце Сандзы закралась обида на брата, и он ушел из дома, приняв решение сначала убить Уманодзё, а уж потом выследить Бэндзаэмона. Притворившись, что отправился в путь, Сандза укрылся в харчевне и стал поджидать удобного случая, чтобы напасть на Уманодзё.

Однажды Уманодзё, который очень любил рыбачить, отправился со своим сыном Уманосукэ, шестнадцатилетним юношей, на берег моря. Они получали удовольствие от рыбалки, когда совершенно неожиданно заметили какого-то самурая, бегущего к ним. Через некоторое время тот приблизился, и отец с сыном узнали Сандзу. Уманодзё, подумав, что Сандза вернулся, чтобы обговорить какое-то важное дело, оставил свою удочку и пошел ему навстречу. Тогда Сандза выкрикнул:

– Ну, господин Уманодзё, обнажи свой меч и защищайся. Что?! Разве ты не хотел заодно с Бэндзаэмоном излить на меня свое презрение? Подходи, подходи ближе! Это ты воодушевил своего сообщника и ответишь за подлый проступок. Бесполезно изображать невинность, удивление на твоем лице не спасет тебя. Защищайся, трус и предатель! – С такими словами Сандза размахивал своим обнаженным мечом.

– Нет, господин Сандза, – отвечал Уманодзё, желая кротким ответом отвратить от себя его гнев, – я к этому непричастен. Не трать свою доблесть на такое пустяковое дело.

– Лжец и мошенник! – горячился Сандза. – Не думай, что можешь обмануть меня. Я знаю, у тебя сердце предателя!

И, бросившись на Уманодзё, он нанес ему рану на лбу так, что тот упал в агонии на песок.

Тем временем Уманосукэ, который рыбачил в некотором удалении от отца, бросился ему на помощь и, увидев, что тот в опасности, бросил камнем в Сандзу в надежде отвлечь его внимание, но до того, как юноша подошел, Сандза нанес смертельный удар, и Уманодзё пал замертво на берегу.

– Остановитесь, господин Сандза, убийца моего отца! – закричал Уманосукэ, обнажая свой меч. – Остановитесь и сразитесь со мной, чтобы я мог отомстить за смерть отца!

– То, что ты захотел убить врага своего отца, – произнес в ответ Сандза, – это правильно и пристойно. И хотя я был прав в ссоре с твоим отцом и убил его, как и следует самураю, все равно рад расплатиться с тобой здесь своей жизнью. Но мне моя жизнь дорога ради одной цели – наказать Бэндзаэмона и вернуть украденный меч. Когда я верну этот меч князю, тогда предоставлю тебе возможность отомстить, и ты сможешь убить меня. Слово воина верно, но, чтобы убедить тебя в том, что выполню свое обещание, я отдам тебе в заложники свою жену и сына. Прошу тебя, опусти свою карающую руку до тех пор, пока мое желание не будет исполнено.

Уманосукэ, который был храбрым и честным юношей, столь же известный в своем клане добротой сердца, как и умением владеть оружием, услышав смиренную просьбу Сандзы, смягчился и сказал:

– Я согласен ждать и возьму в заложники твою жену и сына до твоего возвращения.

– Покорно тебя благодарю, – отвечал Сандза. – Когда я покараю Бэндзаэмона, вернусь, чтобы ты осуществил свою месть.

Итак, Сандза отправился своей дорогой в Эдо на поиски Бэндзаэмона, а Уманосукэ остался горевать на могиле отца.

А Бэндзаэмон, когда добрался до Эдо, оказался без друзей и без средств к существованию, но случайно услышал молву о Тёбэе из Бэндзуина, главе отокодатэ, к которому и обратился за помощью. И, вступив в братство, зарабатывал себе на жизнь уроками боевых искусств. Некоторое время он усердно работал и даже заслужил себе хорошую репутацию, когда в город пришел Сандза и принялся его разыскивать. Но шли дни и месяцы, и после года бесплодных поисков Сандза, потратив все свои деньги и не найдя ключа к местонахождению своего врага, оказался в очень стесненных обстоятельствах и был вынужден изворачиваться, занявшись предсказаниями судьбы. Хоть он постоянно трудился, ему было трудно заработать себе на каждодневную еду, и, несмотря на все старания, его месть казалась столь же далекой, как и прежде. Но тут ему пришла в голову мысль, что квартал Ёси-вара был одним из самых шумных мест в городе, и, если он затаится там, рано или поздно наверняка наткнется на Бэндзаэмона. Поэтому он купил себе шляпу каса из плетеного бамбука, которая полностью закрывала лицо, и затаился в квартале Ёсивара.

Однажды Бэндзаэмон и двое учеников Тёбэя, Токэн Гомбэй и Сиробэй, который за свой необузданный нрав имел прозвище Отвязанный Жеребчик, развлекались и пили вино на верхнем этаже одного чайного дома в Ёси-варе. Токэн Гомбэй, случайно выглянув из окна на улицу, увидел проходящего мимо самурая, одетого в поношенную старую одежду, которая контрастировала с его гордой и высокомерной осанкой.

– Посмотрите сюда! – сказал Гомбэй, привлекая внимание окружающих. – Посмотрите на этого самурая. Хоть грязна и изношена его одежда, но как легко увидеть, что он благородного происхождения! Мы же, тёнины, даже если и разоденемся в прекрасные одежды, не сможем выглядеть так, как он.

– Да! – согласился Сиробэй. – Хотелось бы мне с ним подружиться и пригласить его выпить с нами чарку вина. Однако нам, тёнинам, не приличествует выходить и приглашать человека его положения.

– Мы легко можем преодолеть эту трудность, – сказал Бэндзаэмон. – Так как я сам самурай, не будет ничего неуместного в том, что я пойду и перекинусь с ним парой слов и приведу его сюда.

Двое его товарищей радостно приняли это предложение. Бэндзаэмон сбежал по лестнице вниз, подошел к странному самураю, поприветствовал его и сказал:

– Прошу вас, помедлите минутку, господин самурай. Меня зову Фува Бэндзаэмон, к вашим услугам. Я – ронин и, судя по вашему виду, вы тоже. Надеюсь, вы не сочтете за грубость, если я осмелюсь попросить вас оказать нам честь своей дружбой и зайти в этот чайный дом выпить чарку вина со мной и моими друзьями.

Странный самурай, который был не кем иным, как Сандзой, поглядел на говорящего через отверстия в своей глубокой бамбуковой шляпе и, узнав своего врага Бэндзаэмона, обнажил голову и сурово произнес:

– Разве ты забыл мое лицо, Бэндзаэмон?

Какое-то мгновение Бэндзаэмон был ошеломлен, но, быстро оправившись, ответил:

– О! Господин Сандза, вы можете сердиться на меня, но с тех пор, как украл меч Мурамасы и сбежал в Эдо, я не знал ни минуты покоя. Меня мучили угрызения совести за мое преступление. Я не стану противиться вашей мести – делайте со мной все, что хотите. Возьмите мою жизнь, и пусть этим закончится наша ссора.

– Нет, убить человека, который раскаивается в своих грехах, – отвечал Сандза, – низкий и неблагородный поступок. Когда ты украл у меня меч Мурамасы, который доверил моим заботам мой господин, я был опозорен и разорен. Отдай мне этот меч, чтобы я мог положить его перед своим господином, и я пощажу твою жизнь. Я не стремлюсь убивать людей, когда в этом нет необходимости.

– Господин Сандза, я благодарен вам за милосердие. У меня нет меча при себе, но, если вы пойдете вон в тот чайный дом и подождете немного, я принесу меч и передам в ваши руки.

Сандза согласился на это предложение, и они вдвоем вошли в чайный дом, где их поджидали два товарища Бэндзаэмона. Но Бэндзаэмон, стыдясь своего дурного поступка, все еще делал вид, что Сандза ему незнаком, и представил его такими словами:

– Проходите, господин самурай. Поскольку мы имеем честь пребывать в вашей компании, позвольте мне предложить вам чарку вина.

Бэндзаэмон и двое его приятелей подносили Сандзе чарку с вином так часто, что винные пары постепенно одурманили ему голову, и он заснул. Двое тёнинов, увидев это, отправились прогуляться, а Бэндзаэмон, оставшись наедине со спящим, задумался, замышляя недоброе против Сандзы. Внезапно ему в голову пришла одна мысль. Бесшумно схватив меч Сандзы, который тот отложил в сторону, входя в комнату, он тихонько прокрался с ним вниз по лестнице, отнес меч на задний двор и принялся колотить и затуплять острие меча камнем. Превратив меч в бесполезную железку, он снова вложил его в ножны и, вбежав вверх по лестнице, вернул на прежнее место, не потревожив Сандзу, который, не подозревая предательства, спал под влиянием винных паров. Наконец он проснулся и, застыдившись того, что так сильно опьянел, сказал Бэндзаэмону:

– Бэндзаэмон, мы слишком долго медлим. Отдай мне меч Мурамасы, и я пойду.

– Конечно, – отвечал тот с издевкой, – я всей душой стремлюсь вернуть его тебе, но, к несчастью, пребывая в бедности, я был вынужден отдать его в залог за пятьдесят унций серебра. Если у тебя есть при себе такие деньги, отдай их мне, а я верну тебе меч.

– Негодяй! – воскликнул Сандза, поняв, что Бэндзаэмон пытается одурачить его. – Разве я не достаточно натерпелся от тебя подлых уловок? И если не смогу получить назад меч, то вместо него положу твою голову у ног моего господина. Ну же! – добавил он, нетерпеливо притоптывая ногой. – Защищайся!

– Я готов, но не здесь, не в чайном доме. Пойдем к холму и сразимся там.

– Согласен! Не стоит навлекать неприятности на хозяина. Пойдем к холму Ёсивары.

Итак, они отправились к холму и, обнажив мечи, стали яростно сражаться. По Ёсиваре быстро распространилась весть о поединке на холме. Люди стекались посмотреть на это зрелище, и среди них были Токэн Гомбэй и Сиробэй, товарищи Бэндзаэмона. Увидев, что участники поединка – их товарищ и незнакомый самурай, они попытались вмешаться и прекратить схватку, но, сдерживаемые плотной толпой, остались зрителями. Двое отчаянно сражались, каждым двигала лютая ярость к противнику, но Сандза, который владел мечом гораздо лучше, снова и снова наносил удары, которые должны были повергнуть Бэндзаэмона наземь, но даже крови не было видно. Санд-за, удивленный этим, собрал все силы и сражался так умело, что наблюдавшие аплодировали ему, а Бэндзаэмон, хотя и знал, что лезвие меча его противника затуплено, испытал такой ужас, что споткнулся и упал. Сандза, будучи храбрым воином, презрел удар по упавшему врагу и дал ему возможность встать и защищаться снова. Они снова сошлись, и теперь Сандза, который с самого начала имел преимущество, поскользнулся и упал. Бэндзаэмон же, позабыв о проявленном по отношению к нему милосердии, набросился на противника с кровожадной радостью в глазах и ударил его мечом в бок, пока тот лежал на земле. Сандза потерял сознание и не мог поднять руку, чтобы спасти себе жизнь, и его малодушный враг собирался уже нанести очередной удар, когда все окружающие стали стыдить его за такую его подлость. Тогда Гомбэй и Сиробэй возвысили свои голоса:

– Держись, трус! Разве ты забыл, что тебе пощадили жизнь всего какую-то минуту назад? Ты – зверь, а не самурай! До сих пор мы были тебе товарищами, но теперь считай нас мстителями за этого храброго человека.

С этими словами оба они обнажили кинжалы, а зеваки расступились, когда они бросились на Бэндзаэмона, а тот, объятый ужасом от их свирепого вида и слов, сбежал с поля брани, не нанеся смертельного удара Сандзе. Они попытались было преследовать его, но он успел скрыться, поэтому Гомбэй и Сиробэй вернулись, чтобы помочь раненому. Когда тот пришел в себя вследствие их верного лечения, они заговорили с ним, спросили у него, из какой он провинции, предложили написать его друзьям о том, что с ним произошло. Сандза голосом, слабым от боли и потери крови, назвал им свое имя и поведал историю об украденном мече и о своей старой вражде с Бэндзаэмоном.

– Теперь, когда я дрался, – сказал он, – я неоднократно наносил удары мечом Бэндзаэмону, и без всякого результата. Как такое могло случиться?

Тогда они осмотрели меч, который выпал у него из руки и лежал рядом, и увидели, что острие сломано, а лезвие затуплено. Еще больше вознегодовали они от такой подлости Бэндзаэмона и удвоили свою доброту по отношению к Сандзе, но, несмотря на их усилия, он слабел все сильнее и сильнее до тех пор, пока не издал последнего вздоха. Они похоронили Сандзу с почестями в близлежащем храме и послали его жене и сыну письмо с описанием того, как он умер.

И вот, когда жена Сандзы, с нетерпением ожидавшая возвращения мужа, вскрыла письмо и узнала о жестоких подробностях его смерти, ее сын Косандза, которому уже исполнилось четырнадцать лет, сказал матери:

– Успокойся, мама. Я отправлюсь в Эдо, разыщу этого Бэндзаэмона, убийцу моего отца, и смогу отомстить за его смерть. Приготовь мне все, что понадобится для путешествия.

И пока они совещались о том, каким образом осуществится эта месть, к ним в дом пришел Уманосукэ, сын врага их отца. Но он пришел без каких бы то ни было враждебных намерений. Верно, Сандза убил отца Уманосукэ, но вдова и сирота были невиновны, и он не имел по отношению к ним дурных намерений, наоборот, он понимал, что Бэндзаэмон стал их общим врагом. Именно он своими дурными делами навлек на всех беды, а теперь, убив Сандзу, он лишил Уманосукэ его права отомстить. В таком настроении он обратился к Косандзе:

– Косандза, слышал я, что твой отец жестоко убит Бэндзаэмоном в Эдо. Я знаю, что ты будешь мстить за смерть отца, как и положено сыну и воину. И если ты примешь мои скромные услуги, я стану твоим союзником и буду помогать тебе изо всех сил. Бэндзаэмон враг мне, как и тебе.

– Нет, Уманосукэ, хотя я и благодарен тебе от всего сердца, но не могу принять от тебя такого одолжения. Мой отец Сандза убил твоего благородного отца, и то, что ты принял это несчастье, – более чем великодушно, но я не могу позволить, чтобы ты рисковал жизнью из-за меня.

– Послушай, – обратился к нему Уманосукэ, улыбнувшись, – и тебе не покажется столь странным то, что я предлагаю тебе свою помощь. В прошлом году, когда мой отец лежал, истекая кровью, на берегу, твой отец договорился со мной, что вернется, чтобы я смог отомстить, как только он вернет украденный меч. Бэндзаэмон же, убив его на холме, лишил меня этого. Кому теперь я буду мстить за смерть своего отца, как не ему, и причиной этого действительно его подлость? Поэтому я намерен идти с тобой в Эдо. И мы не вернемся домой, пока смерти наших отцов не будут полностью отмщены.

Косандза, услышав столь великодушную речь, не мог скрыть восхищения, а вдова распростерлась у ног Уманосукэ и проливала слезы благодарности.

Оба юноши, придя к согласию стоять друг за друга, сделали все необходимые приготовления к путешествию и получили у своего князя разрешение отправиться на поиски предателя Бэндзаэмона. Они добрались до Эдо без малейших приключений и, поселившись на дешевом постоялом дворе, принялись вести расспросы, но, хотя и искали повсюду, им так и не удалось ничего узнать о своем враге. Когда таким образом миновало три луны, Косандза впал в отчаяние от их повторяющихся неудач, но Уманосукэ поддерживал и утешал его, настаивая на новых попытках. Однако вскоре их постигла большая беда: Косандза заболел офтальмией. Ни заботливый уход друга, ни лекарства, прописанные ему лекарями, на которых Уманосукэ потратил все их деньги, не помогли заболевшему юноше, который вскоре совсем ослеп. Не имея ни друзей, ни денег, юноши – один, лишенный зрения, стал только обузой для другого – оказались брошенными на произвол судьбы. Тогда Уманосукэ, дойдя до крайней степени истощения, был вынужден вести Косандзу в Асакусу, чтобы тот просил милостыню, сидя на обочине дороги, пока он сам, странствуя поблизости, собирал все, что давали ему из милосердия те, кто видел его жалкое положение. Но, несмотря на все это, он не терял из виду цели своей мести и почти благодарил случай, который сделал его нищим, за возможность отыскивать непривычные и тайные притоны бродячей жизни, в которые при более благоприятных обстоятельствах он никогда бы ни проник. Поэтому он ходил по городу, опираясь на крепкий посох, куда спрятал свой меч, терпеливо поджидая, когда судьба сведет его лицом к лицу с Бэндзаэмоном.

Теперь, после того как убил Сандзу на холме Ёсивары, Бэндзаэмон не осмеливался показаться в доме Тёбэя, Отца отокодатэ, поскольку знал, что двое его бывших товарищей, Токэн Гомбэй и Сиробэй, не только распустили бы недобрый слух о нем, но даже убили бы его, попадись он к ним в руки, – так велико было их негодование по поводу его малодушного поведения. Поэтому он вступил в труппу бродячих шутов хокэн и зарабатывал себе на пропитание, показывая приемы искусства владения мечом и продажей порошка для чернения зубов в Окуяме, что в Асакусе.[44]

Однажды, направляясь в Асакусу, чтобы заняться своим ремеслом, Бэндзаэмон случайно заметил слепого попрошайку, в котором, хотя внешний вид юноши изменился из-за нищеты, узнал сына своего врага. Он верно рассудил, что, несмотря на явно беспомощное положение юноши, это открытие не сулит ему ничего хорошего, поэтому, взобравшись на верхний этаж близлежащего чайного дома, стал наблюдать, кто придет на помощь Косандзе. Не долго ему пришлось ждать – он сразу увидел второго нищего, который подошел к слепому юноше и стал ласково говорить тому слова ободрения, а приглядевшись внимательнее, он понял, что это был Уманосукэ. Обнаружив таким образом, кто идет по его следу, Бэндзаэмон стал думать, как ему лучше убить двух нищих, поэтому он затаился и проследил их до бедной лачуги, где они проживали. И однажды вечером, зная наверняка, что Уманосукэ нет дома, он пробрался в лачугу. Слепой Косандза подумал, что пришел Уманосукэ, и вскочил, чтобы поприветствовать его, но Бэндзаэмон в своей жестокости, которую не мог тронуть даже жалкий вид юноши, нанес смертельный удар Косандзе, когда тот беспомощно протягивал руки к своему другу.

Дело еще не было кончено, когда вернулся Уманосукэ. Услышав какую-то возню в лачуге, он обнажил меч, спрятанный в посохе, и бросился внутрь, но Бэндзаэмон, воспользовавшись темнотой, ускользнул от него. Уманосукэ быстро побежал за ним, но, когда был готов вот-вот схватить Бэндзаэмона, тот, сделав выпад назад, ранил мечом Уманосукэ в бедро так, что тот споткнулся и упал, а убийца, скорый на ногу, благополучно скрылся. Раненый юноша пытался снова преследовать его, но был вынужден прекратить погоню из-за болезненности своей раны. Вернувшись домой, он обнаружил своего слепого товарища лежащим мертвым в луже крови. Проклиная свою несчастную судьбу, он позвал нищих из общины, к которой принадлежал, и они совместными усилиями похоронили Косандзу, а сам Уманосукэ, будучи слишком бедным, чтобы воспользоваться помощью хирурга или купить лекарства для исцеления своей раны, стал калекой.

Именно в это время Сираи Гонпати, который жил под покровительством Тёбэя, Отца отокодатэ, влюбился в Комурасаки, прекрасную куртизанку, которая проживала под вывеской «Побережье Трех Морей» в Ёсиваре. Он давно исчерпал свой скудный денежный запас, и теперь у него вошло в привычку подпитывать свой кошелек убийствами и грабежами, чтобы иметь средства вести необузданную и расточительную жизнь. Однажды ночью, когда он вышел, чтобы промышлять своими темными делишками, его товарищи, которые давно подозревали, что он затевает недоброе, послали Сэйбэя следить за ним. Гонпати, вовсе не подозревая, что за ним мог кто-то следить, лениво прохаживался по улицам, пока не встретился с одним тёнином, которого зарезал и ограбил, но добыча оказалась небольшой, поэтому он стал выжидать второго удобного случая. Увидев вдалеке движущийся свет, он спрятался в тени большой бочки для сбора дождевой воды, пока человек, несший фонарь, не подойдет поближе. Когда человек приблизился, Гонпати увидел, что тот одет как странник и носит длинный меч, поэтому он выскочил из своего укрытия и напал на него, пытаясь убить, но странник проворно отскочил в сторону и оказался достойным соперником, поскольку обнажил свой меч и стал решительно бороться за свою жизнь. Однако он не мог быть ровней такому умелому воину, как Гонпати, который после жестокой борьбы убил его и унес его кошелек, содержимое которого исчислялось двумя сотнями рё. Обрадованный такой богатой добычей, Гонпати направился в Ёсивару, когда к нему подошел Сэйбэй, который видел оба убийства, пришел от этого в ужас и стал укорять его за такие злые выходки. Но Гонпати был столь красноречив и столь любим своими товарищами, что легко убедил Сэйбэя замять это дело и пойти с ним вместе в Ёсивару, чтобы немного развлечься. По пути в разговоре Сэйбэй заметил Гонпати:

– Я на днях купил новый меч, но у меня еще не было случая его опробовать. У тебя такой большой опыт, что ты наверняка хорошо разбираешься в мечах. Прошу, посмотри на этот меч и скажи, годится ли он хоть на что-либо.

– Что ж, мы скоро увидим, из какого металла он сделан, – отвечал Гонпати, – мы опробуем его на первом же попавшемся нам на пути нищем.

Сначала Сэйбэй пришел в ужас от столь жестокого предложения, но постепенно поддался уговорам своего товарища, и по пути в Ёсивару они заметили калеку нищего, спящего на берегу за пределами Ёсивары. Звук их шагов разбудил попрошайку. Увидев, что на него указывают самурай и тёнин, тот подумал, что это их совещание не сулит ему ничего хорошего. Поэтому он сделал вид, что все еще спит, но внимательно наблюдал за ними, и, когда Сэйбэй подошел к нему и взмахнул мечом, нищий, увернувшись от удара, схватил Сэйбэя за руку и отбросил прямо в сточную канаву. Гонпати, видя конфуз своего товарища, напал на нищего, который, вытащив меч из своего посоха, делал такие молниеносные выпады, что Гонпати не мог одолеть его. И хотя Сэйбэй выбрался-таки из сточной канавы и пришел Гонпати на помощь, нищий, нисколько не испугавшись, отражал его удары так ловко и фехтовал так метко, что ранил Сэйбэя в висок и плечо. Тогда Гонпати, подумав, что он не ссорился с этим нищим и что ему лучше позаботиться о ранах Сэйбэя, чем продолжать этот бессмысленный бой, потащил Сэйбэя прочь, оставив в покое нищего, который слишком сильно хромал, чтобы броситься за ними в погоню. Осмотрев раны Сэйбэя, он обнаружил, что они столь серьезные, что им следует отказаться от своих ночных шалостей и отправиться домой. Они вернулись в дом Тёбэя, Отца отокодатэ, и Сэйбэй, испугавшись показаться с нанесенными мечом ранами, сделал вид, что заболел, и лег спать. На следующее утро Тёбэю понадобились услуги Сэйбэя как подмастерья, и он послал за ним. Ему сообщили, что Сэйбэй болен, поэтому он пошел в комнату, где лежал больной, и, к собственному изумлению, увидел порез у него на виске. Сначала раненый отказывался отвечать на расспросы относительно того, как он получил эту рану, но в конце концов под давлением Тёбэя рассказал все о том, что произошло предыдущей ночью. Тёбэй, услышав этот рассказ, догадался, что доблестный нищий, должно быть, переодетый благородный самурай, который, желая отомстить за причиненное зло, выжидал, когда встретит своего врага. Желая оказать помощь столь храброму чело веку, тем же вечером он с двумя своими преданными учениками, Токэном Гомбэем и Сиробэем, Отвязанным Жеребчиком, отправился на берег за пределами Ёсивары на поиски этого нищего. Тот, ничуть не напуганный событиями прошедшей ночи, оставался на своем прежнем месте и, как обычно, лежал на берегу, когда Тёбэй подошел к нему и сказал:

– Господин, я – Тёбэй, глава отокодатэ, к вашим услугам. Я с глубоким сожалением узнал, что двое из моих людей напали на вас вчера ночью. Однако, к счастью, даже Гонпати, хоть и знаменит своим умением владеть мечом, не мог тягаться с вами и был вынужден отступить. Из всего этого я сделал вывод, что вы высокородный самурай, который при несчастливом повороте событий стал калекой и нищим. Поэтому теперь прошу вас поведать мне свою историю, и, хотя я всего лишь скромный тёнин, возможно, смогу помочь вам, если вы соблаговолите позволить мне это сделать.

Калека сначала попытался избегать ответов на вопросы Тёбэя, но в конце концов, тронутый прямотой и доброжелательностью его речи, сказал:

– Господин, мое имя Такаги Уманосукэ, и я родом из Ямато, – и затем продолжал рассказывать обо всех своих несчастьях, которые навлекли на него злые выходки Бэндзаэмона.

– Вот уж действительно необычная история, – заключил Тёбэй, который слушал юношу с негодованием. – Этот Бэндзаэмон когда-то был под моим покровительством. Но после того как он убил Сандзу неподалеку отсюда, его преследовали два моих подмастерья, и с того дня его больше не было в моем доме.

Представив своих учеников Уманосукэ, Тёбэй вытащил шелковое кимоно, подходящее благородному господину, и, заставив покалеченного юношу снять одежду нищего, повел его в ванну и велел причесать ему волосы. Затем он велел Токэну Гомбэю устроить его и позаботиться о нем и, послав за известным лекарем, заставил Уманосукэ пройти тщательное лечение раны на бедре. Не прошло и двух лун, как боль почти исчезла, и он легко мог стоять, а когда еще месяц спустя он смог сделать несколько шагов, Тёбэй переселил его в свой дом, представив его жене и ученикам как одного из своих родственников, который пришел погостить.

Некоторое время спустя, когда Уманосукэ совсем исцелился, однажды он пошел помолиться в знаменитый храм, и по пути домой после наступления темноты его застиг ливень, от которого он спрятался под свесами крыши какого-то дома в части города под названием Янагивара, поджидая, пока небо прояснится. Случилось так, что именно в эту ночь Гонпати вышел на одно из своих кровавых дел, на что толкали его бедность и любовь к Комурасаки, и, увидев самурая, стоящего в потемках, набросился на него, прежде чем узнал в нем Уманосукэ, друга своего покровителя Тёбэя. Уманосукэ обнажил меч и стал защищаться и вскоре нанес удар мечом Гонпати по лбу, так что последний, поняв, что его превосходят силой, сбежал под покровом ночи. Уманосукэ, опасаясь за свою недавно залеченную рану, не стал его преследовать и спокойно вернулся в дом Тёбэя. Когда Гонпати возвратился домой, он подготовил историю, чтобы ввести Тёбэя в заблуждение относительно причины своей раны на лбу. Тёбэй, однако, услышал, что Уманосукэ упрекал Гонпати за его злую выходку, и вскоре узнал правду. Не имея желания терпеть подле себя грабителя и убийцу, он подарил Гонпати некую сумму денег и велел больше не возвращаться в его дом.

И вот Тёбэй, видя, что Уманосукэ восстановил силы, разделил своих учеников на отряды для охоты на Бэндзаэмона, чтобы свершилась кровная месть. Вскоре ему сообщили, что Бэндзаэмон зарабатывает себе на жизнь среди бродячих артистов хокэн Асакусы, поэтому Тёбэй передал эти сведения Уманосукэ, который сделал соответствующие приготовления, и следующим утром они оба пошли в Асакусу, где Бэндзаэмон удивлял толпу деревенских невеж, показывая им различные трюки с мечом.

Тогда Уманосукэ, пробравшись через глазеющую чернь, выкрикнул:

– Вероломный, кровожадный трус, твой час пробил! Я, Уманосукэ, сын Уманодзё, пришел потребовать мести за смерть троих невинных людей, которые погибли из-за твоей подлости. Если ты мужчина, защищайся! Сегодня душа твоя попадет в ад!

С этими словами тот яростно набросился на Бэндзаэмона. Сердце этого малодушного человека дрогнуло перед мстителем, и вскоре он уже лежал, истекая кровью, у ног своего врага.

Разве можно описать благодарность Уманосукэ, которую тот испытывал к Тёбэю за его помощь? И, возвратившись в родные края, он хранил свою благодарность в сердце, считая Тёбэя больше чем своим вторым отцом.

Таким образом Тёбэй пользовался своей властью, чтобы наказывать зло, воздавать от своих щедрот нуждающимся и поддерживать несчастных, поэтому его имя почитали повсюду. Остается только описать его трагическую смерть.

Мы уже рассказывали, как господину Мидзуно Дзюродзаэмону, возглавляющему союз господ благородного происхождения, все время не удавалось опозорить Тёбэя, Отца отокодатэ, и как последнему, наоборот, с помощью своей находчивости всегда удавалось обратить оружие гордеца аристократа против него самого. За это Дзюродзаэмон ненавидел Тёбэя неослабной ненавистью и страстно хотел отомстить ему. Однажды он отправил слугу в дом Тёбэя с посланием о том, что на следующий день его светлость Дзюродзаэмон будет рад видеть Тёбэя в своем доме и предложить ему чарку вина в обмен на холодную лапшу, которой тот угощал его светлость некоторое время тому назад. Тёбэй сразу же заподозрил, что, посылая это приглашение, хитрый аристократ прячет камень за пазухой, однако понимал, что, если он не примет приглашения из страха смерти, его заклеймят как труса и превратят в мишень для насмешек глумливых глупцов. Не заботясь о том, что Дзюродзаэмон может преуспеть в своем желании опозорить его, Тёбэй послал за своим любимым учеником Токэном Гомбэем и сказал ему:

– Я получил приглашение на попойку от Мидзуно Дзюродзаэмона. Прекрасно понимаю, что это лишь уловка, чтобы отплатить мне за то, что я его одурачил, и, возможно, его ненависть зайдет так далеко, что меня убьют. Тем не менее я рискну пойти и, если замечу признаки нечестной игры, попытаюсь сослужить людям, избавив их от тирана, который проводит свою жизнь в притеснениях беспомощных крестьян и тёнинов. Но даже если мне и удастся убить его, ценой этому будет моя жизнь, поэтому приходите завтра вечером с похоронной бадьей, чтобы забрать мой труп из дома этого Дзюродзаэмона.

Токэн Гомбэй, услышав, что говорит Отец, пришел в ужас и попытался убедить его не принимать этого приглашения. Но Тёбэй уже принял решение и, не обращая внимания на увещевания Гомбэя, продолжал давать указания относительно передачи его имущества после смерти и улаживания всех его земных дел.

На следующий день, ближе к полудню, он был готов идти в дом Дзюродзаэмона, попросив одного из своих учеников пойти прежде него с ответным подарком.[45] Дзюродзаэмон, который с нетерпением ждал прихода Тёбэя, как только услышал о его прибытии, приказал слугам проводить его к нему, а Тёбэй, попросив своих учеников непременно прийти и забрать его этой же ночью, вошел в дом.

Как только Тёбэй дошел до комнаты, соседней с той, где сидел Дзюродзаэмон, он понял, что его подозрения в вероломстве были вполне обоснованными, поскольку на него набросились двое мужчин с обнаженными мечами и попытались зарубить. Однако, искусно увернувшись от их ударов, он опрокинул одного и пнул ногой под ребра другого, отчего тот, бездыханный, сполз по стене. Потом спокойно, будто ничего не произошло, он предстал перед Дзюродзаэмоном, который сквозь щель между раздвижными дверьми наблюдал за неудачей своих слуг.

– Добро пожаловать, добро пожаловать, господин Тёбэй, – сказал он. – Я все время слышу, что вы человек темпераментный, и мне захотелось посмотреть, из какого теста вы скроены, поэтому я приказал своим слугам испытать вашу храбрость. Вы дали им мастерский отпор и должны извинить такой невежливый прием. Проходите и усаживайтесь рядом со мной.

– Прошу, не обращайте внимания, ваша светлость, – сказал Тёбэй, улыбаясь довольно пренебрежительно. – Я знаю, что мои скромные умения не сравнять с навыками благородного самурая, и если эти два добрых господина обладали наихудшими, то это было простое везение – только и всего.

Итак, после обмена обычными любезностями Тёбэй уселся подле Дзюродзаэмона, а слуги внесли вино и закуски. Однако, прежде чем приступить к выпивке, Дзюродзаэмон сказал:

– Вы, должно быть, утомились и обессилели от пешей прогулки в столь жаркий день, господин Тёбэй. Я подумал, что, возможно, ванна освежит вас, поэтому я приказал своим людям приготовить ее. Не желаете ли принять ванну для собственного удовольствия?

Тёбэй подозревал, что это была уловка, чтобы заставить его раздеться и застать врасплох, когда он отложит в сторону меч. Однако он отвечал с готовностью:

– Как мило так заботиться обо мне со стороны вашей светлости. Я с радостью воспользуюсь вашим любезным предложением. Прошу извинить меня, я скоро вернусь.

Он пошел в ванную комнату и, оставив одежду снаружи, сел в ванну с полной уверенностью, что она будет местом его смерти. И все же он не спасовал, твердо решив, что, если ему и придется умереть, никто не посмеет сказать, что он был трусом. Тогда Дзюродзаэмон, позвав слуг, приказал:

– Быстрее! Заприте дверь ванной! Сейчас мы его поймали. Если он выберется оттуда, ценой этому будет не одна жизнь. В честной драке он стоит шестерых таких, как вы. Говорю же, запирайте дверь и разжигайте огонь под ванной,[46] мы сварим его заживо и избавимся от него. Скорее, люди, скорее!

Итак, они заперли дверь и подкладывали дрова в огонь до тех пор, пока внутри вода не зашипела и не закипела. Тёбэй же в агонии пытался открыть дверь, но Дзюродзаэмон приказал своим людям проткнуть копьями перегородку и убить его. Два ближайших копья Тёбэй схватил и переломил, но в конце концов был сражен смертельным ударом под ребра и умер, как храбрец, от рук трусливых псов.

В тот же вечер Токэн Гомбэй, который, к изумлению жены Тёбэя, купил бадью для похорон, пришел с семью учениками, чтобы забрать Отца отокодатэ из дома Дзюродзаэмона. Слуги его, увидев их, стали над ними насмехаться:

– Что такое? Вы пришли, чтобы доставить своего подвыпившего хозяина домой в носилках?

– Нет, – отвечал Гомбэй, – но мы принесли гроб для его мертвого тела, как он нас просил.

Услышав это, слуги восхитились мужеством Тёбэя, который все знал заранее, однако пришел, чтобы встретить свою судьбу. Тело Тёбэя было положено в похоронную бадью и передано его ученикам, которые поклялись отомстить за смерть учителя. Бедняки и одинокие люди, которым неоткуда ждать помощи, повсюду оплакивали этого доброго человека. Его сын Тёмацу унаследовал имущество отца, а его жена оставалась верной вдовой до своего смертного дня, молясь, чтобы в раю могла сидеть вместе с ним в чашечке одного и того же цветка лотоса.

Много раз ученики Тёбэя собирались вместе, чтобы отомстить за него, но Дзюродзаэмон ускользал от них до тех пор, пока не был заключен правительством в храме Канэйдзи, в Уэно, как повествуется в «Повести о мести Кадзумы», и не оказался вне досягаемости их ненависти.

Так жил и так умер Тёбэй из Бэндзуина, Отец одного из эдоских отокодатэ.

ЗАМЕТКИ О РАЙОНЕ АСАКУСА

Переведено из японской книги под названием «Эдо Хандзёки», или «Путеводитель по процветающему городу Эдо», а также и из других источников.

Асакуса – это самое шумное место во всем Эдо. Этот район знаменит храмом Сэнсодзи на холме Кинруи, или Золотым Драконом, в который с утра до вечера собираются толпы посетителей, богатых и бедных, молодых и старых, стекающих реками, рукав к рукаву. Происхождение этого храма было следующим: в дни правления императора Суйко,[47] который пребывал у власти в XIII веке, некий аристократ по имени Хаси-но Накатомо попал в немилость и оставил двор. Став ронином, или человеком без хозяина, он поселился на холме Золотого Дракона с двумя слугами, братьями по имени Хинокума Хаманари и Хинокума Такэнари. Эти трое, оказавшись в сильной нужде, стали рыбаками. Случилось так, что на 6-й день 3-й луны 36-го года правления императора Суйко (1241 г.),[48] утром они спустились к реке Асакуса, чтобы заняться своим ремеслом, и, забросив сети, не поймали ни одной рыбы. Но с каждым забросом сетей они вытягивали изваяние буддийской богини Каннон, которое снова бросали в реку. Они отгребли в своей лодке в другое место, но их преследовала та же удача – ни одной рыбы в сетях, кроме изваяния богини Каннон. Пораженные таким чудом, они отнесли изваяние домой и после истовой молитвы построили храм на холме Золотого Дракона, в алтаре которого и поместили изваяние. Так был основан храм, обогатившийся пожертвованиями состоятельных и набожных людей, чьими заботами храмовые сооружения обрели достоинство лучшего храма в Эдо. Предание говорит, что изваяние Каннон, выловленное сетями, достигало высоты 1,8 дюйма (около 5 сантиметров).

Площадь главного зала храма – шестьдесят футов, он украшен искусными тончайшими позолоченными и посеребренными узорами, так что не может быть места, превосходящего этот храм по красоте. Перед ним находятся двое ворот. Первые называются Врата духов Ветра и Грома. Они украшены статуями этих двух божеств. Бог ветра, внешность которого похожа на дьявола, держит мешок с ветром, а бог грома, который также изображен дьяволом, держит барабан и барабанные палочки.[49] Вторые ворота называются Вратами Божеств Нио, или Двух Принцев, чьи колоссальные изваяния, выкрашенные в красный цвет и отвратительной внешности, стоят по обе стороны ворот. Между воротами находится проход длиной четыреста ярдов, который занимают прилавки мелочных торговцев, продающих игрушки и мелочи для женщин и детей, а также оборванные и отвратительные нищие. Когда проходишь через Врата Божеств Нио, взгляд притягивает главный храмовый зал. Бесчисленные святилища и пагоды, посвященные божествам, находятся снаружи, и какая-нибудь старуха зарабатывает себе на пропитание у резервуара, заполненного водой, к которому подходят почитатели богов и совершают омовение, чтобы молиться с чистыми руками.

Внутри находятся изваяния богов, фонари, курильницы с благовониями, подсвечники, огромная копилка, куда богобоязненные бросают свои пожертвования и исполненные по обету таблички, посвященные богам и богиням, богатырям и богатыршам древности. Позади главного строения находится широкое пространство, называемое окуяма, где юные и прекрасные прислужницы, красиво одетые и накрашенные, приглашают утомившихся странников и отдыхающих освежиться чаем и засахаренными фруктами. Здесь также можно увидеть разнообразные зрелища: диких зверей, дрессированных обезьян, фокусников, деревянные и бумажные фигурки, которые выполняют функцию европейских восковых фигур, акробатов и шутов для развлечения женщин и детей. Все, вместе взятое, составляет живописную и радующую взор картину, равной которой нет в городе.

В Асакусе, как и по всему Эдо, можно найти предсказателей судьбы, которые обманывают, играя на глупости суеверных. Сверяясь с трактатом по физиогномике, лежащем на столе перед ними, они возвещают одному, что у него лоб предвещает несчастье, а другому – что несчастье ему предвещает расстояние между носом и губами. Они мелят языками, словно водяная мельница, до тех пор, пока прохожий не заинтересуется и не остановится у их балагана. Если провидец находит клиента, то закрывает глаза и благоговейно поднимает ко лбу гадательные палочки, бормочет сквозь зубы заклинания. Затем, неожиданно разделив палочки на два пучка, он пророчит удачу или неудачу, в соответствии с количеством палочек в каждом пучке. С помощью увеличительного стекла он рассматривает лицо и ладони рук жертвы своего обмана. По покрою его одежды и поведению предсказатель видит, сельский это житель или горожанин. «Боюсь, господин, – говорит он, – вам в целом в жизни везло, но я предвижу, что через несколько лун вас ждет огромная удача». Если предсказатель видит, что его клиент хмурится и проявляет признаки волнения, то добавляет: «Увы! Через семь или восемь лун вам нужно поостеречься, – вас ждет большое несчастье. Но я не могу рассказать вам все за столь скромную плату». С глубоким вздохом он кладет гадательные палочки на стол, а перепуганный невежа платит еще, чтобы слушать перечисление несчастий, которые ему угрожают, до тех пор, пока с помощью трех футов бамбуковых палочек и трех дюймов своего болтливого языка смышленый мошенник не заставит бедного глупца вывернуть свой кошель наизнанку.

Представители сословия прорицателей, называемого итико, занимаются тем, что передают известия от умерших или от тех, кто отправился в дальние страны. Японский итико точно соответствует европейскому медиуму, общающемуся с духами. Этим ремеслом занимаются женщины от пятнадцати—шестнадцати и приблизительно до пятидесяти лет, которые ходят по улицам, неся на спине ящик для предсказаний. У них нет ни балагана, ни навеса, но они странствуют повсюду, и клиенты приглашают их к себе домой. Процесс предсказания очень прост. Фарфоровую миску, наполненную водой, ставят на поднос, и клиент, написав имя человека, с которым он желает пообщаться, на длинной бумажной полоске, скручивает ее в подобие фитиля, затем опускает в воду и трижды брызгает итико, или медиума. Та, положив локти на ящик для предсказаний и склонив голову на руку, бормочет молитвы и заклинания, пока не вызовет душу умершего или отсутствующего человека, которая входит в него и отвечает на вопросы посредством ее органов речи. Предсказания, которые итико произносит в трансе, высоко ценятся среди суеверных людей и в простонародье.

Рядом с Асакусой находится театральная улица. Театры по-японски называются сиба-и, «место, покрытое дерном», оттого, что первые театральные представления проводились на открытом воздухе на площадке, покрытой дерном. Происхождение театра в Японии, как и повсюду, было религиозным. Во время правления императора Хэйдзё (805 г.) произошло вулканическое извержение неподалеку от пруда, носящего название Сарусава, или Обезьянье Болото, в Наре, провинции Ямато, и ядовитый дым, исходящий из пещеры, поражал болезнью всех тех, кто попадал под его губительное влияние. Поэтому люди принесли много дров, которые сжигали, чтобы рассеять ядовитые испарения. Огонь, будучи мужским началом, должен был действовать в качестве противоядия на зловонный дым, который имел женское начало.[50] Кроме этого, в качестве еще одного заклинания, чтобы усмирить это чудесное явление, был исполнен танец под названием Самбасё, который до сих пор исполняется в качестве прелюдии к театральным представлениям актером, одетым как достопочтенный старик, олицетворение долголетия и счастья, на площадке, покрытой дерном, перед храмом Кофукудзи. С помощью этих средств дым рассеялся, и так было положено начало японскому театру. Эту историю можно найти в «Дзёку Нихон Ки», или в «Дополненной истории Японии».

Три столетия спустя, во времена правления императора Тоба (Го-Тоба) (1180 г.), жила женщина по имени Исо-но Дзэндзи, которую считают матерью японского театра. Однако ее выступления состояли, казалось, лишь из танцев или позирования облаченной в придворные кимоно, откуда ее танец и получил название отоко-маи, или мужской танец. Имя ее достойно упоминания лишь из уважения и почитания, с которыми к ней относятся актеры.

Лишь только в 1624 году некий человек по имени Сару-вака Кэндзабуро по приказу сёгуна открыл первый театр в Эдо на Накабаси, или Серединной улице, где и простоял восемь лет до того, как был перенесен на Нингиё, или Кукольную улицу. Труппа этого театра состояла из представителей двух семейств – Мияко и Итимура, монополия которых продлилась недолго, потому что в 1644 году мы обнаруживаем третье семейство Ямамура, основавшее конкурирующий театр на Кобики, или улице Пильщиков.

В 1651 году азиатское предубеждение держать людей одного ремесла в одном месте проявило себя перенесением театральных помещений на их теперешнее место, и улица была названа улицей Саруваки в честь Саруваки Кэндзабуро, основателя театра в Эдо.

Театральные представления длились с шести часов утра до шести часов вечера, как только на востоке начинает светать, слышится бой барабана, и в качестве вступления исполняется танец Самбасё, после чего следуют танцы знаменитых актеров древности. Все это называется выступлением сверх программы (ваки хёгэн).

В танце Накамура представлен демон Сюдэндодзи, чудовище, которого уничтожил богатырь Ёримицу, судя по следующей легенде.

В начале XI века, когда императором был Итидзё II, жил-был богатырь Ёримицу. Случилось так, что в те дни жители Киото тяжко страдали от злого духа, поселившегося у ворот Расё (Расёмон). Однажды ночью, когда Ёримицу пировал со своими вассалами, он спросил:

– Кто осмелится пойти и уничтожить демона ворот Расё и оставит знак, что он действительно там побывал?

– Я осмелюсь! – отвечал Цуна и, надев свою броню, оседлал коня и поехал сквозь темную суровую ночь к воротам Расё.

Написав свое имя на воротах, он собрался было повернуть домой, как его конь задрожал от страха, и огромная ручища, появившаяся из-за ворот, схватила всадника сзади за рыцарский шлем. Цуна, не устрашившись, старался освободиться, но напрасно, поэтому, обнажив свой меч, он отрубил демону руку, и тот с воем исчез в ночи. Цуна, ликуя, привез руку демона домой и запер ее в шкатулке.

Однажды ночью демон, приняв облик тетки Цуны, пришел к нему и сказал:

– Прошу тебя, покажи мне руку этого чудовища. Цуна отвечал:

– Я не показывал ее ни одной душе, но тебе покажу.

Он принес шкатулку, и, как только открыл ее, черное облако окутало фигуру его мнимой тетки, и демон, обретя свою руку, исчез. С того времени демон стал беспокоить людей больше прежнего, он уносил в горы всех самых красивых девственниц Киото, которых он насиловал и пожирал, так что в городе не осталось почти ни одной красивой девушки. Тут император сильно опечалился и приказал Ёримицу уничтожить чудовище. И герой, сделав соответствующие приготовления, выступил с четырьмя надежными воинами и еще одним великим полководцем на поиски в горных тайниках. Однажды, странствуя вдали от обитаемых мест, они встретили старика, который, пригласив их в свое жилище, радушно принимал их и угощал вином. А когда они собрались уходить и стали с ним прощаться, он дал им в подарок еще вина с собой. Так вот, этот старик был горным божеством. А по пути они встретили красавицу, которая стирала испачканную кровью одежду в долинной реке, все время горько плача. Когда они спросили, почему она проливает слезы, то она отвечала:

– Господа, я из Киото. Меня унес демон. Пока он заставляет меня стирать ему одежду, а когда я ему надоем, он убьет и сожрет меня. Прошу, господа, спасите меня!

Тогда шесть богатырей попросили женщину отвести их в пещеру, где сотни чертей охраняли чудовище и прислуживали ему. Женщина, войдя первой, сообщила злодею об их приходе, а тот, замыслив убить всех и съесть, пригласил их к себе. Они вошли в пещеру, пропахшую запахами человечьей плоти и крови, и увидели Сюдэндодзи, огромное чудовище с лицом младенца. Богатыри предложили ему выпить вина, которое они получили от горного божества, а тот, насмехаясь в душе, выпил и развеселился, но мало-помалу винные пары ударили ему в голову, и он погрузился в сон. Богатыри же, сделав вид, что и их сморил сон, выжидали момента, когда все черти потеряют бдительность, чтобы надеть доспехи и прокрасться по одному в покои демона. Ёримицу, видя, что все тихо, обнажил меч и отрубил Сюдэндодзи голову, которая подскочила и ударила его самого по голове. К счастью, Ёримицу надел два шлема – один поверх другого, поэтому и не был ранен. Когда были убиты все черти, богатыри с женщиной возвратились в Киото, неся с собой голову Сюдэндодзи, которую положили перед императором. Слава об их подвиге разнеслась по Поднебесной.

Этот самый Сюдэндодзи и есть то самое чудовище, изображаемое в танце Накамура. В танце Итимура изображаются Семь Богов Счастья, а в танце Морита изображается большая человекообразная обезьяна, символизирующая пьянство.

Как только солнце начинает подниматься на небе и все вывески начинают светиться блестящими росписями и золотом, любители спектаклей толпами стекаются в театр. Крестьяне и сельские жители торопятся позавтракать, а женщины и дети, которые поднялись еще за полночь, чтобы накраситься и нарядиться, вливаются со всех сторон света в толпу, заполняющую галерею, завешанную занавесом, ярким, как радуга в рассеивающихся облаках. Вскоре становится так людно, что головы зрителей можно сравнить с чешуей на спине дракона. Когда пьеса начинается, если ее сюжет трагичен, зрители так сильно переживают, что льют слезы в рукава, да так усердно, что им приходится время от времени их выжимать. Если пьеса комическая, они смеются, пока не вывихнут челюсти. Повороты сюжета пьесы не поддаются описанию, а грациозность актеров можно сравнить с полетом ласточки. Триумф попранной добродетели и наказание зла неизбежно венчает представление.

Когда на сцену выходит знаменитый актер, его встречают одобрительными возгласами. На повестке дня веселье и развлечения, богатые, равно как и бедные, забывают о заботах, которые оставили дома. И все-таки это не праздная забава, потому что каждая пьеса учит моральным устоям и дает практические наставления.

Сюжеты пьес главным образом исторические, вымышленные имена заменяют имена настоящих героев. Действительно, именно в широко известных трагедиях следует искать отчет о многих событиях последних двухсот пятидесяти лет. Сюжеты передаются с большой точностью и подробностями, до такой степени, что иногда требуется серия постановок, чтобы сыграть историческую пьесу от начала и до конца. В декорациях и реквизите японцы продвинулись гораздо дальше китайцев, а их сценические произведения иногда основательно превосходят китайские: вращающаяся сцена дает им возможность сменять одну картину другой с большой скоростью. Первоклассные актеры получают тысячу рё в качестве годового жалованья. Однако это высокая плата, и многим приходится выступать перед публикой за чуть большую сумму, чем стоимость ежедневной порции риса. Для способного молодого актера достаточным вознаграждением является то, что ему предоставляется возможность войти в состав труппы, где играет знаменитая звезда. Однако актерское жалованье может зависеть и от успеха театра. Ведь драматические постановки зачастую субсидируют состоятельные люди в качестве выгодной сделки, и труппе платят в зависимости от собственной прибыли. Кроме регулярной платы популярный японский актер имеет дополнительный источник дохода от своих покровителей, широко открывающих кошельки за привилегию частых посещений артистической уборной. Женские роли исполняют мужчины, как это было в древности и у нас.

Относительно популярности пьес сообщается, что в 1833 году, когда двое актеров по имени Бандо Сука и Сэгава Роко, оба знаменитые исполнители женских ролей, умерли одновременно, жители Эдо пребывали в глубоком трауре, и, если бы миллион рё мог вернуть им жизни, деньги не замедлили бы появиться. На похороны актеров собрались тысячи людей, и все восхищались богатством их гробов и великолепием нарядов, положенных поверх.

«Когда я услыхал об этом, – говорит Тэракадо Сэйкэн, автор „Эдо Хандзёки“, – я поднял глаза к небесам и издал глубокий вздох. Когда мой друг Сайто Симэй, образованный и хороший человек, умер, денег едва хватило, чтобы его похоронить. Его бедствующие ученики и друзья по подписке собрали деньги ему на скромный гроб. Увы! Увы! Это был учитель, который с юности почитал своих родителей и чье сердце не знало вероломства: если его друзья были в нужде, он способствовал удовлетворению их потребностей. Он не жалел своего труда и обучал собратьев по ремеслу. Его доброжелательность и милосердие были свыше всяких похвал. Под этим синим небом и средь бела дня он никогда не совершал позорных поступков. Его заслуги были равнозначны заслугам древних мудрецов, но, поскольку, он был лишен хитрости лисицы или барсука, у него не нашлось богатых покровителей, и, пребывая в бедности до своего смертного дня, он никогда не имел возможности прославиться. Увы! Увы!»

Драматическое искусство – развлечение исключительно среднего и низших сословий. Этикет, суровейший из тиранов, запрещает высокородным японцам появляться на любых публичных мероприятиях, за исключением лишь состязаний борцов сумо. Однако актеров время от времени нанимают играть в домашней обстановке в назидание феодальным властителям и их дамам. И существует род классической оперы, носящей название Но, которая исполняется на сцене, специально построенной для этой цели во дворцах верхушки аристократии. Эти спектакли Но представляют собой увеселения, с помощью которых богиню Солнца Аматэрасу выманили из пещеры, где она спряталась. Известно, что именно таким образом легенда описывает солнечное затмение. В то время, когда правил император Ёмэй (586–593 гг.), Хада Кавакацу, человек, родившийся в Японии, но китайского происхождения, получил императорский приказ устроить развлечение для умиротворения богов и процветания страны. Кавакацу написал тридцать три пьесы, сопровождая отрывки из японской поэзии аккомпанементом музыкальных инструментов. Двум исполнителям по имени Такэта и Хаттори, особенно прославившимся в таких представлениях, было приказано подготовить другие подобные пьесы, и их постановки сохранились до сегодняшнего дня. Религиозный смысл представлений Но сводится к молитве о процветании страны. К ним питают особое уважение императорские придворные, даймё и военное сословие. В древние времени только они выступали в этих пьесах, но сейчас в них принимают участие и актеры не столь благородного происхождения.

Пьеса Но имеет несколько сюжетных ходов (данов). Первый из данов специально посвящен умиротворению богов, второй исполняется в полном вооружении и предназначается для устрашения злых духов и наказания злоумышленников. Замысел третьего, более благородного, дана и его особая цель – изображение всего красивого, изящного и восхитительного. Исполнители одеты в ужасные парики и маски, не слишком отличающиеся от древнегреческих, и в пышные парчовые платья. Маски, которые принадлежат тем, кто прежде составлял частную театральную труппу сёгуна, насчитывают несколько сотен лет. Их со всей тщательностью хранили как фамильную реликвию и передавали из поколения в поколение. Маски выполнены из очень тонкой деревянной пластины и покрыты лаком, каждую хранят в шелковом мешочке, поэтому с течением времени они нисколько не повредились.

Во время пребывания в Эдо герцога Эдинбургского (второго сына королевы Виктории, Альфреда) эту труппу наняли дать представление в ясики правителя провинции Кисю, которая имеет репутацию самого красивого дворца во всем Эдо. Насколько мне известно, подобное зрелище никогда прежде не доводилось видеть ни одному иностранцу, и отчет об этом событии явно представляет интерес. Напротив главной приемной, где сидела царственная особа, отделенная от нее узким внутренним двором, находилась крытая сцена, подход к которой из артистической уборной был через длинную галерею, расположенную под углом сорок пять градусов. Полдюжины музыкантов – хаяси, облаченных в церемониальное платье, медленно прошествовали по галерее и, рассевшись на сцене, отвесили торжественные поклоны. Представление началось. Не было ни декораций, ни каких-либо сценических приспособлений. Вместо этого все пояснения давал хор утаи или актеры. Диалоги и хор исполнялись гнусавым речитативом, сопровождаемые игрой на губной гармонике, флейте, барабанах и других классических музыкальных инструментах, и их совершенно невозможно было разобрать. Древняя японская поэзия изобилует каламбурами и игрой слов, и с очень большими усилиями с помощью профессионального литератора я заранее подготовил краткое содержание различных пьес.

Первая пьеса (дан) носит название «Лук Хатимана». Хатиман – имя, под которым был обожествлен император Одзин (270–312 гг.) как бог войны. Его особенно почитают по причине сверхъестественного рождения. Его мать, императрица Дзинго, с помощью магического камня, который хранила у себя за поясом, носила его в чреве в течение трех лет, и за этот период развязала войну и покорила корейцев. Время действия приходится на правление императора Уда II (1275–1289 гг.). В месяце второй луны паломники стекаются в храм Хатимана на горе Отоко между Осакой и Киото. Все это объясняет хор. Вперед выходит паломник, посланный императором, и произносит хвалебную речь на тему мира и процветания страны. Хор ему вторит – поются восхваления Хатиману и правящему императору. Входит старик, несущий в парчовом мешке нечто по форме походящее на лук. На вопрос о том, кто он такой, старик отвечает, что он пожилой храмовый прислужник и желает подарить свой лук из дерева шелковицы императору. Будучи слишком робким, чтобы приблизиться к его высочеству, старик ждал этого празднества в надежде, что представится такая возможность. Он объясняет, что с помощью этого лука и стрел, сделанных из артемизии,[51] небесные боги установили мир во вселенной. Когда его просят показать лук, он отказывается. Это – мистический защитник страны, которая в древние времена пребывала в тени шелковицы. Мир, торжествующий в стране, подобен спокойному морю. Император – это корабль, а его подданные – вода. Старик подробно рассказывает о древнем культе Хатимана и повествует, как его мать, императрица Дзинго, совершала жертвоприношения богам перед вторжением в Корею и что теперешнее процветание страны следует приписать тому, что боги эти жертвы милостиво приняли. После признания, что он переодетый бог Хатиман, старик исчезает. Паломник, проникнутый благоговением, объявляет, что должен вернуться в Киото и сообщить императору обо всем, что он видел. Хор объявляет, что сладкая музыка и благоухание исходят с горы, и пьеса заканчивается здравицей зримым благосклонностям богов и в особенности Хатимана.

Вторым даном была пьеса «Цунэмаса». Цунэмаса был героем XII века, погибшим во время гражданских войн. Он прославился умением играть на бива – музыкальном инструменте, похожем на четырехструнную лютню.

В начале пьесы выходит монах и объявляет, что его имя Гиёкэй и что, прежде чем уйти от мира, он занимал высокий пост при дворе. Он повествует, как Цунэмаса, в детстве любимчик императора, погиб в войнах у западных морей. При жизни император подарил ему бива с названием сэй-дзан, или «Лазурная гора». Этот инструмент после смерти Цунэмасы был помещен в храм, возведенный в его честь, и на его похоронах на протяжении семи дней исполняли музыку и пьесы особой милостью императора. Действие происходит в святилище. Дается описание уединенного и наводящего благоговейный страх места. Хотя небо ясное, ветер шуршит в деревьях, напоминая шум дождя. И хотя сейчас лето, лунный свет на песке похож на иней. Вся природа удручена и печальна. Появляется привидение и поет, что оно – дух Цунэмасы, который пришел поблагодарить тех, кто благочестиво устроил его похороны. Духу никто не отвечает, и он исчезает, его голос становится все слабее и слабее, возникают нереальные, иллюзорные видения пейзажей, среди которых прошла его жизнь. Монах задумчиво смотрит на это чудо. Что это?! Сон или реальность? Удивительно! Привидение, вернувшись, говорит о былых днях, когда Цунэмаса жил ребенком во дворце и получил из рук императора бива «Лазурная гора» – ту самую бива с четырьмя струнами, которые когда-то были так знакомы его руке и тяга к которой манит его теперь из могилы. Хор перечисляет добродетели Цунэмасы – его щедрость, справедливость, человеколюбие, таланты и правдивость; его любовь к поэзии и музыке, к деревьям, цветам, птицам, ветрам, луне. Привидение начинает играть на бива «Лазурная гора», и звуки, издаваемые волшебным инструментом, столь изящны, что все думают, будто они дождем льются с небес. Монах объясняет, что это не дождь, а музыка волшебного инструмента бива. Звуки первой и второй струн подобны тихим звукам дождя или ветра, шумящего в соснах, а звуки третьей и четвертой струн словно пение птиц и фазанов, зовущих своих птенцов. Затем следует восторженно-напыщенная хвала музыке. Хотелось бы, чтобы эти мелодии никогда не смолкали! Привидение скорбит о своей судьбе, о том, что не может остаться и продолжать играть, ибо должно возвратиться туда, откуда явилось. Монах обращается к привидению и спрашивает: неужели это видение действительно дух Цунэмасы? Привидение вскрикивает в приступе печали и ужаса, потому что было увидено глазами смертного, и просит погасить лампы: по возвращении в прибежище мертвых дух будет наказан за то, что дал себя увидеть. Он описывает пытки огнем, которые станут его уделом. Несчастный глупец! Его выманили на погибель, как летнюю ночную бабочку на огонь. Позвав себе на помощь ветер, привидение гасит огни и исчезает. «Платье из птичьих перьев» – это название следующего очень милого и причудливого дана. Входит рыбак и речитативом долго описывает пейзаж на морском побережье Миво, в провинции Суруга у подножия Фудзиямы, горы, которой нет равных. Море безмятежно, волны спокойны, рыбаки усердно ловят рыбу. Рассказчик, имя которого Хакурё, – рыбак, живущий в сосновой роще Миво. Сезон дождей закончился, и небо безоблачно, ярко-красное солнце восходит над соснами и покрытым рябью морем, в то время как ночная луна еще слабо виднеется на небе. Даже он, скромный рыбак, смягчается от красоты окружающей его природы. Поднялся легкий ветерок, погода будет меняться, тучи и буря придут на смену солнцу и спокойному морю. Рыбак должен подать знак ушедшим в море, призывая возвращаться домой. Нет, это всего лишь ласковое дыхание весны, ведь ветерок едва колышет статные сосны, а волны, разбивающиеся о берег, едва слышны. Люди могут спокойно продолжать рыбачить. Тогда рыбак рассказывает, что, пока он наслаждался видом, с неба дождем посыпались цветы, и воздух, благоухающий волшебным ароматом, наполнила сладкая музыка. Подняв голову, он увидел висящее на сосне волшебное платье из птичьих перьев. Он принес его домой и показал другу, намереваясь хранить у себя как реликвию. Тут появляется Небесная Дева и требует вернуть ей платье из птичьих перьев, но рыбак не хочет выпускать из рук найденное сокровище. Она настаивает на непочтительности его поступка – смертный не имеет права брать то, что принадлежит небожителям. Рыбак заявляет, что передаст платье из птичьих перьев последующим поколениям как одно из сокровищ страны. Небесная Дева оплакивает свою судьбу: как ей возвратиться на небо без крыльев? Она вспоминает привычные небесные радости, которые теперь ей недоступны. Она видит, как летят по небу дикие гуси и чайки, тоскует от невозможности летать, как они. У моря есть приливы и отливы, морские ветры дуют куда пожелают. Только она одна лишена возможности передвижения и вынуждена остаться на земле. В конце концов тронутый ее плачем рыбак соглашается вернуть ей платье из птичьих перьев при условии, что Небесная Дева станцует и сыграет для него небесную музыку. Она соглашается, но прежде должна обрести платье из птичьих перьев, без которого не может танцевать. Рыбак отказывается отдать платье, ведь она улетит в небеса, не выполнив своего обещания. Небесная Дева упрекает его за недоверие: разве небожитель способен на ложь? Рыбак пристыжен и отдает ей платье из птичьих перьев, которое она надевает и начинает танцевать, воспевая прелести небес, где она – одна из пятидесяти служительниц, которые прислуживают Луне. Рыбак преисполняется такой радостью, что представляет себя на небесах, и желает удержать Небесную Деву на земле, чтобы она жила с ним всегда.

Затем следует песнь, восхваляющая пейзаж и гору (Фудзияму), которой нет равных, увенчанную весенними снегами. Когда танец Небесной Девы завершен, ее уносит ветер, налетевший с моря, она парит над сосновой рощей в направлении острова Укисима и горы Асидака, над горой Фудзи до тех пор, пока очертания ее не становятся прозрачными, словно облачко в далеком небе, и затем растворяется в воздухе.

Последней была пьеса Но «Маленький мечник», действие которой происходит в период правления императора Итидзё (987—1011 гг.). Входит придворный и говорит, что его зовут Татибана Митинари. Он получил от императора, который предыдущей ночью видел вещий сон с хорошим предзнаменованием, приказ заказать меч мечнику Мунэтике из города Сандзё. Он зовет Мунэтику, тот выходит и, получив заказ, объясняет, что находится в затруднительном положении, потому что в данный момент у него нет подходящего помощника. Без помощника он не может выковать лезвие меча. Эта отговорка не принимается, и мечник усердно молится, чтобы боги избавили его от позора неудачи. Вынужденному дать свое согласие мечнику не остается ничего иного, как обратиться за помощью к богам. Он молится богу-покровителю своей семьи Инари Сама.[52] Вдруг появляется мужчина и окликает мечника по имени. Этот человек – переодетое божество Инари Сама. Мечник спрашивает, кто такой этот странный гость и откуда он знает его имя. Незнакомец отвечает:

– Тебе приказано выковать меч для императора.

– Это очень странно, – отвечает мечник. – Я действительно получил заказ, но всего минуту назад. Как же случилось, что вам стало об этом известно?

– Голос небес слышен на земле. Стены имеют уши, и камни умеют говорить.[53] В мире нет секретов. Сверкание лезвия меча, заказанного тем, кто выше облаков (императором), сразу видно. По благоволению императора меч будет быстро выкован.

Затем следует восхваление некоторых знаменитых мечей, а также объяснение роли, которую они сыграли в истории, с особым упоминанием того меча, который входит в императорские регалии.[54]

Меч, за которым послал император, будет не хуже этих, мечник может успокоиться. Мечник же, охваченный благоговейным страхом, выражает изумление и снова спрашивает, кто с ним разговаривает. Его просят пойти и украсить свою наковальню, а сверхъестественные силы ему помогут. Гость исчезает в облаке. Мечник готовит наковальню, поставив образы божеств по всем четырем углам, поверх нее он натягивает сплетенную из соломы веревку симэнава с бумажными кистями, какие вешают в храмах, чтобы отогнать злых или предвещающих несчастья духов. Он молит о силе, чтобы выковать лезвие меча, не ради собственной славы, а ради славы императора. Появляется лисенок, принявший облик юноши, и помогает Мунэтике ковать сталь. Звук ударов молотов о наковальню отражается от земли и поднимается к небесам. Хор объявляет, что ковка лезвия меча закончена. На одной стороне лезвия поставлено клеймо Мунэтики, на другой выгравировано слово «лисенок», написанное ясными иероглифами.

Все эти сюжеты взяты из старинных легенд. В святилище у берега моря в Миво отмечено место, где было найдено платье из птичьих перьев. Предполагается, что выкованный с помощью чуда меч находится в императорском арсенале по сей день. Красота поэзии – а она действительно очень красива – умаляется нехваткой декораций, гротескными одеяниями и чудовищным гримом. В пьесе «Платье из птичьих перьев», к примеру, Небесная Дева носит наводящую ужас маску и алый парик с кудрявыми локонами. Само платье из птичьих перьев полностью предоставлено воображению зрителей, а небесный танец представляет собой серию вращений, притоптываний и прыжков под аккомпанемент нечеловеческих воплей и криков. А растворение призрака в воздухе изображается пируэтами, несколько сходными с движениями танцующего дервиша. Исполнение речитатива неестественно и неразборчиво настолько, что даже очень образованные японцы не могут понять, что происходит на сцене, если предварительно не ознакомились с сюжетом дана. Однако, полагаю, этого не происходит из-за того, что пьесы Но столь же известны, сколь шедевры наших (европейских) драматургов.

В классическую строгость пьес Но вносит некоторое оживление введение между данами легких комедий (фарсов), называемых кёгэн. Все представление носит религиозный характер, и пьесы кёгэн имеют такое же отношение к пьесам Но, как небольшое святилище к главному храму. Пьесы кёгэн также исполняются для того, чтобы умилостивить богов и смягчить людские сердца. Актеры играют без масок или париков, диалог ведется на простонародном разговорном языке, музыкальное сопровождение отсутствует. За развитием сюжета следить легко. Сюжеты двух фарсов, которые были сыграны перед герцогом Эдинбургским, таковы.

В пьесе «Перепачканные чернилами» главный герой – человек из отдаленного района страны, который, чтобы подать петицию, приходит в столицу, где надолго задерживается. Его дело в конце концов благополучно разрешается, он сообщает радостную весть своему слуге по имени Тарокая (общепринятое имя персонажа Лепорелло в этих фарсах). Оба поздравляют друг друга. Чтобы скрасить часы безделья во время своего пребывания в столице, хозяин заводит флирт с некой молодой дамой. Теперь хозяин и слуга держат совет относительно того, нужно ли хозяину идти и прощаться с ней. Тарокая придерживается мнения, что, поскольку по натуре она очень ревнива, его хозяину следует пойти. Вдвоем они отправляются к женщине в гости, слуга идет впереди. Прибыв к ее дому, господин сразу же входит внутрь, не дав об этом знать даме, которая, выйдя навстречу Тарокая, спрашивает его о хозяине. Слуга отвечает, что хозяин его уже вошел в дом. Она отказывается ему верить и жалуется, что в последнее время его визиты были нечастыми. Почему же он пришел теперь? Определенно Тарокая хочет над ней подшутить. Слуга протестует и убеждает ее, что говорит правду и что его хозяин действительно вошел в дом. Она, поверив только наполовину, входит в дом и обнаруживает, что господин действительно находится там. Она здоровается с ним и, не переводя дыхания, принимается его укорять. Наверняка какая-то другая дама завладела его благосклонностью. Каким ветром принесло его назад к ней? Он отвечает, что дела не давали ему прийти, и он надеется, что с ней все хорошо. Действительно, с ней-то все хорошо, ничего не изменилось, но она боится, что переменилось его к ней отношение. Конечно, он находил горы и горы радости в другом месте, видимо, и сейчас зашел просто потому, что ему было по пути, когда он возвращался из какого-то заведения удовольствий. Он возражает: какие могут быть удовольствия вдали от нее? Действительно, если бы он мог распоряжаться своим временем по собственному усмотрению, то непременно пришел бы раньше. Тогда почему же он не прислал слугу с объяснениями? Тут вмешивается Тарокая и заявляет, что между беганием на посылках и хождением на задних лапках перед своим господином у него и минутки на себя не оставалось.

– Во всяком случае, – говорит хозяин, – прошу меня поздравить, ведь мое дело, которое было так важно, успешно разрешилось.

Дама выражает радость, а затем господин просит слугу рассказать ей о цели своего прихода. Тарокая сопротивляется: лучше будет, если господин сам все расскажет. Пока мужчины спорили о том, кому говорить, дама умирала от любопытства.

– Что это за ужасная история, если ни один из вас не осмеливается ее рассказать? Прошу, пусть хоть один из вас решится поведать ее мне.

В конце концов хозяин объясняет, что пришел с ней попрощаться, так как должен немедленно вернуться в родную провинцию. Девушка начинает плакать, и господин следует ее примеру, теперь они льют слезы вместе. Она использует все свое умение, чтобы обмануть его, и украдкой вынимает из рукава пиалу с водой, которой смачивает себе глаза, чтобы имитировать слезы. Он, обманутый этой уловкой, пытается успокоить ее и клянется, что, как только доберется до родной провинции, пошлет посыльного, чтобы забрать ее, но она делает вид, будто плачет еще сильнее, и продолжает растирать воду по лицу. Тарокая тем временем обнаруживает эту уловку и, отозвав господина в сторону, рассказывает ему о проделках обманщицы. Однако господин отказывается ему верить и резко выговаривает за ложь. Дама подзывает господина к себе и, рыдая горше, чем прежде, пытается обманом заставить его остаться. Тарокая украдкой наполняет еще одну пиалу чернилами, разбавляет их водой и подменяет ею пиалу с чистой водой. Она, ни о чем не подозревая, продолжает пачкать себе лицо. Ее возлюбленный, видя это, вздрагивает. Что случилось с личиком девушки? Тарокая, стоя в сторонке, рассказывает о том, что он сделал. Они решают ее посрамить. Возлюбленный, вынимая из-за ворота кимоно ларец с зеркальцем, протягивает его девушке, которая, думая, что это прощальный подарок, вначале отказывается принять его. Подарок ей навязывают, она открывает ларец и видит отражение своего перепачканного лица. Хозяин и слуга разражаются хохотом. В ярости она пачкает чернилами лицо Тарокая, тот заверяет ее, что он здесь ни при чем, тогда девушка набрасывается на своего возлюбленного и тоже трет ему чернилами лицо. И слуга, и хозяин убегают, преследуемые девушкой.

Второй фарс короче первого и носит название «Кража меча». Некий благородный господин зовет своего слугу Тарокая и говорит ему, что собирается слегка поразвлечься. Велев Тарокая следовать за ним, он выходит из дома. По пути они встречают еще одного благородного господина, несущего в руке прекрасный меч и направляющегося на молебствие в святилище Китано в Киото. Тарокая указывает своему господину на красоту меча и говорит, что будет здорово, если им удалось бы завладеть им. Тарокая берет меч своего хозяина и подходит к незнакомцу, чье внимание сосредоточено на рассматривании товаров, выставленных в лавке. Тарокая кладет руку на гарду меча незнакомца, а тот, выхватив меч Тарокая из ножен, резко оборачивается и пытается зарубить вора. Тарокая убегает со всех ног, усердно молясь о сохранении своей жизни. Незнакомец уносит меч, который Тарокая позаимствовал у своего хозяина, и идет своей дорогой к святилищу, неся два меча. Тарокая издает глубокий вздох облегчения, когда видит, что его жизни ничто не угрожает, но как он скажет хозяину о том, что упустил его меч? Однако делать нечего, он должен возвращаться и облегчить свою душу. Его хозяин сильно гневается. И они вдвоем, посоветовавшись, поджидают возвращения незнакомца из святилища. Тот появляется и объявляет, что идет домой. Хозяин Тарокая нападает на незнакомца сзади и хватает его за руки, приказав Тарокая найти веревку и связать его. Плут приносит веревку, но, пока готовится связывать, незнакомец валит увальня с ног ударом меча. Хозяин призывает его побыстрее встать и вязать господина сзади, а не спереди. Тарокая обегает дерущихся сзади, но так неловко, что по ошибке заарканивает петлей веревки голову своего хозяина и увлекает его за собой на землю. Незнакомец, видя это, убегает, смеясь, с двумя мечами. Тарокая, перепуганный своим промахом, тоже улепетывает, хозяин преследует его по сцене. Надо отметить, что общая беготня – законный и неизменный финал пьес кёгэн.

ЗАМЕТКИ ОБ ИГРЕ В НОЖНОЙ МЯЧ

Кемари – игра в ножной мяч – в большой чести у императорских придворных Японии. Дни, когда проводится эта игра, аккуратно отмечаются в Дайдзёкан Ниси, или правительственном бюллетене. Например, в номере от 25 февраля 1869 года мы находим две статьи: «Император пишет иероглифы доброго предзнаменования» и «Во дворце прошла игра в ножной мяч». Эта игра впервые была привезена из Китая в год правления императрицы Кокиёку в середине VII века. Император Момму, который правил в конце того же века, был первым императором, который занимался этим видом спорта. Его высочество Тоба II стал отличным знатоком этой игры, как и аристократ Асукаи Тюдзё, и с того времени во дворце было образовано нечто схожее с футбольным клубом. В дни крайней бедности микадо и его двора семейство Асукаи, несмотря на свой высокий ранг, имело обыкновение восполнять свой скудный доход уроками игры в кемари – ножной мяч.

УДИВИТЕЛЬНЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ ФУНАКОСИ ДЗЮЭМОНА

Доблестные подвиги и чудесные приключения Фунакоси Дзюэмона, как и Робин Гуда и его разбойников, возможно, скорее легендарные, чем исторические, но даже если все или часть подвигов, которые ему приписывает поверье, окажутся выдуманными, предание о нем передает подлинную картину нравов и обычаев. И прежде всего история о том, как он отомстил жене, которая обесчестила его, и ее любовнику, демонстрирует ту значимость, которую японцы придают святости брачных уз.

В 50-й и 51-й главах «Наследия Иэясу», уже ранее цитируемого, говорится: «Если замужняя женщина, принадлежащая к сословию крестьян, ремесленников или купцов, тайно вступит в связь с другим мужчиной, мужу нет необходимости подавать жалобу на этих лиц, пороча таким образом высокие человеческие отношения, но он может предать их обоих смерти. Тем не менее, если он убьет одного из них и пощадит другого, его вина будет равносильна вине преступника.

Однако в случае, если прибегают к совету, прелюбодеи, которые не были убиты на месте, принимают желание оскорбленного относительно того, предавать их смерти или нет.

Род людской, в чьих телах мужское и женское начала вызывают естественное влечение к одному и тому же объекту, не смотрит на подобные интриги с отвращением, и рассмотрение таких дел требует особо тщательного обдумывания.

Считается, что мужчины и женщины из сословия воинов не должны давать повод к беспокойству, нарушив существующие правила. И тот, кто нарушит правила либо похотью, либо легкомысленной беседой, либо недозволенной связью, должен быть наказан без промедления, без особого рассмотрения или обдумывания, в отличие от подобного случая в сословии крестьян, ремесленников и купцов».

Как и уголовное преступление, нарушение супружеской верности наказывалось по законам Древней Японии распятием на кресте. Позднее за него наказывали обезглавливанием и позорным выставлением отрубленной головы на всеобщее обозрение. Но если нарушение супружеской верности сопровождалось убийством оскорбленного мужа, виновные по сей день наказываются распятием на кресте. В настоящее время мужу больше не позволяется вершить правосудие лично: он должен сообщить об этом случае правительству и вверить государству право отомстить за свою поруганную честь.

Брачные узы священны, пока они длятся, закон же, который разрывает их, на удивление несложен, или же, скорее, такого закона нет: мужчина просто выставляет жену за дверь, когда ему заблагорассудится. Пример такой практики проиллюстрирован в рассказе о сорока семи ронинах. Мужу достаточно всего лишь нужно сообщить об этом своему господину, и церемония развода свершилась. Так, хатамото, который развелся со своей женой, в дни власти сёгуна сообщает об этом сёгуну. Подданный даймё сообщает об этом своему князю.

Однако к институту развода, кажется, прибегают редко, вероятно благодаря практике содержания наложниц. Часто спрашивают, полигамны ли японцы. Ответ: и да и нет. Японец женится на единственной жене, но может, в соответствии со своим положением в обществе и средствами, иметь, кроме нее, одну или несколько наложниц. У императора двенадцать наложниц – кисаки, и Иэясу, намекая на то, что избыток в этом отношении teterrima belli causa,[55] своей властью установил, что князья могут иметь восемь, офицеры высшего ранга – пять, а обычные самураи – две наложницы. «В древние времена – пишет он, – падение замков и низвержение царств – все происходило только по этой причине. Почему же тогда не принять меры предосторожности против потакания страстям?»

Различия между положением жены и наложницы четко обозначены. Законная жена для наложницы – все равно что господин для вассала. Наложничество в Японии узаконено. Сын наложницы не является незаконнорожденным, и его ни в коей мере не считают дитем стыда, и все-таки, как правило, сын рабыни не бывает наследником при наличии сына от свободнорожденной, поскольку сын от законной жены наследует прежде сына от наложницы, даже если последний и старше. Часто случается, что человек благородного происхождения, имеющий детей от наложниц и не имеющий их от законной жены, выбирает собственного младшего брата или даже усыновляет сына каких-нибудь дальних родственников, чтобы тот наследовал ему в фамильных почестях. Считается, что родословная таким образом сохраняется в фамильных почестях, а линия рода остается более чистой. Закон наследования, однако, чрезвычайно неточен. Отличные душевные качества иногда будут гарантировать наследие предков побочному сыну, и часто случается, что сына наложницы, которому нельзя наследовать собственному отцу, усыновляет как наследника какой-нибудь родственник или друг, занимающий более высокое общественное положение. Если жена человека благородного происхождения имеет дочь, но не имеет сына, обычно усыновляют юношу из подходящей семьи и соответствующего возраста, который женится на этой дочери и станет наследником как сын.

Принцип усыновления универсален для всех сословий, от императора до его ничтожнейшего подданного. Род не считается прерванным, потому что приемный сын наследует имущество. Если же дворянин умирает без наследника мужского пола, собственного или усыновленного, его земли и имущество передаются в пользу государства. Предмет особой заботы состоит в том, чтобы усыновляемый происходил из сословия, соответствующего сословию того семейства, в которое его принимают.

Шестнадцать лет и выше считается брачным возрастом для мужчины, юношей старше этого возраста обычно не усыновляют в качестве наследника, однако молодой человек, стоящий на пороге смерти, может усыновить человека старше себя, чтобы род не прервался.

Описание свадебной церемонии можно найти в приложении.

* * *

В старые добрые времена на острове Сикоку[56] жил некий Фунакоси Дзюэмон, храбрый самурай и воспитанный человек, который был в большой чести у князя, его хозяина. Однажды во время пьяной пирушки между ним и его собратом-офицером вспыхнула ссора, которая закончилась поединком, в котором Дзюэмон убил своего противника. Когда Дзюэмон протрезвел и осознал, что сделал, он почувствовал угрызения совести и решил было вспороть себе живот, но, получив личный вызов от своего господина, отправился в замок, где князь сказал ему:

– Ты напился, поссорился, устроил драку и убил одного из своих приятелей. И теперь, как я полагаю, намерен совершить харакири. Очень жаль, но, придерживаясь закона, я ничего не могу для тебя сделать. И все же, если ты сбежишь из этой части страны, через пару лет все забудется, и я позволю тебе вернуться.

С этими словами князь подарил ему меч работы Сукэсады[57] и сто унций серебра и, попрощавшись с ним, удалился в свои личные покои, а Дзюэмон, распростершись на полу, проливал слезы благодарности. Затем, взяв меч и деньги, он пошел домой и стал готовиться к побегу из провинции. Он тайно попрощался со своими родственниками, каждый из которых вручил ему памятный подарок. Эти дары вместе с его собственными деньгами, теми, что он получил от князя, составили сумму в двести пятьдесят унций серебра. С ними и своим мечом работы Сукэсады он скрылся под покровом темноты и отправился в прибрежный город Маругамэ в провинции Сануки, где ему предложили подождать удобного случая, чтобы морем отправиться до Осаки. К несчастью, ветер дул в противоположную сторону, и Дзюэмону пришлось три дня мучиться бездельем, но наконец ветер переменился, поэтому он пошел на берег, думая, что наверняка найдет отплывающую джонку. И пока он осматривался, к нему подошел какой-то моряк.

Моряк сказал Дзюэмону:

– Если ваша честь намеревается совершить поездку в Осаку, мой корабль направляется именно туда, и я буду рад взять вас на борт в качестве пассажира.

– Именно это я и намереваюсь сделать. С радостью поеду с вами, – отвечал Дзюэмон, довольный подвернувшейся удачей.

– Ну, тогда мы сейчас же отплываем, поэтому не задерживайтесь, поднимайтесь на борт.

Дзюэмон пошел с ним и сел на корабль. Когда они выходили из гавани в открытое море, луна только что взошла над восточными холмами, разгоняя ночную тьму, словно полуденное солнце, и Дзюэмон, заняв место на носу корабля, стоял, погруженный в созерцание прекрасного пейзажа.

Оказалось, что капитан корабля по имени Акагоси Куроэмон был кайдзоку – свирепым пиратом, которого привлекла благополучная внешность Дзюэмона. Он решил заманить его на борт, чтобы убить и ограбить. И пока Дзюэмон любовался луной, пират и его товарищи собрались на корме, шепотом держа совет относительно того, как будут его убивать. Он же, сочтя их поведение несколько странным, подумал, что было неосторожностью оставлять свой меч, поэтому направился к месту, где сидел и оставил лежать свое оружие, чтобы взять его, но дорогу ему преградили трое пиратов и сказали:

– Стойте, господин самурай! К несчастью для вас, корабль, на который вы сели, принадлежит кайдзоку Акагоси Куроэмону. Ну же, господин! Выкладывайте все денежки, которые у вас есть при себе, – это наша добыча!

Услышав эти слова, Дзюэмон сначала удивился, но вскоре пришел в себя и, будучи отличным борцом, ударом ноги отбросил двух пиратов и метнулся за своим мечом, но Ситиробэй, младший брат капитана пиратов, тем временем обнажил меч и, протягивая его Дзюэмону, сказал:

– Если тебе понадобился меч, то он тут!

С этими словами он замахнулся на Дзюэмона мечом, но тот увернулся от удара и, сойдясь с головорезом, отнял у него свое оружие. Тут десяток пиратов набросились на него с пиками и мечами, но он, прижавшись спиной к носу корабля, продемонстрировал такой умелый бой, что убил троих нападавших, а остальные держались от него на расстоянии, не осмеливаясь приблизиться. Тогда капитан пиратов Акагоси Куроэмон, который наблюдал сражение с палубы, поняв, что его люди не могут противостоять проворству Дзюэмона, и осознав, что напрасно теряет их, решил застрелить врага из мушкета с фитильным замком. Даже Дзюэмон, хотя и отличался храбростью, потерял мужество, когда увидел мушкет капитана, нацеленный на него, и попытался спрыгнуть в море, но один из пиратов бросился к нему с багром и поймал за рукав. Тогда Дзюэ-мон в отчаянии взял меч Сукэсады, который получил от своего князя, и, метнув оружие в поймавшего его пирата, пронзил ему грудь насквозь так, что тот упал замертво, а сам, бросившись в море, поплыл, спасая свою жизнь. Капитан пиратов выстрелил в него, но промахнулся, а остальная команда прилагала все усилия, чтобы поймать его баграми и отомстить за смерть своих товарищей. Но все было напрасно, и Дзюэмон, сбросив одежду, чтобы было удобней плыть, благополучно спасся. Пираты же побросали тела своих мертвых товарищей в море, а капитан частично нашел утешение от своих потерь в том, что стал обладателем меча работы Сукэсады, которым один из его людей был пронзен.

Дзюэмон был неплохим пловцом, и, как только прыгнул за борт корабля, глубоко нырнул, что позволило ему избежать опасности, и энергично заработал руками и ногами. Хотя он устал и был изнурен борьбой с пиратами, но все-таки взял себя в руки и, собравшись с силами, храбро отдался на волю волн. Наконец, к своей великой радости, он заметил вдалеке свет, на который и поплыл. Оказалось, что это корабль с зажженными фонарями, отмеченный клеймом губернатора Осаки, поэтому он окликнул судно:

– Я попал в большую передрягу с пиратами. Прошу, спасите меня!

– Кто ты и откуда? – прокричал в ответ офицер, лет около сорока.

– Меня зовут Фунакоси Дзюэмон, сегодня ночью я, ничего не подозревая, попал на пиратское судно. Я от них сбежал. Прошу, спасите меня, иначе я погибну.

– Держись вот за это и поднимайся, – отвечал офицер, подавая пловцу тупой конец копья, за который тот схватился и забрался на борт.

Офицер увидел перед собой красивого благородного господина, на котором не было никакой одежды, кроме набедренной повязки, с прической в полном беспорядке, позвал слуг, чтобы те принесли ему его собственную одежду, и, одев его, спросил:

– К какому клану вы принадлежите, господин?

– Господин, я – ронин и направлялся в Осаку, но матросы на том корабле, на который я сел, оказались пиратами.

И он поведал о сражении с пиратами и о том, как ему удалось спрыгнуть с корабля.

– Вот здорово! – воскликнул собеседник, изумленный его удалью. – Мое имя Кадзики Тодзаэмон, к вашим услугам. Я – офицер, прикомандированный к губернатору Осаки. Скажите, у вас есть друзья в этом городе?

– У меня там нет друзей. Но через пару лет я смогу вернуться в свою провинцию и снова поступить на службу к бывшему господину. Я хотел пока заняться торговлей и стать простым тёнином.

– Вот уж воистину незавидная перспектива! Однако, если вы мне позволите, я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вам. Прошу извинить меня за то, что я осмелился сделать вам такое предложение.

Дзюэмон тепло поблагодарил Кадзики Тодзаэмона за его доброту, и они достигли Осаки без дальнейших приключений.

Дзюэмон на запрятанные в поясе двести пятьдесят унций серебра, взятых из дому, купил себе небольшой домик и начал торговать вразнос благовониями, порошком для чернения зубов, гребнями и другими предметами туалета. А Кадзики Тодзаэмон, который относился к нему с большой добротой и оказывал многочисленные услуги, уговорил его, так как тот жил один, взять себе жену. По его совету он женился на певице по имени О-Хияку.[58]

И вот эта О-Хияку, хотя сначала и выказывала расположение к Дзюэмону, за то время, пока была певицей, стала дурной и развратной женщиной. А в то время в Осаке был суматори по имени Такасэгава Куробэй, очень красивый мужчина, в которого О-Хияку безоглядно влюбилась. И будучи по натуре женщиной страстной, она изменила Дзюэмону. Последний, не заподозрив неладного, имел привычку проводить все вечера в доме своего покровителя Кадзики Тодзаэмона, чей сын, восемнадцатилетний юноша по имени Тоносин, крепко подружился с Дзюэмоном и постоянно приглашал его сыграть в шашки – го. А О-Хияку, пользуясь отсутствием мужа, устраивала свидания с борцом Такасэгавой.

Однажды вечером, когда Дзюэмон, следуя привычке, пошел сыграть партию в го с Тоносином, О-Хияку воспользовалась случаем, сходила за борцом и пригласила его на пирушку. И когда они угощались вином, О-Хияку сказала ему:

– Господин Такасэгава, судьба благоволит нам на удивление! Как приятны наши тайные встречи! Но было бы славно, если бы мы могли пожениться! Однако Дзюэмон стоит на нашем пути, и это невозможно. Вот единственная причина моего горя.

– Не стоит торопиться. Запасись терпением. Я уверен, когда-нибудь мы сможем пожениться. Сейчас тебе лучше позаботиться о том, чтобы Дзюэмон о нас не догадался. Полагаю, что он не придет ночевать домой, не так ли?

– О господи! Нет! Не бойся! Он пошел играть в го в дом Кадзики, поэтому наверняка всю ночь проведет там.

И преступная парочка продолжала непринужденно сплетничать до тех пор, пока наконец оба не заснули.

Тем временем у Дзюэмона в самом разгаре игры внезапно разболелся живот, и он сказал Тоносину:

– Молодой господин, я чувствую какую-то необъяснимую боль в желудке. Думаю, мне лучше пойти домой, пока не стало хуже.

– Дело плохо. Погоди немного, я дам тебе какое-нибудь лекарство, но в любом случае тебе лучше остаться у нас на ночь.

– Премного благодарен за вашу доброту, – отвечал Дзюэмон, – но мне лучше пойти домой.

Он попрощался и, превозмогая боль, пошел к себе. Подойдя к двери своего дома, он попытался открыть ее, но она была заперта изнутри. Попасть в дом он не мог, поэтому в ярости забарабанил в ставни, пытаясь разбудить свою жену. Когда О-Хияку услышала шум, она проснулась в испуге и принялась будить борца, говоря шепотом:

– Проснись! Вставай! Дзюэмон вернулся. Тебе нужно спрятаться как можно скорее!

– О боже! Боже! – заметался сумотори в испуге. – Что за незадача! Где, черт побери, мне спрятаться?

И он, натыкаясь на все подряд, стал искать место, где бы мог спрятаться, но так и не нашел.

Дзюэмон, видя, что его жена не идет отпирать дверь, окончательно потерял терпение и силой открыл скользящие ставни. Забравшись в дом, он оказался лицом к лицу со своей женой и ее любовником, которые застыли в растерянности, не зная, что делать. Дзюэмон уселся, закурил трубку и пристально смотрел них, не говоря ни слова. Наконец борец Такасэгава первым прервал молчание:

– Я думал, господин, что буду иметь удовольствие увидеться с вами в вашем доме сегодня вечером, поэтому и зашел к вам. Когда я пришел, госпожа О-Хияку была так добра, что предложила мне немного вина. А я выпил чуть больше меры, вино ударило мне в голову, и я заснул. Право, я должен извиниться за то, что позволил себе такую вольность в ваше отсутствие, но действительно, хотя обстоятельства против нас, между нами ничего не было.

– Конечно, – подтвердила О-Хияку, придя на помощь своему любовнику, – господин Такасэгава ни в чем не виноват. Именно я пригласила его выпить вина, поэтому, надеюсь, ты простишь его.

Дзюэмон еще некоторое время посидел, задумавшись, а затем сказал борцу:

– Говоришь, что ни в чем не виноват, но конечно же это ложь. Бесполезно пытаться скрыть твою вину. Однако в следующем году я, по всей вероятности, вернусь в свою провинцию, и тогда ты можешь взять О-Хияку и делать с ней все, что хочешь. Я буду слишком далеко, чтобы тревожиться о том, что станет с женщиной, у которой такое омерзительное сердце.

Борец и О-Хияку, услышав такие равнодушные слова Дзюэмона, потеряли дар речи, но держались спокойно.

– А ты, Такасэгава, – продолжал он, – можешь провести здесь ночь, если хочешь, и пойти домой утром.

– Благодарю, господин, – отвечал борец, – я вам премного благодарен, но дело в том, что у меня неотложное дело в другом конце города, поэтому, с вашего позволения, откланяюсь.

И он продолжал в том же духе, едва справляясь со смущением.

Что же касается неверной жены О-Хияку, она пребывала в сильной тревоге, ожидая, по крайней мере, сурового наказания, но Дзюэмон ее как будто не замечал и не выказывал никакого гнева, только с этого дня, хотя она и оставалась в его доме как жена, целиком и полностью от нее отделился.

Все шло своим чередом до тех пор, пока наконец в один прекрасный день О-Хияку, стоя в дверях, не увидела борца Такасэгаву, проходящего по улице. Она обратилась к нему:

– Боже мой! Неужели это господин Такасэгава? Быть того не может! Как долго мы не виделись! Прошу, входи. Давай побеседуем.

– Спасибо, премного благодарен. Но так как мне не понравилась прошлая сцена, полагаю, лучше будет, если я не приму твоего приглашения.

– Прошу тебя, не говори как трус. На следующий год, когда Дзюэмон вернется в свою провинцию, он наверняка оставит этот дом мне, и тогда мы поженимся и будем жить долго и счастливо.

– Мне не нравится слишком поспешно принимать сомнительные предложения.[59]

– Ерунда! Не нужно проявлять деликатность, чтобы принять то, что тебе дают.

И с этими словами она взяла борца за руку и повела в дом. После того как они проговорили некоторое время, она сказала:

– Послушай меня, господин Такасэгава. Я долго размышляла над этим и не вижу другого выхода, как убить Дзюэмона и положить конец этой ситуации.

– Зачем это тебе нужно?

– Пока он жив, мы не можем пожениться. Я предлагаю, чтобы ты купил какой-нибудь яд, а я незаметно положу его ему в еду. Когда он умрет, мы сможем всласть порадоваться.

Сначала Такасэгава был изумлен и ошеломлен смелостью ее задумки, но, забыв о благодарности, которую должен был чувствовать к Дзюэмону за то, что тот пощадил ему жизнь в предыдущем случае, он отвечал:

– Ну, думаю, это можно устроить. У меня есть знакомый лекарь, я попрошу его составить яд и пошлю его тебе. Ты должна улучить момент, когда твой муж утратит бдительность, и заставить его принять яд.

Договорившись обо всем, Такасэгава ушел и, наняв лекаря, который составил для него яд, послал его О-Хияку с письмом, предлагая смешать отраву с лапшой, до которой Дзюэмон был большим охотником. Прочитав письмо, она аккуратно положила его в ящик стенного шкафа и стала ждать, когда Дзюэмон выразит желание отведать лапши.

Однажды, ближе к Новому году, когда О-Хияку ушла на вечеринку со своими подружками, случилось так, что Дзюэмону, который остался дома один, понадобилась какая-то мелочь, и, не найдя ее нигде, он решил заглянуть в стенной шкаф О-Хияку. Перекладывая содержимое шкафа, он наткнулся на роковое письмо. Когда Дзюэмон прочитал план положить яд ему в лапшу, он был ошеломлен и сказал себе: «Когда я застал этих двух животных за их темными делишками, пощадил их, потому что не хотел пачкать свой меч их кровью, но они не испытывают никакой благодарности за мое милосердие. Их преступление не опишешь словами, и я намерен убить их обоих».

Он положил письмо на прежнее место и стал ждать, когда его жена вернется домой. Как только она появилась, Дзюэмон сказал:

– Ты пришла домой рано, О-Хияку. Мне было скучно и одиноко сегодня вечером, давай выпьем вина.

И так как ее муж говорил без малейших признаков гнева, О-Хияку и в голову не могло прийти, что он видел письмо, поэтому она со спокойной душой занялась домашними хлопотами.

Следующим вечером, когда Дзюэмон сидел в своей лавке, подытоживая счета, держа в руке свой абак,[60] мимо проходил Такасэгава, и Дзюэмон окликнул его:

– Рад встрече, Такасэгава! Я как раз подумывал пропустить чарочку вина сегодня вечером, но некому составить мне компанию, а пить одному – скучное занятие. Прошу, входи и выпей со мной за встречу.

– Благодарю вас, господин, с большим удовольствием, – отвечал борец, который не подозревал, куда клонит Дзюэмон, поэтому спокойно вошел, и они стали выпивать и закусывать.

– Сегодня очень холодный вечер, – сказал Дзюэмон некоторое время спустя, – думаю, мы согреемся немного, если поедим свежей и горячей лапши. Хотя, возможно, ты ее не любишь?

– Право, я очень люблю лапшу.

– Это хорошо. О-Хияку, пойди, пожалуйста, и купи немного лапши для нас.

– Сейчас, иду, – отвечала его жена и заторопилась выйти, чтобы купить лапши, довольная, что ей представилась возможность выполнить свой смертоносный план и убить мужа.

Приготовив лапшу, она вылила ее в две чаши и поставила перед мужчинами. Но только в чашу своего мужа она положила яд. Дзюэмон, который прекрасно знал, что она сделала, не притрагивался к еде, продолжая непринужденно вести беседу, а сумотори из вежливости тоже вынужден был выжидать. Неожиданно Дзюэмон воскликнул:

– Боже мой! Пока мы тут сплетничали, лапша совсем остыла. Поскольку никто из нас еще не притронулся к своей чаше, давайте сольем лапшу вместе и снова подогреем.

И с этими словами он слил лапшу, которая была в трех чашах, в железный горшок, еще раз вскипятил ее. На этот раз Дзюэмон подавал лапшу собственноручно. Поставив чаши перед своей женой и борцом, он сказал:

– Вот! Не теряйте времени и ешьте, пока она не остыла!

Дзюэмон конечно же есть не стал, а неудавшиеся убийцы, зная, что яд, который изначально был положен в чашу Дзюэмона, убьет всех троих, были захвачены врасплох и не знали, что делать.

– Ну же! Поторопитесь, или лапша совсем остынет. Ты же говорил, что любишь лапшу, я ведь специально посылал за ней. О-Хияку! Давай же, раздели с нами дружескую трапезу! И я тоже сейчас немного поем.

Парочка не знала, что на это ответить, и выглядела очень глупо. В конце концов борец встал и сказал:

– Я не слишком хорошо себя чувствую и должен, с вашего позволения, откланяться. Но если позволите, я приду насладиться вашим гостеприимством завтра.

– Господи помилуй! Жаль, что ты плохо себя чувствуешь. Однако, О-Хияку, тебе достанется больше лапши.

О-Хияку не растерялась и отвечала, что она уже поужинала и у нее нет аппетита.

Тогда Дзюэмон, поглядев на обоих с презрительной улыбкой, сказал:

– Кажется, никто из вас не хочет есть лапшу. Но поскольку ты, Такасэгава, не совсем здоров, я дам тебе отличное лекарство. – И, подойдя к стенному шкафу, он вытащил письмо и положил его перед борцом.

Когда О-Хияку и борец поняли, что их тайна выплыла на свет божий, они потеряли дар речи.

Такасэгава, поняв, что отрицать что-либо бесполезно, вытащил свой кинжал и замахнулся им на Дзюэмона, но тот проворно и ловко поднырнул под руку сумотори и, схватив его правую руку сзади, сжимал до тех пор, пока она не онемела и кинжал не упал на пол. Хоть борец и был могуч, но не чета Дзюэмону, который держал его так крепко, что тот не мог пошевелиться. Тогда Дзюэмон поднял упавший кинжал и сказал:

– О! Я-то думал, что раз ты борец, то должен быть, по крайней мере, сильным человеком и сражаться с тобой будет одно удовольствие, но ты, как видно, бедное беспомощное существо. Я осквернил бы свой меч, убив такого неблагодарного пса, как ты, но, к счастью, есть твое оружие, и я убью тебя твоим же кинжалом.

О-Хияку, схватив кухонный нож, бросилась на Дзюэмона, но он в ярости пнул ее под зад, да так сильно, что она упала на пол, а затем, взмахнув кинжалом, разрубил борца от плеча вниз до пупка, и великан рухнул в предсмертной агонии. О-Хияку, увидев это, попыталась убежать, но Дзюэмон, схватив ее за волосы, ударил кинжалом ей в грудь и, положив ее рядом с любовником, нанес ей смертельный удар.

На следующий день он послал сообщение о содеянном губернатору Осаки и похоронил тела. С того времени он оставался неженатым и занимался своим ремеслом торговца парфюмерией и подобными товарами, а свободное время он продолжал проводить, как и прежде, в доме своего покровителя Кадзики Тодзаэмона.

Однажды, когда Дзюэмон зашел в дом Кадзики Тодзаэмона, служанка, встретившая его у двери, сказала ему, что хозяин сейчас отсутствует, но молодой господин Тоносин дома. Поэтому Дзюэмон решил войти и засвидетельствовать свое почтение юному господину, и, когда он внезапно отодвинул створку скользящей двери комнаты, где сидел Тоносин, последний сильно вздрогнул, а его лицо страдальчески побледнело.

– Ну-ну, юноша! – сказал Дзюэмон, подсмеиваясь над ним. – Наверняка вы не настолько трусливы, чтобы пугаться открывающейся скользящей двери. Храбрые самураи так себя не ведут!

– Мне, право, очень стыдно, – отвечал тот, краснея от упрека, – но дело в то, что у меня есть основание бояться. Выслушайте меня, господин Дзюэмон, я расскажу вам все об этом. Сегодня, когда я ходил в школу, там собралось много моих соучеников, и один из них сказал, что разрушенное старинное святилище, находящееся в паре милей к востоку отсюда, по ночам служит прибежищем для всякой нечисти. В далеком прошлом все эти черти, оборотни и привидения околдовывали людей, заманивали их в ловушки и жестоко подшучивали над ними. И он предложил нам всем тянуть жребий, и тот, кому он достанется, сегодня ночью должен пойти и прогнать эту нечистую силу. Более того, в доказательство сделанного он должен написать свое имя на опоре в святилище. Все остальные согласились, что это будет неплохим развлечением, поэтому я, не желая показаться им трусом, согласился с остальными испытать судьбу. И по злому року жребий выпал мне. Я как раз размышлял обо всем этом, когда вы пришли, и поэтому, когда вы внезапно открыли дверь, не мог не вздрогнуть.

– Если хорошенько подумаешь, – сказал Дзюэмон, – то поймешь, что бояться тут нечего. Как могут звери-оборотни[61] и привидения иметь силу над людьми? Пусть тебя это не беспокоит. Сегодня ночью я пойду вместо тебя и посмотрю, смогу ли справиться с этой нечистью, если она там водится, после чего напишу твое имя на опоре так, чтобы все подумали, что там был ты.

– О! Благодарю вас. Вот услуга так услуга! Вы можете переодеться в мою одежду, и никто ничего не заподозрит. Я правда буду вам очень благодарен.

Итак, Дзюэмон охотно взялся за эту задачу, и, как только спустилась ночь, он сделал приготовления и направился в указанное место – наводящее жуть полуразрушенное уединенное старинное святилище, все заросшее мхом и буйной растительностью. Но Дзюэмон, который ничего не боялся, мало обращал внимания на окружающее и, расположившись как можно удобнее в столь мрачном месте, уселся на пол, закурил трубку и стал бдительно ждать появления чудовищ. Не долго пришлось ему ждать: он заметил какое-то движение в кустах и тут же был окружен толпой разнообразных существ потустороннего вида, которые приближались к нему и строили отвратительные рожи. Дзюэмон спокойно выбил пепел из трубки, а затем, вскочив, пнул ногой первого, а потом и следующего из чудовищ. Вскоре на траве распростерлись несколько из них, а остальные удрали в сильном изумлении от столь неожиданного приема. Дзюэмон взял фонарь, внимательно рассмотрел лежащих демонов и увидел, что все они были соучениками Тоносина, которые разрисовали лица и придали себе отвратительный вид, чтобы напугать своего товарища, который, как они знали, был трусоват. Однако все, что они получили за свои старания, был хороший пинок от Дзюэмона, который оставил их стонать и отправился домой, посмеиваясь про себя над исходом своего приключения.

Молва об этом подвиге вскоре распространилась по Осаке, и все люди хвалили храбрость Дзюэмона. Вскоре после этого его избрали главой отокодатэ,[62] или дружеского сообщества тёнинов, он больше не занимался своей торговлей, а жил на взносы своих многочисленных учеников.

А Кадзики Тоносин влюбился в поющую девушку по имени Касику, на которую имел обыкновение тратить много денег. Однако она не отвечала ему взаимностью, поскольку у нее был возлюбленный по имени Хитиробэй, с которым она умудрялась тайно встречаться, хотя, чтобы содержать своих родителей, была вынуждена стать любовницей Тоносина.

Однажды вечером, когда последний должен был стоять в карауле в канцелярии своего господина, губернатора Осаки, Касику тайно послала записку Хитиробэю, приглашая его к себе домой, так как путь будет свободен.

Пока парочка веселилась и пировала, Тоносин, который уговорил своего друга подменить его, сославшись на неотложное дело, постучал в дверь. Касику в испуге спрятала своего любовника в длинном сундуке с одеждой и пошла открыть Тоносину, который, войдя в комнату и увидев неубранные остатки ужина, пригляделся повнимательнее и заметил мужские гэта, на которых при свете свечи разглядел иероглиф «хити».[63] До Тоносина доходили слухи о непристойном поведении Касику с этим Хитиробэем, и, когда он увидел доказательство этому собственными глазами, очень разгневался, но сдержал свои чувства и, указав на винные чарки и посуду с остатками пиршества, спросил:

– С кем это ты пировала сегодня вечером?

– Ну-у-у, – отвечала Касику, которая, несмотря на испуг, была просто обязана что-то придумать, – мне было так скучно сидеть дома одной, что я пригласила старушку соседку выпить со мной чарку вина, и мы немного поболтали.

Все это время Тоносин высматривал спрятанного любовника, но, поскольку не мог его увидеть, решил, что Касику наверняка выпустила его через черный ход, поэтому он тайком спрятал одну гэта себе в рукав в качестве доказательства и, сделав вид, что ни о чем не подозревает, сказал:

– Ну, сегодня вечером я буду очень занят, поэтому должен идти.

– О! Разве ты не побудешь еще немного? Мне очень скучно, когда я совсем одна и без тебя. Прошу, останься и составь мне компанию.

Тоносин ничего не ответил и ушел домой. Тут Касику заметила, что не хватает одной гэта, и поняла, что он наверняка забрал ее с собой в качестве доказательства, поэтому в большой тревоге подняла крышку сундука и выпустила Хитиробэя. Обсудив случившееся, они пришли к соглашению, что, поскольку горячо любят друг друга, пусть Тоносин убьет их, если захочет, они с радостью умрут вместе. Поэтому они будут наслаждаться настоящим, нисколько не заботясь о будущем.

Следующим утром Касику отправила посыльного к Тоносину, прося прощения, а он, поглупевший от любви и околдованный прелестями девушки, простил ее и послал в дар ее любовнику Хитиробэю тридцать унций серебра с условием, что тот никогда больше ее не увидит. Но, несмотря на это, Касику и Хитиробэй все-таки продолжали тайные свидания.

Случилось так, что у Хитиробэя, который был профессиональным игроком, имелся старший брат по имени Тёбэй, который держал винную лавку на улице Адзикава в Осаке, поэтому Тоносин не придумал ничего лучшего, как послать Дзюэмона на поиски этого самого Тёбэя, чтобы убедить его заставить младшего брата прекратить всякие отношения с Касику. И, действуя в соответствии с принятым решением, он пошел к Дзюэмону и сказал ему:

– Господин Дзюэмон, я имею честь просить вас об одолжении в связи с этой девушкой Касику, о которой вы знаете. Вам известно, что я заплатил тридцать унций серебра ее любовнику Хитиробэю, чтобы заставить его прекратить появляться в ее доме, но, несмотря на это, подозреваю, что они до сих пор встречаются. Кажется, у этого Хитиробэя есть старший брат, некий Тёбэй. Так вот, если вы пойдете к этому человеку и скажете ему, чтобы он выбранил своего братца за такое поведение, то сделаете мне большое одолжение. Вы так часто оказывали мне дружеские услуги, что я осмеливаюсь просить вас сделать мне одолжение и поучаствовать в этом деле, хотя и подозреваю, что доставляю вам этим большое беспокойство.

Дзюэмон из благодарности за все добро, которое он получил от Кадзики Тодзаэмона, всегда готов был услужить Тоносину, поэтому сразу же отправился на поиски Тёбэя и, найдя его, сказал:

– Меня зовут Дзюэмон, господин. К вашим услугам. Я пришел просить вашей помощи в одном очень деликатном деле.

– Что я могу сделать, чтобы угодить вам, господин? – отвечал Тёбэй, который почувствовал, что нужно быть вежливым больше обычного, так как его гость был Отцом отокодатэ.

– Это пустяковое дело, господин, – стал объяснять Дзюэмон. – Ваш младший брат Хитиробэй близок с женщиной по имени Касику, с которой встречается тайно. Ведь эта Касику – подружка одного благородного господина, которому я очень многим обязан. Он выкупил ее у родителей за большую сумму денег, а кроме того, не так давно заплатил вашему брату тридцать унций серебра при условии, что он расстанется с этой девушкой. Несмотря на все это, ваш брат продолжает с ней видеться, и я пришел просить, чтобы вы пристыдили брата за его поведение и заставили оставить девушку в покое.

– Именно это я и сделаю. Прошу, не тревожьтесь, я скоро найду способ положить конец недостойному поведению моего брата.

Они продолжали разговаривать то об одном, то о другом, пока Дзюэмон, взгляд которого блуждал по комнате, не заметил очень длинный кинжал, лежащий на стенном шкафу, и ему сразу же пришло на ум, что это тот самый меч, который был прощальным подарком ему от его господина: рукоятка, оправа и конец ножен были те же самые, только лезвие немного укорочено, отчего меч стал длинным кинжалом. Тут он вгляделся в черты лица Тёбэя и понял, что это не кто иной, как Акагоси Куроэмон, капитан пиратов. Прошло два года, но он не забыл его лица.

Дзюэмону хотелось немедленно арестовать его, но, подумав, что было бы жаль дать столь гнусному разбойнику шанс спастись, он взял себя в руки и, откланявшись, тут же пошел и сообщил обо всем губернатору Осаки. Когда офицеры правосудия услышали, какая добыча их поджидает, они основательно подготовились. Три человека из тайной полиции пошли в винную лавку Тёбэя и, заказав вина, сделали вид, что опьянели, и устроили пьяную ссору. И когда Тёбэй подошел к ним и сделал попытку их успокоить, один из полицейских схватил его за руки, а другой стал их связывать. Тут же в голове Тёбэя пронеслось, что его старые злодеяния в конце концов выплыли на свет, поэтому он в отчаянии стряхнул с себя двух полицейских и сбил их с ног, а затем, бросившись во внутреннюю комнату, схватил знаменитый меч работы Сукэ-сады и побежал вверх по лестнице. Трое полицейских, которым и в голову не могло прийти, что он от них убежит, взбирались по ступенькам, нагоняя его, но Тёбэй неимоверно сильным ударом разрубил первому голову надвое, а остальные двое от удара завалились на спину, ужасаясь судьбе своего товарища. Тогда Тёбэй выбрался на крышу и, осмотревшись, заметил, что дом со всех сторон окружен вооруженными людьми. Тогда он понял, что пробил его последний час, но решил дорого продать свою жизнь и умереть сражаясь, поэтому храбро стоял, когда один из офицеров, перепрыгнув с крыши соседнего дома, набросился на него с пикой, одновременно несколько солдат вскарабкались наверх. Тёбэй, видя, что силы не равны, спрыгнул вниз и, прежде чем солдаты пришли в себя от изумления, прорвался сквозь их ряды, нанося удары направо и налево и зарубив трех человек. Он бежал во весь дух, погоня следовала за ним по пятам. Увидев впереди широкую реку, он прыгнул в утлую лодчонку, которая стояла рядом на якоре и которую лодочник, перепугавшись при виде окровавленного меча, отдал ему без всяких возражений. Тёбэй оттолкнул лодку от берега и изо всех сил стал выгребать на середину реки. Его преследователи растерялись, так как никакой другой лодки поблизости не оказалось. Однако один из них бросился вниз по берегу реки, спрятался на мосту, вооружившись копьем, поджидая, когда лодка проплывет под мостом. Но когда Тёбэй приблизился, он промахнулся и лишь оцарапал тому локоть. А тот, схватившись за копье, стащил своего противника в реку и убил. Затем, напрягая все силы, он постепенно стал выгребать к морю. Тем временем остальные преследователи добыли десять лодок и, нагнав Тёбэя, окружили его, но так как прежде он был пиратом, превосходил своих преследователей в умении управлять лодкой, и ему без особого труда удалось удрать от них. В конце концов он выгреб в море, к великой досаде полицейских, которые гнались следом за ним.

Тогда Дзюэмон, подойдя к одному из офицеров на берегу, спросил:

– Вы его еще не поймали?

– Нет, этот тип так храбр и так хитер, что наши люди не могут с ним справиться.

– Он, несомненно, законченный головорез. Однако, поскольку у этого парня мой меч, я намерен получить его назад всеми правдами и неправдами. Вы позволите мне взять на себя заботу об его поимке?

– Хорошо, можете попытаться. Вам на помощь придут полицейские, если вы окажетесь в опасности.

Дзюэмон, получив разрешение, снял одежду и прыгнул в море, прихватив с собой дзиттэ,[64] к великому изумлению всех, кто находился рядом. Подплыв к лодке Тёбэя, он поднырнул под нее и проплыл вдоль борта так, что пират не замечал его до тех пор, пока он не взобрался в лодку. У Тёбэя был прекрасный меч работы Сукэсады, а Дзюэмон был вооружен лишь дзиттэ. Но Тёбэй обессилел от погони и захвачен врасплох в тот момент, когда думал только о том, как ему улизнуть от преследовавших его лодок, поэтому прошло не много времени, прежде чем Дзюэмон одолел его и передал под стражу.

За этот подвиг, кроме своего меча работы Сукэсады, Дзюэмон получил много наград и щедрую похвалу губернатора Осаки. А пират Тёбэй был брошен в тюрьму.

Хитиробэй, когда прослышал о том, что его брата поймали, смекнул, что и его будут разыскивать, и решил тотчас же сбежать в Эдо. Он пошел по Токайдо, великому тракту, и дошел уже до Куаны. Но тайной полиции стало известно о его передвижениях, и один агент, переодетый в нищего, шел за ним по пятам, выжидая удобного случая, чтобы схватить его.

Хитиробэй тем временем уже поздравлял себя со спасением, нисколько не подозревая, что ему может грозить опасность так далеко от Осаки. Он отправился в дом удовольствий, намереваясь на досуге поразвлечься. Полицейский, увидев это, пошел к хозяину дома и сказал:

– Гость, который только что пришел, известный мошенник и вор. Я иду по его следу, выжидая удобного случая, чтобы арестовать его. Дождитесь момента, когда он уляжется спать, и дайте мне знать. Если он сбежит, вина полностью ляжет на вас.

Сильно ошеломленный хозяин дома конечно же согласился помочь, поэтому приказал хозяйке дома припрятать кинжал Хитиробэя и, как только тот, устав с дороги, заснул, сообщил полицейскому, который поднялся наверх и, связав Хитиробэя поверх одеяла футона, повел его обратно в Осаку, чтобы посадить в тюрьму вместе с братом.

Когда Касику узнала об аресте любовника, она поняла, что это дело рук Дзюэмона, и вознамерилась убить его, поскольку это было для нее единственной возможностью умереть вместе с Хитиробэем. Спрятав кухонный нож под кимоно, она в полночь пошла к дому Дзюэмона и стала высматривать, нет ли где отверстия или трещинки, с помощью которых она могла бы проскользнуть в дом незамеченной, но все двери были тщательно заперты, поэтому ей пришлось постучать в парадную дверь и придумать предлог:

– Впустите! Впустите меня! Я служанка из дома Кадзики Тодзаэмона, и мне поручено доставить письмо по самому неотложному делу для господина Дзюэмона.

Приняв ее слова за правду, один из слуг Дзюэмона встал и открыл дверь. А Касику, ударив его ножом в лицо, вбежала мимо него в дом. Внутри она встретила еще одного ученика, который встал, разбуженный шумом. Его она ударила ножом в живот, но, падая, тот прокричал Дзюэмону:

– Отец, отец![65] Берегись! Какой-то кровожадный злодей ворвался в дом!

Касику в безрассудстве прервала его дальнейшие слова, перерезав ему горло. Дзюэмон, услышав крик своего ученика, вскочил и зажег ночник. В полумраке он увидел Касику с окровавленным ножом, которая кралась, чтобы убить его. Набросившись на нее до того, как она успела его увидеть, Дзюэмон схватил ее за руку и, вырвав нож, крепко связал ее шнуром так, что она не могла даже пошевелиться.

Оправившись от удивления, Дзюэмон осмотрел свой дом и, к своему ужасу, обнаружил одного из учеников мертвым, а другого лежащим в луже крови от безобразной глубокой резаной раны через все лицо. На следующий день с первыми лучами солнца он сообщил о случившемся властям и сдал Касику под стражу. После надлежащего расследования двое братьев-пиратов и девица Касику были казнены, а их головы выставлены на всеобщее обозрение вместе.[66]

И вот слава обо всех доблестных подвигах Дзюэмона достигла его родной провинции, и его господин объявил, что простил ему былое преступление, и приказал вернуться под его покровительство. Поблагодарив Кадзики Тодзаэмона за многочисленные благодеяния, которые получил из его рук, Дзюэмон отправился домой и стал самураем, как прежде.

* * *

Японские борцы сумо, с огромными животами и громоздкими, раздутыми конечностями, хоть и вызывают обожание у своих соотечественников, составляют разительный контраст с нашими европейскими понятиями о тренировках, однако привлекают внимание путешественников, и те, кто интересуется атлетическими видами спорта, возможно, захотят узнать о них побольше.

Первые исторически достоверные сведения о борьбе сумо относятся к шестому году правления императора Суйнина, когда некий Тайма-но Кэхая, человек благородного происхождения, огромного роста и большой силы, похваляясь, что ему нет равных в Поднебесной, умолял императора подвергнуть его силу испытанию. Император повелел обнародовать этот вызов, и некий Номи-но Сикунэ ответил на него и во время борьбы с Кэхая пнул его ногой под ребра так, что несколько ребер сломал, отчего тот и умер. После этого Сикунэ получил продвижение по службе, а затем прославился в истории Японии тем, что заменил терракотовыми статуэтками ханива живых людей, которых до того времени, по обычаю, захоранивали вместе с гробом микадо.

В 858 году за трон Японии устраивался борцовский поединок. Император Бунтоку имел двух сыновей по имени Корэсито и Корэтака, которые претендовали на трон. Победитель определился в состязании между сумотори Ёсиро, который был представителем Корэсито, и Наторы, который боролся за Корэтаку. Натора потерпел поражение, и Корэсито вошел на отцовский престол под именем императора Сэйва.

В VIII веке, когда столицей Японии была Нара, император Сёму учредил борьбу частью церемониала осеннего праздника Пяти Зерен, или уборки урожая. И поскольку год оказался урожайным, этот обычай сочли благоприятным и стали продолжать из года в год. Созывали силачей из различных провинций. Некий Киёбаяси был провозглашен чемпионом Японии. Многие храбрые богатыри пытались отобрать у него этот титул, но никто не мог его одолеть. Тогда были выработаны правила поединка на ринге, и, чтобы избежать ненужных споров, император назначил Киёбаяси арбитром гёдзи состязаний борцов сумо, и в качестве отличительного знака его должности ему был пожалован военный веер тэссэн, на котором были начертаны слова «повелитель львов». Сумотори подразделялись на борцов восточных и западных провинций, Оми считалась центральной провинцией. Борцы восточных провинций носили в волосах в качестве отличительного знака цветок штокрозы розовой, борцы западных провинций выбрали себе в качестве отличительного знака цветок тыквы-горлянки. Отсюда проход, ведущий на борцовский помост, был назван «дорогой цветов». Было установлено сорок восемь различных приемов, которые считались честными, – двенадцать бросков, двенадцать подсечек, двенадцать захватов и двенадцать бросков через спину. Все остальные приемы, не включенные в этот список, считались запрещенными, и обязанностью судьи-гёдзи было следить, чтобы борцы не прибегали к запрещенным приемам. Покрытие арены – дохё — должно было состоять из шестнадцати рисовых тюков, сложенных в форме одного громадного тюка, поддерживаемого четырьмя опорами по четырем сторонам света, каждая опора выкрашена в свой цвет, таким образом, вместе с определенного вида бумажными подвесками получается пять цветов, олицетворяющих пять зерен.

Гражданские войны, которые сотрясали страну на протяжении некоторого времени, положили конец практике борцовских турниров, но, когда мир был восстановлен, было предложено восстановить спортивные состязания, и стали искать гёдзи Киёбаяси, «повелителя львов», но он либо умер, либо где-то скрывался, и его никак не могли найти, а другого судьи не было. Разные провинции подыскивали человека, который мог бы занять его место. Доложили, что некий Ёсида Иэцугу, ронин из провинции Итидзэн, прекрасно осведомлен в этом благородном искусстве, который и был послан в столицу, чтобы доказать, что он ученик Киёбаяси. Император, одобрив его кандидатуру, приказал, чтобы для него тоже сделали веер тэссэн с надписью «Повелитель львов», дал ему титул Бунго-но Ками и повелел, чтобы на ринге он назывался Кадзэ, что означает Ветер. В знак того, что не должно быть двух стилей борьбы сумо, ему был дарован второй тэссэн с надписью «Единые особенности есть прекрасный обычай». Право выступать в качестве арбитра – гёдзи в состязаниях борцов сумо было наследственным, чтобы Кадзэ – Ветер мог судить соревнования борцов сумо в грядущих поколениях. В древние времена призами для трех борцов-победителей были лук, тетива и стрела. Их до сих пор приносят на дохё, и в конце схватки одержавшие победу участники состязания проделывают с ними разнообразные упражнения.

Борцам-чемпионам ёкодзуна или йокодзуна, которых бывает всего два-три в поколении, семейство Кадзэ присуждает привилегию носить пояс-маваси из священной веревки-симэнава. Во времена сёгуната эти чемпионы обычно боролись в присутствии сёгуна.

В начале XVII века (в 1606 г.) состязания борцов, составляющие официальную часть религиозной церемонии, были прекращены. Однако они все-таки проводятся в храмах Камо в Киото и Касуга в Ямато. Они также ежегодно проводятся в Камакуре и в святилищах святого-покровителя в различных провинциях в подражание древним обычаям.

В 1623 году некий Акаси Сиганосукэ получил разрешение от правительства устраивать публичные состязания борцов сумо на улицах Эдо. В 1644 году был проведен первый бой сумотори с целью сбора средств для строительства храма. Это было сделано монахами храма Кофукудзи в Ямасиро. В 1660 году в Эдо прибегли к тому же самому средству достижения цели, и обычай проводить состязания борцов сумо для сбора средств на храмы сохраняется по сей день.

Следующее красочное описание состязания в японской борьбе сумо находим в «Эдо Хандзёки»:

«С рассвета и до восьмого часа утра бьют в барабаны, объявляя, что состоится состязание сумо. Зрители встают рано, чтобы увидеть это зрелище. Когда противники определены, борцы-рикиси вступают на дохё (ринг) с восточной и западной сторон. Это высокие и дюжие мужчины с железными костями и мускулами. Подобно божествам Нио,[67] они стоят, подбоченясь, и пожирают друг друга взглядом, они приседают под тяжестью собственной силы. Судья гёдзи следит за тем, чтобы противники одновременно сделали глубокий вдох, и своим веером подает сигнал. Они бросаются и сходятся друг с другом, как тигры, прыгают на свою добычу или, как драконы, играют с огненным шаром. Каждый намерен выбросить противника из круга либо подсечкой, либо приподняв его. Это не просто испытание грубой силы – это противостояние мастерства сумотори. Каждый из сорока восьми приемов применяется по очереди. Гёдзи передвигается слева направо и справа налево, выжидая, когда можно будет объявить победу. Одни из зрителей поддерживают восток, другие болеют за запад. Покровители ринга так возбуждены, что чувствуют, как внутри у них все дрожит от напряжения, они сжимают кулаки и следят за своими борцами, прищурив глаза. В конце концов один борец, западный или восточный, добивается преимущества, и гёдзи поднимает свой веер в знак победы. Восторженные крики болельщиков потрясают окрестности, и на дохё бросают ценности или одежду, чтобы после обратить их в деньги. Мало того, в возбуждении люди даже стягивают куртку с соседа и бросают ее на дохё».

Перед началом поединка борцы возбуждают свою силу, топая ногами и похлопывая себя по массивным ягодицам. Этот обычай произошел от следующей легенды, принадлежащей к героической или мифологической эпохе.

После семи веков правления небесных богов пришло правление Тэнсё Дайдзин, богини Солнца и первой императрицы Японии. Ее младший брат Сусано-О-но Микото был могучим и храбрым героем, но беспокойным, и находил удовольствие в охоте на оленя и кабана. Убив этих животных, он имел привычку бросать их мертвые тела в священный зал своей сестры и иным образом осквернял ее жилище. Когда он проделал это несколько раз, его сестра разгневалась и спряталась в пещере, называемой Скалой Небесных Врат, и, когда не стало видно ее лица, разницы между днем и ночью тоже не стало. Божества, которые служили ей, погоревали об этом и пошли на ее поиски, но она водрузила преогромный камень перед входом в пещеру и не выходила. Божества, увидев это, посовещались и принялись петь, плясать и выделывать разные коленца перед пещерой, чтобы выманить ее наружу. Обуреваемая любопытством увидеть такое зрелище, она слегка приоткрыла ворота и выглянула наружу. Тогда богатырь Тадзикара-О, или Великая Сила, хлопая в ладоши и топая ногами с невероятным усилием, схватил и отбросил каменную дверь, и божества вызволили богиню Солнца[68] из пещеры. Так как Тадзикара-О является богом-покровителем Силы, борцы-рикиси, выходя на дохё, до сих пор вспоминают его подвиг хлопаньем в ладоши и притоптыванием ногами, таким образом готовясь к проявлению своей силы.

Великие даймё имеют привычку приписывать себе борцов сумо и выдавать им ежегодный рисовый пай. Эти богатыри обычно принимают участие в похоронных или свадебных процессиях и сопровождают князей в походах. Богатые тёнины или купцы дают деньги своим любимчикам-сумотори и приглашают их в свои дома выпить и закусить. Хотя они вульгарные типы низкого происхождения, с ними обращаются с той же фамильярностью, что и покровители к боксерам-профессионалам, жокеям и т. п. в нашей родной стране.

Как оказалось, у японских сумоистов отсутствует система регулярных тренировок. Они укрепляют свои мощные от природы конечности тем, что без устали бьют руками и ногами, а также плечами в деревянные столбы. Их рацион обильней, чем у обычного японца, который редко ест мясо.

ДЕВУШКА ИЗ СОСЛОВИЯ ЭТА́ И ХАТАМОТО

Пройдет много времени, прежде чем все, кто 4 февраля 1868 года находился в недавно открывшемся порту Кобэ, смогут забыть о случившемся в тот день. Гражданская война была в разгаре, и иностранные дипломатические миссии, предупрежденные пламенем горящих селений не меньше, чем побегом сёгуна и его министров, покинули Осаку, чтобы найти убежище в Кобэ, где они не были, как в прежнем месте, отделены от своих кораблей более чем двадцатью милями дороги, занятой вооруженными войсками, пребывающими в состоянии большого возбуждения, с альтернативой прохождения в бурю опасную заставу, что уже отняло много жизней.

Стоял прекрасный зимний день, кругом царила суматоха, и люди сновали во всех направлениях, устраиваясь и размещая свои товары и скарб. Совершенно неожиданно показалась процессия вооруженных людей, принадлежащих к клану Бидзэн, покидающая город и продвигающаяся по широкому тракту, ведущему в Осаку. Вдруг без всякой явной причины – впоследствии говорили, что двое французов переехали им дорогу, – процессия остановилась, зазвучали отдаваемые громкими голосами команды. Затем стали подниматься небольшие облачка белого дыма, и послышался резкий звук пуль, выпущенных из ружей, нацеленных на иноземное поселение, проносящихся со свистом через открытое пространство. Выстрелы повторялись с быстротой перезарядки ружей. К счастью, особым умением попадать в цель стрелки не отличались, ведь в противном случае почти все основные высокопоставленные иноземные чиновники в стране, помимо многочисленных купцов и частных граждан, могли бы быть убиты. На самом же деле было ранено всего несколько человек. И хотя люди Бидзэн не были меткими стрелками, они оказались прекрасными бегунами, так как быстро поняли, что разворошили осиное гнездо. Спустя невероятно короткое время охрана различных дипломатических миссий, матросы и морские пехотинцы с военных кораблей устремились в погоню за врагом, который, бесславно побросав свой багаж на дороге, о чем свидетельствовали множество дешевых лаковых шляп и хрупкий бумажный патронный ящик, сохраненные нашими «синими жакетами»[69] в качестве трофеев, стремглав уносился по холмам. Это паническое бегство было столь быстрым, что потери врага составил лишь пожилой крестьянин, который был слишком дряхлым, чтобы бежать. Он попал в плен после того, как в него было сделано семнадцать револьверных выстрелов, которые не причинили ему никакого вреда. Единственной раненой нашими людьми оказалась одинокая старуха, которой пуля случайно попала в ногу.

Если бы не серьезность оскорбления, состоявшего в нападении на флаги всех держав, входящих в Ансэйский договор,[70] и не ужасное возмездие, которое затем было настоятельно потребовано, этот случай вспоминался бы комичным из-за всех тех событий, которым он дал повод. Конный эскорт британской дипломатической миссии предпринял великолепную кавалерийскую атаку по пустынной дороге; цепь стрелков вдоль полей расстреляла огромное количество боеприпасов безо всякого толка; были возведены земляные укрепления, и Кобэ пребывал на военном положении на протяжении трех дней, во время которых были объявления тревоги, экспедиции перехвата на вооруженных кораблях, идущих на всех парах, а также всевозможные виды воинственного возбуждения. Фактически это было похоже на охоту на лис: азарт настоящей войны, а опасность – всего десять процентов.

Первой мыслью добросердечного доктора британской дипломатической миссии была забота о бедной старухе, которая была ранена и жалобно оплакивала свою участь. Когда ее внесли в помещение, возникло большое затруднение, которое, мне вряд ли стоит об этом говорить, было преодолено, поскольку бедная старушка была представительницей эта́ – расы париев, одно присутствие которых оскверняет жилище даже самого бедного и скромного японца. И местные слуги отчаянно возражали против того, чтобы с ней обращались как с человеческим существом, говоря, что дипломатическая миссия будет навсегда осквернена, если старуху допустят на ее священную территорию. Ни одно описание японского общества не обходится без упоминания об эта́, и следующая легенда прекрасно демонстрирует, как я думаю, их положение в обществе.

Они занимались тем, что убивали животных, выделывали кожу, прислуживали заключенным в тюрьме и выполняли любую другую унизительную работу. Бытует несколько версий их происхождения, самая вероятная из которых состоит в том, что, когда в Японии был введен буддизм, доктрина которого запрещает отнимать у других жизнь, тех, чьим средством существования было причинение смерти, начали порицать, их ремесло стало передаваться из поколения в поколение, подобно ремеслу палача в некоторых странах Европы. Другая версия состоит в том, что они являются потомками татарских завоевателей, оставшимися после Кублай-хана.[71] Некоторые дополнительные факты относительно эта́ даются в примечании в конце данного повествования.

Давным-давно, почти двести лет назад, в местечке с названием Хондзё, в Эдо, жил-был некий хатамото по имени Такодзи Гэндзабуро. Ему было тогда около двадцати четырех – двадцати пяти лет, и он отличался необычайной мужской красотой. Его служебные обязанности требовали, чтобы он приходил в замок по мосту Адзума, и тут с ним произошло странное приключение. В ту пору жил-был некий эта́, который зарабатывал себе на жизнь тем, что каждый день ходил на мост Адзума и чинил обувь проходящих. Когда бы Гэндзабуро ни переходил через мост, этот эта́ взял за привычку кланяться ему. Гэндзабуро это показалось довольно странным, но однажды, когда он был совершенно один, без слуг, которые следовали за ним по пятам, и проходил по мосту Адзума, завязка его гэта вдруг оборвалась. Это сильно его раздосадовало, однако он вспомнил про сапожника эта́, который всегда кланялся ему, поэтому пошел к месту, где тот обычно сидел, и велел ему починить свою гэта, осведомившись:

– Скажи, почему, когда я прохожу по этому мосту, ты каждый раз с таким почтением здороваешься со мной?

Когда эта́ услышал его слова, он пришел в замешательство и на некоторое время утратил дар речи, но в конце концов набрался храбрости и отвечал Гэндзабуро:

– Господин, вы почтили меня своим вниманием, и я краснею от стыда. Прежде я был садовником и частенько захаживал в дом вашей чести и помогал ухаживать за садом. В те дни ваша честь был очень юн, да и я был почти совсем ребенком, и поэтому я обычно играл с вашей честью и получил много добра из ваших рук. Господин, меня зовут Тёкити. С того времени я постепенно впал в беспутство и мало-помалу опустился до того ничтожества, которым вы меня сейчас видите.

Услышав об этом, Гэндзабуро был очень удивлен, но, вспомнив старинную дружбу со своим партнером по детским играм, преисполнился жалости и сказал:

– Конечно, конечно, ты очень низко пал. Теперь все, что тебе остается, – это держаться и прибегнуть к стараниям, чтобы найти средства выбраться из сословия, до которого ты опустился, и снова стать стражником. Возьми эти деньги, хоть это и небольшая сумма, пусть это станет основой для большего.

С этими словами он вытащил десять рё из кошелька и вручил монеты Тёкити, который сначала стал отказываться принять такой подарок, но, когда деньги были навязаны ему силой, принял их с благодарностью. Гэндзабуро уже уходил, направляясь домой, когда к Тёкити подошли две странствующие поющие девушки и заговорили с ним, поэтому Гэндзабуро решил посмотреть, каковы они из себя. Одна была молодой женщиной лет двадцати, а другая – бесподобно прекрасной девушкой лет шестнадцати. Она была не слишком толста и не слишком худа, не слишком высокого и не слишком низкого роста. Лицо у нее было овальным, словно тыквенное семечко, а цвет его был бледным, глаза – узкие и яркие, зубы – мелкие и ровные; нос у нее был с горбинкой, а рот – изящной формы с восхитительными красными губками; брови ее были длинными и тонкими. У нее была грива длинных черных волос, говорила она скромно, тихим приятным голосом, а когда улыбалась, две милые ямочки появлялись у нее на щеках, и движения ее были благородны и утонченны. Гэндзабуро влюбился в девушку с первого взгляда, а она, видя, какой он красивый мужчина, тоже влюбилась в него. Женщина, которая была с ней, поняв, что между ними пробежала искра, стала поспешно уводить ее прочь.

Гэндзабуро был ошеломлен и, обращаясь к Тёкити, спросил:

– Ты знаком с теми двумя женщинами, которые только что к тебе подходили?

– Господин, – отвечал Тёкити, – эти женщины – представительницы нашего народа. Старшую зовут О-Кама, а девушку, которой всего шестнадцать лет, зовут О-Коё. Она дочь некоего Кихати, главы эта́. Кроме того, что девушка столь невероятно красива, она еще и благородна, и все наши очень ее хвалят.

Услышав это, Гэндзабуро призадумался, а затем сказал Тёкити:

– Я хочу, чтобы ты сделал кое-что для меня. Ты готов служить мне во всем, что я могу потребовать от тебя?

Тёкити отвечал, что готов сделать все, что в его силах, чтобы угодить его чести. В ответ Гэндзабуро улыбнулся и сказал:

– Ну, тогда я желаю нанять тебя для одного дельца, но здесь слишком много прохожих. Я буду ждать тебя в чайном доме на Ханакавадо, и, когда ты закончишь тут свои дела, можешь присоединиться ко мне. Тогда я и переговорю с тобой.

С этими словами Гэндзабуро оставил его и направился в чайный дом.

Когда Тёкити закончил работу, он переоделся и поспешил в чайный дом, где спросил Гэндзабуро, который поджидал его наверху. Тёкити поднялся к нему и принялся благодарить за деньги, которые тот вручил ему. Гэндзабуро улыбнулся и передал ему чарку с вином, приглашая выпить, а потом сказал:

– Я очарован этой девушкой О-Коё, которую увидел сегодня на мосту Адзума, и ты должен устроить нам встречу.

Тёкити, услышав такие слова, изумился и испугался. Некоторое время помедлив с ответом, он наконец сказал:

– Господин, нет ничего, чего я не сделал бы для вас за все благодеяния, что получил. Если бы эта девушка была дочерью любого обыкновенного человека, я бы приложил все свои усилия, чтобы исполнить ваше желание, но для вашей чести, красивого и благородного хатамото, взять в наложницы дочь эта́ – огромная ошибка. Дав немного денег, вы можете заполучить самую прекрасную женщину в городе. Прошу вас, господин, оставьте эту мысль.

Гэндзабуро обиделся и сказал:

– Я велел привести мне девушку, и ты должен повиноваться.

Тёкити, поняв, что никакие его слова не возымеют действия, ломал голову над тем, как устроить свидание Гэндзабуро.

– Господин, мне становится страшно, как подумаю, какую вольность себе позволил, возражая вам. Я пойду в дом Кихати и приложу все старания, чтобы он позволил привести девушку к вам. Но сегодня уже темнеет, и скоро наступит ночь, поэтому я пойду и поговорю с ее отцом завтра.

Гэндзабуро был доволен, что Тёкити согласился услужить ему.

– Хорошо, – согласился он, – послезавтра я буду ждать тебя в чайном доме в районе Одзи, и ты сможешь привести О-Коё туда. Возьми этот скромный подарок и уж постарайся ради меня.

С этими словами он вытащил из кармана три рё и вручил их Тёкити, который с благодарностями стал отказываться от денег, говоря, что он уже и так получил слишком много и что не может больше принять, но Гэндзабуро надавил на него, добавив, что, если его заветное желание исполнится, он и не то для него сделает. Поэтому Тёкити, ликуя от удачи, которая выпала на его долю, принялся строить в уме всевозможные планы. На том они и расстались.

Но О-Коё с первого взгляда влюбилась в Гэндзабуро на мосту Адзума и, когда пришла домой, не могла больше ни о чем думать – только о нем. Она сидела в печали и меланхолии, а ее подружка О-Кама пыталась успокоить ее, но О-Коё всем сердцем тосковала о Гэндзабуро. И чем больше она думала об этом, тем лучше понимала, что она – дочь какого-то эта́ – не пара благородному хатамото. И все-таки, вопреки всему, она томилась страстью к нему и скорбела о своем низком положении.

Так случилось, что ее подружка О-Кама была влюблена в Тёкити, и думать и говорить могла лишь о нем. Однажды, когда Тёкити явился с визитом в дом Кихати, главы эта́, О-Кама, увидев, что он пришел, очень обрадовалась и встретила его вежливыми словами, но Тёкити, перебивая ее, сказал:

– О-Кама, ответь мне на один вопрос: куда О-Коё пошла сегодня, чтобы развлечься?

– О, ты знаешь господина, который разговаривал с тобой на мосту Адзума? Ну, О-Коё отчаянно влюбилась в него и говорит, что пребывает в унынии и у нее нет никакого желания вставать с постели.

Тёкити был очень доволен, услышав это, и сказал О-Каме:

– Как замечательно! Ведь О-Коё отдала свое сердце тому самому господину, который воспылал страстью к ней и который нанял меня помочь ему в этом деле. Одна ко он – благородный хатамото, и все его семейство будет погублено, если об этой любовной связи станет известно в свете, поэтому мы должны сделать все возможное, чтобы держать это в тайне.

– Боже мой! – отвечала О-Кама. – Когда О-Коё услышит об этом, как же она будет счастлива! Наверняка! Я сейчас же должна пойти и все ей рассказать.

– Погоди! – сказал Тёкити, останавливая ее. – Если господин Кихати захочет, мы сразу же все расскажем О-Коё. Тебе лучше немного подождать здесь, пока я не переговорю с ним об этом.

С этими словами он пошел во внутренние покои, чтобы встретиться с Кихати, и, после того, как они обговорили новости дня, поведал ему, как Гэндзабуро страстно влюбился в О-Коё и нанял его в качестве свата. Затем Тёкити описал, сколько хорошего сделал для него Гэндзабуро, когда он пребывал в лучших жизненных обстоятельствах, подробно распространялся об удивительной красоты внешности его светлости и о счастливом шансе, который способствовал его встрече с О-Коё.

Кихати, услышав эту историю, был польщен и сказал:

– Я тебе определенно очень обязан. Ведь одна из наших дочерей, которых презирают даже самые обыкновенные люди, выбрана в наложницы благородного хатамото – что может быть более веским поводом для поздравления!

Поэтому он приготовил угощение для Тёкити и тотчас же оправился сообщить новость О-Коё. Что же касается влюбленной девушки, в получении ее согласия на все, о чем ее просили, трудностей не возникло.

Итак, Тёкити, устроив все, чтобы на следующий день свести возлюбленных в Одзи, готовился идти сообщать радостное известие Гэндзабуро. Он, трудом вырвавшись из объятий О-Камы, вернулся к Гэндзабуро и рассказал ему, как он все спланировал, чтобы наверняка привести О-Коё к нему в Одзи, и Гэндзабуро, вне себя от нетерпения, стал ждать завтрашнего дня.

На следующий день Гэндзабуро, подготовившись и прихватив с собой Тёкити, отправился в чайный дом в Одзи и сидел, попивая вино и поджидая прихода своей возлюбленной.

Что же касается О-Коё, то она со смешанным чувством восторга от предвкушения встречи с мужчиной своей мечты и застенчивости надела свое праздничное кимоно и отправилась с О-Камой в Одзи. И когда они шли вместе, ее природная красота оттенялась щегольским нарядом, и все люди оборачивались, чтобы посмотреть на нее, и хвалили ее милое личико. Через некоторое время они добрались до Одзи и подошли к чайному дому, как было условлено. Тёкити, выйдя им навстречу, воскликнул:

– Боже мой, госпожа О-Коё, его светлость – само нетерпение. Прошу вас, поторопитесь и входите – он вас ждет.

Но, несмотря на его приглашение, О-Коё из-за своей девичьей скромности не входила. Однако О-Кама, которая не была такой разборчивой, воскликнула:

– Ну и что все это значит? Раз уж ты сюда пришла, О-Коё, поздно изображать саму скромность. Не будь дурочкой, давай войдем!

С этими словами она схватила О-Коё за руку и, силой втащив ее в комнату, заставила сесть подле Гэндзабуро.

Гэндзабуро, увидев, как скромна она была, чтобы подбодрить ее, сказал:

– Ну же, чего тут стесняться? Прошу, подойди немного поближе.

– Благодарю вас, господин. Как смею я, столь ничтожная, осквернять вашу светлость, сидя подле вас?

И когда девушка говорила, ее лицо покрывалось румянцем, и чем больше Гэндзабуро смотрел на нее, тем красивее она казалась ему и тем сильнее очаровывался он ее прелестями. Тем временем он заказал вина и рыбы, и они вчетвером принялись пировать. Некоторое время спустя Тёкити и О-Кама поняли, как обстоят дела, и тихонько перебрались в другую комнату, а Гэндзабуро и О-Коё остались наедине, не отрывая глаз друг от друга.

– Итак, – сказал Гэндзабуро, улыбаясь, – разве не лучше будет, если вы сядете немного поближе ко мне?

– Благодарю вас, господин. Правда, я боюсь.

Но Гэндзабуро, посмеявшись над ее безосновательными страхами, сказал:

– Вы ведете себя так, будто ненавидите меня. Не нужно этого делать!

– О боже! Как можно вас ненавидеть! Это было бы очень невежливо. И на самом деле все не так. Я полюбила вас, когда впервые увидела на мосту Адзума, и тосковала по вас всем сердцем, но я понимала, что принадлежу к презренной расе и что я вам не пара, и поэтому попыталась смириться. Но я очень молода и неопытна, и поэтому не могла не думать о вас. А потом пришел Тёкити, и когда я услышала, что вы говорили обо мне, подумала, возрадовавшись в душе, что это, должно быть, счастливый сон.

И пока она произносила эти слова, застенчиво краснея, Гэндзабуро был ослеплен ее красотой и сказал:

– Ну, ты очень не глупая малышка. Уверен, у тебя сейчас есть красивый молодой любовник, и именно поэтому ты не делаешь себе труда подойти, сесть рядом со мной и выпить вина. Разве я не прав, а?

– О, такой благородный господин, как вы, наверняка имеет красавицу жену, которая ждет его дома. И потом, вы столь прекрасны, что конечно же все хорошенькие молодые женщины влюблены в вас.

– Чепуха! Да, ты умеешь польстить и сделать комплимент! Такая хорошенькая малышка, как ты, создана, чтобы кружить мужчинам головы, – маленькая ведьма!

– О! Говорить такое о бедной девушке! Кому придет в голову влюбиться в такое ничтожество, как я? А теперь, пожалуйста, расскажите мне о своей возлюбленной. Мне так не терпится услышать о ней!

– Глупышка! Я не из тех мужчин, о которых мечтает прекрасный пол. Однако верно, есть одна особа, на которой я хочу жениться.

При этих словах О-Коё почувствовала укол ревности.

– О! – сказала она. – Как она должна быть счастлива! Прошу, расскажите мне о своей любви.

От ревности ее охватила досада, отчего она почувствовала себя несчастной.

Гэндзабуро рассмеялся, отвечая:

– Ну, эта особа – ты и никто другой. Так-то вот!

Говоря все это, он ласково дотронулся до ямочки на щеке девушки, и сердце О-Коё так сильно забилось от радости, что на некоторое время она потеряла дар речи. В конце концов она повернула личико к Гэндзабуро и сказала:

– Увы! Ваша светлость подшучивает надо мной. Вы ведь прекрасно знаете, что стать вашей женой – это самое сокровенное мое желание. Если бы я только могла попасть в ваш дом хоть в качестве служанки, хоть кем-нибудь еще, не важно, сколь незначительна будет должность, лишь бы каждый день наслаждаться вашим прекрасным лицом!

– Да! Вижу, ты знаешь, что способна обвести мужчину вокруг пальца, и поэтому решила помучить меня немножко.

С этими словами он взял девушку за руку и подтянул поближе к себе, и она, снова покраснев, воскликнула:

– O! Прошу вас, подождите минутку, пока я задвину сёдзи.

– Послушай, я не собираюсь забывать обещание, которое сделал тебе только что. И тебе не нужно бояться, что я обижу тебя, но будь осторожна, не подведи и ты меня.

– Конечно, господин, бояться скорее нужно того, чтобы вы не отдали свое сердце другой, но, хотя я и не светская дама, пожалейте меня и любите сильно и долго.

– Конечно! Я никогда не взгляну на другую женщину. Только ты!

– Пожалуйста, прошу вас, не забывайте слов, которые только что были сказаны.

– А теперь, – отвечал Гэндзабуро, – близится ночь, и нам пора расстаться, но мы снова встретимся в этом чайном доме. А поскольку люди будут судачить, если мы покинем чайный дом вместе, я уйду первым.

И вот, против своей воли, они расстались друг с другом. Гэндзабуро вернулся к себе домой, а О-Коё по дороге домой радовалась всем сердцем, что обрела мужчину, по которому томилась. И с того дня они стали встречаться тайком в этом чайном доме. Гэндзабуро в своей безрассудной страсти и мысли не допускал, что через некоторое время об их связи станет всем известно и что его отправят в изгнание, а его семья будет обречена на погибель. Он заботился только о минутном удовольствии.

А Тёкити, который устроил свидание Гэндзабуро с его возлюбленной, каждый день ходил в чайный дом в Одзи и приводил с собой О-Коё. Гэндзабуро же забросил все свои обязанности ради этих тайных свиданий. Тёкити с сожалением понимал это и думал, что, если Гэндзабуро целиком предастся удовольствиям и станет пренебрегать своими обязанностями, его тайна наверняка выплывет наружу, и Гэндзабуро погубит себя и свою семью. Поэтому он принялся строить планы, чтобы разлучить их, и стремился с тем же рвением отдалить их друг от друга, как раньше старался познакомить.

В конце концов он нашел способ, который его удовлетворил. Поэтому в один прекрасный день пошел в дом О-Коё и, встретившись с ее отцом Кихати, сказал ему:

– Я должен передать вам печальную весть. Семейство моего господина Гэндзабуро жалуется на его поведение, недовольно тем, что он поддерживает отношения с вашей дочерью, и беспокоится о том, что, если все станет известно, погибель грозит всему их дому, поэтому они пользуются всем своим влиянием, чтобы убедить его прислушаться к их советам и разорвать эту связь. Сейчас его светлость испытывает глубокие чувства к девушке, но все-таки он не может пожертвовать своей семьей ради нее. Он впервые ясно осознал свою вину в этом безрассудном поступке и, полный раскаяния, поручил мне придумать способ разорвать эту любовную связь. Конечно, это его решение застало меня врасплох, но, поскольку возразить было нечего, мне пришлось согласиться. Вот я и пришел исполнить свое обещание, данное ему. А теперь прошу, посоветуйте своей дочери выбросить его светлость из головы.

Кихати, услышав эти слова, был удивлен и огорчен и тотчас же рассказал об этом О-Коё, а она, сокрушаясь над печальной вестью, и мысли не допускала о том, чтобы поесть или попить, и оставалась печальной и безутешной.

Тем временем Тёкити отправился к Гэндзабуро домой и сообщил ему, что О-Коё неожиданно захворала и не может встретиться с ним, поэтому просит его терпеливо подождать, пока она не пошлет к нему весть о своем выздоровлении. Гэндзабуро, не подозревая, что это выдумка, прождал тридцать дней, но Тёкити все не приносил ему никаких известий об О-Коё. В конце концов он встретился с Тёкити и попросил его устроить ему встречу с О-Коё.

– Господин, – отвечал Тёкити, – она еще не поправилась, поэтому будет трудно привести ее на свидание с вашей милостью. Но я много думал об этой любовной связи, господин. Если об этом станет известно, честь вашей семьи будет погублена. Прошу вас, господин, забудьте об О-Коё.

– Очень мило с твоей стороны давать мне советы, – отвечал в изумлении Гэндзабуро, – но я так привязался к О-Коё, что оставить ее будет очень жаль, поэтому я прошу тебя снова устроить так, чтобы я смог с ней встретиться.

Однако тот ни в какую не соглашался, и Гэндзабуро вернулся домой ни с чем. И с того времени он каждый день умолял Тёкити привести к нему О-Коё, но, не получив в ответ ничего, кроме совета оставить ее, пребывал в печали и одиночестве.

Однажды Гэндзабуро, вознамерившись избавиться от тоски, которую он чувствовал от расставания с О-Коё, отправился в веселый район Ёсивара и, войдя в дом развлечений, приказал приготовить ему выпивку и закуску, но и в разгар веселья его сердце тосковало по своей утерянной любви, а его веселье было не чем иным, как завуалированным трауром. Наконец наступила ночь, и, когда Гэндзабуро уходил, он заметил в коридоре мужчину лет сорока, с длинными волосами, который шел ему навстречу, и, увидев его, воскликнул:

– Боже мой! Это, должно быть, молодой господин Гэндзабуро вышел поразвлечься.

Гэндзабуро счел это странным, но, присмотревшись к мужчине внимательнее, узнал в нем слугу, который был у него на службе за год до этого, и сказал:

– Что за странная встреча! Скажи, чем ты занимался после того, как оставил службу у меня? Во всяком случае, могу поздравить, выглядишь ты здоровым и крепким. Где ты теперь живешь?

– Ну, господин, с тех пор как я расстался с вами, я зарабатывал себе на жизнь тем, что предсказывал людям судьбу в районе Канда, и сменил свое имя на Кадзи Садзэн. Я живу в бедном и скромном доме, но если ваша светлость на досуге окажет мне честь и навестит меня…

– Да, действительно нас свела вместе счастливая случайность. И я действительно намерен навестить тебя. Кроме того, я хочу, чтобы ты кое-что сделал для меня. Ты послезавтра будешь дома?

– Конечно, господин. Я обязательно постараюсь быть дома.

– Тогда очень хорошо. Послезавтра я навещу твой дом.

– Я буду к вашим услугам, господин. Однако уже поздно, и я позволю себе откланяться.

– Тогда доброй ночи! Встретимся послезавтра.

И с тем они расстались, и каждый пошел своей дорогой.

В назначенный день Гэндзабуро подготовился и, переодетым, без слуг, пошел в дом к Садзэну, который встретил его у крыльца своего дома и обратился к нему со словами:

– Какая честь! Добро пожаловать, господин Гэндзабуро! Мой дом очень скромный, но позвольте мне пригласить вашу светлость войти в комнату.

– Прошу тебя, – отвечал Гэндзабуро, – не церемонься так. И не беспокойся ни о чем из-за меня.

И он зашел в дом, а Садзэн позвал свою жену, чтобы та приготовила вино и закуски, и они уселись за стол. В конце концов Гэндзабуро, глядя Садзэну в лицо, сказал:

– Есть одна служба, и я хочу, чтобы ты сослужил ее мне. Очень секретная служба, но если ты откажешь, то я потеряю лицо, поэтому, прежде чем открыть тебе, в чем заключается эта служба, я должен знать, желаешь ли ты помочь мне во всем, о чем только я тебя ни попрошу.

– Да, если это в моих силах. Считайте, что я в вашем распоряжении.

– Ну хорошо, – сказал Гэндзабуро, очень довольный, вынимая десять рё из-за ворота кимоно, – это всего лишь небольшой подарок тебе в честь моего первого визита в твой дом, но прошу, прими его.

– Нет, ни в коем случае! Не знаю, что ваша светлость хочет от меня, но в любом случае я не могу взять этих денег. Я действительно должен просить вашу светлость взять эти деньги назад.

Но Гэндзабуро заставил его силой, и в конечном итоге тот был вынужден принять деньги. Тогда Гэндзабуро рассказал ему историю своей любви к О-Коё, о том, как он впервые встретил ее на мосту Адзума, как Тёкити представил ее ему в чайном доме в Одзи, и о том, что потом она заболела, и что он снова хочет ее увидеть, а Тёкити, вместо того чтобы привести ее к нему, только дает добрые советы. Вот так Гэндзабуро изобразил прискорбную картину своего отчаяния.

Садзэн терпеливо выслушал его историю и, немного поразмыслив, сказал:

– Ну, господин, это дело нетрудно уладить, и все-таки оно требует некоторой изворотливости. Однако, если ваша светлость окажет мне честь и придет увидеться со мной послезавтра, я тем временем пораскину мозгами и дам вам знать о результатах своих размышлений.

Услышав такие слова, Гэндзабуро почувствовал огромное облегчение, распрощался и вернулся домой. Тем же самым вечером Садзэн, обдумав все, что сказал ему Гэндзабуро, подготовил соответствующий план, отправился в дом Кихати, главы эта́, и сообщил ему о поручении, которое ему доверили.

Кихати конечно же был сильно удивлен и сказал:

– Некоторое время тому назад господин Тёкити приходил сюда и сказал, что его светлость господин Гэндзабуро, после того как его семья сделала ему выговор за распутное поведение, вознамерился разорвать связь с моей дочерью. Конечно, я понимал, что дочь, пусть даже главы эта́, не ровня господину благородного происхождения, поэтому, когда пришел Тёкити и сообщил мне о поручении, с которым его послали сюда, мне не оставалось ничего иного, как объявить дочери, что она должна оставить все помыслы о его светлости. С того времени она терзается, томится и чахнет от любви. Но когда я передам ей то, что вы сейчас мне сказали, как она обрадуется! Как она будет счастлива! Позвольте мне пойти и поговорить с ней.

И с этими словами он пошел в комнату О-Коё. И когда посмотрел на ее осунувшееся и изможденное лицо, увидел, как она печальна, почувствовал еще больше жалости к ней.

– Ну же, О-Коё, у тебя сегодня настроение получше? Не желаешь ли чего-нибудь поесть?

– Благодарю, но у меня нет аппетита.

– Ну да ладно. У меня есть для тебя новость, которая осчастливит тебя. От господина Гэндзабуро, по которому томится твое сердце, пришел посыльный.

При этом известии О-Коё, которая сидела согнувшись, словно поникший цветок, вскочила и воскликнула:

– Неужели это правда? Прошу, расскажи мне все поскорее!

– История, которую поведал нам Тёкити, о том, что его светлость пожелал разорвать связь с тобой, он придумал сам. Господин все это время желал встретиться с тобой и настаивал, чтобы Тёкити принес тебе от него записку. Но Тёкити все время придумывал какие-нибудь отговорки и препятствия. В конце концов его светлость тайно послал человека по имени Кадзи Садзэн, предсказателя, устроить вам свидание. Поэтому теперь, дитя мое, ты можешь идти на свидание со своим возлюбленным, когда только пожелаешь.

Когда О-Коё услышала эту новость, она была так счастлива, что сочла все сном и не доверяла своим ощущениям.

Кихати тем временем присоединился к Садзэну в другой комнате и, поведав ему о радости, с которой его дочь выслушала добрые вести, поставил перед ним вино и другие угощения.

– Думаю, будет лучше всего, если О-Коё станет тайно жить в доме господина Гэндзабуро, – сказал Садзэн. – Но поскольку никто в мире не должен об этом узнать, все нужно устроить скрытно. Как только доберусь домой, я придумаю план, чтобы усыпить подозрения этого парня Тёкити. О том, как все устроить, я дам вам знать письмом. Но вашей дочери лучше сегодня вечером пойти ко мне домой. И хотя она сейчас в таком подавленном настроении, с господином Гэндзабуро они встретятся послезавтра.

Кихати передал его слова О-Коё, и, поскольку тоска по Гэндзабуро была единственной причиной ее болезни, она сразу же воспрянула духом и, сказав, что немедленно идет с Садзэном, радостно принялась собираться в дорогу. Затем Садзэн, еще раз предупредив Кихати о необходимости держать все это в тайне от Тёкити и действовать согласно письму, которое он ему пришлет, вернулся домой, взяв с собой О-Коё. И после того, как приняла ванну, причесала волосы, накрасилась и надела на себя красивое кимоно, она стала такой привлекательной, что ни одна знатная дама в округе не могла сравниться с ней. И Садзэн, увидев ее, сказал себе: неудивительно, что Гэндзабуро влюбился в нее. Поскольку уже темнело, он посоветовал О-Коё пойти отдохнуть и, проводив девушку в предоставленную ей комнату, пошел к себе и написал Кихати письмо, содержащее план, который он составил. Кихати, получив указания Сад-зэна, преисполнился восхищением перед его изобретательностью и с выражением тревоги и глубокого волнения на лице тотчас же отправился к Тёкити и сказал ему:

– О, господин Тёкити, случилось нечто ужасное. Позвольте рассказать вам об этом.

– Неужели? Что же это может быть?

– О, господин! – отвечал Кихати, делая вид, что смахивает непрошеные слезы. – Моя дочь горевала из-за расставания с господином Гэндзабуро и все время отказывалась от пищи и лелеяла свои печали до тех пор, пока вчера вечером ее женское сердце не вынесло такого глубокого горя, и она утопилась в реке, оставив записку, в которой написала о своем намерении.

Когда Тёкити услышал это, он был как громом поражен и воскликнул:

– Неужели это правда?! Как подумаю, что именно я познакомил ее со своим господином, мне стыдно смотреть вам в лицо!

– О, не говорите так! Несчастья – это наказание за наши дурные поступки в прошлой жизни. Я не испытываю к вам враждебности. Деньги, которые я держу в руке, – приданое моей дочери, и в своей предсмертной записке она просила отдать их после ее смерти вам, потому что вы помогли ей вступить в связь с человеком благородного происхождения. Пожалуйста, примите наследство, оставшееся после моей дочери. – И с этими словами он протянул ему три рё.

– Вы меня удивляете! – отвечал тот. – Как могу я, тот, кто больше других должен корить себя за свое поведение в отношении вас, принять эти деньги?

– Нет. Это последнее желание моей дочери. Но так как вы укоряете себя в ее гибели, когда вспоминаете о ней, то я попрошу вас вознести молитву и заказать молебствия за ее душу.

В конце концов после настойчивых уговоров и во многом к собственному огорчению Тёкити был вынужден принять деньги. А Кихати, выполнив все указания Садзэна, вернулся домой, хихикая в рукав своего кимоно.

Тёкити был горько опечален, когда услышал о смерти О-Коё, и печальная новость не шла у него из головы. Тут совершенно случайно, оглядевшись, он увидел нечто похожее на письмо, лежащее на том самом месте, где сидел Кихати. Он поднял листок и прочел. К счастью или к несчастью, это оказалось то самое письмо с инструкциями Садзэна, адресованным Кихати, в котором была состряпана вся та история, которая произвела на него столь сильное впечатление. Когда Тёкити понял, что его разыграли, он пришел в ярость и воскликнул:

– Подумать только! Надо мной подшутил этот ненавистный старый дурак и тот еще тип Садзэн! А Гэндзабуро тоже хорош! Из благодарности за то добро, что он оказывал мне в старые добрые времена, я преданно давал ему советы, и все напрасно! Ну, они одурачили меня один раз, но я не дам им спуску и помешаю их игре до того, как она будет сыграна!

И вот, подстегивая свою ярость, он тайком пошел побродить около дома Садзэна, чтобы увидеть О-Коё, вознамерившись отплатить Гэндзабуро и Садзэну за столь подлое с ним обращение.

Тем временем Садзэн, который нисколько не подозревал о том, что случилось, ожидая визита Гэндзабуро, велел О-Коё надеть свой лучший наряд, украсил жилище и приготовился отметить приход знатного гостя застольем. Гэндзабуро явился точно вовремя и, войдя в дом, сразу же спросил у предсказателя:

– Ну, удалось тебе исполнить задание, которое я тебе поручил?

Садзэн сделал вид, что обеспокоен таким вопросом, и сказал:

– Господин, я сделал все, что мог, но в спешке такие дела не делаются. Однако здесь наверху находится одна юная госпожа знатного происхождения и удивительной красоты, которая пришла сюда тайно, чтобы я предсказал ей судьбу, и если ваша светлость пожелает пойти со мной и увидеть ее, то может это сделать.

Но Гэндзабуро, когда услышал, что не встретится с О-Коё, окончательно впал в уныние и решил вернуться домой. Однако Садзэн настаивал столь энергично, что в конце концов он пошел наверх посмотреть на эту хваленую красотку, а Садзэн, отодвинув ширму, показал ему О-Коё, которая сидела за ширмой. Гэндзабуро обомлел и, обращаясь к Садзэну, сказал:

– Ну, ты определенно первоклассный обманщик! Однако я не могу по достоинству оценить тот способ, каким ты исполнил мои указания.

– Прошу вас, не обращайте на это внимания, господин. Но поскольку вы давно не виделись с этой юной особой, у вас, должно быть, есть что рассказать друг другу, поэтому я спущусь вниз, и, если вам что-то понадобится, зовите меня.

И он пошел вниз, оставив их наедине.

Тогда Гэндзабуро, обращаясь к О-Коё, сказал:

– Да! Мы действительно давно не встречались. Как я счастлив увидеть тебя снова! Что такое? Твое личико осунулось. Бедняжка! Ты страдала?

И О-Коё со слезами радости на глазах спрятала лицо, а ее сердце так переполнилось радостью, что она не могла и слова вымолвить. Но Гэндзабуро, ласково гладя ее по голове, сказал, успокаивая ее:

– Ну же, любимая, не нужно так горько плакать. Поговори со мной, дай мне услышать твой голос.

Наконец О-Коё подняла голову и сказала:

– О! Когда нас разлучили с помощью уловок Тёкити и я не надеялась когда-нибудь увидеть вас снова, с какой нежностью я о вас думала! Я не хотела жить и ждала наступления своего смертного часа, все время стремясь к вам. И когда в конце концов я находилась между жизнью и смертью, явился Садзэн с поручением от вас, но я думала, что это все сон.

И с этими словами она нагнула голову и снова зарыдала, и Гэндзабуро она, с бледным, утонченным лицом, показалась еще прекраснее, чем прежде, и он полюбил ее сильнее прежнего. Тогда она сказала:

– Если рассказывать вам все, что я выстрадала до сегодняшнего дня, я никогда не остановлюсь.

– Да, – отвечал Гэндзабуро, – я тоже страдал.

Вот так они поделились друг с другом своими общими бедами и с того дня стали постоянно встречаться в доме Садзэна.

Однажды, когда они пировали и развлекались на верхнем этаже дома Садзэна, туда пришел Тёкити и спросил:

– Прошу прощения, не здесь ли живет господин Садзэн?

– Конечно, господин. Садзэн – это я, к вашим услугам. Скажите, откуда вы?

– Ну, господин, у меня к вам есть небольшое дельце. Могу я взять на себя смелость и войти в дом?

И с этими словами он вошел в дом.

– Но кто вы такой и что вам нужно? – спросил Садзэн.

– Господин, я – эта́, и меня зовут Тёкити. Я хочу заручиться вашей доброй волей. Надеюсь, мы станем друзьями.

Садзэн при этом нисколько не смутился, будто никогда прежде не слышал о Тёкити, и сказал:

– Ну, я думал, что ко мне пришел почтенный человек, а у тебя хватило наглости говорить мне, что тебя зовут Тёкити и что ты один из этих проклятых эта́. Подумать только! Такой бесстыдный негодяй приходит и набивается мне в друзья! Убирайся! И чем быстрее, тем лучше, твое присутствие оскверняет мой дом!

Тёкити презрительно усмехнулся:

– Итак, вы полагаете, что присутствие эта́ в вашем доме – это скверна, да? А я-то думал, что вы – один из нас.

– Наглый мошенник! Убирайся, и как можно скорее!

– Поскольку вы говорите, что я оскверняю своим присутствием ваш дом, тогда вам лучше избавиться и от О-Коё тоже. Полагаю, она оскверняет его в той же степени.

Это заявление поставило Садзэна в довольно затруднительное положение, однако он решил не показывать ни малейшего колебания и сказал:

– О чем ты говоришь? Здесь нет никакой О-Коё, и я никогда в жизни не видел подобной личности!

Тёкити спокойно вынул из-за ворота своего кимоно письмо Садзэна, адресованное Кихати, которое он поднял за несколько дней до этого, и, показав его, отвечал:

– Если вы желаете подвергнуть сомнению изобретательность этой бумаги, я сообщу обо всем губернатору Эдо, и семья Гэндзабуро будет погублена, а остальные стороны этого любовного треугольника получат свою долю неприятностей, только подождите немного!

И так как он сделал вид, что уходит из дому, Садзэн, не зная, что делать, закричал:

– Стой! Стой! Я хочу переговорить с тобой. Прошу, подожди и спокойно выслушай меня. Да, О-Коё находится в моем доме, и твое негодование совершенно справедливо. Слушай! Давай обсудим это дело. Ты изначально был уважаемым человеком, и, хотя пал низко в жизни, нет причины, чтобы это твое бесчестье длилось вечно. Все, что тебе нужно, чтобы обрести возможность освободиться от братства эта́, – немного денег. Почему бы тебе не получить их от Гэндзабуро, который горит желанием держать свои похождения в тайне?

Тёкити презрительно рассмеялся:

– Я готов переговорить с вами, но мне не нужно денег. Все, что я хочу, – это сообщить об этой любовной интрижке властям, чтобы отомстить за обман, которому я подвергся с вашей помощью.

– Не примите ли двадцать пять рё?

– Двадцать пять рё! Нет, конечно! Я не приму ни монетой меньше сотни, а если не смогу их получить, то сообщу обо всем немедленно.

Садзэн после минутных размышлений придумал план и отвечал с улыбкой:

– Ну, господин Тёкити, вы прекрасный человек, и я восхищен вашим присутствием духа. Вы получите сто рё, которые просите, но, поскольку у меня сейчас нет с собой такой суммы, я пойду домой к Гэндзабуро и возьму эти деньги. Уже темнеет, но еще не слишком поздно, поэтому потрудитесь пойти со мной, и тогда я смогу отдать вам деньги сегодня же.

Тёкити согласился, и они ушли из дому вдвоем.

Садзэн, который, как ронин, носил за поясом длинный меч, все время поджидал момента, когда Тёкити потеряет бдительность, чтобы убить его, но Тёкити был настороже и не давал Садзэну шанса. В конце концов Тёкити, к несчастью, споткнулся о камень и упал, а Садзэн, воспользовавшись такой удачей, вытащил короткий меч и вонзил его ему в бок. Тёкити, застигнутый врасплох, пытался подняться, но Садзэн с ожесточением стал бить его по голове, пока тот наконец не упал замертво. Тогда Садзэн, посмотрев вокруг, убедился, к собственному огромному удовольствию, что поблизости никого не было, и вернулся домой. На следующий день тело Тёкити было найдено полицией, и, когда осматривали труп, не нашли ничего, кроме бумаги, по прочтении оказавшейся тем самым письмом, что Садзэн послал Кихати и которое Тёкити сумел перехватить. Обо всем немедленно сообщили губернатору, и Садзэн был вызван в суд, последовало расследование. Садзэн, хоть и был хитрым и отчаянным убийцей, потерял самообладание, когда понял, что сглупил, не забрав у Тёкити письмо, которое сам же и написал. И когда был подвергнут жесткому допросу, под пыткой признался, что действовал под подстрекательством Гэндзабуро, а потом убил Тёкити, который раскрыл их тайну. После чего губернатор, посоветовавшись по делу Гэндзабуро, решил, что, поскольку тот обесчестил свое положение хатамото, вступив в связь с дочерью одного из эта́, его имущество должно быть конфисковано, семейство уничтожено, а сам он отправлен в ссылку. Что же касается Кихати, главы эта́, и его дочери, то они были переданы для наказания новому главе эта́ и тоже высланы, в то время как Садзэн по закону был казнен.

Примечание. В районе Асакуса в Эдо живет человек по имени Дэндзаэмон, глава эта́. Родословная этого человека восходит к Минамото-но Ёритомо, который основал сёгунат в 1192 году. Все эта́ в Японии находятся под его властью: его подчиненные называются коягасира, или «начальники лачуг»; и он и они составляют правительство эта́. В «Наследии Иэясу», которое уже цитировалось, 36-й закон гласит: «Все странствующие нищие, такие как колдуны, предсказательницы, отшельники, слепые, попрошайки и дубильщики (эта́), имеют с древности собственных правителей. Однако не надо колебаться, наказывая тех, кто подстрекает к конфликтам или преступает границы своего сословия и не подчиняется установленным законам».

Эта́ занимаются тем, что убивают и сдирают кожу с убитых лошадей, волов и других животных, натягивают кожу на барабаны и изготавливают обувь, если они очень бедны, то ходят из дома в дом, выполняя работу сапожников, починяя старую обувь и кожаные изделия, и таким образом зарабатывают себе скудное пропитание. Кроме этого, их дочери и молодые замужние женщины зарабатывают в качестве странствующих певиц, которые называются ториои, играя на сямисэне, инструменте, немного похожем на банджо, и исполняя народные песни. Они никогда не выходят замуж за мужчин, не принадлежащих их сообществу, но остаются отверженной, презираемой и гонимой расой.

При приведении в исполнение приговора распятия в обязанности эта́ входит протыкание жертв копьем, а кроме этого, они должны исполнять любую унизительную работу, связанную с преступниками, такую как, например, доставка больных заключенных из их камер в зал правосудия и захоронение тел казненных. Таким образом, их раса считается оскверняющей и проклятой, поэтому-то их и ненавидят в японском обществе.

Вот как эта́ попали под власть Дэндзаэмона.

Когда Минамото-но Ёритомо был еще ребенком, его отец Минамото-но Ёситомо воевал с Тайра-но Киёмори и был предательски убит, поэтому его семья была погублена, а наложница Ёситомо, по имени Токива, схватила своих детей и бежала из дома, чтобы спасти жизнь себе и детям. Но Киёмори, желая уничтожить весь род Ёситомо, приказал своим вассалам разделиться на отряды и отправляться на поиски детей. В конце концов их обнаружили, но Токива была так прекрасна, что Киёмори воспылал к ней любовью и возжелал, чтобы она стала его наложницей. Тогда Токива сказала Киёмори, что, если он пощадит ее малышей, она разделит с ним постель, а если он убьет детей, то скорее расстанется с жизнью, чем уступит его желанию.

Услышав это, Киёмори, очарованный красотой Токи-вы, сохранил жизнь ее детям, но выслал их из столицы.

Вот так Ёритомо был отправлен в Хиругакодзиму, в провинции Идзу, и когда вырос и стал мужчиной, женился на дочери крестьянина. Через некоторое время Ёритомо покинул свою провинцию и пошел воевать, оставив жену беременной, и в надлежащее время она родила мальчика, к радости своих родителей, которые были довольны, что их дочь носит семя человека благородной крови. Но вскоре она заболела и умерла, и старикам пришлось заботиться о младенце. А когда умерли и они, забота о ребенке пала на родственников с материнской стороны, и он вырос крестьянином.

И вот Киёмори, враг Ёритомо, отправился к праотцам, и Ёритомо отомстил за смерть своего отца, убив Мунэмори, сына Киёмори, и во всей стране воцарился мир. А Ёритомо встал во главе всех благородных домов в Японии и впервые учредил в стране правительство. Таким образом, Ёритомо обрел власть, и, если бы его сын от жены-крестьянки объявил о том, что он потомок могущественного правителя, его сделали бы управляющим провинции. Но у него и мысли об этом не было, и он оставался землевладельцем, потеряв право на славное наследие, а его потомки после его смерти жили крестьянами в той же деревне, умножая свое благосостояние и укрепляя доброе имя среди соседей.

Но царственной линии Ёритомо через три поколения пришел конец, и в стране всемогущим стал дом Ходзё.[72]

Глава дома Ходзё прослышал, что потомок Ёритомо живет землей, как простой крестьянин, он вызвал его к себе и сказал:

– Тяжело видеть, что представитель прославленного клана живет и умрет крестьянином. Я сделаю тебя самураем.

Тогда крестьянин отвечал:

– Мой господин, если я стану самураем и вассалом какого-нибудь титулованного лица, то не буду таким же счастливым, как теперь, когда я сам себе хозяин. Если я не могу остаться земледельцем, пусть я буду главенствовать над народом, не важно, сколь он скромен.

Но господин Ходзё рассердился на его слова и, думая наказать крестьянина за его дерзость, сказал:

– Поскольку ты желаешь обрести власть над народом, пусть очень незначительным, то нет другого способа исполнить твое странное желание, как поставить тебя во главе эта́ всей страны. Смотри же, управляй ими как следует.

Услышав такие слова, крестьянин испугался, но, поскольку он сказал, что хочет главенствовать над народом, не важно, сколь он скромен, ему не оставалось ничего иного, как стать главой эта́. Вот так он встал во главе народа эта́, и его пост передавался его детям, и Дэндзаэмон, который правит эта́ в настоящее время и живет в Асакусе, его прямой потомок.

СКАЗКИ

За исключением сказки под названием «Черти и завистливый сосед», которая взята из любопытной книги по этимологии и исследованию пословиц под названием «Котовадзагуса», эти небольшие рассказы можно найти в отдельных маленьких брошюрках с иллюстрациями, стандартные печатные формы для которых стали настолько затертыми, что печать едва можно разобрать. Это первые сказки, которые дают японскому ребенку в руки, и именно с ними японская мама укладывает своих малышей спать. Зная интерес, который питают взрослые дети к таким детским сказкам, мне не терпелось собрать их как можно больше. Однако я был разочарован, поскольку те, что привожу здесь, являются единственными, которые мне удалось найти напечатанными. А если я просил японцев рассказать мне другие, они думали, что я смеюсь над ними, и меняли тему разговора. Сказки о Воробье с Отрезанным Языком, пожилой супружеской паре и их любимом псе были пересказаны в других произведениях о Японии, но я не уверен, существовал ли их полный перевод раньше.

ВОРОБЕЙ С ОТРЕЗАННЫМ ЯЗЫКОМ

Давным-давно жили-были старик со старухой. Старик, у которого было доброе сердце, держал молодого Воробья и нежно его взращивал. Но жена старика была сварливой старухой, и однажды, когда Воробей склевал крахмал, которым она собиралась крахмалить белье, впала в ярость, отрезала Воробью язык и выпустила его на волю. Когда старик пришел домой с гор и обнаружил, что птичка улетела, он спросил, как это случилось, и старуха отвечала, что она отрезала Воробью язык и отпустила на волю, потому что он украл у нее крахмал. Старик с тяжелым сердцем слушал рассказ о такой жестокости и думал: «Увы! Куда может улететь моя птичка? Бедный, бедный Воробей С Отрезанным Языком! Где теперь твой дом?»

И он принялся бродить повсюду в поисках своего любимца, причитая:

– Господин Воробей! Господин Воробей! Где ты живешь?

Однажды у подножия одной горы старик встретился с пропавшей птицей, и, когда они с радостью обменялись любезностями по поводу того, что оба живы и здоровы, Воробей повел старика к себе домой и, представив его своей жене, поставил перед ним всевозможные лакомства и гостеприимно развлекал его.

– Пожалуйста, разделите с нами нашу скоромную трапезу, – сказал Воробей, – хоть она и бедна, мы вам очень рады.

– Что за вежливый Воробей! – отвечал старик и остался надолго в гостях у Воробья. Его каждый день угощали по-королевски. В конце концов старик сказал, что ему нужно возвращаться домой, и Воробей, поставив перед ним две плетеные корзины, предложил взять их с собой в качестве прощального подарка. Одна из корзин была тяжелой, а другая – легкой, поэтому старик, сказав, что, поскольку он с годами лишился былой силы, может принять лишь ту, что легче. Старик взвалил ее на плечи и побрел домой, оставив воробьиное семейство безутешным от расставания с ним.

Когда старик пришел домой, его жена сильно разозлилась и принялась бранить его, приговаривая:

– Ну, скажи, где ты был столько дней? Где ты шляешься? Так и прошляешься невесть где весь остаток своих дней!

– Ну, – отвечал он, – я был в гостях у воробьиного семейства, и, когда стал уходить, при расставании воробьи дали мне плетеную корзину на память.

Тогда он открыл корзину, чтобы посмотреть, что там внутри, и – о чудо! – она была полна золота, серебра и драгоценностей. Когда старуха, которая была столь же корыстна, сколь и сердита, увидела все эти богатства, разложенные перед ней, она сменила гнев на милость и не могла сдержать радости.

– Я тоже загляну к воробьиному семейству, – сказала она, – и получу славный подарок.

Она спросила у старика дорогу к дому Воробья и отправилась в путь. Следуя его указаниям, она в конце концов встретила Воробья С Отрезанным Языком и воскликнула:

– Какая встреча! Какая приятная встреча! Господин Воробей! Я не могла дождаться удовольствия увидеться с вами!

Воробью не оставалось ничего иного, как пригласить женщину к себе домой, но он не потрудился угостить ее и ни словом не обмолвился о прощальном подарке. От старухи, однако, отделаться было нелегко, она сама попросила что-нибудь память о своем визите. Воробей точно так же поставил перед ней две плетеные корзинки, и жадная старуха, выбрав ту, которая тяжелее, унесла ее с собой. Но когда она открыла корзину, чтобы посмотреть, что внутри, оттуда выскочили черти и демоны, набросились на нее и принялись ее мучить.

А старик усыновил мальчика, и его семья стала богатеть и процветать. Что за счастливый старик!

ЧУДОТВОРНЫЙ ЧАЙНИК

Давным-давно в храме Мориндзи в провинции Ёсю хранился старинный чайник кама. Однажды, когда монах из этого храма собрался было повесить его над очагом, чтобы вскипятить воду для чая, к его изумлению, у чайника вдруг появилась голова и хвост барсука. Что за удивительный чайник, весь покрытый мехом!

Монах, как громом пораженный, позвал храмовых послушников посмотреть на чудо. И пока они глупо таращились на барсука с чайником кама вместо тела, один из них предлагал одно, другой – другое. Чайник же тем временем, подпрыгнув, принялся летать по помещению. Удивившись еще больше, монах и его ученики попытались его догнать, но ни у одного вора или кота не было и половины той ловкости, как у этого удивительного чайника-барсука. В конце концов, однако, им удалось загнать его в угол и поймать. Удерживая чайник общими усилиями, они с большим трудом загнали его в ящик, намереваясь отнести и выбросить где-нибудь подальше от храма, чтобы им больше не досаждал злой дух. На тот день их беды закончились, и, на счастье, в храм заглянул бродячий лудильщик, и монах вдруг подумал, что жалко выбрасывать чайник просто так, за него можно получить хоть небольшие, но деньги. Поэтому он принес чайник, который снова обрел прежнюю форму, избавившись от барсучьей головы и хвоста, и показал его лудильщику. Когда лудильщик увидел чайник, он предложил за него двадцать медных монет, и монах был несказанно рад заключить такую сделку и избавиться от своей беспокойной посуды. Лудильщик же тем временем устало побрел домой, неся свои инструменты и новую покупку. Той же ночью он, уже засыпая, услышал странный шум рядом со своей подушкой. Он вылез из-под одеяла и увидел, что чайник, который он купил в храме, весь покрылся мехом и ходит на четырех лапах. Лудильщик в испуге вскочил, чтобы посмотреть, что все это значит, но чайник вдруг принял свою прежнюю форму. Это происходило снова и снова до тех пор, пока лудильщик не показал чайник своему другу, который сказал:

– Это поистине чудотворный чайник. Он принесет тебе счастье. Тебе нужно устроить представление с песнями и музыкой и заставить его плясать и ходить по натянутому канату.

Лудильщик, подумав, что это неплохой совет, договорился обо всем с балаганщиком и устроил представление. Слухи о выступлении чайника вскоре распространились по округе, и даже даймё, хозяин земли, послал приказ лудильщику прибыть. Тот разбогател выше всех своих ожиданий. И дочери даймё, и влиятельные придворные дамы получили огромное удовольствие от танцующего чайника, поэтому не успел он показать все свои трюки в одном месте, как нужно было показывать представление в другом. В конце концов лудильщик разбогател настолько, что принес чайник назад в храм, где его положили в сокровищницу и поклонялись как святыне.

ХРУСТЯЩАЯ ГОРА

Давным-давно жили-были старик со старухой, у которых был ручной белый Заяц. Для этого Зайца они держали немалые запасы. Однажды Барсук, живущий поблизости, пришел и съел все припасы, предназначенные для Зайца. Поэтому старик, придя в ярость, схватил Барсука и, привязав зверя к дереву, отправился в горы нарубить дров. Тем временем старуха сидела в доме и молола пшеницу для каши на ужин. Тогда Барсук со слезами на глазах сказал старухе:

– Пожалуйста, госпожа, развяжите веревку!

Женщина, сочтя, что это жестоко – видеть страдания бедного животного, развязала веревку, а неблагодарный зверь, едва успев освободиться, закричал:

– Я еще отомщу вам за это! – и был таков.

Когда Заяц услышал его слова, он отправился в горы предупредить старика. И пока Заяц отсутствовал, Барсук вернулся и убил старуху. Приняв облик женщины, он приготовил из ее останков суп и стал поджидать прихода старика с гор.

Когда тот усталый и голодный вернулся домой, Барсук в облике старухи сказал:

– Входи, входи! Я приготовила такой вкусный суп из Барсука, которого ты привязал к дереву. Присядь и отведай ужин.

С этими словами лжестаруха поставила на стол суп, и старик от души поужинал, облизал губы, нахваливая вкусный суп. Но как только он закончил трапезу, Барсук, приняв собственный облик, закричал:

– Мерзкий старик! Ты только что съел собственную жену! Посмотри на ее кости, лежащие в раковине на кухне!

Презрительно смеясь, Барсук выбежал из дома и исчез.

Пока старик, испытавший ужас от содеянного, приходил в себя, плача и проклиная свою судьбу, домой вернулся Заяц и, увидев, как обстоят дела, решил отомстить за смерть своей хозяйки. Он снова отправился в горы и, встретившись с Барсуком, который нес вязанку хвороста за спиной, чикнул огнивом и поджег хворост, да так, что Барсук ничего не заметил. Когда Барсук услышал хруст горящего хвороста у себя за спиной, он воскликнул:

– Ой-ой-ой! Что это за звук?

– А-а-а, – отвечал Заяц, – это Хрустящая гора. Ее так называют, потому что здесь всегда такой звук.

А когда огонь разгорелся и хворост стал издавать звук «хоп-хоп-хоп», Барсук снова спросил:

– О боже! А это что за звук?

– Это гора под названием Хоп-хоп-хоп! – отвечал Заяц.

Языки пламени стали лизать Барсуку спину, поэтому он побежал, вопя от боли, и прыгнул в ближайшую реку. Но, хотя вода и загасила огонь, его спина обгорела до черноты. Заяц, увидев возможность помучить Барсука вволю, сделал припарку из красного стручкового перца, которую отнес к дому Барсука. Сделав вид, что хочет выразить ему сочувствие и помочь, приложил жгучую припарку к обожженной спине своего врага.

О! Как же эта припарка жгла и какую вызвала боль! А уж как вопил и плакал Барсук!

Когда Барсук в конце концов снова выздоровел, он отправился в дом Зайца, задумав попенять тому за причиненную боль. Добравшись туда, он обнаружил, что Заяц построил себе лодку.

– Для чего ты построил лодку, господин Заяц? – спросил Барсук.

– Я направляюсь в столицу на Луне,[73] – отвечал Заяц, – не хочешь ли поехать со мной?

– С меня хватило общения с тобой у Хрустящей горы, когда ты сыграл со мной злую шутку. Лучше я сделаю себе лодку сам, – отвечал Барсук и тотчас же принялся делать себе лодку из глины.

Заяц, видя это, рассмеялся в рукав. И вот они сели в лодки и отправились вниз по реке. Волны плескались о борт двух лодок, но лодка Зайца была построена из дерева, в то время как лодка Барсука была сделана из глины. И когда они гребли по реке, глина лодки Барсука начала крошиться. Тогда Заяц, размахнувшись изо всех сил, ударил веслом лодку Барсука и бил до тех пор, пока она не развалилась на кусочки, а потом утопил своего врага.

Когда старик услышал, что смерть его жены отомщена, он возрадовался в сердце и больше, чем прежде, стал любить и лелеять Зайца, чей храбрый поступок заставил его вновь радоваться возвращению весны.

ПОВЕСТЬ О ТОМ, КАК СТАРИК ЗАСТАВИЛ ДЕРЕВЬЯ ЗАЦВЕСТИ

Давным-давно в старые добрые времена жил-был один честный человек со своей женой, у которого была любимая собака. Своего любимца старики обычно кормили рыбой и лакомыми кусочками со своего стола. Однажды, когда старики пошли работать в сад, их пес отправился с ними и принялся бегать вокруг. Неожиданно собака остановилась как вкопанная и принялась лаять – гав-гав-гав! – отчаянно виляя хвостом.

Старики подумали, что в земле, должно быть, находится что-то съестное, поэтому принесли лопату и стали копать. И – о чудо! Каково же было их изумление, когда они выкопали огромное количество золотых и серебряных монет, а в придачу ценные предметы, которые были там закопаны. Итак, собрав сокровища и раздав многим неимущим милостыню, они купили себе поля для риса и пшеницы и разбогатели.

С ними рядом жил жадный и скупой старик с женой. Услышав о том, как повезло старикам соседям, они одолжили у них собаку и, приведя ее домой, поставили перед ней богатое угощение, сказав:

– Господин Пес, мы будем тебе очень признательны, если ты соблаговолишь указать нам место, где зарыто много денег.

Собака же, которая до сего времени не получала от этих людей ничего, кроме побоев и пинков, не стала есть лакомства, которые они поставили перед ней, поэтому старики рассердились и, надев веревочную петлю на шею собаки, силком вытащили ее в сад. Но все было напрасно – позволив вести себя туда, куда им было угодно, Пес не издал ни единого звука. Для них он ни разу не гавкнул. Однако в конце концов пес остановился в одном месте и начал принюхиваться, поэтому, подумав, что это и есть счастливое местечко, завистливые соседи принялись копать землю, но не нашли ничего, кроме грязи и потрохов, от запаха которых им пришлось заткнуть носы. Жадные старик со старухой, огорчившись и разозлившись, схватили собаку и убили ее.

Добрый старик, увидев, что Пес, которого он одолжил, не пришел домой, отправился к соседям спросить, что с ним случилось. Злой старик отвечал, что он убил собаку и зарыл ее под сосной. Добрый старик с тяжелым сердцем отправился к этому месту и, возложив поднос с вкусным угощением, возжег благовония и украсил могилу цветами, обливаясь слезами по своему любимцу.

Но для стариков была припасена еще одна удача – воздаяние за их честность и добродетельность. И как вы думаете, это произошло, дети мои?

В ту же ночь дух собаки явился своему хозяину во сне и, поблагодарив его за доброту, сказал:

– Прикажи срубить дерево, под которым меня похоронили, сделать из него ступку. Думай обо мне каждый раз, когда будешь ею пользоваться.

Старик поступил как велел ему пес и сделал из сосны ступку. Но когда он стал толочь в ней рис, каждое рисовое зернышко обращалось в драгоценный камень.

Когда жадные старики соседи узнали об этом, они пришли взять взаймы и ступку тоже, но, как только попробовали воспользоваться ею, их рис тотчас же превращался в грязь, поэтому в припадке ярости они разбили ступку, а обломки сожгли.

А добрый старик, не подозревая, что его драгоценная ступка разбита и сожжена, удивлялся, почему это соседи не возвращают ее ему.

Однажды ночью дух собаки снова явился своему хозяину во сне и, рассказав ему о том, что произошло со ступкой, добавил, что, если он возьмет пепел от сожженной ступки и посыплет им высохшие деревья, они оживут и неожиданно зацветут.

Сказав такие слова, дух собаки исчез, а старик, услышав новость о потере своей ступки, побежал к дому соседей и, обливаясь слезами, умолял их вернуть ему сокровище в любом виде.

Получив желаемое, он возвратился домой и испробовал действие пепла на засохшей вишне, которая тотчас же дала молодые побеги и зацвела. Увидев такое волшебство, добрый старик собрал пепел в корзину и отправился странствовать, распространяя о себе молву как о старике, который обладает даром возвращать жизнь умершим деревьям.

Некий князь, прослышав об этом, послал за стариком, который продемонстрировал свой дар, заставив все засохшие сливы и вишни дать молодые побеги и зацвести. Поэтому князь щедро отблагодарил его шелковыми отрезами и холстом, и старик ушел от него счастливым, осыпанным подарками.

Как только сосед доброго старика узнал о таких чудесах, он собрал остатки пепла от волшебной ступки и, положив их в корзину, отправился в замковый город, выдавая себя за старика, обладающего даром возрождать умершие деревья, заставляя их цвести. Прошло немного времени, как его пригласили во дворец князя и приказали продемонстрировать свой дар. Но когда злой старик забрался на засохшее дерево и принялся посыпать его пеплом, не появилось ни одного цветка, ни даже бутона, а весь пепел полетел князю в глаза и рот, отчего тот чуть было не ослеп, а к тому же едва не задохнулся.

Увидев это, подданные князя схватили самозванца и избили чуть не до смерти, и он, жалкий и несчастный, потащился домой. Когда злой старик его жена поняли, в какую ловушку попали, они принялись браниться и бушевать и дали волю страстям, но легче им от этого не стало.

Добрый же старик и его жена, как только прослышали о несчастье, постигшем соседей, послали за ними и, пожурив их за жадность, поделились с ними своим богатством, которое при повторяющемся везении теперь возросло до значительной суммы. Вот так некогда злые старики исправились и стали вести праведную и добродетельную жизнь.

БИТВА ОБЕЗЬЯНЫ И КРАБА

Если человек думает только о собственной выгоде и старается извлечь пользу для себя за счет других, он навлечет на себя гнев Небес. Людям следует прислушаться к рассказу о битве Обезьяны и Краба и рассказывать ее как назидательный урок своим детям.

Давным-давно жил-был Краб, который поселился в болоте в одной из провинций страны. Однажды случилось так, что Краб нашел рисовый пирожок. К нему подошла Обезьяна, у которой было грязное семечко хурмы, и стала просить Краба поменяться с ней. Краб, который был существом простодушным, согласился на это предложение, и они пошли каждый своей дорогой. Обезьяна хихикала про себя над выгодной сделкой, которую она совершила.

Когда Краб пришел домой, он посадил семечко хурмы в своем саду. Время текло незаметно, семечко проросло, и постепенно из него выросло большое дерево. Краб наблюдал за ростом дерева с большим удовольствием. Но когда фрукты созрели и он уже готовился их собирать, пришла Обезьяна и предложила сорвать плоды хурмы для него. Краб согласился. Обезьяна взобралась на дерево и принялась поедать все созревшие плоды, в то время как Крабу бросала лишь кислую, недозревшую хурму, искренне приглашая его полакомиться плодами своего труда. Краб, однако, был не доволен таким оборотом дела и решил, что настала его очередь сыграть злую шутку с Обезьяной, поэтому он позвал ее и предложил спуститься вниз головой вперед. Обезьяна сделала, как он просил, и, когда ползла вниз по дереву головой вперед, спелые фрукты посыпались у нее из карманов. Краб же, подобрав всю хурму, убежал и спрятался в норе.

Обезьяна, увидев это, залегла в засаде и, как только Краб выполз из своего убежища, надавала ему увесистых тумаков и отправилась восвояси. Как раз в это время мимо случайно проходили дружелюбное Яйцо и Пчела, которые были подмастерьями некой Рисовой Ступки, и, увидев достойного жалости Краба, перевязали ему раны и, проводив его домой, стали строить планы мщения жестокой Обезьяне.

Придумав план, все они пошли к дому Обезьяны в ее отсутствие и, распределив между собой роли, затаились и стали поджидать, когда их враг придет домой. Обезьяна, не подозревая о беде, которая ее ждет, вернулась домой и, захотев выпить чашечку чая, стала разжигать огонь в очаге, когда Яйцо, которое пряталось в золе, совершенно неожиданно лопнуло от жара и обрызгало морду перепуганной Обезьяне, отчего та бросилась бежать, воя от боли и причитая:

– О несчастная я, несчастная!

Обезумев от полученных ожогов, Обезьяна попыталась скрыться в задней части дома, когда Пчела набросилась на нее из буфета, а Водоросли присоединились к честной компании, одновременно выйдя из укрытия. Обезьяна была окружена. В отчаянии она схватила ближайшую бельевую вешалку и некоторое время отважно сражалась; но ей было не справиться со столь многочисленным врагом, поэтому она была вынуждена бежать с поля битвы, преследуемая остальными. Как раз в тот момент, когда Обезьяна уже собиралась выскочить через черный ход, Водоросли подставили ей подножку, а Рисовая Ступка, накрыв Обезьяну сзади, прикончила ее.

Вот так Краб, наказав своего врага, торжествуя, отправился домой и стал жить в братской любви с Водорослями и Рисовой Ступкой.

Ну, разве эта история не достойна вашего смеха?!

ПРИКЛЮЧЕНИЯ МОМОТАРО

Много сотен лет назад жил-был честный старик дровосек со своей женой. В одно прекрасное утро старик отправился в горы за хворостом, прихватив с собой кривой нож для обрубки сучьев, а его жена спустилась к реке, чтобы постирать одежду. Подойдя поближе к берегу, она увидела персик, плывущий по течению, взяла его и отнесла домой, намереваясь дать его мужу на обед, когда тот вернется домой.

Старик спустился с гор, и его верная жена поставила перед ним персик, приглашая съесть его, как плод вдруг раскололся надвое, и из него родился на свет хныкающий младенец. Вот так у стариков появился ребеночек. Они растили его как своего собственного, а так как он родился из персика, назвали его Момотаро,[74] или Сын Персика.

Постепенно маленький Момотаро вырос в храброго и статного юношу, и в один прекрасный день он сказал своим старым приемным родителям:

– Я отправляюсь на остров демонов забрать у них богатства, которые они там хранят. Прошу, приготовьте мне несколько просяных лепешек в дорогу.

Старики смололи пшеницу и приготовили для него просяных лепешек, а Момотаро, нежно распрощавшись с родителями, радостно пустился в странствия.

По дороге он случайно встретился с Обезьяной, которая заверещала:

– Киа! Киа! Киа! Куда путь держишь, Сын Персика?

– Я иду на остров демонов, чтобы отобрать у них сокровища, – отвечал Момотаро.

– А что это у тебя за поясом?

– А за поясом у меня просяные лепешки, самые лучшие во всей Японии.

– Если ты дашь мне одну, я пойду с тобой.

Момотаро дал одну просяную лепешку Обезьяне, которая, получив лакомство, пошла вслед за ним. Когда они отошли чуть подальше, Момотаро услышал Фазана, спрашивающего:

– Кэн! Кэн! Кэн! Куда путь держите, господин Сын Персика?

Момотаро отвечал, как и прежде, и Фазан, попросив просяную лепешку и получив желаемое, поступил к нему на службу и отправился вместе с ним. Вскоре они повстречались с Собакой.

– Гав! Гав! Гав! Далеко ли путь держите, господин Сын Персика? – спросил Пес.

– Я иду на остров демонов, чтобы отобрать у них сокровища.

– Если дадите мне одну из этих прекрасных просяных лепешек, я пойду с вами.

– Примите от всего сердца, – отвечал Момотаро.

Итак, он продолжал путь вместе с Обезьяной, Фазаном и Псом.

Когда они добрались до острова демонов, Фазан перелетел через ворота замка, Обезьяна вскарабкалась на замковую стену, пока Момотаро с Псом на привязи взламывал ворота и входил в замок. Потом они вступили в битву с демонами и повергли тех в бегство, а предводителя взяли в плен. Поэтому все демоны выказывали свое почтение Момотаро и принесли все сокровища, которые они собрали на острове. Там, кроме золота и серебра, были и шапки-невидимки, и плащи, которые делали их владельца невидимым, Драгоценности Прилива и Отлива, кораллы, мускус, изумруды, янтарь, черепашьи панцири. Все это побежденные демоны сложили у ног Момотаро.

Вот так Сын Персика возвратился домой, нагруженный богатствами, и обеспечил своим приемным родителям безбедную и мирную жизнь.

СВАДЬБА ЛИСИЦ

Давным-давно жил-был молодой белый лис по имени Фукуэмон. Достигнув брачного возраста, он выбрил себе лоб[75] и начал подумывать о том, чтобы подыскать себе красивую невесту. Старый лис, его отец, решил отдать наследство своему сыну и удалиться на покой. Юный лис в благодарность за это усердно и честно трудился, чтобы увеличить полученное наследство. Так случилось, что в известном древнем роду лисиц была красивая юная лисица с таким прекрасным мехом, что слава о ее прелестях распространилась повсюду. Юный белый лис, прослышав об этом, решил сделать ее своей женой, и им устроили встречу. Ни с той ни с другой стороны изъянов не обнаружили, поэтому сватовство возымело успех, и свадебные подарки от жениха были отправлены в дом невесты с поздравительными речами, которые были должным образом вознаграждены сватом накодо, назначенным принимать подарки. Носильщики конечно же получили свои медяки, как следует по обычаю.

Когда церемонии были закончены, выбрали благоприятный день для того, чтобы молодая жена отправилась в дом мужа, и ее несли торжественной процессией во время проливного «грибного дождя».[76]

После церемонии обмена чашами с вином сан-сан кудо невеста переодела свое кимоно, и свадьба закончилась без помех или препятствий среди песен, плясок и всеобщего веселья.

Муж и жена жили в любви, и у них рождались лисята, к великой радости старого лиса, который относился к маленьким щенкам нежно и осторожно, словно они были бабочками или цветами.

– Они как две капли воды похожи на своего старого деда, – говаривал он, гордясь потомством. – Что же касается лекарств, слава богам, они такие здоровые, что мы и медной монеты не потратили!

Как только они подросли, их отнесли в храм Инари Сама, святого покровителя лисиц, и старые дед и бабушка молились, чтобы они были избавлены от собак и всех других бед, угрожающих лисицам.

Белый лис постепенно старел и богател, а год за годом детки вокруг него становились все более и более многочисленными, и каждая новая весна приносила ему, счастливому в семейной жизни и в делах, новый повод для радости.

ИСТОРИЯ САКАТЫ КИНТОКИ

Давным-давно жил-был один офицер гвардии охраны императора по имени Саката Курандо, молодой самурай, который, хотя и отличался доблестью и хорошим владением боевыми искусствами, характер имел мягкий и был способен на нежные чувства. Этот молодой самурай был влюблен в юную прекрасную даму по имени Яэгири, которая проживала в Годзёдзака, в Киото. Случилось так, что, вызвав зависть определенных влиятельных персон, Курандо впал в немилость при дворе и превратился в ронина, поэтому у него больше не было возможности даже подать весточку своей возлюбленной Яэгири. Он так обеднел, что едва мог себя прокормить, поэтому покинул родные места, и куда отправился, не было известно ни одной живой душе. Покинутая и страдающая от любви к своему потерянному возлюбленному, Яэгири сбежала из родного дома и стала странствовать в поисках Курандо.

А тем временем Курандо, оставив дворец, сделался торговцем табаком. Во время своих странствий, торгуя табаком вразнос, он совершенно случайно встретил Яэгири. И, высказав ей свои предсмертные напутствия, попрощался со своей возлюбленной и покончил с жизнью, как и подобает самураю.

Бедняжка Яэгири, похоронив своего возлюбленного, отправилась в горы Асигара, далекое уединенное место, где родила мальчика, который, как только появился на свет, обладал такой удивительной силой, что сразу же начал ходить и бегал, играючи, по горам. Дровосек, которому довелось увидеть это чудо, был сначала очень напуган и думал, что тут не обошлось без сверхъестественного, но спустя некоторое время привязался к ребенку, почти полюбил его и дал ему имя Кинтаро – Золотой Мальчик, а его матери – Горная Старуха.

Однажды, когда Золотой Мальчик резвился в горах, он увидел на вершине огромного кедра гнездо Тэнгу.[77] Он принялся изо всей мочи раскачивать громадное дерево, и гнездо в конце концов свалилось на землю.

По счастливой случайности прославленный богатырь Минамото-но Ёримицу со своими слугами Ватанабэ Исуна, Усуи Садамицу и несколькими другими пришли в горы поохотиться и, увидев подвиг, который совершил Золотой Мальчик, пришли к заключению, что он не обычный ребенок. Минамото-но Ёримицу приказал Ватанабэ Исуна узнать имя ребенка и его родословную. Горная Старуха на расспросы о мальчике отвечала, что была женой Курандо и что Золотой Мальчик – плод их любви. И она поведала далее обо всех свалившихся на нее несчастьях. Когда Ёримицу выслушал ее рассказ, он сказал:

– Определенно этот мальчик не заслуживает такой судьбы. Отдай ребенка мне, и я сделаю его самураем.

Горная Старуха охотно согласилась и отдала Золотого Мальчика Ёримицу, но сама осталась в своем горном жилище. Вот так Золотой Мальчик отправился с героем Ёримицу, который дал ему имя Саката Кинтоки, и со временем стал прославленным и знаменитым воином. Слава о его подвигах дошла до наших дней. Дети считают его своим любимым героем, они носят его портрет на груди и стремятся подражать его храбрости и силе.

ЧЕРТИ И ЗАВИСТЛИВЫЙ СОСЕД

Жил-был один человек, который, будучи застигнутым темнотой в горах, был вынужден искать убежища в дупле дерева. В полночь именно в этом месте собралась большая толпа чертей, и мужчина, выглядывая из своего укрытия, испугался до безумия. Однако через некоторое время черти принялись пировать, пить вино и развлекаться пением и плясками. В конце концов, заразившись их весельем, мужчина позабыл о своем страхе и вылез из дупла, чтобы поучаствовать в пирушке.

– Когда ночь близится к рассвету, – сказали черти мужчине, – ты очень веселый собутыльник и должен прийти и снова плясать с нами. Ты должен дать нам обещание и сдержать его.

По этой причине черти, думая, что связывают мужчину клятвой вернуться сюда еще раз, забрали в залог бородавку, которая росла у него на лбу. После чего они собрались и отправились восвояси. Мужчина пришел к себе домой радостный оттого, что провел веселую ночь, да еще избавился от своей бородавки. Но его сосед также давно страдал от своей бородавки. И, услышав о том, как повезло его другу, он почувствовал сильную зависть и отправился на поиски дерева с дуплом, а найдя его, решил провести там ночь.

Ближе к полуночи пришли черти, как он и ожидал, и принялись пировать и выпивать с песнями и плясками, как и прежде. Как только мужчина увидел это, он выбрался из дупла и пустился в пляс, распевая во все горло, как его сосед. Черти, приняв его за приятного собутыльника, обрадовались и сказали:

– Ты молодец, что помнишь свое обещание, и мы вернем тебе твой залог.

И один из чертей, вынув из кармана взятую в залог бородавку, прилепил ее мужчине на лоб, поверх его собственной. Вот так завистливый сосед вернулся домой в слезах с двумя бородавками вместо одной. Это хороший урок тем людям, которые не могут смириться с удачей других.

ПРИВИДЕНИЕ ЗАМКА САКУРА

Злоключения и смерть крестьянина Согоро, которые из-за последовавших за этим проявлений сверхъестественного могут вызвать улыбку, являются предметом исторической значимости, знакомы каждому японцу и ярко иллюстрируют отношения между арендатором и землевладельцем и ту безграничную власть для свершения добра и зла, которой наделен последний. Довольно примечательно, что в стране, где сословие крестьян приравнивается к сословию воинов и ставится перед сословиями ремесленников и купцов (все население Японии разделается на четыре основных сословия) и где сельское хозяйство регламентировано законом, начиная с вторжения дикой растительности и кончая подрезанием закрывающих солнце веток и рубкой деревьев по краям поля, владелец поместья остается практически бесконтрольным в отношениях со своими людьми.

Налог на землю или скорее ежегодная рента, которую платит арендатор, обычно исчисляется 40 процентами от полученного с земли урожая, однако не существует правила, точно определяющего ее, и зачастую землевладелец и земледелец делят доход с урожая поровну. Земли под рис подразделяются на три категории, и в соответствии с этими категориями 1 тан (1800 квадратных футов) наилучшей земли (земли высшей категории) должен давать владельцу годовой доход в 5 тюков риса, каждый тюк вмещает в себя по 4 то (один то меньше половины английского бушеля – меры вместимости, равной около 36,3 литра). Земля средней категории должна давать годовой доход в 3 или 4 тюка риса. Рента выплачивается либо рисом, либо деньгами в соответствии с фактической ценой риса, которая значительно колеблется. Ее нужно выплачивать в месяце одиннадцатой луны, когда урожай уже собран, а его рыночная цена установлена.

Рента земли, на которой выращиваются другие культуры, такие как хлопок, бобы, корнеплоды и т. д., выплачивается деньгами в течение месяца двенадцатой луны. Выбор вида культуры для выращивания, по-видимому, остается за арендатором.

Японский землевладелец, когда испытывает денежные затруднения, не ограничивается повышением законной ренты – он всегда может принудить своих нищих арендаторов заплатить за год вперед или выдать заем, отвечающий его непосредственным потребностям.

Если господин окажется честным, то заем крестьянину возмещает в рассрочку с процентами на протяжении десяти или двадцати лет. Но слишком часто случается, что нечестные и беспощадные феодалы не возмещают такие займы, а, наоборот, настаивают на дальнейших авансах. Именно в этих случаях крестьяне, одетые в свои соломенные плащи мино, с серпами и бамбуковыми шестами в руках, собираются перед воротами дворцов ясики своих господ в столице и излагают жалобы, прибегая к ходатайству слуг. Даже женщины изъявляют желание участвовать в таких походах. Иногда они платят за такое безрассудство своей жизнью, но в любом случае удовлетворяются тем, что покрывают позором своего притеснителя в глазах его соседей и городского населения.

Официальные отчеты последних экспедиций во внутренние районы Японии целиком и полностью доказали тяжкую участь, с которой крестьянству приходилось мириться во времена правления сёгунов, и особенно под гнетом хатамото, искусственно созданной знати династии. В одной провинции, где сельские старосты, как оказалось, вторили вымогательству господина, им пришлось спасаться бегством от рассерженного населения, которое, воспользовавшись революцией (Мэйдзи), опустошило и разграбило их дома, громко требуя нового и справедливого земельного налога. В то время как по всей стране крестьяне с шумным одобрением встречали реставрацию власти микадо и отмену привилегий мелкопоместного дворянства, которое возвысилось на страданиях своих подопечных, греясь в лучах двора в Эдо, хатамото жирели и проводили время в кутежах, мало заботясь о тех, кто стонал под их гнетом и голодал. Деньги нужно было найти – и их находили.

Здесь необходимо добавить несколько слов относительно поста сельского старосты, который играет столь важную роль в этом рассказе. Японскими крестьянами управляют три типа чиновников: нануси, или староста, кумигасира, или помощник старосты, а также хиякусёдай, или крестьянский представитель. Селение, которым управляет нануси, или староста, подразделяется на так называемые пятидворки, каждая из которых состоит соответственно из пяти крестьянских семей, которыми руководит кумигасира, эти пятидворки, в свою очередь, подразделяются на группы по пять человек в каждой, которые выбирают из их числа одного, чтобы тот представлял их на случай, если возникнет необходимость подачи петиции или улаживания других вопросов с начальством. Этим чиновником является хиякусёдай. Староста нануси, помощник старосты кумигасира и представители хиякусёдай ведут официальные списки семей и всех людей, находящихся под их руководством, и несут ответственность за их пристойное поведение и дисциплину. Они платят налоги, как и остальные крестьяне, но получают жалованье, сумма которого зависит от размера и состоятельности селения. Пять процентов от ежегодного земельного налога составляют жалованье старосты, а остальные чиновники получают по пять процентов от налога, выплачиваемого той небольшой группой людей, которой они, соответственно, и руководят.

В среднем количество обрабатываемой земли, приходящееся на одну семью, составляет около 1 тё, или 9000 квадратных ярдов, но есть крестьяне, которые унаследовали пять или даже 6 тё от своих предков. К тому же существует категория крестьян, называемых из-за их бедности «крестьяне, пьющие воду», у которых нет собственной земли и которых нанимают те, у кого ее больше, чем они в состоянии обработать своими руками. Поэтому рента за землю разная, но земля, пригодная для выращивания риса, облагается довольно высокой рентой от одного английского фунта 18 шиллингов до двух фунтов шести шиллингов за тан (1800 квадратных футов).

Сельскохозяйственным работникам платят от шести или семи рё в год до тридцати рё, кроме этого, их кормят и одевают конечно же не изысканно, но вполне достойно. Рис, который они выращивают своими руками, для них почти роскошь: просо – вот их основной продукт питания. В выходные и праздники они получают кушанья из ячменя или гречки. Там, где произрастает шелковица и выращивают шелковичных червей, работник получает самую высокую плату.

Урожай риса на хорошей земле в двенадцать с половиной раз больше, а на обычной земле всего в шесть-семь раз. Стоимость обычной пахотной земли вполовину меньше, чем земли, пригодной для выращивания риса, которую нельзя купить дешевле, чем за 40 рё за тан, составляющий 1800 квадратных футов. Холмистая земля или земля под лесом опять же дешевле, чем пахотная земля, но вишневые сады и рощи павлоний стоят от 50 до 60 рё за тан.

Относительно наказания распятием на кресте, посредством которого был умерщвлен Согоро, то к такому наказанию преступников прибегают в следующих случаях: отцеубийство (в том числе убийство или избиение родителей, дядьев, теток, старших братьев, хозяев или учителей), чеканка фальшивых денег и пересечение границ территории сёгуната без особого на то разрешения. Преступника поднимают на установленный вертикально шест с двумя горизонтальными перекладинами, к которым веревками привязываются руки и ноги. Затем его пронзают копьями люди, принадлежащие к сословию эта́, или сословию парий. Я один раз проходил мимо места казни в окрестностях Эдо, когда к кресту прикрепляли тело. Умерший убил своего хозяина и, будучи приговоренным к распятию на кресте, умер в тюрьме до того, как приговор привели в исполнение. Соответственно, его поместили в положении на корточках в огромный необожженный глиняный кувшин, хорошенько засыпали солью и герметично запечатали. В день годовщины совершения преступления кувшин был доставлен на место казни и разбит, а тело вынули и привязали к кресту, перерезав связки в коленях и локтях, чтобы можно было распрямить окоченевшие и сморщенные конечности. Затем тело пронзили копьями и оставили на всеобщее обозрение на протяжении трех дней. Разрытая могила, сложенная кучкой земля которой, казалось, почти полностью состоит из останков мертвецов, поджидала обесчещенный труп, вокруг которого несколько эта́, опустившихся и отверженных людей, устанавливали ограду, куря свои трубки у скудного угольного обогревателя и обмениваясь непристойными шутками. Это было отвратительное и страшное предупреждение для того, кто соизволил бы считать это уроком для себя, но проходящие по большой дороге обращали мало или вовсе не обращали внимания на это зрелище, а стайка круглолицых счастливых детишек играла в каких-то десяти ярдах от мертвого тела, будто рядом не было ничего странного и ужасного.

ПРИВИДЕНИЕ ЗАМКА САКУРА[78]

Как верно суждение, высказанное Конфуцием, что щедрость правителей отражается на их стране, в то время как их несправедливость вызывает подстрекательство к мятежу и беспорядки!

В провинции Симоса, в деревушке Сома, Хотта Кага-но Ками был господином замка Сакура и главой семейства, в котором из поколения в поколение рождались знаменитые воины. Когда Кага-но Ками, который служил в городзю, кабинете министров сёгуна, умер в замке Сакура, его старший сын Коцукэ-но Сукэ Масанобу унаследовал его поместья и почести и тоже был назначен заседать в городзю, но он отличался от своих предшественников.

Он обращался с крестьянами и арендаторами несправедливо, облагая дополнительными тяжелыми налогами, так что арендаторы в его поместьях были доведены до последней степени нищеты, и, хотя год за годом, месяц за месяцем молили о сострадании и протестовали против такой несправедливости, на них не обращали внимания, и люди в селениях впали в крайнюю нужду. Поэтому старосты нануси ста тридцати шести селений, производящие общий годовой доход в 40 тысяч коку риса, собрались на совет и единодушно решили послать правительству петицию, скрепленную своими печатями ханко, констатирующую, что на их неоднократные протесты местные власти никак не отреагировали. Затем они собрались большой толпой перед домом одного из советников своего господина по имени Икэура Кацуэ, чтобы ему первому показать петицию, но даже тогда на них не обратили ника кого внимания. Поэтому они возвратились домой и приняли решение, посовещавшись все вместе, дойти до ясики — дворца своего господина в Эдо, на седьмой день десятой луны. Единодушно было решено, что сто сорок три сельских старосты должны пойти в Эдо. Тогда нануси селения Ивахаси, некий Согоро, мужчина сорока восьми лет, уважаемый за свои способности и рассудительность, управляющий районом, который производил тысячу коку (риса), выступил вперед и сказал:

– Это не легкое дело, господа хорошие. Конечно же очень важно переслать нашу жалобу в ясики нашего господина в Эдо, но как это сделать? У вас уже имеется план?

– Это действительно важное дело, – вторили ему другие, но больше им нечего было сказать.

Тогда Согоро продолжал:

– Мы обращались к официальным властям нашей провинции, но безрезультатно. Мы подавали петицию советникам правителя провинции, и также тщетно. Я знаю, все, что нам остается, – выложить свое дело перед ясики нашего господина в Эдо. Но если мы пойдем туда, столь же вероятно, что нас никто не выслушает, а бросят в тюрьму. Если на нас не обращают никакого внимания здесь, в нашей родной провинции, разве чиновникам в Эдо есть до нас дело? Мы могли бы подать нашу петицию в паланкин одного из членов городзю, так как наш господин – член городзю, прямо на улице. Но даже в этом случае ни один из его коллег не станет разбираться, что правильно, а что нет в нашей жалобе, из страха нанести ему обиду, а человек, который подаст нашу петицию таким отчаянным образом, лишится жизни ради бесполезного дела. Если вы приняли твердое решение и полны решимости во что бы то ни стало отправиться в Эдо, тогда конечно же идите и надолго распрощайтесь со своими родителями, детьми, женами и родственниками. Таково мое мнение.

Все остальные согласились с тем, что сказал Согоро, и сошлись на том, что независимо от последствий пойдут в Эдо. Собраться решили в селении Фунабаси на тринадцатый день одиннадцатой луны.

В назначенный день все сельские чиновники собрались в условленном месте, – не было только одного Согоро, старосты селения Ивахаси. И когда на следующий день Согоро так и не появился, они делегировали одного своего коллегу по имени Рокуробэй узнать тому причину. Рокуробэй добрался до дома Согоро ближе к четвертому часу пополудни и нашел его спокойно греющимся у своей угольной жаровни – хибати, словно ничего не произошло. Посланец, видя это, сказал довольно раздраженно:

– Все деревенские старосты собрались в Фунабаси, как и договаривались, и, так как вы, господин Согоро, не пришли, мне пришлось отправиться, чтобы осведомиться, что помешало вам, болезнь или еще какая-то причина.

– В самом деле, – отвечал Согоро, – мне жаль, что я доставил вам столько беспокойства. Я намеревался отправиться в путь вчера, но у меня случился приступ колики, что нередко со мной бывает, и, как вы можете видеть, я сейчас лечусь, поэтому еще пару дней не смогу выйти из дома. Прошу, будьте так добры осведомить об этом остальных.

Рокуробэй возвратился в селение Фунабаси и передал остальным о происшедшем. Все они были возмущены и сочли трусливым дезертиром человека, столь красноречиво разглагольствовавшего прежде, но решили, что поведение одного человека не должно повлиять на остальных. К тому же, как им казалось, дело предстояло несложное, поэтому все единодушно решили отправиться и подать свою петицию. Добравшись до Эдо, они обосновались в районе Бакуротё. И хотя пытались подать свою жалобу различным служащим своего господина, ни один их не послушал, все двери закрывались у них перед носом, и им пришлось вернуться на постоялый двор удрученными и разочарованными.

На следующий день – а это было на 18-й день той же луны – все собрались вместе на улице чайных домов перед святилищем Каннон Сама[79] и, посовещавшись, решили, что, так как они не могут найти удачного средства для достижения своей цели, снова пошлют за Согоро, чтобы тот придумал какой-нибудь план. Поэтому на 19-й день Рокуробэй и некий Дзюэмон отправились в селение Ивахаси в полдень и добрались туда тем же вечером.

И вот деревенский староста Согоро, который решил, что подать петицию будет делом нелегким, позвал свою жену, детей и родственников и обратился к ним с такими словами:

– Я собираюсь предпринять поход в Эдо по следующим причинам: наш теперешний владелец земли увеличил земельный налог, а также налог на рис и другие подати более чем в десять раз, так что перо и бумага не в состоянии передать то состояние нищеты, до которой доведены люди, а крестьяне испытывают адские муки на земле. Видя это, старосты различных деревень составили петицию, но результат их предприятия сомнителен. Поэтому я искренне желаю придумать какое-нибудь средство избавления от этих жестоких гонений. Если мой честолюбивый план не возымеет успеха, то я больше не вернусь домой, и, даже если я достигну своей цели, трудно сказать, как ко мне отнесутся власть имущие. Давайте выпьем вместе по чарке вина, ведь может так случиться, что вы больше меня не увидите. Я отдаю свою жизнь, чтобы ослабить страдания людей этой усадьбы. Если я умру, не плачьте над моей судьбой, не скорбите обо мне.

Сказав эти слова, он обратился к своей жене и четверым детям, подробно давая им наказ о том, что он желает, чтобы они сделали после его смерти, и точно оговаривая каждое свое заветное желание. Затем, выпив прощальную чарку, он бодро распрощался со всеми присутствующими и пошел в чайный дом в соседнем селении Фунабаси, где с нетерпением поджидали его появления два посланца, Рокуробэй и Дзюэмон, чтобы могли рассказать ему все, что происходило в Эдо.

– Короче говоря, – сказали они, – мы потерпели полное поражение и пришли на встречу с вами, чтобы выслушать, что вы можете предложить. Если у вас есть какой-нибудь план, мы готовы с ним ознакомиться.

– Мы попытались действовать через чиновников округа, – отвечал Согоро, – и попробовали пойти в ясики нашего господина в Эдо. Однако, как часто ни собирались мы у ворот нашего господина, на нас не обращали никакого внимания. Нам не остается ничего иного, как обратиться к сёгуну.

Вот так сидели они и обсуждали свои планы далеко за полночь и только тогда отправились на покой. Зимняя ночь была долгой, но, когда карканье ворон возвестило утро, трое товарищей тронулись в путь к чайному дому в Асакусе, где по прибытии обнаружили, что остальные деревенские старосты уже собрались.

– Добро пожаловать, господин Согоро, – сказали они. – Как вы припозднились! Мы пытались подать петицию через всех чиновников, но безрезультатно – только напрасно гнули спины в поклонах. Мы не знаем, что и делать, никак не можем придумать другого плана. Если у вас есть какой-нибудь подходящий план, мы просим действовать в соответствии с этим планом.

– Господа, – отвечал Согоро спокойно, – хотя здесь нам не посчастливилось больше, чем в родных местах, не стоит печалиться. Через пару дней члены городзю отправятся в замок, и мы должны подождать удобного случая и, последовав за одним из паланкинов, вручить свою петицию. Таково мое мнение. А что вы об этом думаете, господа хорошие?

Все как один собравшиеся старосты согласились с превосходством такого совета и, решив действовать по этому плану, вернулись на свой постоялый двор.

Тогда Согоро провел тайное совещание с Дзюэмоном, Хандзо, Рокуробэем, Тиндзо и Кюсиро, пятью старостами, и с их помощью составил еще одну петицию и, прослышав, что на 26-й день той же луны, когда члены городзю поедут в замок, Кудзэ Ямато-но Ками должен проследовать во дворец через западные ворота замковой ограды, а они решили сторожить поблизости. Увидев приближающийся паланкин члена городзю, они подошли к нему поближе и, почтительно изложив свои жалобы, вручили свою петицию, а так как она была принята, шесть старост обрадовались, так как не сомневались, что их заветное желание будет исполнено. Поэтому они отправились в чайный дом на мосту Рюгоку, и Дзюэмон сказал:

– Давайте поздравим себя с успехом. Мы вручили свою петицию члену городзю и теперь можем успокоиться. Не пройдет много времени, как мы услышим хорошие новости от правителей. Господин Согоро заслуживает огромной похвалы за его усилия.

Согоро выступил вперед и произнес:

– Хотя мы и подали нашу петицию члену городзю, это дело решается не быстро, поэтому нет смысла всем нам ждать здесь, пусть одиннадцать человек останутся со мной, а остальные возвратятся домой в свои селения. Если мы, те, которые останутся, будем осуждены за участие в заговоре и обезглавлены, пусть остальные согласятся востребовать и похоронить наши тела. Ради ста тридцати шести селений мы положим свои жизни, коль скоро будет на то нужда, и покорно снесем бесчестье, если наши головы будут выставлены на всеобщее обозрение, как головы обыкновенных преступников.

Затем они устроили прощальный обед, и после печального прощания большинство старост отправились домой в свою родную провинцию, в то время как другие остались терпеливо ждать вызова в Верховный суд. В день наступления месяца 12-й луны Согоро, получив вызов из резиденции члена городзю Кудзэ Ямато-но Ками, пошел туда и был препровожден к крыльцу дома, где его встретили два советника, которых звали Аидзима Гидаю и Ямадзи Ёри.

– Несколько дней тому назад вы имели наглость подать свою петицию в паланкин нашего господина Ямато-но Ками. Проявлением чрезвычайного милосердия он желает простить это гнусное оскорбление, но, если вы когда-нибудь снова осмелитесь навязать ему свои петиции, вас обвинят в мятеже.

С этими словами они отдали ему петицию назад.

– Я смиренно согласен с тем, что нарекания вашего господина справедливы. Однако поверьте, господа, это не опрометчивый и не бездумный поступок. Год за годом на нас сыпалось одно несчастье за другим, пока наконец люди не лишились даже самого необходимого для жизни. И мы, не видя конца бедам, смиренно подали свою петицию. Я умоляю вас, господа, из милости рассмотреть наше дело и соблаговолить принять нашу петицию. Удостойте принять меры, чтобы люди могли хоть вздохнуть свободно, и наша благодарность за вашу великую доброту не будет знать границ.

– Ваши требования справедливы, – отвечали советники, – но ваша петиция все равно не будет принята, поэтому вы должны забрать ее назад.

С этими словами они отдали документ и записали имена Согоро и шести старост, которые сопровождали его. Тут уж ничего не поделаешь: им пришлось забрать петицию назад и вернуться на свой постоялый двор. Семь опечаленных мужчин в подавленном состоянии сидели сложа руки и размышляя, что бы лучше сделать, какой бы еще план придумать, до тех пор пока наконец Согоро не сказал шепотом:

– Итак, наша петиция, которую мы подали после стольких стараний, была нам возвращена! С каким лицом мы вернемся в свои родные селения после такого позора? Что касается меня, я не собираюсь напрасно тратить свои труды. Я буду ждать своего часа, пока в один прекрасный день процессия сёгуна не выйдет из замка, и, спрятавшись в засаде у обочины, дам знать о наших жалобах тому, кто является господином нашего господина. Это наша последняя надежда.

Остальные с восторгом встретили его речь, и все как один стали ждать удобного случая.

И вот на 20-й день месяца 12-й луны тогдашний сёгун, правитель Иэмицу, соизволил почтить могилы своих предков в Уэно,[80] и Согоро с остальными старостами, прослышав об этом, сочли новость особым благоволением богов и уверились, что на этот раз добьются своего. Они составили свежую петицию, и в назначенное время Согоро спрятался под мостом Саммаё перед черными вратами куромон Уэно. Когда правитель Иэмицу следовал мимо в своем паланкине, Согоро выбрался из-под моста и, к великому изумлению сопровождающих сёгуна, которые закричали: «Оттесните этого парня в сторону!» – воспользовавшись замешательством, набрал в грудь побольше воздуха и закричал:

– Я смиренно прошу дать мне возможность подать петицию лично его светлости!

Он протянул вперед свою петицию, которую привязал к концу длинной бамбуковой палки, и попытался подать документ в паланкин. И хотя слышались крики, призывающие арестовать наглеца, и его теснила свита сёгуна, он подобрался достаточно близко к паланкину, и сёгун принял документ. Но охранники все же арестовали Согоро, и он был брошен в тюрьму. Что же касается петиции, его светлость сёгун приказал вручить ее члену городзю Хота Коцукэ-но Сукэ, господину просителей.

Когда Хотта Коцукэ-но Сукэ вернулся домой и прочитал петицию, он призвал своего советника Кодзиму Сикибу и сказал:

– Чиновники моей усадьбы – просто растяпы! Когда крестьяне собрались и подали петицию, они отказались ее принять и таким образом навлекли на меня неприятности. Их недомыслие просто невероятно, однако ничего не поделаешь. Мы должны отменить все новые налоги, а вы выясните, сколько платили прежнему владельцу замка. Что же касается этого Согоро, хотя он не единственный, кто стоит во главе заговора, однако его гнусное преступление, состоящее в том, что он поджидал в засаде процессию сёгуна, непростительно, мы должны устроить так, чтобы правительство передало его нам под надзор. И в назидание для остальных моих людей его распнут на кресте – его, и его жену, и его детей. А после его смерти все его имущество будет конфисковано. Остальных шестерых нужно отправить в ссылку, и этого будет достаточно.

– Мой господин, – отвечал Сикибу, падая ниц, – намерения вашей светлости справедливы. Согоро действительно заслуживает наказания за свое возмутительное преступление. Но я смиренно осмелюсь доложить, что его жена и дети не могут быть виновными в той же степени. Я умоляю вашу светлость проявить милосердие и соизволить освободить их от сурового наказания.

– Когда проступок мужа велик, его жену и детей щадить нельзя, – отвечал Коцукэ-но Сукэ, и его советник, видя, что тот ожесточился сердцем, был вынужден подчиниться его приказам без дальнейших возражений.

Итак, Коцукэ-но Сукэ, устроив так, чтобы правительство передало Согоро ему под надзор, приказал доставить его в свой замок Сакура, как преступника, в носилках, покрытых сетями, и заключить в темницу. Когда было проведено расследование по его делу, господин Коцукэ-но Сукэ издал указ, что Согоро следует наказать за гнусное преступление, и на 9-й день 2-й луны второго года периода Сёхо (1644 г.) он был приговорен к распятию на кресте. Поэтому Согоро, его жена и дети и старосты ста тридцати шести селений предстали перед судом в Сакуре, где собрались сорок пять главных чиновников. Затем старостам сказали, что, вняв их петиции, господин милостиво соизволил приказать отменить тягостные налоги и что взимаемые подати не будут превышать существовавших в прежние времена. Что же касается Согоро и его жены, до их сведения довели следующий приговор:

«Принимая во внимание, что вы, во-первых, встали во главе сельчан, а также, поскольку вы, во-вторых, осмелились пренебречь правительством, подав петицию его светлости сёгуну лично, чем нанесли оскорбление своему господину, и, в-третьих, поскольку вы подавали петицию члену городзю, и, в-четвертых, поскольку вы составили тайный заговор, – за все эти четыре гнусных преступления вы приговариваетесь к смерти через распятие на кресте. Ваша жена приговаривается к такой же смерти, а вашим детям отрубят головы.

Данный приговор распространяется на следующих лиц:

Согоро, старосту селения Ивахаси, в возрасте 48 лет.

Его жену Мэн, в возрасте 38 лет.

Его сына Гэнноцукэ, в возрасте 13 лет.

Его сына Сохэя, в возрасте 10 лет.

Его сына Кихати, в возрасте 7 лет».

Старшая дочь Согоро по имени Хацу, девятнадцати лет от роду, была отдана мужчине по имени Дзюэмон в селение Хакамура в Ситати, за реку, на территорию, принадлежащую Мацудайре Муцу-но Ками (князю Сэндаи). Его вторая дочь, чье имя было Саки, шестнадцати лет, вышла замуж за некоего Тодзюро, старосту селения во владении господина Найто Гэки. Приказа о наказании этих двух женщин не было.

Старостам, которые вшестером сопровождали Согоро, сообщили, что хотя они по закону заслуживают смерти, но лишь благодаря особой снисходительности господина их помилуют, но они приговорены к изгнанию. Их жены и дети не будут лишены имущественных прав, и принадлежащее им имущество конфисковано не будет. Все шестеро были высланы на остров Осима, в провинции Идзу.

Согоро мужественно выслушал свой приговор.

Из шестерых сосланных трое дожили до амнистии по случаю смерти сёгуна, принца Гэнъюин-сама,[81] и вернулись в родную провинцию.

В соответствии с вышеописанным решением налоги были отменены, и мужчины и женщины, молодые и старые, возрадовались тому преимуществу, которого добились для них Согоро и шесть старост, и не было ни одного человека, который не оплакивал бы их участи.

Когда чиновники нескольких селений выходили из суда, некий Дзэнбэй, староста деревни Сакато, сказал другим, что у него есть одно важное дело, которое он хотел бы с ними обговорить, и попросил встретиться с ним в храме Фукусёин. Каждый согласился, и сто тридцать шесть человек собрались в храме, где Дзэнбэй обратился к ним со следующими словами:

– Успех нашей петиции в получении снижения налогов в том же объеме, что они взимались нашим прежним господином, обязан господину Согоро, который пожертвовал своей жизнью ради нас. Он и его жена и дети теперь должны страдать, словно преступники, ради ста тридцати шести селений. То, что такое происходит у нас на глазах, мне кажется, не должно произойти. Что вы на это скажите, господа?

– Да! Да! То, что вы говорите, справедливо от начала и до конца, – отвечали другие.

Тогда Хандзаэмон, староста селения Кацута, вышел вперед и сказал:

– Как только что сказал господин Дзэнбэй, Согоро приговорен к смерти за дело, которое касается всех до одного сельских старост. Мы не можем делать вид, что это не наше дело. Я прекрасно знаю, что бесполезно просить за Согоро, но мы можем, по крайней мере, ходатайствовать, чтобы пощадили его жену и детей.

Все собравшиеся старосты одобрили его речь и решили написать петицию. К тому же они приняли решение, что, если их петиция не будет принята местными властями, подать ее в ясики их господина в Эдо, а если не удастся, то обратиться к правительству. Соответственно, на следующий день до полудня они все приложили свои личные печати ханко к петиции, которую составили четверо из них, включая Дзэнбэя и Хандзаэмона.

Вот она:

«С глубоким почтением мы покорнейше осмеливаемся подать следующую петицию, которую старосты ста тридцати шести селений этого поместья скрепили своими ханко. В результате нашей скромной петиции, которую мы недавно подали, налоги были милостиво снижены до размеров, взимаемых прежним владельцем замка, и мы были удостоены новых законов. С благоговением и радостью крестьяне от мала до велика с благодарностью подтверждают эти блага. Что же касается Согоро, старосты селения Ивахаси, который осмелился подать петицию лично его высочеству сёгуну, виновный, таким образом, в этом одиозном преступлении, он был приговорен к смерти в призамковом городе. Со страхом и трепетом мы осознаем справедливость такого наказания. Но в том, что касается его жены и детей, – она всего лишь женщина, а они столь малы и невинны, что еще не могут отличить востока от запада, мы умоляем, чтобы вы своим великим милосердием соблаговолили простить их прегрешения и передать их представителям ста тридцати шести селений, за что мы будем вам всегда благодарны. Мы, старосты селений, не знаем, до какой степени можем преступить границы, подавая эту петицию. Мы все виновны в том, что прикладывали свои ханко к первой петиции, но Согоро, который был во главе большого района, производящего тысячу коку риса годового дохода, и, следовательно, человеком опытным, действовал от лица всех, и мы опечалены тем, что он один должен страдать за нас всех. Однако в его деле мы благоговейно сознаем, что его смертный приговор не может быть отменен. Однако для его жены и детей мы покорно взываем к вашему милостивому состраданию и милосердию.

Подписано старостами селений поместья, месяц 2-й луны 2-го года Сёхо».

Составив такую петицию, сто тридцать шесть старост во главе с Дзэнбэем проследовали к месту суда, чтобы подать ее, и обнаружили различных чиновников, которые держали совет.

Чиновник взял петицию и, распечатав ее, зачитал вслух, а советник Икэура Кадзуэ сказал:

– Петиция, которую вы направили нам, заслуживает всяческой похвалы. Но вам следует знать, что это дело больше не в нашей компетенции. Об этом деле сообщили правительству и, хотя монахи родового храма нашего господина хотели вступиться за Согоро, наш господин был так разгневан, что не стал слушать даже их, сказав, что, не будь он членом городзю, оказался бы в опасности быть разоренным этим человеком, его спасло только его высокое положение. Его светлость говорил так строго, что монахи не осмелились вернуться к теме разговора. Следовательно, вы понимаете, что не будет никакой пользы в том, чтобы предпринимать какие-либо шаги в этом деле, ведь, вероятнее всего, вашу петицию не примут. Тут вам лучше больше об этом не думать. – И с этими словами он вернул им петицию.

Дзэнбэй и старосты, поняв, к своей безграничной печали, что их миссия оказалась безрезультатной, удалились с места суда и очень горестно посовещались, скрепя зубами от разочарования, когда обсудили то, что сказал советник о бесплодности их усилий. В глубоком горе от этого Дзэнбэй с Хандзаэмоном и Хэйдзюро на 11-й день месяца 2-й луны (в день, когда казнили Согоро, его жену и детей) ушли из Эварадай, места казни, и отправились в храм Дзэнкодзи[82] в провинции Синсю, поднялись на гору Койя на Кисю, а на 1-й день месяца 8-й луны обрили головы и стали монахами. Дзэнбэй сменил свое имя на Какусин, а Хандзаэмон сменил свое на Дзэнсё. Что же касается Хэйдзюро, то он захворал в конце 7-й луны и на 11-й день месяца 8-й луны умер в возрасте сорока семи лет. Эти три человека, которые любили Согоро, как рыбы любят воду, остались верны ему до конца. Хэйдзюро был похоронен на горе Койя. Какусин стал странствующим монахом и ходил по стране, вознося молитвы, чтобы Согоро и его жена и дети попали на высшую ступень рая, а после посещения всех святилищ и храмов вернулся, в конце концов, в родную провинцию Симоса и обрел пристанище в храме Рюкакудзю, в селении Кано, что в районе Инбан, молясь и совершая пожертвования от имени душ Согоро, его жены и детей. Хандзаэмон, теперь известный как монах Дзэнсё, остался в Синагаве, пригороде Эдо, и из благотворительных пожертвований добрых людей собрал достаточно денег, чтобы воздвигнуть шесть бронзовых изваяний Будд, которые стоят и по сей день. Он заболел и умер в возрасте семидесяти лет на 10-й день месяца 2-й луны 13-го года периода Канбун. Дзэнбэй, который, став священником, сменил свое имя на Какусин, умер в возрасте семидесяти шести лет на 17-й день месяца 10-й луны 2-го года периода Эмпо. Так умерли эти три человека, которые ради Согоро и его семьи посвятили себя духовным делам, а другие селяне также приносили пищу для успокоения духов умерших и молились за то, чтобы они попали в рай, а поскольку молебствия совершались безостановочно, нет сомнений в том, что Согоро обрел спасение в раю.

«В раю, где Божье благословение распределяется беспристрастно, душа узнает о своих грехах по степени ей воздавшегося. Лишенная соблазнов плоти, душа, очистившись, достигает сияния Будды».[83]

На 11-й день месяца 2-й луны 2-го года Сёхо Согоро был обвинен в ужасном преступлении, эшафот был воздвигнут в Эварадай, и советник, проживающий в Эдо, а также советник, проживающий в замке, вместе с остальными чиновниками проследовали к месту казни со всей торжественностью. Тогда монахи храма Токодзи в селении Сакэнада, за которыми следовали носильщики гробов, заняли свои места напротив советников и сказали:

– Смиренно просим позволения заявить о нашей просьбе.

– И в чем заключается ваша просьба?

– Мы – люди, которые оставили мир и приняли посвящение в монахи, – отвечали монахи почтительно, – и мы хотим попросить, если возможно, забрать тела умерших, чтобы мы могли их достойно похоронить. Для нас будет великой радостью, если наша покорная просьба будет милостиво выслушана и исполнена.

– Ваша просьба будет выполнена, но, так как преступление Согоро велико, его тело должно быть выставлено на всеобщее обозрение в течение трех дней и трех ночей, после чего вам отдадут его.

В час Змеи (10 часов утра) – час, назначенный для приведения приговора в исполнение, – люди из соседних селений и призамкового города, старые и молодые, мужчины и женщины, стекались, чтобы увидеть это зрелище, было множество и тех, кто пришел проститься с Согоро, его женой и детьми и помолиться за них. Когда пробил назначенный час, приговоренных вывели и заставили сесть на грубые циновки. Согоро и его жена закрыли глаза, потому этого зрелища они не могли вынести, а очевидцы кричали: «Жестоко! Безжалостно!» – и, вынимая засахаренные фрукты и пирожки из-за ворота своих кимоно, бросали их детям. Точно в полдень Согоро и его жена были привязаны к крестам, которые затем были подняты, поставлены вертикально и вкопаны в землю. После этого их старший сын Гэнноцукэ был выведен к эшафоту и поставлен прямо перед родителями. Тогда Согоро выкрикнул:

– О! Как жестоко, как жестоко! Какое преступление совершило это бедное дитя, чтобы с ним обращались таким образом? Что касается меня, то мне все равно, что со мной станется.

И слезы струились по его лицу.

Собравшиеся молились вслух и закрывали глаза, а сам палач, стоя рядом с мальчиком и сказав, что это безжалостно, когда ребенок страдает из-за вины отца, молился про себя. Тогда Гэнноцукэ, который оставался с закрытыми глазами, сказал своим родителям:

– О! Мои папа и мама, я иду в рай, в эту страну счастья, прежде вас и буду вас там ждать. Мы с младшими братьями будем на берегах реки Сандзу,[84] протягивать вам руки, чтобы помочь переправиться. Прощайте все, кто пришел увидеть, как мы умираем, а теперь, пожалуйста, отрубите мне поскорее голову.

С этими словами он подставил шею, читая последнюю молитву. И не только Согоро и его жена, но даже палач не мог сдержать слез. Но он, хотя и был расстроен и тронут до глубины души, был вынужден выполнить свой долг и отрубить ребенку голову. Жалобный вопль послышался от родителей и очевидцев.

Тогда младший Сохэй сказал палачу:

– Господин, у меня болячка на правом плече, пожалуйста, отрубите мне голову с левого плеча, а то мне будет больно. Увы! Я не знаю, как люди умирают, не знаю, что я должен делать.

Когда палач и присутствующие чиновники услыхали безыскусную речь ребенка, все снова заплакали от жалости. Но ничего не поделаешь, и его голова упала с плеч гораздо быстрее, чем вода впитывается песком. Тогда малыш Кихати, третий сын, которого из-за его малых лет следовало бы пощадить, был обезглавлен.

Когда казнь детей закончилась, монахи храма Токодзи взяли их тела и, положив в гробы, унесли прочь под стенания окружающих и похоронили с великими почестями.

Сигаэмон, один из слуг Дандзаэмона, главы эта́, который был нанят для этой цели, уже приготовился пронзить Согоро своим копьем, когда Мэн, жена Согоро, повысив голос, заговорила:

– Помни, муж мой, что с самого начала ты принял решение пойти навстречу этой судьбе. Что с того, если наши тела будут позорно выставлены на этих крестах? У нас впереди земля обетованная, поэтому не горюй. Давай сосредоточим наши мысли на смерти. Мы приближаемся к раю и скоро окажемся среди святых. Сохраняй спокойствие, муж мой. Давай с радостью положим свои жизни ради блага многих. Человек живет всего одно поколение, имя же его – многие поколения. Доброе имя нужно ценить больше, чем жизнь.

Так говорила она, и Согоро, распятый на кресте, весело рассмеявшись, отвечал:

– Хорошо сказано, жена! Что с того, что мы несем наказание за многих? Наша петиция возымела успех, и большего желать нечего. И вот я счастлив, потому что достиг своего заветного желания. Перемены и случайности в жизни многочисленны. Но если бы у меня было пятьсот жизней и если бы я мог пятьсот раз возрождаться в этом теле, я бы пятьсот раз умер, чтобы отомстить за эту несправедливость. За себя я не беспокоюсь, но то, что моя жена и дети тоже понесли наказание, это уж слишком! Безжалостно и жестоко! Пусть мой господин спрячется за железную стену, все равно мой дух проникнет через нее и размозжит его кости в отместку за его подлость.

Когда он говорил это, его глаза стали красными, словно киноварь, и засверкали, словно солнце или луна, и он стал похож на демона Разэцу.[85]

– Давай! – закричал он. – Поспеши и проткни меня копьем!

– Ваше желание будет выполнено, – сказал эта́ Сигаэмон и вонзил свое копье ему в правый бок, да так, что оно вышло у его левого плеча и кровь хлынула фонтаном. Тогда он проткнул его жену с левого бока, и она, открыв глаза, сказала умирающим голосом:

– Прощайте все, кто здесь. Пусть минуют вас беды! Прощайте! Прощайте! – и по мере того, как ослабевал ее голос, второе копье проткнуло ее через правый бок, и она испустила дух.

Согоро, цвет лица которого нисколько не изменился, не проявлял никаких признаков страха и, широко открыв глаза, сказал:

– Послушайте, господа! Все, кто пришел сюда увидеть это зрелище! Вспомните, что я должен поблагодарить своего господина Коцукэ-но Сукэ за сегодняшний день. Вы сами это увидите, и об этом будут говорить грядущие поколения. В доказательство тому, когда я умру, моя голова повернется и обратит свой взор на замок. Когда вы то увидите, не сомневайтесь, все мои слова сбудутся.

И когда он сказал эти слова, чиновник-распорядитель казни подал знак эта́ Сигаэмону и приказал ему заканчивать казнь, чтобы Согоро ничего больше не мог сказать. Сигаэмон протыкал его копьем двенадцать или тринадцать раз до тех пор, пока тот не умер. И когда он умер, его голова повернулась и обратила свой взор на замок. И когда оба советника увидели это чудо, они сошли с возвышения, преклонили колена перед мертвым телом Согоро и сказали:

– Хотя ты был всего лишь крестьянином в усадьбе, ты составил благородный план прийти на помощь остальным крестьянам в их беде. Ты поплатился сломанными костями и разбитым сердцем ради них. И все-таки ты обратился лично к сёгуну и совершил тяжкое преступление, а также небрежно отнесся к вышестоящим, и поэтому было невозможно не наказать тебя. И все-таки мы согласны, что перекладывать твою вину на твою жену и детей и убивать их у тебя на глазах было жестоко, но что сделано, то сделано, и какой смысл сожалеть. Тем не менее твоему духу воздадут почести: ты будешь канонизирован как святой даймё, и ты займешь свое место среди охраняющих божеств семейства нашего господина.

С этими словами два советника клали многочисленные поклоны перед телом, и таким образом они демонстрировали верность своему господину. Но он, как только ему об этом сообщили, только презрительно рассмеялся при мысли о том, что ненависть какого-то крестьянина может навредить его феодальному господину, и сказал, что вассал, который посмел замыслить заговор, достаточный, чтобы погубить его господина, получил только то, чего заслуживает. А что же касается его канонизации как святого, то пусть все остается как есть. Видя гнев своего господина, его советникам ничего не оставалось, как подчиниться. Но не прошло много времени, как ему пришлось узнать, что, хотя Согоро мертв, его месть еще жива.

После того как родственники Согоро и старосты селений вызваны в суд, был составлен следующий документ:

«Хотя имущество Согоро, старосты селения Ивахаси, конфискуется, домашняя обстановка будет передана его двум замужним дочерям, а сельские чиновники должны проследить, чтобы эти немногочисленные пожитки не были украдены разнузданными и беспринципными людьми.

Его рисовые и кукурузные поля, его горные и лесные земли будут проданы на аукционе. Его дом и усадьба будут переданы новому старосте селения. Деньги, полученные от продажи его собственности, будут выплачены владельцу поместья.

Упомянутый выше указ будет полностью оглашен крестьянам селения, и данное решение обжалованию не подлежит.

12-й день месяца 2-й луны 2-го года периода Сёхо».

Крестьяне, выслушав этот указ со всем смирением, оставили здание суда. Затем чиновникам замка, которые, отклонив петицию крестьян в первой инстанции, навлекли неприятности на своего господина, были присуждены следующие наказания:

«Освобождены от должностей советники, проживающие по месту службы в Эдо и призамковом городе.

Высылаются из провинции четыре управляющих округом, три судебных пристава, а также девятнадцать мелких чиновников.

Освобождены от должностей три мэцукэ, или надзирателя, и семь судей.

Приговариваются к харакири один управляющий округом и один эдоский судебный пристав».

Суровость такого приговора вызвана несправедливостью чиновников, которая нашла свое выражение во взимании новых и беспрецедентных налогов, в несчастьях людей и в отказе принять петицию крестьян, не посоветовавшись со своим господином, что подтолкнуло тех обратиться лично к сёгуну. В своей алчности они не смотрели в будущее, а возложили слишком тяжкое бремя на крестьян, так что те были вынуждены обратиться к высшей власти, подвергнув опасности честь дома своего господина. За такое плохое несение службы различные чиновники должны быть подвергнуты вышеописанному наказанию.

Таким образом была восстановлена справедливость в имении в Эдо и в суде родного поместья. Но в мировой истории, начиная со Средневековья и до настоящего времени, мало насчитывается случаев, когда один человек жертвует своей жизнью на благо многих, как это сделал Согоро: и дворянин и крестьянин в равной степени восхваляли его.

По мере того как шли месяц за месяцем, ближе к 4-му году периода Сёхо, жена господина Коцукэ-но Сукэ, будучи беременной, почувствовала сильнейшие боли. Вассалов послали по всевозможным храмам и святилищам молиться от ее имени, но все было безрезультатно – она продолжала страдать, как и раньше. К концу 7-й луны того же года каждую ночь над покоями госпожи стал появляться сверхъестественный свет, который сопровождался отвратительными звуками, словно много людей горько смеется, а иногда жалобными стенаниями, словно горестно плачет несметное число людей. Глубокая печаль, вызванная этим, только усиливала страдания женщины, поэтому ее тайный советник, очень пожилой человек, обосновался в смежной комнате и стал ждать. Совершенно неожиданно он услышал шум, словно толпа людей идет по доскам крыши комнаты госпожи. Затем послышались звуки плача мужчины и женщины, и, когда ошеломленный советник задумался, что это может быть, послышался взрыв хохота, и все затихло. Рано следующим утром старуха, которая заботилась о быте госпожи, пришла к его светлости Коцукэ-но Сукэ и сказала:

– С середины прошлой луны служанки жалуются на звуки, издаваемые привидениями, которые еженощно беспокоят мою госпожу, и говорят, что не могут больше прислуживать ей. Мы попытались успокоить их, сказав, что дьяволы будут немедленно изгнаны и что бояться нечего. И все-таки мы подозреваем, что их страхи не безосновательны и что они действительно больше не в состоянии исполнять свою работу, поэтому просим, чтобы ваша светлость обратил особое внимание на это дело.

– Все, о чем вы говорите, очень странно, однако я сам пойду сегодня ночью в апартаменты вашей госпожи и посмотрю. Можешь пойти со мной.

Той же ночью господин Коцукэ-но Сукэ затаился в комнате своей жены. В час Крысы (полночь) послышался наводящий ужас хор голосов, и внезапно появились Согоро и его жена, распятые на крестах, где они умерли. Привидения, схватив госпожу за руку, сказали:

– Мы пришли за тобой. Боль, которую ты испытываешь, ужасна, но она ничто по сравнению с тем адом, куда мы тебя уведем.

При этих словах Коцукэ-но Сукэ, выхватив свой меч, попытался уничтожить привидений, нанеся им страшный удар, но послышался оглушительный взрыв смеха, и видения растаяли в воздухе.

Коцукэ-но Сукэ в ужасе посылал своих слуг в храмы и святилища молиться, чтобы изгнать демонов, но шум слышался еженощно, как и прежде. Когда наступил месяц 11-й луны, видения распятых на кресте человеческих тел в покоях госпожи участились и стали ужасными, духи бранили ее и с завываниями сообщали, что пришли забрать ее с собой. Женщина кричала и теряла сознание, и тогда привидения исчезали под звуки дикого хохота. Это происходило ночь за ночью, и даже в дневное время видения появлялись, а болезнь госпожи все усиливалась, пока в последнюю луну года она не умерла от горя и ужаса. Тогда привидения распятых на кресте Согоро и его жены стали днем и ночью появляться в покоях Коцукэ-но Сукэ, парили в воздухе и смотрели на него красными горящими глазами. Волосы у слуг вставали дыбом от страха, и, если они пытались зарубить духов, их конечности сводило судорогой, ноги и руки им просто не подчинялись. Коцукэ-но Сукэ хватался за свой меч, который лежал у его постели, но, как только он это делал, привидения таяли в воздухе только для того, чтобы появиться вновь в еще более отвратительном виде, чем прежде. В конце концов, утратив свою силу духа, даже он поддался панике. Все домашнее хозяйство велось беспорядочно, и день за днем монахи отправляли мистические обряды и читали заклинания над угольными жаровнями хибати, читая молитвы без остановки, но видения стали появляться все чаще, и не было никаких признаков того, что они когда-нибудь прекратят это делать. После 5-го года Сёхо стиль летосчисления поменялся на Кэйан, и на протяжении 1-го года Кэйан духи не оставляли усадьбу в покое, и теперь они появлялись в комнате старшего сына Коцукэ-но Сукэ, внушая еще больший ужас, чем раньше. И когда Коцукэ-но Сукэ собирался отправиться в замок сёгуна, видели, как они с завываниями кричали о месте на крыльце дома. В конце концов родственники и домашние держали совет и сказали Коцукэ-но Сукэ, что, без всякого сомнения, ни одно обычное средство не возымеет действия на этих привидений. Нужно возвести святилище, посвященное Согоро, и, после того как ему будут оказаны божественные почести, видения наверняка прекратятся. Коцукэ-но Сукэ, тщательно взвесив это предложение, дал свое согласие. Согоро был канонизирован под именем даймё Сого, и в его честь было возведено святилище. Ему были оказаны божественные почести, и ужасающие видения Согоро исчезли навсегда.

Во 2-м году периода Кэйан, на 11-й день 10-й луны по случаю празднования первого возжигания огня в очаге различные даймё и знатные хатамото отправились в замок сёгуна в Эдо, чтобы принести свои поздравления по этому случаю. Во время этой церемонии господин Хотта Коцукэ-но Сукэ и Сакаи Ивами-но Ками, владелец замка Мацумото в провинции Синсю, поссорились. Причина этой ссоры не разглашается, но Сакаи Ивами-но Ками, хотя и происходил из храброго и благородного семейства, получил столь опасную рану, что умер на следующий день в возрасте сорока трех лет, а его семейство было разорено и опозорено впоследствии.[86] Его светлость Коцукэ-но Сукэ по очень счастливому стечению обстоятельств сумел сбежать из замка и укрылся в собственном доме, откуда, вскочив на знаменитого коня, названного Хира-Абуми,[87] бежал в свой замок Сакура в провинции Симоса, покрыв расстояние, которое составляло около шестидесяти миль, за шесть часов. Оказавшись перед воротами замка, он громко велел охране открыть ворота, отвечая на их вопрос, что это – Коцукэ-но Сукэ, владелец замка. Охрана, не поверив собственным ушам, сообщила об этом замковому советнику, который бросился посмотреть, действительно ли человек, требующий, чтобы ему открыли ворота, их господин. Когда он увидел Коцукэ-но Сукэ, то велел отворить ворота и, сочтя это более чем странным, спросил:

– Это и в самом деле вы, мой господин? Что привело вашу светлость в столь поздний час, верхом на лошади и в полном одиночестве, без единого спутника?

С этими словами он впустил в замок Коцукэ-но Сукэ, который в ответ на расспросы своих обеспокоенных слуг о причине такого внезапного появления сказал:

– Вы будете удивлены. Я сегодня поссорился в эдоском замке с Сакаи Ивами-но Ками, владельцем замка Мацумото, и зарубил его насмерть. Скоро за мной прибудет погоня, поэтому мы должны подготовиться, чтобы отразить нападение.

Домашние, услышав это, сильно обеспокоились, и весь замок был поднят на ноги. Тем временем люди из имения Коцукэ-но Сукэ в Эдо, не зная, что их господин сбежал, оставались в сильном волнении до тех пор, пока посыльный из замка Сакура не сообщил о его прибытии в замок.

Когда узнали о ссоре в эдоском замке и побеге Коцукэ-но Сукэ, его лишили прав состояния с конфискацией имущества по приговору к смертной казни за государственную измену, и воины были посланы, чтобы схватить его, живого или мертвого. Исполнять этот приказ было поручено Мидзуно Сэцу-но Ками и Гото Ямато-но Ками, и они выступили на 13-й день месяца 10-й луны. Прибыв в городок Сасаи, они послали глашатая со следующим посланием:

«Поскольку Коцукэ-но Сукэ убил Сакаи Ивами-но Ками в эдоском замке и сбежал в собственный замок без позволения, он лишается прав состояния с конфискацией имущества по приговору к смертной казни за государственную измену, а нам, связанным с ним кровными узами и дружбой, поручено схватить его».

Глашатай доставил это послание советнику Коцукэ-но Сукэ, который под предлогом того, что его господин сошел с ума, попросил этих двух титулованных лиц вступиться за него. Гото Ямато-но Ками позвал советника к себе и переговорил с ним с глазу на глаз, после чего последний откланялся и вернулся в замок Сакура.

Тем временем после совещания в Эдо было решено, что, так как Гото Ямато-но Ками и Мидзуно Сэцу-но Ками доводятся родственниками Коцукэ-но Сукэ, они могли попасть в затруднительное положение, и два других благородных господина, Огасавара Ики-но Ками и Нагаи Хида-но Ками, были посланы им на помощь с приказом, что, если возникнут какие-либо неприятности, они должны тотчас же сообщить об этом в Эдо. Во исполнение этого приказа два благородных господина с пятью тысячами воинов были готовы выступить в замок Сакура на 15-й день той же луны, когда оттуда прибыл посыльный со следующей депешей для городзю от двух господ, посланных прежде:

«В соответствии с приказом его высочества сёгуна мы проследовали на 13-й день текущей луны в замок Сакура и провели тщательное расследование этого дела. Верно, Коцукэ-но Сукэ виновен в государственной измене, но он не в своем уме. Его слуги позвали лекарей, и он подвергается лечению, от которого его рассудок постепенно восстанавливается, а его разум просыпается ото сна. В тот момент, когда он убивал Сакаи Ивами-но Ками, он не давал отчета своим действиям и искренне раскаивался, когда узнал о своем преступлении. Мы взяли его под арест и имеем честь ожидать ваших указаний. Тем временем мы позволили себе представить это послание, чтобы дать вам знать о том, что мы успели сделать.

(Подписано) Гото Ямато-но Ками

(Подписано) Мидзуно Сэцу-но Ками

Адресовано городзю

2-й год Кэйан, месяц 2-й луны, 14-й день».

Эта депеша достигла Эдо на 16-й день той же луны и была прочитана городзю после того, как они оставили замок, и вследствие сообщения о сумасшествии Коцукэ-но Сукэ вторая экспедиция была отложена, и следующие инструкции были отправлены Гото Ямато-но Ками и Мидзуно Сэцу-но Ками:

«Относительно дела Хотта Коцукэ-но Сукэ, владельца замка Сакура в Симосе, ссора которого с Сакаи Ивами-но Ками в пределах замка Эдо закончилась кровопролитием. За это гнусное преступление и пренебрежение святыней замка приказано доставить Коцукэ-но Сукэ в Эдо, как заключенного, в носилках, покрытых сетью, чтобы предать его суду.

2-й год Кэйан, месяц 2-й луны (Подписано членами городзю) Инаба Мино-но Ками

Инойю Кавати-но Ками Като Этю-но Ками».

По получении этого послания Хотта Коцукэ-но Сукэ был немедленно посажен в носилки, покрытые сетью из зеленого шелка, и доставлен в Эдо под строгой охраной слуг двух благородных господ Гото Ямато-но Ками и Мидзуно Сэцу-но Ками, а по прибытии в столицу передан под надзор. Его слуги постепенно разбрелись, а пустой замок было приказано открыть и передать под надзор Мидзуно Ики-но Ками.

В конце концов Коцукэ-но Сукэ стал подозревать, что смерть его жены и его собственные настоящие беды были просто возмездием за смерть Согоро и его жены с детьми, и он словно очнулся ото сна. Тогда по ночам и по утрам в раскаянии он возносил молитвы обожествленному духу умершего крестьянина и сознавался и оплакивал свое преступление, клялся, что, если его семейство будет избавлено от разорения и возродится, он от имени духа Согоро будет ходатайствовать при дворе микадо[88] в Киото, чтобы ему поклонялись с большими почестями, чем прежде, а его имя стало известно другим поколениям.

В результате случилось так, что дух Согоро смягчился в своей мстительности и прекратил преследовать дом Хота. В 1-ю луну 4-го года Кэйан Коцукэ-но Сукэ был вызван к сёгуну и, получив от него прощение и в свое владение замок Мацуяма в провинции Дева с годовым доходом 20 тысяч коку.

В том же году на 20-й день 4-й луны сёгун, принц Иэмицу, соизволил расстаться с этой жизнью в возрасте сорока восьми лет. И либо при божественном посредничестве всепрощающего духа принца, либо святого Согоро Коцукэ-но Сукэ получил повышение и был направлен в замок Уцу-но Мия в провинции Симоцукэ с годовым доходом в 80 тысяч коку, а его имя было изменено на Хотта Хида-но Ками. Он также получил назад свой родной замок Сакура с годовым доходом в 20 тысяч коку. Поэтому не могло быть никаких сомнений в том, что святой ему помогает. В ответ на эти благодеяния святилище, посвященное Согоро, было отделано и сверкало, словно жемчужина. Нет необходимости говорить, сколько крестьян из имения стекалось в святилище. Любую удачу, которая могла выпасть на их долю, люди приписывали Согоро, и день и ночь верующие поклонялись ему в святилище.

* * *

Вот копия петиции, которую Согоро подал сёгуну:

«Мы, старосты ста тридцати шести селений уезда Тиба провинции Симоса, а также уезда Будзи в провинции Кадзуса, почтительнейше вручаем эту нашу скромную петицию.

Когда наш прежний господин Дои Сёсё был переведен в другой замок в 9-м году периода Канъэй, Хота Кага-но Ками стал владельцем замка Сакура, а в 17-м году того же периода его светлость господин Коцукэ-но Сукэ стал его преемником. С того времени налоги, возложенные на нас, были повышены соответственно на один то и два сё на каждый коку.[89]

А также: сейчас налоги повышены по девятнадцати статьям нашей продукции, в то время как наш прежний господин только требовал, чтобы мы обеспечивали его бобовыми и кунжутом, за что он платил нам рисом.

А также: теперь нам не только не платят за нашу продукцию, но если мы не представим ее в назначенный день, чиновники нас подгоняют и торопят, а если случается еще задержка, то нас заковывают в наручники и жестоко наказывают. Поэтому, если у нас случается неурожай, мы вынуждены покупать продукты в других районах и дошли до самого предела крайней нужды.

А также: мы неоднократно умоляли, чтобы нас избавили от столь тяжкого бремени, но наши петиции не принимаются. Люди впали в нищету, им тяжело выживать под таким жестким налогообложением. Зачастую они пытаются продать землю, которой владеют, но покупателей не находится. Поэтому они иногда вынуждены оставлять свою землю сельским властям и бежать со своими женами в другие провинции, а семьсот тридцать человек или больше впали в нищенство.

Сто восемьдесят пять домов превратились в развалины, земля, дававшая 7 тысяч коку, брошена и остается незасеянной, а одиннадцать храмов пребывают в упадке из-за разорения тех, от которых они зависели.

Кроме этого, обедневшие крестьяне и женщины, будучи вынуждены искать прибежища в других провинциях и не имея постоянного места жительства, были доведены до преступлений, и люди от безысходности стали бранить своих господ, а винят в этом и наказывают сельских чиновников, которые не в состоянии поддерживать порядок. Наши неоднократные обращения по этому вопросу не вызвали к себе ни малейшего внимания, поэтому мы были вынуждены подать петицию члену городзю Кудзэ Ямато-но Ками, когда тот следовал в замок, но ее нам вернули назад. И вот теперь, в качестве крайнего средства, мы, трепеща, осмеливаемся подать ее лично его высочеству сёгуну. Первый год периода Сёхо, месяц 12-й луны, 20-й день. Печати (ханко) старост 136 селений».

Сёгуном в это время был Иэмицу, внук Иэясу. После смерти он получил имя Дай-ю-Ин.

Членами городзю в то время были Хотта Коцукэ-но Сукэ, Сакаи Ивами-но Ками, Инаба Мино-но Ками, Като Этю-но Ками, Инойю Кавати-но Ками.

Вакадосиёри (или советниками) были Тории-Вакаса-но Ками, Цутия Дэва-но Ками и Итакура Найдзэн-но Сё.

* * *

Вера в духов, как и в бессмертие души, на которой она строится, по-видимому, повсеместна. Как в Китае, так и в Японии дух умершего наделяется силой возвратиться на землю и в видимой форме изводить своих врагов и являться в тех местах, где смертная плоть этой души горевала и страдала. Желающих жить в домах с привидениями не находится, так как привидения почти всегда являются с намерением отомстить. Действительно, владельцы таких домов готовы даже приплачивать жильцам, чтобы они там жили, – вот как силен страх, который вселяют духи, а также стремление загладить свой позор.

Одной холодной ночью в Эдо, когда я сидел с несколькими японскими друзьями, жавшимися к посредственному теплу, исходящему от угольной жаровни – хибати, разговор коснулся истории о Согоро и о появлениях привидений вообще. В тот вечер было рассказано много необычных историй, и я записал несколько из-за их правдивости, за которую ручались их рассказчики с крайней достоверностью.

Около десяти лет назад на улице Микава района Канда в Эдо жил торговец рыбой по имени Дзэнроку. Он был бедняком и жил с женой и единственным маленьким сынишкой. Когда его жена заболела и умерла, он нанял старуху присматривать за мальчиком, пока сам уходил торговать рыбой. Однажды случилось так, что он и другие мелочные торговцы из его цеха играли в азартные игры.[90] Это дошло до ушей властей, и всех нарушителей порядка посадили в тюрьму. Хотя их преступление само по себе было незначительным, некоторое время, пока велось расследование, им пришлось провести в тюрьме, и Дзэнроку из-за сырого и затхлого тюремного воздуха заболел лихорадкой. Тем временем приказом властей его маленький сынишка был передан заботам старшин охраны и пребывал под их присмотром. Так как Дзэнроку был известен как человек честный, его судьба вызывала немалое сострадание. Однажды ночью Дзэнроку, бледный и истощенный, вошел в дом, где проживал его сынишка, и все радостно поздравили его с выходом на волю из тюрьмы.

– Мы слышали, что ты заболел за решеткой. Это действительно радостное возвращение.

Дзэнроку поблагодарил тех, кто заботился о его ребенке, сказав, что этой ночью он пришел тайно по милости его тюремщиков, но на следующий день срок его наказания истекает, и ему снова публично вернут право владения домом. Пока же он должен вернуться в тюрьму. Затем он стал умолять присутствующих продолжать оказывать добрые услуги его ребенку и в печали и смятении покинул дом. На следующий день за офицерами стражи послали тюремные чиновники. Те думали, что их вызвали, чтобы вручить им Дзэнроку свободным человеком, как он сам и сказал накануне, но, к их удивлению, им сообщили, что предыдущей ночью он умер в тюрьме, и приказали забрать его тело для похорон. Тогда они поняли, что видели привидение Дзэнроку и что, обещая вернуться к ним завтра, он имел в виду свое мертвое тело. Поэтому они похоронили его достойно и вырастили его сына, который жив по сей день.

Следующий рассказ был поведан преподавателем одного колледжа в Эдо, и, хотя он не столь современен, как предыдущий, рассказчик утверждал, что он подлинный и один из известных всем и каждому в Японии.

Приблизительно двести лет тому назад жил-был начальник полиции по имени Аояма Сюдзэн, который проживал на улице Бантё в Эдо. Его обязанностью было расследовать кражи и поджоги. Он был жестоким и буйным бессердечным человеком без капли сострадания, и ему ничего не стоило убить или замучить человека, чтобы сорвать на нем злость или отомстить. У этого самого Сюдзэна была служанка по имени Кику (Хризантема), которая жила в его семье с детства и была хорошо осведомлена о суровом нраве хозяина. Однажды Кику случайно разбила одну из десяти фарфоровых тарелок, которыми он очень дорожил. Она понимала, что ей попадет за такую неосторожность, но подумала, что, если скроет свой проступок, ее наказание будет еще суровее, поэтому тотчас же пошла к жене своего хозяина и в страхе и трепете призналась в содеянном. Когда Сюдзэн пришел домой и услышал, что одна из его любимых тарелок разбита, он пришел в сильную ярость и запер девушку в чулане, где держал ее связанной веревками, и каждый день отрубал у нее по пальцу. Кику, крепко связанная и испытывающая страшные мучения, не могла пошевелиться, но в конце концов она ухитрилась перегрызть веревки и, выбравшись в сад, бросилась в колодец и утопилась. С того времени каждую ночь слышался голос, исходящий из колодца, считающий: раз, два, три и далее до девяти – число тарелок, оставшихся целыми, – а затем, когда следовало сосчитать и десятую тарелку, слышались горестные рыдания. Все домашние слуги от ужаса покинули дом своего господина. Сюдзэн же, потеряв слуг, всех до одного, был не в состоянии больше нести свою службу на благо обществу, и, когда государственные чиновники прослышали об этом, его уволили с должности. В то время пользовался известностью некий буддийский монах по имени Микадзуки Сёнин из храма Дэндзуин. Ему рассказали о случившемся. Однажды ночью он пришел в дом и, когда привидение принялось пересчитывать тарелки, укротил дух и молитвами и увещеваниями заставил его прекратить беспокоить живых.

Укрощение беспокойных духов, как оказалось, является одной из обычных функций буддийских монахов, по крайней мере, мы обнаруживаем, что они играют заметную роль почти в каждой истории о привидениях.

Около тридцати лет назад в квартале Мицумэ, в эдоском районе Хондзё, стоял дом, о котором шли разговоры, будто по ночам там появляются привидения, поэтому никто не осмеливался жить в нем, и из-за этого он оставался необитаемым. Однако Миура Такэси, уроженец провинции Осю, переселившийся в Эдо, чтобы открыть собственное дело – школу боевых искусств, но слишком бедный, чтобы снять себе жилище, прослышав о доме с привидениями, владелец которого разрешил любому, кто согласится, жить в нем бесплатно, сказал, что не боится ни человека, ни дьявола, и получил разрешение занять этот дом. Поэтому он снял помещение, где днем давал уроки владения мечом, а после полуночи возвращался в дом с привидениями. Однажды ночью его жена, которая приглядывала за домом в его отсутствие, была напугана вселяющим страх шумом, исходящим из пруда в саду, и, думая, что это наверняка привидение, закуталась с головой в одеяло и затаила дыхание от ужаса. Когда ее муж пришел домой, она рассказала ему о происшествии, и следующей ночью он вернулся раньше, чем обычно, и стал дожидаться потусторонних звуков. Чуть позже полуночи послышался тот же самый звук – словно пушка выстрелила в глубине пруда. Открыв ставни, он выглянул наружу и увидел какое-то черное облако, парящее над водой, а в этом облаке очертания лысого человека. Подумав, что этому видению определенно должна быть какая-то причина, он предпринял осторожные расспросы и узнал, что прежний жилец приблизительно за десять лет до этого занял деньги у слепого массажиста и, будучи не в состоянии выплатить долг, убил своего кредитора, который стал требовать у него свои деньги, и бросил его голову в пруд. Тогда мастер боевых искусств собрал своих учеников, они совместными усилиями вычерпали пруд и обнаружили на дне череп. Поэтому он позвал священника и захоронил череп в храме, велев возносить молитвы об упокоении души убитого. Привидение успокоилось и больше не появлялось.

Вера в проклятия, угрожающие семьям на протяжении нескольких поколений, столь же распространена, как и вера в привидений, духов и в сверхъестественные явления. Существует странная история подобного рода о доме Асаи, принадлежащего к сословию хатамото. Предок теперешнего представителя шесть поколений назад имел некую наложницу, которая была влюблена в мужчину, частенько навещавшего этот дом, и всем сердцем желала выйти за него замуж, но, как женщина добродетельная, она не допускала даже мысли об измене. Однако жена господина Асаи ревновала его к девушке и убедила своего мужа, что его соперник в своей привязанности преступил черту. Когда господин Асаи услышал об этом, он очень разгневался и ударил девушку подсвечником, да так, что выбил ей левый глаз. Девушка, после того как с ней столь жестоко обошлись, прокляла весь род своего господина, после чего тот, опять схватив подсвечник, выбил ей мозги и убил ее. Вскоре после этого господин Асаи потерял левый глаз, заболел и умер. И говорят, что с того времени и до сегодняшнего дня представители рода Асаи теряют левый глаз после достижения сорокалетнего возраста, а вскоре после этого заболевают и умирают в том же возрасте, в котором окончил свои дни тот жестокий господин, убивший свою наложницу.

Примечание. Из многочисленных прекрасных достопримечательностей Эдо, что стоит посетить, нет ничего лучше, чем храм Дзодзёдзи, одно из двух мест погребения великих сёгунов. Действительно, если вы хотите увидеть самые красивые места любого восточного города, спросите, где находится кладбище. Последние пристанища умерших всегда самые прекрасные места. Главный храм располагается в ухоженном парке из великолепных елей и красивейших сосен, где расположился небольшой городок из аккуратных, чистеньких домиков, вместе с тридцатью четырьмя храмами для монахов и служителей святилищ. Подход к главному храму с огромными красными колоннами, поддерживающими тяжелую китайскую крышу из серой черепицы, через грандиозный открытый зал, ведущий в каменный внутренний двор. В одном конце этого внутреннего двора находится пролет широких ступеней – несколько нижних ступеней из камня, а верхние – из красного дерева.

Тут табличка призывает посетителя снять обувь. Эту просьбу англичане с характерным для них пренебрежением к чувствам других обычно не дают себе труда выполнить. Главный зал храма больших размеров, а высокий алтарь украшен изящными бронзовыми подсвечниками, курильницами благовоний. Два дня в году очень искусное собрание изображений пятисот божеств, чьи образы известны всем людям и которые посещали Кантон, вывешивается вдоль стен. Большой колокол снаружи главного зала скорее замечателен своей великолепной красотой звучания – глубокими низкими звуковыми волнами, которые катятся по всему городу, нежели своим размером, не идущим ни в какое сравнение с огромными колоколами Москвы и Пекина. И все-таки его не стоит презирать даже в этом отношении, поскольку высота его – десять футов, а диаметр – пять футов восемь дюймов, толщина металла – один фут. Колокол был установлен в 1673 году. Но главный предмет, вызывающий интерес в этом красивейшем месте, – пагоды, примыкающие к могилам сёгунов.

Говорят, что, когда принц Иэясу ехал верхом в Эдо, чтобы стать владельцем своего нового замка, настоятель Дзодзёдзи, древнего храма, который тогда располагался в Хибия, рядом с замком, вышел наружу и ждал перед вратами, чтобы засвидетельствовать почтение принцу. Иэясу, поняв, что настоятель был неординарным человеком, остановился, спросил его имя и вошел в храм, чтобы отдохнуть. Сладкоречивый монах вскоре обрел такую благосклонность Иэясу, что последний выбрал Дзодзёдзи своим семейным храмом и, заметив, что его земли низинные и располагаются рядом с замком, что не слишком удобно, приказал перенести его в теперешнее место. В 1610 году при посредничестве Иэясу был воздвигнут храм с достоинством одного из императорских храмов, которыми вплоть до последней революции управляли принцы крови. Настоятелю было дано право, когда он отправлялся в замок, ехать туда, сидя в носилках до самого входного зала, а не выходить в обычном месте и не идти далее пешком через несколько ворот и внутренних дворов. Привилегии этого храма не ограничиваются скудными почестями, ведь он был наделен землями, производящими 5 тысяч коку риса ежегодно.

Когда Иэясу умер, в его честь возвели святилище под названием Антоку к югу от основного храма. Здесь на 17-й день 4-й луны, в годовщину его смерти, проводятся церемонии в честь его духа, канонизированного как Гонгэн-сама, и это место открыто для всех, кто пожелает прийти и помолиться. Но Иэясу здесь не похоронен. Его останки лежат в великолепной усыпальнице среди гор, приблизительно в восьмидесяти милях к северу от Эдо, в Никко, месте столь прекрасном, что у японцев появилась пословица, которая гласит: «Не говори „кэкко“ (что означает „очаровательный“, „восхитительный“, „великолепный“, „прекрасный“), если не видел Никко».

Хидэтада, сын и преемник Иэясу, вместе с Иэнобу, Иэцугу, Иэсигэ, Иэёси и Иэмоти, шестой, седьмой, девятый, двенадцатый и четырнадцатый сёгуны династии Токугава, похоронены в трех святилищах, прилегающих к храму. Остальные, за исключением Иэмицу, третьего сёгуна, который лежит со своим дедом в Никко, похоронены в Уэно.

Пагоды безмерной красоты располагаются с одной стороны роскошной аллеи из сосен, которые обрамляют широкую, хорошо ухоженную гравийную дорожку. Через небольшие ворота редкой конструкции мы входим в большой каменный двор с длинным рядом колоссальных каменных фонарей – торо, дар вассалов покойного принца. Вторые ворота, опирающиеся на позолоченные колонны с вырезанными на них изображениями драконов, ведут еще в один двор, в котором находится колокол, громадный водоем, вырезанный из единого каменного блока, похожий на саркофаг, и чуть меньшее количество бронзовых фонарей. Все это – дары го сан ке трех царственных семейств, которым переходил сан сёгуна. Внутри находится третий, частично закрытый двор, подобно крытой аркаде, подход к которому – это дверной проем большей красоты и богатства, нежели последний. Потолок позолочен и разрисован арабесками и ангелами небесными, играющими на музыкальных инструментах, а панели стен украшены барельефами с восхитительными изображениями птиц и цветов в натуральную величину, словно живыми, раскрашенными как в природе. Внутри находится усыпальница, перед закрытой дверью которой сидят на страже, молясь, с одной стороны – монах, а с другой – вассал дома Токугава, безмолвные и неподвижные, словно они сами составляют часть резных украшений. Минуя усыпальницу с одной стороны, мы выходим в еще один двор, проще, чем последний, и сзади небольшого внутреннего храма располагается марш каменных ступеней, на верху которого, защищенная бронзовой дверью, – незатейливая монументальная бронзовая урна на каменном пьедестале. Под ней и находится сама могила, и меня всегда поражало то, что эта простая кончина вызывает сильный накал поэтического чувства, доходящего до восхищения. Намеренно или случайно, но это – истинный пример для подражания.

Между тремя святилищами, которые все как одно отделаны в одном стиле, разница небольшая. Очень нелегко отдать дань их прелести словами. Даже теперь, когда я в тысячах миль от них, меня не оставляют воспоминания о месте, которое утопает в зелени зимой, где приятно и прохладно самым жарким летом. О мирных монастырях, об аромате благовоний, о приглушенных молитвах монахов, облаченных в богато украшенные одеяния, и о музыке колоколов, об утонченных узорах, гармонии красок, богатой позолоте. Шум безбрежного города снаружи здесь не слышен. Сам Иэясу в горах Никко не имел более спокойного места отдыха, чем его потомки в сердце города, которым они управляли.

Кроме могил сёгунов, в Дзодзёдзи находятся другие, не столь важные, усыпальницы, где похоронены жены второго, шестого и одиннадцатого сёгунов, и отец Иэнобу, шестого сёгуна, который стал преемником по усыновлению. Также есть священное место под названием храм Сацума, которое представляет особый интерес из-за таблички в память Тадаёси, пятого сына Иэясу, чьим именем было Мацудайра Сацума-но Ками и который умер совсем юным. После его смерти пять его вассалов во главе с Огасасаварой Кэммоцу приняли смерть, взрезав себе животы, чтобы последовать за своим юным господином в загробный мир. Здесь они и были похоронены, и я полагаю, что это последний официально зарегистрированный пример древнего японского обычая дзюнси, то есть «смерти вслед за своим господином».

В году имеются несколько великих праздников, которые особо отмечаются в Дзодзёдзи. Главными празднествами являются кай сан ки, или День основателя, который бывает на 18-й день 7-й луны, 25-й день 1-й луны – годовщина смерти монаха Хонэна, основателя буддийской секты Йодо[91] (той, к которой принадлежит храм), годовщина смерти Будды на 15-й день 2-й луны, день рождения Будды на 8-й день 4-й луны и с 6-го по 15-й день 10-й луны.

В Уэно находится второе место захоронения сёгунов. Храм То-эй-дзан, который расположен на землях Уэно, был построен Иэмицу, третьим сёгуном дома Токугава, в 1625 году в честь Якуси Нёраи, буддийского эскулапа. Он обращен к Ки-мон, или Вратам Дьявола, замка и был сооружен по образу и подобию храма Хи-эй-дзан Энрякудзи Хи-эй-дзан, одного из самых известных святых мест Киото. После основания этого храма основной заботой Иэмицу было молиться, чтобы Моридзуми, второй сын удалившегося на покой императора,[92] смог бы приехать обосноваться здесь настоятелем храма. И с того времени до 1868 года настоятелем храма всегда был представитель Мия, или член семейства микадо, особой заботой которого являлся уход за могилой Иэясу в Никко и который занимал должность церковной главы, или примаса, на востоке Японии.

Храмы Эдо с точки зрения красоты уступают тем, что расположены вокруг Пекина: то, что там из мрамора, здесь – из дерева. И все равно они очень красивы, и в дни величия Эдо храм в Уэно был одним из прекраснейших. Увы! Главный храм, зал, в честь секты, к которой храм принадлежит, молебственный зал, колокол, зал при входе и резиденция принца крови – все было сожжено в битве при Уэно летом 1868 года, когда люди сёгуна в последний раз противостояли в Эдо войскам микадо. Участь того дня решалась на двух полях брани. Войскам микадо удалось подняться на крышу соседнего чайного дома, и люди сёгуна, выбитые из храма, покинули Мия в тщетной надежде поднять его стандарты на севере в качестве противника микадо. Несколько менее важных храмов и усыпальниц, а также прекрасный парк – все, что осталось от прежнего великолепия Уэно. Среди них – храм в форме помоста без крыши в честь тысячерукой Каннон. В Средние века во время гражданских войн между домами Гэн и Хэй[93] некий Морихиса, капитан моногасира дома Хэй, после гибели своего клана ушел и молился на протяжении тысячи дней в храме тысячерукой Каннон (в храме Чистой Воды – Киёмидзу) в Киото. Его приют был раскрыт, а он схвачен и доставлен связанным в Камакуру, главный город клана Гэн. В местечке под названием Юи у берега моря он был приговорен к смерти. Но каждый раз, как палач поднимал меч, чтобы нанести удар, лезвие ломалось благодаря божественному вмешательству Каннон. Одновременно жена Ёритомо, главы дома Гэн, получила во сне предупреждение пощадить жизнь Морихисе. Поэтому исполнение смертного приговора было отложено. Морихиса обрел власть в государстве, и все это случилось благодаря чудодейственному вмешательству богини Каннон, которая столь хорошо заботилась о своих преданных почитателях. Именно ему и посвящен этот храм. Огромный бронзовый Будда, высотой двадцать два фута, установленный около двухсот лет назад, и каменный фонарь – торо, высотой двадцать футов и диаметром у вершины двенадцать футов, пользуются восхищением у японцев. Существуют только три таких фонаря во всей империи. Другие два находятся в Нандзэндзи – храм в Киото и Ацута, святилище в провинции Овари. Все три были возведены на благотворительные средства одного человека – Сакума Дайдзэн-но Сукэ, в 1631 году.

Иэмицу, основатель храма, был похоронен со своим дедом Иэясу в Никко, но здесь в честь обоих этих правителей возведены святилища. Сёгуны, которые преданы земле в Уэно, – это: Иэцуна, Цунаёси, Ёсимунэ, Иэхару, Иэнори и Иэсада, четвертый, пятый, восьмой, десятый, одиннадцатый и тринадцатый принцы рода. Кроме них тут похоронены пять жен сёгунов и отец одиннадцатого сёгуна.

КАК ТАДЗИМУ СУМЭ МУЧИЛ ДЬЯВОЛ, СОЗДАННЫЙ ИМ ЖЕ САМИМ

Давным-давно жил-был некий ронин по имени Тадзима Сумэ, способный и начитанный человек. Пустившись в странствия, чтобы повидать мир, он направлялся к Киото по Токайдоскому тракту.[94] В один прекрасный день по соседству с Нагоей в провинции Овари ему повстречался странствующий монах, с которым Тадзима Сумэ вступил в разговор. Обнаружив, что направляются в одно и то же место, они пришли к соглашению путешествовать вместе, коротая время тяжкого пути приятными разговорами на разнообразные темы, и так, постепенно по мере того, как все ближе узнавали друг друга, они стали свободнее говорить о своих личных делах, и монах, основательно доверившись чести своего спутника, поведал ему о цели своего путешествия.

– Одно время в прошлом, – поведал он, – я лелеял желание, которое завладело всеми моими мыслями. Я стремился установить отлитое из бронзы изваяние Будды. С этой целью я странствовал по разным провинциям, собирая милостыню, и (мало кто знает, каким тяжким трудом) нам удалось собрать двести унций серебра – достаточно, полагаю, чтобы возвести красивую бронзовую статую.

Что говорит пословица? «Тот, кто прячет на груди сокровище, носит с собой яд». Едва ронин услышал эти слова монаха, как в нем заговорила черная сторона его натуры, и он подумал про себя: «Человеческая жизнь, от чрева матери до могилы, состоит из удач и неудач. Вот взять меня, мне уже почти сорок лет, а я – простой странник, без профессии или даже без всякой надежды на то, чтобы как-то выдвинуться в этом мире. Наверняка это стыд, однако, если мне удастся украсть деньги, которым хвастался этот монах, я бы безбедно прожил остаток своих дней».

И тогда он принялся прикидывать, как ему лучше всего осуществить свое намерение. Но монах, не догадываясь о замыслах своего спутника, радостно шел вперед до тех пор, пока они не добрались до городка Куана. Здесь находился морской пролив, который нужно было пересекать на паромах, которые отправлялись, как только собиралось двадцать—тридцать пассажиров. На один из таких паромов сели наши странники. Где-то приблизительно на половине пути монаха неожиданно затошнило, и ему потребовалось подойти к борту, а ронин, последовавший за ним, выбрал момент, когда никто не видит, и сбросил его в море.

Когда паромщики и пассажиры услышали всплеск и увидели монаха, барахтающегося в воде, они перепугались и предприняли попытки спасти его, но ветер был попутный, и паром быстро двигался под надутыми парусами, так что они вскоре оказались в нескольких сотнях ярдов от утопающего человека. Было ясно, что тот пойдет ко дну прежде, чем паром сможет повернуть назад, чтобы спасти его.

Поняв это, ронин изобразил крайнюю печаль и отчаяние и сказал своим попутчикам:

– Этот монах, которого мы только что потеряли, был моим кузеном. Он направлялся в Киото, чтобы посетить храм своего покровителя, а поскольку так получилось, что и у меня там были дела, мы решили путешествовать сообща. Теперь же, увы, из-за этого несчастья мой кузен мертв, и я остался в одиночестве.

Он говорил так гладко и так натурально лил слезы, что пассажиры поверили его рассказу, пожалели и попытались успокоить его. Затем ронин сказал паромщикам:

– По закону положено сообщить об этом случае властям, но, так как меня поджимает время, а вся эта история вполне может доставить неприятности и вам, не лучше ли сейчас все замять? А я тем временем поеду в Киото и расскажу обо всем покровителю моего кузена и, кроме того, напишу обо всем домой. Что вы об этом думаете, господа? – добавил он, обращаясь к другим путешественникам.

Те конечно же были рады избежать непредвиденных препятствий на своем пути, и все в один голос согласились с предложением ронина. Так дело было улажено. Когда они добрались до берега и сошли с парома, каждый отправился по своим делам, но ронин, преисполненный тайной радостью, взял багаж странствующего монаха вместе со своим и продолжил путь в Киото.

Достигнув столицы, ронин сменил имя с Сумэ на Токубэя и, оставив самурайское сословие, стал купцом, основав торговлю на деньги погибшего монаха. Удача сопутствовала его торговле, он начал богатеть, стал жить в свое удовольствие, не отказывая себе ни в чем, со временем женился, и жена родила ему ребенка.

Так дни и месяцы шли до тех пор, пока одной прекрасной летней ночью, почти три года спустя после гибели монаха, Токубэй вышел на веранду своего дома насладиться прохладой и полюбоваться красотой лунного света. Чувствуя скуку и одиночество, он принялся размышлять о разного рода вещах, как вдруг убийство и кража, совершенные так давно, ясно всплыли в его памяти, и он сказал себе: «Вот я стал богатым и толстым на деньги, которые, поддавшись соблазну, украл. С тех пор все у меня хорошо, однако, не будь я так беден, никогда не стал бы убийцей или вором. Горе мне! Как жаль, что это произошло!»

И пока он предавался таким размышлениям, его мучило чувство раскаяния, как он ни старался отогнать от себя эти мысли. И вдруг он, к своему крайнему изумлению, увидел расплывчатый силуэт человека, стоящего рядом с сосной в саду, посмотрел внимательнее и заметил, что тело человека худое и изнуренное, а глаза запавшие и тусклые. В несчастном привидении, которое стояло перед ним, он узнал того самого монаха, которого бросил в море у городка Куана. Похолодев от ужаса, он посмотрел снова и увидел, что монах презрительно улыбается. Он мог бы убежать в дом, но привидение протянуло свою высохшую до худобы руку и, схватив его за шиворот, посмотрело на него таким мстительным взглядом, а повергающая в ужас мертвенная бледность лица была столь неописуемо отвратительна, что любой обычный человек от страха лишился бы чувств. Но Токубэй, хотя и стал торговцем, когда-то был храбрым воином. Он оттолкнул от себя призрака, бросился в комнату за своим кинжалом и довольно храбро принялся наносить удары, но привидение, растворяясь в воздухе, уклонялось от его ударов и внезапно появилось снова для того лишь, чтобы опять исчезнуть. И с того времени Токубэй лишился покоя – призрак стал преследовать его и ночью и днем.

Наконец, разбитый от такого нескончаемого мучения, Токубэй заболел и не переставая бормотал:

– О горе! Горе! Странствующий монах приходит мучить меня!

Слыша его крики и видя его беспокойное состояние, домашние подумали, что он потерял рассудок, и позвали лекаря, который выписал ему лекарства. Но ни пилюли, ни снадобья не могли исцелить Токубэя, чье внезапное безумие очень скоро стало предметом сплетен всей округи.

Так случилось, что эта история достигла ушей некого странствующего монаха, который снимал угол на соседней улице. Узнав подробности, он печально покачал головой, словно все знал наперед, и послал друга в дом Токубэя сказать, что один странствующий монах, проживающий поблизости, прослышал о его болезни и, не будь она столь мучительной, не стал бы предпринимать попытки излечить ее с помощью молитв. Жена Токубэя, почти доведенная до помешательства болезнью мужа, не медля ни секунды, послала за монахом и проводила его в комнату больного.

Но, как только Токубэй увидел монаха, он завопил:

– Помогите! Помогите! Это странствующий монах пришел снова меня мучить! Прости! Прости! – и, спрятав голову под одеяло, лежал, весь дрожа.

Тогда монах отослал всех присутствующих из комнаты и, нагнувшись к перепуганному больному, прошептал ему на ухо:

– Три года назад на пароме у городка Куана ты столкнул меня в воду, и прекрасно это помнишь!

Но Токубэй потерял дар речи и только дрожал от страха.

– К счастью, – продолжал монах, – я еще мальчиком научился плавать и нырять, поэтому доплыл до берега, и после странствий по многим провинциям мне удалось воздвигнуть бронзовую статую Будды, таким образом я выполнил свое заветное желание. По пути домой я на некоторое время поселился на соседней улице и прослышал о твоей необычной болезни. Полагая, что смогу излечить тебя, я пришел повидаться с тобой, и рад, что не ошибся. Ты совершил отвратительный поступок, но разве я не монах и разве я не отрекся от бренности этого мира? И разве не пагубно вынашивать злой умысел? Раскайся и откажись от дурных поступков. Увидев, что ты это сделал, я достигну верха блаженства. А сейчас утешься и посмотри мне в лицо. Ты увидишь, что я живой человек, а вовсе не мстительный призрак, пришедший мучить тебя.

Поняв, что он имеет дело не с призраком, потрясенный добротой монаха, Токубэй залился слезами и отвечал:

– В самом деле, правда, я не знаю, что сказать. В приступе безумия я поддался соблазну убить и ограбить тебя. Потом удача была на моей стороне, но чем богаче я становился, тем сильнее чувствовал, как подло поступил, и все чаще предвидел, что месть моей жертвы когда-нибудь настигнет меня. Эта мысль не давала мне покоя, я потерял самообладание, и однажды ночью мне явился твой призрак. С того времени я и заболел. Но как тебе удалось спастись и выжить – выше моего понимания.

– Виновный, – отвечал монах с улыбкой, – дрожит при малейшем шорохе ветра или шарахается от своей тени. Совесть убийцы мучает его рассудок до тех пор, пока он не начинает видеть то, чего не существует. Бедность толкает человека на преступления, в которых он раскаивается, обретя богатство. Как верно учение Моси,[95] что сердце человека, чистое от природы, развращается под влиянием обстоятельств.

Так он рассуждал, и Токубэй, который давным-давно раскаялся в своем преступлении, стал просить прощения и принялся давать ему большую сумму денег, говоря:

– Половину этой суммы я украл у тебя три года назад, другую половину умоляю принять тебя как проценты или как дар.

Монах сперва отказывался от денег, но Токубэй настаивал, чтобы он их принял, и всячески старался удержать его, но напрасно, монах настоял на своем и раздал деньги беднякам и нищим. Что же касается самого Току-бэя, то он вскоре оправился от своей болезни и с тех пор жил в мире со всеми, почитаемый как в своей стране, так за ее пределами, и всегда готовый на добрые поступки и благотворительность.

О НЕКОТОРЫХ СУЕВЕРИЯХ

Японцы относятся к кошкам, лисицам и барсукам с суеверной почтительностью, считая, что они обладают силой принимать человеческий образ, чтобы околдовывать людей. Подобно феям из наших европейских легенд, они тем не менее могут творить как зло, так и добро. Сделать им добро – значит обрести могущественных союзников; но горе тому, кто их обидит! Коты и лисицы почти во всех странах считаются сверхъестественными существами, но мне было в новинку, что и барсуки по праву занимают не последнее место в сказках. Остров Сикоку, самый южный из многочисленных островов Японии, как оказалось, является той частью страны, где к барсуку относятся с величайшим благоговением. Среди многих хитростей и шуток, которые барсук может сыграть с людьми, есть одна, о которой я имею ясное представление по вырезанной из слоновой кости фигурке. Лежа в засаде в безлюдном месте после наступления сумерек, барсук поджидает припозднившихся путников: стоит только одному появиться, как животное, сделав глубокий вдох, надувает живот и начинает тихонько барабанить по нему лапой, сжатой в кулак, производя такую завораживающую мелодию, что странник не может устоять, чтобы не свернуть с дороги, и идет на звук, который, словно блуждающий болотный огонек, удаляется по мере приближения до тех пор, пока не навлекает на человека гибель. Любовь, однако, является наиболее мощным движителем, который будь то кошка, лисица или барсук пускают в ход на погибель человека. Ни один немецкий романтический поэт и представить себе не мог более очаровательную водяную нимфу, чем та прекрасная дева, с которой случайно встречается окруженный ореолом романтизма японский рыцарь: настоящий герой узнает в ней зверя и убивает ее; более слабый смертный поддается чарам и погибает.

Японские книги легенд изобилуют рассказами о выходках этих созданий, которые, подобно привидениям, играют определенную роль в истории древних и благородных семейств. Я собрал несколько из них, и теперь прошу вас провести аналогию известной легенды о чудовище с двумя хвостами со сказками о Коте в сапогах и Белой Кошке.

В Японии, как и на острове Мэн, встречаются коты с обрубками вместо хвостов. Иногда это искусственный, а иногда – природный дефект. Коты Эдо имеют плохую репутацию как мышеловы, они слишком ленивы от ласк нежных дамских ручек. Кот семейства Набэсима, как говорит легенда, был чудовищем с двумя хвостами.

КОТ-ВАМПИР СЕМЕЙСТВА НАБЭСИМА

В семействе Набэсима[96] существует предание, что много лет назад князь Хидзэн был околдован и проклят котом, которого держал один из его подданных. У этого князя во дворце была наложница редкой красоты по имени О-Тоё. Среди всех его наложниц она была самой любимой, и ни одна другая не могла сравниться с ней прелестями и достоинством. Однажды князь прогуливался с ней по саду. Они наслаждались цветением растений до заката. Когда же возвращались во дворец, они не заметили, что за ними по пятам идет огромная кошка.

Распрощавшись с хозяином, О-Тоё отправилась в свои покои и легла спать. В полночь она внезапно проснулась от испуга и увидела огромную кошку, которая подкрадывалась, не сводя с нее глаз, и, когда О-Тоё вскрикнула, животное набросилось на нее и, сомкнув острые зубы на ее тонкой шее, задушило насмерть. Какой достойный сожаления конец прекрасной дамы, владычицы сердца князя, – умереть неожиданно от кошачьих зубов! Затем кошка вырыла когтями под верандой яму, закопала там труп О-Тоё, а сама приняла облик красавицы и принялась наводить чары на князя.

Но его сиятельство князь, не зная о случившемся, не подозревал, что красавица, которая ласкает и любит его, на самом деле злой и отвратительный зверь, убивший его возлюбленную и принявший ее образ, чтобы высосать из него жизненные силы. С ходом времени силы стали покидать князя, цвет его лица изменился, стал мертвенно-бледным, он выглядел как человек, страдающий смертельной болезнью. Увидев это, советники и его жена забеспокоились и созвали лекарей, которые прописывали ему различные лекарства, но чем больше снадобий он принимал, тем серьезнее казалась болезнь, и никакое лечение не помогало. Но больше всего князь страдал в ночное время, когда его беспокоили ужасные сны и видения. По этой причине советники каждую ночь назначали сотню его слуг сидеть с господином и охранять его покой, но, странно сказать, ближе к десятому часу в самую первую ночь, когда был назначен караул, слуг неожиданно поразила непонятная сонливость, которой они не могли противиться, пока один за другим все слуги не заснули. Тогда самозванка О-Тоё пробралась в покои и принялась изводить князя до утра. На следующую ночь произошло то же самое, и князь подвергался тиранству оборотня, пока его охрана беспомощно спала рядом. Ночь за ночью все повторялось, пока трое из советников князя не вознамерились бороться с загадочной сонливостью и просидеть всю ночь на страже, но им это удалось не лучше, чем другим, и к десятому часу они тоже уже крепко спали. На следующий день эти три советника держали совет, и старший из них, некий Исахая Бузэн, сказал:

– Удивительно, что караул в сотню охранников засыпает, все как один. Определенно на моего господина и на его охрану наложено колдовское заклятие. Теперь, когда все наши попытки не принесли никаких результатов, давайте отыщем Руйтэна, настоятеля храма Миё-ин, и попросим его вознести молитвы за выздоровление нашего господина.

И остальные советники, одобрив сказанное Исахая Бузэном, отправились к монаху Руйтэну и попросили его провести молебен о выздоровлении князя.

Так и пошло, что Руйтэн, настоятель храма Миё-ин, еженощно стал молиться за здоровье князя. Однажды в девятом часу (полночь), когда монах закончил свои молитвы и готовился отойти ко сну, ему показалось, что он слышит странный шорох, исходящий из сада, будто кто-то моется у колодца. Сочтя это странным, он выглянул в окно и при свете луны увидел красивого молодого воина лет двадцати четырех, который мылся. Закончив свое омовение и одевшись, воин встал перед изображением Будды и принялся истово молиться о выздоровлении господина и князя. Руйтэн смотрел на это с восхищением, а молодой человек тем временем закончил молитвы и собирался уйти, но монах остановил его, обратившись с такими словами:

– Господин, прошу вас, помедлите немного, я хочу кое-что сказать.

– К вашим услугам. Что вы хотели?

– Будьте так добры, поднимитесь сюда. Давайте поговорим.

– С вашего разрешения. – И с этими словами он стал подниматься наверх.

Тогда Руйтэн сказал:

– Не могу скрыть своего восхищения. Вы – такой молодой человек, а уже так преданы своему господину. Я – Руйтэн, настоятель этого храма. Меня позвали молиться о выздоровлении нашего князя. Скажите, как ваше имя?

– Меня зовут Ито Сода, – отвечал молодой человек, – и я служу в пехоте Набэсима. С тех пор как мой господин заболел, единственным моим желанием было иметь честь ухаживать за ним, но, поскольку я только простой солдат, мне этого не положено. Поэтому мне ничего не остается, как просить местных богов-покровителей и Будду вернуть здоровье моему господину.

Когда Руйтэн услышал это, у него навернулись на глаза слезы восхищения преданностью Ито Соды, и он сказал:

– Ваше намерение поистине благое, но что за странная болезнь поразила нашего господина! Каждую ночь он страдает от ужасных сновидений, а его подданные, которые следят за ним, все как один погружаются в загадочную дремоту, и никто не может устоять перед сном. Это очень удивительно!

– Да, это явно колдовство, – отвечал Сода после минуты раздумий. – Если бы я мог получить разрешение провести одну ночь в опочивальне князя, то смог бы испытать себя и посмотреть, смогу ли я не заснуть. Тогда я обнаружил бы того, кто напустил злые чары.

В конце концов монах сказал:

– Я в дружеских отношениях с главным советником князя Исахая Бузэном. Я переговорю с ним о вас и расскажу о вашей преданности. Я походатайствую перед ним, чтобы вы смогли осуществить ваше желание.

– Право же, вам очень признателен. Мной движет не тщеславная мысль о повышении по службе в случае успеха. Все, что я хочу, – это выздоровление моего господина. Вверяю вам свою судьбу.

– Ну, тогда завтра вечером я возьму вас с собой в дом советника.

– Благодарю и прощайте.

И на этом они расстались.

Следующим же вечером Ито Сода вернулся в храм Миё-ин и, разыскав Руйтэна, отправился вместе с ним в дом Исахая Бузэна. Затем монах, оставив Соду снаружи, вступил в беседу с советником и спросил о состоянии здоровья князя:

– Скажите, советник, как чувствует себя мой господин? Ему не стало лучше после того, как я начал возносить за него молитвы?

– Сказать по правде, нет. Его болезнь очень тяжелая. Мы уверены, что он стал жертвой некоего злого колдовства. Но поскольку нет никакой возможности, чтобы охранники продержались и не заснули после наступления десятого часа, мы не можем поймать злодея на месте преступления, поэтому чрезвычайно этим обеспокоены.

– Я вам очень сочувствую, должно быть, вы сильно огорчены. Однако я должен вам кое-что рассказать. Думаю, я нашел человека, который обнаружит злодея. И я привел этого человека с собой.

– Неужели! И кто этот человек?

– Это один из пехотинцев нашего господина по имени Ито Сода, верный малый. Верю, вы выполните его просьбу и разрешите ему охранять ночью нашего господина.

– Конечно. Удивительно, что вы нашли такую преданность и усердие в простом воине, – отвечал Исахая Бузэн, немного поразмыслив, – но все же нельзя позволить человеку такого низкого ранга охранять его милость.

– Все верно, он простой воин, – настаивал монах, – но почему бы не повысить его в чине, принимая во внимание его преданность, а уж потом позволить нести караул?

– Будет достаточно времени, чтобы повысить его в чине, после выздоровления его милости. Хотя дайте мне посмотреть на этого Ито Соду. Хочу узнать, что он за человек. И если я останусь им доволен, то поговорю с другими советниками, и не исключено, что мы сможем выполнить его просьбу.

– Я приведу его сюда, – отвечал Руйтэн, после чего вышел, чтобы отыскать молодого человека.

По возвращении монах представил Ито Соду советнику, который внимательно его рассмотрел и, оставшись довольным его приятной и благородной внешностью, сказал:

– Прослышал я, что ты горишь желанием нести караул ночью в покоях нашего господина. Ну, я должен поговорить с другими советниками, и мы посмотрим, что сможем сделать для тебя.

Когда юный воин услышал эти слова, он возрадовался и откланялся, тепло поблагодарив Руйтэна, который помог ему достичь своей цели. На следующий день советники посовещались, послали за Ито Содой и сообщили ему, что позволяют с остальными слугами нести караул каждую ночь. Поэтому он ушел в приподнятом настроении и с наступлением ночи, сделав все приготовления, занял свое место среди той самой сотни слуг, сидящей на посту в спальне князя.

Князь спал в центре комнаты, а вокруг него сидела сотня слуг, развлекая друг друга разговорами и приятными поэтическими строками, чтобы не заснуть. Но, как только время стало приближаться к десяти часам, слуги стали дремать сидя, и постепенно все крепко заснули. Ито Сода все это время чувствовал, что его обуревает непреодолимое желание заснуть, и, хотя он испробовал все средства, чтобы не смыкать глаз, понял, что ему ничего не остается, как прибегнуть к крайним мерам, для которых он заранее сделал приготовления. Вытащив кусок промасленной бумаги, который он принес с собой, и расстелив его на татами, он сел на бумагу. Затем взял небольшой нож, который носил в ножнах своего малого меча, и воткнул его себе в бедро. Некоторое время боль от раны не давала ему заснуть, но, поскольку дремота, которая наступала на него, была наслана заговором, мало-помалу он снова стал погружаться в сон. Тогда он повернул нож в ране бедра и делал это неоднократно, чтобы боль становилась нестерпимой, отчего чувства сонливости он больше не испытывал и преданно продолжал свое бдение. Он расстелил промасленную бумагу себе под ноги, чтобы кровь, которая струилась из раны, не запачкала татами на полу.

Вот так Ито Сада бодрствовал, пока остальная стража спала, и увидел, как двери княжеских покоев раздвинулись и в комнату тихо прокралась какая-то фигура. Когда она приблизилась, оказалось, что это изумительно прекрасная женщина, лет двадцати трех. Она осторожно осмотрелась и, увидев, что вся стража крепко спит, улыбнулась зловещей улыбкой и уже почти направилась к спальному ложу князя, когда заметила, что в углу спальни находится бодрствующий человек. Это, казалось, испугало ее, но она подошла к Ито Соде и сказала:

– Я тебя тут прежде никогда не видела. Кто ты такой?

– Меня зовут Ито Сода, и я здесь на страже первую ночь.

– Воистину трудная служба! Ведь все остальные стражники спят. Почему же ты один не спишь? Ты верный страж.

– Хвастать тут нечем. Мне и самому хочется спать, но я не поддаюсь.

– А что это за рана у тебя на ноге? Она вся красная от крови.

– О! Я почувствовал, что глаза у меня слипаются, поэтому вонзил нож себе в бедро, и боль не давала мне заснуть.

– Какая удивительная преданность! – сказала дама.

– Разве не долг слуги жертвовать своей жизнью ради своего хозяина? Стоит ли думать о такой пустяковой царапине?

Тут дама подошла к спящему князю и спросила:

– Как чувствует себя мой господин этой ночью?

Но князь, истощенный болезнью, не дал ответа. А Сода пристально наблюдал за женщиной и догадался, кем та была. Он принял решение, что, если она попытается потревожить князя, он убьет ее на месте. Кошка-оборотень, однако, которая в образе О-Тоё изводила князя каждую ночь и снова пришла этой ночью с точно такой же целью, не достигла желаемого, и, чтобы наложить на него колдовские чары, она поворачивалась и оглядывалась и за своей спиной видела Ито Соду, не спускавшего с нее глаз, поэтому ей не оставалось ничего иного, как уйти прочь и оставить князя в покое.

Наконец наступило утро, и офицеры, когда проснулись и открыли глаза, увидели, что Ито Сода не смыкал глаз, нанося себе в бедро удары кинжалом. Они сильно устыдились и, удрученные, отправились восвояси.

Тем же утром Ито Сода пошел в дом Исахая Бузэна и рассказал ему все о том, что произошло предыдущей ночью. Советники во всеуслышание расхваливали поведение Ито Соды и приказали ему снова заступить в караул следующей же ночью. В тот же час пришла притворная О-Тоё, осмотрела комнату, увидела, что вся охрана крепко спит, за исключением Ито Соды, который был настороже и не смыкал глаз, и поэтому, снова разочаровавшись, она возвратилась в собственные покои.

С тех пор, как в карауле был Ито Сода, князь стал проводить спокойные ночи, его здоровье становилось лучше, и во дворце все очень этому радовались, а Ито Соду повысили в звании и наградили имением. Тем временем, увидев, что ее ночные визиты не приносят никаких результатов, самозванка О-Тоё перестала приходить к князю, и с того времени ночные стражи больше не подвергались внезапным приступам дремоты. Такое совпадение показалось Соде очень странным, поэтому он отправился к Исахая Бузэну и рассказал ему, что так называемая О-Тоё и есть не кто иная, как кошка-оборотень. Исахая Бузэн поразмыслил некоторое время, а потом спросил:

– Хорошо, и как тогда мы убьем эту мерзавку?

– Я пойду в покои кошки-оборотня как ни в чем не бывало и попробую убить ее. Но на случай, если она попытается удрать, прошу вас приказать вашим восьми слугам быть снаружи в засаде и ждать ее появления.

Согласившись на этот план, Сода с наступлением ночи пошел в покои О-Тоё, сделав вид, что хочет передать письмо от князя. Когда кошка-оборотень увидела, что он пришел, то спросила:

– Что это еще за послание от моего господина?

– О! Ничего особенного. Будьте добры, взгляните на письмо. – И с этими словами он подошел к ней поближе и, внезапно обнажив малый меч, бросился на нее, но кошка-оборотень, отпрыгнув назад, схватила алебарду и, поедая Соду взглядом, сказала:

– Да как ты смеешь так себя вести с наложницей своего господина?! Я велю уволить тебя со службы! – И она попыталась направить удар своей алебарды на Соду.

Но Сода отчаянно сопротивлялся своим малым мечом, и кошка-оборотень, видя, что проигрывает ему в силе, бросила алебарду и из прекрасной женщины внезапно снова превратилась кошку, которая, цепляясь когтями за стены, забралась на крышу и спрыгнула оттуда. Исахая Бузэн и восемь его слуг, поджидавших снаружи, стали стрелять в кошку, но промахнулись, и зверю удалось удрать от них целым и невредимым.

Кошка устремилась к горам и доставила много неприятностей людям, жившим в окрестных деревушках, но в конце концов была убита во время большой охоты, организованной по приказу князя Хидзэна.

Князь оправился от своей болезни, а Ито Сода был щедро вознагражден.

РАССКАЗ О ПРЕДАННОМ КОТЕ

Около шестидесяти лет назад некий человек отправился летом в гости в один дом в Осаке и в разговоре упомянул:

– Сегодня я ел очень необычные пирожки.

И в ответ на вопрос, что это значит, рассказал следующую историю:

– Я получил пирожки от родственников из семейства, которое празднует столетнюю годовщину смерти кота, принадлежавшего их предкам. Когда я попросил рассказать, в чем дело, мне поведали, что в давние времена юную девушку из той семьи, которой было около шестнадцати лет, имел обыкновение сопровождать кот, выросший в этом доме, да так, что они с ним не разлучались ни на мгновение. Когда ее отец заметил это, он сильно разгневался, подумав, что кот, позабыв о доброте, с которой к нему относились многие годы в доме, влюбился в его дочь и намеревается навести на нее злые чары. Поэтому он решил, что должен убить животное. Хотя он и планировал совершить это тайно, кот узнал об этом и в ту же ночь пришел к нему на подушку и сказал человеческим голосом:

– Вы подозреваете меня в том, что я влюбился в вашу дочь. Однако, хотя такое предположение вполне оправданно, ваши подозрения беспочвенны. А дело заключается вот в чем: в вашем амбаре вот уже несколько лет живет огромный старый самец крысы. Так вот, этот старый негодяй действительно влюблен в мою юную хозяйку, и я не осмеливаюсь оставить ее хоть на минуту из страха, что он утащит девушку к себе. Поэтому прошу рассеять ваши подозрения. Сам я не могу тягаться с этой крысой, но в доме господина такого-то в Адзикаве есть один знаменитый кот по имени Бути. Если бы вы взяли этого кота на время к себе, мы с ним скоро покончили бы со старой крысой.

Когда отец проснулся, он счел свой сон настолько удивительным, что рассказал обо всем своим домашним. А на следующий день он поднялся очень рано и отправился в Адзикаву расспросить о доме, на который ему указал кот, и без труда сумел найти его. Позвав хозяина дома, он рассказал ему о том, что говорил ему собственный кот, и выразил желание взять кота Бути на некоторое время к себе.

– Это очень легко уладить, – отвечал хозяин. – Прошу вас, берите его с собой сейчас же.

Таким образом, отец вернулся домой с котом Бути в руках. Той же ночью он посадил двух котов в амбар. Через некоторое время там послышался ужасающий грохот, а когда все снова стихло, домашние открыли дверь амбара и столпились, чтобы посмотреть, что же произошло. И тогда они увидели, что оба кота и крыса катаются, сплетясь в один клубок, с трудом переводя дыхание. Поэтому пришлось перерезать горло крысе, которая оказалась размером ничуть не меньше кота. Затем люди позаботились о двух котах, но, хотя им и давали гинсэнг[97] и другие тонизирующие средства, оба кота теряли силы, становились все слабее, пока в конце концов не умерли. Итак, дохлую крысу выбросили в реку, а двух котов со всеми почестями похоронили в соседнем храме.

КАК ЛИСЫ ОКОЛДОВАЛИ ТОКУТАРО И ОБРИЛИ ЕМУ ГОЛОВУ

В селении Ивахара провинции Синсю жило-было семейство, которое обрело значительное состояние торговлей вином. Случилось так, что по какому-то подходящему случаю в их доме собрались гости, чтобы попраздновать вином и рыбой, и, когда винная чарка обошла круг, разговор зашел о лисах. Среди гостей был некий плотник по имени Токутаро, мужчина лет тридцати с упрямым и строптивым характером, который сказал:

– Ну, господа, вы вот уже некоторое время говорите о людях, околдованных лисами. Определенно вы и сами находитесь под чарами этих лис, если говорите такие вещи. Как, скажите, лисы могут иметь власть над людьми? Во всяком случае, люди должны быть большими глупцами, чтобы позволить себя так обманывать. Давайте не будем больше говорить об этой чепухе!

На что человек, сидящий рядом с ним, отвечал:

– Токутаро мало знает о том, что происходит в мире, иначе он бы так не говорил. Сколько тысяч людей околдовали лисы? Ну, по крайней мере, двадцать или тридцать человек были обмануты негодницами только на болотах Маки. Трудно опровергать факты, которые имели место у тебя на глазах.

– Вы стадо прирожденных идиотов! – вспылил Токутаро. – Я вызываюсь пойти в болота Маки сегодня же ночью и докажу вам, что во всей Японии нет такой лисы, которая одурачила бы Токутаро!

Так говорил он, упиваясь своей гордыней, но остальные рассердились на него за хвастовство и сказали:

– Если ты вернешься и с тобой ничего не случится, мы дадим тебе пять мер вина и тысячу медных монет, стоимостью в рыбу, а если тебя околдуют лисы, ты отдашь все это нам.

Токутаро принял условия пари и в полночь в полном одиночестве отправился на болота Маки. Приблизившись к болотам, он увидел перед собой небольшую бамбуковую рощицу, куда забежала лисица, и в тот же миг ему пришла мысль, что лисы с болота наверняка попытаются заморочить его.

Пока выслеживал лису, он вдруг увидел дочь старосты селения Верхнее Хориканэ, которая вышла замуж за старосту селения Маки.

– Простите, куда вы направляетесь, господин Токутаро? – спросила она.

– Я иду в ближайшую деревню.

– Тогда вам придется миновать мое родное село. Если позволите, я пойду туда вместе с вами.

Токутаро счел ее просьбу очень странной и подумал, что это лисица пытается его одурачить, а потому решил бить противника его же оружием и отвечал:

– Давно у меня не было удовольствия видеть вас, и поскольку, кажется, ваш дом мне по дороге, я с радостью провожу вас туда.

С этими словами он пошел позади нее, подумав, что наверняка увидит кончик лисьего хвоста, высовывающийся из-под платья, но, как он ни всматривался, ничего не заметил. Наконец они подошли к селению Верхнее Хориканэ, и, когда дошли до дома отца девушки, все удивленное семейство вышло им навстречу.

– О радость! О господи! Вот идет наша дочь! Надеюсь, ничего плохого не случилось.

И в течение некоторого времени продолжали задавать беспрерывные вопросы.

Тем временем Токутаро подошел к кухонной двери в задней части дома и, подозвав хозяина, принялся рассказывать:

– Девушка, которая пришла со мной, на самом деле вовсе не ваша дочь. Я шел на болота Маки и, подойдя к бамбуковой роще, увидел прямо передо мной лисицу. Она тут же бросилась в рощу, мгновенно приняла образ вашей дочери и предложила пойти вместе в селение. Я сделал вид, что поверил негоднице, и пришел с ней сюда.

Услышав это, хозяин дома склонил голову набок и на некоторое время погрузился в размышления, затем, позвав свою жену, шепотом пересказал ей то, что услышал от Токутаро.

Но она впала в сильную ярость и сказала:

– Вот хороший способ обижать дочерей честных людей! Девочка – наша дочь, и тут нет никакой ошибки. Да как ты смеешь выдумывать такую подлую ложь?!

– Хорошо, – сказал Токутаро. – Вы имеете полное право так говорить, но все-таки нет никаких сомнений, что тут пахнет колдовством.

Видя, как упорно он настаивает на своем, старики были сбиты с толку и осведомились:

– Так что ты думаешь предпринять?

– Прошу, доверьте это дело мне. Я скоро сниму с нее фальшивую шкуру и покажу плутовку в ее истинном обличье. Идите вдвоем в кладовую и ждите там.

С этими словами он пошел на кухню и, схватив девушку сзади за шею, заставил ее опуститься на пол у очага.

– Ой! Господин Токутаро, что означает такая жестокость? Мама! Папа! Помогите!

Девушка плакала и кричала, но Токутаро лишь смеялся и говорил:

– Значит, ты думала околдовать меня, верно? С того самого момента, как ты прыгнула в рощу, я был настороже и ждал, что ты сыграешь со мной какую-нибудь шутку. Скоро я заставлю тебя показать всем, кто ты есть на самом деле. – И, сказав это, он заломил ей руки за спину. Он мучил ее и пытал, но она только плакала и кричала:

– Ой! Больно! Мне больно!

– Если этого недостаточно, чтобы заставить тебя принять свой истинный облик, я поджарю тебя, и ты умрешь.

Он свалил дрова в очаг и, заглянув ей под подол, подпалил ее.

– Ой! Ой! Я этого не вынесу! – С этими словами она скончалась.

Тогда старики, выбежав из задней части дома и оттолкнув прочь Токутаро, заключили свою дочь в объятия и стали прикладывать руки к ее рту, чтобы проверить, дышит ли она еще, но ее жизнь угасла. Никаких признаков лисьего хвоста не было видно. Тут родители девушки схватили Токутаро за шиворот и закричали:

– Под предлогом того, что наша дочь якобы была лисой, ты зажарил ее до смерти! Убийца! Несите сюда веревки и вяжите этого Токутаро!

Слуги повиновались этому призыву, схватили Токутаро и привязали его к главной деревянной опоре дома. Тогда хозяин дома, обращаясь к Токутаро, сказал:

– Ты замучил нашу дочь до смерти у нас на глазах.

Я сообщу об этом убийстве даймё, и ты наверняка заплатишь за это своей головой! Готовься к худшему!

Сказав это и бросая ненавидящие взгляды на Токутаро, они отнесли тело дочери в кладовую. Когда они делали приготовления, чтобы послать весть о случившемся в селение Маки, и решали, кто туда пойдет, настоятель храма Анракудзи в селении Ивахара в сопровождении послушника и слуги громким голосом взывал у парадного входа:

– Все ли в порядке с достопочтенным хозяином этого дома? Я сегодня ходил помолиться в соседнее селение и на обратном пути не могу пройти мимо этой двери, не осведомившись, по крайней мере, о вашем благополучии. Если вы дома, я с радостью хочу засвидетельствовать свое почтение.

Так как он говорил громко, его услышали в задней части дома. Хозяин встал и вышел, а после обычного обмена приветствиями по поводу встречи сказал:

– Я должен был бы пригласить вас переступить порог этого дома сегодня вечером, на самом деле у нас тут большие неприятности, и я должен просить у вас извинения за свою невежливость.

– Прошу, скажите, в чем дело? – отвечал настоятель. И когда хозяин дома поведал ему о случившемся с начала и до конца, тот был как громом поражен и сказал:

– Правда, для вас это ужасное горе. Тут священник посмотрел в сторону и, увидев привязанного Токутаро, воскликнул:

– Уж не Токутаро ли я вижу здесь?

– О, ваша светлость, – почтительно отвечал Токутаро, – все было как они говорят. И я вбил себе в голову, что юная дама была лисой, и поэтому убил ее. Но я прошу вас вступиться за меня и спасти мне жизнь. – И когда он это говорил, на его глаза навернулись слезы.

– Наверняка можешь оплакивать себя, – сказал настоятель. – Однако, если я сохраню тебе жизнь, согласишься ли ты стать моим учеником и вступить в монашество?

– Только сохраните мне жизнь, и я стану вашим учеником от всего сердца.

Когда священник услышал это, он позвал родителей и сказал им:

– Хотя и может показаться, что я не кто иной, как глупый старый монах, мой приход сегодня оказался, как ни странно, очень своевременным. У меня есть к вам просьба. То, что вы предадите Токутаро смерти, не воскресит вашу дочь. Я выслушал его рассказ и уверился, что в его поступке определенно не было заранее обдуманного злого умысла убить вашу дочь. Он сделал это, думая, что поступает на благо вашей семьи, и будет лучше замять это дело. Более того, он желает отдать свою жизнь в мои руки и стать моим учеником.

– Пусть будет, как вы говорите, – отвечали отец и мать в один голос. – Месть не вернет нашу дочь. Пожалуйста, рассейте нашу печаль, выбрив ему голову и обратив его в монахи прямо здесь.

– Я побрею его в монахи у вас на глазах, – отвечал настоятель, который немедленно приказал развязать веревки, которыми был привязан Токутаро, и, надев свой монашеский шарф, заставил его сложить ладони в молитве.

Затем священник с бритвой в руке встал позади него и, напевая гимн, провел несколько раз по его голове бритвой, затем отдал ее своему послушнику, который тщательно выбрил Токутаро волосы на голове. Когда последний закончил свою почтительную службу настоятелю и церемония посвящения в монахи была закончена, послышался взрыв громкого смеха, в тот же момент наступил день, и Токутаро оказался в полном одиночестве в середине обширных болот. С удивлением он подумал, что все это ему приснилось, и был сильно раздосадован тем, что над ним так посмеялись хитрые лисы. Затем он провел рукой по голове и обнаружил, что его голова чисто выбрита. Ему не оставалось ничего иного, как встать, повязать голову носовым платком и вернуться в дом, где собрались его друзья.

– Привет, Токутаро! Так ты вернулся! Ну, как насчет лисиц?

– Правда, господа, – отвечал он, кланяясь, – мне стыдно предстать пред вами в таком виде.

Он поведал им всю историю, а когда закончил, стянул с головы носовой платок и продемонстрировал свою лысую макушку.

– Что за превосходная шутка! – закричали слушающие, и среди раскатов хохота послышались требования рыбы и вина, что и было должным образом исполнено, но Токутаро так и не дал своим волосам снова отрасти – оставив мир, он стал монахом с именем Сайнэн.

Существует великое множество историй о людях, которым лисы побрили голову, но этот рассказ появился под персональным руководством господина Сёминсаи, учителя из города Эдо, во время отпускного путешествия, которое он предпринял в местность, где произошли все эти события.

БЛАГОДАРНЫЕ ЛИСИЦЫ

Однажды весной в один прекрасный день два друга в сопровождении мальчика с бутылкой вина и коробкой провизии пошли на болота собирать папоротник. Пока они там бродили, увидели у подножия холма лисиц, которые вывели своих детенышей поиграть. И пока они смотрели, пораженные необычностью такой сцены, трое мальчиков из соседней деревни с корзинками в руках тоже пришли собирать папоротник. Как только дети увидели лис, они вооружились бамбуковыми палками и незаметно подкрались к животным сзади, а когда взрослые лисы бросились наутек, дети окружили лисят и принялись бить их палками, поэтому те стали удирать со всех ног, но двое мальчишек поймали одного лисенка и, схватив его за загривок, потащили прочь с радостными криками.

Двое друзей некоторое время наблюдали за всем этим, потом один из них, повысив голос, прокричал:

– Эй! Ребята! Что вы собираетесь делать с этим лисенком?

Старший из мальчишек отвечал:

– Ну, мы принесем его домой и продадим одному юноше из нашей деревни. Он заплатит за него, а потом сварит в горшке и съест.

– Ну, – отвечал тот, основательно обдумав это дело, – думаю, вам все равно, кому его продать. Поэтому продайте его мне.

– Но этот юноша из нашей деревни обещал нам кругленькую сумму, если мы сможем найти лисицу, и отправил нас за ней в холмы. Вот поэтому-то мы не можем продать лисенка вам ни за какую цену.

– Да, полагаю, тут уж ничего не поделаешь. А сколько же этот юноша обещал вам за лисенка?

– О, он даст нам самое меньшее три сотни монет.

– Тогда я дам вам половину бу, и вы получите пять сотен монет от такой сделки.

– О, тогда мы продадим его за эти деньги, господин. А как же мы вам его отдадим?

– Просто свяжите его вот этим, – сказал мужчина и обвязал лисенку шею веревочкой, сделанной из салфетки, в которую была завернута коробка с обедом, и дал половину бу трем мальчишкам, которые, обрадовавшись, убежали.

Друг этого человека сказал:

– Ну, ничего не скажешь, чудной у тебя вкус. Скажи на милость, для чего тебе понадобилась лисица?

– Да как ты смеешь говорить о моем вкусе в таком тоне?! Если бы мы сейчас не вмешались, лисенок лишился бы жизни. Разве я могу оставаться в стороне и смотреть, как живое существо лишают жизни? И потратил я немного – всего половину бу, – чтобы спасти лисенка, но если это стоило бы целое состояние, я бы и его не пожалел. Я думал, что мы достаточно хорошо знаем друг друга, но сегодня ты обозвал меня чудаком, я теперь понял, как сильно в тебе ошибался. С этого дня нашей дружбе конец!

И когда он сказал это с твердой уверенностью, его друг, пятясь и кланяясь, держа руки у колен, отвечал:

– Воистину, я преисполнен восхищения добротой твоего сердца. Когда я услышал твои слова, почувствовал более, чем обычно, как велика моя привязанность к тебе. Я думал, что ты, возможно, хочешь использовать лисенка как приманку, чтобы взрослые лисы пришли за ним, а ты попросил бы у них, чтобы они способствовали процветанию и добродетели твоего дома. Назвав тебя чудаком, я просто хотел тебя испытать, потому что у меня возникли определенные подозрения, но теперь мне действительно стыдно.

И пока он говорил, все еще кланяясь, другой отвечал:

– Неужели? Ты действительно так думал? Тогда прошу простить меня за вспыльчивость.

Дружба была восстановлена, они сообща осмотрели лисенка и заметили у него легкую рану на лапе, отчего тот не мог ходить, и, пока они раздумывали, что же делать, заметили траву, которую называют «лекарь Накасэ», едва пробивавшуюся из земли. Они скатали пальцами траву в шарик и приложили ее к больной лапе лисенка. Потом вытащили немного вареного риса из своей коробки с обедом и предложили его лисенку, но тот не проявлял признаков голода, поэтому они гладили лисенка по спине и всячески ласкали его. Поскольку боль от раны, по-видимому, стала стихать, они не могли скрыть своего восхищения свойствами травы. Но тут прямо перед собой они увидели взрослых лисиц, которые наблюдали за ними, сидя возле скирды рисовой соломы.

– Смотри-ка! Взрослые лисы вернулись из страха за жизнь своего лисенка. Давай же освободим его!

С этими словами они развязали веревочку вокруг шеи лисенка и повернули его головой в направлении того места, где ждали взрослые лисы. Так как раненая лапа больше не болела, лисенок одним прыжком перебрался к родителям и от радости принялся облизывать их, в то время как взрослые лисы, казалось, кивали в знак благодарности, глядя в направлении двух друзей. Поэтому те со спокойным сердцем перешли в другое место, где распили бутылочку вина и съели свой обед. И после столь приятно проведенного дня они возвратились домой, и их дружба стала еще крепче прежнего.

Так вот, человек, который спас лисенка, был преуспевающим торговцем: на него работали несколько торговых агентов и две служанки, кроме слуг-мужчин, и все они очень дружно жили вместе. Он был женат, и этот союз принес единственного сына, которому к тому времени шел десятый год. Но мальчика поразила странная болезнь, которая не поддавалась ни умениям лекарей, ни лекарственным средствам. В конце концов один знаменитый лекарь прописал печень, взятую у живой лисицы, которая, как он сказал, наверняка исцелит больного. Если же этого не произойдет, самое дорогое в мире лекарство не восстановит здоровья мальчика. Когда родители услышали об этом, они не знали, что делать. Тем не менее рассказали обстоятельства дела одному человеку, который жил в горах.

– Даже если нашему ребенку суждено умереть, – сказали они, – мы сами не станем лишать жизни живое существо, но вы, так как живете среди холмов, наверняка узнаете, когда ваши соседи выйдут охотиться на лис. Нас не заботит, какую цену нам придется заплатить за лисью печень, купите ее для нас за любые деньги.

Итак, они уговорили его постараться ради них, и он, честно пообещав исполнить поручение, ушел восвояси.

Ночью на следующий день пришел посыльный, который назвался и сказал, что пришел от того самого человека, который взялся достать лисью печень, поэтому хозяин дома вышел, чтобы с ним повидаться.

– Я пришел от господина такого-то. Вчера вечером лисья печень, которая вам нужна, попала ему в руки, поэтому он послал меня доставить ее вам.

С этими словами посыльный предъявил небольшой кувшин, добавив:

– Спустя несколько дней он сообщит вам о цене.

После того как он передал то, за чем его послали, хозяин дома очень обрадовался и сказал:

– Действительно, я очень благодарен за такую любезность. Теперь жизнь моего сына спасена.

Вышла хозяйка дома и приняла кувшин с подобающей учтивостью.

– Мы должны сделать подарок посыльному, принесшему добрую весть.

– Право же, господин, мне уже заплатили за эту услугу.

– Хорошо, но хотя бы остановитесь у нас на ночь.

– Благодарю вас, господин. У меня есть родственник в соседней деревне, с которым я давно не виделся, и я проведу эту ночь у него. – И с этими словами, попрощавшись, он удалился.

Родители, не теряя времени, послали лекарю весть о том, что им добыли лисью печень. Лекарь пришел на следующий же день и приготовил лекарство для больного, которое сразу произвело благоприятный эффект, и все домашние пережили немалую радость. По воле судьбы не прошло и трех дней, как тот самый человек, которому было поручено купить лисью печень, пришел в их дом, и хозяйка поспешила встретить его и поздороваться.

– Как быстро вы исполнили нашу просьбу. И как мило было с вашей стороны послать нам лисью печень безотлагательно! Лекарь приготовил лекарство, и сейчас наш мальчик уже встает и может немного походить по комнате. И все благодаря вашей доброте.

– Погодите-ка! – воскликнул гость, который никак не мог понять радости родителей. – Поручение, которое вы дали мне насчет лисьей печени, оказалось невыполнимым, поэтому я и пришел сегодня, чтобы принести свои извинения. А теперь я и в самом деле не могу понять, за что вы мне так благодарны.

– Мы благодарим вас, господин, – отвечал хозяин дома, кланяясь до земли, – за лисью печень, которую мы просили достать для нас.

– Я действительно не имею ни малейшего представления о том, кто послал вам лисью печень. Здесь, должно быть, какая-то ошибка. Прошу вас, выясните как следует, в чем тут дело.

– Ну, это очень странно. Четыре дня назад мужчина лет тридцати пяти-шести пришел с устным посланием от вас и передал лисью печень, которую вам только что удалось раздобыть. И сказал, что на днях придет и сообщит нам цену. А когда мы пригласили его провести ночь у нас, он отвечал, что переночует у родственника в соседней деревне, и ушел.

Удивление гостя все возрастало, и он, склонив голову набок в глубоких раздумьях, признался, что ничего не понимает. А муж с женой пришли в смущение оттого, что так тепло благодарили человека за одолжение, о котором тот ничего не знает, а гость тем временем распрощался и ушел восвояси.

Той же ночью у подушки хозяина дома появилась женщина в возрасте примерно тридцати лет и заговорила:

– Я – лисица и живу на такой-то горе. Прошлой весной, когда я вывела поиграть своих лисят, одного из них поймали какие-то мальчишки, и он спасся только благодаря вашей доброте. Желание отплатить за такую доброту не оставляло меня ни на минуту. Наконец, когда в ваш дом вошла беда, я подумала, что смогу воспользоваться этим. Болезнь вашего сына могла излечить лишь печень, взятая у живой лисы. Поэтому, чтобы отплатить за добро, я вынула печень у своего лисенка, тем самым убив его, а затем мой муж, приняв облик посыльного, принес ее в ваш дом.

И когда лисица рассказывала это, у нее текли слезы, а хозяин дома, желая поблагодарить ее, пошевелился в постели, отчего проснулась его жена и спросила его, в чем дело. А он, к ее изумлению, кусал подушку и горько плакал.

– Почему ты так горько плачешь? – спросила она.

В конце концов он уселся на своем матрасе и сказал:

– Прошлой весной, когда я наслаждался природой, мне пришлось спасти жизнь лисенку, как я тебе тогда и рассказывал. На днях я сказал господину такому-то, что, хотя мой сын и может умереть у меня на глазах, я не стану причиной намеренного убийства лисицы, но просил его, в случае если он услышит, что какой-нибудь охотник будет охотиться на лису, купить ее печень для меня. Как об этом стало известно лисам, я не знаю, но лиса, помня добро, вынула печень у своего лисенка, убив его, а ее муж, приняв облик посыльного от человека, к которому я обратился с просьбой, пришел сюда с печенью. Его жена только что побывала у моей подушки и рассказала мне все об этом. Вот почему помимо своей воли я и растрогался до слез.

Глаза хозяйки дома, когда она это услышала, точно так же застилали слезы, и некоторое время они лежали, погруженные в раздумья, но в конечном итоге, придя в себя, они зажгли лампу на полке, где стояло семейное божество, и провели остаток ночи читая молитвы и вознося благодарности, а на следующий день поведали обо всем своим домашним и своим родственникам и друзьям. Тем не менее, хотя и бывали случаи, когда люди убивали своих детей, в благодарность за благодеяние, не существует другого примера, когда лисицы поступали бы так же, поэтому этот случай стал предметом разговоров по всей стране.

И вот мальчик, который выздоровел благодаря эффективности такого лекарства, выбрал самое прекрасное место в усадьбе, чтобы возвести святилище в честь лисьего божества Инари Сама,[98] и совершил жертвоприношение двум лисицам, для которых купил самую высокую должность при дворе микадо.

В этой легенде утверждение о том, что для лисиц была куплена должность при дворе микадо, конечно же чепуха. «Святые, почитаемые в Японии, – говорится в одном японском авторитетном источнике, – являются людьми, которые в давние времена, когда страна еще только развивалась, были мудрецами, заслужившими благодарность будущих поколений своими великими подвигами и добродетельными поступками, получили божественные почести после своей смерти. Как может Сын Небес, который для своего народа и отец и мать, стать торговцем чинами, должностями и почестями? Если чин был бы предметом торговли, он перестал бы быть наградой за добродетели».

Все дела, связанные с синтоистскими святилищами или местной религией, находятся под надзором семейств Ёсида и Фусуми, кугэ, или дворян при дворе микадо в Киото. Дела, связанные с буддизмом или заимствованными религиями, поручены заботам семейства Кандзюдзи. Так как необходимо, чтобы те, кто в качестве священнослужителей отправляют обряды почитания и проводят богослужения, должны быть людьми определенного положения, определенный небольшой чин добывается для них по ходатайству представителей вышеупомянутых благородных семейств, которые, по получении требующейся жалованной грамоты, получают в качестве приработка определенную сумму, хотя саму по себе и незначительную, но все равно важную для бедных кугэ, чье безденежное положение составляет сильный контраст с состоятельностью представителей высшего ранга, даймё. Я полагаю, что это единственный случай, когда в Японии может покупаться или продаваться должность или чин. В Китае же, наоборот, несмотря на то что было написано Медоузом и другими почитателями экзаменационной системы, любой человек может стать тем, кем он хочет, заплатив за такую должность, и желаемый чин, который лишь номинально считается заслугой учености и выдающихся способностей, гораздо чаще становится наградой богатого невежды.

Святым, о которых говорилось выше, поклоняются повсеместно на всей территории Японии, в отличие от тех, кого почитают за особые подвиги только в определенных местах. В этих легендах часто упоминаются их бессчетные представители.

Что же касается лекарства из лисьей печени, прописанного больному в легенде, могу добавить, что это не покажется странным человеку, знакомому с китайской фармакопеей, которой японцы издавна только и следуют, хотя сейчас они с успехом осваивают европейское искусство врачевания. Когда я был в Пекине, видел, как китайский врач прописывает отвар из трех скорпионов для ребенка, заболевшего лихорадкой. А в другой раз я был свидетелем того, как моего грума, страдающего дизентерией, лечили акупунктурой языка. Искусство врачевания в настоящее время в Китае находится по большей мере в том состоянии, в котором оно пребывало в Европе в XVII веке, когда больным назначались экскременты и секреты всяческих животных, ископаемых ящеров, ядовитых змей и даже насекомых.

«Некоторые врачеватели, – говорит Маттиоли, – используют пепел скорпионов, сожженных заживо, против задержки мочеиспускания, вызванного либо почечными камнями, либо камнями в мочевом пузыре. Но я лично испытал на себе действенность масла, которое приготовил собственноручно, в котором скорпионы составляли немалую порцию ингредиентов. Если только смазать им область сердца и все места пульсации на теле, оно освободит больного от воздействия ядов всех видов, принятых через рот, за исключением химических».

Отвары египетских мумий нередко рекомендуются и зачастую прописываются с должной ученой важностью, а кости человеческого черепа, растертые и применяемые с маслом, использовались в качестве специфического средства в случаях камней.

Эти пояснения были даны мне человеком, имеющим отношение к медицине, с которым я поделился своим удивлением, когда врач-китаец прописал мне чай со скорпионами, и они показались мне столь занимательными, что я включил их ради сравнения.

БАРСУЧЬИ ДЕНЬГИ

Есть известная поговорка, что забывать о полученных одолжениях присуще только птицам и зверям. О неблагодарном человеке все и всегда будут плохо говорить. И все-таки даже птицы и звери выказывают благодарность. Поэтому человек, который не отплатил за добро, хуже бессловесных животных. Разве это не позор?

Давным-давно жил-был в хижине в местечке Намэката один старый монах, известный не своей ученостью и мудростью, а тем только, что проводил свои дни в молитве и медитации. У него в услужении не было даже мальчишки, он готовил себе пищу своими руками. Ночью и утром он возносил молитву «Наму Амида Буцу»,[99] сосредоточившись только на этом. Хотя слава о его добродетелях не распространилась далеко, соседи уважали и почитали его и часто приносили ему еду и одежду. А когда крыша или стены его лачуги требовали ремонта, они приходили и чинили их. Поэтому мысли его не были заняты столь бренными вещами.

Однажды в очень холодную ночь, когда монах думал, что на улице вряд ли кто-то находится, он услышал голос, зовущий:

– Ваша честь! Ваша честь!

Поэтому он поднялся и вышел посмотреть, кто это, и увидел стоящего перед дверью старого барсука. Обычный человек при появлении барсука сильно испугался бы, но монах, будучи не от мира сего, не выказав ни малейшего страха, спросил животное, в чем дело. На это барсук почтительно преклонил колени и сказал:

– До сих пор, господин, мое жилище было в горах, и я не обращал внимания ни на снег, ни на мороз. Но теперь я состарился и не могу выносить столь сильной стужи. Прошу тебя, позволь мне войти и погреться у очага твоего дома. Так я переживу эту горькую ночь.

Когда монах услышал, до какого беспомощного состояния дошло животное, он преисполнился жалости и отвечал:

– Какие пустяки! Входи и грейся сколько хочешь!

Барсук, довольный таким хорошим приемом, вошел в хижину и, усевшись у очага, стал греться, а монах с новым усердием принялся читать молитвы и звенеть колокольчиком перед образом Будды, глядя прямо перед собой.

Два часа спустя барсук откланялся с множеством благодарностей и ушел. И с того времени он стал каждую ночь приходить в хижину. Поскольку барсук обычно собирал и приносил с собой сухие ветки и опавшую листву с гор для растопки очага, монах в конце концов очень подружился с ним и привык к его соседству. Поэтому, если случалось, что наступала ночь, а барсук не приходил, монах скучал без него и беспокоился, почему зверь не появился. Когда зима закончилась и в конце второй луны наступила весна, барсук прекратил свои визиты, и больше монах его не видел. Но по возвращении зимы барсук возобновил свою старую привычку приходить в лачугу. Так прошло десять лет, и однажды барсук сказал монаху:

– По доброте твоей на протяжении всех этих лет у меня была возможность проводить зимние ночи в тепле и уюте. Твои благодеяния таковы, что за всю свою жизнь и даже после смерти я должен их помнить. Что я могу сделать, чтобы отплатить за них? Если есть что-то, чего ты желаешь, прошу, скажи мне.

Монах, улыбаясь его речам, отвечал:

– У меня нет ни земных страстей, ни желаний. Я рад слышать о твоих добрых намерениях, но мне нечего у тебя просить. Ты не должен волноваться на мой счет. Пока я жив, всегда буду тебе рад.

Услышав ответ, барсук не мог скрыть своего восхищения глубиной щедрости старика. Но, будучи столь благодарным, он почувствовал досаду оттого, что не может отплатить за это. Так как этот разговор часто возобновлялся между ними, монах, в конце концов тронутый величием барсучьего сердца, сказал:

– С тех пор как я побрил голову, отрекся от мира и от казался от удовольствий этой жизни, у меня нет неудовлетворенных желаний, однако хотелось бы мне иметь три рё золотом. Еду и одежду я получаю по милости деревенских жителей, поэтому не обращаю внимания на подобные вещи. Если завтра мне суждено умереть и достичь своего стремления переродиться в следующем мире, те же люди пообещали похоронить мое тело. Таким образом, хотя у меня и нет других причин желать денег, все-таки если бы у меня было три рё, я отдал бы их в какой-нибудь священный храм, чтобы за меня помолились и устроили богослужение, с помощью чего смог бы обрести спасение. Однако я не хочу этих денег, если они получены жестокостью или незаконным путем, я только думаю, что могло бы случиться, если бы они у меня были.

Итак, поскольку ты выразил такие добрые чувства по отношению ко мне, я поведал тебе о том, что у меня на уме.

Когда монах закончил свою речь, барсук замотал головой с выражением недоумения и тревоги, так что старик пожалел о том, что выказал желание, которое озадачило зверя, и попытался взять назад свои слова.

– Посмертные почести в конце концов – это желания обычных людей, я же монах и не должен лелеять подобных мыслей или хотеть денег, поэтому прошу, не обращай внимания на то, что я сказал.

И барсук в притворном согласии с тем, в чем монах пытался убедить его, возвратился в горы, как обычно.

С того времени барсук больше не приходил в хижину. Монах счел это очень странным. Возможно, барсук не появляется потому, что не хочет приходить без денег, либо же он убит при попытке украсть их, и монах стал винить себя за то, что добавил себе ни за что ни про что еще грехов, раскаявшись, когда было уже слишком поздно. Он проводил время, молясь за барсука и повторяя молитву одну за другой.

Прошло три года. Однажды ночью старик услышал за дверью голос, зовущий:

– Ваша честь! Ваша честь!

Так как голос был похож на голос барсука, монах вскочил и побежал открывать дверь. И перед ним конечно же был барсук. Монах радостно воскликнул:

– Так ты жив и здоров! Почему же ты так долго не приходил сюда? Я с нетерпением ждал тебя все это долгое время.

Барсук вошел в хижину и заговорил:

– Если деньги, которые ты попросил, предназначались бы для незаконных целей, я легко мог бы добыть столько, сколько ты и пожелать не мог бы, но, когда я услышал, что они предназначаются для храма, для молений за твою душу, я подумал, что, если украл бы спрятанное сокровище какого-то человека, ты не смог бы использовать для святой цели деньги, которые получены за счет горя другого человека. Поэтому я отправился на остров Садо[100] и, собирая песок и землю, которые были выброшены рудокопами как негодные, переплавлял их на костре заново, и за этой работой провел дни и луны.

Когда барсук закончил свой рассказ, монах посмотрел на деньги, которые барсук протянул ему. И конечно же увидел, что монеты были новыми, чистыми и блестящими. Поэтому он взял деньги со всем почтением, подняв их на уровень головы.

– Значит, ты так усердно и тяжело трудился из-за моих глупых слов? Исполнилось мое заветное желание, и я очень благодарен.

Когда монах благодарил барсука со всеми вежливыми церемониями, животное сказало:

– Сделав это, я только исполнил собственное желание. Однако, надеюсь, что ты расскажешь об этом людям.

– Действительно, – отвечал монах, – я не могу не рассказать эту историю. Ведь, если я буду хранить деньги в своей бедной лачуге, их украдут воры. Я должен либо отдать их кому-то на хранение, либо сразу же пожертвовать в храм. И когда я это сделаю, люди увидят бедного старика монаха с суммой денег, совершенно неподобающей его положению. Они сочтут это очень подозрительным, и мне придется рассказать о том, как я получил деньги, но, поскольку я скажу, что барсук, который дал их мне, перестал приходить ко мне в хижину, тебе не нужно опасаться засады. Можешь приходить, как прежде, и спасаться от холода.

В ответ барсук согласно кивнул, и, пока старый монах был жив, он приходил и проводил с ним зимние ночи.

Из этого рассказа понятно, что даже животные испытывают чувство благодарности. В этом отношении собаки превосходят всех остальных животных. Разве рассказ о собаке Тоторибэ Ёродзу не вошел в анналы Японии? Я слышал, что множество подобных рассказов были собраны и изданы в книге, которую, правда, сам не видел, но, поскольку факты, которые я записал, относятся не к собаке, а к барсуку, они кажутся мне довольно странными.

КАДЗУТОЁ И БАРСУК

В давние времена жил-был предок князя Тоса по имени Яманути Кадзутоё. В возрасте четырнадцати лет этот князь, как ни странно, очень любил рыбалку и часто ходил к реке за добычей. Так случилось, что однажды он отправился туда лишь с одним слугой. Клев был хороший, улов большой, но внезапно полил сильный дождь. У князя не было с собой плаща, и, оказавшись в затруднительном положении, он был вынужден искать убежища под ивой, пока небо не прояснится, но никаких признаков того, что ливень быстро закончится, не было. И Кадзутоё, обращаясь к слуге, сказал:

– Этот ливень вряд ли скоро прекратится, поэтому нам лучше поспешить домой.

Вечерело, и, пока они устало плелись домой, их настигла темная ночь. Путь их лежал вдоль берега реки, где они обнаружили девушку лет шестнадцати, которая горько плакала. Удивленные, они принялись ее разглядывать. Оказалось, что девушка чрезвычайно миловидна. Пока Кадзутоё стоял и раздумывал, что это за странное предзнаменование, его слуга, очарованный прелестями девушки, подошел к ней и спросил:

– Сестричка, скажи нам, чья ты дочь. Как получилось, что ты оказалась здесь ночью одна, да еще в такую непогоду. Определенно это странно.

– Господин, – отвечала девушка, подняв полные слез глаза, – я дочь человека, который живет в призамковом городе. Моя мать умерла, когда мне было семь лет, и отец теперь женился на сварливой женщине, которая ненавидит меня. Опечаленный этим, отец уехал по делам и оставил меня со злой мачехой одну. Сегодня вечером она оплевала меня и била до тех пор, пока не кончилось мое терпение. Я была на пути к своей тетушке, которая живет вон в той деревне, когда начался ливень. Я хотела переждать дождь, но у меня начались желудочные спазмы и не было сил даже шагу ступить от боли. Тут-то мне и посчастливилось повстречаться с вами. Видимо, Небо услышало мои мольбы о помощи.

Пока она так говорила, слуга влюбился в ее несравненную красоту, а его господин Кадзутоё, который с самого начала не проронил ни слова и стоял, погруженный в размышления, незамедлительно вытащил свой меч и отрубил ей голову. Ошеломленный слуга вскричал:

– О, мой юный господин, что вы наделали! Убийство девушки навлечет на нас неприятности. Наверняка это дело так не оставят!

– Ты ничего не понимаешь, – отвечал Кадзутоё, – но не говори никому об этом. Это все, о чем я тебя прошу.

Они пошли домой в полном молчании.

Так как Кадзутоё очень устал, он отправился спать, и чувство вины не омрачало его сон, так как он был храбрым и бесстрашным. Но его слуга, обеспокоенный содеянным, отправился к родителям своего господина и сказал:

– Сегодня я имел честь сопровождать моего юного господина на рыбалку, и нас прогнал домой дождь. Когда мы возвращались по берегу реки, встретили девушку, у которой были желудочные колики. А мой юный господин тут же отрубил ей голову. И хотя он просил меня никому не рассказывать, я не могу это скрывать от моего господина и госпожи.

Родители Кадзутоё были горько изумлены. Скорбя о жестоком поступке своего сына, они отправились в его комнату и разбудили его. Его отец воскликнул в слезах:

– О, подлый головорез! Как ты посмел убить дочь другого человека безо всякой на то причины? Такое неописуемое злодейство недостойно сына самурая. Знай, что долг каждого самурая – нести стражу и защищать свое княжество, защищать людей. Ведь меч и кинжал даются людям, чтобы они могли убивать мятежников и преданно служить своему господину, а не для того, чтобы они совершали грехи и убивали дочерей невинных людей. Лишь тот, у кого не хватает мозгов понять это, повторит эту ошибку и опозорит свой род. Как бы мне ни было тяжело, но я вынужден лишить тебя жизни, которую сам дал, ибо не могу пережить бесчестье, которое ты навлек на наш дом. Итак, готовься встретить свою судьбу!

С этими словами он вытащил меч, но Кадзутоё, нисколько не испугавшись, сказал отцу:

– Ваш гнев, мой господин, справедлив, но, как вы помните, я изучал классику и понимаю, что хорошо, а что дурно. И будьте уверены, я никогда не убил бы человека без веской на то причины. Девушка, которую я убил, определенно была не человеческим существом, а каким-то оборотнем, злым духом. Будучи в этом непоколебимо уверен, я ее убил. Умоляю завтра послать слуг на поиски тела, и, если оно действительно будет человеческим, я больше не доставлю вам неприятностей, а сам вспорю себе живот.

После таких слов отец положил меч в ножны и стал ждать рассвета. Когда пришло утро, старый князь в печали и огорчении попросил своих слуг отвести его к берегу, и там они увидели огромного барсука с отрубленной головой, лежащего у дороги. Князь преисполнился удивления от проницательности своего сына. Но слуга так и не понял, как это получилось, и его не оставляли сомнения. Однако князь возвратился домой и, послав за сыном, сказал ему:

– Это очень странно, что создание, которое твоему слуге показалось девушкой, виделось тебе барсуком.

– Удивление моего господина справедливо, – отвечал, улыбаясь, Кадзутоё. – Она и мне показалась девушкой. Но юная девушка одна ночью, вдали от человеческого жилья?.. Еще удивительнее была ее потрясающая красота, но страннее всего показалось мне то, что, хотя дождь лил как из ведра, ее одежда нисколько не промокла. А когда мой слуга спросил, как долго она здесь находится, девушка ответила, что у нее случились желудочные колики и она некоторое время провела на берегу, испытывая боль. Поэтому у меня не осталось сомнений в том, что она – злой дух, и я убил ее.

– Но почему вам предстал оборотень?

– Барсук, очевидно, подумал, что если сможет околдовать нас, явившись нам красивой девушкой, то поживится рыбой, которую нес мой слуга. Но он упустил из виду, что в дождь одежда не может оставаться сухой. Поэтому я вычислил обман и убил оборотня.

Когда старый князь услышал такие слова своего сына, он преисполнился восхищения от прозорливости юноши. Поэтому, сочтя, что Кадзутоё продемонстрировал достоверное доказательство мудрости и благоразумия, решил отречься,[101] а Кадзутоё был провозглашен князем Тоса вместо него.

ЯПОНСКИЕ ПРОПОВЕДИ

«Проповеди читаются здесь на 8-й, 18-й и 28-й день каждой луны» – таков был смысл плаката, который, по обыкновению, ежедневно соблазнял меня, когда я проходил мимо храма Тёдзодзи. Удостоверившись, что ни священнослужитель, ни его паства не будут против моего присутствия на этих проповедях, я условился посетить службу вместе с двумя моими приятелями, художниками и секретарем, чтобы он делал записи.

Нас проводили в помещение, примыкающее к небольшой молельне и выходящее в разбитый со вкусом сад, изобилующий каменными фонарями и карликовыми деревьями. В той части помещения, которая предназначалась для священнослужителя, стоял высокий стол, покрытый белым и алым шелками, богато расшитыми цветами и арабесками, а на нем – колокол, поднос со свитками священных книг и небольшая курительница благовоний древнего китайского фарфора. Перед столом находился подвешенный барабан, а позади него стояло одно из тех высоких неподъемных кресел, которые украшают каждый буддийский храм. В одном углу места, предназначенного для верующих, находился низкий столик для письма, за которым сидел на корточках мирской чиновник, вооруженный очками в огромной роговой оправе, через которые он, подобно гоблину, взирал на людей, по мере того как они подходили, чтобы записать имена и количество их приношений храму. Последние были мелочами, поскольку паства казалась довольно бедной. Она в основном состояла из старух, монахов с выбритыми до блеска макушками и гротескными лицами, из немногочисленных мелких торговцев и полудюжины детишек, совершенных во всех отношениях образцов этикета и благочестия. Там была одна дама, которая, казалось, занимала положение более высокое, чем остальные. Она была красиво одета, и ее сопровождала служанка. Дама вошла с характерным тихим шуршанием одежд и показала некоторое кокетство и очень хорошенькую босую ножку, когда занимала свое место, и, достав щегольскую маленькую курительную трубку и кисет для табака, закурила. Пепельницы в виде коробок и плевательницы, я должен отметить, щедро раздавались всем. Поэтому те полчаса, что оставались до начала проповеди, были проведены довольно приятно. Тем временем в главном зале храма проводилось богослужение, и монотонное гнусавое жужжание обычной молитвы, произносимой нараспев, слабо слышалось вдалеке. Как только богослужение закончилось, мирской чиновник уселся у подвешенного барабана и под его аккомпанемент принялся произносить нараспев молитву: «Наму Мёхо Рэнгэ Кё» (Слава сутре о Цветке Лотоса Чудесной Дхармы), паства истово вторила ему. Эти слова, повторяемые снова и снова, являются отличительной молитвой буддийской секты Нитирэн, которой и посвящен храм Тёдзодзи. Это уподобление санскриту и по-японски не имеет смысла, да и верующие, повторяющие их, вряд ли знают точно, что они означают.

Вскоре торжественно появился проповедник в пышном красно-белом одеянии, сопровождаемый прислужником, несшим священную книгу под названием «Хокхэ» (на которой и основана была секта Нитирэн) на подносе, покрытым алой с золотом парчой. Поклонившись священному образу, который висел над токономой (часть японской комнаты, пол которой на несколько дюймов возвышается над остальным полом в помещении и которое считается почетным местом), священнослужитель сел за стол и расправил свою сутану. Затем, «завязав мускулы лица в узел», изображающий крайнее отрешение от всего, он трижды ударил в колокол на столе, возжег немного благовоний и прочитал отрывок из священной книги, которую почтительно поднял над головой. Паства хором присоединилась к нему, благоговейно, но без понимания; ведь Слово, написанное на древнекитайском, столь же невразумительно для обыкновенного верующего японца, как и литургии на латыни для нормандской крестьянки в высоком чепце. Пока его паства заворачивала медные гроши в бумагу и бросала монетки перед столом в качестве подношений, священнослужитель продекламировал отрывок в одиночестве, а мирской чиновник непочтительно вступал в громкий спор то с одним, то с другим из верующих относительно той или иной платы. Предваряющие церемонии закончились, и маленький мальчик с выбритой головой внес пиалу с чаем, которая потом трижды наполнялась, чтобы священнослужитель мог освежиться; и он, «развязав узел» на своем лице, широко ухмыльнулся, прочистил горло, проглотил свой чай и просиял от радости, превратившись в самого румяного священника, который когда-либо носил сутану или рясу. Его речь, которую он произносил в самой фамильярной и непринужденной манере, представляла собой импровизированный трактат по определенным отрывкам из священных книг. Когда только он замолкал или делал ударение на чем-то, паства разражалась криками «Наммиё!» – искаженный вариант первых трех слов упомянутой выше молитвы, к которым они всегда прибегали, чтобы принять выражение лица или интонацию, созвучную с тем, что имел в виду священнослужитель.

«Для меня это большое удовольствие, – начал священнослужитель Нитирэн, широко улыбаясь слушателям, – видеть, сколь много мужчин и женщин собралось вместе в этот день здесь, чтобы с верой в душе почтить праздник в честь Кисимодзин».[102]

От паствы послышалось: «Наммиё! Наммиё!»

«Я уверен, что ваша добродетель не может не найти благосклонности у Кисимодзин. Кисимодзин всегда скорбит над муками человечества, живущего в горящем доме, и она всегда искренне старается найти какое-то средство избавления от них».

«Наммиё! Наммиё!» – благодарное и благоговейное.

«Несмотря на это, ваше поклонение Кисимодзин и притворство, что вы в нее верите, бесполезны, если в ваших душах нет веры; ведь она не примет ваши подношения. Человек с самого своего рождения – существо требовательное; он всегда в поиске и молитве. И вы, те, кто слушает, и я, тот, кто проповедует, мы все имеем собственные потребности и желания. Если и есть человек, который хвастается тем, что у него нет желаний и нет потребностей, пусть хорошенько подумает. Разве мы все не желаем и не молимся, чтобы небеса и земля пребывали вечно, чтобы эта страна и семья процветала, чтобы было изобилие на земле и чтобы люди были здоровы и счастливы? Желания людей, однако, разнообразны и многочисленны; и эти желания, пусть и бесчисленные, все известны богам с самого начала. Нет смысла молиться, если в душе нет правды. К примеру, молитва „Наму“ – это молитва, вверяющая ваши тела заботе богов. И если, когда вы ее произносите, ваши души праведны и едины, вашу просьбу наверняка выполнят. Ведь это не только утверждение, сделанное Нитирэном, основателем этой секты; это священное учение самого Будды, и его нельзя ставить под сомнение».

«Наммиё! Наммиё!» – изреченное с проникновенной убежденностью.

«Душа человеческая по природе честная и праведная; но есть семь соблазнов,[103] которые ее губят. Будда тревожится, когда видит пламя, пожирающее этот мир. Это пламя есть пять соблазнов этого грешного мира; и эти пять соблазнов есть желание красивых зрелищ, сладких звуков, благоуханных запахов, лакомств и богатых украшений. Человек не столько наделен телом, сколько одержим этими соблазнами, которые становятся самой его душой; а то, что каждый человек следует велениям своей души, – это закон, таким образом, тело и плотские соблазны, душа и веления сердца сгорают во всепоглощающем огне».

Печальное «Наммиё! Наммиё!» – и согласные кивки.

«Нет ничего столь отвратительного под небесами, как человеческое тело. Тело выделяет пот и жир, глаза сочатся гноем, нос полон слизи, рот пускает слюни; но это еще не самые нечистые выделения из тела. Какая ошибка считать это нечистое тело чистым и совершенным! Если мы не будем прислушиваться к учению Будды, как еще мы отмоемся и очистимся?»

«Наммиё! Наммиё!» – слышится от нечистого и очень жалкого грешника в возрасте около десяти лет.

«Судьба человеческая – переменчива и всегда сходит с проторенной дороги. Почему бы не пойти полюбоваться цветами и не получить удовольствие от их красоты? Когда вернетесь домой, вы увидите тщету этих удовольствий. Зачем покупать мимолетные радости безнравственных женщин? Как долго вы сохраните восхитительный вкус лакомств, которыми вы упивались? Все время, желая делать это, желая видеть это, желая есть редкие блюда, желая носить красивую одежду, вы проводите жизнь, раздувая пламя, которое поглотит вас. Что за ужасная тема для размышлений! В стихах священника Сайгё[104] писано:

„Поистине я был близким другом цветов; однако они увяли и опали, и мы расстались. Как печально!“

Красота вьюнка, как она великолепна! И все равно за одно короткое утро он закрывает свои лепестки и опадает. В книге под названием „Рин Дзё Бо Сацу“[105] говорится о том, как некий царь однажды отправился отдохнуть в своем саду и порадовать взор красотой цветов.

Через некоторое время он заснул, и, пока спал, женщина из его свиты начала рвать цветы. Когда царь пробудился, от всего великолепия его цветов остались лишь несколько помятых лепестков. Увидев это, царь сказал: „Цветы уходят и умирают, так и род людской; мы рождаемся, мы стареем, мы болеем и умираем; мы столь же мимолетны в этом мире, как вспышка молнии, и так же быстро исчезаем, как утренняя роса“.

Не знаю, задумывался ли кто-то из присутствующих здесь о смерти, однако редко кто доживает до ста лет.

Достойно сожаления, что в этой короткой и преходящей жизни люди сжигают себя в огне соблазнов! И если вы думаете спастись от этого огня, как нам это удастся, если не учением божественного Будды?»

«Наммиё! Наммиё!» – смиренно и умоляюще.

«Поскольку Будда сам спасся от обжигающих языков пламени плотских соблазнов, его единственной мыслью было спасение человечества.

Однажды жил-был один неверующий по имени Рокуцу-пондзи, искусный в астрологии и предсказаниях, а также в целительстве. Случилось так, что однажды этот неверующий, будучи в компании Будды, вошел в лес, полный черепов мертвецов. Будда, взяв один из черепов и постучав по нему вот так (здесь священнослужитель постучал по письменному столику своим веером), спросил:

– Какому человеку принадлежал этот череп, когда он был жив? А теперь, когда он мертв, в какой части мира он снова родится?

Неверующий, делая предсказание по звуку, издаваемому черепом, когда по нему ударили, стал рассказывать о его прошлом и предсказывать будущее. Тогда Будда, постучав по другому черепу, задал те же самые вопросы. Неверующий отвечал:

– Поистине, что касается этого черепа, принадлежал ли он мужчине или женщине, откуда пришел его владелец и куда он ушел, я не знаю. А что ты об этом думаешь?

– Не спрашивай меня, – отвечал Будда.

Но неверующий настаивал и упрашивал его ответить.

Тогда Будда сказал:

– Поистине это череп одного из моих учеников, который отказался от плотских соблазнов.

Тут неверующий удивился:

– Ничего подобного еще не видел ни один человек! Вот я, кто знает все о жизни и смерти даже ползающих муравьев. Я думал, что ничто не ускользнуло из моего кругозора; однако вот лежит один из твоих учеников, для которого жизнь вовсе не подвиг, и я ошибся. С этого дня я вступлю в вашу секту, моля только об одном – узнать твое учение.

Вот так этот ученый неверующий стал учеником Будды. Если такой, как он, был обращен в веру, то сколько других, обычных людей за эти века поняли, что только с помощью Будды они могут надеяться преодолеть греховные соблазны плоти! Эти соблазны есть желания, которые волнуют наши души: если мы свободны от этих желаний, наши души будут ясными и чистыми; и ничто, кроме учения Будды, не может дать нам такую свободу. Следуя указаниям Будды и избавленные с его помощью от своих желаний, мы можем прожить наши жизни в мире и счастье».

«Наммиё! Наммиё!» – слышалось с торжествующим ликованием.

«В священных книгах мы читаем о пути от греха к спасению. Сейчас это спасение от нас не за тысячу миль, не нужно нам и умирать, чтобы возродиться снова в другом мире, чтобы достичь его. Тот, кто отказывается от своих плотских соблазнов и привязанностей, тотчас же и несомненно становится равным Будде. Когда мы читаем молитву „Наму Мёхо Рэнгэ Кё“, мы молимся, чтобы войти в это состояние мира и счастья. С помощью этого наставления, отличного от наставления Нитирэна, священного основателя этой секты, можем ли мы ожидать достижения этой цели? Если мы все-таки ее достигнем, не будет никакой разницы между нашим состоянием и состоянием Будды и Нитирэна. Имея все это в виду, мы узнали от благочестивого основателя нашей секты, что должны непрерывно и благодарно повторять молитву „Наму Мёхо Рэнгэ Кё“, отвращая свои сердца ото лжи и избирая правду».

Таковы были главные мысли этой проповеди, судя по записям, сделанным моим писарем. В заключение священнослужитель с улыбкой огляделся, словно истины, которые он внушал, были не чем иным, как хорошей шуткой, что было встречено продолжительными и громкими криками всей паствы «Наммиё! Наммиё!». Тогда мирской чиновник снова уселся возле подвешенного барабана; и служба закончилась, как и началась, молитвой, повторяемой хором, во время которой священнослужитель удалился, священную книгу впереди него нес его прислужник.

Хотя порой, как в вышеприведенном случае, проповеди читают как часть службы по особо оговоренным дням месяца, все же чаще всего их читают курсами на протяжении двух недель по две проповеди каждый день. Зачастую проповедниками являются странствующие священники, которые ходят по городам и селениям и проповедуют в главном зале какого-нибудь храма или в гостиной местного священнослужителя.

В Японии напечатано множество книг проповедей, каждая из которых имеет свои достоинства и привлекательна своей необычностью, однако ни одна из виденных мною, на мой вкус, не может сравниться с «Киу-о До-ва», три следующие проповеди составляют первый том которой. Они написаны священнослужителем, принадлежащем к секте Сингаку, открыто признающей сочетание всего прекрасного, что есть в буддизме, конфуцианстве и учении синто. В этой книге проповедей утверждается, что добродетель человеческой души врожденная; и нам нужно лишь следовать голосу совести, данному нам при рождении, чтобы придерживаться верного пути. Тексты взяты из китайских классических книг, точно так же, как наши проповедники берут свои из Библии. Шутки, анекдоты, которые иногда невозможно перевести на наш более изощренный язык, и колкости, обращенные к пастве, оживляют речь, японский проповедник придерживается принципа, что нет необходимости прививать своим слушателям добродетель насильно.

ПРОПОВЕДЬ I (Проповеди из Кио,[106] том 1)

Моси[107] говорит: «Щедрость – сердце человека, добродетельность – путь человека. Как прискорбно свернуть с дороги и сбиться с пути, выбросить сердце и не знать, где его искать!»

Текст взят из первой главы Коси[108] (толкователь учения Моси).

Так вот, то самое качество, которое мы называем щедростью, было предметом комментариев многих учителей, но, поскольку эти комментарии трудны для понимания, они слишком непонятны, чтобы достичь ушей детей и женщин. И я предлагаю рассмотреть именно такую щедрость, пользуясь примерами и пояснениями.

Давным-давно жил-был в Киото великий лекарь по фамилии Имаодзи – я забыл его имя, – он был очень известным человеком. Однажды человек родом с улицы Курамагути рекламировал для продажи лекарство, которое он составил от холеры, и попросил Имаодзи написать для него рекламу. Имаодзи вместо того, чтобы назвать рекламируемое лекарство специфическим средством от холеры, неправильно написал слово «холера», упростив его написание. Когда человек, который его нанял, пришел, чтобы заплатить ему, он спросил, почему тот так поступил, Имаодзи с улыбкой отвечал:

– Так как Курамагути находится на подходе к столице из сельской местности, прохожими будут лишь бедняки крестьяне и лесорубы с холмов. Если бы я написал слово «холера» полностью, они пришли бы в недоумение. Поэтому я написал его упрощенно, это общепринято и понятно всем. Сама истина теряет свою ценность, если люди ее не понимают. Какое имеет значение, как я написал слово «холера»? Ведь эффективность лекарства от этого не пострадала.

Ну, разве это не вызывает восхищения? Точно так же доктрины мудрецов для женщин и детей, которые не в состоянии их понять, просто тарабарщина. Так вот, мои проповеди написаны не для ученых: я обращаюсь к крестьянам и купцам, которые, занятые своим ежедневным трудом, не имеют времени, чтобы учиться, с желанием донести до них учения мудрецов; и, исполняя планы моего учителя, сделаю свои объяснения совсем простыми, приводя наглядные примеры и забавные истории. Таким образом, смешивая вместе доктрины синто, буддизма и учения других школ, мы подойдем к тому, что приближается к истинному закону вещей.

Так вот, вы, безусловно, не должны смеяться, если я время от времени буду вводить развлекательную историю. Легкомыслие не является моей целью: я только хочу изложить суть легко и просто.

Ну, тогда качество, которое мы называем щедростью, фактически является высшей ступенью, и именно об этом совершенстве Моси говорил как о человеческой душе. Человек с такой совершенной душой, служа своим родителям, достигает сыновней благодарности; служа своим хозяевам, достигает преданности; и, если он относится к своей жене, своему господину и своим друзьям одинаково, тогда принцип пяти жизненных отношений будет без труда приведен в гармонию. Что же касается того, чтобы провести в жизнь это совершенство, родители имеют особые родительские обязанности; дети имеют особые обязанности детей; мужья – особые обязанности мужей; жены – особые обязанности жен. Именно когда все эти особые обязанности исполняются безошибочно, достигается истинная щедрость; и это опять же истинная человеческая душа.

Например, возьмем этот веер: любой, кто его видит, знает, что это – веер, и, зная, что это веер, никто не подумает воспользоваться им для того, чтобы в него высморкаться. Особое предназначение веера – для церемониальных визитов, или же его открывают, чтобы получить охлаждающий ветерок: никакой иной цели он не служит. Точно так же эта подставка для чтения не будет служить заменой полке; и опять же ее нельзя использовать вместо подушки. Итак, вы видите, что подставка для чтения также имеет свое особое предназначение. Итак, если вы относитесь к своим родителям как должно относиться к родителям и обращаетесь с ними с сыновней почтительностью, что является особым долгом детей, то истинная щедрость есть истинная человеческая душа. И хотя вы можете подумать, что, когда я так говорю, речь идет о других, а не о вас, поверьте мне, душа каждого из вас по природе наделена щедростью. Я просто беру ваши души, как купец берет свои товары с полок, и указываю на хорошие и плохие качества каждого, но, если вы не будете принимать то, что я говорю, на свой счет, а станете упорно считать, что это касается кого угодно, только не вас, все мои труды будут напрасны.

Послушайте! Те, кто отвечает своим родителям грубостью и заставляет их лить слезы; те, кто приносит горе и неприятности своим хозяевам; те, кто заставляет своих мужей приходить в ярость; те, кто заставляет своих жен печалиться; те, кто ненавидит своих младших братьев, а к старшим своим братьям относится с презрением; те, кто сеет горе по всему миру – что вы делаете? Разве вы не сморкаетесь в веер и не пользуетесь подставками для чтения в качестве подушек? Я не хочу сказать, что здесь находятся подобные люди, и все же таких много – на узких улочках в Индии, к примеру. Будьте добры, обратите внимание на то, что я сказал.

Только вдумайтесь: если человек рожден с плохим характером от природы, это ужасно! К счастью, мы с вами рождены с совершенной душой, которую не променяли бы ни за тысячу, ни за десять тысяч золотых монет. Разве не стоит быть благодарным за это?

Эта совершенная душа называется в моих рассуждениях «подлинной человеческой душой». Верно, щедрость также называется подлинной душой человека, и все-таки существует небольшая разница между этими двумя понятиями. И так как исследование этих различий будет утомительно, вам достаточно считать эту подлинную человеческую душу совершенством, и вы не ошибетесь. Я не имею чести быть лично знакомым с каждым из здесь присутствующих, и все равно я уверен, что ваши души – само совершенство. Доказательством этому будет тот факт, что, если вы скажете то, чего не должны говорить, или сделаете то, чего вам не следовало делать, ваши души каким-то таинственным образом немедленно осознают совершенное зло. Когда человек с совершенной душой поступает недостойно – это происходит потому, что его душа стала извращенной и обращенной к злу. Этот закон остается в силе для всего рода человеческого. Что говорится в древней песне? «Когда во время ночной грозы ветер разбивается вдребезги о ревущий поток водопада, свет луны отражается в каждой из летящих брызг». Хотя луна у нас одна, ее хватает, чтобы отразиться в каждой отдельной маленькой капельке. Удивительны небесные законы! Так же принцип щедрости, который тоже один, но освещает все частички, составляющие род людской. Ну, тогда совершенство человеческой души можно рассчитать до мелочей. Итак, если мы следуем зову нашей совершенной души во всем, что мы предпринимаем, то будем исполнять свои особые обязанности, и сыновняя почтительность и преданность придут к нам самопроизвольно. Видите, доктрины этой философской школы можно быстро усвоить. Если вы однажды основательно поймете это, не будет разницы между вашим поведением и поведением человека, который проучился хоть сто лет. Я прошу вас следовать зову присущей вам души, поставьте ее перед собой в качестве учителя и изучайте ее наставления. К тому же ваша душа – очень удобный учитель: ведь вопроса об оплате за учение тут не стоит, и нет необходимости выходить из дому в летнюю жару или зимний холод, чтобы нанести официальный визит своему учителю, чтобы осведомиться о его здоровье. Какое восхитительное учение, с помощью которого вы можете научиться сыновней почтительности и преданности так легко! И все-таки в умах людей возникают подозрения насчет тех вещей, что приобретены слишком дешево. Но здесь вы можете купить хорошую вещь задешево и избавить себя от досады по поводу уплаченной непомерной цены за это. Я повторяю, следуйте зову своего сердца со всей своей энергией. В «Джун Юн» («Книга о середине»), второй книге Конфуция, утверждается, вне всякого сомнения, что зов природы является истинным путем, которому нужно следовать. Значит, вы можете приступать к работе в этом направлении со спокойной душой.

Тогда добродетель – это путь истины, и она состоит в избегании всего недостойного. Если человек избегает недостойного, нет необходимости указывать, как нежно он будет любим всеми своими близкими. Отсюда то, что древние определили как добродетель, то есть то, что должно быть, – то, что подходит данному случаю. Если человек – вассал, то хорошо, если он будет служить своему господину со всем старанием. Если женщина замужем, хорошо, если она будет относиться к родителям своего мужа с дочерней почтительностью, а к мужу своему – с почтительностью. Для всех остальных – все, что хорошо, – это добродетель и истинный путь человека.

Долг человека древние мудрецы сравнивали с прямой дорогой. Если вы хотите попасть в Эдо или Нагасаки, если вы хотите выйти из дому через парадный вход или через черный, если вы желаете попасть в следующую комнату или в одну из кладовых, существует прямой путь к каждому из этих мест. Если вы идете неверным путем, карабкаетесь на крыши домов и пробираетесь через придорожные канавы, взбираетесь на горы и минуете пустынные места, вы собьетесь с дороги. Точно так же, если человек совершает дурные поступки, он сбивается с прямого пути. Сыновняя почтительность детей, целомудренность жен, правда среди друзей – зачем перечислять все то, что очевидно? – все это и есть верный путь добра. Но печалить родителей, гневить мужа, ненавидеть и вызывать ненависть у других – все это зло, все это неверный путь. Следовать ему – все равно что переходить вброд реки, бежать по колючкам, прыгать в придорожные канавы и навлекать множество бедствий. Ведь верно, что, если мы не слишком внимательны, мы не сможем следовать по верному пути. К счастью, мы слышали старинное предание о словах ученого Накадзавы Дони. Я поведаю вам обо всем этом в свое время.

Случилось так, что однажды ученый муж Накадзава отправился читать проповеди в Икэду в провинции Сэццу и временно поселился в богатом семействе, но из низкого сословия. Хозяин дома, которому были особенно по душе проповеди, радушно принимал проповедника и позвал свою дочь, девушку лет четырнадцати—пятнадцати, чтобы она прислуживала ему за обедом. Эта юная дама была не только очень хороша собой, но и обладала очаровательными манерами. Она овладела искусством икебаны, знала чайную церемонию, умела играть на биве и ублажала ученого человека пением. Проповедник поблагодарил ее родителей за все и сказал:

– Действительно, должно быть, очень непросто дать столь разнообразное образование юной особе и так хорошо воспитать?

Родители, расчувствовавшись, отвечали:

– Да, когда она выйдет замуж, вряд ли посрамит семью своего мужа. Кроме всех навыков, которые продемонстрировала сейчас, она умеет плести цветочные гирлянды для факелов, и мы отдали ее учиться рисованию.

И так как они стали проявлять некоторое тщеславие, проповедник сказал:

– Уверен, это выходит за рамки обычного. Конечно, она знает, как растирать плечи и поясницу, и овладела искусством массажа?

Хозяин дома рассердился на это и отвечал:

– Возможно, я очень беден, но не настолько низко пал, чтобы позволить своей дочери обучаться массажу.

Ученый, улыбаясь, ответил:

– Думаю, вы не правы, когда так сердитесь. Не важно, бедна семья или богата. Когда женщина исполняет свои обязанности в доме мужа, она должна относиться к его родителям как к своим собственным. Если ее почтенный свекор или свекровь заболеют, ее умение плести цветочные гирлянды и рисовать картины, а также знание чайной церемонии окажутся бесполезными в комнате больного. Делать массаж родителям своего мужа и ухаживать за ними с любовью, не нанимая ни массажиста, ни служанку, – вот истинный путь, которому должна следовать жена сына. Вы хотите сказать, что ваша дочь еще не научилась массажу – искусству, которое весьма важно для ее будущего верного пути жены? Вот о чем я хотел сейчас у вас спросить. Столь полезное учение очень важно.

При этих словах хозяин дома был посрамлен и, краснея, рассыпался в извинениях, как я слышал. Конечно, бива и сямисэн сами по себе вещи очень даже неплохие, но уделять внимание уходу за своими родителями – вот верный путь для детей. Примите этот рассказ к сердцу и внимательно взвесьте, где тут верный путь. Люди, которые живут неподалеку от мест развлечений и удовольствий, становятся в конце концов такими сильными поклонниками удовольствий, что обучают своих дочерей лишь игре на бива и сямисэне и обучают их манерам и поведению поющих девушек, но почти совсем ничему не обучают в том, что касается их дочернего долга. И тогда они очень часто обманывают бдительность своих родителей и сбегают из дома. И виной тому вовсе не сами девушки, виной тому – воспитание и образование, которое те получили от своих родителей. Я не хочу сказать, что сямисэн и бива, песни и пьесы – вещи бесполезные. Если вы вдумаетесь, то увидите, что все наши песни призывают к добродетели и порицают порок. В песне под названием «Четыре рукава», например, есть такие слова: «Если бы знать заранее, какие несчастья повлекут за собой любования цветами с юными барышнями по ночам, тогда охочих до этого было бы гораздо меньше». Пожалуйста, обратите внимание на эту поэтическую строку. Ее значение состоит в следующем: когда молодой человек и молодая девушка заводят интрижку без согласия своих родителей, они думают, что все будет восхитительно, и оказываются обманутыми. Если бы они знали, как печален и жесток этот мир, они не совершали бы подобных поступков. Эта цитата из песни раскаяния. К сожалению, подобное слишком часто случается в этом мире.

Когда мужчина берет женщину в жены, он думает о том, как будет счастлив, и о том, как приятно будет самостоятельно вести дом, но еще до того, как дно семейного котелка почернеет от сажи, он уподобится человеку, который учится плавать в поле. Все его представления будут поставлены с ног на голову, и вопреки своим ожиданиям он обнаружит, что удовольствие от ведения своего домашнего хозяйства – это заблуждение. Давайте посмотрим на женщин. Вот одна из таких. Погруженная в свои домашние заботы, она не обращает внимания ни на свою прическу, ни на свой внешний вид. С неприбранной головой, с повязанным вокруг талии фартуком вместо пояса, с младенцем у груди, она несет какой-то жалкий соевый соус, купить который выходила. Что это за существо? Все это происходит оттого, что, не прислушиваясь к родительским предостережениям и не дожидаясь подходящего времени, она очертя голову бросается в домашнее хозяйство. И кто в этом виноват? Страсть, которая не дает передышки, чтобы подумать. Пятилетнему или шестилетнему ребенку никогда в голову не взбредет учиться игре на биве ради собственного удовольствия. Но что в десять миллионов раз хуже, так это то, когда родители, заставляя свою маленькую девочку обнимать огромный сямисэн, слушают с удовольствием, как бедняжка играет на инструменте достаточно большом, чтобы она могла на него залезть, и попискивает песенки своим пронзительным дискантом! Сейчас я должен попросить вас слушать меня внимательно. Если вы растеряетесь и не будете все время настороже, ваши дети, воспитанные на игре на биве и сямисэне, бросят своих родителей и тайно сбегут из дома. Будьте уверены: из того, что безнравственно и распутно, выйдет что-нибудь чудовищное. Поэт, написавший песню «Четыре рукава», счел, что истинным путем учения будет передать предупреждение о пороке. Но театр, и пьесы, и модные песенки, если мораль, какую они передают, не достигает цели, являются очень большой ошибкой. Хотя вы можете подумать, что это очень правильно и пристойно, чтобы юная барышня не будет заниматься ничем, кроме бивы и сямисэна, до свадьбы, я скажу вам, что это не так. Ведь если она не понимает морали своих песен и музыки, существует опасность, что она влюбится в какого-нибудь мужчину и сбежит из дома. Пока мы рассуждаем об этом вопросе, у меня есть для вас одна забавная история – вот она.

Давным-давно одна лягушка, которая жила в Киото, томилась желанием повидать Осаку. Наконец однажды весной она решилась и отправилась в Осаку, чтобы посмотреть все знаменитые осакские достопримечательности. Прыжками и передвигаясь на четвереньках, она достигла храма напротив Ниси-но Ока, оттуда по западной дороге добралась до Ямадзаки и начала подниматься на гору, называющуюся Тэнодзан. Случилось так, что некая лягушка из Осаки решила повидать Киото и тоже совершила восхождение на Тэнодзан. И на вершине обе лягушки встретились, познакомились и поделились друг с другом и начали жаловаться на все неприятности, через которые им пришлось пройти, а ведь они миновали всего лишь половину пути. И если они пойдут в Осаку и Киото, их лапки и поясница определенно не выдержат пути. Но есть знаменитая гора Тэнодзан, с вершины которой можно увидеть и Киото и Осаку целиком. Если они встанут на цыпочки, распрямят свои спины и посмотрят на пейзаж, то избавят себя от боли в лапках. Придя к такому заключению, обе лягушки встали на цыпочки и огляделись.

Тогда лягушка из Киото сказала:

– Воистину, глядя на этот знаменитый город Осака, о котором столько слышала, я думаю, он, по-видимому, не слишком-то отличается от Киото. Вместо того чтобы прибавлять себе лишних забот и продолжать путь, я тотчас же возвращаюсь домой.

Лягушка из Осаки, моргая глазами, сказала с презрительной улыбкой:

– Ну, я наслышана об этом Киото. Будто этот город красив, как цветок, но он как две капли похож на Осаку. Лучше пойдем по домам.

Итак, обе лягушки, вежливо поклонившись друг другу, поскакали по своим домам с важным видом.

Теперь, хотя это и очень смешная притча, вы не сразу поймете, в чем ее соль. Лягушки думали, что смотрят прямо перед собой, но, когда они распрямились и встали на цыпочки, глаза оказались у них на затылке, и каждая смотрела на свое родное место, в то время как они думали, что смотрят туда, куда желали попасть. Лягушки таращили глаза изо всех сил, это верно, но ведь они не позаботились о том, чтобы объект, на который они смотрели, был бы нужным им объектом, и поэтому-то и совершили ошибку. Пожалуйста, слушайте внимательно. Некий поэт сказал: «Как удивительны лягушки! Хотя они униженно ползают на четвереньках, их глаза всегда честолюбиво обращены к небесам».

Восхитительное стихотворение! Люди, хотя и говорят: «Да, да, ваше желание будет исполнено – конечно, конечно, вы совершенно правы», похожи на лягушек, у которых глаза на затылке и смотрят вверх. Тщеславные глупцы! Надоеды, готовые заняться любой работой, пусть даже непосильной для них! Это именно то, о чем говорится в тексте: «Выбросить сердце и не знать, где его искать!» Хотя эти люди и претендуют на то, что все им по плечу, когда доходит до дела, будучи предоставлены самим себе, не способны справиться с задачей. А если вы им об этом говорите, они отвечают: «Физическим трудом мы зарабатываем свои деньги и сами обеспечиваем себе пропитание. Мы никому ничем не обязаны. Если бы мы не полагались только на себя, как могли бы мы жить в этом мире?»

Есть много людей, которые пользуются этими словами – я сам и мой собственный — легкомысленно и наобум. Как ошибочна эта уверенность в себе, которой они похваляются! Если бы не было системы правления старшими по положению, а царила бы анархия, эти люди, которые превозносят себя и собственные силы, не продержались бы и дня. В древние времена, когда шла война в Ити-но Тани, Минамото-но Ёсицунэ[109] отошел от горы Микуса в провинции Тамба и атаковал Сэтцу. Застигнутый ночью в горах, он не знал, какой дорогой нужно идти, поэтому послал за своим вассалом Бэнкэем из храма Мусаси и велел ему зажечь большие факелы, о чем они договорились заранее. Бэнкэй получил его приказ и передал его войску, воины немедленно рассыпались по всей долине и стали поджигать дома местных жителей, так что они все до одного вспыхнули, и благодаря свету этого пожара Минамото-но Ёсицунэ с войском добрался до Ити-но Тани, как говорят.

Если вы основательно поразмыслите, то поймете намек. Те, кто хвастают своим складом, своим домом, своим хозяйством, своей дочерью, своей женой, распространяясь об этом «своем», словно надоеды, если в мире разразятся волнения или война, из-за своего тщетного хвастовства будут беспомощны, как черепахи. Пусть они будут благодарны, что сейчас повсюду установился мир и спокойствие. Гуманное правительство распространяет свое влияние до каждой границы: чиновники каждого ведомства стоят на страже день и ночь. Когда человек спит под своей крышей ночью, как он может сказать, что это только благодаря себе самому он вытягивает свои конечности во сне? Вы занимаетесь своими домашними делами и проверяете, закрыты ли ставни, крепко ли заперта парадная дверь, и, предприняв всевозможные меры предосторожности, укладываетесь отдыхать со спокойной душой. Но что такое предосторожности, в конце концов?! Доска, толщиной в четыре десятых дюйма, соструганная спереди и сзади до толщины в две десятых дюйма. Право, прекрасная мера предосторожности! Мера предосторожности, которую можно сдуть одним только дыханием. Вы полагаете, что это сможет отпугнуть вора и предотвратить его вторжение в ваш дом? Все зависит от обстоятельств. Есть люди, которые щедростью и добродетелью правителей живут в замечательном мире и все равно, забывая таинственное провидение, которое следит за ними, продолжают воспевать похвалы самому себе. Себялюбивые эгоисты!

«Моя собственность стоит пять тысяч унций серебра. Я могу ничего не делать, есть, спать и получать удовольствие на протяжении пяти или семи сотен лет, если, конечно, проживу столько. У меня имеются пять складов и двадцать пять домов. Я владею расписками других людей на пятнадцать сотен унций серебра».

И вот он танцует бурный танец[110] радости и не опасается, что ему будет грозить бедность ближайшие пятьдесят—сто лет. Думает как лягушки с глазами на затылках! Безрассудные мысли! Вот уж надежный оплот обороны! Как мало от этого зависит! И когда такие люди спокойно спят, разве они могут знать наперед, не превратятся ли они в те самые большие факелы, о которых мы сейчас говорили, или что не разразится ужасное землетрясение? Таковы случайности этого переменного мира. Относительно того, сколь опасна слишком большая уверенность в себе, у меня есть небольшая притча, и я расскажу ее вам. Будьте добры очнуться от дремоты и внимательно слушайте.

Жил-был один сильный моллюск по имени Садзаэ, который умел крепко-накрепко захлопывать свою раковину. И вот это существо, слыша, что приближается опасность, захлопывает свою раковину изнутри с громким хлопком и думает, что находится в полной безопасности. Однажды рыба Тай и еще одна рыба, завидуя этому, сказали:

– Какой у вас крепкий замок, господин Садзаэ! Когда вы захлопываете свою раковину изнутри, никто не может даже пальцем на вас показать. Основательную фигуру вы собой представляете, господин.

Услышав эти слова, Садзаэ, поглаживая бороду, отвечал:

– Ну, господа, как мило с вашей стороны, что вы так говорите. Что касается безопасности, то тут похвастаться нечем, однако должен признать, что, когда я вот так захлопываюсь, мне волноваться больше не о чем.

И пока он говорил так с гордостью, имитировавшей смирение, послышался громкий всплеск, и моллюск, захлопнув как можно скорее свою раковину, затаился внутри и стал размышлять, что означает этот звук. «Может, это рыбацкая сеть? Может, рыболовный крючок? Как утомительно всегда проявлять столь высокую бдительность! Неужели рыбу Тай и другую рыбу поймали?» – размышлял он, чувствуя беспокойство о них, однако понимая при этом, что он-то, во всяком случае, находится в безопасности. Время шло, и, решив, что опасность миновала, моллюск тихонечко приоткрыл свою раковину, высунул голову и осмотрелся. Увы и ах! Он оказался в рыбной лавке с ценником «16 монет» на спине.

Ну разве это не смешная история? Вот так, одним махом, все твое имущество, которым ты похвалялся – дома и склады, ум и талант, и должность, и власть, – все пропало. Бедный моллюск! Я думаю, можно найти некоторых людей, подобных ему, где-нибудь в Китае и Индии. Как мало мы можем полагаться только на себя! Есть одно нравоучительное стихотворение, в котором говорится: «Легче подняться на заоблачные небеса без лестницы, чем целиком и полностью полагаться на себя». Под этим подразумевается следующее: «Если человек выбросил свое сердце, он не знает, где его искать». Дважды подумайте надо всем, что вы делаете. Заботиться о том, что касается только лично вас, и не видеть проблем других людей – все равно что выбросить свое сердце. Выбросить свое сердце – не значит, что ваше сердце и в самом деле оставило ваше тело. Это значит, что вы в разладе со своей совестью. И вы не должны думать, что все мною сказанное об уверенности в себе относится только к состоятельным и богатым. Полагаться на свои таланты, полагаться на оказанные вами услуги, полагаться на собственную сообразительность, на собственные суждения, свою силу, свою должность и чувствовать уверенность в обладании всем этим – значит относить себя к той же категории, что и моллюск в этой притче. Во всем проверяйте свою совесть: проверка вашего сердца важнее всего.

(Проповедник покидает свое место.)

ПРОПОВЕДЬ II (Проповеди из Кио, том 1)

«Если человек потерял домашнюю птицу или собаку, он знает, как их вернуть. Если же он потерял свою душу, он не знает, как вернуть ее. Истинный путь учения не имеет никакой другой цели, как научить нас, как вернуть потерянные души». Эта притча была рассказана нам Моси. Если собака, или курица, или любимый кот не приходят домой в обычное время, их хозяин поднимает большой шум по этому поводу и бросается на их поиски. И думает, что кота, возможно, убила какая-нибудь собака или змея или кто-то мог его украсть, и обыскивает три дома напротив и два соседних дома, словно разыскивает заблудившегося ребенка, спрашивая: «Прошу, господин, скажите, не у вас ли мой кот черепахового окраса? Нет ли здесь моей ручной курицы?» Вот до чего доходит человек в таких обстоятельствах. Это дело крайней важности.

И все-таки потерять собаку или ручную курицу, в конце концов, не слишком уж ужасная утрата. А ведь душа, которая зовется хозяином тела, есть хозяин всего нашего организма. Если люди расстаются со своей душой ради других вещей, тогда они становятся глухими к замечаниям своих родителей, а указания вышестоящих для них все равно что ветер в небе. Учение для них равносильно тому, что лить воду на голову лягушке. Они моргают глазами и говорят: «Да, да!», но их сердца не здесь. Они смотрят, но не видят, они слушают, но не слышат. Они слепы и глухи. Рожденные здоровыми, собственными деяниями они помещают себя в братство инвалидов. Таковы те, кто потерял свои души. Они даже не думают о том, чтобы расспрашивать или разыскивать свои потерянные души. «В этом виноваты мои родители, мой муж, мой старший брат. Это Хатибэй – негодяй. Это Мацу – скверная женщина». Они довольствуются тем, что отыскивают недостатки других и не проверяют свою совесть, не ищут свои души. Разве это не жестокое положение вещей? Они организовывают погоню из-за потерявшегося пса или ручной курицы, но не предпринимают никаких серьезных попыток найти собственную душу. Какие заблуждающиеся люди! По этой причине мудрецы, скорбя над таким положением вещей, учили нас тому, что такое истинный путь человека, а усвоение этого учения и называется обучением. Главная цель обучения – это проверка и обретение своих душ. По этому поводу в текстах говорится: «Истинный путь учения не имеет иной цели, как учить нас, как вернуть потерянные души». Это исчерпывающее толкование назначения учения. Это учение не имеет другой цели, мы имеем это любезное поручительство и гарантию от мудреца. Что же касается простого изучения древностей и анналов Китая и Японии, а также литературных исследований, то их нельзя назвать учением, которое прежде всего есть работа души. Все комментарии и все книги всех учителей в мире есть лишь многочисленные руководства, предназначенные для того, чтобы обнаружить местонахождение наших собственных душ. Этот поиск наших собственных душ есть то, что я называю сейчас проверкой нашей совести. Пренебрегать проверкой совести – ужасная вещь, конец которой невозможно предвидеть. В свою очередь, практиковать ее – превосходно, ведь посредством этого мы можем сразу же обрести сыновнюю почтительность к родителям и преданность нашим хозяевам. Добродетель и порок – вот цели, к которым ведет нас проверка и отсутствие проверки нашей совести. Как было верно сказано, благо деяние и злой умысел – вот два пути, которым следует человек. По этому вопросу у меня есть ужасная, но все-таки восхитительная история, которую я хочу поведать вам. Хотя осмелюсь заметить, что вы уже погрузились в дремоту, но я должен попросить вас выслушать меня.

В одной провинции жил-был некий зажиточный крестьянин, чей брак принес ему единственного сына, которого он баловал сверх всякой меры, как корова облизывает своего теленка. Итак, постепенно ребенок стал очень озорным: он таскал лошадей за хвосты, тыкал дымящуюся палку в нос быкам, по пустякам задирал соседских ребятишек и доводил их до слез. Из капризного ребенка он вырос в мужчину, невыносимо непочтительного к своим родителям. Гордясь небольшим превосходством своей силы, он стал пьяницей и игроком и научился бороться на ярмарках. Он ссорился и дрался по пустякам, проводил все свое время в пьянстве и разгульной жизни. Если его родители возражали ему, он обычно повышал на них голос и обижал их, пользуясь ругательными словами:

– Как мило с вашей стороны обвинять меня в беспутности и непокорности. Но, спрашивается, кто просил вас выпускать меня в этот мир? Вы родили меня, и я должен говорить вам спасибо за невзгоды этого мира? Итак, если вы ненавидите беспутных людей, вам лучше вернуть меня назад туда, откуда я появился, и тогда со мной будет все в порядке.

Вот такого сорта оскорбительные ответы он имел обыкновение давать своим родителям, которые, не зная, что им делать, старели на глазах. И так как он, постепенно становясь все большим и большим задирой, делая родителей несчастными, все равно оставался их любимчиком, и они не могли найти у себя в душе сил выгнать его из дома и лишить наследства. Поэтому позволяли ему следовать своим эгоистическим путем, а он вел себя все хуже и хуже: ввязывался в драку, сбивал людей с ног, ломал им руки и попадал еще в бо́льшие неприятности. Нет необходимости говорить о родительских чувствах. Даже его родственники и друзья чувствовали, будто им в грудь забивают гвозди. Он был основательно испорченным человеком.

Ни один человек, появившийся из чрева своей матери, не был столь злобным, как он, но те, кто упорствует в себялюбии, теряют свои чувства и постепенно достигают такой степени гнусности. Это ужасно, когда человек теряет свою душу!

Итак, родные и друзья этого человека правильно подталкивали его родителей отречься от него, но он был единственным ребенком, и поэтому его родители, хотя и говорили: «Сегодня мы действительно лишим его наследства» или «Завтра мы действительно разорвем с ним всякие отношения», не шли дальше пустых обещаний. Сменялись месяцы и годы, пока шалопай не достиг двадцатишестилетнего возраста, нагромождая одну злую выходку на другую. И кто мог сказать, сколько бед он навлек на свою семью, которая все время боялась услышать о какой-нибудь новой гнусности? В конце концов собрали семейный совет и сказали его родителям, что дела зашли слишком далеко и, если они не отрекутся от своего сына, остальные члены семейства будут вынуждены разорвать с ними всякую связь. Если ему будет дозволено продолжать свою пагубную линию поведения, все селение, не говоря уже о родственниках, будет опозорено. Поэтому либо родители, к которым, однако, никто не чувствует недоброжелательности, должны будут отказаться от общения с остальными членами семейства, либо они должны лишить своего сына наследства. На что их просили дать ясный ответ. Родители, сочтя, что отделяться от своих родственников даже ради собственного сына будет неуважением по отношению к их предкам, решили пригласить родственников, чтобы всем вместе написать правительству петицию на разрешение лишить своего сына наследства. Под этой петицией должны подписаться все члены семьи и родственники, то есть приложить свои ханко – печати с именами, которые используются вместо подписи, чего требовала форма петиции. Поэтому они попросили всех прийти вечером и принести с собой свои печати – ханко. Таков был их ответ.

Есть одна старинная пословица, в которой говорится: «Старая корова облизывает своего теленка, а тигрица носит своего тигренка в зубах». Если инстинкт животных и птиц толкает их к любви своего потомства, то насколько больнее для человека быть вынужденным отречься от собственного сына! Все эти неприятности оказались следствием того, что юноша потерял свою душу. Если бы он прислушался к своей совести, не поднялось бы бури, а все было бы спокойно. Но так как он отказался прислушаться к своей совести, то его родители во многом против своей воли были вынуждены применить к нему наказание лишением наследства, которое он сам на себя навлек. Поистине печально! В стихах преподобного Токухона[111] есть следующая строка: «Поскольку Будда таким образом проникает в наши сердца, пусть люди, которые осмеливаются игнорировать его, опасаются за свою жизнь». В этом заключается намек на великое милосердие и любовь богов. Боги желают заставить людей сверяться со своей совестью и днем и ночью помогают людям распознавать, что есть зло. Но хотя они указывают нам на наши желания и удовольствия, а также вожделения и страсти как на то, чего следует избегать, люди поворачиваются спиной к своей совести. Любовь богов подобна родительской любви к своим детям, а люди относятся к богам как непочтительные дети к своим родителям. «Пусть люди, которые осмеливаются игнорировать его, опасаются за свою жизнь». Я прошу всех, кто слышит меня, сверяйтесь со своей совестью, и вы будете спасены.

Но вернемся к истории про непутевого сына. Случилось так, что в день, когда он играл в карты в соседнем селении, пришел один его приятель из родной деревни и рассказал ему, что все его родные собрались, чтобы лишить его наследства. А поскольку он был неплохим парнем, то сказал, что считает ужасным, когда от тебя отрекаются. Не дослушав его, наш непутевый сын завопил во весь голос:

– Ты хочешь сказать, что все мои родственнички держат семейный совет сегодня вечером, чтобы лишить меня наследства? Какая славная шутка! Уверен, я не желаю все время видеть зареванные лица матери и отца. Когда я о них думаю, меня просто тошнит! Это невыносимо! Я сам могу о себе позаботиться. И если я предпочту отправиться в Китай или жить в Индии, кто, интересно, может меня остановить? И это для меня превыше всего остального. Я пойду туда, где они все собрались, и спрошу, почему это они хотят лишить меня наследства. Я просто ворвусь туда, как это делал актер Дандзюро,[112] и напугаю их так, что они откупятся от меня, дав пятьдесят или семьдесят серебряных монет. Положу денежки в свой кошелек и отправлюсь в Киото или Осаку, где куплю себе чайный дом. И буду наслаждаться жизнью сколько душа пожелает! Надеюсь, это будет для меня судьбоносная ночь, поэтому стоит выпить чарку вина за мое предстоящее счастье.

И вот, с многочисленными молодыми повесами, под стать ему, он принялся пить вино чайными чашками,[113] поэтому еще до наступления сумерек все они напились, как свиньи. И тогда, под воздействием винных паров, собираясь отправиться к дому своего отца, он сказал:

– Ну, попытаю счастья, – и заткнул свой длинный кинжал за пояс оби.

Непутевый сын добрался до своего родного селения как раз до наступления ночи, намереваясь ворваться туда, где, как он воображал, собрались на совет все его родственники, выворачивая наизнанку свои карманы, полные мудрости, потрясая своими ограниченными запасами разума. И он сообразил, что если ворвется и станет им угрожать, то наверняка выудит из них сотню серебряных монет. Он уже готов был войти в дом, как ему в голову пришла мысль: «Если я покажусь в комнате, где собрались мои родственники, они все опустят глаза к полу и будут молчать. Поэтому, если я войду и стану орать и бесноваться, это будет совсем неподобающе. Но если они станут бранить меня, тогда я буду вправе наброситься на них и перепугаю всех. Самый лучший план – это выйти из бамбуковой рощицы, что находится позади дома, и подобраться к веранде, тогда я смогу подслушать, о чем эти типы советуются. Они определенно будут перебирать всяческие скандальные случаи с моим участием. Тогда не будет ничего неподобающего в том, если я распахну ставни и раздвину фусума с громоподобным звуком. Вот тут-то и повеселимся!»

И, размышляя таким образом, он снял свои сандалии сэтта, с подбитыми железом каблуками, засунул их за оби и, подоткнув кимоно под оби, вышел из бамбуковой рощицы позади дома и, перемахнув через садовую калитку, обошел веранду энгава и принялся заглядывать в дом. Вглядываясь в щель в ставнях, он сумел разглядеть своих родственников, которые собрались на совет и разговаривали шепотом. Вся семья уселась кружком, и все как один прикладывали свои ханко к петиции о лишении наследства. В конце концов документ, перейдя из рук в руки, обошел круг и вернулся туда, где сидели родители. Их сын, увидев это, сказал:

– Ну, пан или пропал! Когда мои родители поставят свои подписи на бумаге – это будет сигнал для меня распахивать двери и броситься к ним в самую середину комнаты.

Итак, изготовившись к хорошему прыжку, он затаил дыхание и стал наблюдать дальше.

Что за ужасные превращения могут происходить с человеческим сердцем! Моси говорил, что человек по природе своей хороший, но хотя и сотой части ошибки нельзя найти в том, что он сказал, когда зло обретенное становится второй натурой, люди достигают этой пугающей степени греховности. Когда люди доходят до такой критической точки, сами Коси и Моси могут проповедовать им хоть тысячу дней, а они так и не соберутся с силами, чтобы измениться. Такие закоренелые грешники заслуживают быть поджаренными в железных котлах в самом нижнем круге ада. Итак, я собираюсь поведать вам, как случилось, что бездельник сын перевернул страницу своей жизни и стал почтительным, а в конечном итоге попал в рай. Один поэт сказал: «Хотя сердца родителей не окружены непроглядной тьмой, как часто они сбиваются с верного пути из любви к своим детям!»

Когда петиция о лишении наследства обошла круг и оказалась в том месте, где сидели оба родителя, мать разрыдалась во весь голос, а отец, сжав свои беззубые десны, чтобы скрыть чувства, остался сидеть с поникшей головой и приказал хриплым голосом:

– Жена, подай мне ханко!

Но та ничего не ответила, а со слезами на глазах вынула кожаный мешочек, в котором лежала печать, из ящика буфета и положила его перед своим мужем. Все это время непутевый сын затаив дыхание вглядывался в щель ставен. Старик тем временем медленно развязал тесемки мешочка, вынул ханко и опустил печать в краску. Когда он был уже готов поставить печать на документ, его жена схватила его за руку и попросила:

– О, прошу тебя, погоди немного!

Отец отвечал:

– Теперь, когда все наши родственники смотрят на тебя, ты не должна показывать свою слабость.

Но она не послушалась, а продолжала:

– Прошу, выслушайте, что я скажу. Это верно, если мы отдадим свой дом нашему сыну, не пройдет и трех лет, как трава будет расти на его месте, так как он будет разорен. И все-таки, если мы лишим наследства свое дитя – своего единственного сына, который у нас есть, пусть хоть на земле или на небе. Нам придется усыновить другого мальчика на его место. Хотя, если усыновленный окажется честным и послушным и унаследует нашу собственность, все будет хорошо. И все-таки какова вероятность, что все будет именно так? Если усыновленный сын окажется расточительным и опустошит наш дом, какими несчастными родителями мы будем! А кто может поручиться, что этого с нами не случится? Если нам суждено разориться из-за столь же безнравственного приемного сына, я скорее потеряю свой кров из-за своего собственного сына и, уйдя из своего старого родного селения нищей, стану бродить и искать нашего пропащего мальчика. Таково мое горячее желание. За пятьдесят лет, что мы прожили вместе, это единственное одолжение, о котором я тебя попрошу. Умоляю, выслушай мою мольбу и положи конец этой процедуре лишения наследства. Даже если я стану нищенкой по вине своего сына, я не могу чувствовать к нему никакой обиды.

Так говорила она, громко всхлипывая. Родственники, услышав это, переглядывались и ждали, как поступит отец, а тот (кто знает, какие мысли тогда были у него в голове?) положил ханко в кожаный мешочек, быстро затянул тесемки и подтолкнул петицию назад к родственникам.

– Конечно, – сказал он, – я потерял свое лицо, и я опозорен перед своей семьей. Однако думаю, что все, сказанное хозяйкой, правильно, и отныне я отказываюсь от мысли лишить своего сына наследства. Конечно, вы все увидите слабость воли в том, что я говорю, и посмеетесь надо мной как причиной недостойного поведения моего сына. Но смейтесь – это меня не обидит. Конечно, если я не лишу своего сына наследства, мой дом будет разорен, не пройдет и трех лет. Пустить на ветер дом, в котором жили поколение за поколением моих предков, – это грех по отношению к этим предкам. Я прекрасно это знаю. Более того, если я не лишу своего сына наследства, вы все, господа, станете избегать меня. Я знаю, что отрезаю себя от своих родственников. Конечно, вы думаете, что, когда уйду из родной деревни, я буду надоедать вам, прося ваших благодеяний, и поэтому хотите разорвать со мной всякие отношения. Прошу, не смущайтесь, я больше не забочусь о своих мирских обязанностях, о непочтительности к своим предкам или об отдалении от своих родных. Наш сын – это единственная наша отрада, и мы намерены следовать за ним, бродя по миру, как нищие. Таково наше желание. Мы не побеспокоим вас просьбами о милостыне и милосердии. Однако мы можем умереть, – у нас ведь только одна жизнь. Из-за нашего дорогого сына мы ляжем и умрем у обочины дороги. Там наши тела станут навозом для деревьев, растущих по обе стороны дороги. И все это мы будем переносить радостно и не пророним ни одной жалобы. Поэтому поспешите и возвращайтесь домой. С завтрашнего дня мы с вами больше не разговариваем, и все, что вы можете сказать насчет моего сына, мне безразлично.

И по примеру своей жены он разрыдался в голос, проливая потоки слез. Что же касается ее, то, когда она услышала, что ее сына не лишат наследства, слезы горя сменились у нее слезами радости. Остальные представители семейства оставались в немом изумлении при столь неслыханном поступке и могли лишь таращить глаза на двух стариков.

Видите, какими ослепленными своей любовью к детям должны быть родители, чтобы проявить к ним милосердие. Как кошка несет своего котенка в зубах, чтобы уберечь его от солнца в одно время, и выносит его под солнечные лучи в другое, так и родители поступают со своими детьми, скрывая их плохие качества и выпячивая хорошие. Они не обращают внимания ни на обиды других, ни на свой долг перед предками, ни на убогое будущее, которое их ожидает. Одурманенных слепой любовью к своим детям родителей стоит пожалеть за их способность к состраданию. И это удел не только двух стариков из моей притчи. Сердца всех родителей одинаковы. В одном из стихотворений покойного ученого Исиды написано: «Когда я оглядываюсь и вижу родительские сердца, ослепленные любовью к своим детям, я думаю, что мои собственные отец и мать должны быть на них похожи». Вот уж верно сказано!

Но вернемся к нашему рассказу. Ореол великой родительской доброты и сострадания проник в самую душу расточительного сына. Ну разве не восхитительно?! Когда он услышал слова отца, хоть и был ужасным и коварным негодяем, почувствовал, что все его тело словно сжалось в тисках, и так или иначе, хотя слезы стояли у него в горле, не мог из-за стыда зарыдать во весь голос. Кусая рукава кимоно, он бросился на землю и лил слезы в полном молчании. Непутевый сын в своей благодарности к родителям не мог ни стоять, ни сидеть. Как видите, истинное сердце человека по природе своей ярких достоинств, но из-за эгоистического потворства пагубным наклонностям эта яркость нашей природной добродетели не видна.

Но продолжим: мот до глубины души проникся великим милосердием, проявленным его родителями, и яркость его от природы доброго сердца снова была возвращена ему. Пробился солнечный луч, и что сталось с тучами своеволия и себялюбия? Все эти тучи рассеялись, и из глубины его души возникло желание поблагодарить своих родителей за их доброту. Нам всем известна история о рубщике камыша, который увидел луну, восходящую между деревьев на болотистых холмах, такую яркую, что подумал, что ее, должно быть, начистили до блеска хвощом, который рос на том самом месте. Когда человек, который был особенно греховен, раскаивается и возвращает себе свою изначальную душу, он становится более совершенным, и свет, исходящий от него, равносилен яркости встающей луны. Как это восхитительно! Итак, сын тотчас же хотел войти в комнату и попросить у родителей прощения, но про себя подумал: «Погоди-ка, если я неожиданно ввалюсь в комнату, все родственники перепугаются и не будут знать, как поступить, а это будет неприятно моим родителям. Я сделаю невинное лицо, будто бы не знаю, что происходит, войду через парадную дверь и попрошу родственников вступиться за меня перед моими родителями».

Крадучись, он вышел из-за дома и обошел его, направляясь к парадному входу. Добравшись туда, он намеренно стал производить громкий шум подбитыми железом каблуками сэтта, громко покашлял, чтобы прочистить горло, и вошел в комнату. Все родственники всполошились, а его родители, когда увидели лицо своего непутевого сына, залились слезами. Что же касается сына, то он не сказал ни слова, а склонив голову, проливал слезы. Через некоторое время он обратился к родственникам:

– Хотя мне часто грозили лишением наследства, и хотя в те дни я легкомысленно к этому относился, но сегодня вечером, когда услышал, что собрался семейный совет, я почувствовал, что сердце мое почему-то охвачено беспокойством и печалью. Однако до настоящего момента я, возможно, погряз в дурных поступках, но, так как теперь определенно изменю манеру своего поведения, прошу вас отложить на некоторое время лишение меня наследства. Я не осмеливаюсь просить долгой отсрочки – я прошу всего тридцать дней. И если в течение этого времени не предоставлю вам доказательств своего раскаяния, лишайте меня наследства – я и слова не скажу. Прошу вас, господа, походатайствуйте перед моими родителями, чтобы они дали мне отсрочку на тридцать дней, и передайте им мои смиренные извинения.

С этими словами он потерся головой о циновку, как скромный проситель, что так чуждо было его характеру.

Родственники, услышав твердый и решительный ответ родителей, заерзали на своих местах и с облегчением вздохнули, когда все так благополучно уладилось. Итак, родственники обратились к родителям с такими словами:

– Просим, отложите то дело, ради которого мы собрались сегодня ночью, – и выложили им сыновние извинения и раскаяние.

Что касается родителей, которые не лишили бы своего сына наследства, даже если бы он и не раскаялся, услышав, что он сказал, пуще прежнего залились слезами радости, а родственники, довольные, что все так счастливо закончилось, убедили сына стать почтительным к своим родителям, и с тем семейный совет разошелся той ночью. Итак, этот нечестивец в мгновение ока стал благочестивым и обращался к родителями как нежный и любящий сын. От своего прежнего греховного поведения он избавился целиком и полностью.

Эта история стала известна по всей стране, и не прошло и полугода, как достигла ушей владельца поместья, который, надев свои благородные очки, навел справки об этом случае и назначил сына старостой своего селения. Вы можете судить, какой эффект произвела такая сыновняя почтительность. Три года спустя после всех этих событий его мать, которая, заболев, лежала на смертном одре, позвала его и сказала:

– Через некоторое время после того, как мы созвали семейный совет по поводу лишения тебя наследства, тем или иным образом твое сердце переменилось, и с тех пор ты стал почтительным сыном, не в пример другим. Если бы ты в то время не раскаялся, а я бы тем временем умерла, моя душа непременно попала бы в ад из-за моего глупого поведения по отношении к тебе. Но теперь, когда ты раскаялся, меня больше ничто не тяготит, и я непременно попаду в рай. Поэтому то, что я войду в сонм святых, будет заслугой твоей сыновней почтительности.

И как повествуется в притче, с этими словами мать, воздев в молитве руки, умерла.

Разумеется, с помощью поступков в своей теперешней жизни мы можем заглянуть в будущее. Если сердце человека неспокойно от его неверных поступков в этой жизни, оно снова будет испытывать муки и в следующей жизни. Неспокойная душа – это ад. Душевный покой – это рай. Беспокойство или покой родителей зависят от детей. Если их дети добродетельны, родители подобны святым. Если дети греховны, родители испытывают муки проклятых. Если когда-нибудь ваша юная душа в приступе безрассудства толкнула вас на поступки, которые принесли беспокойство вашим родителям и стали причиной их слез, просто обдумайте последовательность доводов, которым я следую. С этого времени и далее покайтесь и живите по совести. Если вы станете почтительными, ваши родители с этого дня будут жить счастливо, словно святые. Но если вы не раскаетесь и станете упорствовать в своих греховных деяниях, ваши родители будут испытывать муки ада. Рай и ад – понятия покаяния или не раскаяния. Покаяние – это возвращение потерянного сердца, а также предмет учения. Я еще поговорю с вами по этому поводу завтра вечером.

ПРОПОВЕДЬ III (Проповеди Кио, том 1)

Моси говорил: «Вот третий палец. Если третий, или безымянный, палец у человека согнут так, что он не может его выпрямить, хотя палец, возможно, не болит, все равно, если этот человек услышит о том, кто может его исцелить, его не остановит то, что ему придется пройти долгий путь, чтобы посоветоваться с ним по поводу своего пальца с изъяном, ведь он знает, как это отвратительно – иметь палец не такой, как у других. Но его нисколько не беспокоит, что будет, если его душа станет отличаться от душ других людей. И вот таким образом люди пренебрегают истинным порядком вещей».

Теперь вот вам следующая глава о том, что щедрость – истинная душа человека, о чем я толковал вам вчера вечером.

Истинное учение не имеет иной цели, как возвращение потерянных душ, и в связи с этим Моси таким образом иносказательно высказывается о решающем значении человеческой души.

Безымянный палец – это тот, что находится рядом с мизинцем. Большой палец называется родительским, первый палец называется указательным, самый длинный – называется средним, у третьего нет названия. Верно, иногда его называют пальцем для нанесения румян, но это название дано ему женщинами и не является общеупотребительным. Поэтому палец, не имеющий названия, называется безымянным. А как так случилось, что у него не оказалось названия? Да потому, что из всех пальцев им пользуются меньше всего. Когда мы сжимаем или хватаем какой-нибудь предмет, мы делаем это силой большого пальца и мизинца. Если человек чешет голову, он делает это с помощью указательного пальца. Если он желает проверить теплоту подогреваемого в чайнике вина,[114] он пользуется мизинцем. Таким образом, хотя каждый палец имеет свое использование и предназначение, лишь один безымянный палец бесполезен: он нам не мешает, если он у нас есть, но мы не ощущаем потери, если его теряем. Из всех частей тела он самый незначительный – и, если он согнут так, что мы не можем его разогнуть, он не болит и не зудит, как говорит Моси в своих текстах, он не причиняет никакой боли, даже если мы окажемся без него, мы от этого хуже не станем. Следовательно, несмотря на то что он согнут, будет лучше, так как он не причиняет боли, оставить его таким, какой он есть. Однако, если человек, имеющий такой согнутый палец, слышит об искусном лекаре, который может сделать его прямым, не важно, как велико может быть расстояние, он наверняка отправится посоветоваться с этим лекарем. А спрашивается почему? Потому что он стыдится, что имеет палец, несколько отличающийся от тех, что есть у его окружающих, и поэтому он желает его исцелить, и ему ничего не стоит совершить путешествие расстоянием в тысячи миль для этой цели. Будьте уверены, люди очень восприимчивы и остро ощущают стыд, и в этом они совершенно правы. Чувство стыда при греховном – это первый шаг к добродетели. Чувство стыда – врожденное человеческое чувство, и есть два способа чувствовать стыд. Есть люди, которые испытывают стыд за то, что касается телесного, но которые не ведают стыда за то, что касается духовного. И тут они впадают в ужасную ошибку. Ничто не может сравниться по важности с душой. Говорят, что сердце – господин тела, которым оно управляет, как хозяин управляет своим домом. Разве бывает так, что господин, который является душой, заболевает, а на его болезнь не обращают никакого внимания, в то время как о его слугах, которые всего лишь члены, проявляют заботу? Если разобьешь коленку, приложи трут, чтобы остановить кровотечение; если загноилось, прижги моксой или прилепи пластырь; если простудился, приготовь лекарство из чеснока и жидкой рисовой каши и имбирного вина! По пустякам вы лечите и заботитесь о своих телах, однако исцелять свою душу вы не имеете никакого желания. Хотя вы родились человеком, но если ваши души больше похожи на души чертей, лис, змей или ворон, а не на человеческие души, вы на это не обращаете никакого внимания, заботясь лишь о своих телах.

Каким образом вы можете впасть в такую ошибку? Это издержки старого образа мыслей, ведь это именно то, на что указывал Моси, когда говорил, что придавать внимание изуродованному пальцу и пренебрегать уродствами души – значит игнорировать истинный порядок вещей. Это все равно что не чувствовать разницы между важным и не важным, останавливаться на пустяках и оставлять без внимания нечто ценное. Человеческий инстинкт подталкивает его отдавать предпочтение великому перед малым, важному перед не важным.

Если человека пригласили на обед родственники или знакомые, когда гости собрались и основная часть угощения уже исчезла, он осматривается и, пялясь на своих соседей и сравнивая крошечные кусочки жареной птицы или рыбы, поставленные перед ними, замечает с вылезающими от изумления из орбит глазами, что они почти на полдюйма больше, чем те, что подали ему. Тогда, чуть не лопаясь от ярости, он думает: «Что же на уме у этого хозяина? Господин Тарубэй – гость, но ведь и я тоже. Что же этот тип себе думает, угощая меня так плохо? Здесь должен быть какой-то злой умысел». И вот так у него в уме возникает предубеждение против хозяина. Будьте так добры, поразмыслите об этом. Разве пристало человеку выказывать свою досаду, позавидовав куску жареной птицы или мяса? И все-таки даже в таких пустяках, как эти, разве пристало демонстрировать, что в жизни люди стараются получить кусок побольше и проявляют неприязнь ко всему мелкому. Как может человек стыдиться своего искривленного пальца и не считать несчастьем, если у него кривая душа? Вот так они отказываются от вещи ради ее тени. Моси строго порицает такое пренебрежение истинным порядком вещей. Что за заблудшие и сбившиеся с толку существа эти люди! О чем говорит старинная песнь? «Спрятанное в далеких горах дерево, которое кажется сгнившим, может еще дать цветы, если у него уцелела сердцевина». Какое имеет значение, кривая у тебя рука или нога либо нет? Важно-то сердце! Но если у вас кривая душа, что из того, если у вас кожа светлая, нос орлиный, волосы густые? Все это только бросается в глаза, но совершенно бесполезно. Это все равно что класть конский навоз в позолоченную лаковую коробку для завтрака. Это именно то, о чем говорится: «Не все то золото, что блестит».

Вот посудомойка намывает горшки у кухонной раковины, а поваренок Тёкити подходит и говорит ей:

– У вас нос перепачкан углем, – и указывает на отвратительное пятно.

Посудомойка, довольная, что он ей об этом сказал, отвечает:

– Правда?! А где именно?

Тут она наматывает на палец полотенце и, наклонив голову, скашивает глаза к носу и крутит пальцами, словно знаменитый Гото[115] за работой вырезает узоры на рукоятке меча.

– Послушай, Тёкити-сан, все уже чисто?

– Ничуть. Сейчас вы размазали еще и на щеку.

– О боже! Боже! Где же оно может быть?

И тогда она смотрится в раковину с водой, как в зеркало, и дочиста умывает лицо, а затем говорит про себя: «Что за милый мальчик этот Тёкити!» – и думает, что нужно из благодарности за ужином зачерпнуть половником ему порцию побольше, и снова рассыпается в благодарностях.

Но если тот же Тёкити подойдет к ней и скажет:

– Ну, в самом деле, и ленива же ты! Хотелось бы мне, чтобы ты не была такой сварливой!

И как вы думаете, что тогда ответит ему посудомойка? Поразмыслите минутку.

– Пропади ты пропадом, нахальный мальчишка! Будь у меня скверный характер или костлявая фигура, стала бы я ему помогать? Убирайся ко всем чертям! Вот увидишь, я больше ни за что не стану стирать твое грязное постельное белье.

И она становится сущим дьяволом, только без рогов. Есть и другие люди, кроме этой бедной посудомойки, которые поступают точно так же, как она.

– Извините меня, господин Гундабэй, но вышитый фамильный герб – мон – на вашем церемониальном платье, кажется, слегка перекосился на одну сторону.

Господин Гундабэй принимается поправлять свое платье с большой аккуратностью.

– Благодарю вас, господин. Я десять миллионов раз обязан вам за вашу заботу. Если только я в чем-нибудь могу сослужить вам службу, прошу оказать мне честь и дать мне знать об этом. – И с сияющим лицом он рассыпается в благодарностях.

Но вот оборотная сторона той же картины:

– Вот уж действительно, господин Гундабэй, вы не слишком-то умны. Похоже, вы ровном счетом ничего ни в чем не понимаете. Прошу вас, станьте человеком с откровенной и честной душой. Мне и вправду печально видеть человека с таким испорченным сердцем.

И каков будет его ответ? Он поворачивает свой меч за поясом, готовясь обнажить его, и начинает барабанить пальцами по рукоятке. Все это выглядит так, как будто все вскоре закончится сражением.

Действительно, если вы помогаете человеку в чем-то, что имеет отношение к телесному, он принимает это очень доброжелательно и принимается исправлять положение. Если кто-то помогает другому исправлять душевные изъяны, ему приходится иметь дело с человеком, бродящим в потемках, который приходит в ярость и не прилагает никаких усилий, чтобы исправиться. Как это все выбивается из гармонии! И все-таки есть люди, которые до такой степени сбиты с толку. Не является это и каким-то особенным и необычайным недостатком? Такое ошибочное понимание великого и мелкого, формы и содержания присуще всем нам – и вам, и мне тоже.

Пожалуйста, я прошу вашего внимания. Форма бросается в глаза, но душа в глаза не бросается. Следовательно, то, что душа перекосилась и стала кривой, не вызывает боли. Все это повлечет за собой кару божью, и поэтому мы не можем позволить себе легкомыслия.

Хозяин некоего дома зовет своего слугу Тёкити, который сидит и дремлет на кухне.

– Эй, Тёкити! Все гости ушли. Пойди и убери вино и рыбу из подсобной комнаты.

Тёкити протирает глаза и, буркнув что-то в ответ, отправляется в заднюю комнату. Оглядевшись, он видит угощение, выставленное на подносах и в чашах. Удивительно, как быстро спадает с него сонливость. Теперь-то ему торопиться некуда. Его глаза сверкнули жадностью, и он говорит:

– Ого! Тут масса всего соблазнительного! На подносе осталась всего одна порция омлета. Ох уж эти гости! Просто оголодавшая толпа! А это что такое? Похоже на пирожки с рыбной начинкой. – С этими словами он берет один и целиком запихивает в рот. Тут его взгляд останавливается на похлебке из мелких каракатиц в китайской фарфоровой чаше.[116] Маленькие красавицы сидят кружком, словно буддийские монахи, погруженные в медитацию. – О боже! Как мило!

Он окунает указательный и большой пальцы в чашу и тут слышит шаги своего хозяина. Зная, что поступает дурно, запихивает свою добычу в рукав и наклоняется, чтобы взять и унести винный чайник с чарками. При этом движении из его рукава посыпались каракатицы. Хозяин это видит.

– Что это такое?

Тёкити, делая вид, что понятия не имеет, о чем идет речь, стучит по циновке и продолжает повторять:

– Приходи позавчера! Приходи позавчера![117]

Но бесполезно пытаться убедить хозяина, что мелкие каракатицы – это пауки, ведь они на них вовсе не похожи. Бесполезно что-то утаивать – тайное всегда становится явным. Так и с душой – все ее намерения снаружи. Если душа гневается, на лбу выступают темные вены; если душа печалится, слезы текут из глаз; если душа радуется, на щеках появляются ямочки; если на душе весело, на лице – улыбка. Вот так лицо отражает эмоции души. И не потому, что на глазах слезы, душа печалится; не потому, что вены выступили на лбу, душа гневается. Это душа главенствует во всем. Все важные душевные порывы проявляются внешним образом. В «Великом учении» Коси писано: «Истина того, что внутри, проявляется на поверхности». Тогда каким образом душа является тем, что можно скрыть? Отвечать, когда тебя порицают, мурлыкать про себя песенку, когда тебя ругают, – значит проявлять заболевшую душу, и, если эту болезнь быстро не остановить, она станет хронической, а лекарство будет трудно найти. Возможно, эта болезнь может быть такой опасной, что даже Гиба и Хэндзяку,[118] вместе взятые, не смогут ее вылечить. Поэтому до того как эта болезнь набрала силу, я советую вам изучить нравоучительные очерки под названием син-гаку (учение сердца).

Если вы когда-нибудь достигнете изначального состояния своей души, как это будет восхитительно! В этом случае ваша совесть укажет вам даже малейшие дурные наклонности или себялюбие.

Пока мы обсуждаем именно эту тему, я могу пересказать вам историю, которую поведал мне один мой друг. Эту историю очень любил рассказывать хозяин одной меняльной лавки. Важная часть меняльного дела – это умение различать настоящее и поддельное золото и серебро. В разных заведениях способы обучения подмастерьев этому искусству различны, однако схема, принятая у менял, такова: вначале им не показывают поддельных серебряных монет, а ежедневно кладут перед ними только настоящие деньги. Когда они основательно привыкнут к виду настоящих денег, а им украдкой подложат фальшивую мелкую монету в настоящие, то оказывалось, что ученики обнаруживают ее немедленно, – они видят ее так же ясно, как вы видите предметы, когда подносите свет к зеркалу. Эта способность отличать на взгляд фальшивые деньги от настоящих была результатом основательно закрепленного навыка узнавать настоящие деньги. Обучившись таким приемам, подмастерья будут безошибочно определять поддельные монеты на протяжении всей своей жизни, как мне доводилось слышать. Не могу ручаться, правда ли это, но совершенно ясно, что этот принцип, применимый к нравственному наставничеству, – отличный, наиболее верный способ обучения. Однако, как мне рассказали далее, если после того, как человек научится отличать настоящие деньги от фальшивых, он будет заниматься каким-нибудь другим ремеслом на протяжении шести лун или года и перестанет иметь дело с деньгами, он станет, как и любой другой неискушенный человек, неспособным отличить подделку от настоящих денег.

Пожалуйста, поразмыслите над этим хорошенько. Если вы однажды познакомитесь с природой неиспорченной души, с того времени и далее вы станете немедленно ощущать малейшие наклонности к дурному или себялюбие. А почему? Потому что душа от природы светится. Когда человек хоть раз понял, что такое идеал, он ни за что не согласится принять то, что не является идеальным. Но если после обретения этого знания он снова станет держаться на расстоянии от своей чистой от природы души и постепенно забывать отличать, что есть истина, он снова оказывается в потемках и больше уже не может отличить поддельные деньги от настоящих. Прошу вас, будьте осторожны! Если человек приобретет дурные привычки, он больше не способен чувствовать разницу между благими порывами своей врожденной души и дурными порывами своей испорченной души. С такой погруженной во мрак душой в качестве отправной точки он не в состоянии воплотить в жизнь ни одного из своих намерений, и ему приходится лишь пожимать плечами, вздыхая снова и снова. Такого человека действительно стоит пожалеть! Затем он теряет всякую уверенность в своих силах до такой степени, что хотя ему было бы лучше придержать язык и ничего не говорить, если он попадает в малейшую неприятность или беду, он идет и признается в дефектности своей души первому встречному. Что за жалкий удел для человека! По этой причине я прошу вас основательно изучить настоящее серебро души, чтобы вы не могли ошибиться и принять фальшивую монету за настоящую. Хотелось бы мне, чтобы ни я, ни вы за всю свою жизнь никогда не сворачивали с пути истинных принципов.

Я расскажу вам в связи с этим занимательную историю, если вы соблаговолите меня выслушать.

Давным-давно, когда осенние ночи стали прохладными, несколько зажиточных купцов собрались вместе, чтобы побеседовать, и, подготовив себе коробки с едой и фляжки с вином, отправились в храм в горах, где жил приветливый настоятель, чтобы услышать призывной рев самца оленя. С этим намерением они обратились к настоятелю и сняли гостевые комнаты[119] в монастыре. И пока они ждали, чтобы услышать, как ревет олень, некоторые из собравшихся принялись слагать стихи. Один писал стихи в подражание китайской поэзии, другой писал хайку – стихотворение, состоящее из семнадцати слогов. И пока чарка с вином ходила по кругу, наступил час заката, но ни один олень не издал ни звука. Наступил восьмой час ночи, затем десятый, а оленя все так и не было слышно.

– Что бы это могло значить? – спросил один. – Олень определенно должен был бы уже издавать свой трубный рев.

Но, несмотря на их ожидания, олень молчал. В конце концов друзей разморило, им наскучило писать песни и слагать стихи, они начали позевывать и перестали пустословить о несчастьях и жизненных невзгодах. А когда все замолкли, один из них, мужчина лет пятидесяти, прервав круг винной чарки, сказал:

– Благодаря вам, господа, мы провели этот вечер за очень приятной беседой. Однако мои домашние, должно быть, волнуются, и поэтому я подумываю, что нам следует прекратить пить.

– Почему это? – спросили остальные.

– Ну, я вам расскажу. Вы знаете, что мой единственный сын в этом году будет отмечать свой двадцать второй день рождения. А к тому же у него ветер в голове. Когда я бываю дома, он с угрюмым видом помогает мне в лавке, но, как только я исчезаю у него из виду, он поднимает паруса и мчится в какую-нибудь дурную компанию. Хотя наши родственники и свойственники всегда ругают его, но их слова влетают ему в одно ухо и вылетают из другого. Когда я думаю, что мне придется оставить все свое имущество такому парню, у меня просто сердце сжимается. Хотя благодаря всем тем, от кого я унаследовал свое добро, пока я не испытываю ни в чем нужды, но все равно, стоит мне подумать о своем сыне, как я обливаюсь кровавыми слезами день и ночь.

И когда тот закончил рассказ с тяжким вздохом, мужчина лет сорока пяти возразил ему:

– Нет, нет, хотя вы и носитесь со своими несчастьями, ваш сын всего лишь сумасброд. Это не причина для столь большой печали. Я расскажу вам совсем иную историю. В последние годы мои лавочники ввергли меня в долги: считая, что пятьдесят или семьдесят серебряных монет – это пустяки, они подделывали бухгалтерские книги. Подумать только! А я-то держал этих мошенников с тех пор, когда они были несмышлеными детишками, неспособными самостоятельно высморкать нос, а теперь, как только стали приносить хоть какую-то пользу в лавке, они начали делать долги и не приносят никакой пользы своему хозяину. Вы же тратите деньги только на своего собственного сына.

Тогда другой господин сказал:

– Ну, я думаю, что тратить деньги на работников в своей лавке – не такое уж тяжелое испытание. Вот я в последнее время попал в очень неприятное положение. Не могу получить ни монеты со своих клиентов. Один должен мне пятнадцать монет, другой – двадцать пять. Действительно, этого хватит, чтобы человек чувствовал себя так, словно у него сердце разрывается.

Когда он закончил говорить, пожилой господин, сидевший напротив него, поигрывая веером, сказал:

– Несомненно, господа, ваши жалобы небезосновательны. И все-таки, когда твои родственники или друзья постоянно просят у тебя хоть немного денег или оплаты счетов, когда у тебя полным-полно прихлебателей, которые зависят только от тебя, этот случай гораздо хуже. Вот в каком я нахожусь положении, господа.

Но не успел пожилой господин произнести эти слова, как его сосед воскликнул:

– Нет, нет, вы все, господа, живете в роскоши, по сравнению со мной. Пожалуйста, выслушайте, что мне приходится переносить. Моя жена и моя мать никак не могут поладить между собой. Целыми днями они, словно два барана, бодают друг друга. В доме просто невыносимо находиться, словно он полон дыма. Я часто подумываю, что лучше будет отправить мою жену назад в ее деревню, но вспоминаю о двух наших малолетних детках. Если вмешиваюсь и принимаю сторону жены, моя мать обижается. Если я браню жену, то мать говорит, что я обращаюсь с женой так жестоко, потому что она – не моя плоть и кровь, и за это меня ненавидит. Все эти неприятности и тревоги не поддаются описанию. Хотелось бы мне, чтобы между ними была стена.

И так они говорили хором, каждый описывал свои неприятности. В конце концов один из собравшихся господ, опомнившись, заметил:

– Ну, господа, олень определенно должен был реветь, но мы были так поглощены нашим разговором, что теперь не узнаем, ревел олень или нет, – ведь мы могли его просто не услышать.

С этими словами он раздвинул фусума веранды-энгава, выглянул наружу и – о чудо! Огромный самец оленя совершенно безмолвно стоял перед садом.

– Эй! – сказал человек оленю. – В чем дело? Раз ты все это время был здесь, почему не ревел?

Тогда олень отвечал с невинным видом:

– О, я пришел сюда, чтобы послушать ваши горестные жалобы, господа.

Ну, разве не смешно?

Старики и юноши, мужчины и женщины, богатые и бедные не прекращают ворчать и жаловаться с утра до ночи. Все это – результат душевного нездоровья. Короче говоря, из эгоистических устремлений они способны на любой дурной поступок, чтобы достичь невозможного. Это привносит в мир всевозможные неприятности и требует наказания. Если вам когда-то была дана совершенная душа, то, зная, что невозможное – невозможно, и осознавая, что трудное – трудно, вы избавите себя от излишнего беспокойства. Что говорит «Лунь юй»?[120] Мудрец, независимо от того, предназначено ли ему судьбой быть среди богатых или среди бедных, находиться среди варваров или пребывать в печали, понимает свое положение инстинктивно. Если люди не понимают этого, они думают, что причины боли и удовольствия заключаются в теле. Игнорируя свою душу, они безоглядно гонятся за телесными удобствами и погружаются в расточительность, что заканчивается скупостью. Вместо удовольствий, они сталкиваются с душевными страданиями и проводят свою жизнь в слезах и стенаниях. Так или иначе, но все в этом мире зависит от души. Я умоляю каждого из вас обратить внимание на то, что слезы – это не ваш удел.

ПРИЛОЖЕНИЯ

ПРИЛОЖЕНИЕ А

Отчет об обряде харакири (из древнего японского свитка)

Сэппуку (харaкири) – это способ самоубийства, принятый в самурайской среде, в случае если нет альтернативы смерти. Некоторые таким образом совершают самоубийство по собственной воле без принуждения; другим же, совершившим какого-либо рода преступление, ставящее их за границы привилегий самурайского сословия, положить конец своей жизни приказывают вышестоящие. Излишне говорить, что абсолютно необходимо, чтобы приговоренный, свидетели и помощники-секунданты (кайсяку, или кайсякунин), принимающие участие в обряде, должны знать все церемонии, которые необходимо соблюдать. В древние времена некий даймё пригласил несколько человек, сведущих в разнообразных церемониях, чтобы они объяснили ему многочисленные ритуалы, соблюдаемые официальным свидетелем, который осматривает голову и удостоверяет правильность проведения обряда и т. д., а также обучили его всем церемониям, соблюдаемым при совершении самоубийства. Затем он показал все эти ритуалы своему сыну и всем своим вассалам. Другой человек сказал, что, поскольку церемонии, которые должны осуществляться приговоренным, свидетелями и кайсяку, очень важны, люди должны ознакомиться со столь ужасными вещами для того, чтобы тогда, когда наступит время принимать в них участие, их нельзя было бы застать врасплох.

Свидетели наблюдают за совершением самоубийства и удостоверяют смерть. В качестве кайсяку приглашаются люди, выдающиеся в военном искусстве. В древние времена подобные церемонии обычно держали в памяти, но сегодня модно быть в неведении о таких вещах, и, если в редких случаях преступник передается под надзор даймё, чтобы он мог совершить харакири, во время приведения приговора в исполнение часто обнаруживается, что среди вассалов князя нет ни одного человека достаточно компетентного, чтобы быть кайсяку. В этом случае, чтобы отрубить преступнику голову, спешно привлекают человека из другой провинции, и с того дня он берет себе новое имя и становится вассалом князя, либо это дело доверяют представителю среднего или низшего сословия, преодолевая, таким образом, затруднение. Непростительным нарушением приличий считается, если кайсяку, который является офицером высокого ранга – моногасира (капитан), совершит какую-либо ошибку (например, не сумеет отрубить голову одним ударом меча) в присутствии правительственных свидетелей. Поэтому к делу нужно привлечь умелого человека, и, чтобы скрыть отсутствие мужественности у своих людей, князь лично должен провести церемонию наисовершеннейшим образом. Каждый самурай должен уметь отрубить человеку голову, следовательно, призвать чужака, чтобы тот был кайсяку, – значит навлечь на себя обвинение в незнании положений воинского искусства, а это горькое унижение. Однако молодые люди, доверяя своему юношескому пылу, склонны к небрежности и обречены на ошибку. Есть люди, которые не лишены мастерства в привычной обстановке, но теряют присутствие духа на людях и не могут быть оценены по достоинству. Следовательно, поскольку церемония харакири встречается не так уж и часто, тем более важно, чтобы люди, которых призывают быть либо главным действующим лицом, либо кайсяку, либо свидетелями при харакири, постоянно совершенствовали свое мастерство владения мечом и знали все ритуалы, чтобы, когда придет время, не потерять присутствие духа.

Судя по одному авторитетному источнику, высшая мера наказания может подразделяться на два вида – обезглавливание и удушение. Церемония харакири была добавлена на случай, если к смерти приговаривают человека, принадлежащего к воинскому сословию. Впервые этот обычай был введен в дни династии Асикага.[121] В то время страна пребывала в состоянии крайней неразберихи, и находились люди, которые хотя и воевали, но не были виновны в государственной измене или в неверности своим феодальным господам, а, например, случайно во время военных действий попадали в плен. Считать таких, как они, людей преступниками и отрубать им головы было невыносимо жестоко, соответственно прибегали к церемониальному обычаю совершения самоубийства путем взрезания себе живота, чтобы успокоить дух усопшего. Когда возникала необходимость приговорить к смерти человека, который виновен в недостойном самурая поступке, во время приведения приговора в исполнение свидетелей отправляли в дом, а преступник, помывшись и надев чистую одежду, в соответствии с указаниями своих господ кончал жизнь самоубийством, но не лишался звания самурая. Это закон, которому, как считалось, люди должны быть поистине благодарны.

О подготовке места для совершения харакири В древние времена церемония харакири обычно происходила в храме. В третьем году периода Канъэй (1626 г.) некому человеку, уличенному в измене, было приказано вспороть себе живот на 14-й день 1-й луны в храме Китидзёдзи в районе Комагомэ, в Эдо. Восемнадцать лет спустя вассал одного даймё завязал ссору с матросом, служившим на корабле, курсирующем по Осакскому побережью, и убил этого матроса. Расследование данного случая было проведено губернатором Осаки, вассалу было приказано совершить харакири на 20-й день 6-й луны в храме Сокусандзи в Осаке.

В период Сёхо (середина XVII в.) некий человек, виновный в неблаговидном проступке, совершил харакири в храме Симпукудзи на улице Кодзимати в Эдо. На 4-й день 5-й луны 2-го года периода Мэйреки (1656 г.) некий человек, отомстив за смерть мужа своей двоюродной сестры в местечке Симидзуданэ на улице Кодзи, вспорол себе живот в храме Хонсэйдзи. На 26-й день 6-й луны 8-го года периода Эмпо (1680 г.), на кладбищенских торжествах в честь годовщины смерти Гэнъюина Самы, бывшего сёгуна, Найто Идзуми-но Ками, затаив ненависть к Нагаи Синано-но Ками, убил его одним ударом короткого меча в главном зале храма Дзодзёдзи (место захоронения сёгунов в Эдо). Идзуми-но Ками был арестован присутствующими офицерами и на следующий день совершил харакири в Киридоси, в храме Сэйрюйдзи.

В современные времена эта церемония совершается ночью либо в покоях, либо в саду даймё, под ответственность которого передан приговоренный. Будет ли она проходить в покоях или в саду, зависит от ранга приговоренного к харакири. Даймё и хатамото,[122] само собой разумеется, и придворные сёгуна высокого ранга вспарывали себе живот в покоях, придворным же низшего ранга это предписано делать в саду. В случае феодальных вассалов, в соответствии с рангом их семей, тем, кто чином выше моногасира (капитана), несущих жезл,[123] следовало совершать харакири в покоях, всем остальным – в саду. Если, когда наступал момент, люди, участвующие в церемонии, хоть немного сомневались в отношении точных правил, которым надлежит следовать, им нужно было расспросить об этом тех, кто знал, и уладить эту проблему. В начале XVIII века, в период Гэнроку, Асано Такуми-но Ками[124] вспорол себе живот в усадьбе даймё по имени Та-мура. Поскольку все происходило в спешке и неожиданно, сад был застелен татами, а поверх этих толстых циновок положили покрытие, и все произошло там, но нашлись люди, которые говорили, что неправильно обходиться с даймё так, словно он был обыкновенным самураем. Но говорят, что в давние времена существовал обычай, согласно которому церемония имела место на кожаном покрытии, развернутом в саду. Надлежащее место в саду для харакири находится внутри ограды из штакетника, связанного вместе, поэтому те, кто были знакомы лишь с одной формой церемонии, не вправе осуждать Тамуру в том, что он поступил неподобающе.

Если, однако, целью было сохранить дом от осквернения кровью, то обвинения в злом умысле вполне можно было выдвигать, ведь надлежащей подготовке места придается большое значение.

В старину существовал обычай, что для влиятельных персон огороженное штакетником место должно быть площадью в тридцать шесть футов. Один вход делался с юга, а другой – с севера; южный вход назывался сюгиёмон («дверь упражнения в добродетели»); тот, что находился на севере, назывался унбанмон («дверь теплой чаши»). Два татами с белой обшивкой клали в форме молота, один под прямым углом к другому, поверх того татами, который располагался вдоль, клали шесть футов белого шелка шириной четыре фута. По всем четырем углам воздвигались шесты для занавесей. Перед двумя татами воздвигались ворота высотой около восьми футов и шириной около шести из тонкого бамбука, обернутого в белый[125] шелк. По четырем углам вешали белые занавеси, шириной четыре фута, а также четыре стяга, длиной шесть футов, с надписями четырех цитат из священных книг. Говорят, что эти стяги сразу же после церемонии уносили к могиле. В темное время суток по обе стороны двух татами ставили два фонаря. Свечи на блюдцах устанавливали на бамбуковые подставки высотой четыре фута, завернутые в белый шелк. Человек, которому предстояло взрезать себе живот, войдя в огороженное штакетником пространство через северный вход, занимал свое место на белом шелке, постланном поверх татами, лицом на север. Однако некоторые говорили, что ему следует садиться лицом на запад. В этом случае место для харакири должно быть подготовлено соответствующим образом. Секунданты-кайсяку входили в огороженное пространство через южный вход одновременно с главным действующим лицом, входящим через северный, и занимали свои места на татами, положенном поперек.

В наше время, когда харакири совершается в усадьбе ясики, для этой цели готовится временное место либо в саду, либо в каком-либо свободном помещении. Но если преступнику следует умереть в день, когда его передают под надзор даймё, или на следующий день, церемония, происходящая слишком быстро, проводится в гостиной. И все-таки, если есть хоть какое-то время от момента передачи заключенного под надзор даймё до приведения приговора в исполнение, лучше, чтобы церемония происходила в подходящей комнате в доме, нежели в месте, специально подготовленном для этой цели. Если прослышат, что из страха осквернения дома кто-то специально приготовил место для харакири, ему это будет поставлено в вину. Определенно не может быть никакого осквернения дому воина, которому приказали сослужить последнюю службу самураю, принимающему смерть от харакири.

Убить врага, к которому он питает ненависть, а затем убить себя – вот путь благородного самурая. Считать место, где он вспорол себе живот, оскверненным – просто вздор. В начале XVIII столетия семнадцать подданных Асано Такуми-но Ками совершили харакири в саду дворца Сироканэ в Эдо. Когда все было кончено, слуги в усадьбе позвали монахов секты сюгэндзя[126] для «очищения» места, но когда хозяин усадьбы услышал это, то приказал оставить все как было, ведь нет нужды очищать место, где верные самураи наложили на себя руки. Но говорят, что в других местах, куда были препровождены остальные вассалы Такуми-но Ками, места казни подвергались очищению. Однако современники восхваляли Кумамото Ко (князя провинции Хиго), которому принадлежала усадьба Сироканэ. Считать смерть в бою или от харакири осквернением – результат дурного воспитания. Имейте это в виду! В современные времена место для харакири должно быть во всех случаях площадью в восемнадцать футов. В центре отводится место для сидения, и приговоренному велят садиться лицом к свидетелям. Иногда его усаживают сбоку от свидетелей, в зависимости от характера местности. В некоторых случаях кайсяку поворачиваются к свидетелям спиной. Однако вопрос о том, не является ли это нарушением этикета, до сих пор остается открытым. По этому поводу следует посоветоваться со свидетелями. Если свидетели не имеют возражений, приговоренного нужно усадить прямо напротив них. Место, где сидят свидетели, не должно быть удалено от приговоренного более чем на двенадцать—восемнадцать футов. Место, с которого зачитывается приговор, также должно быть поблизости. Автора снабдили планом харакири, как оно происходит в настоящее время. Хотя церемония также может происходить и по-другому, все-таки удобнее следовать указанному способу.

Если приведение приговора происходит в помещении, на пол кладется покрытие из пяти хлопковых полотнищ белого цвета или одеяло – футон, а также следует приготовить два татами, но, поскольку в комнате и так уже постелены татами, необходимости в специальных циновках нет. Два красных ковра, сшитые вместе, один поверх другого, следует постелить на циновки, так как, если будет использована лишь белая ткань, то кровь, намочив ее, просочится на татами, следовательно, понадобятся красные ковры. На 23-й день 8-й луны 4-го года периода Энкё (1740 г.) при церемонии харакири некой персоны была расстелена белая ткань площадью восемь квадратных футов, а поверх нее – футон светло-зеленого хлопка площадью шесть квадратных футов, сверху него – белая пеньковая ткань площадью шесть квадратных футов, а поверх нее – два ковровых покрытия. Говорят, что на 3-й день 9-й луны 9-го года эры Тэмпо (1838 г.) при церемонии харакири некой персоны было расстелено большое двойное полотно белого хлопка, а поверх него – два ковровых покрытия. Но из этих двух случаев первый нужно отметить за столь тщательные приготовления. Если приведение приговора происходит ночью, по четырем концам ставят по подсвечнику из белого дерева, чтобы не мешать кайсяку выполнить свою миссию. На месте, где должны сидеть свидетели, следуя этикету, ставят обычные подсвечники, но чрезмерное освещение считается непри личным. Устанавливаются две ширмы, закрытые белой бумагой, за которыми находятся малый самурайский меч вакидзаси или кинжал кусунгобу для харакири на подносе, бадья, куда положат голову, после того как ее отрубят, курильница с благовониями, ведро с водой и таз. Вышеописанные правила относятся и к церемонии, когда харакири совершается в саду. В последнем случае место завешивается белыми занавесями, которые вовсе не должны быть новыми для этого случая. Расстилают два татами, белую ткань и ковер. Если казнь происходит ночью, белые бумажные фонарики вешают на бамбуковые шесты и расставляют их с четырех сторон. Приговор читают внутри помещения, затем люди, участвующие в церемонии, следуют к месту казни, но в зависимости от обстоятельств приговор может читаться также и на месте казни. В деле Асано Такуми-но Ками приговор зачитывался в доме, после чего он совершил харакири в саду. На 3-й день 4-й луны 4-го года периода Тэммэй (1784 г.) некий хатамото по имени Сано, получив свой приговор в здании Верховного суда, взрезал себе живот в саду перед тюрьмой. Когда церемония происходит в саду, покрытие из татами должно быть расстелено по всему пути от ясики, чтобы не нужно было надевать сандалии гэта. Обусловлен такой порядок тем, что некоторые люди в подобной ситуации страдают от приливов крови к голове от волнения, поэтому у них с ноги может соскользнуть гэта, и они не заметят этой потери, что не украшает их внешнего вида. Расстилать покрытие следует с осторожностью, чтобы между двумя татами не оставалось места, иначе в нем может застрять нога. Белые ширмы и все остальное готовится как было указано выше. Если продолжительность церемонии нужно сократить, это делают, насколько позволяют обстоятельства. В зависимости от преступления, в котором виновен человек, уже известно, придется ли ему совершать харакири, и в соответствии с этим следует делать приготовления. Асано Такуми-но Ками был доставлен в резиденцию Тамуры Сама в час Обезьяны (между тремя и пятью часами пополудни), снял свое церемониальное платье, отведал чашку супа и пять перемен блюд, испил две чашки теплой воды и в час Петуха (между пятью и семью часами вечера) взрезал себе живот. Случаи такого рода требуют большого внимания, так как следует проявлять большую осторожность, чтобы приготовления проводились без ведома главного действующего лица. Если для того, чтобы избежать осквернения дома, было выстроено временное помещение, это следует держать в секрете. Однажды случилось так, что преступник был передан под надзор в ясики некого титулованного лица, и, когда его слуги уже были готовы воздвигнуть временное строение для этой церемонии, они послали письмо, чтобы посоветоваться с представителями заинтересованных сторон. Их письмо было следующего содержания:

«Дом, в котором мы живем, очень невелик и неудобен во всех отношениях. Мы приказали охране обращаться с нашим пленником со всем уважением; но наши подданные, которые поставлены на стражу, терпят неудобства из-за недостатка места; кроме того, в случае возникновения пожара либо любой другой чрезвычайной ситуации, помещение настолько мало, что оттуда будет трудно выбраться. Следовательно, мы подумываем о добавлении комнаты к изначальному зданию так, чтобы охрана могла в любое время свободно входить и выходить, и в том случае, если при возникновении пожара или чего-то иного нам придется покидать дом, мы могли бы сделать это без каких-либо затруднений. Мы просим Вашего совета по этому вопросу».

Когда самурай должен совершить харакири по приказу своего феодального господина, церемония должна проводиться в одном из менее значительных усадеб этого клана. Давным-давно некий князь из клана Иноуэ, имея справедливый повод для обиды на своего управляющего по имени Исикава Тодзаэмон, и, желая наказать его, приказал ему убить себя в своей главной резиденции на Кандабаси в Эдо. Когда об этом сообщили сёгуну, было приказано перенести церемонию казни в менее значительную усадьбу в Асакусе, дабы не проявить неуважения к чести города.

Хотя харакири и нельзя назвать казнью в полном смысле этого слова, все же оно отличается от обычной казни лишь тем, что честь самурая остается незатронутой, это всего лишь вопрос ранга, обряда или церемонии. Если главная усадьба ясики[127] находится далеко от замка сёгуна, тогда харакири может иметь место там, но только если не возникает никаких возражений, чтобы оно произошло в менее значимом месте. В наши дни, когда даймё приговаривает кого-либо к харакири, церемония обычно имеет место в одной из его менее значительных усадеб. Обычно выбирается открытое место рядом с площадкой для выездки лошадей, и приготовления зачастую сокращаются в соответствии с обстоятельствами.

Когда вассалу неожиданно приказывают совершить харакири во время путешествия, для этого снимают храм или святилище. В таких случаях можно использовать грубые татами, отделанные тонкой рогожей, или обычные циновки. Если ранг преступника позволяет ему носить оружие, расстилают кожаное покрытие при возможности без труда его достать.

При отрубании головы, в соответствии с древним обычаем, спереди на горле оставляли полоску кожи, чтобы пучок волос магэ оставался откинутым назад. В древние времена, когда церемония проходила в саду, расстилали кожаное покрытие. Раньше для совершения приговоренным харакири довольно часто снимали храм. Сомнительно, можно ли это сделать в настоящее время. Об этом следует заранее осведомиться у какого-нибудь компетентного лица, чтобы выяснить, какой вид церемонии следует принять.

В эру Камбун (1661–1673 гг.) некий князь Сакаи, путешествуя по территории Бисю, снял храм или святилище для одного из своих подданных, чтобы он совершил там харакири, и вот таким образом дело было завершено.

О церемониях, соблюдаемых при харакири человека, переданного под надзор даймё

Когда человеку правительство приказывает вспороть себе живот, общественные надзиратели (цензоры), которые назначаются выступать в качестве свидетелей кайсяку, пишут даймё (князю), под надзор которого передается преступник, чтобы сообщить ему, что прибудут в его усадьбу по общественному делу. Это послание подписывает непосредственно главный надзиратель, а посылает помощник надзирателя, на него получают соответствующий ответ. Перед церемонией свидетели посылают помощника надзирателя осмотреть место, взглянуть на план дома и взять список людей, которые должны присутствовать при харакири. Он также имеет беседу с кайсяку, или секундантами, и проверяет их знание и умение проведения церемонии. Когда все приготовления закончены, он отправляется за надзирателями, и они все вместе следуют на место казни, облаченные в пеньковые церемониальные одежды. Слуг в усадьбе собирают, чтобы они почтительно поклонились надзирателям во дворе перед усадьбой, а господин, которому вверили преступника, выходит на парадное крыльцо, чтобы встретить их и сопроводить в переднюю гостиную. Затем главный надзиратель объявляет хозяину усадьбы, что он пришел, чтобы зачитать приговор тому, кто приговаривается к совершению харакири, и что прибыл надзиратель, исполняющий роль кайсяку, чтобы засвидетельствовать приведение приговора в исполнение. Владелец усадьбы спрашивает, ожидают ли от него личного присутствия при казни, а также осведомляется, будет ли выполнена просьба родственников или членов семьи преступника о возвращении им останков после казни, после чего он объявляет, что отдаст приказ, чтобы все подготовили, и покидает комнату. Перед надзирателями ставят чай, курительные принадлежности и засахаренные фрукты, но они отклоняют угощение до тех пор, пока не исполнят свой долг. Младшие чиновники следуют тому же правилу. Если надзиратели выражают желание увидеть место казни, слуги показывают им дорогу, а владелец усадьбы сопровождает их. Однако при этом его может заменить один из его каро, или советников. Затем они возвращаются и занимают свои места в гостиной. После того как все приготовления сделаны, хозяин усадьбы ведет надзирателей к месту, где будет зачитываться приговор, и по этикету им следует носить и большой и малый мечи.[128] Хозяин усадьбы занимает свое место с одной стороны на возвышении, младшие надзиратели сидят по обе стороны ниже его. Советники и остальные чиновники даймё также занимают свои места. Один из присутствующих советников, обращаясь к надзирателям, не двигаясь со своего места, спрашивает, когда следует привести заключенного.

Перед этим слуги в усадьбе отправляются в помещение, где содержится заключенный, чтобы сообщить ему о том, что, как только прибудут надзиратели, ему следует переодеться, и охранники приносят ему смену одежды на большом подносе. Как только он заканчивает свой туалет, свидетели выходят вперед и занимают свои места в установленном порядке, после чего вводят заключенного. Впереди него идет один человек – вассал четвертого ранга в чине моногасира (капитан), который носит только короткий (малый) меч, но не длинный. Шесть человек исполняют функцию охраны, они должны быть пятого или шестого ранга. Они идут по обе стороны от приговоренного. За ними следует один человек, который должен быть в чине ёнина (советник ранга кайсяку). Когда они доходят до места, возглавляющий процессию сворачивает в сторону и садится там, а шесть охранников садятся по обе стороны от заключенного. Офицер, который следовал за ним, садится позади него, а главный надзиратель зачитывает приговор.

Когда приговор зачитан, приговоренный покидает помещение и снова переодевается, а главный надзиратель немедленно покидает усадьбу. Но хозяин усадьбы не провожает его до дверей. Надзиратель, выступающий в роли кайсяку, возвращается в гостиную, пока приговоренный переодевается. Как только приговоренный занял свое место, советники даймё сообщают надзирателю-кайсяку, что все готово. Он проходит к месту казни при большом и малом мечах. Хозяин усадьбы, который также носит большой и малый мечи, занимает свое место с одной стороны. Младшие надзиратели и советники сидят напротив главного надзирателя, они носят только малый меч. Помощник кайсяку приносит на подносе кинжал кусунгобу или малый меч вакидзаси и, положив его перед приговоренным, отходит в сторону. Когда приговоренный наклоняет голову, его главный секундант отрубает ему голову, которую сразу же показывают надзирателю. Тот опознает ее и сообщает хозяину усадьбы, что удовлетворен, и благодарит его за беспокойство. Тело, как оно лежит, закрывают белой ширмой, которую устанавливают вокруг него, а затем возжигают благовония. Свидетель покидает место казни.

Даймё сопровождает его до крыльца, а подданные кланяются ему во дворе, как и прежде. Слуги, которым следует присутствовать на месте казни, это: один или два советника (каро), два или три советника кайсяку (ёнинов), два или три моногасира, один главный капитан моногасира в усадьбе (русуи), шесть охранников, один главный секундант, два помощника кайсяку, один человек, несущий благовония, которому не нужно иметь чина, – любой самурай подойдет. Они помогают устанавливать белую ширму.

Обязанности захоронения тел и приведения усадьбы в порядок возлагаются на четырех человек, их выбирают из самураев среднего или низшего ранга. Во время исполнения своих обязанностей они подворачивают свои нагаба-кама и не носят ни большого, ни малого меча. Их имена предварительно посылаются надзирателю, который выполняет обязанности свидетеля, и младшим надзирателям, если они того пожелают. Перед прибытием главного надзирателя подготавливаются необходимые принадлежности для гашения огня, привлекают пожарных,[129] а офицеры постоянно совершают обход, чтобы вовремя заметить и предотвратить пожар. Начиная с того момента, когда главный надзиратель входит в дом и до того времени, когда он из него выходит, никому постороннему не дозволяется входить в усадьбу. Слуги, стоящие на страже у парадного крыльца, должны быть одеты в пеньковые церемониальные платья. Все действия в усадьбе должны проводиться в соответствии с этикетом, и всему уделяется пристальнейшее внимание.

Когда кого-то приговаривают к совершению харакири, неплохо было бы отправить людей в усадьбу правителя провинции Хиго и узнать, что стало известно о казни ронинов Асано Такуми-но Ками. Мое намерение – приложить план этого события. Сад перед гостиной завешивают тканью, кладут три татами, а на них расстилают белое полотно. Приговоренные находились в гостиной, и их вызывали по одному. Приговоренных сопровождают два человека – по одному с каждой стороны. Кайсяку следуют за ними. И все они вместе направляются к месту казни. Когда казнь заканчивается, тело прячут от взгляда главного свидетеля за белой ширмой, обернутой в белую ткань, кладут на циновку, и два пехотинца относят за дом, затем кладут в гроб. Забрызганную кровью землю посыпают песком и чисто подметают, кладут свежие татами, и место приготавливают заново, после чего вызывают следующего приговоренного.

Что следует иметь в виду свидетелям

Когда феодальный господин приказывает своему вассалу совершить харакири, приговор должен читать надзиратель из того же клана, который исполняет обязанности свидетеля. Он должен занять место напротив преступника на расстоянии двенадцать футов от него. Судя по некоторым книгам, расстояние должно быть восемнадцать футов, а ему следует сесть наискось, не лицом к преступнику. Он должен положить свой меч рядом с собой сбоку, но, если пожелает, может оставить его за поясом. Приговор он должен читать отчетливо.

Если приговор оказывается длинным, то начать читать его очень громким голосом и закончить чтение шепотом есть проявление малодушия, но читать его от начала и до конца тихим голосом еще хуже. Приговор следует зачитывать четко от начала и до конца. Долг главного свидетеля – служить примером стойкости духа для других принимающих участие в казни. Кайсяку, выполнив свою миссию, относит голову главному свидетелю, который после осмотра должен объявить, что опознал ее. Затем он должен взять свой меч и покинуть свое место. Однако достаточно того, чтобы голову отрубали, но не подносили главному свидетелю, в этом случае кайсяку получает такие инструкции заранее. Вставая, главный свидетель должен пойти с левой ноги и повернуться налево. Если церемония происходит вне дома, главный свидетель с большим и малым мечами должен сидеть на специальном возвышении в форме ящика, он должен быть одет в пеньковое церемониальное платье. Он может слегка подогнуть свои нагабакама. В зависимости от ранга он может облачаться в полное церемониальное платье, то есть церемониальное платье с надетой поверх пеньковой безрукавкой с широкими наплечниками – катагину. Обязанностью главного свидетеля является проинструктировать кайсяку и остальных относительно обязанностей, которые им придется исполнять, а также принимать меры в случае возникновения какой-нибудь заминки.

Если в тот момент, когда люди, которые будут участвовать в церемонии, оттачивают свои воинские знания и готовятся к событию, входит кто-то еще, им следует немедленно сменить тему разговора. Людям ранга самурая должны быть известны все детали харакири, поэтому им неподобает быть застигнутым при обсуждении того, что делать в случае, если что-то пойдет не так, создавая впечатление недостаточной осведомленности. Если, однако, к ним придет близкий друг приговоренного, его можно осведомить обо всей процедуре.

Когда приговор зачитан, есть вероятность, что приговоренный захочет сказать несколько слов главному свидетелю. В зависимости от того, что именно он хочет сказать, ему будет позволено или не позволено это сделать. Если он говорит смущенно или путано, то на его слова не обращают внимания: кайсяку должен его увести, когда сам сочтет уместным либо по знаку главного свидетеля.

Если приговоренный является человеком, переданным под надзор даймё правительством, то князь после зачитывания приговора должен послать своих вассалов к преступнику, чтобы те передали ему, что правительственного указа избежать невозможно, но если у него есть какое-нибудь последнее желание, то он может передать его им. Если преступник – человек высокого ранга, хозяин усадьбы должен пойти и лично выслушать его последние желание.

Приговоренный должен отвечать следующим образом: «Господин, я благодарю вас за заботу и почтение, но мне нечего сказать. Я в большом долгу перед вами за огромную доброту, которую вы оказываете мне с тех пор, как я был передан вам под надзор. Прошу вас передать мое почтение вашему господину и господам из вашего клана, которые так хорошо со мной обращались». Или же он может сказать: «Господа, мне нечего сказать, однако, так как вы были столь добры, что подумали обо мне, я буду вам обязан, если вы передадите то-то и то-то тому-то и тому-то». Вот какова надлежащая и подходящая речь для такого случая.

Если приговоренный поручает им что-то передать кому-либо, вассалам следует выслушать поручение и сделать все, чтобы он об этом не волновался. Если он попросит письменные принадлежности, чтобы написать письмо, но, так как это запрещено законом, они должны сообщить ему об этом и отклонить его просьбу. И все же, сознавая, что отказывать в просьбе умирающего человека тягостно, они должны как можно лучше обслуживать его. Должны оказывать любезность и проявлять доброжелательность, как это было сделано в период Гэнроку в деле ронинов Асано Такуми-но Ками. Правитель Хиго после зачтения приговора велел принести в их комнату бумагу и принадлежности для письма. Если приговоренный пребывает в состоянии умственного расстройства от возбуждения, какой толк снабжать его письменными принадлежностями? Все зависит от обстоятельств, но если человек убил другого, приняв решение смириться с неизбежным, то казнь этого человека следует обставлять со всеми почестями. Если человек убивает другого непреднамеренно, в припадке неуправляемой страсти, а затем удивляется, как такое могло случиться, и не может смириться с собственным поступком, не стоит стараться, чтобы скрупулезно соблюдать все детали. Если приговоренный человек предусмотрительный, после того как его передадут под надзор, он воспользуется первой же возможностью выразить свои желания. Простирать свою доброту до такой степени, чтобы обеспечивать его письменными принадлежностями, вовсе не обязательно. Если по этому поводу возникнут какие-либо сомнения, следует посоветоваться с главным свидетелем.

После того как ронины Асано Такуми-но Ками услышали свой приговор в усадьбе Мацудайры Оки-но Ками, даймё лично пришел с ними попрощаться и, призвав Оиси Тикару,[130] сына их предводителя, сказал: «Слышал я, что твоя мать сейчас находится дома, в другой провинции. Я могу представить, как она будет горевать, когда узнает о твоей смерти и о смерти твоего отца. Если ты хочешь что-нибудь передать ей, скажи мне, и независимо от порядка церемонии я передам это ей незамедлительно». Некоторое время Тикара стоял, низко склонив голову, но в конце концов, приподняв голову, сказал: «Я покорно благодарю господина за то, что он соизволил мне сказать. Отец предупреждал меня с самого начала: наше преступление столь велико, что даже если и найдется один пункт этого дела, по которому судебный приговор нас помилует, я не должен забывать, что против нас сто миллионов пунктов, из-за чего мы должны покончить жизнь самоубийством, и, что если я пренебрегу его словами, его ненависть будет преследовать меня после смерти.

Мой отец внушил мне это в храме Сэнгакудзи. Теперь мы с отцом приговорены к совершению харакири, в соответствии с велением наших сердец. И все же я никак не могу не думать о своей матери. Когда мы расставались в Киото, она сказала мне, что мы расстаемся навсегда, и просила меня не терять храбрости при мысли о ней. Так как я попрощался с ней навсегда, сейчас я не стану ей ничего передавать». Когда он говорил это, Оки-но Ками и все его вассалы, которые собрались вокруг него, были тронуты до слез, восхищаясь его храбростью.

Хотя верно, что приговоренный должен принять ванну, выпить вина и отведать еды, эти детали можно опустить. Даже если он желает, чтобы ему оказали такие почести, будут ли они ему оказаны или нет, зависит от его поведения. Его могут заставить умереть как можно скорее. Если он пожелает испить воды, в этом ему не откажут. Если в своем разговоре он будет вести себя как благородный самурай, все усилия будут приложены для того, чтобы казнь прошла надлежащим образом. И все-таки, какую бы осторожность ни проявлял человек, по мере приближения смерти его обычная манера поведения меняется. Если казнь откладывается, весьма вероятно, что это станет причиной того, что храбрость может покинуть приговоренного, следовательно, после зачтения приговора казнь должна завершиться как можно скорее. Об этом опять же следует помнить главному свидетелю.

Что касается секундантов (кайсяку)

Когда приговоренный передается под надзор для казни, в церемонии участвуют шесть надзирателей. Если казнь происходит в рамках одного клана, тогда достаточно двух или трех надзирателей. Их число, однако, должно зависеть от ранга приговоренного. Для этой функции выбирают людей большого мужества и физической силы, они должны быть одеты в пеньковые церемониальные одежды, а нагабакама должны быть подвернуты. Они ни в коем случае не должны носить свои длинные или малые мечи вакидзаси или кинжалы кусунгобу, но им следует иметь небольшой кинжал, спрятанный на груди. Именно эти офицеры помогают приговоренному, когда он переодевается, и сидят на страже справа и слева от него, пока зачитывается приговор. В случае если преступник совершает попытку бежать, они сбивают его с ног, а если он не в состоянии стоять или идти, помогают поддерживать его. Из надзирателей, сопровождающих приговоренного к месту казни, если их шесть, четверо занимают места чуть в отдалении и заступают в караул, в то время как остальные двое должны сидеть сразу позади приговоренного. Они должны понимать, что при возникновении любой заминки им предстоит броситься на приговоренного и, повалив и держа его, отрезать ему голову своими кинжалами кусунгобу или вонзить кинжал и нанести смертельный удар.

Если кайсяку промахивается, когда отрубает голову, и приговоренный пытается подняться, долгом надзирателей является довести начатое до конца. Также они должны помогать ему снять одежду и обнажить тело. Однако в недавние времена были случаи, когда верхняя одежда не снималась, – это зависит от обстоятельств. Установка белой ширмы и положение тела в гроб являются обязанностями, которые хотя и могут осуществляться другими помощниками, изначально возлагались на этих шестерых надзирателей. Когда казнят обыкновенного человека, он связан веревками, и в таком виде его ведут на место казни. Самурай же надевает свое церемониальное платье, ему подносят кинжал кусунгобу или малый меч вакидзаси, и так он принимает свою смерть. Не стоит понапрасну тревожиться о том, что приговоренный предпримет попытку сбежать, и все-таки, поскольку неизвестно, что придется делать этим шестерым надзирателям, следует выбирать тех, кто имеет обо всем основательное представление.

Кайсяку бывает трое – главный секундант, помощник кайсяку и младший секундант. Когда приговор приводится в исполнение с надлежащей торжественностью, участвуют все трое, и все-таки кайсяку и помощника кайсяку вполне достаточно. Если секундантов трое, их обязанности следующие: главный секундант отрубает голову. Он – самое важное лицо в церемонии харакири. Помощник кайсяку приносит поднос, на который кладется кинжал кусунгобу или малый меч вакидзаси, – это его функция. Он должен выполнять свою роль таким образом, чтобы не помешать работе главного кайсяку. Помощником кайсяку при церемонии харакири является офицер ранга кайсяку. Третий, или младший секундант, подносит голову главному свидетелю для опознания, и, в случае если внезапно что-то воспрепятствует действиям обоих кайсяку, он должен быть готов выступить вместо них. Его роль очень велика, и для нее должен быть выбран подходящий человек.

Хотя не существует более никаких церемоний, где выступает кайсяку (секундант), за исключением церемонии харакири, все же в древние времена охранников и людей, которые помогали другим, также называли кайсяку. Если приговоренный совершит какой-нибудь промах в роковой момент, это будет бесчестьем для его мертвого тела, и для того, чтобы предотвратить подобные ошибки, привлекаются один или несколько кайсяку. Именно эту обязанность кайсяку считает своим первейшим долгом.

Когда человека назначают исполнять обязанности кайсяку по отношению к другому, что можно сказать о нем, если он принимает эту обязанность с улыбкой на лице? Однако не должен он надевать и маску огорчения. Это все равно что попытаться отговориться от исполнения этой обязанности. Нет никакого героизма в том, чтобы как положено отрубить человеку голову, и сделать это неумело – бесчестье. Тем не менее человек не должен ссылаться на отсутствие навыка в качестве предлога, чтобы уклониться от этой обязанности, ведь недостойно самурая, если ему требуются специальные навыки, чтобы обезглавить человека. Если имеются сторонники назначения для исполнения обязанностей кайсяку молодых людей, лучше сказать, что у них еще не натренирована рука. Не может быть и речи о том, чтобы струсить и передать свои обязанности другому человеку. Когда человеку поручают выступить в роли кайсяку, ему следует выразить готовность воспользоваться мечом (можно воспользоваться и кусунгобу, но меч – самое подходящее для этого случая оружие). Что же касается меча, кайсяку следует взять его у приговоренного, если же тот будет возражать, ему следует получить меч от своего господина, собственным мечом ему не следует пользоваться. Когда назначается помощник кайсяку, все трое должны держать совет по поводу деталей процедуры и места казни, после того как вышестоящие тщательно проинструктируют их относительно всех обычаев церемонии. И, предусмотрев все вопросы на случай, если что-то пойдет не так, им следует обратиться к вышестоящим за указаниями. Кайсяку надевают церемониальное платье, если преступник – человек, переданный под надзор правительством. Когда он представитель их клана, им достаточно только надеть самурайские штаны – нагабакама. Говорят, что в древние времена они были одеты точно так же, как и приговоренный, а некоторые знатоки утверждают, что на церемонии харакири дворянина высокого ранга кайсяку должны быть в белых одеждах, а рукоять меча – завернута в белый шелк. Если казнь происходит в доме, им следует частично подвернуть нагабакама, если в саду – нагабакама подвертывают полностью.

Кайсяку должны обратиться к приговоренному со следующими словами: «Господин, мы назначены вашими кайсяку. Просим вас, успокойтесь», и так далее, но это зависит от ранга преступника. Если приговоренный хочет высказать свое последнее желание, выслушивать его должен кайсяку, при этом он обязан обходиться с приговоренным с надлежащим почтением, чтобы не давать повода к лишним волнениям. Он должен взять меч приговоренного, объяснив это следующим образом: «Так как я имею честь быть вашим секундантом, осмелюсь попросить ваш меч для этого случая. Возможно, погибнуть от собственного меча, который вам привычен, будет вам утешением». Если, однако, приговоренный отказывается и предпочитает расстаться с жизнью с помощью меча кайсяку, его желание должно быть исполнено. Если кайсяку нанесет неловкий удар собственным мечом, то для него это бесчестье, следовательно, ему следует взять чей-то меч, чтобы вину можно было списать на меч, а не на того, в чьих руках он был. Каждый самурай должен носить меч, подходящий для того, чтобы отрубить человеку голову, и все-таки, если приговоренный просит кайсяку лишить его жизни собственным мечом, должно быть сделано, как он того желает.

Есть вероятность, что приговоренный будет расспрашивать своего кайсяку о сделанных приготовлениях, и тот должен быть готов ответить на все подобные вопросы. Давным-давно один приговоренный спросил своего кайсяку, отрубят ли ему голову в момент, когда он получит поднос с кинжалом кусунгобу. «Нет, – отвечал второй кайсяку, – вам отрубят голову в тот момент, когда вы ударите себя в живот кинжалом кусунгобу». При казни некоего Сано тот сказал своему кайсяку, что, когда будет вспарывать себе живот, непременно вскрикнет, и попросил его быть хладнокровным, когда тот будет отрубать ему голову. Кайсяку отвечал, что исполнит все, что тот пожелал, но попросил его тем временем взять поднос с кинжалом кусунгобу или малым мечом вакидзаси, чего требует обычай. Когда Сано протянул руку к подносу, секундант тотчас же отрубил ему голову. И хотя это было не совсем правильно, все-таки кайсяку поступил подобным образом, чтобы спасти самурая от бесчестья совершения харакири не так, как ему приличествует (закричав от боли), нет ничего зазорного в том, что кайсяку поступает милосердно. Если приговоренный настоятельно просит позволения вспороть себе живот, его желание может быть исполнено, в зависимости от обстоятельств, но в этом случае следует проявлять осторожность, чтобы не упустить момента, когда нужно будет отрубать голову. Обычай отрубать голову, когда приговоренный проходит лишь через подобие взрезания себе живота, восходит к периоду Эмпо (приблизительно около 1678 г.).

Когда приговоренный занимает свое место, кайсяку обнажает правое плечо своего церемониального платья, которое позволяет спуститься ниже рукава, и вынимает свой меч, кладет ножны с осторожностью, чтобы его оружия не было видно приговоренному, затем занимает место слева от приговоренного и сразу за его спиной. Приговоренный должен сидеть лицом на запад, а кайсяку – лицом на север, и в таком положении он наносит удар. Когда кайсяку видит, как помощник секунданта вносит поднос, на котором лежит малый меч вакидзаси, он должен собраться с духом и поместить душу ниже пупка. Когда поднос ставят, кайся-ку должен принять исходное положение, чтобы нанести удар мечом. Он должен сделать шаг с левой ноги, а затем сменить ногу, так чтобы правая нога была впереди, – это позиция, с которой он наносит удар. Однако он может изменить положение ног. Когда приговоренный снимает свою верхнюю одежду, кайсяку должен поднять свой меч. Когда приговоренный потянется рукой, чтобы пододвинуть к себе поднос, и слегка наклонится вперед, именно в это мгновение кайсяку и следует нанести удар мечом. По этому поводу существуют всевозможные традиции. Некоторые говорят, что приговоренный должен взять поднос и уважительно поднять его над головой, а затем поставить на место, и именно в этот момент ему отрубают голову. Существуют три правила времени отрубания головы: первое – когда кинжал кусунгобу или малый меч вакидзаси кладется на поднос; второе – когда приговоренный смотрит на левую сторону своего живота, прежде чем вонзить кинжал кусунгобу или малый меч вакидзаси; третье – когда он вонзает в живот кинжал кусунгобу или малый меч вакидзаси. Если упустить все три эти момента, отрубать голову будет труднее, – так говорит традиция. Однако также запротоколировано четыре момента для отрубания головы: первый – когда помощник кайсяку удаляется после того, как установит подставку, на которой находится малый меч вакидзаси; второй – когда приговоренный пододвигает подставку к себе; третий – когда он берет кинжал кусунгобу или малый меч вакидзаси в руку; четвертый – когда он делает надрез в животе. Хотя одобрены все четыре способа, все же первый слишком поспешный; последние три – правильные и надлежащие. Короче говоря, удар следует наносить без промедления. Если кайсяку срубил голову одним ударом без промаха, то он осторожно, не поднимая меча вверх, держит его острием вниз, затем он должен немного отступить назад и вытереть свое оружие, встав на колени. У него должно быть приготовлено много белой бумаги либо за поясом, либо за пазухой, чтобы стереть кровь и протереть меч. Вложив меч в ножны, ему следует поправить верхнюю одежду и занять свое место сзади. Как только голова упала, должен войти младший секундант и, взяв голову, поднести ее свидетелю для освидетельствования. Когда тот ее опознает, церемония завершается. Если не имеется помощника или младшего кайсяку, главный кайсяку, как только срубит голову, неся свой меч за лезвие в левой руке, должен взять голову правой рукой, держа ее за пучок волос магэ, приблизиться к свидетелю, обойдя тело с правой стороны, и показать свидетелю правый профиль, положив подбородок отрубленной головы на рукоять меча и встав на левое колено. Затем, вернувшись и обойдя тело слева, встав на левое колено, взяв голову левой рукой и поместив ее на острие своего меча, он снова должен показать левый профиль отрубленной головы свидетелю. Также установлено в качестве еще одного правила, что кайсяку, отложив свой меч, должен вытащить бумагу из-за ворота своего кимоно и, положив голову на ладонь своей левой руки и взявшись за пучок волос магэ правой рукой, положить голову на бумагу и таким образом предоставить ее для освидетельствования. Оба способа считаются правильными.

Примечание. То, что голову кладут на плотную бумагу, – это знак уважения, оказываемого ее владельцу, положить голову на острие меча – знак оскорбления. Что из этого выбирать, зависит от ранга приговоренного к казни. Если церемония должна быть сокращенной, она может закончиться отрубанием головы. Это нужно решить заранее, посоветовавшись со свидетелем. В случае если кайсяку не сможет отрубить голову одним ударом, кайсяку должен взяться за пучок волос магэ и, прижав голову, отрезать ее. Если он промахнется и по ошибке попадет в плечо, а приговоренный вскочит с криком до того, как начнет корчиться от боли, кайсяку должен удержать его и заколоть насмерть, а уж потом отрубить голову. Или же помощники кайсяку, которые сидят позади, должны выйти вперед и удерживать приговоренного, в то время как главный кайсяку отрубает ему голову. Не исключено, что у кайсяку после того как он отрубит голову, возникнет необходимость подтолкнуть тело, чтобы оно упало, а затем поднять голову для опознания. Если тело не падает в ту же минуту, что, как говорят, иногда случается, кайсяку следует потянуть его за ноги, чтобы заставить упасть. Есть некоторые, кто находит безукоризненным способ, когда кайсяку не рубит голову с плеч одним ударом, а оставляет на шее полоску кожи, и так как голова держится на этой полоске кожи, берется за пучок волос магэ и перерезает кожу, а уже тогда представляет голову для осмотра. Причина тому, чтобы, если голову срубают с плеч одним ударом, церемонию харакири не спутали с обыкновенной казнью. Судя по утверждениям специалистов по старине, это надлежащий и уважительный образ действий. После того как голову отрубают, бывает, что глаза продолжают моргать, а рот двигаться и кусать мелкие камешки и песок. Смотреть на это отвратительно, а поскольку харакири считается среди самураев чрезвычайно важным событием, никак нельзя потерять лицо, поэтому считается, что лучше всего не дать голове упасть, а слегка придерживать, когда наносят удар. Возможно, это правильно, однако очень непросто отрубить голову так, чтобы оставалась небольшая полоска кожи, на которой и висит голова. Здесь есть опасность промахнуться, а поскольку любая ошибка при обезглавливании – ужасное зрелище, лучше уж сразу нанести один верный удар. Другие говорят, что, даже когда голову отрубают одним ударом, следует изобразить некое подобие перерезания полоски кожи, однако это не обязательно.

* * *

Различаются три способа ношения меча среди тех, кто искусен в умении владения мечом. Если чин приговоренного высокий, меч должен быть поднят вверх; если приговоренный и кайсяку относятся к одному сословию, меч носят по центру тела; если приговоренный низшего сословия, дозволяется носить меч острием вниз. Правильное положение кайсяку для нанесения смертельного удара – преклонив одно колено, но не произойдет ничего ужасного, если он будет стоять. Другие говорят, что если казнь происходит внутри дома, кайсяку следует преклонить колено, если в саду – ему следует стоять. На этих моментах не стоит упорно настаивать: человек должен наносить удар из того положения, в котором ему удобнее всего это делать.

Главная обязанность помощника кайсяку, о которой он не должен забывать, – принести поднос с кинжалом кусунгобу очень тихо и спокойно, когда приговоренный занимает свое место, и поставить так, чтобы он находился на расстоянии вытянутой руки от приговоренного. Затем помощник кайсяку возвращается на свое место, но, если приговоренный проявляет признаки волнения, помощник кайсяку должен оказать ему поддержку.

Был случай, когда приговоренный, получив поднос от помощника кайсяку, держал его долгое время, не выпуская из рук, а те, кто был с ним рядом, снова и снова настаивали, чтобы он поставил поднос рядом. Также бывает, что после того как поднос поставлен и помощник кайсяку удаляется, приговоренный не протягивает руку к подносу, чтобы взять его. Тогда помощник кайсяку должен заставить его взять поднос. Кроме того, приговоренный может попросить, чтобы поднос поставили чуть ближе к нему, в таком случае его желание должно быть исполнено. Также поднос ставится таким образом, что помощник кайсяку, держа его в левой руке, может протягивать кинжал кусунгобу приговоренному, который наклоняется вперед, чтобы взять его. Какой из двух этих способов лучше, неясно. Цель обоих – сделать так, чтобы приговоренный наклонился вперед, и произвести удар. Уйдет помощник кайсяку на свое место или нет, должно зависеть от поведения приговоренного.

Если преступник – вспыльчивый человек буйного нрава, на поднос вместо кинжала кусунгобу кладут веер, а если тот возражает, на это ему отвечают, что замена кинжала веером – это древний обычай. Такое может иногда случиться. Говорят, что когда-то в одном из поместий даймё некая храбрая замужняя женщина убила мужчину, и, когда ей было дозволено умереть от харакири со всеми почестями, на поднос был положен веер, и ей отрубили голову. Такое может считаться правильным и своевременным. Если приговоренный проявляет непокорность, кайсяку, не проявляя никаких признаков тревоги, должны поторопиться к нему и, убеждая его приготовиться, быстро заставить совершить все приготовления и усадить на свое место. Затем главный кайсяку, обнажив свой меч, должен приготовиться к удару и, приказав приговоренному как можно быстрее приступить к церемонии получения подноса, должен исполнить свой долг, не показывая никакого испуга.

Некий князь Като, приговорив одного из своих советников к смерти, участвовал в церемонии харакири, скрываясь за занавесом из бамбуковых побегов. Советник по имени Катаяма был связан и все это время бросал полные ярости взгляды на занавеси, не выказывая никаких признаков страха. Главным кайсяку был человек по имени Дзихэй, который всегда относился к Катаяме с большим уважением. И вот Дзихэй, держа меч в руке, сказал Катаяме: «Господин, пришел ваш смертный час: будьте добры повернитесь и держите голову прямо». Когда Катаяма услышал эти слова, он отвечал: «Парень, да ты наглец!», и, как только он оглянулся, Дзихэй нанес смертельный удар. Господин Като после этого спросил Дзихэя, что было тому причиной, и тот отвечал, что приговоренный явно что-то замышлял, он решился убить его тотчас же и положить конец его мятежному духу. Вот пример, который не должны упускать из виду другие секунданты.

Когда голова отрублена, обязанность младшего кайся-ку – взять ее за пучок волос магэ и, положив на плотную бумагу, а затем на свою ладонь, отнести для осмотра свидетелю. Эта церемония подробно описана выше. Если голова лысая, кайсяку должен проткнуть левое ухо стилетом, который находится в ножнах его малого меча или кинжала, и так нести для опознания. Младший кайсяку должен иметь плотную бумагу за воротом своего кимоно. В эту бумагу он должен завернуть мешочек с рисовыми отрубями и золой, чтобы нести голову, не запачкавшись кровью. Когда опознание головы завершено, обязанность младшего секунданта – поместить ее в бадью.

Если случается нечто служащее помехой главному кайсяку, помощник кайсяку должен занять его место. Подобное произошло однажды, когда перед самой казнью главный кайсяку лишился присутствия духа, однако безо всякого труда отрубил голову. Но когда дело дошло до того, чтобы поднести голову для освидетельствования, он никак не мог справиться со своей нервозностью. Именно этого и стоит опасаться людям, которые выступают в качестве секундантов.

* * *

В качестве заключения к приведенным выше подробнейшим описаниям церемоний, надлежащим образом соблюдаемых при совершении харакири, здесь я могу описать случай такого приведения приговора в исполнение, который я был официально послан засвидетельствовать. Приговоренным был Таки Дзэндзабуро, офицер правителя Бидзэна, который отдал приказ открыть огонь по иностранному поселению в Хёго в феврале 1868 года, – нападение, на которое я сослался во вступлении к повести о девушке из сословия эта и хатамото. До сего времени ни одному иностранцу не приходилось быть свидетелем такой казни, которую считали скорее выдумками путешественников.

Церемония, которая происходила по приказу самого микадо, имела место в 10.30 вечера в храме Сэйфукудзи, штабе войск Сацума в Хёго. От каждой иностранной дипломатической миссии был послан один свидетель. Всего нас было семь чужеземцев.

Нас проводили в храм офицеры князей Сацума и Тёсю. Хотя церемония должна была проходить в самой приватной атмосфере, случайные обрывки разговоров, которые мы слышали на улицах, и толпа, окаймляющая главный вход в храм, говорили о том, что это дело представляло немалый интерес для народа. Внутренний двор храма представлял собой живописное зрелище: он был переполнен солдатами, стоящими группами вокруг больших костров, которые отбрасывали тусклый мерцающий свет на тяжелые свесы и причудливые коньки крыш священных построек. Нас проводили во внутреннее помещение, где мы должны были ждать, пока не завершатся приготовления к церемонии. В соседним с нашим помещении находились японские офицеры. После продолжительного перерыва, который показался нам вдвое дольше из-за воцарившейся тишины, к нам подошел Ито Сунсукэ, временный губернатор Хёго, переписал наши имена и сообщил нам, что с японской стороны будут присутствовать семь кэнси, надзирателей или свидетелей. Он и еще один офицер были представителями микадо; два капитана пехоты Сацума и два – Тёсю, с представителем князя Бидзэна, клана приговоренного, завершали их число, что, по-видимому, было специально устроено, чтобы соответствовать количеству присутствующих иноземцев. Ито Сунсукэ далее спросил, не желаем ли мы спросить о чем-то преступника. Мы ответили отрицательно.

Произошла еще одна заминка, после чего нас пригласили проследовать за свидетелями с японской стороны в хондо, или главный храмовый зал, где должна была проводиться церемония. Это было впечатляющее зрелище. Большой зал с высоким сводом, опирающимся на темные деревянные колонны. С потолка спускалось множество позолоченных ламп и украшений, свойственных буддийским храмам. Перед высоким алтарем, там, где пол, покрытый красивыми белыми циновками, приподнимается над землей на несколько дюймов, было расстелено алое войлочное покрытие. Высокие свечи, расставленные на равных расстояниях друг от друга, давали призрачный и таинственный свет, которого едва хватало, чтобы видеть происходящее. Семеро японцев заняли свои места по левую сторону от возвышения перед алтарем, а семеро чужеземцев – по правую. Никаких других людей в храме не было.

Спустя несколько минут напряженного ожидания Таки Дзэндзабуро, рослый мужчина в возрасте тридцати двух лет, благородного вида, вошел в хондо, облаченный в церемониальное платье с надетой поверх необычной пеньковой безрукавкой с широкими наплечниками – катагину, которая надевается по торжественным случаям. Его сопровождали кайсяку и трое офицеров, облаченных в дзимбаори – военное парадное верхнее платье с парчовой отделкой. Следует отметить, что слово «кайсяку» означает несколько не то, что означает наше слово «палач». Кайсяку может быть лишь человек благородного происхождения; во многих случаях эту роль исполняет кровный родственник или друг осужденного, и отношения между ними соответствуют скорее отношениям начальника и подчиненного, нежели жертвы и палача. В этом случае обязанности кайсяку исполнял воспитанник Таки Дзэндзабуро – он был выбран друзьями последнего из всего круга его близких за высокое мастерство владения мечом.

С кайсяку по левую руку Таки Дзэндзабуро медленно приблизился к свидетелям-японцам, и оба поклонились им, затем они подошли к иноземцам и поприветствовали их таким же образом – возможно, даже с бо́льшим почтением. В обоих случаях в ответ их приветствовали такими же церемонными поклонами. Неспешно, с бо́льшим достоинством осужденный поднялся на возвышение, дважды распростерся ниц перед высоким алтарем и уселся на войлочном покрытии спиной к алтарю. Кайсяку сел по левую сторону от него. Тогда один из трех сопровождающих офицеров выступил вперед, вынул подставку, подобную той, какая используется для подношений в храме, на которой лежал завернутый в бумагу вакидзаси – японский короткий меч, или кинжал, длиной в девять с половиной дюймов; края и кончик этого оружия острые, словно бритва. Именно его-то он и вручил, упав ниц, осужденному. Тот почтительно принял оружие, поднял его над головой, держа обеими руками, и положил перед собой.

После еще одного почтительного поклона Таки Дзэндзабуро голосом, выдававшим ровно столько чувств и нерешительности, сколько можно ожидать от человека, делающего мучительное признание, но без единого признака эмоций на лице и в поведении, сказал следующее: «Я, только я один, отдал безосновательный приказ стрелять в чужеземцев в Кобе (Хёго), и сделал это еще раз, когда они пытались скрыться. За это преступление я вспарываю себе живот и прошу присутствующих оказать мне честь и засвидетельствовать мой поступок».

Вновь поклонившись, он спустил верхнюю одежду до пояса и остался обнаженным до талии. Очень аккуратно, как велит обычай, подоткнул рукава под колени, чтобы не упасть назад, ибо благородному японскому аристократу следует умирать, падая лицом вперед. Не спеша, недрогнувшей рукой он поднял кинжал, лежащий перед ним. Таки Дзэндзабуро задумчиво, почти с любовью смотрел на него. Казалось, что он в последний раз собирается с мыслями, а потом вонзил кинжал глубоко в левую часть живота ниже талии и медленно повел его вправо, после чего, повернув лезвие в ране, сделал небольшой надрез вверх. Во время этих тошнотворно-болезненных действий ни один мускул на его лице не дрогнул. Когда он рывком вынул кинжал из тела, наклонился вперед и подставил шею. Впервые в его лице мелькнуло выражение болезненного страдания, но он не издал ни звука. В этот момент кайсяку, который до того сидел слева от него и внимательно следил за каждым его движением, вскочил, взмахнул мечом, на мгновение задержав его в воздухе. Мелькнуло лезвие, послышались тяжелые неприятные звуки удара и падения – голова была отсечена от тела одним ударом.

Наступила мертвая тишина, нарушаемая только отвратительными звуками пульсирующей крови, выбрасываемой неподвижным телом, лежащим перед нами, которое лишь несколько минут назад было храбрым и рыцарственным мужчиной. Это было ужасно.

Кайсяку отвесил низкий поклон, протер свой меч заранее приготовленной бумагой и сошел с возвышения. Запятнанный кровью кинжал – кровавое свидетельство казни – был торжественно унесен.

Тогда два представителя микадо покинули свои места, подошли к тому месту, где сидели чужеземные свидетели, и попросили нас засвидетельствовать, что смертный приговор, вынесенный Таки Дзэндзабуро, был честно приведен в исполнение. Церемония закончилась, и мы покинули храм.

Церемония, которой место и время придают дополнительную торжественность, характеризовалась теми крайним достоинством и педантичностью, которые являются отличительными чертами поступков японских аристократов, и важно отметить этот факт, потому что процедура предусматривает уверенность в том, что умерший человек действительно был офицером, который совершил преступление, а не подставным лицом. Находясь под основательным впечатлением от ужасного зрелища, одновременно невозможно было не почувствовать восхищения перед решительным и мужественным поведением потерпевшего, а также перед хладнокровием, с которым кай-сяку отдает свой последний долг своему господину. Ничто не может ярче продемонстрировать силу воспитания. Самурай, или человек благородного происхождения из воинского сословия, с младых ногтей учится смотреть на харакири как на церемонию, в которой в один прекрасный день ему придется участвовать либо в качестве главного действующего лица, либо в качестве секунданта кайсяку. В семьях, придерживающихся старых взглядов, которые соблюдают традиции древнего рыцарства, ребенка обучают обрядам и приучают к мысли о почетном искуплении совершенного преступления или заглаживании бесчестья. Если придет такой час, он подготовлен к этому и храбро встречает лицом к лицу суровое испытание, обучение с младых ногтей которому лишило его половины ужасов. В какой еще другой стране мира человека учат, что последней данью привязанности, которую он должен отплатить своему лучшему другу, может оказаться роль его палача?

Когда я уже завершил написанное выше, мы прослышали, что, перед тем как войти в зал, чтобы принять смерть, Таки Дзэндзабуро созвал вокруг себя всех присутствующих из своего клана, многие из которых выполнили его приказ и открыли огонь по иноземцам, и, обратившись к ним с краткой речью, признал гнусность своего преступления и справедливость приговора и торжественно предостерег, чтобы они не повторяли подобных нападений на иностранцев. К ним также обратились чиновники микадо, которые призывали их не затаивать вражды против нас, приводя в пример участь их соплеменника. Они заявили, что не питают такого чувства.

Было высказано мнение, что у представителей иноземцев был расчет в последний момент вступиться за жизнь Таки Дзэндзабуро. Этот вопрос, по-моему, обсуждался в среде самих представителей. Мое же мнение состоит в том, что милосердие, хотя и может произвести желаемый эффект у более цивилизованных народов, было бы ошибочно принято за слабость и страх у тех более диких племен, которым иноземцы еще были неведомы. Преступление – нападение на стяги и подданных всех держав, заключивших договор, – было самым тяжким из совершенных против чужеземцев со времени их поселения в Японии. Несомненно, это преступление заслуживает смерти, и выбранная форма ее была в глазах японцев милосердной и в то же время законной. Преступление могло бы повлечь за собой военные действия и стоило бы сотен жизней, а оно было искуплено всего лишь одной смертью. Я полагаю, что в интересах Японии, а также и в наших собственных интересах, принятая линия поведения была благоразумной, и мне доставило большое удовлетворение обнаружить, что один из самых способных министров Японии, с которым я имел разговор по этому вопросу, был полностью солидарен с моим мнением.

Церемонии, соблюдаемые при совершении харакири, как оказалось, слегка отличаются в деталях в разных частях Японии, но следующая памятка на предмет обрядов, какие было принято практиковать в Эдо во время правления тайкуна (сёгуна), ясно доказывает их юридический характер. Я перевел памятку со свитка, записанного для меня одним японцем, который поведал мне то, чему сам был очевидцем. Описываются три различные церемонии.

Первая. Церемонии, соблюдаемые при харакири хатамото (придворного низшего ранга при дворе тайкуна (сёгуна) в тюрьме

Все проводится в строгой секретности. Расстилают шесть циновок татами в большом тюремном дворе, омэцукэ (офицер, обязанности которого, как оказалось, состоят в надзоре за другими офицерами), в сопровождении еще двух омэцукэ второго и третьего ранга, выступает в качестве кэнси (выборный начальник сельской полиции или свидетель) и садится перед циновками. Приговоренный, облаченный в церемониальное платье и пеньковую катагину поверх него, садится в центре татами. По всем углам циновки татами сидит тюремный чиновник. Два офицера городского губернатора выполняют обязанности кайсяку (палачей или секундантов). Они занимают места справа и слева от приговоренного. Кайсяку, сидящий слева, назвав свое имя, говорит, кланяясь: «Я имею честь действовать в качестве вашего кайсяку, не желаете ли поручить мне исполнить ваше последнее желание?» Приговоренный благодарит его и принимает или не принимает это предложение, в зависимости от своего желания. Затем он кланяется надзирателю, и перед ним, на расстоянии трех футов, ставят деревянный кинжал кусунгобу длиной девять с половиной дюймов, завернутый в бумагу и лежащий на подставке, похожей на ту, что используется для подношений в храмах. Когда он наклоняется вперед, чтобы взять деревянный кинжал, и вытягивает шею, кайсяку, находящийся слева от приговоренного, обнажает меч и отрубает ему голову. Кайсяку, находящийся справа, берет голову и показывает ее надзирателю. Тело отдают родственникам покойного для похорон. Его собственность конфисковывается.

Вторая. Церемонии, соблюдаемые при харакири подданного даймё

Когда к совершению харакири приговаривается подданный даймё, во дворе усадьбы ясики расстилают четыре циновки татами. Приговоренный, одетый в церемониальное платье и пеньковую катагину поверх него, садится в центре. Один офицер выступает в качестве главного свидетеля с кайсяку, которые ему подчиняются. Два офицера, исполняющие роли кайсяку, находятся справа и слева от приговоренного, четыре офицера становятся по углам циновок татами. Кайсяку, как и в первом случае, предлагает исполнить последнюю волю приговоренного. Перед ним помещают на подставке кинжал кусунгобу длиной девять с половиной дюймов. Это настоящий (не деревянный) кинжал, который приговоренный берет и втыкает в живот с левого бока ниже пупка, ведя его к правому боку. В тот самый момент, когда он от боли наклоняется вперед, кайсяку, находящийся слева, отрубает ему голову. Кайсяку, стоящий справа, берет голову и показывает ее надзирателю. Тело передается родственникам для захоронения. В большинстве случаев имущество покойного подвергается конфискации.

Третья. Самопожертвование даймё вследствие бесчестья

Если даймё повинен в предательстве или в оскорблении тайкуна (сёгуна), так как опозорено все его семейство, никаких извинений не приносится и не принимается. Совершивший проступок даймё приговаривается к харакири. Созвав к себе советников, он сообщает им свою последнюю волю и завещание для передачи сёгуну. Затем, обрядившись в придворное платье, он вспарывает себе живот и перерезает горло. Тогда его советники сообщают об этом правительству и для расследования посылают следователя. Ему подданные даймё вручают последнюю волю и завещание своего господина, а он относит их первому советнику – городзю, который передает их сёгуну. Если оскорбление было гнусным, таким, что повлечет за собой гибель всего семейства, снисходительностью сёгуна половина имущества может быть конфискована, а половина возвращена наследнику. Если оскорбление было незначительным, собственность целиком и полностью передается наследнику, а семейство не пострадает.

Во всех случаях, когда преступник вспарывает себе живот по собственной воле без приговора суда и без расследования, ввиду того что он больше не способен защищать себя, преступление считается недоказанным, и имущество не подвергается конфискации.

В 1869 году неким Оно Сэйгоро, секретарем палаты, было выдвинуто предложение о запрещении практики харакири в парламент Японии. Двести членов палаты проголосовали против такого предложения, которое поддержали лишь трое спикеров, по шесть членов парламента от обеих палат не голосовали вообще. В этих дебатах сэппуку, или харакири, было названо «истинной святыней японского национального духа и практическим воплощением преданности принципу», «великим украшением империи», «оплотом конституции», «ценным установлением, охраняющим честь аристократов и основанным на чувстве сострадания к военному сословию», «оплотом религии и стимулом к добродетели». Все дебаты демонстрируют болезненную привязанность, с которой японцы придерживаются традиций рыцарского прошлого. Стоит отметить, что внесший предложение запретить харакири Оно Сэйгоро, который неоднократно обращал на себя внимание тем, что вносил предложения, основанные на восхищении нашей европейской цивилизацией, был убит вскоре после того, как прошли эти дебаты.

Существует много письменных свидетельств невероятного героизма, проявленного при совершении харакири. Случай с юношей всего двадцати лет от роду из клана Тёсю, который на днях рассказал мне очевидец, заслуживает упоминания как пример изумительной решимости. Не удовлетворившись нанесением себе одного необходимого пореза, он трижды полоснул себя горизонтально и дважды вертикально. Затем воткнул себе в горло кинжал так, что острие вышло с противоположной стороны. Сжав зубы, он одним неимоверным усилием вытащил из горла кинжал обеими руками и упал замертво.

Еще одна история, и я закончу. Говорят, что во время революции, когда сёгун, терпя поражение со всех сторон, постыдно бежал в Эдо и принял решение прекратить сопротивление и сдаться. Один член его Второго совета пришел к нему и сказал: «Господин, единственный способ спасти честь семейства Токугава – вспороть себе живот, и, чтобы доказать вам, что я искренен и не заинтересован в том, что говорю, я здесь и готов вспороть себе живот вместе с вами». Сёгун сильно разгневался и, сказав, что не намерен выслушивать подобную чепуху, вышел из покоев. Его верный вассал, чтобы доказать свою преданность, удалился в другую часть замка и торжественно совершил харакири.

ПРИЛОЖЕНИЕ Б

Свадебные церемонии (Из «Сё-рэй Хикки» – свитка церемоний)

Церемонии, соблюдаемые при бракосочетании, разнообразны, и считается неправильным, когда человек не вписывается в рамки своего положения в обществе, тем самым нарушая установленные правила. Когда представитель среднего сословия устраивает предварительные переговоры о свадьбе между двумя сторонами, он приносит поздравительный подарок, который вручается во время помолвки от будущего жениха его нареченной невесте, и, если этот подарок принимается, семейство девушки уже не может отказаться от своего обещания. Это начало заключения контракта. Обычные подарки при помолвке следующие: представители высшего сословия посылают платье белого шелка, золотое украшение для пояса, отрез цветного шелка, отрез белого шелка с ромбовидным узором и другие шелковые вещицы (все это складывается кипой в три слоя); четырнадцать бочонков вина и семь сортов приправ. Представители среднего сословия посылают отрез белого шелка, золотое шитье для пояса, отрез белого шелка с ромбовидным узором и другие шелковые вещи (все это складывается кипой в два слоя); десять бочонков вина и пять сортов приправ. Представители низших сословий посылают кимоно из белого шелка, кимоно из цветного шелка, сложенные кипой в один слой, вместе с шестью бочонками вина и тремя сортами приправ. Для будущего тестя посылается меч с ножнами для подвешивания к поясу, какие носят в военное время, вместе со списком подарков; для тещи – шелковое кимоно с вином и приправами. Хотя все эти подарки являются правильными и подходящими для этого случая, их нужно соразмерять со средствами заинтересованных сторон. Будущий тесть в свою очередь посылает равнозначный подарок своему зятю, но выбранная невеста не посылает ответного подарка своему будущему мужу. Подарок от тестя ни в коем случае не должен остаться без ответа, но ответный подарок должен соответствовать его положению, и, если он беден, ему нужно послать лишь вино и приправы.

При посылке подарков шелковое кимоно не должно быть сложено, и об это следует позаботиться особо. Два шелковых кимоно, которые посылают на свадьбу, не должны быть сложены, причем ворот у них сшивается специальными стежками.

Церемония отсылки паланкина, чтобы забрать невесту в вечер свадьбы, состоит в следующем: в состоятельных семьях отправляют по одному доверенному слуге с обеих сторон для того, чтобы получить невесту и сопроводить ее к жениху. Перед парадной дверью расстилают циновки, на которые ставят паланкин для невесты, в то время как двое доверенных слуг поздравляют друг друга и посыльные жениха принимают паланкин. Если вместе с невестой посылается бадья с моллюсками для приготовления свадебного бульона, ее несет и принимает знатный человек. Рядом с парадным входом справа и слева зажигают фонари, называемые садовыми. Перед проходом, по которому понесут паланкин, справа и слева двое мужчин и две женщины парами ставят две ступки – правую и левую, в которых они толкут рис. Когда паланкин проносят, толченый рис из левой ступки переносят в правую и соединяют с рисом, который уже был в ней. Это называется «смешивание рисовой муки». Зажигают две свечи, одна – с правой стороны, а другая – с левой стороны прохода, и после того как пронесут паланкин, левую свечу переносят на правую сторону и, соединив два фитиля, свечи гасят. Эти три последних церемонии бывают только на свадьбах людей высокого ранга, они не соблюдаются на свадьбах обыкновенных людей. Невеста берет с собой в дом жениха в качестве подарков два шелковых кимоно, сшитые вместе особым образом, церемониальное платье из пеньковой ткани с длинными рукавами, похожими на крылья, – фурисодэ, пояс – оби и нижний пояс, веер, пять либо семь кошелей и один меч. Эти семь подарков ставят на длинный поднос, и их ценность должна зависеть от степени состоятельности семейства.

Кимоно невесты из белого шелка с ромбовидным узором надевается поверх нижнего кимоно также из белого шелка. На голове у нее накидка в виде белой шелковой косынки с красной подкладкой – цунокакуси, которая, когда она садится, ниспадает, словно мантия.

Мебель и имущество невесты подготавливают для нее служанки из ее родного дома в день, предшествующий свадьбе, а пожитки жениха точно так же подготавливают женщины его дома.

Когда невеста встречается со своим будущим мужем в комнате, где собрались родственники, она занимает почетное место, ее жених садится ниже ее, не напротив, а по диагонали и благоразумно избегает ее взгляда.

На возвышении пола заблаговременно ставятся два подноса, приготовленное угощение, столик с двумя трясогузками,[131] еще один столик с изображением рая, птицу, рыбу, две бутылки вина, три чарки для вина и два котелка для подогрева вина.

Женщины выходят встретить невесту, приглашают ее в туалетную комнату и, когда она расправит свое кимоно, ведут ее в комнату, и они с женихом занимают свои места там, где им указали. Затем вносят два подноса, и служанки с поздравительными речами вручают паре сушеную рыбу и морские водоросли, такие как те, что сопровождали подарки, и сушеные каштаны. Затем две замужние женщины берут по бутылке вина, которые были подготовлены заранее, и ставят их в часть комнаты с опущенным полом. Затем две служанки, которые исполняют роль виночерпиев, приносят котелки и ставят их туда же. На двух винных бутылках имеются две прикрепленные к ним бумажные бабочки (по одной на каждой), олицетворяющие соответственно мужское и женское начало. Бабочку, олицетворяющую женское начало, кладут на спинку, и вино выливают из бутылки в котелок. Бабочку, олицетворяющую мужское начало, кладут сверху на другую бабочку, вино выливают из бутылки в тот же самый котелок, его с надлежащей церемонностью переливают еще в один котелок, другой формы, который виночерпии ставят перед собой. Перед невестой и женихом накрывают два небольших низких обеденных столика, а также перед женщинами, обслуживающими невесту. Женщина, избранная наливать вино, берет три винные чарки и ставит их одну на другую перед женихом, который выпивает две чарки,[132] начиная с верхней, потом доливает немного вина из полного котелка в пустой. Сливание вина из разных бутылок в один котелок на свадебной церемонии олицетворяет заключенный таким образом союз. Затем жених наливает третью чарку вина и выпивает ее, и чарку женщины относят невесте, которая трижды наливает и трижды выпивает из этой чарки вино и наливает немного вина из одного котелка в другой, как это делал жених. Эту чарку затем отставляют и ставят на первые две и все чарки относят назад на возвышение на полу – токо[133] и устанавливают как раньше. После этого на правую сторону столика ставятся закуски, и виночерпии ставят три чарки перед невестой. Та выпивает трижды из второй чарки, которая передается жениху. Он также выпивает три чарки, как и раньше, и чарки снова ставят друг на друга, и виночерпии устанавливают их на изначальное место. Затем на левую сторону столика ставятся другие закуски, и три чарки опять ставят перед женихом, который трижды наливает в третью чарку и трижды опустошает ее, а невеста делает то же самое. Когда чарки и столики ставят на прежние места, жених, поднимаясь со своего места, некоторое время отдыхает. В это время для женщин, обслуживающих невесту, и для служанок подаются вино и суп из рыбьих плавников. Их обносят одной керамической чаркой с вином, поставленной на небольшой квадратный подносик, все вместе чарки ставятся на один длинный поднос, а котелок с вином и всяческие приправы и закуски приносят из кухни. Когда эта часть празднества закончена, комнату прибирают, и невеста с женихом снова занимают свои места. Теперь подают супы и приготовленный рис. Две керамические чарки, позолоченная и посеребренная, ставятся на поднос, на котором воссоздан остров Такасаго.[134] На этот раз бабочки из золотой и серебряной бумаги прикрепляются к котелкам с вином. Жених выпивает чарку-другую, а прислуживающие женщины предлагают паре другие закуски. В соответствии с обычаем приносят рис, политый горячей водой, и карповый суп. Когда подогреют вино, выставляют чарки из лакового дерева, и на этот раз пир как раз и начинается. (До сего момента питье и закуски были проформой.) Подают чай и двенадцать тарелок с засахаренными фруктами, а обед состоит из трех перемен – одна из семи блюд, одна – из пяти блюд и одна – из трех блюд. Либо из двух перемен по пяти блюд и одной из трех блюд, в зависимости от достатка семейства. Вышеописанные церемонии надлежит проводить только в семействах высшего ранга и ни в коем случае не подходят для низших сословий, которые не должны преступать надлежащие границы своего положения.

В народе существует традиция, что на церемонии вино-пития на свадьбе невеста должна пить первой, а затем вручает чарку жениху, но хотя некоторые знатоки церемоний и ратуют в пользу такого обычая, это, вне всякого сомнения, большая ошибка. В своих «Записках о церемониях» Конфуций пишет: «Мужчина важнее женщины: это право сильного по отношению к слабому. Небеса важнее земли, принц занимает более высокое место, чем его министр. Такой закон предпочтения един для всех». И опять в «Книге истории»[135] Конфуция написано: «Курица, которая утром закричит петухом, приносит несчастье». В нашей отечественной литературе в книге «Дзюсё» (книга о божествах)[136] говорится:

«Когда богини увидели в первый раз богов, они воскликнули первыми: „О! Какие красавцы мужчины!“ Но боги были сильно недовольны и сказали: „Мы, кто так сильны и могучи, по праву должны говорить первыми. Так почему же эти женщины сейчас поступили наоборот и заговорили первыми? Это действительно невежливо“». И опять же написано: «Когда боги породили убогого Хируко,[137] один из небесных ками, отвечая, заметил, что его несчастье было наказанием для богини, которая осмелилась заговорить первой». Точно такое же правило существует в Китае и в Японии, и считается, что, если жена в чем-то превосходит мужа, это к несчастью: с таким предупреждением люди будут соблюдать осторожность, как бы не совершить нарушение этикета, хотя это может и одобряться в простонародье.

На свадьбах представителей низшего сословия невеста и обслуживающие ее женщины и подружки устраивают застолье, но жених в этом пире не участвует, и когда празднество невесты заканчивается, зовут жениха и ему подают винную чарку невесты. Но так как соблюдаемые здесь правила простонародны, не стоит указывать правила, которыми они руководствуются. Поскольку свадебная церемония важна в основном только для вступающих в брак, есть некоторые хранители церемоний, которые утверждают, что не нужно готовить угощение для обслуживающих невесту женщин, и, по моему мнению, они правы: ведь муж и жена в начале своего союза должны быть разлученными, а для невесты пировать, словно рядовой гость, кажется неблагоприятным началом. Таким образом, я указал два предвещающих несчастье обычая, которых следует избегать.

Церемонии, соблюдаемые на свадьбах рядовых особ, следующие. Застолье, которое готовят, должно соответствовать их доходам. На поднос ставят три чарки для вина. Церемонию «три раза по три» проводят как описано выше, после чего невеста переодевается, и устраивают застолье из трех перемен – две перемены по пять блюд и одна – по три блюда или одна перемена из пяти блюд, одна – из трех и одна – из двух, в соответствии с достатком семейства. Вносят поднос с изображением острова Такасаго и подогревают вино, засахаренные фрукты пяти или семи сортов также подаются в коробках или на подносах; и когда подают чай, жених встает и идет отдыхать. Если котелки для вина оловянные, их не нужно выставлять в комнате, а нужно приносить из кухни, и в этом случае к ним не прикрепляют бумажных бабочек.

В древние времена невеста и жених обычно переодевались три или пять раз во время церемонии, но сейчас после того, как выпивается девять чарок вина, как описано выше, перемена платья происходит всего один раз. Невеста надевает шелковое кимоно, которое она получила от жениха в подарок, в то время как жених облачается в церемониальное платье, которое ему покупает невеста.

Когда все эти церемонии соблюдены, женщины, обслуживающие невесту, ведут ее в жилище родителей жениха. Невеста несет шелковые кимоно в подарок родителям, братьям и сестрам своего жениха. Вносят поднос с тремя чарками для вина, который ставится перед родителями жениха. Отец жениха выпивает три чарки и вручает чарку невесте, которая после того, как выпьет две чарки, получает подарок от свекра, затем она выпивает третью чарку и возвращает чарку отцу своего жениха, который снова пьет три чарки. Затем подается рыба, в домах обыкновенных людей – приготовленный рис. После чего свекровь, взяв вторую чарку, выпивает три глотка и передает ее невесте, которая выпивает из двух чарок и получает подарок от своей свекрови, затем она делает один глоток из третьей чарки и возвращает ее свекрови, которая снова выпивает три глотка. Подаются закуски, а в домах обыкновенных людей – суп, после чего невеста выпивает из третьей чарки и вручает ее своему свекру, который трижды выпивает из чарки, невеста снова делает из нее два глотка, после чего ее свекровь пьет трижды. Родители мужа и невеста таким образом выпили все девять раз. Если у жениха есть братья или сестры, подают суп и закуски, а перед ними на поднос ставят одну фарфоровую винную чарку, и они выпивают по команде отца семейства. Не обязательно подавать суп по такому случаю. Если родители жениха умерли, вместо вышеописанной церемонии он ведет свою невесту выразить свое почтение перед табличками, на которых написаны их имена.

В старые времена после совершения церемоний, описанных выше, жених обычно наносил церемониальный визит родителям невесты, но в настоящее время этот визит наносят перед свадьбой, и хотя формы церемоний, соблюдаемых по этому случаю, и отражают старинные традиции, все-таки они отличаются, и будет хорошо, если мы возобновим древнюю традицию. Два подноса, какие использовались на свадебном пиру, нагружают дичью, рыбой и приправами, аккуратно уставленными, обычно кладутся в длинную коробку и отправляются в дом родителей невесты. Также посылаются пятьсот восемьдесят рисовых пирожков в лаковых коробках. Современная практика посылать рисовые пирожки в бадье совершенно противоречит этикету: не важно, сколько лаковых коробок может понадобиться для этой цели, только они являются правильными кухонными принадлежностями для того, чтобы посылать в них пирожки. Также подарки приносят три, пять, семь или десять мужчин, в соответствии со средствами семьи. Будущий муж дочери дарит меч и шелковое кимоно своему тестю, а шелковое кимоно – своей теще, а также дарит подарки братьям и сестрам невесты. (Церемония винопития та же самая, что имеет место между невестой и родителями жениха, с очень небольшими изменениями: жених не получает никаких подарков от своей тещи, и, когда выпивается третья чарка, жених пьет прежде тестя.) Родители невесты делают ответный визит жениху, где соблюдаются похожие церемонии.

На свадьбах выдающихся людей комнату для молодых делают из трех смежных комнат[138] и обставляют заново. Если имеются лишь две смежные комнаты, третью комнату пристраивают для этого случая. Подарки, о которых было упомянуто ранее, кладут на два подноса. Кроме этого, свадебный наряд жениха вешается на вешалку. Футоны и постельные принадлежности кладут во встроенный шкаф. Вещи невесты должны быть разложены женщинами, которых за день до этого посылают именно для этой цели, или же это может быть сделано, пока невеста переодевается. Алтарь с образами семейных богов помещается на полке, примыкающей к спальному месту. Для каждого предмета обстановки существует надлежащее место. Кайокэ[139] ставится на токо, но если оно отсутствует, кайокэ ставится во встроенный шкаф с приоткрытой дверцей, так чтобы его было сразу заметно. Книги ставятся на книжную полку или в шкаф, но, если нет ни полки, ни книжного шкафа, их кладут на токо. Одежду невесты вешают на вешалки в семействах высшего сословия, семь кимоно вешают на одну вешалку, пять из них уносят и заменяют другими и снова три уносят и заменяют другими, вешалок бывает несколько, причем вешалка для полотенец устанавливается на более почетное место, чем вешалки для одежды.

Если нет гардеробной, постельные принадлежности невесты и мебель для ее одежды размещаются в спальне. В первую брачную ночь не предусматривается никаких ширм, но на следующий день для них подбирают подходящее место. Все эти церемонии должны строго соответствовать доходам семьи.

Примечание. Автор «Сё-рэй Хикки» не делает упоминания об обычаях выбривания бровей и чернения зубов замужних женщин в знак верности своим мужьям. В высших сословиях юные дамы обычно чернили зубы, перед тем как покинуть дом своих отцов и войти в дом своих мужей, и завершали свадебную церемонию выбриванием бровей сразу же после свадебного торжества или, во всяком случае, не позднее, чем случится их первая беременность.

Происхождение этой моды затерялось в веках. В качества доказательства того, что она существовала еще до XI века, занятная книга «Тэйдзё Дзакки», или «Средневековые записки Тэйдзё», цитирует дневник Мурасаки Сикибу, дочери некоего Тамэсёки, вассала дома Итидзэн, придворной дамы и знаменитой поэтессы, автора книги под названием «Гэндзи моногатари» и других произведений. В своем дневнике она писала, что в последнюю ночь пятого года эры Канко (1008 г.), для того чтобы она могла появиться в выгодном свете в день Нового года, она удалилась в уединение собственного жилища и исправляла недостатки своей внешности чернением зубов и иным способом украшая себя.

Упоминание этого обычая также сделано в «Эйга моногатари»,[140] древней книге той же авторши.[141]

Император и придворные при его дворе также имели обыкновение чернить свои зубы, но этот обычай постепенно вымирает при нынешних обстоятельствах. Говорят, что он произошел от некоего Ханадзоно Арисито, который занимал высокое положение садайдзина, или «левого министра», в начале XII века, в правление императора Тоба. Будучи сладострастным человеком утонченного вкуса, этот министр выщипывал себе брови, брил бороду, чернил зубы, белил себе лицо и красил губы, чтобы как можно сильнее походить на женщину. В середине XII века придворные, которые уходили на войну, чернили себе зубы, и с того времени такая практика вошла в моду при дворе. Сторонники глав династии Ходзё[142] также чернили зубы в знак своей верности, и этот обычай назывaли модой Одавара по названию призамкового города этого семейства. Таким образом, обычай, который произошел из любви к чувственности и удовольствиям, по ошибке стал знаком проявления сильного и преданного духа.

Мода на чернение зубов доставляет немало хлопот своим последователям, поскольку цвет следует обновлять каждый день или, по крайней мере, через день. Хотя этот обычай и кажется сначала странным и отталкивающим, глаз привыкает смотреть без отвращения на хорошо вычерненный и отполированный ряд зубов, но когда покрытие начинает стираться и зубы становятся тускло-серыми с черными полосами, рот действительно становится уродливым. Хотя никто из читающих это никогда не воспользуется рецептом чернения зубов и не станет опробовать его на практике, я прилагаю рецепт, составленный для меня модным в Эдо аптекарем:

«Взять три пинты воды и, подогрев ее, добавить половину чайной чашки вина. Положить в эту смесь некоторое количество раскаленного докрасна железа. Оставить настаиваться на протяжении пяти-шести дней, когда на поверхности смеси образуется пленка, которую следует слить в небольшую чайную чашку и поставить рядом с огнем. Когда она нагреется, в нее добавляют растертый в порошок чернильный орешек (нарост на коре дуба) и железные опилки, затем полученную смесь снова следует подогреть. После этого жидкость наносят на зубы с помощью мягкой перьевой кисточки с добавлением растертого в порошок чернильного орешка и железных опилок, и после неоднократного нанесения достигается желаемый цвет».

Говорят, что эта процедура служит защитным средством для зубов, и я знавал людей, которые предпочитали страдать от уродства, чем от боли, и наносили на зубы черное покрытие, когда приступы зубной боли возникали с особенной силой. Один человек рассказывал мне, что после нанесения раствора для чернения зубов он испытывал немедленное облегчение боли и что, пока он чернил зубы таким образом, боли не испытывал.

ПРИЛОЖЕНИЕ В

О рождении и воспитании детей (Из «Сё-рэй Хикки»)

На пятом месяце беременности выбирают очень счастливый день для церемонии надевания пояса, который сложен из красного и белого, длиной в восемь футов. Муж вытаскивает пояс из левого рукава своего кимоно, а жена принимает его на правый рукав своего кимоно и подпоясывается им в первый раз. Эта церемония осуществляется только один раз. Когда ребенок рождается, белая часть пояса окрашивается в небесно-голубой цвет с особым знаком – родовым гербом (моном) на ней, и из него шьют платье ребенку. Однако это не первые одежки, которые надевают малышу. Красильщику приносят в дар вино и приправы, когда передают ему пояс. Существует обычай просить у матери семейства, у которой были легкие роды, пояс, который она носила во время беременности; и эту женщину называют «поясной матерью». Взятый у нее пояс связывают с подаренным мужем поясом, а «поясная мать» в это время дарит подарок и сама получает подарок.

Обстановка специально отведенного для родов помещения такова: две лохани для нижних юбок, две лохани для плаценты; предмет мебели, похожий на кресло без ножек, для того чтобы об него опиралась роженица,[143] табуретка, которой пользуется женщина, обнимающая поясницу роженицы, чтобы поддержать ее, и которой после этого пользуется повивальная бабка, чтобы омыть ребенка; несколько подушек различных размеров, чтобы женщина при родах могла дать отдых голове по своему усмотрению; новые бадьи, тазы и черпаки разных размеров. Должны быть подготовлены двадцать четыре распашонки для младенца, двенадцать шелковых и двенадцать хлопковых, кромки которых выкрашены в шафрановый цвет. Там должен быть фартук для повитухи, если ребенок из высокопоставленного семейства, для того чтобы, когда она омоет его, она не клала ребенка себе на колени: этот фартук сделан из хлопкового платка. Когда младенца вынимают из теплой воды, его тельце вытирают неподрубленным тонким платком из хлопка.

На семьдесят пятый или сто двадцатый день после рождения младенец оставляет свои пеленки, и этот день отмечается как праздник.[144] Хотя принято повсеместно обряжать ребенка в шелка, это очень вредно, так как таким образом нарушается равновесие двух жизненных принципов,[145] и ребенок может заболеть. По этой причине в древности такая практика была строго запрещена. В новые времена ребенка наряжают в красивую одежду, но надевать шапку придворного ему на голову, придавая этому чрезмерное значение, так как она причиняет ребенку боль, следует избегать. Было бы отлично, если бы богатые люди, заботясь о здоровье своих детей, положили бы конец практике, которой придерживается мода.

На сто двадцатый день после рождения детей, будь то мальчики или девочки, отнимают от груди. Это день фиксированный, и нет необходимости выжидать счастливого дня. Если рождается мальчик, его кормит глава семейства, если девочка – мать семейства. Церемония состоит в следующем: ребенка приносят и отдают «кормящему отцу» или покровителю. Он сажает его на левое колено. Готовят низкий столик. Покровитель, который кормит ребенка, берет немного риса, ранее предложенного в качестве приношения божествам, кладет его на угол столика, который находится рядом с ним, он трижды макает свои палочки в рис и очень аккуратно кладет их в рот ребенку, делая вид, что дает ему немного подливы от риса. С левой стороны маленького столика также кладут пять рисовых пирожков, и он снова делает вид, что кормит ими ребенка трижды. Когда эта церемония заканчивается, ребенка снова вручают опекуну и на подносе приносят три чарки вина. Покровитель выпивает три чарки и подносит одну ребенку. Когда ребенку поднесли уже две чарки, он получает от своего покровителя подарок, после чего ребенку полагается «выпить» третью чарку. Тогда приносят сушеную рыбу, а ребенок, трижды «выпив», передает чарку покровителю, который тоже пьет из нее трижды. Приносят еще рыбу различных сортов. Винопитие повторяется, и покровитель получает подарок от ребенка. Рядом с ребенком, в соответствии с правилами приличия, должен находиться опекун. Готовится угощение для всех в соответствии со средствами семьи, если младенец – девочка, эту церемонию проводит «кормящая мать», и подходящие случаю подарки преподносятся и с той и с другой стороны. Винопитие происходит так, как уже было описано.

На 15-й день 11-й луны 3-го года жизни ребенка – мальчика или девочки – ему начинают отращивать волосы. (До этого времени всю голову бреют: теперь же оставляют расти три пряди: по одной пряди по бокам и одна – на затылке.)

По этому случаю также выбирают покровителя. Большой поднос, на котором находятся гребень, ножницы, бумажная веревочка для завязывания волос, кусок бечевы для стягивания волос в узел, хлопковая вата и немного сушеной рыбы или морских водорослей, которые сопутствуют подаркам по одному на каждый из перечисленных пунктов, а также семь рисовых стеблей – эти семь предметов должны быть подготовлены заранее.[146]

Ребенка сажают лицом к той стороне света, которая считается благоприятной для этого года, и покровитель, если ребенок мальчик, берет ножницы и трижды срезает волосы на левом виске, трижды – на правом и трижды – в центре. Затем он берет кусочек ваты и расправляет его по всей голове ребенка начиная ото лба, так чтобы вата свисала по шее, и кладет кусочек сушеной рыбы или морских водорослей, а также семь рисовых стеблей на нижнюю часть куска ваты, закрепив их там волосами, а затем завязывает их в два узла, как в мужской прическе, кусочком бумажной веревочки, затем делает пучок, похожий на женский, с помощью двух отрезков бечевы. Церемония винопития та же самая, что происходит при церемонии отъема ребенка от материнской груди. Если это девочка, в роли покровителя выступает женщина, подрезание волос начинают с правого виска вместо левого. В остальном нет никаких различий.

На 5-й день 11-й луны 4-го года жизни ребенка мальчику надевают хакама, или широкие самурайские штаны. По этому случаю снова приглашают в дом покровителя. Ребенок получает от покровителя церемониальное платье, на котором вышиты аисты и черепахи (символы долголетия – говорят, что аист живет тысячу лет, черепаха – десять тысяч лет), ели (которые, будучи вечнозеленым растением, не меняют своего цвета и олицетворяют неизменно добродетельное сердце) и бамбук (олицетворение честного и здравомыслящего ума). Ребенка ставят на шахматную доску, лицом к благоприятной стороне света, и одевают в церемониальное платье. Ему также вручают игрушечные меч и кинжал. Соблюдается привычная церемония винопития.

Примечание. Для того чтобы понять следующую церемонию, нужно вспомнить, что, когда ребенку исполня ется три года, ему оставляют три пряди волос, которые растут. Постепенно волосы по всей голове отрастают, выбривается только макушка, а прядь волос на лбу оставляется. В десятилетнем или одиннадцатилетнем возрасте мальчику делают взрослую прическу, за исключением челки на лбу.

Церемония выбривания лба в старые времена обычно включала в себя церемонию надевания шапки (придворного), но, поскольку это вышло из моды, эту церемонию не стоит описывать.

В любое время, после того как юноша достигает пятнадцатилетнего возраста, в зависимости от сообразительности и способностей, которые он проявляет, выбирается счастливый день для этой наиважнейшей церемонии, после которой мальчик занимает свое место среди совершеннолетних мужчин. В качестве покровителя или «шапочного отца» выбирается человек добродетельного характера. Хотя настоящее имя (то имя, которое известно лишь его близким родственникам и друзьям, а не то, под которым он обычно известен в обществе) обычно выбирается человеку загодя, если этого не случилось, он получает от покровителя свое настоящее имя в этот день. В древние времена бытовала церемония, предваряющая выбривание лба, состоящая в подрезании челки на лбу в прямую линию так, чтобы она образовывала два угла. До этого времени юноша носит длинные рукава, как женщина, а начиная с этого дня он носит короткие рукава. Она называлась «полувыбривание лба». Беднейшие сословия имеют привычку укорачивать рукава до этого времени, но это противоречит правилу, и это порочный обычай.

Вносят обычный поднос, на котором поставлена керамическая чарка для вина. Покровитель пьет трижды и вручает чарку юноше, который также трижды отпивает из чарки, отдает ее назад покровителю, который снова пьет трижды, а затем приступает к завязыванию волос юноши.

Существует три способа завязывания волос, а также особая мода отращивать длинную челку. В данном случае челку лишь слегка подрезают. (Это особенно в моде среди придворных двора микадо.) Это относится лишь к тем, кто носит шапку придворного, а не к господам более низкого чина. И все же, если эти последние желают пройти этот обряд в полном объеме, они могут делать это безо всякого нарушения этикета. Представитель самурайского или воинского сословия выбривает весь лоб целиком. Покровитель либо связывает волосы молодого человека, либо кладет челку на ивовую доску и отрезает его ножом, либо же в среде людей очень высокого ранга только делает вид, что отрезает, и выходит в другую комнату, в то время как настоящее выбривание лба продолжается, а потом возвращается в ту же комнату. Тогда покровитель, не позволяя молодому человеку видеть, что он делает, кладет отрезанные пряди себе в левый рукав и, выйдя из комнаты, отдает их наставникам молодого человека, которые заворачивают их в бумагу и кладут в качестве подношения на алтарь семейных богов. Но это неправильно. Пряди следует хорошенько завернуть в бумагу и хранить в доме до смерти человека, чтобы это служило напоминанием о заботах, которые он получал от своего отца и матери в детстве. Когда он умирает, их следует положить ему в гроб и похоронить вместе с ним. Винопитие и подарки как и в вышеописанных ритуалах.

В «Сё-рэй Хикки», книге, откуда даются выдержки в переводе, есть упоминание о церемонии присвоения ребенку имени; далее следует перевод из древнего японского свитка.

На седьмой день после рождения ребенок получает свое имя. Эта церемония называется «поздравления седьмой ночи». В этот день один из родственников, который занимает высокое положение в обществе, либо имеет высокий чин, либо обладает выдающимися достоинствами, выбирает имя ребенку, которым его называют до тех пор, пока не наступает время выбривания лба, тогда он берет имя, которое будет носить, когда станет мужчиной. Это второе имя называется эбосина,[147] «шапочное имя», которое состоит из слогов, взятых от древнего родового имени и имени покровителя. Если покровитель после этого берет другое имя, ребенок, названный в честь него, также должен сменить имя. Например, Минамото-но Ёсицунэ, знаменитый воин, ребенком носил имя Усивакамару. Когда он вырос и стал мужчиной, его назвали Курд, а его настоящее имя было Ёсицунэ.

ПРИЛОЖЕНИЕ Г

Похоронные обряды (из «Сё-рэй Хикки»)

При смерти родителей траурные одежды шьют из грубого пенькового полотна, и на протяжении всего периода траура их следует носить и днем и ночью. Поскольку похороны родителей являются самой важной церемонией, через которую каждый проходит в жизни, чтобы не было замешательства, когда это случается, должно нанять знающего человека, который обучит надлежащим обрядам.

Больше всего остального порицается сжигание мертвых: их следует предать земле без сжигания. Церемониям, соблюдаемым на похоронах, следует обучиться до того, как возникнет случай применить их на практике. Если у человека нет ни отца, ни матери, ему наверняка придется хоронить других родственников, и поэтому не следует пренебрегать этими знаниями. Есть специалисты, которые выбирают счастливые дни и часы, а также счастливые места для захоронения мертвого, но это неправильно, и, когда они говорят о проклятиях, которые будут наложены на последующие поколения из-за несоблюдения этих благоприятных времени и места, они совершают большую ошибку. Конечно же нужно выбирать благоприятный день, чтобы избежать ветра и дождя, и люди могли похоронить своих мертвых, не отвлекаясь на что-то другое. Также важно выбрать подходящее кладбище, чтобы впоследствии могилу не разрушил дождь или люди, которые проложат через нее дорогу, чтобы это место не превратили в поле или не отдали под строительство. Если человека приглашают на похороны друга или соседа, ему следует избегать надевать красивую одежду или церемониальное платье, а если он следует за гробом, ему не следует громко разговаривать с человеком, идущим рядом с ним, так как это считается очень невежливым. И по возвращении с похорон, даже если и выдастся подходящий случай, не следует заходить в винные лавки или чайные дома.

Список людей, присутствующих на похоронах, должен быть написан на бумажных полосках, крепко связанных вместе. Он может быть написан как любой другой список, но должен начинаться не с правой стороны, как делается обычно, а с левой (как это принято в европейских книгах).

Во время похоронной службы в храме возжигают благовония перед табличкой, на которой написано имя, под которым усопший обретет спасение. Возжигатели благовоний, омыв руки, по одному входят в зал, где выставлена табличка с именем, и проходят половину пути к табличке, обратив лицо к ней и вынимая благовония, завернутые в бумагу, из-за ворота кимоно. Они держат бумагу в левой руке и, беря щепотку правой рукой, убирают пакетик в левый рукав. Если полка, на которую помещают табличку, находится высоко, человек, возжигающий благовония, чуть приподнимается из согнутого положения; если полка низко, он остается в согнутом состоянии, чтобы возжечь благовония, после чего делает три шага назад, с поклонами и приседаниями, а затем отходит на шесть футов и снова принимает согнутое положение, чтобы наблюдать, как сгорают благовония, и кланяется священнослужителям, сидящим в ряд под изображением своего святого, после чего он поднимается на ноги и покидает зал. Вплоть до времени возжигания благовоний на священника не следует обращать никакого внимания. На церемонии возжигания благовоний перед могилой со священнослужителем не здороваются. Пакетик для благовоний делается из тонкой бумаги, сложенной втрое в обе стороны.

Примечание. Причина, почему автор «Сё-рэй Хикки» так кратко касается похоронных церемоний, вероятно, в том, что эти обряды, будучи неизменно вверяемые буддийским священнослужителям, различаются в зависимости от секты, к которой принадлежат последние, а поскольку в Японии существует не менее пятнадцати буддийских сект, чтобы описать церемонии и обряды, практикуемые каждой сектой, потребуется много сил и времени. Если же буддизм будет изгнан из Японии, что, по-видимому, и случится, люди, вероятно, вернутся к древним обычаям, которые существовали до введения буддизма в VI веке. Какими были эти обряды, мне не удалось узнать.

Примечания

1

Король-бездельник (фр.) (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Гофмейстер или министр двора (фр.).

3

Речь идет о буржуазной революции конца XIX в.

4

Слово ронин буквально означает «человек-волна»; тот, кто беспокойно мечется туда-сюда, словно морская волна. Так обычно называли людей благородного происхождения, которым дозволялось носить оружие и которые, расставшись со своим феодальным господином по собственной воле, либо по воле господина, либо волею судеб, перемещались по стране на положении сомнительных странствующих рыцарей без явных средств к существованию, в некоторых случаях предлагали себя в наем к новому господину, в других – живя грабежами; или же, опускаясь на одну ступень ниже по социальной лестнице, начинали заниматься торговлей или становились простыми стражниками. Случалось, что человек становился ронином по политическим соображениям, чтобы его господина не могли счесть причастным к какому-нибудь кровавому преступлению, к которому он вынужден приложить руку. Иногда также люди становились ронинами и на некоторое время покидали родные места, до тех пор пока не смолкнут слухи о какой-нибудь переделке, в которую они попали, после чего они возвращались к своей прежней вассальной зависимости. Теперь же нет ничего необычного в том, что человек становится ронином на некоторое время и поступает на службу к иностранцам в открытых портах, даже на положение слуг в надежде, что они смогут приобрести языковые навыки и профессиональные знания европейцев. Известны случаи, когда люди не низкого происхождения вступали на такой путь из-за жажды новых знаний.

5

Дорин-то – мемориальный камень на кладбищах у буддийских храмов, состоящий из пяти камней различной формы – шар, прямоугольник и т. д. Простые мемориальные камни в виде короба называются сотоба.

6

Полный титул Тайкуна – сэй-и тай-сёгун «Великий полководец, карающий варваров». Стиль Тай Кун (Великого Принца) был заимствован, чтобы передать идею верховной власти иностранцам во время заключения договоров. Посольства, посылавшиеся от микадо из Киото в Эдо, чтобы сообщить сёгуну волю государя, принимали с императорскими почестями, и обязанность занимать посланников возлагалась на самураев высшего ранга. Титул сэй-и тай-сёгуна впервые стал носить Минамото-но Ёритомо в седьмом месяце 1192 г.

7

Советник – букв. означает «старейшина». Советники даймё были двух разрядов – каро, или «старейшина», передающаяся по наследству должность, занимаемая младшими сыновьями в семействе князя, и ёнин, или «человек дела», которые избирались за свои заслуги. Такие советники играли немалую роль в истории Японии.

8

Таби – шитые из плотной ткани носки с отделенным большим пальцем.

9

Самурай – человек, принадлежащий к букэ, или служивому сословию; ему дозволялось носить оружие.

10

Ханко – личная печать красного цвета с именем, которая служит аналогом подписи. Хранится в специальном дорогом футляре с подушечкой для красных чернил.

11

У японцев принято, когда их помыслы устремлены к жестокому поступку, цель которого, по их мнению, оправдывает средства, носить при себе документ, подобный приведенному выше, в котором излагаются мотивы, чтобы поступок был понятен после смерти.

12

Вакидзаси – японский короткий меч, или кинжал, длиной в 9,5 дюйма; края и кончик этого оружия острые, словно бритва. Имеется в виду кинжал, которым Асано Такуми-но Ками взрезал себе живот и которым Оиси Кураносукэ отрубил голову Коцукэ-но Сукэ.

13

Принцип талиона (лат.) – принцип назначения наказания за преступление, согласно которому мера наказания должна воспроизводить вред, причиненный преступлением («око за око, зуб за зуб»). Талион (от лат. talio, родительный падеж talionis – возмездие, равное по силе преступлению) – принцип наказания-возмездия «равным за равное», возникший в родовом обществе и воспринятый древними рабовладельческими системами права.

14

«Чжоу—ли» – «Чжоуские церемонии», скорее всего, составленные во 2-й половине I в. до Р. Х. Лю-сяном и Лю-синем.

15

Сейчас Мэгуро – один из центральных районов японской столицы Токио.

16

Соловей угуису – один из любимейших персонажей японских хайку.

17

Китайцы, а за ними и японцы, делили день на двадцать четыре периода, каждый из которых обозначался знаком, подобным знаку зодиака. Время с полуночи до 2 часов ночи называлось часом Крысы; с 2 часов ночи до 4 – часом Быка; с 4 часов утра до 6 – часом Тигра; с 6 часов утра до 8 – часом Зайца; с 8 часов утра до 10 – часом Дракона; с 10 часов утра до полудня – часом Змеи; с полудня до 2 часов дня – часом Лошади; с 2 часов дня до 4 – часом Барана; с 4 часов дня до 6 вечера – часом Обезьяны; с 6 часов вечера до 8 – часом Петуха; с 8 вечера до 10 – часом Свиньи; с 10 вечера до полуночи – часом Лисы.

18

«По обещанию», «по обету» (лат.). Вотивные предметы, вотивные дары – различные вещи, приносимые в дар божеству по обету, ради исцеления или исполнения какого-либо желания. Обычай приношения вотивных предметов – смягченная форма жертвоприношения. Традиция известна начиная со времен пещерного человека до наших дней.

19

Фудо – букв. означает «неподвижный», то есть Будда в состоянии, называемом нирваной.

20

Устрашающего вида и размера статуи Нио принято устанавливать у входа в буддийский храм или непосредственно у помоста с Буддой. Считается, что они служат воплощением божеств Индры (слева) и Брахмы (справа). У правого стража рот всегда открыт, а у левого – закрыт. Тот, что с открытым ртом, символизирует звук «а» – первый звук в Деванагари (разновидность индийского письма) и первый звук, который произносит человек при рождении. Тот, что с закрытым ртом, символизирует звук «ум» – последний звук в Деванагари и последний звук, произносимый человеком перед смертью. Вместе они символизируют рождение и смерть всех вещей в мире. Впрочем, основное предназначение Нио – защита учения Будды от всяческих посягательств, а в материальном воплощении – охрана храмов от злых духов и дурных людей. Изваяния Нио всегда имеют крайне свирепый вид.

21

Гог и Магог в библейской эсхатологии – два народа, нашествие которых потрясет мир незадолго до второго прихода Мессии.

22

Не трудно понять, что обычаи и обряды, которые я здесь упоминал, явно относятся к суевериям, невежество которых перекрывает тот самый чистый буддизм, на очень реальные красоты которого указывал профессор Макс Мюллер.

23

У птиц сиёку по одному крылу, поэтому летать они могут только вместе.

24

Гэнроку (Гэнроку дзидай) – период с 1688 по 1704 г. В историю Японии годы Гэнроку вошли как время расцвета японской культуры, часто называемое японским Ренессансом.

25

Судзугамори – место в Эдо, где во времена феодализма производились публичные казни.

26

Японские города разделены на городские административные районы, и каждый торговец и ремесленник подчиняется главе административного района, в котором проживает. Слово тёнин, или глава административного района, обычно используется как противопоставление слову самурай, которое уже объяснялось, и означает человека, принадлежащего к воинскому сословию.

27

Стыдно тому, кто плохо подумает (лат.) – девиз ордена Подвязки. Девиз пишется на ленте ордена Подвязки, которая многократно встречается на различных английских монетах.

28

Тарквин – младший сын Тарквиния, 7-го римского царя, который правил 35 лет и был свергнут с трона из-за того, что обесчестил Лукрецию.

29

Иногда считается, что название Ёсивара, которое становится нарицательным для всех «кварталов цветов», районов, занимаемых борделями, происходит от городка Ёсивара, в Саншайне, поскольку бытовало мнение, что женщины из этого места составляли большую часть красоток квартала Ёсивара в Эдо. Правильное происхождение этого слова, по-видимому, то, что дается ниже.

30

Камуро – ученица и служанка куртизанки, выполняющая несложные повседневные поручения.

31

Имеется в виду старинная японская притча о мече двух мастеров – оружейника Масамунэ и Мурамасы, ни один из которых не мог превзойти другого. Когда оба соперника вонзили клинки мечей в дно горного ручья, то все плывущие по течению листья, прикасавшиеся к мечу Мурамасы, оказывались рассеченными пополам; листья же, плывущие к мечу Масамунэ, огибали его в страхе и оставались целы. Две ипостаси меча, две ипостаси пути – путь разрушения и путь мира.

32

Гири – этическая норма, предполагающая и обязательство, и ритуал выполнения обязательства, и долг благодарности. Обычно проявляется в общении вышестоящего лица с нижестоящим.

33

Хатамото были феодальными вассалами сёгуна, или тайкуна благородного происхождения. Институт тайкуна был упразднен, а с ним прекратили свое существование и хатамото.

34

В период сёгуната Токугава (1603–1867) верховным органом Бакуфу являлся городзю (совет старейшин), состоявший из пяти наиболее приближенных сёгуну даймё во главе с тайро (регентом), фактическим диктатором, особенно при несовершеннолетних или не способных к ведению дел сёгунах. Ниже городзю стояли вака-досиери (молодые старшины), руководившие отдельными отраслями управления (ведомствами), а также самураями, в отличие от городзю, осуществляющими надзор за даймё и императорским двором. В руководящий состав Бакуфу входили также чиновники, ведавшие финансами, храмами, градоправители. Особое положение занимали так называемые мэцукэ, осуществлявшие надзор за всеми должностными лицами, особенно за даймё.

35

Лекарь, пользующий больного высокого ранга, был обязан всегда выпивать половину дозы лекарства, которое он прописывает, в качестве проверки его добрых намерений.

36

Богиня Солнца и прародительница микадо.

37

См. повесть о мести Кадзумы.

38

Считается крайней невежливостью предлагать большую чарку с вином. Однако, поскольку та же самая чарка возвращается к тому, кто ее предлагает, то есть невежа попадает в ту же яму, что вырыл для другого. На японской пирушке одна и та же чарка передается из рук в руки, каждый споласкивает ее в чаше с водой после того, как он из нее выпил, и до того, как предложить ее другому человеку.

39

Вручение подарков от нижестоящего вышестоящему – общераспространенный обычай.

40

Токэн – это прозвище, данное Гомбэю после того, как он убил свирепого пса. Так как он был тёнином, или главой административно го района, то у него не было фамилии.

41

См. повесть о Гонпати и Комурасаки.

42

Мечи Мурамасы, хотя были такой хорошей закалки, что, по словам очевидцев, разрезали твердое железо, словно дыню, имели репутацию приносящих несчастья. Мечи некоего Тосиро Ёсимицу, как считалось, наоборот, особенно благоприятствовали семейству Токугава по следующей причине. После предательства Такэды Кацуёри в битве при реке Тэнрин Иэясу скрылся в доме сельского лекаря, намереваясь положить конец своей жизни, совершив харакири. Обнажив свой малый меч работы Ёсимицу, он попытался вонзить его себе в живот, однако, к его удивлению, лезвие меча согнулось. Подумав, что его малый меч оказался плохой работы, он взял железную ступку, предназначенную для того, чтобы перетирать лекарства, попробовал меч на ней, и острие лезвия вошло в железную ступку, как в масло. Иэясу собрался было вонзить меч в себя во второй раз, но тут сторонники, которые потеряли Иэясу из виду и искали повсюду, нашли его и, видя, что их господин собрался покончить жизнь самоубийством, остановили его руку и отняли меч силой. Потом они усадили его на коня и уговорили бежать в принадлежащую ему провинцию Микава, пока они будут сдерживать его преследователей. После этого, когда с благословления небес Иэясу стал сёгуном, сочли, что в лезвии его малого меча, которое отказалось пить его кровь, определенно был добрый дух, и с той поры мечи работы Ёсимицу стали считаться счастливыми для его рода.

43

Алебарда является особенным оружием японских женщин благородной крови. Та алебарда, которая принадлежала Каза Годзэн, одной из наложниц Ёсицунэ, героя XII в., до сих пор хранится в Асакусе. В семействах, придерживающихся старинных обычаев, юных дам регулярно обучают обращению с алебардой.

44

См. примечания в конце рассказа.

45

Существует обычай приносить подарок по случаю первого визита в дом, предназначенный хозяину дома, который в ответ тоже дарит что-нибудь равноценное.

46

Ванна подобного рода, в которой вода нагревается огнем печи, которая разжигается снаружи, называется гоёмон-буро, или ванна Гоёмона, в честь печально известного грабителя по имени Гоёмон, который посягнул на жизнь Тайко Сама, знаменитого полководца и правителя, жившего в XVI в., и поплатился за свои преступления тем, что был сварен заживо в масле.

47

Автор, видимо, имел в виду императрицу Суйко. Годы правления императрицы Суйко – 592–628 гг.

48

В 1241 г. в Японии правил император Сидзё, а после его смерти – со следующего года – Госага (1242–1246 гг.). Сёгуном в это время был Ёрицунэ, вступивший на этот пост в 8 лет.

49

Эти ворота сгорели при пожаре через несколько лет.

50

Это имеет отношение к китайскому учению о мужском ян и женском инь началах, распространяющихся на все создания.

51

Артемизия – полынь (Artemisia), многолетнее растение семейства сложноцветных. В диком виде распространено на территории Северной Америки, Евразии и Африки. Среди представителей этого рода есть одно– и двулетние растения.

52

Примечание в конце легенды «Благодарность лисицы» содержит сведения об Инари Сама и объяснение того, почему лисы ему служат.

53

Это дословный перевод японской пословицы.

54

С древности в Японии почитаются три предмета, ставшие регалиями, – зерцало, яшма, меч.

55

Постыднейшая причина войны (лат.).

56

Сикоку – один из южных островов, отделенный от главного острова Японии прекрасным Внутренним морем. Он называется Сикоку, или «четыре провинции», потому что поделен на четыре провинции – Ава, Сануки, Иио и Тоса.

57

Сукэсада – известное семейство мечников, принадлежащее клану Бидзэн. Мужчины клана Бидзэн известны тем, что были хорошими оружейниками, а их мечи ценились дорого. Говорят, что меч Дзюэмона был выкован представителем семейства Сукэсада, жившим около двухсот лет тому назад.

58

«O» перед женскими именами означает «императорский» или просто почтительное обращение к женщине.

59

В оригинале эквивалент латинского изречения «Timeo Danaos et dona ferentes» («бойся данайцев, дары приносящих»).

60

Абак – счетная доска.

61

Лисы, барсуки и кошки. См. соответствующие рассказы об их выходках.

62

См. вступление к рассказу о Тёбэе из Бандзуина.

63

Хити – первая половина имени Хитиробэй, означает «семь».

64

Дзиттэ обычно представляло собой железный или стальной прут с длинной рукояткой и характерным крюком прямоугольной формы, который отходил от прута в точке его соединения с рукоятью. Существовало множество вариантов такого оружия: от самых простых до весьма утонченных. Очень часто дзиттэ снабжалось гардой (цуба) и ножнами, также существовали экземпляры, к которым приделывали клинок. Предполагается, что дзиттэ носили на запястье, прикрепляя шнуром, который, в свою очередь, крепился к кольцу на рукояти оружия либо подвешенным к ремню или в ножнах. Дзиттэ было оружием для обороны и применялось японскими полицейскими в период феодальной раздробленности.

65

Ученики обращались к своему покровителю «отец».

66

Выставление отрубленной головы на всеобщее обозрение называется гокумон. Это позорное дополнение к наказанию обезглавливанием. В документе, который кладут на место казни, разъясняются подробности преступления, которое и повлекло за собой такое наказание.

67

Нио – японские Гог и Магог.

68

Автор повествования под названием «Кокуси Рияку» («Нихон Сёку») объясняет этот сюжет как свидетельство о первом солнечном затмении.

69

«Синие жакеты» – матросы военно-морского флота.

70

В 1853 г. под угрозой применения силы Япония заключила торговый договор с США на их условиях. Вскоре аналогичные договоры были подписаны с другими европейскими державами. Эти договоры получили название Ансэйские – неравноправные договоры, заключенные в 1854–1858 гг. США и другими державами с Японией в годы Ансэй (официальное наименование годов царствования (1854–1860) императора Комэй).

71

Хубилай (1215–1294) – пятый из монгольских великих ханов, основатель династии Юань в Китае (1279–1368). На Западе известен благодаря Марко Поло под именем Кублай-хан; это имя произносилось также как Кубилай, или Кубла (последнее стало особенно распространенным после поэмы С.Т. Колриджа «Кубла-хан»). Как и его непосредственный предшественник великий хан Мункэ (1251–1259), Хубилай был сыном младшего сына Чингисхана – Тулуя и кереитской царевны Соркоктани (христианка несторианской церкви, она была племянницей Ван-хана). В 1294 г. Кублай-хан умер в Китае, и мощь Монголии начала уменьшаться.

72

Ходзё – феодальный дом, находившийся у власти в Японии в XIII–XIV вв.

73

Считается, горы на Луне напоминают по форме зайца. Отсюда и причудливая связь между зайцем и Луной.

74

«Момо» означает «персик», а «Таро» – сокращение от имени, которым японцы обычно называют старшего сына – например, Хикотаро, Токутаро и т. д. Со временем так стали называть любого мальчика, вне зависимости от того, старший он сын или нет.

75

См. приложение «Церемонии».

76

Ливень, во время которого пробивается солнце и который мы называем «грибным дождем», у японцев называется в дословном переводе: «Жена-лисица следует в дом своего мужа».

77

Тэнгу, или Небесная Собака, – демон, обитающий в пустынных местах; им обычно пугают маленьких детей, когда они сильно капризничают.

78

События, о которых повествуется, имели место во время правления сёгуна Иэмицу в первой половине XVII в.

79

Каннон Сама – богиня милосердия, буддийское божество.

80

Разрушены во время революции (Мэйдзи) летом 1868 г. войсками микадо. См. примечание о могилах сёгунов в конце рассказа.

81

Имя, принятое после смерти Иэцуной, четвертым из династии Токугава, который умер на 8-й день месяца 5-й луны 1680 г.

82

Храм Дзэнкодзи получил свое название от Божественного света (Дзэнко), якобы исходящего изо лба изваяния Будды Амиды.

83

Буддийский текст.

84

Сандзу – буддийский Стикс, река, которая отделяет рай от ада, через которую умерших перевозит старуха, для уплаты которой вместе с умершими кладут в гроб мелкие монеты.

85

Разэцу – буддийский дьявол.

86

В древние времена, если человека благородного происхождения убивают и он умирает вне собственного дома, он считается опозоренным и лишается всех имущественных прав. Когда несколько лет спустя был убит регент сёгуна вне эдоского замка, в виде юридической фикции было объявлено, что он умер у себя дома, чтобы его сын смог унаследовать его имения.

87

Что означает «плоские (широкие) стремена».

88

В дни власти сёгунов микадо оставался «источником почестей» и как глава национальной религии и прямой потомок богов раздавал божественные почести. Совсем недавно, в прошлом году, в «Правительственном вестнике» появился указ микадо о посмертном обожествлении предка принца Тёсю.

89

10 сё = l то; 10 то = 1 коку.

90

Азартные игры в то время в Японии были строго запрещены.

91

Секта Йодо («Чистая Земля») – разновидность почитания Будды Амиды. Руководил ею Хонэн Сёнина (1133–1212).

92

Инсэй как система правления монашествующих императоров сложилась к концу XI в. Суть инсэй заключалась в следующем: действующий император или отрекшийся от престола уходил в монастырь. Тем самым он выходил из-под влияния регентов и канцлеров аристократического дома Фудзивара. Уход в монастырь способствовал тому, что император, добившись поддержки буддистских монастырей, освобождался от тесной опеки Фудзивара или другого аристократического или военного дома и, как отец или дед действующего императора, оказывал влияние на политику. Само по себе отречение не было новшеством в японском обществе. Обычай инкё («удаление на покой» или «уход от дел») был распространен в обществе периода Хэйан. Как правило, отрекались главы семейных кланов Японии. Однако «удалившиеся от дел» в буддистские монастыри придворные или министры отнюдь не отказывались от мирских забот, а, наоборот, принимали в них самое деятельное участие, опираясь на мощь буддийской церкви. Большинство отрекшихся от мирской жизни императоров принимали буддийское посвящение и получали титул хоо – «священный правитель». Система инсэй фактически утвердилась только с момента отречения императора Сиракава (1087 г.), хотя основоположником данной практики многие ученые считают императора Госандзё (1068 г.).

93

Своего апогея междоусобицы достигли в середине XII в., во время наиболее напряженной войны между двумя самыми могущественными домами того времени – Тайра (Хэй) и Минамото (Гэн), получившей в японской истории название Гэмпэй.

94

Токайдоский тракт – дорога вдоль Восточного моря, знаменитый тракт, ведущий из Киото в Эдо.

95

Мэнсий или Мэн-цзы.

96

Набэсима – семейство принца Хидзэна, одного из восемнадцати даймё Японии.

97

Гинсэнг – тонизирующее средство, пользовавшееся хорошей репутацией.

98

Инари Сама – таково имя, под которым был обожествлен некий мифический персонаж по имени Уга, которому традиция приписывает честь первооткрывателя риса, – он первым культивировал это растение. Его изображают несущим несколько рисовых побегов, а символизирует его змея, охраняющая тюк с рисом. Лисицы ему прислуживают и выполняют все его просьбы и приказания.

99

«Наму Амида Буцу» – буддийская молитва, в которой сохранилось нечто по звуковому образу напоминающее изначальный санскрит. Эта молитва означает не что иное, как «Спаси нас, вечный Будда!». Многие, даже монахи, которые повторяют ее, знают только слова, не понимая их значения.

100

Садо – остров на западном побережье Японии, знаменитый своими золотыми приисками.

101

Отречение – обычай, который встречается во всех сословиях начиная от императора и кончая его самым незначительным подданным. Император отрекается после совета со своими министрами: сёгуну нужно получить на это разрешение императора, даймё – сёгуна. Отречение императора называется сэнто; отречение сёгуна – огосё; во всех других сословиях оно называется инкё. Следует помнить, что правители Японии, становясь инкё, отказываются от внешних регалий и имени, но не от реальной власти.

102

Кисимодзин – буддийское женское божество. Кисимодзин (в санскрите – Харити) – буддийская богиня, покровительница детей, благополучного деторождения, воспитания, гармонии между супругами, любви и согласия в семье. Бездетные женщины также молились Кисимодзин, чтобы она помогла им забеременеть. Изначально Кисимодзин/Харити была демоном-людоедом. Она имела сотни детей, которых любила и лелеяла, но, чтобы прокормить их, похищала детей у людей и кормила своих детей их плотью. Матери погибших детей обратились за помощью к Гаутаме Будде. Тот взял младшего сына Кисимодзин и спрятал его под своим рисовым шариком. Кисимодзин тщетно пыталась найти своего ребенка по всей Вселенной, но в конце концов была вынуждена просить помощи у Гаутамы. Будда указал на ее страдания из-за потери одного сына из сотни и попросил представить страдания матерей, лишившихся единственного ребенка. Она признала, что страдания этих матерей в сотни раз больше, и поклялась защищать всех детей. После этого Кисимодзин стала богиней благополучных родов, защиты и воспитания детей.

103

Семь соблазнов – это радость, гнев, печаль, страх, любовь, ненависть и желание.

104

Сайгё (1118–1190), Сайгё-хоси (хоси – монашеское звание), настоящее имя – Сато Норикиё – японский поэт рубежа периодов Хэйан и Камакура, один из известнейших и популярнейших создателей стихов-танка.

105

Классика буддизма.

106

Кио – возможно, сборник проповедей. В Японии ежемесячно издается «Сэй Кио Дзихо» – вестник японской церкви, который содержит проповеди, жития святых, новости, переводы богословских сочинений и другие статьи.

107

Моси – японское произношение имени китайского философа Цзы (Мэн-цзы), которого европейцы называют Менсиусом.

108

Коси – японский вариант имени китайского философа Кун-цзы или Кун Фу-цы, которого мы называем Конфуцием.

109

Минамото—но Ёсицунэ – младший брат Минамото-но Ёритомо, который впервые учредил правление сёгунов. Битва при Ити-но Тани имела место в 1184 г.

110

Буквально: «танец провинции Тоса».

111

В японских школах хрестоматией для изучения родного языка служит многотомная книга, называемая «Токухон».

112

Дандзюро – знаменитый эдоский актер, который жил около трехсот лет тому назад. Он родился в местечке с названием Сакура в провинции Симоса. Итикава Дандзюро – одна из ветвей актерской династии Итикава, насчитывает 11 поколений. Наиболее выдающийся – Дандзюро первый (1660–1704). В 1673 г. создал новый грим, который утвердился затем как традиционный грим для ролей араго-то – воинов-героев.

113

Обычная чарка для вина вмещает не больше наперстка; пить вино из чайных чашек – это признак невоздержанности и нарушения приличий – все равно что пить бренди стаканами.

114

Вино почти всегда пьют подогретым.

115

Гото – знаменитый в Древней Японии золотых и серебряных дел мастер. Японский Бенвенуто Челлини. Его личная печать на металлическом изделии увеличивает его цену в десять раз и более.

116

Редкости, такие как фарфор или резной нефрит из Китая, японцами очень ценятся. Огромное количество японского фарфора клеймится поддельными печатями китайской династии Мин.

117

Заклинание, используемое для того, чтобы пригласить пауков, которых суеверные люди считают приносящими несчастья, приходить, когда рак на горе свистнет.

118

Гиба, Хэндзяку – два знаменитых лекаря – индийский и китайский.

119

Во всех храмах в Китае и Японии имеются гостевые комнаты, которые можно снять за мелкие деньги на долгий или на краткий срок. Не стоит считать осквернением священного храма то, что он используется в качестве общежития, – это просто в обычаях этой страны.

120

«Лунь юй» – вторая книга Конфуция.

121

Асикага – третья династия сёгунов, правившая с 1336 по 1568 г. Практика самоубийства путем взрезания живота очень древняя. Именно в это время сформировались церемонии, сопровождающие харакири.

122

Хатамото обычно переводится как «знаменосец», этот титул традиционно присваивали личным телохранителям военачальника, которые всегда сопровождали своего командира и защищали его на поле боя.

123

Жезл с кисточкой из бумажных полосок использовали в военное время для указания направления.

124

См. повесть о сорока семи ронинах.

125

Белый цвет в Китае и Японии считается цветом траура.

126

Точнее, сюгэндо. Последователей буддийской секты сюгэндо, или секты «духовного совершенствования», называли сюгэндзя, т. е. «вставшие на путь испытаний и усовершенствования» или «занимающиеся практикой для обретения магических способностей».

127

Главные ясики (усадьбы-дворцы) титулованных особ находятся по большей части сразу же вокруг замка сёгуна, в месте, известном как казенный квартал. Из-за их близости к дворцу сёгуна проведение в них казней запрещено.

128

Японец при входе в дом снимает свой длинный (большой) меч, оставляя лишь короткий (малый).

129

В Японии, где пожары – явление обычное и повсеместное, пожарные бадьи и другие пожарные принадлежности являются неотъемлемой частью парадного убранства дома высокопоставленной персоны.

130

Оиси Тикара был разлучен со своим отцом, одним из семнадцати самураев, переданных под надзор правителя Хиго.

131

Бога, создавшего Японию, звали Куни-окодати-но Микото. Семь поколений богов спустя существовали Идзанаки-но Микото и Идзанами-но Микото – первые боги, последняя – богиня. Когда эти два божества стояли на Плывущем Небесном Мосту, прилетели две трясогузки, и боги, наблюдая за любовными играми птиц, придумали искусство любви. Вот так от их союза произошли горы, реки, трава, деревья, остальные боги и род людской. Другой миф говорит о том, что, когда эти два божества стояли на Плывущем Небесном Мосту, Идзанаки-но Микото, взяв небесное драгоценное копье, помешал им море, и капли, которые упали с его кончика, затвердели и стали островом, который был назван Оногоро-дзима (Самозагустевший), на котором два божества, сойдя с небес, и поселились.

132

В каждой чарке всего глоток, не больше.

133

Токо в японском доме – приподнятое пространство. Прихожая, кухня, другие вспомогательные помещения имели земляной пол. Но в жилых помещениях делали невысокий дощатый помост, возвышавшийся на 5–7 см над всей площадью комнаты или над ее частью. На этом помосте спали, здесь усаживали почетных гостей, посещавших дом. Такой помост и назывался токо, что можно было перевести как «место для спанья» или «место для сидения». А в дзэн так называли место для медитации. Вступать на поверхность токо в уличной обуви было нельзя, нарушение этого обычая означало смертельное оскорбление хозяина дома. Примечательно, что в домах аристократии, где все полы были закрыты досками, для почетного гостя отводили особое место, которое на немного, на одну ступеньку, возвышалось над уровнем общего помоста. Правило было общим: чем почетнее гость, тем выше он должен сидеть.

134

На острове Такасаго в провинции Харима стоит сосна, которую называют «сосна совместной старости». У корня старой сосны ствол один, но ближе к центру ствол раздваивается. Копии такой сосны используются на свадьбе как символ, что счастливая пара должна состариться вместе. Вечнозеленая сосна – это олицетворение неизменной сердечной постоянности. Фигурки старика и старухи под деревом – это духи старой сосны.

135

«Шу-цзин».

136

Возможно, автор имеет в виду «Кадзики» – источник древних японских мифов и легенд.

137

Хируко – в японском синтоизме одно из первых божеств, сын Идзанаки и Идзанами.

138

Японский дом делится на комнаты перегородками, представляющими собой бумажные скользящие рамы – сёдзи. Комнат может быть сколько угодно, в зависимости от размера дома, и их в мгновение ока можно объединить в одну.

139

Кайокэ – разновидность лакового тазика для мытья рук и лица.

140

«Эйгамоногатари» – историческое повествование о Фудзиваре Митигане (период процветания фамилии Фудзивара).

141

Так как героем исторического романа «Эйга моногатари» (XI в.) является Фудзивара Митигана, правитель страны, то авторство приписывалось Акадзомэ Эмону (ум. в 1041 г.), а вовсе не Мурасаки Сикибу, которая после смерти своего мужа стала его возлюбленной. Сохранился личный сборник ее танка.

142

Клан Ходзё (старый) – династия регентов, правивших от лица малолетних сёгунов династии Асикага, правивших от лица малолетних императоров.

143

Японские женщины рожают в положении на коленях, и после рождения ребенка они на протяжении двадцати одного дня и днем и ночью остаются на корточках, опираясь спиной о подстaвку, после чего им разрешается принять полулежачее положение. До сего времени считается, что лежачее положение вызывает опасный прилив крови к голове.

144

Обряд надевания ребенком первого платья называется кисохадзимэ.

145

Женского и мужского – инь и ян.

146

За несколько дней до церемонии ребенку голову не бреют.

147

От «эбоси» (шапка придворного) и «на» (имя).

Content

Лорд Алджернон Митфорд
Легенды о самураях
Традиции Старой Японии

ПРЕДИСЛОВИЕ

ПОВЕСТЬ О СОРОКА СЕМИ РОНИНАХ

ЛЮБОВЬ ГОНПАТИ И КОМУРАСАКИ

МЕСТЬ КАДЗУМЫ

ИСТОРИЯ ЭДОСКОГО ОТОКОДАТЭ, дополнение к повести о любви Гонпати и Комурасаки

УДИВИТЕЛЬНЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ ФУНАКОСИ ДЗЮЭМОНА

ДЕВУШКА ИЗ СОСЛОВИЯ ЭТА́ И ХАТАМОТО

СКАЗКИ

ВОРОБЕЙ С ОТРЕЗАННЫМ ЯЗЫКОМ

ЧУДОТВОРНЫЙ ЧАЙНИК

ХРУСТЯЩАЯ ГОРА

ПОВЕСТЬ О ТОМ, КАК СТАРИК ЗАСТАВИЛ ДЕРЕВЬЯ ЗАЦВЕСТИ

БИТВА ОБЕЗЬЯНЫ И КРАБА

ПРИКЛЮЧЕНИЯ МОМОТАРО

СВАДЬБА ЛИСИЦ

ИСТОРИЯ САКАТЫ КИНТОКИ

ЧЕРТИ И ЗАВИСТЛИВЫЙ СОСЕД

ПРИВИДЕНИЕ ЗАМКА САКУРА

КАК ТАДЗИМУ СУМЭ МУЧИЛ ДЬЯВОЛ, СОЗДАННЫЙ ИМ ЖЕ САМИМ

О НЕКОТОРЫХ СУЕВЕРИЯХ

КОТ-ВАМПИР СЕМЕЙСТВА НАБЭСИМА

РАССКАЗ О ПРЕДАННОМ КОТЕ

КАК ЛИСЫ ОКОЛДОВАЛИ ТОКУТАРО И ОБРИЛИ ЕМУ ГОЛОВУ

БЛАГОДАРНЫЕ ЛИСИЦЫ

БАРСУЧЬИ ДЕНЬГИ

КАДЗУТОЁ И БАРСУК

ЯПОНСКИЕ ПРОПОВЕДИ

ПРОПОВЕДЬ I (Проповеди из Кио, том 1)

ПРОПОВЕДЬ II (Проповеди из Кио, том 1)

ПРОПОВЕДЬ III (Проповеди Кио, том 1)

ПРИЛОЖЕНИЯ

ПРИЛОЖЕНИЕ А Отчет об обряде харакири (из древнего японского свитка)

ПРИЛОЖЕНИЕ Б Свадебные церемонии (Из «Сё-рэй Хикки» – свитка церемоний)

ПРИЛОЖЕНИЕ В О рождении и воспитании детей (Из «Сё-рэй Хикки»)

ПРИЛОЖЕНИЕ Г Похоронные обряды (из «Сё-рэй Хикки»)

Примечания