Рогге Бернгард

Рейдер «Атлантис». Самый результативный корабль германского ВМФ. 1939 – 1941 гг.

Охраняется Законом РФ об авторском праве. Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

Часть первая

АТЛАНТИКА

ИЮЛЬ 1939 – МАЙ 1940 ГОДА

Глава 1

ЭКИПИРОВКА

В конце июля 1939 года я принял командование учебным судном «Альберт Лео Шлагетер» с экипажем из старшин-курсантов для плавания по Балтике. К тому моменту не прошло и месяца после того, как я вернулся из обычного рейса в Южную Америку. Оказавшись в Германии, сразу ощутил, сколь напряжена атмосфера. Люди были взбудоражены носившимися в воздухе слухами о войне, однако все мы чувствовали, что настоящая война станет преступным безумием, и только по этой причине верили, что это когда-либо случится.

Тем не менее из предосторожности я кое-что разузнал о своем возможном назначении в случае начала военных действий. Чиновник в отделе должностей офицерского состава сверился с мобилизационным списком и, подмигнув, произнес с очевидной завистью:

– Если что-то и произойдет, вас ожидает теплое местечко. Вот, сами убедитесь!

На карточке имелась следующая запись: «Рогге, Бернгард, капитан 3-го ранга. В случае войны назначить капитаном на «SHK-11».

– Буквы SHK – это кодовое наименование вспомогательного крейсера с тяжелым вооружением, – объяснил чиновник. – Лучше работы не найти. «Волк», «Чайка», «Морской орел» – торговые морские коммуникации, коралловые пляжи, пальмы – ну, вы знаете, как все это бывает.

Три корабля, о которых он упомянул, были знаменитыми рейдерами[1] времен Первой мировой войны. Я тепло поблагодарил его и в хорошем настроении отправился в плавание по Балтике с моим молодым экипажем, однако с каждым днем во мне все больше росла уверенность в том, что вскоре меня ждет расставание не только с моим любимым кораблем, его хорошо выскобленными палубами из тикового дерева, высокими мачтами и гладкими реями, но и с безмятежной и приятной жизнью.

Поэтому я не был особенно удивлен, когда получил приказ прервать плавание и немедленно вернуться в Киль «в связи с тем, что на Балтике замечены вражеские субмарины». На календаре было 25 августа 1939 года. Ситуация обострилась, мы горячо обсуждали возможность мирного соглашения с Польшей, но 1 сентября из приемника послышался вой сирен, вслед за которым знакомый голос фюрера объявил, что в 6 часов утра мы ответим на вражеский огонь. Два дня спустя Англия объявила нам войну, и то, что было местной карательной полицейской акцией, приобрело масштабы нового мирового конфликта.

Я немедленно связался по телефону с военно-морскими властями в Бремене, ответственными за оснащение вспомогательного крейсера, и получил обескураживающий ответ о том, что им ничего не известно ни о моем корабле, ни о моем назначении. Я решил отправиться в Бремен и на месте выяснить, что там произошло. Недоразумение вскоре разрешилось, я нашел свое судно и распорядился, чтобы его перевели на верфь. Я был одет в штатское, поскольку секретность стояла на первом месте.

Следующим моим шагом был визит в недавно созданный военно-морской отдел набора экипажей. Там мне показали стопку идентификационных картин экипажа «тяжелого вспомогательного крейсера 11» – так было четкими буквами напечатано на каждой карте, хотя предполагалось, что никто даже не подозревает о существовании такого крейсера. Из соображений секретности все, кто имел подобные документы, были переведены на казарменное положение в школу старшин в Бремерхафене, где мы постепенно собрали экипаж с назначением на корабль с ничего не значащим названием «Судно 16». Я поселился в отеле «Колумбус» в Бремене, где ко мне присоединились больше двадцати офицеров, которые должны были служить под моим началом. Я подумал, что чем скорей они познакомятся со мной и друг с другом, тем будет лучше. Только при тесном общении с ними я мог надеяться выявить и удалить тех, с кем было нежелательно выходить в море.

Офицеры, представленные мне, имели различную квалификацию и опыт. Некоторые из них, например лейтенант Кюн и артиллерийский офицер лейтенант Кэш, были кадровыми офицерами; другие, не менее компетентные, вроде штурмана капитана Каменца, прежде служили в торговом флоте. Кроме него, было немало пришедших из торгового флота офицеров, имевших сертификаты помощников капитана или капитана, которые носили звания младших лейтенантов военно-морского флота. Им в конечном счете неизбежно предстояло командовать призовыми (трофейными) судами, которые мы надеялись захватить. Я немало потрудился, чтобы подобрать людей, подходящих для подобных дел. Для того чтобы привести призовой корабль к родным берегам через неприятельские воды с небольшой командой и, возможно, с пленными, за которыми нужен глаз да глаз, требуются немалая сила воли, высочайшее мужество и мастерство.

К счастью, я поддерживал прекрасные дружеские отношения с капитаном 3-го ранга Винтером из отдела должностей офицерского состава в Вильгельмсхафене. Пусть он и хмурился при всякой встрече со мной, но всегда старался удовлетворить мои требования.

– Мне необходим новый помощник, – сообщил я ему однажды. – Историк по искусству, которого ты мне прислал, прекрасный человек, но совершенно беспомощный. Ты мог бы отправить его в какой-нибудь порт, где имеется множество картин. Мне же нужен помощник совершенно другого типа, и я знаю такого человека.

Винтер застонал, но я был неумолим.

– Я прекрасно понимаю, что у вас не хватает офицеров-новобранцев, – заявил я. – У меня есть на примете офицеры, о которых никому не известно. Можешь забрать их и моего нынешнего помощника в обмен на нового.

Вот так младший лейтенант Мор пришел на «Судно 16» с плавбазы, где чувствовал себя совершенно не на месте. Он был офицером запаса и имел ученую степень по химии. Знающий специалист с волевым характером, он говорил на нескольких языках и выглядел старше своих лет.

Мой командир административно-хозяйственной части, офицер Лорензен, тоже был резервистом и в мирной жизни владел текстильной фабрикой. Наверное, он был рожден для этой работы, так как обладал непринужденной манерой поведения и умением работать с людьми. Судовой врач, доктор Рель, офицер на действительной военной службе, в прошлом служил под моим началом на двух учебных кораблях, и мне пришлось немало потрудиться, чтобы вытащить его из штата медицинской службы флота, но я сделал это, так как у меня имелось много веских причин, чтобы настаивать на его назначении. Невзирая на его неизменно веселое настроение и неистощимый запас анекдотов для кают-компании, этого человека нельзя было не принимать всерьез. За веселой беззаботностью скрывалась зрелая и цельная натура, делавшая его незаменимым в улаживании разногласий и споров, неизбежно возникавших в таком неоднородном коллективе. Оставалось убедиться, насколько помощник судового врача доктор Шпрунг и офицер метеослужбы доктор Кольмэн оправдают возложенные на них надежды; их профессиональное умение не вызывало сомнений, и первое впечатление о них сложилось самое благоприятное.

Трудности в переостнастке корабля казались почти непреодолимыми. Если бы требовались хоть какие-нибудь доказательства того, насколько военно-морской флот Германии был не подготовлен к ведению боевых действий против самого мощного флота Европы, достаточно было понаблюдать за тем, как идет переоборудование торгового судна. Все работники компании «Везер» в Бремене, от управляющего до рабочего, оказывали мне всяческую поддержку, но факты говорят о том, что результатом недальновидности Штаба военно-морских сил Германии явилось полное отсутствие планов по переоборудованию торговых судов в рейдеры. Моим офицерам и мне после консультации с инженерами верфи приходилось самим решать каждую возникающую проблему; наши решения переносились на бумагу и потом служили рабочими чертежами.

Дважды я посетил капитана 3-го ранга Нергера, который командовал знаменитым рейдером «Волк» в Первой мировой войне и установил рекорд пребывания его в море без захода в порт – 450 дней. От него я получил немало ценных советов, которые отчасти компенсировали отсутствие или недоступность документации той великой войны. К примеру, камуфляжные борта, скрывавшие орудия «Волка», откидывались вниз – весьма непрактичная система, потому что при работе они не только производили много шума, но и были не в состоянии обеспечить надежную защиту в бурном море. Мы сделали так, чтобы борта открывались вверх с помощью системы противовесов.

В составлении списков на припасы и снаряжение у лейтенанта Кюна не было примера, которому он мог бы следовать; и ему приходилось полагаться на собственный опыт в отношении того, что нам следует взять с собой – но чего-чего, а недостатка опыта он не испытывал. Кюн начинал юнгой в имперском флоте, за тридцать лет службы поднялся до ранга лейтенанта и был весьма сведущ во флотских методах получения чего бы то ни было общепринятыми или иными способами. Он всегда знал, где и когда с какого корабля списывают команду, осталось ли на нем что-нибудь полезное для рейдера и как лучше всего это официально реквизировать или неофициально «увести». В результате кое-что нужное для нашего корабля было добыто на тех морских складах, на которых, как все полагали, не существовало ничего, кроме крыс и всякого хлама.

Все это для Кюна не представляло серьезной проблемы, потому что ему, как и мне, было ясно, что, если упустить что-нибудь сейчас, в море уже ничем не компенсируешь.

Планируя размещение личного состава, я решил, что каждому члену экипажа следует поселиться поближе к своему посту по боевому расписанию и что у большинства должна быть своя койка. Каждый офицер имел отдельную каюту; главстаршины жили в каютах на одного человека или на двоих; старшины селились в кубриках на четверых или восьмерых; матросы жили в кубриках от 18 до 50 человек в каждом. Торпедисты спали рядом с торпедными аппаратами, артиллеристы – рядом с орудиями и так далее. Персонал верфи смог обеспечить койками всех, за исключением 50 членов команды, которые спали в гамаках. Деревянные койки безусловно увеличивали опасность возникновения пожара во время боевых действий, но я считал, что благополучие экипажа важнее.

Помимо того что занимался всеми проблемами, связанными с рабочими чертежами и снабжением, я много времени проводил в разъездах. Посетил верфи «Блом Фисс» в Гамбурге, чтобы обменяться мнениями с другими командирами рейдов, а затем отправился в Берлин для получения инструкций от Штаба военно-морского флота и высшего командования вооруженных сил. Между тем мой экипаж проходил подготовку в Бремерхафене. Из первоначального списка осталось всего несколько человек. Отдел набора экипажей, похоже, находился под впечатлением, что может спихнуть мне все свои отбросы – бывших осужденных, убежденных бездельников и тех, кто оказался никчемными в любом другом деле. Я очень критично отнесся к этим людям и при первом же сборе на казарменном плацу внимательно изучил биографию каждого человека. В качестве командира я собирался провести с этими людьми год, а может быть, и дальше, поэтому сейчас было самое время избавиться от балласта.

Из 214 человек я забраковал 104 и на следующий день заявил ответственному за набор экипажей, что не смогу использовать почти 50 процентов из тех, кого он мне выделил. Я объяснил ему, что мне нужна отборная судовая команда здоровых умелых матросов, так как высокие боевые качества экипажа должны были компенсировать слабое вооружение моего корабля. В частности, на «Шлагетере» служили двенадцать старшин, в которых я нуждался. Офицер пришел в ужас при одном упоминании о «Шлагетере».

– Он базируется на Балтике! – воскликнул он. – Вы знаете так же хорошо, как и я, что легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем перевести человека с Балтики в Северное море!

Тем не менее я добился своего, и через две недели 104 матроса с первоклассными аттестациями, возглавляемые двенадцатью старшинами из моей старой команды на Балтике, вступили на борт «Судна 16».

«Судно 16» принадлежало компании «Ганза» и представляло собой 7860-тоннажное грузовое судно «Гольденфельс», имевшее длину 150 метров, ширину 18 метров, обладавшее осадкой 8 метров и развивавшее скорость до 17,5 узла. Четырнадцать долгих недель потребовалось верфи, чтобы превратить его во вспомогательный крейсер; временами казалось, что эта работа нескончаема и что судно никогда не будет готово. Но настал день, когда корабль предстал перед нами в законченном виде; его вооружение – шесть 150-миллиметровых, одно 75-миллиметровое орудие для предупредительных выстрелов, два спаренных 37-миллиметровых зенитных орудия и четыре 20-миллиметровых пулемета – было совершенно незаметно под маскировкой. В средней части судна ниже ватерлинии располагались торпедные аппараты, по одному с каждого борта, а в минном отсеке хранились 92 мины. Трюм номер 2 был переоборудован в ангар для самолета-разведчика. Нам предоставили один полностью собранный «Хейнкель-114» и запасную машину по частям, я просил еще один готовый самолет, но мою просьбу отклонили на основании того, что самолетов такого типа не хватает. Как показали дальнейшие события, моя просьба имела все основания.

19 декабря 1939 года мой корабль был полностью подготовлен к плаванию и официально именовался «Атлантис». Восемьдесят процентов экипажа было уже на борту, и через два дня мы шли вниз по реке Везер, проходя приемные испытания. Затем мы стали на якорь неподалеку от устья Эльбы, и наша камуфляжная команда смогла опробовать различные приспособления.

Просто удивительно, до какой степени они умудрялись изменить внешний вид судна. Ложную трубу корабля можно было установить или снять в любое время; мачты были телескопическими, как стойки штатива фотоаппарата; на судне имелись ложные деревянные орудия, ложные орудийные платформы, большие ящики, изображавшие палубный груз, и множество других приспособлений. Когда корабль, расталкивая по ходу плавучие льдины, возвращался из устья Эльбы в Кильский канал, я был уверен, что никому не удалось бы распознать прежнюю «Золотую скалу» в обличье двухтрубного тральщика.

В это время секретность имела большое значение. Когда 31 января командующий военно-морским флотом, в сопровождении нескольких приближенных лиц, посетил нас с инспекторской проверкой, я поставил дело так, что он проскользнул на корабль незамеченным и покинул судно без лишнего шума. Подобным образом мы поступали и тогда, когда у нашего борта швартовались лихтеры, груженные минами или амуницией. Мы приступали к разгрузке только после того, как отчалит буксир.

В конце концов наступил март, предвещавший праздник Пасхи, и я смог доложить в Штаб военно-морского флота о том, что «Атлантис» укомплектован личным составом и готов к выходу в море. Прежде чем отправиться в Берлин за последними инструкциями, я приказал, чтобы приготовления к Пасхе шли своим чередом; одновременно я потребовал сразу же после Пасхи установить мишени и все, что потребуется, неподалеку от Пилау для проведения последних пробных боевых стрельб. Мы поступили таким образом с тем, чтобы ввести в заблуждение возможных иностранных разведчиков.

Вернувшись из Берлина, я тотчас же вышел в море. Через полчаса после отплытия я списал одного человека, уличенного в неповиновении, и высадил его со всеми пожитками на пристань; ему нашли замену в ближайших казармах. Мы не пошли в Пилау, как было объявлено, но направились к шлюзу Холтенау, где стали на стоянку за кормой старого корабля-мишени «Эссен», который использовали в качестве ледокола. Мы прошли Кильский канал в компании с «Судном 36» («Орион») и «Судном 21» («Таран»). Это тоже были рейдеры, и командовали ими соответственно капитаны 1-го ранга Вейгер и фон Руктшелл. Все три корабля в качестве дополнительного камуфляжа несли на себе отличительные знаки тральщиков. «Атлантис» и «Орион» несли одинаковое вооружение. Потом наши пути разошлись.

Под флагом Норвегии «Атлантис» вошел в Зюдерпип, небольшой залив на западном побережье земли Шлезвиг-Гольштейн, к северу от устья Эльбы. Здесь мы бросили якорь и стали ждать приказа выйти в море.

Нашей целью был Атлантический океан.

Глава 2

КУРС НА СЕВЕР

После долгих месяцев расчетов и переоборудования наше большое плавание началось. Мы пошли на север в сопровождении двух торпедных катеров и эскорта противолодочных кораблей, которые оставались с нами до вечера; но, когда над хмурым Северным морем забрезжил новый день, нашим единственным попутчиком оказалась подводная лодка, следовавшая параллельным курсом в нескольких километрах от нас.

С наступлением ночи мы сняли норвежскую маскировку. Корабль больше не демонстрировал две трубы, как это было в Киле; теперь судно стало русским, а точнее, советским вспомогательным военным кораблем «КИМ». В новом обличье мы шли на всех парах к первой опасной точке нашего маршрута; по данным воздушной разведки, узкие проливы между западным побережьем Норвегии и Шетландскими островами строго охранялись английскими крейсерами.

С тех пор как мы подняли якорь в мутных водах залива Зюдерпип, все время дул свежий юго-западный ветер. Небо было затянуто тучами, море волновалось; дни были пасмурные, видимость едва достигала 8 километров, а температура колебалась около нуля. По вечерам видимость еще больше снижалась из-за того, что плотные тучи закрывали луну, – это было нам на руку в предстоящем броске через узкие проливы. Ветер усилился и обрушил на нас дождь, барабанивший по палубам и надстройкам.

Очередной рассвет не принес ничего нового – все те же ветер, тучи, дождь. Мы ничего и никого не видели до самого вечера, когда вблизи Клондайкской банки появились три рыболовных судна; но мы твердо придерживались нашего курса на север. Радист доложил, что эфир забит английскими кодовыми группами из пяти цифр в каждой. Неужели нас заметили? К концу дня ветер вновь усилился, быстро меняя направление с южного на юго-восточное, но в конце концов задул северный ветер силой от 7 до 8 баллов, и море начинало штормить. С подводной лодки просигналили, что не могут больше сохранять прежнюю скорость в такую погоду, и мы устроили короткий военный совет. Снизить скорость значило пройти через тщательно охраняемые проливы между Шотландией и Бергеном в неблагоприятное время; в любом случае бурное море практически свело к нулю и без того сомнительную ценность подводной лодки в качестве эскорта. Я принял решение продолжать идти полным ходом в одиночку и встретиться с подводной лодкой позже к востоку от Датского пролива.

Едва рассвело, как в штормовом море показались мачты и трубы двух судов. Одно судно шло без огней, на другом горели ходовые огни и через короткие промежутки времени вспыхивал красный топовый фонарь; оба судна испытывали сильную качку в штормовом море. Время от времени они исчезали из поля зрения, и в один из таких моментов я резко изменил курс. Мы оторвались от них, развив самую высокую скорость 17,5 узла. Тысячи лошадиных сил гнали «Атлантис» вперед, и судно содрогалось от носа до кормы, когда форштевень поднялся на гребень волны, а корма обрушивалась в ложбину. Ни один капитан не станет так эксплуатировать свое судно без веской причины; как только неизвестные суда исчезли за горизонтом, я приказал снизить ход, постепенно дрожь и вибрация корпуса прекратились.

К 11.00 пополудни, когда судно повернуло на северо-восток, шторм разыгрался не на шутку. Тучи рассеялись, и солнце озарило бескрайнюю, вздымающуюся, искрящуюся водную пустыню, испещренную пятнами пены и водяной пылью, меняющую цвет со свинцово-серого на темно-синий и мутно-зеленый. Теперь, когда сила ветра достигла наивысшей точки, шквал обрушивался на судно с оглушительным ревом, хлестал нас по лицам и заставлял щуриться так, что глаза превращались в узкие щелочки. К полудню мы прошли 1000 километров с момента выхода из гавани и теперь находились в опасной зоне пересечения с морской коммуникацией между Шотландией и Норвегией и были готовы к любой опасности.

Первый замеченный нами корабль оказался грузовым судном компании «Вильгельмсен». Позже из радиоперехватов мы установили название корабля – «Таронга»; вслед за ним появилась пара высоких мачт, двигавшихся необычным курсом и почти наверняка принадлежавших вспомогательному крейсеру. Неужели мы уже подошли к своей черте? Затаив дыхание, мы не отрывали от корабля биноклей до тех пор, пока он резко не повернул и не удалился от нас на полной скорости. В полдень появился немецкий самолет-разведчик «Дорнье-26», но, пока мы не опознали в нем своего, каждая секунда казалась вечностью.

В конце концов ярость шторма пошла на убыль. Интервалы между порывами ветра увеличились, наконец ветер стих до легкого северо-северо-западного бриза, и море успокоилось. Сохранилось слабое волнение, и волны мерно катились на северо-восток. С наступлением темноты небо стали рассекать яркие цветные пучки световых лучей, расходившиеся веером. Они вспыхивали и сияли всю ночь напролет, пока «Атлантис» упорно пробивался сквозь ветер и волны в Шетландских проливах, по-прежнему держа ложный курс на Мурманск, хотя конечной нашей целью были открытые просторы Северной Атлантики.

На третий день в 9 часов утра мы пересекли Северный полярный круг, неуклонно придерживаясь нашего обманного курса на Мурманск. До наступления сумерек мы не делали поворота на 16 румбов на запад; к этому времени мы настолько уклонились к северу, что наш новый курс никто бы и не заметил. Этот курс соответствовал маршруту от Мурманска до Исландии и должен был вскоре привести нас в точку рандеву (позиция «Ноль»), где я надеялся вновь встретиться с подлодкой. Оттуда мы могли либо идти на север от Исландии, либо, если состояние льда не позволит нам этого, направиться более опасным курсом на юг.

Перемена курса вновь бросила нас в пасть ветру и волнам. Ночной мрак слегка рассеялся. Причиной тому послужили изменчивые сполохи северного сияния и огни святого Эльма, плясавшие на верхушках мачт. Безымянные, под иностранным флагом и с фальшивыми отличительными знаками, мы бороздили безлюдные просторы Норвежского моря. Наши намерения оставались тайной, наше истинное лицо скрывалось под маской, наш груз был скрыт от любопытных глаз, а личный состав во всем, вплоть до причесок, старался походить на русский экипаж.

Погода улучшалась на глазах, и в течение ночи ветер окончательно стих. Воздух был морозным, но пронзительно чистым. Ближе к вечеру в точке рандеву «Ноль», как было условлено, появилась подлодка. Ее силуэт вырисовывался на водной глади тонкой прямой линией с торчащим посередине конусом боевой рубки. Они ожидали нас с самого утра и почти потеряли надежду на встречу; и вот подлодка всплыла, соединилась шлангом с «Атлантисом» и выкачала из наших запасов 25 тонн топлива и полтонны смазочного материала. Воспользовавшись представившейся возможностью, я сообщил командиру подлодки о своих планах. Нам ничего не было известно о состоянии льда в Датском проливе, и я намеревался сам все выяснить. В единственном свежем сообщении упоминалось о большом скоплении тяжелых льдов к северу от Исландии, но ничего не говорилось о том, судоходен ли Датский пролив. В этот момент казалось наиболее вероятным, что мне придется выбрать южный маршрут. Пока мы обсуждали нашу следующую точку рандеву, по радио пришло сообщение: «Метеосводка в районе 66°42' северной широты, 22°40' западной долготы: ветер северо-восточный слабый, видимость хорошая. Граница пакового льда приблизительно 66°48' северной широты, 25°20' западной долготы до 67° 12' северной широты, 24° 10' западной долготы и далее до 67°30' северной широты, 23° 10' западной долготы». Вслед за этим последовала лаконичная последняя фраза: «Ледовая обстановка позволяет пройти к северу от Исландии ночью».

Ситуация прояснилась; мы попытаемся пробиться по северному маршруту без дальнейшей разведки. Я приказал командиру подлодки по возможности держаться поблизости, в пределах прямой видимости с корабля; в случае если вдалеке будет замечено неизвестное судно, он должен будет сопровождать нас, находясь на глубине. Я предупредил его, что буду держаться как можно ближе к кромке пакового льда, стараясь при этом наилучшим образом использовать движение в условиях преобладающего тумана. Сводки погоды показывали, что в тех водах дул попутный для нас сильный северовосточный ветер, тогда как на южном маршруте ветер дул в противоположном направлении. Когда подлодка закончила заправку, мы продолжили путь на запад, двигаясь на малой скорости, с тем чтобы раньше времени, то есть до ночи, не войти в Датский пролив.

Во второй половине дня тучи рассеялись, открыв ясное и холодное бледно-голубое небо. Ветер усилился, и термометр быстро упал ниже точки замерзания; солнце еле светило и совсем не грело. Во время первой полувахты (от 16 до 18 часов) мы заметили первые плавучие льдины – небольшие округлые плоские обломки, скученной массой плавающие на поверхности, вследствие чего море становилось гладким и спокойным. Мы регулярно замеряли температуру воды; за два часа она снизилась с + 1° до – 3°. Вскоре после полуночи нам встретились целые поля плавучих льдин, похожие на скопления плоских медуз, и я счел целесообразным держать курс ближе к югу, чтобы избежать в темноте столкновения с крупными льдинами. На рассвете дул шквальный северо-восточный ветер, море было неспокойным, и вслед за кораблем катились тяжелые валы. Вода находилась на точке замерзания, а температура воздуха была 19° ниже нуля; с подлодки просигналили, что не смогут осуществить срочное погружение из-за обледенения корпуса. В это нетрудно было поверить, глядя на то, как ее низко сидящий в воде корпус и невысокую боевую рубку постоянно захлестывают волны.

Теперь я нетерпеливо ожидал сводку погоды в Исландии, которую должны были сообщить из Германии. Три часа спустя наконец пришло сообщение, и я прочел: «Фронт циклона распространяется от юга Исландии к северному побережью острова с силой ветра до 8 баллов и снежными зарядами». Это заставило меня принять решение не идти Датским проливом. Я взял курс на север, чтобы установить границу ледового барьера и воспользоваться туманом, как предписывают правила навигации. Сила ветра достигла 10 баллов, и подлодка изо всех сил пыталась сохранить свое местоположение, хотя чаще оказывалась под водой, чем на поверхности. Я просигналил ее командиру, задав два вопроса: «Какие у вас шансы осуществить торпедную атаку в случае необходимости? Готовы ли вы сопровождать меня до границы ледового барьера?»

Волны продолжали захлестывать корпус боевой рубки подводной лодки, и в одну из пауз между волнами пришел ответ: «Сделаю все, что смогу. Сопровождать готов».

Мы продолжали вместе идти к границе льдов, которую заметили в 3 часа пополудни в точке с координатами 67°24' северной широты и 24° западной долготы; сильный северо-восточный ветер спрессовал лед, четко обозначив его границу. Мы продолжили движение в штормовом море курсом, параллельным этой границе. Безбрежное, открытое всем ветрам Норвежское море представлялось огромной пустыней; британские корабли, обычно демонстрировавшие свой характер и выдержку в этих холодных водах, на этот раз укрылись во фьордах на северном побережье Исландии. Над ледяным полем стоял густой туман, но на чистой воде видимость была на добрых 8 километров; само ледяное поле состояло из небольших льдин вперемежку с большими глыбами твердого голубого льда, вдалеке виднелись айсберги. Кромка ледяного поля, местами изрезанная, убегала от нас в юго-западном направлении.

Незадолго до темноты с подлодки просигналили: «Далее не пригодны к боевым действиям. Вынужден лечь в дрейф, опасность быть залитыми водой через люк боевой рубки». Я решил подождать, пока подлодка не изменит курс и не выйдет в открытое море, и продолжить путь без нее. Громадные ледяные волны захлестывали палубу корабля по всей ее длине, и лодка целиком покрылась слоем льда – надстройка, клапаны воздухозаборников, шпигайсы и рубочные люки. Пока лодка совершала поворот, временами казалось, что гигантские волны, крутизна которых превышала 45°, просто перевернут ее и навеки похоронят, но постепенно подлодка выровнялась и легла в дрейф.

Когда мы вернулись на наш прежний курс на запад, я просигналил: «Действуйте самостоятельно. Благодарю вас за эскорт. Наши добрые пожелания всем на родине». В угасающем свете несколько раз мигнул сигнальный фонарь подлодки, передав нам на прощание: «Удачи и благополучного возвращения». Через несколько минут подлодка скрылась из поля нашего зрения, а мы продолжали продвигаться вдоль кромки ледовых полей под завывания шквалистого северо-восточного ветра. Термометр показывал 17° ниже нуля, и казалось, что каждый кусок металла блестит от инея, а ледяной воздух как ножом режет каждый дюйм незащищенной кожи.

На следующее утро выяснилось, что край ледового барьера изогнулся к западу. Северо-восточный ветер бушевал с такой силой, что отрывал огромные ледяные голубого цвета куски и целые айсберги от кромки пакового льда и отправлял их в Атлантику. В течение долгих часов нам приходилось вести судно с максимальной осторожностью, чтобы избежать столкновения с ними. Когда в полночь мы вошли в воды Гольфстрима, это было похоже на переход из холодной зимней ночи в теплую комнату: температура воды моментально повысилась до + 6 °С.

К рассвету мы успешно миновали второе опасное место нашего маршрута. Когда мы вышли из Датского пролива в Атлантику, северный ветер стих, оставив покрытое тучами небо и легкий туман по краю Гольфстрима. Существенным было то, что нас никто не заметил. В полдень, по-прежнему держа курс на юго-запад, мы перехватили сообщение с подлодки, адресованное в Морской штаб адмиралтейства Германии, следующего содержания: «Атлантис» поставлен нами в квадрате 2957. Сильный северо-восточный ветер. Вынужден лечь в дрейф».

Таким образом командующий военно-морским флотом узнал о том, что «Атлантис» – первый германский вспомогательный крейсер, вышедший в море во Вторую мировую войну, – благополучно пробился в Атлантический океан. На следующее утро в 8 часов мы были на траверзе мыса Фарвель, самой южной точки Гренландии, держа курс на юг в более теплые и благоприятные воды.

Глава 3

НОВАЯ МАСКИРОВКА

В целях экономии мы шли на одном двигателе, держа скорость 10 узлов, пробиваясь сквозь штормовые ветра и снежные бури и периодически меняя курс, чтобы избежать айсбергов и полей пакового льда. Конечно, мы строго соблюдали режим радиомолчания. Так проходил день за днем. Никого не было ни видно ни слышно; монотонность судовой рутины приятно умиротворяла.

По мере нашего продвижения на юг радисты перехватили поток радиограмм с проходящих судов – бельгийского танкера, направлявшегося домой, финской «Федры», норвежского «Рандерс-фьорда», а также британского военного корабля, проходившего, по всей вероятности, недалеко от нас, и американского транспорта с фруктами. Однажды вечером мы заметили по левому борту огни, совершили поворот и на малой скорости шли прямо на юг до тех пор, пока огни не скрылись из вида; в то время мы меньше всего желали схватки, хотя случайные встречи становились все более частыми. Как только вдали показывался корабль, я тотчас менял курс, уклоняясь от встречи с ним, и, едва корабль скрывался из вида, вновь набирал полный ход, стремясь как можно скорее покинуть этот участок главной трассы трансатлантического судоходства.

По мере продвижения вперед мы распрощались с меховыми куртками и шерстяным бельем, обычным для Арктики, экипаж оделся «по-домашнему», а на мостике впервые появились белые кители. Вскоре я вынужден был отдать приказ укоротить стеньги[2] на одну перекладину и снять «вороньи гнезда»[3]: в тех водах они слишком выделялись. Эфир теперь был полностью забит; однажды, 11 апреля, наша радиотелеграфная служба запеленговала не менее восьми передач с находившихся поблизости судов, включая американские, канадские, итальянские и бельгийские. Вечером и на рассвете каждого дня мы ложились на ложный курс в направлении Панамы, чтобы усыпить подозрения любого судна, на которое могли бы случайно наткнуться в условиях плохой видимости; мы держались западнее Азорских островов, так как лучше было дать крюк, чем позволить, чтобы нас засекли раньше времени. 16 апреля мы вошли в зону пассатов, дувших постоянно в одном направлении, как в учебнике. Тучи рассеялись, и на ясном небе ярко засияло солнце.

Два дня спустя пришло сообщение от Морского штаба: «1814/57 – «Атлантису» следует взять курс на Южную Атлантику и как можно скорее выйти на маршрут Кейптаун – Фритаун, чтобы отвлечь внимание противника от наших берегов». Прочитав этот приказ, я попытался припомнить все, что узнал за последние несколько дней из сообщений Морского штаба и различных радиопереговоров. Информации было немного, но все же достаточно, чтобы представить себе приблизительную картину той обстановки, которая сложилась в Северном море. Там скопилось большое количество войск противника, которые были эвакуированы с норвежского побережья после молниеносного броска германской армии, на считаные часы опередившей англо-французскую высадку в Норвегии. Морской штаб правильно рассчитал, что появление первых рейдеров – «Атлантиса» и «Ориона» – отвлечет флот противника в Северную и Южную Атлантику как раз в тот момент, когда им следует сосредоточить все усилия на том, чтобы атаковать германские силы вторжения в Норвегии. Если внезапное появление рейдеров и их ранние успешные операции смогут отвлечь на себя несколько крейсеров, а возможно, и авианосцев, это значительно облегчило бы все еще ненадежное положение германских войск в Норвегии.

Я принял решение взять курс на маршрут Кейптаун – Фритаун, занять свое место на этой трассе, а затем следовать в южном направлении, прочесывая маршрут по всей его ширине. Мы должны были появиться там предположительно в точке с координатами 12° южной широты и 2° западной долготы на полпути между островом Вознесения и островом Святой Елены.

Мы находились в середине зоны пассатов. Судовой врач сделал нам первую прививку от сыпного тифа. Вся зимняя одежда была давно убрана в рундуки, на повестке дня стояла «тропическая» форма, а корабельные плотники из толстых досок и парусины соорудили на палубе бассейн, пользовавшийся большой популярностью среди экипажа. Воспользовавшись спокойным морем, я спустил на воду катер, с тем чтобы тщательно проветрить камуфляж, в частности, у видоизмененной конструкции орудия номер 5. Замаскированное под палубный груз, под большой клетью с накинутым поверх брезентом, оно было еще менее заметно, чем прежде. Благодаря постоянным тренировкам мы теперь могли за две секунды сбросить маскировку и быть готовыми к бою.

Мы вошли в экваториальную штилевую полосу. Устойчивый северо-восточный ветер постепенно стих, и мерцающий блеск, характерный для зоны пассатов, потух в сгустившихся тучах; ночью полил дождь, в темноте на горизонте сверкнула молния. Днем 22 апреля «Атлантис» пересек линию экватора, но без традиционного ритуала, поскольку мы находились в самом узком месте Южной Атлантики между Фритауном в Западной Африке и Баией на побережье Южной Америки – и не годится смешивать Нептуна с Марсом. Начиная с предыдущего дня Морской штаб стал регулярно посылать нам и «Ориону» разведданные относительно расположения боевых кораблей противника, их перемещений и торгового судоходства. Таким образом стало возможно точно оценить ситуацию; было очевидно, что в Северном море сосредотачиваются мощные силы противника. Британские документы, захваченные в Норвегии, многое открыли по части организации и маршрутов вражеских конвоев – эти подробности представляли собой неизмеримую ценность для капитана рейдера. Я принял решение в течение трех дней продолжать идти на юг и только потом отпраздновать пересечение экватора, потому что, пока мы не достигли 8-й параллели Южного полушария, расслабляться было опасно.

Однажды ранним утром впереди нас прошел корабль с ярко горящими огнями, и его нейтральные опознавательные знаки на носу и корме были четко видны в свете мощных дуговых ламп. Мы изменили курс, чтобы разойтись с кораблем, и из перехваченных сигналов узнали, что это итальянский лайнер «Океания» водоизмещением 19 507 тонн, имеющий скорость 20 узлов, совершающий рейс из Генуи в Буэнос-Айрес. Появилось другое судно и моментально погасило свои ходовые огни, но мы продолжали идти своим курсом, словно ничего не случилось, и вскоре оно исчезло.

Утром мы заглушили двигатели. Казалось, мы одни в безбрежном океане. Палящее солнце зажигало миллионы искр в тяжелой ленивой океанской зыби. Лейтенант, старший помощник, поставил людей соскребать краску, поврежденную штормом. Старая краска, нанесенная в зимний холод и высохшая в неблагоприятных условиях, огромными хлопьями отлетала во время северных шквалов, и корабль стал похож на пятнистую саламандру. Забортная команда висела в отдельных люльках; полуобнаженные, перепачканные краской матросы перекидывались шутками, несмотря на жару. Свободные от вахты охотились на акул. Этот древний спорт требовал особенного умения и сноровки. На большие крючки насаживали огромные куски мяса или солонины. Голодные хищники были тут как тут; они постоянно следовали за судном – треугольный плавник в кильватере, мелькающее время от времени белое брюхо и молниеносный бросок, следующий всякий раз, когда из камбуза за борт выкидывали ведра объедков. Теперь всех их ожидал тот же конец, что и их предков в течение множества веков – отрыв от родной стихии, нож в горло и топор корабельного плотника, с ударом которого заканчивался их жизненный путь.

В среду, 24 апреля, наконец-то отпраздновали пересечение экватора. Предыдущим вечером на борт пожаловал Тритон[4] в традиционном облачении вместе со свитой, чтобы возвестить о прибытии его величества Нептуна, повелителя всех морей, озер, прудов, рек, ручьев, болот и луж, в сопровождении очаровательной и доброй супруги Тефии. Затем появился морской бог собственной персоной вместе со своей богиней и свитой – секретарем, парикмахером, астрономом, полицейскими и двумя десятками матросов, переодетых неграми, чтобы отпраздновать крещение 250 новичков, которых должны были несколько раз окунуть в океан, тем самым смыв с них пыль Северного полушария. В полдень чинили одежду, пили кофе с булочками, все получили добавочную порцию пива.

Пока в кубриках продолжалось празднество, я сложил с себя высокие полномочия морского бога, которыми меня наделила команда, и сел поразмышлять о ближайшем будущем. Через несколько дней нам предстояло выйти на трассу Кейптаун – Фритаун и заняться поисками судов. Но прежде «Атлантису» следовало сменить маскировку, потому что в этих водах русский вспомогательный крейсер выглядел бы анахронизмом. Тогда как прими мы более подходящее обличье, у врага не будет причин подозревать нас, даже в том случае, если мы атакуем и захватим несколько кораблей, при том условии, что экипажи этих судов не успеют подать сигнал бедствия установленного образца ККК, что означало «заметили подозрительное судно», или РРР, что означало «рейдер». Все зависело от того, удастся ли нам усыпить подозрения проходящих нейтралов. В этом заключался успех не только данной операции, но и нашего плана минирования акватории у мыса Игольный на южной оконечности Африки.

Первоначально я намеревался закамуфлировать свой корабль под скандинавское судно, но кампания в Норвегии помешала этому. Так что мы пролистали весь морской справочник Ллойда в поисках теплоходов постройки не ранее 1930 года с кормой как у крейсера и водоизмещением от 5 тысяч до 10 тысяч тонн, отдавая предпочтение тем судам, которые хоть немного напоминали своими очертаниями «Атлантис». В конце концов из всех торговых флотов мира было выбрано 26 кораблей – пять американских, два итальянских, два французских, один бельгийский, два датских, четыре греческих и восемь японских. Американские суда пришлось исключить, поскольку нам не были известны их позывные сигналы; французские, бельгийские и датские тоже казались неподходящими, так как британские агенты, по всей видимости, передавали всю информацию об их передвижении; от греческих тоже пришлось отказаться, потому что их характерная окраска слишком выделялась бы в Южной Атлантике. На выбор оставались только японские транспортные компании, и, хотя мы очень мало знали об окраске их кораблей, нам по крайней мере было известно, что суда компании «Кокусаи» не имеют, подобно другим кораблям, белых полос по бортам, и наш выбор пал на судно «Касил-мару» водоизмещением 8408 тонн, построенное в 1936 году, позывной JHOJ. Корпус «Атлантиса» был должным образом выкрашен в черный цвет, мачты – в желтый, вентиляционные отверстия были желтыми снаружи и красными внутри, а труба – черной с красной верхушкой и белой буквой «К». Работы на высоте не представляли никакой трудности, но, когда судно встало на стоянку для покраски борта на уровне ватерлинии, выяснилось, что старая краска, сильно пропитанная солью, толком так и не высохла; вследствие этого новый слой краски, нанесенный поверх старого влажного, вскоре был смыт. В течение всего нашего рейса проблема покраски борта на уровне ватерлинии так до конца и не была решена. Тем не менее, обозрев с борта катера изменения в маскировке, я остался доволен результатом.

28 апреля 1940 года, в воскресенье, обсудив все вопросы и прослушав богослужение, я обратился к моей команде. Я в точности помню свои слова:

– Через несколько дней, считая с сегодняшнего, мы больше не станем избегать столкновения с каким бы то ни было кораблем – мы сблизимся и атакуем. Тогда вы сами сможете оценить все трудности, которые нам пришлось преодолеть.

Я напомнил им, что наша задача состоит не в том, чтобы топить каждое замеченное нами судно, но в том, чтобы заставить противника утратить веру в свои силы, вселить в него страх, заставить его отправлять свои суда с эскортом из вооруженных конвоев и тем самым подорвать экономику их колоний и доминионов.

– Мы должны использовать каждую хитрость и уловку, которая придет нам в голову, – предупредил я экипаж. – Если у кого-либо возникнет какое-то предложение, он не должен хранить его при себе; сообщив его мне, он тем самым поможет нам приблизить общую победу.

При этом я добавил, что продолжительность времени, в течение которого мы смогли бы действовать на открытом пространстве, зависит исключительно от качества нашей маскировки. Как только нас засекут, нам придется исчезнуть в какой-нибудь мало посещаемой зоне океана вне досягаемости патрульных кораблей противника. Возможно, нам пришлось бы на долгое время затаиться, и это было бы к лучшему, потому что противник, оставаясь в неведении относительно нашего местоположения, вынужден был бы тратить драгоценные силы и время в бесплодных поисках.

– И последнее, – заключил я. – Отныне мы ни при каких обстоятельствах не станем вступать в сражение с боевыми кораблями противника или с эскортом конвоев. Будем использовать нашу маскировку до последней возможности, но, если ситуация станет безвыходной, попытаемся уничтожить противника внезапной атакой. Также мы не станем нападать на транспортные конвои и пассажирские суда, поскольку те, как правило, превосходят нас в скорости и вооружении; и даже если нам удастся одержать над ними верх, их пассажиры и экипажи несомненно доставят нам затруднения.

На следующий день наша японская маскировка была полностью завершена. Темноволосые матросы, без очков, с белыми головными повязками и в форменных рубашках, выпущенных поверх брюк, драили палубу. Какая-то женщина возила по борту судна детскую коляску; на шлюпочной палубе шестеро «японцев» развалились в шезлонгах. Все было готово для нашей первой победы. Но в последующие дни с юго-востока дул сильный вере и бурное море заливало мостик, а корабль качало от носа до кормы. Вряд ли это была подходящая погода для поиска и атаки судов. Более того, шторм набирал силу.

Вечером 1 мая немецкие и итальянские радиостанции передали сообщение, что Британия решила увести свой флот из Средиземного моря. Насколько можно было верить этим вестям? Не исходили ли они из британского министерства иностранных дел? Могло ли выражение «уход кораблей» означать что-либо еще, кроме того, что суда покидали Средиземное море и пускались в путь вокруг мыса Доброй Надежды? Если дело обстояло именно так, то было бы разумнее прежде всего заминировать участок у мыса Агульяс, как я и предлагал с самого начала, прежде чем получил приказ Морского штаба выйти на трассу Кейптаун – Фритаун. Но теперь было поздно менять наши планы, и в любом случае – приказ есть приказ.

Глава 4

КРЕЩЕНИЕ ОГНЕМ

Три дня мы курсировали по маршруту Кейптаун-Фритаун. Наконец в четверг 2 мая 1940 года наш впередсмотрящий с топа мачты заметил по левому борту дым. Я немедленно взял курс на 40° влево, чтобы сблизиться с незнакомцем; «японцы» заняли свои места на палубе, а остальные скрылись из вида. Из радиорубки доложили, что неподалеку активно посылает сообщения бельгийское судно под названием «Тисвилл». Как только впередсмотрящий прокричал «Вижу дым из пароходной трубы противника!», «Тисвилл» прервал передачи посередине предложения.

Спустя несколько минут на горизонте показался незнакомый корабль. Его серый корпус и черная труба, похоже, свидетельствовали о том, что это действительно «Тисвилл» и принадлежит он страховой компании Ллойда, но плавает под бельгийским флагом. Когда судно шло мимо нас на расстоянии 15 километров, мы определили, что это большой пассажирский лайнер. Мы постепенно изменили курс, потому что атаковать пассажирские суда было неблагодарной задачей, но в любом случае появление этого корабля утвердило нас в мысли, что мы вышли на верную судоходную трассу. Однако когда судно миновало нас, мы поняли, что это никак не может быть «Тисвилл». У него на корме на орудийной платформе было установлено орудие калибра 4,5 дюйма, а на надпалубных надстройках стояли легкие зенитные пулеметы. Может быть, это вспомогательный крейсер? Судно находилось от нас на расстоянии 11 километров, и, судя по числу шлюпок – по три с каждого борта и одна на корме – и по общему виду шлюпочной палубы, пассажиров на борту было немало. И в случае приближения экипаж судна был готов послать сигнал SOS. Я принял решение не атаковать корабль. Он шел на высокой скорости курсом северо-северо-запад, не поднимая флага, и экипаж не занимал мест у орудий. Своими стройными очертаниями и крейсерской кормой судно напоминало один из лайнеров компании Эллермана типа «Эксетера» или «Венеции» водоизмещением около 8000 тонн, берущий на борт от 170 до 200 пассажиров.

На следующий день появился другой корабль. Мой рулевой первоначально заметил на горизонте слабый дым, напоминающий слой тумана. Дул свежий ветер, на море было сильное волнение, видимость менялась от ясной до туманной, иногда море просматривалось до самого горизонта. Как только поймал в окуляры бинокля струю дыма, я объявил боевую тревогу и приказал дать полный ход. Экипаж с грохотом и топотом занял места согласно боевому расписанию. Воцарилась тишина, прерываемая только голосом офицера-артиллериста, корректировавшего показания дальномера.

Трубу противника мы заметили в 14.07, и я резко повернул влево; вражеский корабль следовал курсом, который неминуемо должен был пересечься с нашим на уровне бушприта по направлению с правого борта к левому. Дистанция составляла около 17 тысяч метров; по-прежнему было слишком рано, чтобы точно распознать противника. Но когда в поле зрения появился корпус корабля, мы смогли рассмотреть, что на трубе у него красная полоса, флаг не поднят, но на корме стоит орудие. Радиорубка находилась позади трубы. За полчаса дистанция сократилась до 10 тысяч метров, но до поры до времени ни один из нас не подал виду, что заметил другого. Наша мишень безусловно не осознавала, что за 11 минут мы трижды меняли скорость, чтобы сохранить наше сближение постоянным и равномерным. Это следовало из того, что судно противника ни разу не меняло курс.

Лейтенант Кэш регулярно передавал данные с дальномера, который был замаскирован под бак для воды. Десять минут тянулись очень медленно, но в конце концов они истекли, и мы подняли на нок-рее сигнал «лечь в дрейф», а на гафеле подняли германский флаг. И в первый раз я отдал приказ, которого все мы долго ждали: «Орудия к бою!»

37-миллиметровое орудие нельзя было сразу пустить в ход, поэтому мы намеренно дали предупредительный выстрел мимо цели из 75-миллиметровой пушки. Противник спокойно застопорил машину и поднял флаг в полуприспущенном состоянии, что нам ни о чем не говорило. Я приказал открыть огонь с правого борта из 150-миллиметровых орудий, но по-прежнему мимо цели, и их снаряды вспенили белые буруны прямо перед носом корабля. Противник в ответ просто поднял вымпел, продолжил идти своим курсом, но увеличил скорость настолько, что расстояние между нами стало быстро расти. Нам пришлось лечь на другой галс с целью продолжить боевые действия. Противник спустил пар, пытаясь убедить нас, что останавливается, но круто повернул на правый борт и вновь увеличил скорость.

На все эти маневры ушло около 30 секунд. В 15.03 мы быстро вернулись на старый курс и старались держаться так, чтобы солнце было у нас за спиной. Я отдал приказ с правого борта открыть огонь из 150-миллиметровых орудий прямо по цели. Первый залп накрыл корму противника, но корабль не застопорил ход, второй залп угодил в левый борт позади капитанского мостика. Над «Атлантисом» заклубилось ядовитое желтое облако кордита, а в корпусе судна противника взвились серые облачка от прямых попаданий. Я приказал прекратить огонь и оценить результат нашей стрельбы; я не хотел, чтобы погибло больше людей, чем необходимо. Ни к чему было и понапрасну тратить боеприпасы. Но как только мы прекратили огонь, радист доложил, что противник вышел на связь. Наши орудия вновь открыли огонь. Очередные четыре залпа в цель не попали из-за выхода из строя дальномера – прибор, который безупречно работал в течение двух месяцев, именно в этот момент отказал. И скорее благодаря удаче, нежели меткой стрельбе, один из наших залпов оторвал антенну у британского корабля после того, как он восемь раз передал сигнал бедствия ККК. В бинокли мы могли видеть провода, болтающиеся над радиорубкой. Наш четвертый залп накрыл цель, и один из снарядов угодил в середину корпуса судна противника.

Я приказал открыть по левому борту откидные борта у 150-миллиметровых орудий; в случае затянувшейся схватки нам, возможно, пришлось бы открыть огонь с левого борта. Но когда мы сделали «право руля», противник переложил штурвал влево и застопорил ход; корма судна была объята пламенем, а экипаж спешно грузился в шлюпки. Мы прекратили огонь. Прошло несколько минут, и наш моторный катер был спущен на воду и направился к противнику. Катер шел на высокой скорости, и вскоре абордажная команда поднялась по сходням, чтобы встретиться с капитаном и первым помощником вражеского судна; они оставались единственными людьми на борту, поскольку остальные сидели в шлюпках, направляясь к «Атлантису».

Английский шкипер любезно приветствовал моего офицера Мора и ответил на его вопросы вежливо и корректно. Его корабль назывался «Сайентист», имел водоизмещение 6200 тонн и принадлежал компании «Гаррисон и К°», из Ливерпуля. Шло судно из Дурбана в Ливерпуль с грузом меди, хромистой руды, асбеста, маиса, кожи и пищевых концентратов. Пока его допрашивали, призовая партия[5] рассеялась по отсекам корабля и произвела быстрый обыск. Крышка люка трюма номер 5 была сорвана, а сам трюм горел, но был ли пожар следствием нашего артиллерийского огня или результатом намеренного поджога, трудно было сказать наверняка. Потушить пожар было совершенно невозможно – все содержимое трюма представляло собой сплошную горящую массу.

Уцелело кормовое орудие – 125-миллиметровая пушка образца 1918 года со скользящим затвором и подсветкой прицела для стрельбы ночью. Рядом с ней разорвался снаряд, и наши моряки с гордостью рассматривали дыру с рваными краями, оставленную 150-миллиметровым снарядом. Позади мостика, где находилась радиорубка, обнаружили только груду обломков и беспорядочную груду мешков с песком, полностью заваливших рубку. Мор тщетно искал секретные документы; ящики в каюте шкипера были пусты, и он с готовностью признал, что выбросил их содержимое за борт. Тем не менее кое-что ценное осталось: книги, карты, различные бумаги, содержимое мусорных корзин в штурманской рубке, – все это отправлялось в раскрытую пасть боцманского мешка, чтобы позже подвергнуться оценке на борту «Атлантиса». Офицер, возглавлявший команду подрывников, доложил, что заряды для затопления судна заложены. Призовая партия покинула борт и отбуксировала спасательные шлюпки прежде, чем подожгли запальные шнуры. Однако «Сайентист» затонул не сразу. Пришлось дать по нему несколько залпов 150-миллиметровыми снарядами и выпустить одну торпеду.

В лодках находилось 19 моряков, 1 белый пассажир и 57 ласкаров[6]. Двое были ранены. Радист был ранен в голову и руки деревянными осколками, которые пришлось удалять под наркозом; один ласкар, раненный в живот, умер прежде, чем мы смогли сделать ему операцию.

В сгущающихся сумерках мы шли на юг со скоростью 12 узлов, возвращаясь по курсу, которым следовал наш противник. При этом мы двигались небольшими зигзагами. В этот вечер в кубриках было неспокойно; всех сильно взволновали дневные события, и одиннадцать членов абордажной команды вновь и вновь описывали в деталях все, что видели на борту вражеского корабля. Со всех сторон на них посыпались вопросы. Хорошо ли было оснащено судно? Много ли оказалось разрушений от нашего артиллерийского обстрела? Можно ли было потушить пожар? Имелась ли на борту какая-нибудь добыча? Не испытывали ли они чувство страха, когда лазили по трюмам незнакомого судна, хотя могли предполагать, что уже, возможно, горят запальные шнуры? Заметил ли кто-нибудь, как разместили экипаж потопленного судна? Обосновались ли белые и цветные в одних и тех же помещениях?

В операционной доктор Шпрунг и ассистирующий ему доктор Рель извлекали деревянные занозы и щепки из головы и рук радиста. Раны имели ужасный вид – деревянные осколки увечили тело сильнее, чем стальные. Вместе с Мором, Каменцем и офицером связи я изучил документы, найденные на борту. Допрос пленных конечно же представлял достаточный интерес, но в тех бумагах содержалось множество ценных сведений. Первым важным для нас открытием было то, что все британские торговые суда имеют черный или серый корпус, а надстройки выкрашены в коричнево-желтый цвет. Пользуясь этими сведениями, мы могли теперь превратить рейдер в британский корабль – огромное преимущество на таком маршруте, как этот, где преобладали британские суда.

Не менее интересным для нас стал тот факт, что британские корабли шли ночью при полном затемнении, даже без навигационных огней. Ко всему прочему стало ясно, что англичане и не подозревали о присутствии германских военных кораблей в этих водах, поэтому на маршруте между Дурбаном и Сьерра-Леоне не было никакой эффективной охраны со стороны Королевского военно-морского флота. Система конвоев действовала только на трассе от Фритауна до Соединенного Королевства; «Сайентист» должен был выйти оттуда в составе конвоя вскоре после своего прибытия 10 мая. В своем последнем рейсе они не встретили ни одного судна до столкновения с нами.

Среди документов, найденных в радиорубке, были записи свободного радиопоиска других кораблей и шифровальная таблица; мы узнали, что в море британские корабли соблюдали полное радиомолчание и не пользовались иностранными позывными, а только теми секретными позывными, которые были указаны в «Наставлении по связи для вооруженных торговых кораблей во время войны», датированном ноябрем 1938 года. Это руководство представляло для нас огромную ценность. Мор также обнаружил руководство по ведению огня и инструкции относительно того, как действовать в случае, если тебя атакуют в условиях самостоятельного плавания или в составе конвоя.

Белых и цветных пленников расселили по разным помещениям. Задача оказалась нелегкой, поскольку при ограниченном пространстве на борту корабля было важно сохранить принцип разделения белых и цветных. Цветным достались достаточно просторные помещения, тогда как белым было тесновато до тех пор, пока не освободился минный отсек. Я распорядился, чтобы белые пленники питались так же, как и мой экипаж, а повар-индиец получил приказ готовить рис, сардины в масле и прочие азиатские деликатесы для ласкаров. Я сам очень люблю хорошее кэрри, и вскоре добился того, что этот индиец научил нашего повара правильно готовить рис. Мне нравится, когда вареный рис сухой и рассыпчатый, но, несмотря на протесты, до сих пор мне всегда подавали влажную размазню. Вскоре все изменилось! Едва в первый раз мой экипаж попробовал рис, приготовленный в индийской манере, как все облизнулись, даже много лет спустя по-прежнему заказывали рис а-ля «Атлантис» в качестве главного блюда на своих ежегодных встречах.

В письменной аналитической записке о бое я отметил, что наша методика завязывания боевых действий сработала безукоризненно, камуфляжные устройства и приспособления функционировали без сучка и задоринки. Британский вахтенный офицер сказал, что у него не зародилось никаких подозрений; однако шкипер корабля заявил, что если бы его заблаговременно предупредили, он на расстоянии 8 – 9 километров понял бы, что «Атлантис» не имеет никакого отношения к Японии. Он не стал раскрывать своих секретов, но, вероятно, принял «Атлантис» за корабль немецкой постройки, плавающий на южноамериканских линиях. Я также записал в своем судовом журнале, что в результате недоразумения абордажная команда взяла с собой только 18 килограммов взрывчатки, и это стало причиной того, что понадобилось много времени, чтобы потопить «Сайентист»; я пометил, что в дальнейшем им следует брать с собой 90 килограммов. Я добавил, что мы сохранили одну из шлюпок «Сайентиста», а остальные затопили огнем из орудий, предварительно сняв с них все, что нужно.

Итак, мы прошли крещение огнем. Что дальше? Наши мины до сих пор были на борту. «Сайентист» до 10 мая во Фритауне не ждали, значит, у противника день-другой не должно было зародиться никаких подозрений. Так что теперь настало как раз самое подходящее время для установки мин.

Стараясь держаться подальше от всех прибрежных маршрутов и ни с кем не сближаться, мы обогнули мыс Доброй Надежды и отклонились далеко на юго-восток, прежде чем подойти к мысу Игольный. Никто никогда не подумает о корабле, плывущем на запад из Малайи или Австралии, что это минный заградитель.

Глава 5

ЗАДАНИЕ – УСТАНОВКА МИН

Погода оставалась ясной, и легкий ветерок неторопливо гнал навстречу кораблю низкие волны; солнце палило, небо было покрыто белыми кучевыми барашками. Вновь завербованные индийцы с довольным видом трудились на палубе и на такелаже, со смехом и шутками счищали ржавчину. Наши артиллеристы практиковались на учебном заряжающем устройстве по секундомеру, а пленники-англичане играли в карты на палубе. День за днем мы шли на юг, не встречая никого и ничего. Я придерживался курса вне зоны действия южноафриканских воздушных патрулей и вдали от занятых противником рубежей на море, о которых узнал из бумаг «Сайентиста». Каждый дневной переход на 500 километров приближал нас к цели.

Утром 10 мая мы находились как раз в 24 часах пути от мыса Игольный и достаточно далеко к юго-востоку для того, чтобы создалось впечатление, будто мы пришли из Австралии. В тот же самый день германская армия вела наступление с линии Зигфрида на Францию и Голландию. Я установил скорость 19 узлов до 17.00; в оставшиеся четыре часа боевого курса планировал держать 15 узлов. Несмотря на очень ясную погоду, я своих планов не менял; каждый день отложенной операции означал ухудшение лунного освещения. Мы шли навстречу празднику Троицы, когда на берегу все будут веселиться. Вся Южная Африка, вероятно, в это время уже приникла к приемникам, слушая новости о наступлении германских войск; поэтому, несмотря на отличную видимость, обстоятельства благоприятствовали установке мин.

В 20.30 все заняли места согласно боевому расписанию. Когда стемнело, море начало светиться, и казалось, что корабль плывет по расплавленному металлу. Кильватерная струя и рассекаемые форштевнем волны фосфоресцировали, и все пространство вокруг нас полыхало призрачным бело-голубым огнем. Видимость по-прежнему оставалась прекрасной; в 17.00 сгустились сумерки, и нам был виден свет маяка на мысе Игольный на расстоянии 88 километров, хотя предположительно он бьет всего на 30 километров. Когда зашла луна, маяк на мысе Игольный приобрел остроту и яркость поискового прожектора, описывающего круги с равномерностью гигантского кабестана. За мысом угрожающе чернели зубчатые горные пики и широкие предгорья; кое-где светилось окно, мелькали в ночи фары машин, и снова и снова прожектор с мыса Игольный обшаривал корабль, высвечивая его белые надстройки так, что мы все невольно пригибались.

В 20.45 на корме открыли минные порты. Минная команда находилась рядом, усиленная 40 матросами-артиллеристами. Когда офицер-минер доложил, что все готово, я приказал приступить к установке мин; после этого мины опускались за борт через равные интервалы времени. Море было спокойным, и поэтому не составляло труда подвозить мины к портам. И хотя порты были расположены очень низко – на уровне 1,5 метра над ватерлинией, – мы только один раз зачерпнули воды. К тому времени, когда рассвет опустился на мыс Игольный, были установлены 92 мины на глубине от 25 до 60 морских саженей[7]. Они были аккуратно уложены рядами таким образом, чтобы совпадать с курсом тех кораблей, которые проследуют по данному маршруту. Постановку мин мы завершили без единой заминки или осечки. При этом запеленговали несколько судов нейтральных стран, и был замечен один самолет, взлетавший с мыса Доброй Надежды, когда мы шли обратным курсом, но он не обратил на нас никакого внимания. Я приказал старшине-рулевому держать курс на восток-юго-восток и увеличил скорость до 16 узлов.

Было очень важно, чтобы любой корабль, налетевший на одну из наших мин, считал, что они установлены подлодкой, а не надводным кораблем, поэтому мы решили сфабриковать соответствующие улики. Неисправный спасательный круг выкрасили серой краской и нарисовали на нем смазанное клеймо «37», а затем выбросили за борт в надежде, что он попадется врагу. На следующий день мы взяли курс на Австралию; я хотел избежать подозрений как раз тогда, когда мы выходили на новый оперативный простор – в Индийский океан.

В воскресенье утром после богослужения я разъяснил экипажу его тактические действия после установки мин. Вслед за этим объявил, что мы выполним специальную «камуфляжную подготовку», запланированную исключительно для того, чтобы обмануть пленников относительно наших действий. Я решил убедить их в том, что мы идем на рандеву с подлодкой.

Будучи опытными моряками, наши пленники безусловно догадывались, чем мы были заняты с момента их пленения. Но, хотя установка мин не прошла незамеченной, они не знали точно, где расположено минное поле. Впрочем, для них не составило бы особого труда вычислить его местонахождение, ведь они отмечали расстояние ежедневного перехода, перевод судовых часов, когда мы дошли до 15° восточной долготы, и другие отклонения от корабельной рутины вроде изменения графика приема пищи, светомаскировки судна перед тем, как лечь на боевой курс, и расстановки специальных наблюдений.

По их мнению, «Атлантис» заложил мины неподалеку от Дурбана[8] – английский шкипер не имел на этот счет никаких сомнений, – потому что они не осознавали, как далеко мы отклонились к югу и юго-востоку. В результате расчеты на основе голых умозаключений привели их намного дальше к востоку, чем было на самом деле; они удивились бы еще сильнее, узнав о том, что именно в этой точке рейдер якобы должен встретиться с немецкой подлодкой.

На следующий день ранним утром пленников вежливо препроводили в их апартаменты под каким-то предлогом, и вскоре после этого судно застопорило ход, я окликнул по мегафону воображаемого командира подлодки и выдержал паузу, в течение которой, предположительно, должен был последовать ответ. Я снова его окликнул, и в конце концов среди криков и суеты, «скрипа» блоков и трения талей о борт корабля была спущена шлюпка. Последовала очередная пауза, в течение которой один дизель работал короткими рывками, словно корабль маневрировал, а затем вровень с жильем пленников с большой помпой была поднята сходня, и боцман «свистал всех наверх», когда «командир подлодки» поднимался на борт. Вслед за этим последовали обычные звуки, сопутствующие приему гостей, – смех в офицерской кают-компании, песни в кубриках экипажа; наконец боцман просвистел в дудку сигнал «увольнение на берег для подводников», поддержанный офицерами, и спустя короткое время мы на прощание дали три гудка. Ритуал закончился.

В тот вечер Мор доложил мне, что все прошло как нельзя лучше. Пленники, словно овцы, шли за любым движением руки; они осторожно намекнули, что совершенно необязательно было запирать их и тем самым скрывать очевидные вещи, и при этом явно гордились своим умением все подмечать. Мор, естественно, сохраняя бесстрастное выражение, отрицал, что «Атлантис» имел встречу с другим кораблем, не говоря уже о подлодке. В сумерках мы вновь взяли курс на 140-й меридиан, чтобы в темноте уйти на юг, а на рассвете вернуться на прежний курс к Австралии. Теперь мы находились за пределами радиуса действий самолетов противника, а потому нам не грозила атака с воздуха, и расчеты зенитных пулеметов могли получить заслуженный отдых.

В Духов день мы достигли 50-го меридиана и перевели часы на час вперед. Термометр опустился до 16,7 °С, и мы вновь облачились в теплую одежду. Я устроил небольшую вечеринку в узком кругу, на которой присутствовал и шкипер «Сайентиста». Виски лилось рекой, и мы узнали, что последний лайнер, который мы заметили 2 мая, был не бельгийский «Тисвилл», а, как мы и догадывались, «Эксетер» компании Эллермана. Экипаж этого судна оказался последним, кто видел «Атлантис» в его японском обличье. Я решил не менять маскировку; в качестве «Касил-мару» мы могли вызвать меньше подозрений в наших будущих операциях в Индийском океане и у границ Австралии. Не было смысла маскировать судно под британский корабль, поскольку, согласно «Правилам торгового судоходства», всем британским судам было строго запрещено напрямую встречаться с другими кораблями. Я рассчитал курс, согласно которому мы должны были к ночи выйти на 41-ю параллель (41° южной широты), если позволит погода. Это дало бы нам возможность испытать в полете самолет, подкрасить где нужно, а офицеры и матросы могли бы получить заслуженный отдых, в котором нуждались.

Мы регулярно слушали сообщения радиостанций Кейптауна, Дурбана и Уилфиш-Бей на случай, если они передадут что-нибудь особенное, но ничего интересного до сих пор не было. Поток радиотелеграфных переговоров противника был для нас одним из наиболее ценных источников информации, и мы слушали эфир на всех диапазонах. Некоторые сообщения были зашифрованы, но многие шли открытым текстом, в частности метеосводки, представляющие особый интерес для доктора Кольмана, который черпал из них скудную информацию о погодных условиях в районе мыса Доброй Надежды.

Я решил какое-то время не предпринимать никаких атак на корабли противника, а вместо этого «притаиться»; это даст время минному полю внести свою лепту, и в сочетании со спасательным кругом, якобы брошенным подлодкой, причинит головную боль противнику, так что ему будет над чем подумать. Я продолжал идти курсом почти строго на восток (80° восточной долготы), потому что не хотел забираться слишком далеко в «ревущие сороковые». Утром 15 мая мы перехватили обычную метеосводку из Кейптауна: «Великобритания. Метеослужба – всем британским торговым судам. Без изменений». Но в тот же вечер около 22 часов ситуация внезапно изменилась. Дежурный офицер на рейде Саймонстауна передал следующее предупреждение: «Срочно. Всем британским и союзным торговым судам. В связи с неподтвержденной информацией о взрыве к югу от мыса Игольный всем судам рекомендуется не приближаться к побережью мыса Игольный. Т.О.О. 141013». Наши мины сработали.

В сообщении не упоминалось название этой первой жертвы, но из радиоперехватов следовало, что, по всей вероятности, это был норвежский танкер водоизмещением 8642 тонны, который уже несколько дней не выходил на связь. Резонно было предположить, что наши минные поля обнаружены. Это подтверждал интенсивный обмен радиограммами. Но прошло еще три дня, прежде чем командующий британским флотом удостоверил этот факт сообщением о присутствии минных заградителей в районе мыса Игольный. Меня самого встревожила информация о дрейфующих минах. Тогда я еще не знал, что якорные цепи, на которых крепились мины и которые мы получили из Германии, оказались слишком слабыми, и в результате немалое количество мин во время шторма были сорваны с якорей и унесены в открытое море. После чего адмирала в Саймонстауне долгое время беспокоило оставленное нами наследство. «В 10 километрах к югу от Дурбана замечены мины. Всем судам послано предупреждение о том, чтобы они изменили курс на Дурбан». Это сообщение передавалось регулярно, через определенные интервалы, в конце концов мы запеленговали норвежское судно «Бронню» водоизмещением 4791 тонна, которое тщетно пыталось связаться с Лоренсу-Маркишем[9] и Мадагаскаром. Этот корабль находился в 500 километрах от безопасного маршрута из Австралии в Дурбан – значит, теперь там пролегал морской путь торговых судов!

Мы следили за этими событиями со стороны и были довольны тем, что наши труды не пропали даром. Море вокруг нас было пустынно и горизонт чист. Между тем информация о минном поле у мыса Игольный дошла до Берлина, где официальная пропаганда подняла по этому поводу нежелательную шумиху. Успех всей операции был слишком преувеличен. Но больше всего меня возмутили насмешки над противником, которого упрекали в том, что он якобы не смог справиться с рейдером-одиночкой. Возможно, неплохо так рассуждать, сидя в кресле в Берлине, но мы на борту нашего рейдера в противнике видели опасного врага, с которым следует считаться. Поток радиограмм противника свидетельствовал о том, что вся территория была под ружьем; тревога распространилась вплоть до Индии. Не стоило большого труда сообразить, что бизнесмены и судовладельцы меняют свои планы, что поднимаются страховочные расценки, грузовые расценки и кредиты, а пассажиры сдают билеты. С тех пор как «Волк» покинул воды близ побережья Южной Африки, чтобы заложить мины у берегов Индии во время Первой мировой войны, его последователь, а возможно, и подлодка могли с таким же успехом заминировать подходы к бухтам Индии и 25 лет спустя. Так считала противная сторона.

И нам всерьез придется считаться с оперативными контрмерами, которые противник безусловно предпримет против нас.

Часть вторая

ИНДИЙСКИЙ ОКЕАН

МАЙ – СЕНТЯБРЬ 1940 ГОДА

Глава 6

ПОД ДАТСКИМ ФЛАГОМ

Вечером 20 мая мы перехватили сообщение от коммодора из города Коломбо, в котором содержалось предупреждение о присутствии в Индийском океане германских рейдеров, закамуфлированных под японские суда. Он приказал докладывать ему обо всех замеченных подозрительных кораблях и впредь на ночь закрывать порты Адена, Порт-Судана и гавани побережья Восточной Африки; всем кораблям было приказано идти с притушенными огнями, а к западу от 70-го меридиана соблюдать полную светомаскировку. Не было никакого сомнения в том, что информация о японском камуфляже поступила с лайнера «Эксетер», у которого вызвал подозрения японский корабль, шедший таким непривычным курсом вокруг мыса Доброй Надежды.

Я немедленно взял курс на восток, а потом отклонился к югу, с тем чтобы держаться подальше от трассы Австралия – Дурбан; кроме того, я приказал сменить маскировку. Выбор у меня был небольшой, и я остановился на датском торговом судне «Аббекерк». Мы начали трудиться на следующий день ранним утром. С востока дул свежий ветер, море штормило, но я поставил корабль носом к волне и накренил его так, чтобы можно было полностью уничтожить разметку на бортах судна.

Для того чтобы изменить маскировку и превратить японское судно «Касил-мару» в датский торговый корабль «Аббекерк», потребовалось выполнить следующие работы:

1. Закрасить черной краской японские опознавательные знаки.

2. Закрасить название судна на носу и корме.

3. На дымовой трубе переменить красную окраску с белой буквой «К» на черную с оранжевой полосой.

4. Выкрасить капитанский мостик и леи в коричневый цвет.

5. Выкрасить мачты, стеньги и деррики[10] в цвета датского флага.

6. Выкрасить вентиляционные и вытяжные шахты на верхней палубе, шлюпочной палубе и полуюте в ярко-оранжевый цвет.

7. Перекрасить штурвалы с белого цвета на красный.

8. Перекрасить судовые лебедки с серого сурика в салатовый и черный цвета.

9. Вентиляторы, расположенные рядом с дымовой трубой, выкрасить изнутри в черный цвет.

10. Выкрасить жалюзи, поплавки гидросамолета, кнехты и подъемные стрелы в шаровой цвет[11].

11. Изменить шифр.

12. Снять японский вымпел, вывесить датские вымпел и флаг пароходства.

В течение суток камуфляж был изменен, и теперь датский теплоход «Аббекерк», переваливаясь с боку на бок, шел в штормовом море там, где еще недавно шел «Касил-мару».

И конечно, корабль сменил «хозяев». «Аббекерк» стал торговым судном водоизмещением 7869 тонн, принадлежавшим голландской судовой компании «Вереенихт». Оно было построено в Схидаме в 1939 году. Подлинных фотографий корабля у нас не было – только фотостат из британского справочника, изданного в 1935 году, дающий лишь приблизительные очертания судна. Тем не менее, когда работа была закончена, я понял, что будет трудно отличить рейдер от настоящего «Аббекерка», который в настоящий момент, вероятнее всего, плыл где-то в штормовом море, работая на англичан.

Погода наконец-то улучшилась настолько, что летчик, лейтенант Буль, смог сделать пару пробных полетов. Невзирая на расход топлива, он каждый раз проводил в воздухе по два часа, описывая широкие круги над австралийской трассой, но ничего примечательного не обнаружил. Он летал каждый день, и, хотя ничего не приметил, его экипаж и члены посадочной партии с каждым взлетом и посадкой все больше набирались опыта. Однажды они сломали плавучий буй; в другой раз, когда самолет поднимали грузовой стрелой, его швырнуло в сторону и бросило на борт судна. Мотор отвалился и затонул, был поврежден фюзеляж, но экипажу удалось починить разбитую машину и вновь сделать ее пригодной к полетам. Двадцать пять лет назад рейдер «Волк» тоже имел на борту самолет-разведчик под названием «Волчонок» и, похоже, был более приспособлен для выполнения своей задачи, нежели его предшественники, которые через неделю после своего первого вылета падали в море. В судовом журнале я записал: «Впредь отправлять самолет в полет только тогда, когда крайне необходимо провести воздушную разведку. Похоже, морская авиация в развитии отстала от других типов самолетов».

После долгих бесплодных поисков на судоходных трассах Австралия – Южная Африка я принял решение идти длинными зигзагами вдоль морского пути из Австралии до острова Маврикий, надеясь на интенсивное судоходство. Я рассчитал, что если суда противника перестанут использовать привычные маршруты, то уйдут на дальние трассы.

Один из многочисленных помощников младшего лейтенанта Мора, хорошо знавший английский язык, обязан был следить за радиосообщениями нейтралов и противника. И однажды, вслушиваясь в речь американского диктора из Сан-Франциско, он внезапно замер и пристально вгляделся в свои записи, которые делал механически. «Торговое судно «Аббекерк» затонуло...» На мгновение я подумал, что нам снова придется изменить маскировку нашего судна, но потом припомнил, что кораблей этого класса в свое время было спущено на воду немало. И решил до поры до времени оставить «Атлантис» в том обличье, в котором он пребывал.

Наступило утро 10 июня 1940 года, и поступили новости об ухудшении отношений между Германией и Норвегией. Впередсмотрящий доложил о том, что справа по борту видны верхушки мачт, и мы начали преследование. Это была наша первая цель за пять долгих и бесплодных недель, не считая памятной ночи у мыса Игольный.

Впередсмотрящий на фор-марсе сообщил, что у преследуемого судна пять мачт-однодеревок и расположенная на корме дымовая труба. Возможно, это танкер. На полной скорости мы выполнили поворот, чтобы перехватить цель. Лейтенант Кэш расстояние до нее оценил примерно в 32 тысячи метров. На «Атлантисе» завыли сирены, давая команде сигнал занять места согласно боевому расписанию. Индийцев, работавших на палубе, быстро согнали вниз. Через полчаса мы почти наполовину сократили дистанцию между нами и противником и могли теперь во всех подробностях различить обстановку на борту вражеского судна. На корме стояло орудие, но ствол пока был направлен назад. Мои офицеры полагали, что корабль принадлежит к типу «Велтевреден» или – когда заметили голубую дымовую трубу с черной верхушкой – к лайнерам «Голубой линии»[12]; но мы не могли быть полностью в этом уверены, да и труба была слишком короткой. Когда дистанция сократилась до 9 тысяч метров, мы начали выполнять поворот на 5° одновременно с противником, с тем чтобы по возможности уменьшить расстояние между нами и при этом сделать это как можно незаметней, но очень скоро корабль противника изменил курс и, похоже, увеличил скорость; оба судна начали гонку, но на таких медленно сближающихся курсах, что дистанция между ними сокращалась очень слабо.

Наши дизели работали на полную мощность в течение почти трех часов, мой старший механик и его люди отлично справились со своим делом, но очень скоро стало очевидно, что, если мы хотим нагнать врага, нам придется выжать из нашего машинного отделения все, на что оно способно. Прежде чем открыть огонь, мы должны были быть уверены в том, что первым своим залпом выведем из строя радиорубку. В 10.55 мы вновь изменили курс на 5° по отношению к своей жертве и после этого продолжали лавировать, меняя курс на 5° каждые пять минут. Похоже было, что орудие на судне противника уже укомплектовали боевым расчетом, но ствол по-прежнему был обращен в обратную сторону.

В 11.35, сблизившись с противником до 5 тысяч метров, мы вдруг стали от него отставать. Я приказал зарядить орудия и изменить курс на 15° вправо. При этом я отдал приказ офицеру-артиллеристу размаскировать все орудия, но для первых залпов использовать только 75-миллиметровую пушку и два расположенных на носу 150-миллиметровых орудия. Как только были откинуты камуфляжные борта, на нашей мачте взвился флаг Германии и вымпел, подающий сигнал «лечь в дрейф». Противник не обратил на это внимания.

Нам трудно было поверить в то, что на вражеском судне противник проигнорировал поднятые флаги и готовые к стрельбе орудия; однако позже было установлено, что ни одно из этих действий не было замечено и экипаж корабля ничего не заподозрил, поскольку «Атлантис» был заслонен солнцем от норвежского судна. Когда мы увидели, что противник как ни в чем не бывало стремительно уходит от нас на всех парах, я изменил курс, ушел от него на 25° в сторону и открыл огонь из всех наших 150-миллиметровых орудий. Первый залп пришелся мимо цели, и мне стало интересно, прошел ли он тоже незамеченным. Второй залп лег перед мишенью, судно наконец отвернуло в сторону, и мой радист доложил: «Противник шлет сигналы тревоги. Это норвежский теплоход «Тирана» компании «Лиус». Наши радисты принялись создавать активные радиопомехи судну противника, забивая его диапазоны «белым шумом», но наша вторая радиорубка несколько раз приняла сигнал SOS с «Тираны», прежде чем передачи прекратились. К этому моменту у орудий «Тираны» уже суетилась прислуга, и было видно, как их наводят на нас. Они дали один залп, пришедшийся мимо цели. Наши пушки открыли ответный огонь.

Капитан норвежского судна не собирался сдаваться. Он так умело лавировал, что мы только с шестого залпа поразили цель. «Тирана» продолжала маневрировать, и нам пришлось выпустить около 150 снарядов, прежде чем норвежцы легли в дрейф и выбросили белый флаг. В тот момент корабли разделяло около 8 тысяч метров – во время боя «Атлантис» не выиграл ни одного метра. Я предоставил своему офицеру-артиллеристу полную свободу действий и был очень доволен его стрельбой; снаряды ложились кучно в цель, а корректировщики работали быстро и четко. Прошло три с половиной часа с тех пор, как в поле нашего зрения попало норвежское судно, наконец мы застопорили машины и легли в дрейф неподалеку от нашей второй жертвы. Это был корабль водоизмещением 7230 тонн, спущенный со стапеля в Схидаме в 1938 году. В его трюмах хранилось 3 тысячи тонн пшеницы и 27 тысяч мешков с мукой. Все это предназначалось для британского министерства продовольствия. Кроме того, на борту корабля находилось 6 тысяч тюков с шерстью, 178 армейских грузовиков и провиант для австралийских войск в Палестине. По приказу адмиралтейства судно следовало из Мельбурна в Момбасу[13].

Я отправил абордажную команду, которую возглавил офицер, командовавший подрывниками. Как обычно, их сопровождал мой заместитель Мор. «Тирана» находилась в плачевном состоянии; ее экипаж по-прежнему находился на борту, так как большая часть спасательных шлюпок была разбита. В корабельных надстройках зияли дыры от снарядов, а в средней части судна разлилась лужа крови в том месте, где снаряд угодил в группу кочегаров, вышедших на палубу покурить. Все трюмы и каждый метр палубы были забиты грузовиками, легковыми машинами и каретами «Скорой помощи», и большинство из них было разбито. Первоочередной задачей абордажной команды было переправить на наш борт всех раненых, и я послал на подмогу еще одну группу под руководством капитана Каменца.

Постепенно совместными усилиями мы восстановили всю картину событий. Один снаряд разорвался на корме позади орудия; второй угодил в корму на полметра выше ватерлинии; третий разорвался в старшинской кают-компании, расположенной под радиорубкой; четвертый накрыл заднюю часть капитанского мостика; пятый прошил насквозь мачту и мостик, прежде чем разорваться на фордеке; шестой вдребезги разнес кубрик экипажа в носовой части судна. Для сравнения: единственные повреждения, полученные «Атлантисом», состояли в том, что от ударной волны, вызванной выстрелами наших 150-миллиметровых орудий, перекосились два поплавка гидросамолета.

Вахтенные столпились у двери и с любопытством разглядывали «Тирану»; это был первый увиденный нами после «Сайентиста» корабль. Подобно «Атлантису», судно было построено на германской верфи, было таким же большим и обладало такой же скоростью, как и сам рейдер. Младший лейтенант Бройер, один из офицеров моей призовой партии, приказал экипажу «Тираны» упаковать мешки и приготовиться к переходу на борт «Атлантиса». Именно Бройер позаимствовал для нас катер с лайнера «Европа», и это приобретение очень выручало нас при транспортировке раненых. За исключением старшего механика, трех машинистов и одного кочегара, весь экипаж был переправлен и размещен отдельно от пленных с «Сайентиста».

Абордажная команда обшарила «Тирану» от киля до клотика. Мой старший кочегар доложил из машинного отделения, что двигатели, гирокомпас и рулевое управление в полном порядке; старшина-телеграфист проверил радиорубку и доложил, что аппаратура исправна, хотя сама рубка разбита, но все повреждения легко исправить.

Между тем напротив меня и Мора сидел шкипер «Тираны» капитан Э. Гауфф Гундерсен. Он был бледен и до сих пор не оправился от постигшей его катастрофы, но тем не менее с ног до головы выглядел настоящим моряком, каким может быть только норвежец, и четко отвечал на наши вопросы. Когда он сообщил, что на «Тиране» осталось 900 тонн горючего, я сверил эту цифру с корабельным грузом, сведения о которой получил от капитана Каменца, и понял, что судно представляет собой слишком большую ценность, чтобы его топить. По крайней мере, пока его следовало сохранить.

Шкипер также сообщил, что отплыл из Осло 18 февраля 1940 года, прошел Атлантику, Средиземное море и Суэцкий канал, держа курс на Рас-Хафун в Итальянском Сомали. Там он загрузился солью и взял курс на Мири в провинции Саравак[14]. Оттуда с грузом масла он отправился в Хакодате в Японию. Это было 6 апреля. По прибытии туда он неожиданно узнал, что между Норвегией и Германией началась война. Тогда же он получил приказ от норвежского консула идти порожняком из Токио в Сингапур, взять там груз на борт и дальнейшие приказы получать от британских властей. С 1 по 14 мая судно стояло в Сиднее, а с 16-го по 29-е – в Мельбурне. На стоянке в Мельбурне судно оснастили скорострельной пушкой калибра 4,7 дюйма на вращающейся платформе с полным боекомплектом, дымовыми шашками, системой корректировки артиллерийского огня, пулеметом, винтовками и касками для экипажа в соответствии с «Правилами защитной оснастки торговых судов». Капитан Гундерсен добавил, что его судно было первым вооруженным торговым судном Норвегии, выполнявшим приказы министерства обороны Австралийского Союза. Большую часть груза судно получило в Сиднее, остальное, включая автотранспорт, – в Мельбурне, откуда оно отплыло 30 мая, взяв курс на Момбасу.

Всю эту информацию впоследствии подтвердили документы, которые шкипер порвал и бросил в мусорную корзину на мостике. Из этих документов мы, к примеру, узнали, что инспектор в Мельбурне, ответственный за погрузку, заверил капитана Гундерсена, что тот может спокойно спать в своей каюте до самой Момбасы, поскольку в Индийском океане нет германских боевых кораблей; но при этом он должен был опасаться мин, установленных «карманным» линкором «Граф Шпее» у мыса Игольный. Я был рад увидеть эту официальную ложь, так как это означало, что в будущем никто из противников не заподозрит невинный рейдер в том, что это он заложил мины.

– Почему вы перекрасили свой корабль в черный цвет и стерли его название от носа до кормы? – спросил я.

– Таков был приказ норвежского консула, – ответил Гундерсен. – Мы приобрели черную краску, а цвет переменили в море.

Нам также стало известно, что большая часть груза предназначалась для англичан в Палестине, а в портах Австралии дожидались своей очереди на погрузку много судов. Сопоставив эти сведения с теми, что британцы один из своих судоходных маршрутов пролагают по Тихому океану и через Панамский канал, а оттуда через Атлантику отправляются конвои. И, несмотря на длинный окольный путь, высокие издержки и долгое возвращение домой, было ясно, что у британцев хватает кораблей, чтобы с этим справиться. Но если бы можно было этого избежать, они ни за что не пошли бы на такие затраты. Выходит, наш каперский рейд начинал приносить дивиденды.

Трудно было убедить норвежского шкипера в том, что он навеки потерял свой корабль.

– Но между нашими странами сохранялся мир, капитан, – заявил он со слезами на глазах. – Я так и не понял, что ваш корабль – рейдер. Я так и сказал старшему механику: «Этот датчанин хорошо идет, но мы не позволим ему обойти нас», и мы развили такую скорость, чтобы посмотреть, насколько вы нас быстрее. Все мои офицеры и я сам были уверены, что вы относитесь к торговому классу.

– Да, кстати, – вклинился в разговор старший механик, – где и когда вы захватили «Аббекерк»?

Он по-прежнему считал, что находится на борту датского судна, а когда узнал, что «Аббекерк» на самом деле является «Золотой скалой», заявил:

– Я никогда бы этому не поверил.

Тогда я еще не знал, что «Аббекерк» и «Тирана» сошли с одной верфи в Бомбее, и между их экипажами даже был организован футбольный матч.

– Почему вы не остановились, – спросил я, – когда мы подняли флаг? И почему не застопорили ход после того, как мы открыли огонь?

Пожав плечами, Гундерсен ответил:

– Мы не видели ваших сигналов, потому что ваше судно находилось между нами и солнцем. А потом, застопорите вы ход, если ваш корабль делает 17 узлов?

На это мне нечего было возразить, потому что в данной ситуации я поступил бы так же.

– Вы собираетесь расстрелять меня? – спросил Гундерсен после долгой паузы. – Возможно, я заслужил это своей глупостью. – Он вытер пот с лица тыльной стороной ладони и с беспокойством посмотрел на меня. – Что я наделал? Пятеро членов моего экипажа мертвы, и виновен в этом я.

– Не волнуйтесь, капитан Гундерсен, – успокоил я его. – Никто не собирается причинить вам вред. Достаточно того, что вам и так уже досталось. Мне бы хотелось выразить вам свою симпатию и симпатию своего экипажа.

Норвежец молча кивнул, его лицо было омрачено болью и гневом. Экипаж был так же расстроен, как и его капитан. Матросы сгрудились на палубе, опасаясь, что мы посадим их в шлюпки и отправим дрейфовать. Они успокоились только тогда, когда поняли, что останутся на борту рейдера, и охотно отправились в свои новые кубрики.

Несмотря на легкие повреждения, «Тирана» полностью сохранила свои мореходные качества, и я принял решение отправить судно вместе с призовой командой дрейфовать. Позже мне пришлось бы решить, затопить ли корабль или отослать его на родину, прорвав блокаду. Между тем мы могли пополнить наши запасы за счет груза этого корабля. У «Тираны» на борту было множество прекрасных вещей – пиво, табак, консервированные персики, мармелад, мыло, шоколад, ветчина и сыры. На судне также находились некоторые секретные документы, которые офицеры не успели уничтожить, – маршрутные карты от Мельбурна до Момбасы, судовые патенты, выданные военно-морским флотом Австралии, инструкции для вооруженных торговых судов, таблицы артиллерийской стрельбы, интендантские уведомления в получении защитных средств и руководства по артиллерийскому делу и обслуживанию орудий. Нам удалось выкачать из «Тираны» 100 тонн горючего для «Атлантиса», рассчитывая на то, что удастся пополнить запасы «Тираны», прежде чем она отправится в качестве приза на нашу родину. Всю ночь перекачивали топливо из бункеров «Тираны» в наши бункеры, а тем временем шлюпки с рабочими командами челноками сновали между кораблями. 12 июня «Тирана» отплыла к месту нашей будущей встречи, имея на борту экипаж в составе 12 немцев, 7 норвежцев и 8 ласкаров.

Прежде чем судно отчалило, я вызвал к себе его нового шкипера, младшего лейтенанта Вальдмана, чтобы дать ему соответствующие инструкции. Угостив его сигаретой, я предложил сесть и развернул перед ним свои планы. Если бы нам удалось захватить любой корабль с полными цистернами топлива, я бы заправил «Тирану» и отправил ее в Германию.

– Сейчас, – сказал я, – у «Тираны» на борту находится 250 тонн горючего, и в день вы будете расходовать максимум 5 тонн. В точке рандеву, когда вы ляжете в дрейф, вы сможете снизить расход до полутонны, поэтому можно считать, что вы без особых трудностей продержитесь до 30 августа. У вас на борту достаточно продуктов и воды, а кроме того, вы можете воспользоваться грузом корабля. Теперь что касается места встречи. До 1 августа оставайтесь в точке с координатами 31°20' южной широты, 60°30' восточной долготы. Если вас заметят, смените место на точку с координатами 32°40' южной широты, 71° восточной долготы. Если же 1 августа вы с нами не встретитесь, то ваша следующая точка рандеву – 33°30' южной широты, 68°10' восточной долготы.

Я велел Вальдману сохранить знаки отличия судна; если его остановят, ему следует притвориться, что его преследовали, обстреляли, но ему удалось спастись ценой жизни капитана и потерей рации, и так далее. Если пошлют абордажную команду, то ему следовало затопить судно, а экипажу высадиться в шлюпки. При этом я снабдил его запасной спасательной шлюпкой взамен тех, что на «Тиране» были выведены из строя.

Вальдман повторил приказ и удалился, чтобы принять командование нашим первым призовым судном. Несколько минут спустя оба корабля вновь легли каждый на свой курс, оставив за кормой всего лишь пятна нефти, несколько досок и плавающие пустые ящики.

Глава 7

«БАГДАД»

В штормовую погоду мы взяли курс на морские торговые пути, развивая при этом такую скорость, чтобы к рассвету быть на месте. Предполагая, что корабли следуют на север или на юг относительно курса «Тираны», я планировал курсировать неширокими зигзагами поперек трассы в восточном направлении. Я рассчитывал, что едва станет известно об исчезновении «Тираны», и наше пребывание в этих водах всецело будет зависеть от того, как скоро рейдер «Орион» покинет Австралию, тем самым обеспечив нам превосходное алиби и предоставив возможность следовать на север без всяких помех.

Исчезновение такого судна, как «Тирана», способного развивать скорость до 17 узлов, должно было создать немалые проблемы для противника, в особенности потому, что для разгадки тайны имелось несколько решений. К примеру, «Дейли телеграф» сообщила, что в Южной Атлантике орудует германский авианосец «Граф Цеппелин»; в действительности такого корабля не существовало – его только начали строить перед самой войной, а потом строительство заглохло. На основе вышеприведенных сведений можно было сделать вывод, что противник нервничает.

Днем 13 июня я сделал перекличку экипажа. Мне многое хотелось сообщить морякам, особенно в отношении того, что я заметил во время обыска «Тираны». Некоторые матросы прикарманивали трофеи под носом у норвежцев. Можно понять, сказал я, что каждому хочется иметь сувенир, но нужно держать себя в рамках, и на будущее определил «границы» подобных действий, четко определив различие между законной конфискацией и чистым грабежом. Я предупредил, что любое нарушение этих правил будет караться со всей строгостью. Далее я объявил, что каждый предмет, обнаруженный на борту захваченного судна, может быть изъят только с разрешения офицера и согласно моему письменному приказу.

День за днем мы бороздили обратный маршрут «Тираны», но горизонт оставался чист. В ожидании противника мы перекрашивали судно так, чтобы оно выглядело норвежским или датским, плавающим под британским флагом. Вообще-то не имело смысла пытаться придать нашему судну облик британца, потому что у них кормовое орудие размещалось на приподнятой платформе. Поэтому я принял решение выкрасить «Тирану» в более темный цвет и добавить в ее окраску норвежские цвета таким образом, чтобы их можно было различать невооруженным глазом. Мы также выкрасили в черный цвет верхние надстройки, оставив светлыми только стеньги; стеньги черного цвета погубили немало судов, включая «Тирану».

16 июня мы бросили свои поиски и взяли курс на пересечение морских путей Австралия – Аден и Зондского пролива. Бесконечное ожидание и бездеятельность будоражили всем нервы. Во Франции германские армии уверенно продвигались на запад; немецкое радио вещало так, словно война закончится за сутки. Мой экипаж дрожал от нетерпения и жаждал новой победы. Команда не видела смысла в том, чтобы слоняться в этих богом забытых водах в то время, когда решается судьба Европы. Члены экипажа держали пари на то, сколько продлится война, учитывая, что Франция уже поставлена на колени. Молодые моряки считали, что война будет короткой, но пожилые, особенно те, кто воевал в Первую мировую, скептически качали головой. «Британия по-прежнему остается владычицей морей, – говорили они. – Францию можно сокрушить, но Англии до сих пор не удавалось поставить ни одного синяка, а еще придется считаться с Америкой».

Я созвал совещание, на которое пригласил штурмана, старшего механика, начальника АХО и Мора, чтобы узнать, как долго мы можем оставаться в море. Все решали припасы – мука, масло, сахар, питьевая вода, топливо – и пройденное расстояние. Экономия становилась насущной потребностью. Война продлится дольше, чем полагают, – в этом я был уверен. В целях экономии горючего я часто останавливал машины и пускал судно в дрейф. Наконец пришли вести от рейдера «Орион»; у Окленда потоплен лайнер «Ниагара» водоизмещением 13 тысяч тонн. И меня привлекал план, заключающийся в том, что «Атлантис» может действовать в границах Австралийского побережья, но я не отказывался и от прежних намерений.

Один день сменялся другим с неизменной рутиной – вахтой, сменой вахты, палубной вахтой, машинной вахтой, учениями, зачисткой бортов, счисткой ржавчины, проверкой торпедных аппаратов, выпечкой хлеба, приготовлением обеда, чисткой картошки, починкой обуви, уходом за больными, поворотами штурвала, счислением нашего местоположения, тренировками, инструктажем, стиркой формы и всем прочим. И ежедневной записью в судовом журнале: «Ничего необычного».

Каждое утро мой лейтенант совершал обход корабля. Боцман расставлял людей на работы, а Кюн поднимался на мостик уточнить наше местоположение. Он беседовал со штурманом, вахтенным офицером и рулевым, ободряюще кивал впередсмотрящим, уточнял наше место пребывания, а затем спешил в самолетный ангар в трюме номер 2 к кабестану, чтобы можно было осмотреть оба борта корабля и на основании осмотра сделать вывод, не разъела ли ржавчина камуфляжную краску. Затем лейтенант отправлялся в корабельный лазарет, беседовал с врачами и пациентами, а потом шел к носовым орудиям, минуя при этом один из артиллерийских корабельных погребов, мастерскую судового плотника и покрасочную. Обход он заканчивал на нижней палубе с пленными. Возвращаясь, лейтенант проверял артиллерийский расчет носового орудия, осматривал летные ангары и мастерские. На нижней палубе Кюн проверял шлюпки с детьми, где мы поместили их под надзором матерей. Закончив обход и возвращаясь, лейтенант снова обходил владения старшего механика, угольные бункеры, склады боеприпасов. При этом он посещал сапожника, заходил в пекарню и на камбуз, к рулевым, в лазарет, минное отделение и напоследок осматривал орудие на полуюте.

Утром, в 11 часов, Кюн, как правило, располагался в своей каюте, принимая с докладом подчиненных офицеров, но бывали дни, когда он обшаривал каждый уголок машинного отделения. Немногих лейтенантов можно было бы упрекнуть в том, что они пренебрегают своими обязанностями, но Кюн не входил в их число.

Периодически поступали разведывательные сведения, позволявшие оценить общую обстановку. Морской штаб сообщил, что в восточной части Индийского океана, в датских портах, соблюдают светомаскировку; в Берлине считали, что это связано с постановкой мин у Новой Зеландии. Мое мнение было таково, что причиной стало исчезновение «Тираны», о котором в Берлине пока что не было известно. Спустя какое-то время неизвестная британская радиостанция открытым текстом передала приказ датскому судну следовать курсом в Зондский пролив, на основании чего мы сделали вывод, что на судах датчан до сих пор нет английских шифровальных блокнотов. Как оказалось, очередной бой с противником нам предстоял лишь через три недели, но все это время, считая, что исход войны в Европе предрешен, мы почти не получали никаких известий от германского адмиралтейства. Выглядело все это так, словно в Берлине полагали, «Атлантис» не может более поддерживать связь с Германией; важнейшие новости, касающиеся ведения боевых действий с Францией, мы получали от индийских, австралийских и японских радиостанций. Удивительно, но из Сан-Франциско последние известия германской службы вещания передавали прежде, чем их передавала коротковолновая немецкая радиостанция; даже последние новости о прекращении боевых действий во Франции мы получили этим путем. 25 июня на борту нашего судна состоялся благодарственный молебен.

Теперь уже несколько береговых станций вызывали «Тирану», включая Коломбо, Момбасу и Гонконг; но «Тирана», естественно, не могла ответить, а «Атлантис», безусловно, не собирался вести вымышленные передачи от ее имени, – возможно, именно этого и ждал от нас противник. Капитан Гундерсен говорил с горечью:

– В Австралии станут говорить, что я принадлежу к пятой колонне и удрал со своим кораблем во Владивосток или Японию.

Очевидно было, что капитана огорчила мысль о том, что его несправедливо сочтут предателем.

Я позаботился о том, чтобы отношения моих офицеров с пленными были корректными и дружескими. Шкиперы торговых судов организовали своеобразный клуб и проводили время читая, играя в карты и шахматы или просто беседуя. Время от времени можно было видеть, как один из них прогуливается по палубе с кем-либо из моих офицеров, а иногда вечером они устраивали небольшую вечеринку, на которую обычно приглашали Мора, доктора Реля и меня. За виски с содовой беседа принимала общий характер, и мы забывали про войну и про то, что являемся противниками. С течением времени состав этого клуба менялся; старых членов отсылали домой на призовых судах, а их место занимали новые. Но я был рад видеть, что сохраняется прежняя клубная атмосфера взаимного уважения. И не было ничего неуместного в том, что один из членов клуба – просоленный морской волк старой школы – ежедневно собирал свой экипаж на богослужение и ревностно молился о том, чтобы появился британский крейсер и покончил бы с «Атлантисом».

2 июля мы произвели вылазку по маршруту Зондский пролив – остров Маврикий в направлении Кокосовых островов, надеясь перехватить танкер с грузом нефти из Мири, но потерпели неудачу. За время наших бесплодных поисков я не раз вспоминал слова британского адмирала Джелико. Он писал, что «победа в меньшей степени зависит от удачи и успеха в бою, но в большей степени от того, насколько каждый терпеливо несет свою службу днем и ночью и в любую погоду». Капитан 3-го ранга Нергер повторил это изречение, когда написал, что «гораздо труднее стойко и терпеливо держаться, чем храбро атаковать».

10 июля мы очутились на расстоянии 900 километров от Коломбо и на рассвете следующего дня повернули на запад, чтобы еще раз прочесать нашу зону патрулирования, и в 6.43 утра мы наконец-то увидели то, что так долго ждали – дым из трубы. Дым был невероятно густым, и сначала мы решили, что дымят несколько кораблей. Я отдал приказ приготовиться к бою и застопорить машины – их вибрация мешала наводить бинокль на цель. После чего мы легли в дрейф и стали ждать, всматриваясь в утреннюю мглу, в которой поначалу можно было разглядеть только пару тонких мачт по обе стороны густого столба дыма. Наконец на горизонте появился корабль, его экипаж не обращал на нас никакого внимания, а мы к этому моменту снова были на ходу. Я приказал запустить второй двигатель, и судно так быстро, как только возможно, развило полную скорость. (Дизели нельзя было сразу запускать на полные обороты из-за высокой температуры воды.) По мере увеличения нашей скорости мы навязчиво повернули навстречу противнику. Его корабль выходил из туманной дымки и становился все лучше виден; вскоре мы смогли различить у судна единственную трубу, корпус темного цвета и грязно-коричневые надстройки. Судно не имело никаких отличий, свидетельствующих о его принадлежности, но, когда противник, ни о чем не подозревая, пересекал наш курс, находясь от нас на расстоянии 8 тысяч метров, мы увидели на корме на платформе привычное орудие – это означало, что судно британское.

– Но, судя по постройке, я бы предположил, что судно первоначально принадлежало Германии, – заметил младший лейтенант Мунд, который начинал службу на «Золотой скале». – Думаю, ходило по линии Ганзы.

По совету радиста я отложил атаку до окончания рутинного интервала времени подачи сигналов бедствия, когда во всем мире в эфире сохраняется радиомолчание. Как только это время закончилось, мы подняли маскировочные откидные борта и дали четыре предупредительных выстрела из 75-миллиметрового орудия. Наш флаг и сигнал «лечь в дрейф» развевались на ветру. На судне заметили наш сигнал, и их радист сразу же вышел в эфир. Он успел передать только «QQQQ – нас обстрелял рей...», когда прямое попадание в радиорубку положило конец его сигналам бедствия, вторым снарядом разбило мачту; одновременно мы включили свой передатчик и систему радиопомех, используя искаженные японские позывные. Потом мы прекратили огонь.

Инцидент не прошел незамеченным. Американский пароход «Истерн гайд» радировал: «Кого обстреляли?..»

«QRU, – последовал быстрый ответ с нашей стороны. – Мне нечего вам сообщить».

Но «Истерн гайд» не оставлял своих подозрений. «Прекратите передачу, – просигналили они нам. – Кого обстреляли?..» Им ответила какая-то береговая станция, которая несколько раз повторила QRU и замолчала.

Судьба нашей жертвы была решена. Вместо того чтобы подчиняться нашим приказам и оставаться на борту, экипаж спешно покидал судно. То же самое паническое бегство на шлюпках происходило на каждом корабле, и всякий раз по одной и той же причине – недоброжелательная союзная пресса внушала противнику страх перед смертью от рук немцев. Они считали, что лучше встретить свою судьбу в открытой шлюпке, чем попасть в плен к германским пиратам.

Когда наша абордажная команда добралась до судна, стало ясно, что Мунд был прав; первоначально корабль назывался «Скала коршуна», водоизмещением 7506 тонн, построен в Текленбурге в 1919 году, позже передан Англии по условиям Версальского договора. Теперь судно принадлежало компании «Эллерман лайн», сменило название на «Багдад» и курсировало по линии Англия – Пенанг. Корабль перевозил кокс, стальные трубы, рельсы и стальную арматуру – кое-что предназначалось для системы обороны Сингапура, – краски, искусственные удобрения, запасные части к двигателям, химикалии и виски; в общей сложности в данном рейсе его груз составлял 9324 тонны. Состояние судна было неважным; за его оснасткой и оборудованием требовался тщательный уход, а запасных частей не хватало. На корабле имелось обычное вооружение – одно 20-миллиметровое зенитное орудие и 120-миллиметровая пушка на корме, а также дымовые шашки и специальный кабель для размагничивания корабля[15].

Абордажная команда перевалила через борт, и Мор, с тяжелым маузером в руке, как обычно, устремился к штурманской рубке и каютам офицеров. Он появился как раз вовремя, чтобы помешать уничтожить некоторые судовые секретные документы. Высокий светловолосый шкипер-англичанин собирался бросить их за борт. Он был застигнут врасплох; впередсмотрящие не сочли нужным доложить о появлении рейдера и ничего не заподозрили даже тогда, когда корабли сошлись вплотную. Когда пушки «Атлантиса» вытряхнули шкипера из его заслуженного сна, он сначала попытался воспользоваться рацией, надеясь выиграть время; но тут начали рваться снаряды, и среди криков раненых и скрежета металла экипаж в слепой панике ринулся к шлюпкам. Шкипер вынужден был вмешаться, чтобы не дать шлюпкам перевернуться или разбиться о борт корабля, потерял много времени и не успел уничтожить документы. С пистолетом в руке Мор вежливо сообщил шкиперу по-английски, что тот должен считать себя пленным; поняв, что дальнейшее сопротивление бесполезно, англичанин подчинился приказу Мора выйти на палубу. Там он обнаружил членов своего экипажа – тех, кого вернули на борт мои люди, – собиравших вещи перед тем, как отправиться на «Атлантис». Шкиперу и его офицерам было предложено сделать то же самое.

Абордажная команда трудилась не покладая рук. Рядом с желанными запасами свежего картофеля, извлеченного из трюмов «Багдада», высилась гора мешков, набитых полезными и приятными вещами. Одновременно в шлюпки грузили рис для наших индийских пленников. Команда минеров заложила свои заряды, и сразу после полудня абордажная команда покинула корабль вместе с последними британскими пленными, а на борту осталась только команда подрывников. Лейтенант Фехлер, недовольный своими действиями по потоплению «Сайентиста», решил не только увеличить мощь зарядов до 120 килограммов на метр (хватило бы и 70), но и наблюдать за результатами на месте. Подрывники дождались взрыва всех зарядов. «Таких взрывов стоило дождаться», – говорили они. Минеры только успели сесть в шлюпку, как «Багдад» стал тонуть начиная с кормы. Фехлер так увлекся делом, что, поспешно прыгая в шлюпку, рассек руку, и я вынужден был сделать ему выговор за ненужный риск.

Теперь нам предстояло как-то разместить новых пленников в количестве 81 человека – 21 белого и 60 ласкаров. Двое англичан были ранены – боцман потерял ступню, а радист, чудом извлеченный из-под обломков радиорубки, лишь слегка поранил руки.

Едва «Багдад» затонул, мы на всех парах удалились прочь. Я взял курс на юг, справедливо полагая, что в этом направлении враг станет искать рейдер в последнюю очередь. Наверняка шкипер парохода «Истерн гайд» в ближайшем порту сообщит о принятом вызове, но на всякий случай желательно было покинуть район, который противник вскоре начнет прочесывать. Наш новый курс давал возможность держать под контролем торговые пути от Австралии и Зондского пролива до Момбасы и Адена и от Южной Африки до Маврикия и Рангуна.

В полдень я созвал всех офицеров на совещание для анализа боевых действий и для того, чтобы уточнить, какие уроки следует извлечь из проведенного боя. В самом начале сражения у нас отказало рулевое устройство, и корабль в течение двух минут оставался неуправляемым. Это был неизбежный риск; мы не могли быть на 100 процентов уверенными в том, что подобное не повторится. Я поблагодарил офицера-радиста за его совет отложить атаку, пока не пройдет обычное время для подачи сигнала SOS. Я отдал приказ в дальнейшем сразу захватывать все дрейфующие спасательные плоты, чтобы никто не пытался добраться до них; любого, кто отважился бы на это, легко можно было проглядеть и вовремя не подобрать. Я добавил, что на корабле противника мертвых следует сразу же сносить вниз, чтобы в дальнейшем не затруднять работу поисковой команды. Поступая таким образом, мы выражали должное уважение к мертвым и щадили чувства живых. Артиллерийскому офицеру я приказал в будущем давать два предупредительных выстрела из 150-миллиметровых орудий. 75-миллиметровые не производили такого впечатления по части грохота и разрывов снарядов с сравнении с более тяжелым калибром, а кроме того, этот даст возможность офицеру-артиллеристу заранее определить дальность стрельбы и таким образом быстрее вывести из строя радиостанцию.

Среди секретных документов, захваченных на борту «Багдада», был один особенно важный – описание рейдера, основанное на сообщениях с «Эксетера», озаглавленное «Доклад о подозрительном судне». Имелись две фотографии «Скалы» с линии Ганзы, а затем следовало описание «корабля, замеченного в Южной Атлантике 2 мая 1940 года», которое в точности соответствовало «Атлантису». На «Эксетере» почуяли неладное. Я решил как можно сильней изменить внешний вид судна, соорудив на носу и корме дополнительные мачты из пустых бочек, которые в изобилии имелись на борту. В разговоре с Армстронгом Уайтом, шкипером «Багдада», выяснилось, что он не уделил должного внимания донесению с «Эксетера». Он подчеркнул, что в нем не упоминалось о рейдере; «подозрительный корабль» мог оказаться и торговым судном, прорывавшим блокаду союзников. Было известно, что таким кораблям удавалось прорваться, хотя о некоторых имелись сведения, что они захвачены или потоплены. Во всяком случае, сказал он, донесение пришло из Южной Атлантики и устарело на два месяца. Кто мог ожидать, что подобное описание останется в силе спустя столь долгое время? Капитан Уайт сообщил мне, что в соответствии с инструкциями он рыскал короткими зигзагами на рассвете, в сумерках и в туманную погоду, и ежедневно менял курс. Он следовал в составе конвоя из Гибралтара и обогнул мыс Доброй Надежды за пределами 100-фатомной[16] зоны; в Лоренсу-Маркише он прослышал о том, что в Индийском океане появился некий рейдер, но все эти разговоры смахивали на обычные слухи и были настолько неопределенны, что он не обратил на них внимания.

Из всего этого я сделал вывод, что противник не только не имеет никакого представления о нашем местоположении, но вообще имеет смутное понятие о нашем существовании. Я принял решение больше не уклоняться к югу и в соответствии с принятым решением вновь взял курс на запад.

Глава 8

АРТИЛЛЕРИСТ С «КЕММЕНДАЙНА»

«Дым по левому борту!» – одновременно двое впередсмотрящих подняли тревогу. Это случилось в субботу, 13 июля, в 9.34 утра. Над туманным горизонтом висела узкая темная полоса; под ней вырисовывались труба, мачты и надстройки какого-то корабля. Если его впередсмотрящий был таким же зорким, как наш, то они давно должны были бы заметить «Атлантис». Для того чтобы не дать заподозрить нас раньше времени и выиграть тактически, я приказал повернуть на 20° влево; и как раз в этот момент из радиорубки донесли, что вблизи работает передатчик противника. Несомненно, вражеский корабль собирался вести передачу.

Я приказал артиллеристу не терять времени и дать предупредительные выстрелы. «Если я приказываю открыть огонь, пустите в ход все имеющиеся под рукой орудия и уничтожьте вражескую радиорубку!» Когда Кэш подчинился моему приказу, я велел снизить скорость с 9 до 7 узлов. Вражеский корабль – достаточно большой – шел с самым невозмутимым видом и только лавировал у нас за кормой в соответствии с международными правилами судовождения. Мы медленно и ненавязчиво лавировали вместе с ним, чтобы сократить расстояние, которое все еще оставалось существенным. Противник не придал этому никакого значения, и расстояние стало сокращаться. В 10.09 оно составило 1500 метров; мы сбросили маскировку и открыли огонь.

Первые четыре залпа пришлись мимо цели, но пятый и шестой накрыли мишень. Мостик охватило пламенем. Один снаряд проделал пробоину прямо над ватерлинией, второй угодил под мостик, а третий повредил паропровод.

– Ведет ли противник передачу? – несколько раз запрашивал я, но каждый раз получал отрицательный ответ.

Затем корабль противника поднял флаг «К» – «Я стопорю ход», – и мы прекратили огонь. Наша внезапная атака увенчалась успехом, и враг покорно сдавался, даже не пользуясь рацией. Мы медленно подошли к корме противника. Через бинокли мы наблюдали, как грузятся и спускаются на воду шлюпки и идут к нам; наши маскировочные откидные борта были снова закрыты, а абордажная команда готовилась ступить на борт захваченного судна. Все шло согласно плану. Я уже смог прочесть название захваченного корабля – «Кеммендайн». Учитывая, что на судне имеется достаточно кают для размещения пленных, оно вполне годилось для отправки домой вместе с пленными под видом корабля, прорвавшего блокаду, – при условии, что на борту хватает топлива, – но прежде всего следовало потушить пожар на мостике и починить поврежденный паропровод.

Мои мысли были прерваны в тот момент, когда прозвучал выстрел из орудия и над мостиком просвистел снаряд. «Кеммендайн» открыл огонь – девять минут спустя после сдачи, когда к нам уже шли шлюпки, а на нок-рее развивался сигнал, запрашивающий медицинскую помощь! Я приказал Кэшу открыть ответный огонь и дал команду «полный вперед». Камуфляжные откидные борта вновь открылись, и спустя секунды на корму британского корабля обрушился шквал смертоносного огня. Я видел на корме рядом с орудием одинокую фигуру артиллериста, но, как только был открыт ответный огонь, он бросился прочь от орудия, и мы немедленно прекратили стрельбу. Меня переполнял гнев, и я клялся, что предам этого дурака военно-полевому суду.

Позже мы выяснили, что корабельного шкипера не в чем было винить; артиллерист-одиночка не подчинился его приказам. В гражданской жизни – и, когда я это узнал, мой гнев улетучился сам собой, – он был мойщиком окон в Лондоне; ему повезло, что его бездумные действия не привели к большим человеческим жертвам. Было плохо уже то, что этот артиллерист вынудил нас потратить драгоценное время, но еще хуже, что «Кеммендайн» оказался настолько разбит, что его уже не представлялось возможным спасти. Мостик был объят пламенем – нечего было и думать о том, чтобы подняться на борт и подготовить судно к затоплению. Столб черного дыма поднимался в небо, и это могло вызвать подозрения у любого проходящего корабля, поэтому мы были вынуждены использовать торпеды, чтобы затопить судно.

Первая торпеда не пошла на установленной глубине и ударила в центр корабля на уровне ватерлинии; вторая тоже поразила цель слишком высоко. Но на высокой волне корабль разломился пополам, обе половины на мгновение встали вертикально и сначала медленно, а потом все быстрее затонули в крутящемся водовороте обломков.

Оставшиеся в живых пленные, ступившие на палубу «Атлантиса», и те, кто еще оставался в шлюпках, с мертвенно-бледными лицами проводили взглядами тонущий корабль, а потом повернулись и молча посмотрели на нас. «Кеммендайн» принадлежал британской пароходной линии Индия – Бирма; этот корабль водоизмещением 7769 тонн был построен в Глазго в 1924 году. По причине военного времени его надстройки были выкрашены в коричневый цвет, мачты были серыми, дымовая труба – черной без всяких отметок, корпус тоже был черным, его оживлял только желтый крест, означавший, что судно размагничено. В Глазго оно ходило через Гибралтар, в Рангун через Кейптаун. Его шкипер ступил к нам на борт в компании 26 белых офицеров и матросов, 86 ласкаров, 7 белых пассажиров (пяти женщин с двумя детьми) и 28 пассажиров-индийцев. Шкипер утверждал, что груз судна состоял из небольшого количества пива и виски.

Женщины, которых сразу же отдали на попечение начальника медицинской службы, были женами британских чиновников в Бирме, а среди азиатов оказалось несколько семей, которые эвакуировались из Гибралтара. Хотя они потеряли на «Кеммендайне» все свое имущество – сундуки с шелком, коврами и драгоценностями, – они улыбались и сохраняли полное спокойствие в соответствии со своими религиозными заповедями. Как лиц, принадлежащих к высокой касте и другой вере, их поместили отдельно от других пленников и снабдили собственными кухонными принадлежностями .

Едва экипаж «Кеммендайна» и пассажиры перешли на борт «Атлантиса», шлюпки облили бензином и подожгли, но бензин испарился прежде, чем пламя как следует занялось; шлюпки пришлось расстреливать из 75-миллиметровых и зенитных пушек, пока от них не осталось и следа. Мы обратили внимание на то, что в каждой шлюпке имелся свинцовый ящик, в котором хранилась самая последняя информация относительно курса и расстояния до ближайшего побережья – в данном случае до Коломбо и Суматры.

В тот день, когда мы на всех парах уходили с места затопления, я провел официальное расследование с целью восстановить последовательность событий, произошедших на борту «Кеммендайна» после того, как они выбросили сигнал «К». Это было необходимо для того, чтобы впоследствии нас не обвинили в стрельбе по открытым шлюпкам. Таково было положение дел, пока капитан Армстронг Уайт с «Багдада» не опроверг эти слухи путем их простого отрицания. Расследование проводили я, капитан Каменц, лейтенант Мор, шкипер (капитан Р.Б. Рейд) и первый помощник с «Кеммендайна». Выяснилось, что свист из поврежденного паропровода заглушил приказ капитана не открывать стрельбу из орудия. В то же время, выкинув флаг «К», он застопорил машины и отдал приказ покинуть корабль, но не заметил орудийной стрельбы и узнал о ней только тогда, когда я сообщил ему об этом. Эти сведения были записаны на бумагу и подписаны капитаном Рейдом и капитаном Армстронгом Уайтом в качестве свидетеля.

Значительно позже нам стало известно о том глубоком впечатлении, которое произвело в Индии и Бирме затопление «Кеммендайна» и неизвестная судьба его экипажа и пассажиров. Не только многие из пассажиров приходились родней высокопоставленным чиновникам, но и сам корабль был достаточно хорошо известен. Это был первый случай, когда германский торговый рейдер напрямую повлиял на общественное мнение в Индии; бирманский газетный издатель выразил чувства всей страны, когда написал, что «потеря этого корабля бросила тень на всю Бирму».

Глава 9

СЕМЕЙНОЕ ПРЕДПРИЯТИЕ

Вечером 13 июля я собрал личный состав и довел до всеобщего сведения информацию о событиях 11 и 13 июля. В заключение объявил, что за доблестную службу до 10 июля нашему кораблю пожаловано тридцать Железных крестов 2-го класса. Однако во избежание ревности и личных обид и потому, что у нас на борту все равно не было самих наград, я объявил, что раздача наград будет отложена до того дня, когда корабль вернется домой или когда пришлют комплект наград. Я объявил, что, поскольку каждый член экипажа исполнил свой долг, все должны считаться награжденными. Я еще раз предостерег личный состав от грабежа, одновременно пообещав, что каждому члену экипажа в должное время будет вручена коллекция «сувениров», причем независимо от того, был ли он в абордажной команде или работал кочегаром в машинном отделении.

Вплоть до затопления «Кеммендайна» – к тому моменту миновало три с половиной месяца с того дня, когда мы оставили Германию, – я ни разу не вышел на связь; в отличие от других рейдеров, я соблюдал строгое радиомолчание. Будучи хорошо осведомленным о моем нежелании использовать радио, в Морском штабе не слишком беспокоились о моем корабле, справедливо заключив из докладов с минного поля у мыса Игольный и из различных сообщений британского адмиралтейства, что мое молчание было намеренным, в то же время «Атлантис» был первым рейдером, спущенным на воду, и Берлин остро нуждался в информации, в частности об Индийском океане, который служба радиоперехвата не могла контролировать. Мне было приказано 8 июня выйти на связь и доложить о своем местонахождении и о всех затопленных на данный момент судах. Военные действия рейдера были делом новым для всех его участников, и «Атлантис» рассматривался как пионер подобных операций. Морской штаб ожидал, что я использую данное мне разрешение посылать короткие сообщения.

Когда по истечении пяти недель от нас по-прежнему не поступило вестей, Берлин повторил приказ, что дело не терпит отлагательства и что, судя по докладам с «Графа Шпее», нам грозит небольшая опасность, что нас запеленгуют и засекут вражеские радиопеленгаторы. Я отправил первое сообщение 14 июля: «6° южной широты, 77° восточной долготы, могу выдержать 85 дней, до настоящего времени потоплено 30 тысяч тонн водоизмещения».

Но ни это сообщение, ни его повтор два дня спустя не были получены в Берлине, хотя мы могли принимать передачи из Берлина. Текст сообщения в конце концов достиг цели по кружному маршруту.

В течение нескольких следующих дней мы еще раз двигались зигзагами по первоначальному району нашего поиска. Берлин информировал нас о том, что из Сингапура вышел конвой из транспортов с войсками и примерно 20-го числа пройдет недалеко от нас, – встречи с ним мы должны были избежать любым путем. С наступлением сумерек мы пошли на юг, сохраняя ночью постоянную скорость 13 узлов и снизив ее до 9 узлов только с наступлением утра. Так было лучше для большей верности, после этого мы ежедневно пытались связаться с Берлином, но безуспешно. Наконец мы даже послали сообщение на волне, на которой сам Берлин вел свои передачи, чтобы проверить, не будет ли оно прервано, но ничего не произошло. На следующий день мы дважды посылали свои позывные с интервалом в час задолго до рассвета в Германии. Единственным результатом явилось то, что служба радиоперехвата командующего флотом Британии в Ост-Индии взяла радиопеленг, который показывал, что вражеский вспомогательный крейсер предположительно находится в точке с координатами 5°30' южной широты и неизвестной долготой. Вскоре после этого пришло сообщение из Берлина, что британское адмиралтейство предупредило все суда в отечественных водах немедленно докладывать о любом подозрительном корабле и считать любое приближающееся к ним судно рейдером, чтобы у врага оставалось меньше времени на уничтожение их антенн.

Меня удивило, что этот приказ относился только к судам в отечественных водах и не касался судов в Индийском океане или где-нибудь еще.

Примерно в это время оба моих радиста, Венцель и Веземанн, добились замечательного успеха. Веземанн три года прослужил в германской дешифровальной службе, разгадывая иностранные сообщения. Теперь он преуспел в расшифровке больших разделов британского торгового морского кода единственно на базе двух раздельно перехваченных законченных сообщений. Используя кодовые группы обоих сигналов в качестве ключевых указателей и выстраивая их вдоль возможных значений последующих перехватов, он постепенно свел воедино около одной трети в британской перестановочной таблице номер 1 для торгового морского кода; это имело для меня неоценимое значение, поскольку отныне я мог прочесть значительную часть британских радиосообщений.

Мы получили еще одно сообщение из Берлина, в котором говорилось, что ко всем французским кораблям в открытом море следовало относиться как к противной стороне, а относительно грузов, предназначенных для неоккупированной Франции и французских владений, следовало применять законы, касающиеся захвата призов и контрабандных товаров. Естественно, из этого следовало, что районы вокруг подобных территорий должны были считаться вражескими водами. Далее пришло сообщение из Берлина, что воды у мыса Сент-Фрэнсис в Южной Африке закреплены за «Судном 33» – рейдером «Пингвин» – для установки мин. Этот приказ показался мне очень путаным, и я пытался понять ход рассуждений Берлина. Мы легко могли бы сами заминировать мыс Сент-Фрэнсис одновременно с мысом Игольный, и второе минное поле, возможно, до сих пор не было бы обнаружено. Кроме опасности, грозящей «Пингвину», казалось, не имело смысла ставить мины в пределах 100-фатомной зоны, если все корабли союзников предупредили, чтобы они держались от нее подальше. Кроме того, появление «Пингвина» очень стеснило бы нас; существовала не только возможность пересечения зон наших боевых действий, но опасность заключалась еще и в сходстве обоих рейдеров – оба судна первоначально принадлежали пароходной линии Ганзы.

В то время это была не единственная моя головная боль. Бесконечный поток перехваченных нами радиограмм показал, что рейдер «Вдова» произвел сенсацию, потопив два корабля в так называемой американской зоне безопасности и бросил оставшихся в живых дрейфовать в открытых шлюпках. Всего за месяц до этого «Атлантис» и «Орион» предупредили по радио о том, что следует уважать эту зону. После активных действий «Вдовы» в Карибском море встал вопрос, не произошло ли каких-либо перемен в политике, о которых «Атлантис» и «Орион» не были извещены.

Еще два дня мы на всех парах шли по маршруту «Тираны», прежде чем изменили курс в ее направлении. 29 июля в 7.22 заметили корабль в точке рандеву и, не теряя времени, переправили на него топливо и припасы. Я решил отправить «Тирану» домой, как только судно заправится топливом и пополнит запасы; «Атлантис» тогда начнет свой первый тщательный осмотр, заодно будет выполнено множество мелкого ремонта. Моторные лодки и катера безостановочно курсировали между двумя судами, а тем временем механики «Атлантиса» начали техосмотр; в тропическую жару это было нелегким делом, но люди Кильхорна энергично взялись за работу.

Я осознал, что первый этап моей кампании подошел к концу. Он прошел успешно, несмотря на трудности с определением точного местонахождения противника, находящегося в одиночном плавании, на такой обширной акватории. Самым важным было то, что противник понятия не имел о протяженности нашей зоны действий, пока мы оставались в ее пределах. Хотя противник мог вычислить наше местоположение, отрабатывая известный курс «Багдада» до последнего сеанса радиосвязи, он все равно не мог знать, что представляет собой «Атлантис» – подводная ли это лодка или надводный корабль. Интенсивность радиообмена между командующим флотом в Ост-Индии и его подчиненными указывала на то, что командование тревожится и что он сам весьма приблизительно представляет себе наше местонахождение. Информация, полученная нами, о небольшом судне, ведущем патрульную службу на траверзе Адена, могла иметь к этому какое-то отношение. Для сравнения скажу, что в процессе наших опасных приключений мы хорошо изучили принимаемые англичанами контрмеры и меры предосторожности; мы узнали, что шкиперы и экипажи вражеских судов в открытом море были не так бдительны, как в прибрежных водах. Мы также поняли, что в дальнейшем у нас будет больше времени на то, чтобы производить ремонтные работы на наших призовых судах и перевозить с них грузы; а из захваченных документов мы узнали, что можем действовать ближе к побережью и в водах с более интенсивным движением без риска быть контратакованными.

Как только мы перевезли пленных и подготовили «Тирану» к отплытию, я решил взять курс на Мадагаскар и Маврикий. Перевозка 420 тонн дизельного топлива на «Тирану», безусловно, ограничивала радиус наших действий, однако нам следовало избавиться от почти 400 пленных, которые представляли собой серьезную проблему, поскольку быстро опустошали наши запасы продуктов. Во всяком случае, вопрос о потоплении «Тираны» на повестке дня не стоял ввиду ценности ее груза.

Заправить «Тирану» оказалось задачей нелегкой, поскольку разыгрался шторм с силой ветра 7 баллов, волнением 4 балла. С целью сэкономить время «Атлантис» и его призовой корабль стали кормой друг к другу и соединились прочным тросом из манильской пеньки. К сожалению, задний корабль постоянно относило к корме переднего, и работа гребных винтов, которая должна была как-то скомпенсировать силу ветра и волн, привела к тому, что оба троса лопнули, едва только были перекачаны 45 тонн горючего. Заправку пришлось прекратить. Оба корабля всю ночь лежали в дрейфе и, несмотря на сильное волнение, ветер и дождь, утром возобновили перекачку топлива.

Новый метод заправки тщательно разработал для меня капитан Каменц. Оба корабля медленно продвигались вперед на небольшом расстоянии друг от друга, а моторная лодка связала их 7-сантиметровым линем; к нему был привязан 10-сантиметровый пеньковый трос, а к тому, в свою очередь, – стальной буксирный канат. Таким образом оба корабля оказались связаны между собой. Заправочный шланг связывал два корабля независимо от буксирного троса, и оба судна шли вперед на малой скорости на слегка сходящихся курсах до тех пор, пока буксирующий корабль не выбрал слабину троса; буксируемый корабль застопорил машины и оставался на постоянном расстоянии от буксирующего, используя легкие буксирные тросы. Таким способом 450 тонн дизельного топлива были перекачаны с «Атлантиса» на «Тирану» за три с половиной часа. С общим количеством 650 тонн горючего на борту «Тирана» могла с легкостью дойти до любого порта в Бискайском заливе.

Когда мы заканчивали переброску припасов, Мор поймал экипаж «Тираны» на мелком преступлении. Ведомый старшим телеграфистом, экипаж залез в почтовые мешки и выгреб их содержимое; один телеграфист загреб столько, что впору было открывать магазин. Как только капитан призового экипажа обнаружил, что происходит, он приказал прекратить грабеж, все прибрать, разрешив при этом каждому сохранить три пары носков, две рубашки и пуловер; но, несмотря на строжайший приказ ничего сверх того не припрятывать, Мор выяснил, что одиннадцать членов призового экипажа кое-что утаили для себя. Я немедленно приказал судить этих людей военным судом. Но это было еще не все. Незадолго до этого исчез бинокль, принадлежащий шкиперу «Багдада». Обращение к чести экипажа ни к чему не привело, но в одном из шкафчиков была найдена записка о том, что вор выбросил бинокль за борт, чтобы избежать разоблачения. Сравнение почерков выдало виновного. Это был помощник боцмана, который во всем сознался. Трибунал под председательством Мора и с Булем и боцманом в качестве его членов приговорил его к двум годам тюремного заключения, позорному увольнению из военно-морского флота и выплате компенсации капитану Армстронгу Уайту, который был, в свою очередь, приговорен к отправке на нашу родину с очередным призовым судном.

Авиатехникам после четырех с половиной дней каторжного труда удалось собрать самолет из имевшихся на борту запасных частей. Хотя у них не было технических инструкций и описаний, они смогли построить машину, которая летала. В первом своем полете, имея на борту 45 галлонов бензина и никакого вооружения, самолет сделал пару кругов над кораблем и благополучно приземлился. Днем он вновь стартовал, но теперь на борту было меньше горючего, зато имелись пулеметы и две 50-килограммовые бомбы.

Ремонт машин «Атлантиса» шел успешно, и я мог посвятить все свое внимание переброске пленных, в первую очередь женщин, детей и пассажиров-индийцев, затем англичан и норвежцев. Кроме того, я снарядил партию матросов под командой лейтенанта Фехлера и отправил на борт «Тираны» для производства ремонтных работ. Оба корабля обновили свою окраску, загрузились, очистили ржавчину, посмотрели и подремонтировали оборудование. Работа проходила нормально, в спокойную погоду; в пятницу, 2 августа, к полудню, в судовом журнале должна была появиться очередная запись: «Без изменений», и в тот момент внезапно из дымки выплыло судно.

На «Тиране» его заметили первыми и сразу включили сирену, чтобы привлечь наше внимание. «Атлантис» моментально превратился в гудящий улей. Матросы бегали, натыкаясь друг на друга, гремели колокола громкого боя, приказы отдавались в полной суматохе, звякал телеграф, передавая сигналы из машинного отделения, – мы все из кожи вон лезли, чтобы обеспечить себе пространство для маневра. Вражеский корабль приближался на большой скорости. Позже мы узнали, что причина такого подозрительного поведения была вполне человеческой – простое любопытство со стороны второго помощника, который в этот момент стоял на вахте. Он решил, что прибыл на рандеву двух однотипных судов, позже, заметив снующие между ними лодки, предположил, что у одного из кораблей барахлит машина.

По мере того как «Атлантис» набирал ход, матросы, висящие в люльках за бортами, торопливо карабкались обратно на борт со своими кистями и ведерками с краской и мчались к боевым постам; одинокий моряк в крошечном ялике отчаянно греб за нами, боясь оказаться брошенным в Индийском океане. «Тирана» с частью экипажа «Атлантиса» на борту тоже двинулась в путь и последовала за нами. На борту противника имелось орудие, и, наблюдая, как возле него суетятся артиллеристы, мы открыли огонь без промедления.

Первый залп угодил на добрых 400 метров мимо цели – мой офицер-артиллерист по-прежнему оставался на борту «Тираны», – но второй накрыл цель, а после третьего появилось пламя, означавшее, что мы не промазали. Вражеские артиллеристы бросали свое орудие, и мы соответственно прекратили огонь; но затем орудие снова направили на нас, нам пришлось ответить огнем. Этого было достаточно. После четвертого залпа мы смогли прекратить огонь. В этот момент враг исчез в пелене дождя, и мы устремились за ним. Видимость снизилась до 200 метров, и в течение десяти минут наши поиски были напрасны. Вдруг завеса дождя внезапно поднялась, и мы увидели лежавшее в дрейфе вражеское судно, не имевшее никакого желания оказывать сопротивление. Несколько минут кряду оба судна неподвижно стояли рядом. Мы не могли двигаться, ожидая, когда абордажная команда на моторном катере причалит к борту вражеского судна. Когда наконец они поднялись на борт, то обнаружили, что это судно под названием «Талейран» плавает под норвежским флагом, имеет водоизмещение 6731 тонна, шкипер капитан Фойн, приписан к пароходной линии Вильгельмсена, зарегистрированного в Осло и построено на верфи в Киле в 1927 году. Из пяти кораблей, что мы захватили, это был третий, построенный в Германии.

«Талейран» направлялся из Фримантла в Кейптаун, где должен был дозаправиться и проследовать дальше в Англию. Груз судна состоял из шерсти, пшеницы, стальных болванок и древесины тикового дерева. Вооружение судна – одно-единственное орудие, и размагничено оно было в Сиднее; это был его первый выход в качестве вооруженного судна. В его цистернах оставалось всего 400 тонн топлива – слишком мало, чтобы доставить его на нашу родину без дозаправки. Экипаж корабля состоял из 36 норвежцев-мужчин и одной женщины, но при этом не испытывал недостатка в рабочих руках. Внешний вид корабля был довольно необычен: корпус окрашен в черный цвет, на носу и корме четко выписано название судна, надстройки и мачты выкрашены в серый цвет. Шкипер сказал, что это сделали для того, чтобы судно не походило на британский корабль. При этом он добавил, что намеревался идти прямым ходом в Норвегию без захода в Англию, о чем экипаж был поставлен в известность. Он рассказал нам о том, как трудно было набирать команду в Австралии, потому что все, кто служил на нейтральных судах, не хотели наниматься на суда, идущие в Англию. Сам он не испытывал подобных трудностей, поскольку экипаж его поддержал.

Капитан Фойн узнал в Австралии об исчезновении «Тираны» и «Багдада». Он утверждал, что, по предположениям австралийцев, «Тирана» скрылась в водах Итальянского Сомали или Мадагаскара, а германский рейдер находился где-то в районе экватора. Когда Фойн ступил на борт «Атлантиса», его тепло приветствовал коллега с «Тираны».

– Что, Гундерсен, – закричал Фойн, хлопнув товарища по спине, – ты по-прежнему боишься пересекать Индийский океан? Ты ведь так говорил в Мельбурне.

– Разве я это говорил?

– Да, говорил, и я это слышал.

Капитан Гундерсен некоторое время помолчал, потом прямо посмотрел Фойну в глаза, и оба расхохотались.

– Похоже, – выдохнул Фойн, – что шкиперы компании Вильгельмсена в Мельбурне наслаждаются обществом одних и тех же дам.

Из этих и других реплик я уяснил, что фирма «Тонсберг и Вильгельмсен», должно быть, семейное предприятие. Так что мы наблюдали встречу двух друзей, служащих в одной пароходной компании, включая друзей и родственников, двух братьев, которые не видели друг друга много лет, и даже отца и сына – рулевого и корабельного плотника.

Какое-то время я колебался относительно принятия решения об отправке «Талейрана» на нашу родину в качестве приза; судно повреждений не имело, если не считать пробоины в носу, и на борту имелся ценный груз. На мое окончательное решение повлияло то, что, отправив на борт «Талейрана» часть своего экипажа, чтобы было кому управлять призовым судном, мы тем самым ослабляли свою боевую мощь. Более важным обстоятельством являлось то, что на борту «Талейрана» оставалось всего 400 тонн топлива, и если заправлять его с «Атлантиса», то мы сами могли остаться на голодном пайке. В конце концов участь «Талейрана» решил именно топливный фактор. Прежде чем потопить это судно, мы уклонились на юг с тем, чтобы снять с корабля все и чтобы нам при этом не мешали. Наши припасы плюс припасы «Талейрана» означали лишних два месяца спокойного существования.

Переброска началась с перевоза норвежского экипажа со всеми их пожитками на «Тирану», которая приняла на борт их шлюпки; «Атлантис» в свою очередь принял на борт только моторный катер, который на первый взгляд казался исправным и мореходным. В добавление к своим собственным пожиткам каждый член экипажа захватил с собой постельные и обеденные принадлежности; остальная посуда вместе со свежими фруктами и запасами продуктов отправилась на борт «Атлантиса», который, кроме того, за пять часов перекачал в свои цистерны 420 тонн горючего с «Талейрана». В последний момент капитан Фойн перемолвился словом с лейтенантом Фехлером, и в результате значительное количество ящиков с виски было переправлено с «Талейрана» на «Тирану». Это в какой-то мере служило гарантией того, что капитан Фойн и его друзья не сбегут во время долгого обратного пути к нашей родине.

Еще до полудня все операции были завершены, и «Талейран» подготовлен к затоплению. В первую очередь наш самолет предпринял попытку сбить с воздуха корабельную антенну и сбросить на судно бомбы. Ни тот ни другой эксперимент не удался. Пилоту удалось расстрелять мостик и радиорубку из пулемета, и, судя по его попаданиям, можно было сделать вывод, что пулеметным огнем с воздуха можно остановить судно прежде, чем оно пошлет сигнал бедствия. Когда самолет приземлился, Фехлер со своей командой подрывников поднялся на борт «Талейрана», чтобы заложить заряды, и на этот раз они взяли с собой 70 килограммов взрывчатки. Первый заряд сработал в 5.46, сразу же последовал другой, и затем раздался сильный взрыв в машинном отделении. Корабль задрожал и стал тонуть начиная с кормы; в течение восьми минут судно скрылось под водой.

«Талейран» оказался четвертым кораблем, потопленным нами, и в сумме это составило водоизмещение в 28 205 тонн; наш пятый трофей был подготовлен к тому, чтобы отправиться к нам на родину.

Я как раз заканчивал заполнять судовой журнал, когда младший лейтенант Вальдман, призовой капитан «Тираны», пришел, чтобы попрощаться.

Он был несколько обеспокоен по поводу перекачки горючего, поскольку старший механик был уверен в том, что в судовых цистернах находилось лишь 556 тонн горючего. Я послал своего старшего механика для проведения инспекции, и тот доложил, что на борту «Тираны» имеется по меньшей мере 663 тонны горючего. Этого хватило бы, чтобы идти на скорости 17 узлов несколько дней, если нужно, или сорок дней идти на скорости 9 узлов, кроме того, имелось дополнительных 155 тонн горючего – достаточно для того, чтобы несколько дней идти на всех парах, и больше, чем обычно несет торговое судно в качестве запаса. Вальдмана не очень убедил этот доклад, но он воздержался от комментариев, когда я предложил ему отплыть спустя пять минут после полуночи.

Я велел ему держать курс на Сен-Назер, а в случае необходимости на Ларьян или Байонну[17]. Я тщательно разработал для него курс, который позволил бы ему держаться подальше от районов патрулирования британскими или германскими субмаринами, и предупредил Вальдмана уделить особое внимание итальянским подводным лодкам, которые в последнее время проявляли особую активность в районе Азорских островов. Я записал ему в приказе, что он должен держаться подальше от мыса Доброй Надежды и следовать курсом посередине между штатом Баия на восточном побережье Бразилии и портом Фритаун на западном побережье Африки, где, возможно, действовали вражеские авианосцы; оттуда между островами Кабо-Верде и Азорскими прямо к побережью Испании. Последнее опасное место – мыс Финистерре (Испания) – следовало миновать на высокой скорости ночью и используя зигзагообразный курс днем. Любые встречи с другими кораблями исключались, но орудие должно было быть готово к бою и не маскироваться; Вальдман мог использовать его для самозащиты, и он должен был приложить все усилия, чтобы корабль не попал в руки врага, я предупредил его, чтобы он остерегался любых попыток со стороны пленников – включая норвежцев – обезвредить подрывные заряды, предназначенные для затопления судна, или сигнализировать другим кораблям; любые подобные попытки должны были пресекаться при помощи оружия, а саботажников следовало расстрелять. Вальдман должен был все это ясно объяснить пленным.

Я как следует постарался, чтобы он уяснил себе еще две вещи – он не должен поддаваться воздействию вражеской радиопропаганды, а по прибытии нес персональную ответственность за изоляцию пленников, особенно женщин. Если какой-нибудь мелкий местный чиновник не подчинится этому приказу, пленные должны оставаться на борту и ожидать решения Морского штаба, а экипаж призового судна не распускать до тех пор, пока не будет решено дело с пленными. Кроме того, почту с «Атлантиса» ни при каких обстоятельствах нельзя было передавать никому, кроме курьера из адмиралтейства; в случае необходимости Вальдман должен был лично доставить почту в Берлин.

5 августа, в понедельник, в 00.05 оба корабля дали прощальные гудки, и наш приз исчез в темноте, имея на борту 18 моих людей в качестве экипажа, 95 белых пленников, включая шесть женщин и троих детей, 171 азиата – всего 202 человека. Для помощи Вальдману в управлении судном я отрядил к нему бывшего помощника с «Золотой скалы» младшего лейтенанта Мунда.

«Полностью уверен, – записал я в судовом журнале, – что эти два офицера успешно выполнят возложенную на них миссию. Я им полностью доверяю».

На борту «Атлантиса» наблюдалась непривычная тишина; никто из пленных не шатался по палубам, никто из них не играл ни в шахматы, ни в карты, и никто из детей не кричал и не пел песни на палубах; нам не хватало спокойной невозмутимости азиатов, непрерывного речитатива ласкаров в процессе работы. Нам потребовалось несколько дней, чтобы закончить ремонтные работы. Мой старший механик доложил, что самое время менять цилиндры, поскольку некоторые из них уже имели трещины и износились, у других были обуглены выхлопные патрубки или были очень грязны и обуглены поршни; машина по правому борту была готова, а машину по левому борту можно было бы отремонтировать в течение пяти дней. Так что никакой спешки не было. Пока корабль отлеживался в Бремене, я неоднократно подавал рапорт с просьбой о капитальном ремонте двигателей, но каждый раз меня уверяли в том, что эта мера не так уж необходима, поскольку подобный ремонт проводился в 1939 году.

8 августа получили радиограмму из Морского штаба: «Ваша краткая радиограмма от 14 июля принята. Подтверждение от «Пингвина» и германской подводной лодки. Поздравляем с вашими победами. Предположительно ваш доклад о потопленных судах не включает в себя сведения о кораблях, подорвавшихся на минах». В тот же самый день наша радиорубка приняла сообщение открытым текстом с Маврикия, повторенное морским торговым кодом и предвещавшее удачу в будущем. Согласно ему любой корабль или судно, услышавший сигнал бедствия с помехами, обязан был сообщить свое местоположение и по возможности подтвердить сигнал SOS и радиопомехи. Всем кораблям были посланы радиограммы, что лучше оставить без ответа сотню радиограмм, чем хотя бы один сигнал SOS.

Придерживаясь этой директивы, я решил, что выясню местонахождение британских кораблей. Мы могли держать связь, глушить помехи и тем самым заставлять врага выдавать свою позицию. Посылая ложные сигналы тревоги и ложные сигналы о местоположении, мы могли создать такую суматоху, что враг в любой момент спутал бы подлинные сообщения с ложными.

11 августа мы закончили ремонтные работы. 12 августа мы провели ходовые испытания. «Атлантис» показал скорость 17 узлов, и двигатели при этом работали ровно и слаженно. После этого мы целыми днями кружили по маршрутам «Тираны» и «Багдада», но ничего не видели, а слышали только радиосигналы и перехватывали сигналы SOS, которые свидетельствовали о том, что наши соперники – другие рейдеры – не дремлют.

Глава 10

ПЯТЬ МЕСЯЦЕВ В МОРЕ

До 26 августа мы крейсировали между Маврикием и Родригесом[18], перекрывая старый маршрут «Тираны» и морские пути между Зондским проливом, Сингапуром, Дурбаном и Коломбо. Временами штормило, и нам частенько приходилось стопорить машины, ложиться в дрейф и ждать. Ночь на 25-е была темной и пасмурной, вдруг впередсмотрящий с правого борта капитанского мостика на фоне неба заметил нечто более темное. «Справа по борту неопознанный объект!» – закричал он. Вахтенный офицер, проследив за его указующим пальцем, тут же включил сирену. На фоне пасмурного неба вырисовывался темный силуэт.

В течение нескольких следующих минут мы медленно маневрировали, стараясь зайти врагу с кормы. Мы потеряли судно из виду в шторме, гнались за ним на скорости 14 узлов, снова его обнаружили и стали ему в кильватер; мы заметили, что, уходя от нас на всех парах на скорости от 5 до 6 узлов, корабль замедлил ход и внезапно снизил скорость до 1 узла – и это было очень подозрительно для мирного торгового судна в военное время. Он был слишком далек от нас, чтобы его как следует распознать, и мои впередсмотрящие решили, что это либо авианосец, либо эсминец; но мой старший рулевой согласился со мной, что это обычное торговое судно водоизмещением от 4 до 6 тысяч тонн, но все равно мы не были до конца в этом уверены, потому что у корабля была необычно длинная плоская палуба. Было не похоже, что на корабле нас заметили раньше, чем мы их; в обычный английский бинокль нас не так просто было увидеть – это нам было известно по результатам испытаний, которые мы проводили с захваченными у противника биноклями. Даже в цейссовские бинокли для ночного видения с семикратным увеличением вражеский корабль представлялся только расплывчатой тенью.

Мог ли этот корабль быть подставной декорацией? Это казалось сомнительным; по морям ходило не так уж много рейдеров, и враг не мог быть уверен, что один из них находится в Индийском океане. Пеленг, который брали на «Атлантис», был пятинедельной давности, а потому ненадежен. Не могло это и быть судно с неисправным двигателем, потому что мы обшарили весь маршрут на пути к Маврикию, и наверняка обнаружили бы его. Чем дольше мы наблюдали, тем больше убеждались в том, что это не патрульный боевой корабль. Вывод оставался только один – это вспомогательный крейсер. Этому предположению придало вес то, что корабль вел себя необычно, в особенности когда в 5 утра резко свернул влево. Я долго колебался, не стоит ли уйти на всех парах перед рассветом, или все-таки отправить абордажную команду, чтобы захватить и потопить корабль. Последнее решение подвергало мой экипаж большой опасности, если замеченный нами корабль окажется вспомогательным крейсером. Тем временем на нем уже заметили «Атлантис». Осознав, что не успеваю скрыться из вида до рассвета, я принял решение неожиданно подойти к кораблю противника с наветренной стороны и с близкого расстояния открыть по нему огонь из всех орудий.

В 6.45 полностью рассвело, но первые проблески зари появились на час раньше. Нам пришлось совершить ряд маневров с тем, чтобы к 5.30 враг четко обрисовался на фоне восточного неба; но в 5.30 противник положил руль налево и таким образом лег на курс, почти параллельный нашему. Корабль еле двигался по волнам. В течение нескольких мгновений казалось, что противник собирается повернуть и атаковать нас, но вдруг корабль закончил поворот и, казалось, совсем замедлил ход. Мы по-прежнему не могли точно идентифицировать корабль, но обводы он имел такие же, как у обычного корабля. Вероятность того, что это «Пингвин», резко уменьшалась – в любом случае тому кораблю не полагалось находиться в этом районе, к тому же у этого был слишком высокий бак и слишком низкий полуют; зажглась заря, и в ее свете высветилась маленькая корма и другие особенные характеристики английского судна. Кое-что я заметил минутой раньше. Разве позволил бы себе вспомогательный крейсер занять такую невыгодную тактическую позицию? Возможно, достаточно только скомандовать этому кораблю застопорить ход? Но он вел себя слишком подозрительно ночью, и я решил не рисковать и атаковать внезапно.

Утром в 5.50 мы увеличили скорость до 8 узлов; за шесть минут расстояние между нами сократилось до 3 тысяч метров. С этого расстояния я пустил торпеду. Она прошла мимо, и я приказал открыть огонь из орудий. Расстояние уменьшилось до 2 тысяч метров, и при первом же залпе три из четырех снарядов попали в цель; в середине судна и на капитанском мостике вспыхнули языки пламени. Огонь быстро распространился по всему судну, высветив дымовую трубу, окрашенную в красный цвет. Экипаж в панике бросился спускать шлюпки на воду, но, поскольку они не поставили людей к орудию, мы не стали продолжать огонь. Теперь стало очевидно, что это не вспомогательный крейсер, а обычное торговое судно – без ответа оставался один вопрос: почему оно совершало такие странные маневры? Мы подошли к кораблю на расстояние 300 метров – так близко, что видно было, как местами сквозь черную краску военного времени просвечивает родная серая краска; низ дымовой трубы был также выкрашен в черный цвет, в середине находились две шлюпки, на корме стоял маленький ялик, там же находилось орудие калибра 4,7 дюйма, а в палубе имелось пять люков. Мы спустили на воду наши моторные лодки, чтобы подобрать выживших. Море штормило, это затрудняло нашу задачу, и я не стал посылать абордажную команду; из-за пожара они могли высадиться на борт корабля только с наветренной стороны, а там волны достигали высоты 3 – 4 метров. Наши лодки в первую очередь двинулись к морякам, цеплявшимся за всякие обломки, красные лампочки на их спасательных жилетах плясали в волнах, как китайские фонарики. Корабль полыхал подобно стогу сена, и прежде, чем мы закончили подбирать оставшихся в живых, капитанский мостик с треском рухнул, взметнув столб искр.

Я с нетерпением ожидал, когда спасенных доставят на борт. Мы атаковали противника на середине морского торгового пути; судно горело так ярко, что его, вероятно, было видно за 70 километров, а может быть, поэтому следовало потопить как можно скорее. Когда в конце концов шлюпки причалили к нашему борту, мы осторожно подняли раненых на палубу, предоставив здоровым самим взбираться по качающемуся шторм-трапу. Если кто-нибудь прыгал на трап слишком рано, то пляшущая на волнах лодка грозила раздробить ему ноги о борт корабля, с расстояния меньше 300 метров мы вновь открыли огонь по покинутому кораблю, и обломки долетали до самого «Атлантиса». Наши снаряды проделали в бортах судна огромные пробоины, через которые сыпался уголь, и спустя десять минут судно перевернулось. Какое-то мгновение его корпус лежал на поверхности воды, похожий на гигантского кита, затем его поглотили волны вместе с пятью моряками.

Пароход имел название «Кинг-Сити», водоизмещением 4744 тонны, принадлежал пароходной линии Риардона Смита в Кардиффе и был построен в Англии в 1928 году. Среди пятерых погибших моряков было четверо молодых курсантов, которые оказались в своей каюте под горящим капитанским мостиком, как в ловушке, и юнга. Кроме шкипера в число спасшихся вошли 26 англичан и 12 цветных моряков-арабов из Адена или полукровок из Гоа. Двое из англичан были тяжело ранены, и их следовало немедленно оперировать, но одному из них уже никто не мог помочь, и он умер на операционном столе.

Допрос шкипера показал, что «Кинг-Сити» выполнял чартерный рейс со стороны адмиралтейства и перевозил 7136 тонн угля из Уэльса и 201 тонну кокса из Кардиффа, направляясь в Сингапур. Его двигатели были в таком плохом состоянии, что не могли поддерживать расчетную скорость 9 узлов. С той поры, как корабль вошел в зону пассатов, он мог развивать скорость только 4,5 узла, но в это самое утро он окончательно остановился, когда отказала вентиляция кочегарки. На судне нас заметили всего за три минуты до нашей атаки. От первых трех попаданий загорелся мостик, кубрики экипажа, и был ранен второй помощник, лежащий в своей койке; шкипер спал, его разбудили и сообщили новость, что приближается неизвестный корабль. Он сказал, что слышал, как в Дурбане вскользь упоминали о том, что, похоже, в Индийском океане ходит какой-то рейдер, но не сообщили его предполагаемого местонахождения и не приказали принять дополнительные меры предосторожности.

На следующее утро мертвый английский моряк, накрытый флагом родной страны, в моем присутствии и присутствии моих людей был погребен в море. Подобно «Талейрану», «Кинг-Сити» не успел связаться по радио, и это означало, что мы могли оставаться в том же районе без опасения быть обнаруженными. Тем не менее за последующие несколько дней мы внесли некоторые изменения во внешний вид «Атлантиса», включая демонтаж нескольких подъемных грузовых стрел, которые специально держали наготове на тот случай, если будет циркулировать точное описание корабля.

К этому времени я начал беспокоиться насчет «Тираны». Я снабдил ее капитана тремя готовыми закодированными сообщениями, которые он должен был отправить от имени «Атлантиса» из трех далеко расположенных друг от друга пунктах, но пока что мы ничего не принимали. Я не мог поверить, что судно потеряно, и все же мы бы перехватили любую передачу с «Тираны». Пока я пытался решить эту задачу, мы перехватили сигнал SOS от английского танкера «Британский командир» на волне 600 метров: «QQQ – остановлены неизвестным судном в районе...» и потом «судно нас обстреливает». Оба сообщения были быстро и точно повторены Наталем. Его примеру последовали Уолфиш-Бей, Ангола-Бей и Такоради, и эфир наполнился шумом и треском. Лоренсу-Маркиш неосторожно передал новости на португальский корабль, а затем повторил оба сигнала SOS. Наталь вызвал «Британский командир», но не получил никакого ответа; затем Наталь, Момбаса и Маврикий поочередно послали свои предупреждения и попытались связаться с танкером, в эфире стоял дикий шум.

Это было доказательством того, что «Пингвин» появился в Индийском океане, что было для нас неудобно. Хотя этот корабль и обеспечивал бы нам алиби на несколько дней, он ограничил бы наше пребывание в водах Маврикия и насторожил бы все судоходство противника. В то же время теперь один рейдер сможет помогать другому, посылая ложные сигналы бедствия и фальшивые сообщения о своем местоположении, сбивая с толку вражеские патрули, – лишний пример того, насколько важную роль играет радиосвязь в войне на море.

Во всяком случае, в наших действиях радиосвязь играла все более важную роль. Если «Тирана» не выйдет на связь между 28 и 31 августа, нам придется попытаться использовать наш менее мощный передатчик, чтобы предупредить Морской штаб о том, что этому кораблю опасно появляться в водах, патрулируемых подводными лодками держав оси Берлин – Рим.

На борту царило большое оживление, когда Морской штаб прислал сообщение о последнем награждении. «Атлантис» получил 50 Железных крестов 2-го класса, а я получил Железный крест 1-го класса. Теперь в моем распоряжении было 80 Железных крестов, и после долгого обсуждения со своими офицерами я нашел возможность справедливо распределить их среди членов команды, не забывая тех, кто сыграл немалую роль в оснащении корабля и разработке его камуфляжа.

1 сентября 1940 года – в годовщину начала войны – я пожаловал награды тем, кто был достоин их получения. В этот день мы также отметили наш пятый месяц в море. С тех пор как покинули Германию, мы покрыли общее расстояние 44 тысячи миль. Общее число людей на борту составляло 473 человека, и в их число входили 82 белых пленника и 62 азиата.

Глава 11

КОРРЕСПОНДЕНЦИЯ С «БЕНАРТИ»

Мы по-прежнему не имели никаких вестей от «Тираны». Настало время еще раз попробовать связаться с помощью нашего собственного передатчика. Поэтому мы два дня шли на юг со скоростью 11 узлов, а потом передали через короткие интервалы на волне 18 и 24 метра краткое сообщение: «Приз номер 1 отплыл 4 августа».

Час спустя пришло подтверждение из Берлина: «Приз номер 1 отплыл 4 сентября».

Я громко выругался. Теперь я был вынужден передавать все снова и предоставлять врагу очередную возможность засечь мое местоположение – и все потому, что какой-то идиот в Германии был слишком сонным, а потому невнимательным. Но я не стал исправлять ошибку Берлина – «Тирана» появится в Бискайском заливе неожиданно, без предупреждения, и платить за это любую цену не следовало. Опять мы весь день шли на скорости 11 узлов – на этот раз на восток, – прежде чем передать сигнал на волне 24 марта: «7230-тонный корабль «Тирана» ожидается прибытием в Сен-Назер около 10 сентября, на корме орудие, на палубе грузовики. «Атлантис». На этот раз сообщение приняли, и на следующий день Морской штаб передал поздравления.

Тем временем мы снова повернули на север, чтобы пройти по маршруту «Тираны» до Маврикия. Погода была прекрасной, видимость в сухом воздухе до 60 километров и ровная температура 20 °С.

Как-то утром в предрассветной мгле впередсмотрящий заметил желтую дымовую трубу в 20 километрах от нас, и мы бросились к боевым постам. Когда «Атлантис» совершил поворот, я увидел, что это танкер, потому что труба судна была сдвинута далеко к корме. Мы увеличили скорость до 14 узлов, и расстояние между нами стало быстро сокращаться; вскоре мы смогли разглядеть небольшое орудие на корме противника. На корабли своевременно обрушился ливень со шквалом, и я воспользовался этим, чтобы еще ближе подойти к нашей жертве. Когда погода прояснилась, оказалось, что разрыв между нами сократился до 8500 метров, и можно было видеть, что у экипажа обнаруженного танкера возникли подозрения; возле орудия суетилась орудийная прислуга и наводила его на нас, а судно тем временем резко повернуло и пошло курсом параллельным нашему. Но мы продолжали идти своим курсом как ни в чем не бывало, и спустя семь минут танкер резко повернул обратно, чтобы оставить нас за кормой и лечь на прежний курс. Артиллеристы покинули орудие, и было ясно, что подозрения шкипера танкера были настолько усыплены, что он даже не удосужился послать сообщение о «появлении подозрительного судна». Либо он был полностью введен в заблуждение маскировкой «Атлантиса», даже на таком близком расстоянии, либо он ждал установленного выхода в эфир, чтобы передать сигнал SOS.

Прошли три томительные минуты, но танкер не подавал никаких сигналов. Затем на нем на короткое время подняли британский флаг, но на «Атлантисе» на это не обратили внимания. Мы дождались, когда минует время подачи SOS, затем внезапно открыли огонь с дистанции, не превышавшей 7 тысяч метров. Первые снаряды легли с недолетом, но второй залп накрыл цель. Из моей радиорубки тотчас сообщили, что корабль настойчиво посылает сигналы SOS, и его не останавливает даже артиллерийский обстрел. Наши радисты, конечно, глушили противника.

Прошли две минуты после начала стрельбы, и вдруг на «Атлантисе» положили руль право.

– В чем дело? – спросил я.

– Руль заклинило, – последовал ответ, а вслед за этим: – Враг прекратил радиопередачу.

– Прекратить огонь! – приказал я, но тут же услышал:

– Противник ставит людей к орудию! Они отвечают на наш огонь!

Три раза выстрелило орудие танкера, взрывая воду и заливая нашу корму, а сигналы SOS продолжали пищать в эфире. После паузы, которая показалась бесконечной, «Атлантис» снова начал слушаться руля – судном можно было управлять и при движении задним ходом, – мы развернулись на прежний курс, наши орудия снова открыли огонь, и, наконец, очередное попадание заставило замолчать и орудие противника, и его рацию. Танкер застопорил ход и выкинул международный сигнал бедствия W – «Требуется медицинская помощь».

«Иду на помощь», – ответил я. И пошел на сближение, пока готовилась абордажная команда.

Вдруг ни с того ни с сего снова ожила наша радиорубка.

– Противник опять передает!

Мы без промедления открыли огонь из всех стволов. С такого близкого расстояния невозможно было промахнуться, и результаты были ошеломляющи. Танкер полыхнул огнем – за несколько секунд его мостик и корму охватило пламенем. Мы должны были любой ценой пресечь передачу сигнала SOS, даже если это означало потерю драгоценного дизельного топлива для наших двигателей. Мы прекратили огонь, и я выслал абордажную команду. Спустя несколько мгновений они просигналили: «Горит машинное отделение. Огонь охватил днище корабля. Мостик охвачен пламенем. Топливо вытекает через предохранительные клапаны топливных баков. Опасность общего взрыва». Судьба танкера была предрешена. Абордажная команда вернулась, таща за собой две шлюпки с 37 англичанами, из них трое были ранены. На борту не оказалось ни одного азиата.

Я выяснил, что горящий танкер – это «Принц», водоизмещением 9557 тонн, приписан к Ливерпулю, компания «Юнайтед молассез К°» и построен в Ньюкасле в 1926 году. Не хватало трех членов экипажа, включая капитана Томкинса, шкипера судна, убитого прямым попаданием, когда он покидал корабль.

– Почему же вы посылали сигнал SOS после просьбы о медицинской помощи? – поинтересовался я.

– Это не мы, – отозвались радисты, – это, должно быть, капитан Томкинс сделал. Он был на мостике и прошел в радиорубку, когда мы смылись.

Я не мог не заметить ему, что капитан, возможно, еще жив, если посылал эти сигналы SOS.

Мы подняли шлюпки танкера на борт и разбили их в щепки, чтобы не оставлять следов, после этого снова открыли огонь; наши снаряды ложились точно в цель, борта противника разлетались в щепки, и спустя 37 минут корабль затонул вниз кормой. С тех пор как мы его заметили, минуло не более трех с половиной часов.

Я не мог не отметить про себя, что капитан остался бы жив, если бы не передавал эти злополучные сигналы SOS.

Не было никакого смысла в том, чтобы «Атлантису» следовать курсом на Мадагаскар, потому что справедливо было предположить, что противник патрулирует ключевые точки всех маршрутов около этого острова, лучше было бы попытать счастья в районе Зондского пролива, и я отдал приказ следовать курсом на северо-восток. Удивительно было то, что прием сигналов SOS с «Принца» не подтвердила ни одна береговая станция. Наши радисты перехватили только срочный вызов Маврикия каким-то VKYT – неизвестным кораблем, – на который никто не ответил. Шесть минут спустя то же судно вызвало Наталь и вновь безрезультатно, и в конечном счете неизвестный корабль обратился к GBXZ – всем британским военным кораблям – с сообщением из 36 кодовых групп и не стал ждать подтверждения приема. Нельзя было удостовериться в том, относится ли это сообщение к «Принцу», и мне внезапно пришло в голову, что, возможно, сигнал QQQ, который мы услышали после того, как танкер поднял флаг «W», попал другой корабль, повторявший сигналы «Принца», – и в этом случае наша повторная атака на танкер была не нужна. Поскольку шкипер «Принца» был мертв, правды нам было уже не узнать.

На следующий день мы засекли очередной корабль – в этот раз по левому борту, – и я развернул «Атлантис» носом к нему прежде, чем умолкла сирена. Я послал за летчиком, лейтенантом Булем, велел ему стартовать и постараться вывести из строя антенну противника.

– Самое главное, – подчеркнул я, – это не дать противнику пользоваться радиосвязью. Вернейший и самый безопасный способ состоит в том, чтобы вырвать из гнезда антенну, а если это не удастся, то расстрелять радиорубку. Как по-вашему, вы с этим справитесь?

– Могу попробовать, – ответил он. – Я безусловно смогу сделать это с помощью пулеметов.

Лейтенант отсалютовал и исчез. Его самолет был заправлен 60 галлонами топлива и оснащен двумя 50-килограммовыми бомбами, 120 патронами калибра 20 миллиметров и кошкой на фалу. И тут мне пришла в голову блестящая мысль. От наших цветных пленников я узнал, что они плохо переносят громкие звуки и быстро паникуют при грохоте орудийной пальбы. Я отправил посыльного вернуть Буля обратно на мостик.

– Послушайте, у меня идея. Мы постараемся запустить вас под прикрытием дождевой завесы. Ваша задача – сорвать антенну противника и, кроме того, расстрелять из пушек дымовую трубу и капитанский мостик врага. Это отвлекло бы от нас внимание впередсмотрящих, находящихся на капитанском мостике, и – если повезет – то все азиаты в машинном отделении сразу разбегутся. Продырявив дымовую трубу, вы ослабите тягу паровых котлов. Одного этого должно хватить, чтобы остановить судно. Пока вы атакуете, мы пойдем на малой скорости. Все ясно?

– Так точно, – отсалютовал Буль и удалился.

При самом грубом приближении, когда в глаза бьют солнечные лучи, отраженные от сверкающей морской глади, нас от противника отделяло около 29 километров; мы видели только мачты и высокие трубы.

– Вероятно, английский корабль, – предположил вахтенный офицер, – как бы то ни было, направление не меняется. Мы на сходящихся курсах.

Полчаса спустя мы обратили внимание на то, что противник взял курс на север. Нас заметили, и этого следовало ожидать. Мы тоже отвернули, но к югу; враг вновь изменил курс и в конце концов ушел на северо-восток. Безусловно, шкипер этого судна был осторожным человеком, строго выполняющим приказы адмиралтейства; бесполезно было применять нашу обычную тактику медленной погони. Когда мы снова повернули, чтобы начать преследование, какой-то свет на горизонте скрыл судно из вида; вновь появившись в поле зрения, судно легло на свой прежний курс, и мы стали лавировать, словно пытаясь от него оторваться.

Как раз в нужный момент корабль заволокло туманом, и это позволило нам точно и аккуратно спустить самолет на воду. Ветер стих, но море было неспокойно, и это предвещало скорую бурю. Мы просто места себе не находили, когда хрупкая машина танцевала на волнах, как пьяная бабочка, а пропеллер медленно вращался, когда пилот пытался развернуть самолет против ветра под прикрытием «Атлантиса». Затем взревел мотор, показался след кильватерной струи, и машина стартовала. Как только самолет поднялся в воздух, мы повернули и развили полную скорость, чтобы нагнать противника.

Что касается последнего, то он просто радировал QQQ и дал свои координаты, к нашей радости, с ошибкой порядка 100 километров. Воздушный налет с бомбежкой и пулеметными очередями настолько отвлек экипаж, что они даже не заметили нашего приближения. С тех пор как Буль сделал последний заход на цель, прошло двадцать две минуты. Он сообщил по радио курс и скорость нашего противника и благополучно приводнился борт к борту «Атлантиса». Но у нас не было времени заниматься самолетом; противника в 8 километрах от нас скрыла дождевая завеса, и нам потребовалось целых семь минут, чтобы вновь отыскать судно. Когда мы опять зацепили противника, задача состояла в том, чтобы удержать его на прежнем курсе, не выпускать никого на палубу и не подпускать к орудию. Мы подняли германский флаг, дали команду «лечь в дрейф» и расчехлили носовые орудия. Ничего не произошло. Пушку на корме мы тоже расчехлили – и все равно ничего не произошло. Мы произвели два выстрела из носовых орудий с таким расчетом, чтобы снаряды легли впереди цели на расстоянии 3 тысячи метров, но противник по-прежнему не подавал никаких признаков жизни. Мы снова дали залп, и на этот раз снаряды прошли над целью. Мне претило поджигать корабль, потому что хотелось захватить его без повреждений и, возможно, с секретными документами. Прошло десять минут, и наконец противник потерял ход, встал, и к нему отправилась наша абордажная команда; они были только на полпути к судну, как с него начали передавать QQQ, при этом добавив: «С.С. «Бенарти» подвергся бомбежке с самолета. Самолет с корабля».

– Всадите снаряд ему в мостик, Кэш, – приказал я.

Снаряд, пущенный с дистанции двух километров, разорвался в трюме номер 3 позади мостика. Крышка люка взлетела высоко в воздух, и груз загорелся. Я просигналил абордажной команде, чтобы они, если можно, потушили пожар. Британский экипаж бросился к шлюпкам, и первым действием командира абордажной группы было извлечь шкипера, главного механика и старшего стюарда из шлюпки и вернуть на борт их собственного судна. Увидев, что бой проигран, они готовы были сотрудничать, и главный механик сам взялся обслуживать предохранительные клапаны в машинном отделении. Телеграфы на мостике и в машинном отделении по-прежнему стояли в положении «Самый полный вперед», и это означало, что двигатели были брошены еще до остановки судна. Моя догадка насчет бегства кочегаров оказалась правильной.

С помощью дополнительной рабочей группы абордажная команда тщательно обыскала весь корабль в поисках секретных документов, продуктов и одежды для британского экипажа. Они обнаружили, что, хотя судно было старым и не обладало высокой скоростью, «Бенарти» вез важную корреспонденцию для британского адмиралтейства. Это было самой ценной нашей добычей из всего того, что нам до сих пор удалось захватить. Мор забрал целые мешки с документами, выгреб даже содержимое корзин для бумаг. Из всего экипажа, состоявшего из 22 несомненных «бичей» и 27 китайцев, трое были легко ранены, но никто не был убит. Корабль по-прежнему весело горел, и огонь с трудом поддавался тушению.

«Бенарти» имел водоизмещение 5800 тонн. Судно было построено в Глазго в 1926 году и принадлежало пароходной компании «Бен Лайн, У. Томсен и К°», из Лита. Судно направлялось из Рангуна в Эйвонмаут и Ливерпуль с грузом – если верить шкиперу – риса и жмыха. Но все это оказалось чистейшей ложью; на самом деле корабль вез вольфрам, цинковый концентрат, парафин, кожу, фасоль и чай, а также 30 мешков с почтой, что в целом представляло собой неисчислимую ценность. Как только перевезли секретные документы, продукты и мешки с почтой, мы взорвали в трех местах заряды. «Бенарти» быстро затонул кормой вниз. Мы сохранили две самые большие шлюпки и маленький глиссер, а все остальное разнесли в щепки.

Взгляд, брошенный на карту, показал, что линия, проведенная между точками, откуда «Принц» и «Бенарти» посылали сигналы SOS, своим концом упирается в Зондский пролив. Похоже было, что разумнее повернуть на юг вместо того, чтобы продолжать двигаться на восток, и переждать, пока утихнет суматоха. Когда мы начали сортировать захваченные документы, выяснилось, что практика чистки корзин для бумаг по-прежнему приносит свои плоды. С того самого дня, как мы нашли на борту «Багдада» торговый морской код и шифровальные таблицы, нам удавалось прочесть все радиограммы о торговых судах противника, пока не поменялись шифровальные таблицы. Теперь с помощью некоторых радиограмм, извлеченных из корзины для бумаг в радиорубке «Бенарти», мой радист смог частично раскрыть шифр, а остальную работу доделали в Морском штабе в Берлине. Там, руководствуясь вопросами, поставленными радистом, заключили, что «Атлантис» располагает несколькими шифровальными блокнотами, и соответственно посылали нам время от времени расшифровку различных новых кодовых групп, так что мы имели возможность регулярно читать радиограммы противника. К несчастью для нас, кое-кто из пленных, высаженных на один из островов другим рейдером, успел заметить, что те, кто захватил их в плен, свободно читают морской код, и в результате противник стал ограничивать радиосвязь и чаще менять шифровальные таблицы.

Из судового журнала «Бенарти» явствовало, что после плавания в составе конвоя из Англии в Сьерра-Леоне судно самостоятельно проследовало в Дурбан; оттуда взяло курс на Аден, пройдя между Реюньоном и Мадагаскаром, а потом проследовало в Рангун с заходом на Мальдивские острова. На обратном пути корабль отклонился на юго-восток. Его шкипер сообщил нам, что в Рангуне он узнал о задержке «Кеммендайна» и о том, что найдена только одна шлюпка с этого корабля. Шкипер не был предупрежден насчет германских рейдеров, но маршрут, который ему сообщили – от 6°30' северной широты, 95° восточной долготы до 30° южной широты, 48° восточной долготы, – заставил его слишком далеко отклониться к югу. К приказу на рейс прилагалось письмо, в котором подчеркивалось, как важно хранить на берегу молчание и не вести лишних разговоров. Далее в судовом журнале было отмечено: шкиперу пришлось применить силу, чтобы не дать матросам-китайцам сбежать с корабля в Рангуне. В тот же день, когда его потопили, «Бенарти» принял сигнал SOS с «Принца», и это, естественно, породило дурные предчувствия. Самое интересное из того, что мы узнали из этих документов, заключалось в том, что в точке с координатами 22° южной широты, 68° восточной долготы, рядом с тем местом, где была захвачена «Тирана», пересекаются по меньшей мере три маршрута. В течение двух последующих дней мы тщательно изучили всю официальную корреспонденцию от британских властей в Индии, включая сумку с секретной документацией для министерства по делам Индии, среди которой были и донесения британской секретной службы; среди этих донесений было и сообщение о мистере Хилтоне, муже миссис Хилтон, бывшей недавно пассажиркой на «Кеммендайне».

12 сентября я освободил нижнюю палубу и устроил совещание с экипажем, чтобы обсудить захваченные документы. К примеру, из последних директив адмиралтейства стало ясно, что шкиперов торгового флота предостерегли; они должны быстрей уклоняться от столкновения и боя и не стесняться подавать сигнал SOS даже в условиях артобстрела. Утром того дня, когда потопили «Бенарти», на судне получили шифрованную радиограмму из адмиралтейства, которая послужила причиной того, что на судне выставили дополнительных впередсмотрящих; дурные предчувствия, вызванные появлением «Атлантиса», ослабли, когда последний сохранил свой курс притом, что «Бенарти» уклонился в сторону. Я объяснил, что это доказывает, насколько важно для нас как можно дольше сохранять вид полной невинности. Мы также выяснили, что шкиперы противника не ожидали от нас, что мы замаскируем свой корабль под британское судно; они полагали, что мы станем использовать цвета нейтральных стран, а один из пленных принял нас за греческое судно. Я сказал своим людям, что надо посмотреть, не удастся ли нам сделать свое судно еще больше похожим на британский корабль, сняв маскировку с кормовой пушки. Появление невооруженного британского судна в этих водах никого бы не обмануло, но, возможно, удалось бы заставить наше 150-миллиметровое орудие выглядеть как британское калибра 4,7 дюйма. Мы также обнаружили, что перехваченные нами в последних двух схватках сигналы SOS были поданы другими кораблями, а не нашими непосредственными мишенями; я решил в будущем быть более осторожным в оценке донесений из радиорубки, иначе нам нечего было и надеяться захватить вражеское судно без артобстрела. Мы же хотели захватывать транспорты в целости и сохранности не только потому, что они представляли собой ценность в качестве призов, но еще и потому, что эти корабли могли стать приютом для наших пленных.

В то время я записал в своем судовом журнале: «Очень удивлен тем, что британцы используют судно, подобное «Бенарти», для перевозки секретной корреспонденции; потеря станет известной, когда почта не придет, по крайней мере, в Бирму. Между прочим, наши пленники были убеждены, что мы получаем информацию о передвижениях судов от агентов пятой колонны, что позволяет нам ожидать в засаде наши жертвы. Это убеждение усилилось, когда 8 сентября с 12.30 до 18.00 мы шли на скорости 15 узлов, а затем 9 сентября захватили «Принца».

Глава 12

ПОТЕРЯ «ТИРАНЫ»

Пасмурная дождливая погода и монотонность корабельной рутины плохо действовала на моральное состояние экипажа. Команда не проявила большого энтузиазма даже тогда, когда Берлин передал сообщение из «Дейли экспресс», что «Тирана» давно должна была прибыть в Момбасу. Кажется, прошла целая вечность с того дня, когда мы захватили «Тирану», – она должна была уже подходить к дому.

Теперь произошло одно событие, которого я ждал с немалой тревогой, – зона действий «Пингвина» стала частично перекрывать нашу. Они радировали, что находятся в точке с координатами 33° южной широты, 68° восточной долготы, что, на мой взгляд, было слишком близко к нам, чтобы мы чувствовали себя в безопасности. Я пришел в еще большее раздражение, когда стало ясно, что судно не придерживается тщательно спланированной разграничительной линии между нашими двумя зонами. Однако, поскольку «Пингвин», по всей видимости, оперировал за пределами своей зоны действий с одобрения Морского штаба, я решил в будущем не столь педантично придерживаться границ своей зоны действий.

Последовал очередной долгий утомительный период ожидания. Пленные китайцы были освобождены от карантина, в который их заключил доктор Рель, после того как один из них умер по неизвестной причине. Мы распределили их на работу на корабле подобно их арабским и индийским товарищам по плену, и вскоре каждая служба на судне имела свой процент цветных помощников – арабов в машинном отделении, индийцев для палубной работы, цветных стюардов в кубриках старшин; я выбрал «боя Мохаммеда», важного пожилого индийца с белой бородой, и в «дни кэрри» рис нам готовили индийцы, а подавали китайцы.

18 сентября, спустя целую неделю со дня потопления «Бенарти», мы начиная с полудня стали крейсировать на скорости 9 узлов на юго-юго-восток в направлении Австралийской трассы, стараясь не спешить, чтобы случайно не встретиться, тем более не вступить в столкновение с «Пингвином». Я был полностью готов к тому, что пройдет несколько дней, прежде чем мы обнаружим какой-нибудь корабль, но я все равно предпочитал вести активный поиск, и не быть пассивным, особенно теперь, когда в Европе шла ожесточенная Битва за Англию.

Вечером 19 сентября я приказал остановить двигатели, чтобы сэкономить горючее, и мы дрейфовали при сильном волнении. В 10.55 впередсмотрящий на мостике заметил по левому борту почти на четверть румба слева какое-то судно, извергавшее клубы дыма; это был четвертый корабль, демонстрировавший свое присутствие подобным образом. Похоже, он шел на запад, предположительно покидая Австралию. Я объявил тревогу и скомандовал дать полный ход вперед, поскольку противник скоро ясно увидел нас в лунном свете. Но искры, летевшие из трубы, вынудили меня снова снизить скорость, пока двигатели не прогреются; максимум того, что мы могли выжать без летящих искр, – это 12 узлов.

Противник выглядел как многотрубный, достаточно большой корабль, и он шел на высокой скорости с потушенными огнями. Проконсультировавшись с Кэшем, я принял решение сделать круг и зайти противнику в корму для атаки, дав себе время до полуночи для подобного маневра. Спустя восемь минут после полуночи мы резко развернулись к нашей мишени, которая теперь находилась от нас под углом 45°, и открыли откидные борта, чтобы дать глазам артиллеристов привыкнуть к темноте. Напряжение выросло, когда дистанция сократилась до 5 тысяч метров, а мы по-прежнему не могли определить мишень. Прошло еще несколько минут, дистанция сократилась до 3500 метров, но не похоже было, чтобы нас заметили. Потом я понял, что это пассажирский корабль, поэтому решил остановить его при помощи сигналов и захватить в целости и сохранности, чтобы можно было перевезти на него наших пленных.

Сигнальным фонарем мы послали вызов противнику и немедленно получили ответ: «Понято».

«Не пользуйтесь рацией», – просигналил я, и противник снова ответил: «Понято».

Затем я послал сигнал: «Лечь в дрейф, или открываю огонь», и это было должным образом принято. «Что за судно?» – запросил я и получил ответ: «Комиссар Рамель».

Я приказал им ждать нашу шлюпку, и вражеский корабль остановился, выпустил пар и включил огни. Одновременно мы направили на него свой прожектор, и его слепящий свет показал нам пассажирский корабль с черным корпусом и желтыми надстройками, похожий на лайнер Тихоокеанской пароходной компании; на полуюте стояло небольшое орудие, но без прислуги. Обменявшись сигналами, мы продолжали сближаться на скорости 9 узлов, но в этот момент из радиорубки поступило донесение, которого я так надеялся избежать: «Противник ведет радиопередачу».

Мгновение я колебался, прежде чем открыть огонь, все-таки это был пассажирский корабль, но этого нельзя было избежать, и секундой спустя наши снаряды били по нему в упор. Одновременно мы создавали противнику активные радиопомехи на волне 600 метров. Его рация умолкла, и мы соответственно прекратили огонь, но мостик и бак уже были объяты пламенем. Затем рация противника вновь начала передавать уже волны 18 метров. «RRRR – местонахождение... «Комиссар Рамель» обстрелян». Между тем их первый сигнал SOS был принят на Маврикии и другими береговыми станциями и передан дальше. После этой второй передачи нам уже не было никакого смысла дальше сдерживаться. Мы всадили в корпус противника несколько фугасно-трассирующих снарядов и увидели внутри языки пламени, которые лизали корпус судна через иллюминаторы. Скоро весь теплоход был объят пламенем. В воду были сброшены две шлюпки, затем замигал сигнальный фонарь. «Вышлите шлюпку. Вышлите шлюпку». К тому времени, как мы спустили шлюпку – а это было непростым делом при таком волнении – и она подошла к судну, пламя распространилось настолько, что никто не мог подняться на борт. Одна из шлюпок отошла от кормы противника, а две другие кружили в темноте, не делая попыток сблизиться с нами; на одной из них установили мачту и собирались поставить парус.

Наша моторная шлюпка не была предназначена для выполнения подобных задач. Это была открытая шлюпка без дополнительных цистерн плавучести, и ее парусиновый тент нельзя было снимать, в противном случае у рулевого ухудшалась видимость, но каким-то образом нам удалось прорваться, и лодка кружила вокруг шлюпок противника, как пастушья собака. Наконец на наших палубах собрались 42 англичанина, 14 белых и 7 черных французских граждан; один англичанин и два негра были убиты при артобстреле. Три шлюпки были пущены по воле волн, едва спасли немногие пожитки выживших. Корабль ярко полыхал, и мы открыли огонь из кормовой пушки, чтобы покончить с ним, и он ушел под воду среди дыма и огня. Отражение языков пламени на облаках на высоте 2 тысячи метров у нас над головой исчезло, и в сгустившейся темноте наши лица овевал влажный бриз, насвистывая слабую заунывную мелодию.

Мы выяснили, что нашей последней добычей оказался корабль водоизмещением 10 061 тонна, на котором из Австралии в Англию везли груз жира, кож, мыла, фруктов и джема. Его шкипер, капитан Макензи, 64-летний шотландец, много лет жил в отставке в Сиднее, но, когда в Суве[19] англичане реквизировали «Комиссара Рамеля», они оторвали его от гольф-клубов и поставили командовать судном в первом рейсе в Англию. Команду набрали с большим трудом – похоже было, что большинство из них давно на мели и перебивается случайными заработками, потому что первая французская команда дезертировала. Французский шкипер, месье Сабуре, путешествовал на корабле в качестве пассажира.

Когда английского шкипера привели ко мне в каюту, я не смог сдержать гнева и задал ему хорошую головомойку за вероломство: он послал сигнал SOS после того, как лег в дрейф. Он принял мой выговор спокойно и с достоинством, и в конце концов правда вышла наружу. Когда мы атаковали, на вахте стоял первый помощник, француз, он и отдал приказ лечь в дрейф и выпустить пар. Макензи и Сабуре играли в бридж в кают-компании. Они почувствовали неладное, и оба ринулись на мостик; Макензи, пробегая мимо радиорубки и еще не зная, что произошло, крикнул: «Пошлите SOS!» Трудно было упрекать его за это, и я тотчас извинился за резкие слова, которые обрушил на него.

Оставшиеся в живых позже рассказали нам, что груз был настолько плохо уложен, что даже в спокойную погоду судно испытало качку худшую, чем кто-либо из команды когда-либо испытывал. 12 сентября судно вышло из Фримантла и должно было дозаправиться в Кейптауне. Никто из офицеров команды ничего не слышал о рейдере, орудовавшем в этих водах, хотя все знали об исчезновении «Тираны» и «Талейрана».

Мы ушли на всех парах, держа скорость 15 узлов, и не строго на восток, а слегка отклонившись к северу; я выбрал этот курс, потому что теперь на карте английского адмирала в Коломбо имелось пять точек, откуда шли сигналы QQQ и RRR. Если он соединит эти точки, то обязательно предположит, что рейдер держится либо юго-восточного, либо юго-западного курса, учитывая то место, где недавно «Пингвин» захватил корабль под названием «Лахор». Как бы ни было заманчиво это предприятие, я должен был во что бы то ни стало держаться подальше от Австралийской трассы и исчезнуть в каком-нибудь отдаленном районе, чтобы враг понятия не имел о моих передвижениях. По той же причине я не рискнул сообщить о своем местоположении. Было бы очень кстати, если бы «Пингвин» сообщил о захвате другого судна в этом месте, – это полностью скрыло бы мои следы. Я сожалел, что мы не получили четких инструкций от Морского штаба относительно точки рандеву, так как был момент, когда нас разделяло всего 30 километров, и совещание не помешало бы нам обоим.

В долгие периоды ожидания я заставил некоторых своих офицеров докладывать о проделанной работе с захваченными документами. Мор, к примеру, рассказал о своем анализе корреспонденции с «Бенарти», и мы произвели небольшие изменения в маскировке. Захваченные документы дали нам глубокое понимание экономического положения в Бирме, изменений в судоходстве, положения в Индокитае и способов доставки оружия в Китай через Бирму.

Но 27 сентября рок нанес нам первый ощутимый удар.

Во-первых, Морской штаб информирован нас о том, что во время перехода с «Тираны» видели восемь кораблей, включая крейсер; далее она прошла между Мадейрой и Азорскими островами. На «Тиране» не получали никаких приказов от Морского штаба, тем не менее завершили рейс согласно плану. Мы предположили, что «Тирана благополучно прибыла в порт, и у нас на борту воцарилось ликование. Мы считали «Тирану» подарком от нас нашим воюющим соотечественникам и доказательством важности нашего временного долгого пребывания в море, лишенного радостей жизни на берегу.

Затем, несколько часов спустя, пришло второе сообщение. Предположив на основании радиопереговоров, что Сен-Назер заминирован, капитан призового судна стал на якорь неподалеку от мыса Кап-Ферре и послал на берег младшего лейтенанта Мунда, чтобы тот телефонировал из Аркашона. Вслед за этим на судне, обладавшем скоростью 17 узлов, получили приказ идти прямым ходом в Бордо, не выполняя при этом противолодочный маневр «зигзаг». На следующий день на траверзе Жиронды судно торпедировала британская субмарина.

Сказать, что новости о потере «Тираны» вызвали наше возмущение, значило сильно недооценить наши чувства – вся команда корабля была в ярости, и я вместе с ними. Наш гнев рос и креп по мере того, как выяснялись дальнейшие подробности. Команду призового судна спасли, но 60 пленных пропали без вести. Командир призового судна, младший лейтенант Вальдман, получил Железный крест 2-го класса, поскольку его никак нельзя было винить в случившемся. Но на губах у всех застыл немой вопрос: чья вина и как такое могло случиться? Неужели высшее начальство никогда не задумывалось о том, что значит для команды рейдера видеть, как все их усилия сводят на нет чьи-то ошибки? Очевидно, в основе всего лежала плохая радиосвязь – чем еще можно объяснить тот факт, что «Тирана» полных семь недель работала на другой частоте приема? Разве посты береговой охраны в Европе не знали про опасность субмарин или тамошняя охрана настолько слаба, что не могла обеспечить воздушный эскорт на последние 40 километров? И почему было приказано не применять противолодочный «зигзаг»? А главным образом почему, ради всего святого, Морской штаб не счел нужным сообщить нам, спасли ли секретные документы и пассажиров?

С горечью я записал в судовом журнале, что Морской штаб никогда не давал нам никакой информации о других европейских портах, куда могли быть отосланы призовые суда. Я также был в полном неведении относительно ситуации в Сомали, Японии или на Мадагаскаре. Морской штаб должен был знать, что очень немногие корабли имели на борту достаточно горючего, чтобы дойти до Европы, так где же они могли дозаправиться в пути? Можно ли было высадить пленных в Сомали и интернируют ли корабли на Мадагаскаре и в Японии? Возможно ли было держать связь с Сомали через Мадагаскар? Подобным вопросам не было конца – и ни на один из них не имелось ответа. «Тирана» затонула. Ни моя команда, ни я так и не свыклись полностью с мыслью о ее потере.

С этого момента мы целыми днями дрейфовали, изредка возвращаясь на проверенные трассы. Нам ничего не попадалось на глаза, но мы и не рассчитывали ничего увидеть. Мы намеренно держались подальше от оживленных морских путей; у нас еще будет достаточно времени, чтобы увеличить наш счет потопленным судам.

А на сегодняшний день наш послужной список был не так уж плох. За шесть месяцев боевых действий «Атлантис» покрыл расстояние 50 тысяч километров и потопил 9 судов общим водоизмещением 65 598 тонн, не считая тех, что подорвались на минах, установленных нами у мыса Игольный. Количество пленных на борту менялось в широких пределах. Максимальное количество составляло 365 человек в августе, перед самым отходом «Тираны». В настоящее время у нас на борту имелось 293 пленника, из них 197 белых, 2 португальца-полукровки, 50 индийцев, 10 арабов, 27 китайцев и 7 негров; 16 белых и 5 цветных были убиты в бою.

За время нашего плавания были произведены следующие изменения в маскировке «Атлантиса»:

22 марта – удалены вторая труба и приспособление для траления мин.

С 23 марта по 1 апреля – маскировались под норвежский пароход «Кнут Нельсон».

С 1 по 27 апреля – маскировались под русский пароход «КИМ».

С 27 апреля по 21 мая – маскировались под японский пароход «Касил-мару».

С 21 мая по 18 июня – маскировались под голландский пароход «Аббекерк».

С 18 июня по сегодняшний день – маскировались под норвежский пароход «Тарифа».

1 октября я закончил запись в своем судовом журнале словами: «Следующим моим действием будет спланированная вылазка в Зондский пролив».

Часть третья

ИЗ ИНДИЙСКОГО В ТИХИЙ

22 ОКТЯБРЯ 1940 – 22 НОЯБРЯ 1941 ГОДА

Глава 13

ЭПОПЕЯ «ДУРМИТОРА»

Спустя несколько дней мы добрались до нашего нового места засады в Зондском проливе и принялись медленно крейсировать поперек морских коммуникаций. Команда убивала время тем, что занималась ловлей акул или тренировалась с орудиями. Я обрадовался, прочитав радиограмму Морского штаба, адресованную «Судну 10» («Тор»), содержавшую обещание лучше информировать рейдер о событиях, связанных с войной и политикой. Не все рейдеры имели возможность слушать государственное радиовещание Германии, и очевидно, капитан «Тора» испытывал те же чувства в отношении так называемых «бюллетеней новостей» Морского штаба, что и я, и соответствующим образом высказался. Мы всячески приветствовали настоящие живые военные новости, и никто из нас не нуждался в информации о введении новых козырьков для фуражек территориальных железнодорожных служащих, равно как и в устаревших новостях с фронта.

Пытаясь отыскать маршрут, по которому следуют суда, выходя из Зондского пролива, я приказал отправить самолет в разведывательный полет, как только море успокоится. Стартовать было непросто, поскольку из-за какого-то дефекта в двигателе нельзя было сбрасывать обороты ниже 1800 в минуту. При приземлении сломалась стойка шасси, причем уже не в первый раз. У нас больше не оставалось запчастей, и было маловероятно, что мы сможем устранить поломку. Наш обзор опять был ограничен линией горизонта, какой она виделась с топа мачты.

22 октября, как только взошло солнце, мы заметили судно. Сначала нам показалось, что это голландское пассажирское судно – его белые надстройки были едва видны в серебристой утренней дымке, – но спустя несколько минут мы смогли различить национальные цвета на борту, выдававшие его принадлежность к Югославии. Сократив расстояние между мной и этим судном до 3 тысяч метров, я, как обычно, поднял флаг и дал сигнал «лечь в дрейф», но понадобилось некоторое время, прежде чем югославы осознали, что у них появилась компания. В конце концов некто, облаченный в пижаму, взобрался на мостик и подтвердил получение сигнала. Югослав застопорил ход, и мы сделали то же самое. На югославском судне начал работать передатчик, но, как только мы расчехлили орудие, передача прекратилась.

Пока готовилась наша абордажная команда, на корабле противника воспользовались предоставившейся возможностью, чтобы послать два сигнала SOS, но открывать огонь не имело смысла, поскольку они не уточнили свое местоположение. «Что за корабль? – шел радиообмен. – Это «Дурмитор». И опять: «Кто меня вызывает? Пожалуйста, ответьте. Говорит «Дурмитор». В конце концов они передали: «Пароход «Дурмитор» следует из Лоренсу-Маркиша в Японию через Батавию[20]. Кто вы?» Чтобы положить конец этим расспросам по радио, я ответил сигнальным фонарем: «R – ОЕ – ЕВ – QRT» («Принято – ждите – прекратите передачу»), после чего передача прекратилась, и с судна просигналили флагом, что они остановили машины.

Абордажная команда донесла, что «Дурмитор» – это судно водоизмещением 5623 тонны, приписано к порту Дубровник, на борту 8200 тонн соли. Порт отправки – Торревьеха в Испании, груз предназначен для Хиросимы и Миеси в Японии. Судя по их фрахту, груз принадлежал компании «Буссан». Шкипер сказал, что должен был прибыть в промежуточный порт Батавию и ожидать дальнейших приказаний. Я объявил «Дурмитор» призовым судном согласно статье 39, параграф 3 и статье 40, параграф 1 «Устава призовых судов» – «Помощь, оказанная врагу по радиосвязи, вопреки приказу хранить радиомолчание» – и статье 23, параграфы 3 и 28, раздел 2 – «Провоз контрабанды через порты противника». Перед тем как загрузиться солью в Торревьехе, они перевозили уголь из Кардиффа в Оран, откуда отплыли за день до того, как англичане подвергли там артиллерийскому обстрелу французский флот. Корабль неделю простоял в Гибралтаре и еще несколько дней в Лоренсу-Маркише, потому что им нечем было заполнить свои трюмы; уголь в Наталь доставлялся англичанами только на их собственных и японских судах. Долгая стоянка в порту так плохо сказалась на корпусе судна, что корабль мог развивать скорость не больше 7 узлов. Команда насчитывала 37 человек. На судне имелось 15 тонн питьевой воды, 20 тонн воды для мытья и запас продуктов на 80 дней. Предполагалось, что запаса угля в 450 – 500 тонн хватит, чтобы дойти до Японии.

Я решил погрузить моих пленных и официальную почту на «Дурмитор» и отправить судно с призовым экипажем под командой младшего лейтенанта Дихнеля в Итальянское Сомали. Я приказал ему в качестве временной меры доставить «Дурмитор» в точку рандеву и ожидать там, пока «Атлантис» не закончит операции в Зондском проливе и не соберет достаточно припасов, чтобы снабдить на дорогу пленных. Встречу я назначил на 26 октября.

И мы вновь принялись рыскать по морским перекресткам рядом с Зондским проливом, при этом либо дрейфовали, либо шли на малой скорости, но ничего не было видно, кроме пасмурного неба и моря, на которое обрушивались муссонные дожди. Температура держалась на отметке 27 °С, и воздух был влажным и знойным. Честно говоря, жар исходил не только от воздуха. До моих ушей начали доходить слухи о том, что команда критикует мои планы, недовольна распределением обязанностей, и постоянно происходят ссоры между членами команды. Памятуя о том, какими энергичными мерами Нергер был вынужден подавлять бунт на борту «Волка», я был полон решимости не допустить ничего подобного на борту своего корабля. В основном недовольство было вызвано жарой, недосыпанием, что всегда действует людям на нервы, и еще разочарованностью в том, что дела в Европе решаются не так быстро, как хотелось бы. Я решил взять быка за рога и 29 октября вправил мозги команде.

Я сообщил морякам, что прекрасно осведомлен об их недовольстве, а потом в нескольких словах обрисовал общее военное положение, предупредив их, что конец войны не так уж близок. Под этой причине, продолжил я, мы должны оставаться в море как можно дольше, и именно поэтому я был вынужден сократить их рацион. Я объяснил, что нынешняя система распределения, при которой они получают меньше мяса, жиров и масла, на самом деле в условиях тропической жары для них гораздо полезнее, чем прежняя диета.

– Чем больше привилегий я вам предоставлю, – объявил я, – чем больше я для вас делаю, и тем больше вы просите. Мы находимся в море уже семь месяцев. Пришло время поговорить откровенно, пока не стало слишком поздно и мне не пришлось прибегнуть к крайним мерам. Я знаю, что жара действует на всех расслабляюще, от нее тупеют, но прохладная погода заставит мыслить более трезво. При любых обстоятельствах на этом корабле должна быть дисциплина, поскольку от этого зависят наши жизни.

Затем я решил их приободрить, рассказав о планах, составленных мною с целью снять напряженность. Четыре человека по очереди из каждого подразделения будут проводить одну неделю в корабельном лазарете «в отпуске», будучи освобожденными от каких бы то ни было обязанностей, кроме дежурства на посту согласно боевому расписанию. Я пообещал им раз в неделю, вероятнее всего по средам, в полдень устраивать «день стирки и починки одежды». Когда станет по-настоящему жарко, график работ будет сокращен с 8 до 11 часов и с 15 до 17 часов. Я также обещал постараться организовать праздник Рождества в каком-нибудь спокойном районе.

– Но я не потерплю никакой необоснованной критики или брюзжания за моей спиной, – предупредил я. – Подобного рода действия не улучшают положения дел, наоборот, жизнь делается трудней для каждого.

Моряки, похоже, поняли меня, и, как я и ожидал, их раздраженность стала ослабевать, окончательно она пропала на следующее утро, в воскресенье 26 октября, когда мы заметили корабль. Вообще-то это был всего лишь «Дурмитор», но теперь некогда было ворчать, поскольку все трудились, переправляя пленных.

Сомнительное преимущество «Атлантиса», состоявшее в том, что мы кормили 260 лишних ртов, во многом перевешивало тот факт, что «Дурмитор» был слабо приспособлен для того, чтобы перевозить лишних пассажиров. Условия, в которых предстояло проживать пленным, были откровенно плохи: они вынуждены будут размещаться в трюмах на мешках с солью, без матрасов, одеял и гамаков. Матрасы выдали только тем, кому было за пятьдесят. На нашу пекарню легло тяжелое бремя, и мы смогли обеспечить «Дурмитор» всего лишь недельным запасом хлеба, питьевая вода была доступна только в малых дозах, а о том, чтобы умыться, не могло быть и речи. Я объявил эти условия пленным и строго предупредил, что любые действия, направленные на подрывную деятельность или подготовку мятежа, будут безжалостно подавляться. Затем я приказал привести капитанов торговых судов и, повторив свое предупреждение, попросил их дать честное слово, что они не будут пытаться выказать неподчинение власти призового капитана, равно как и участвовать в подрывной деятельности или мятеже. Все капитаны поклялись мне в этом и впоследствии сдержали слово.

Продовольствие на борту «Дурмитора» делилось поровну между всеми без исключения, в том числе и югославскими моряками, чей боевой дух был крайне низок вследствие того, что они месяцами не имели никаких вестей из дома от своих родных. Корабль представлял собой плачевное зрелище – целым был только один паровой котел, все остальные текли, и максимальная скорость равнялась 7 узлам. Судно кишело тараканами, клопами и крысами. Мы остались лежать в дрейфе, ожидая, когда Дихнель со своей небольшой командой скроется из вида. Никто из нас не мог в тот момент предугадать, какие приключения ожидают этого молодого офицера с его убеленной сединами командой, прежде чем они доберутся до побережья Сомали.

Неприятности начались с того, что за грудой угля обнаружили пустоту, а это означало, что не хватит топлива, чтобы дойти до нужного им порта. Ничуть не обескураженный, Дихнель приказал поднять парус, чтобы использовать силу муссонных ветров. Для этой цели взяли брезент, которым были накрыты люки. Для того чтобы давление пара не падало, он постепенно пускал в ход все, что горит: бочки, крышки люков, изоляцию, тали, двери, мебель, деревянную панельную обшивку, – все это рубилось на куски или распиливалось единственной ручной ножовкой, имевшейся на борту. Дихнель использовал в качестве топлива любую мелочь.

Заметив признаки надвигающегося бунта среди пленных, он успокоил их, указав на виднеющийся на горизонте дымок и намекнув, что «Атлантис» находится в радиусе приема и передачи и обрушится на них без промедления. Шкиперы, старые морские волки, помогли восстановить спокойствие и порядок. Пленники успокоились, когда Дихнель открыто продемонстрировал им, что осталось из припасов, и разъяснил необходимость соблюдать строжайшую экономию. Преодолев многочисленные трудности и опасности на своем пути, он добрался до побережья Сомали, но прибыл не в Могадишо, который недавно подвергся обстрелу со стороны военно-морских сил Великобритании, а в маленький порт Кисимайо, где, не имея под рукой точных карт, посадил судно на мель. Тем не менее, он снял «Дурмитор» с мели и окончательно пришвартовался 23 ноября 1940 года. На борту осталось 200 килограммов угля, 300 килограммов бобов и ни капли пресной воды. После высадки на берег Дихнель вместе со своим экипажем и пленными был должным образом арестован и с торжеством провезен на грузовиках через поселки и деревни, прежде чем ошибка была исправлена и он вновь обрел свободу.

Такова, вкратце, эпопея младшего лейтенанта Дихнеля и корабля под названием «Дурмитор». Четыре месяца спустя ему и его команде предстояло вернуться на «Атлантис» с борта судна «Еловая скала».

Глава 14

ТАНКЕРЫ И СЕКРЕТНЫЕ ДОКУМЕНТЫ

Вечером 8 ноября, когда мы находились севернее экватора, на расстоянии одного дневного перехода от него, мы заметили судно, плывущее в восточном направлении, и осторожно устремились вслед за ним. Поначалу было трудно различить что-либо, кроме необычно длинной ровной палубы, характерной для танкера. Или это был крейсер? Силуэт вырисовывался на фоне светлого неба. Для «Атлантиса» фоном служили более темный горизонт и тяжелые дождевые тучи. По истечении 20 минут мы подошли достаточно близко и смогли определить судно как танкер с плохой светомаскировкой.

Я велел поднять откидные борта, но приказа открыть огонь не отдавал. С расстояния 50 метров наш прожектор ярко высветил вероятную мишень; мы сразу же отметили для себя то обстоятельство, что у корабельного орудия никого не было, а также обратили внимание на черную дымовую трубу с большой красной буквой «К».

Мы просигналили фонарем: «Немедленно лечь в дрейф. Рацией не пользоваться. Чье судно?»

Последовал ответ: «Тедди», Осло. Что вам нужно?»

«Вас подвергнут досмотру», – ответил я.

С танкера просигналили: «Хорошо».

«Пользоваться радиосвязью запрещено», – повторил я.

После паузы последовал вопрос: «Мы можем продолжать следовать своим курсом?»

«Кто вы?» – запросили с танкера и получили ответ: «Британский военный корабль «Антенор»[21].

Танкер дал три долгих гудка в знак того, что они застопорили ход; орудие оставалось зачехленным. Моя абордажная команда бросилась готовиться к спуску на воду.

Я выбрал название британского вспомогательного крейсера, потому что он своими обводами напоминал «Атлантис», и я надеялся сохранить обман до того момента, когда абордажная команда поднимется на борт и не даст противнику возможности послать сигнал SOS. Экипаж танкера не предпринял никаких попыток спустить трап. Норвежцев слепил луч прожектора, и только когда мои люди были уже на борту, они поняли, с кем их свела судьба. Но было уже поздно.

«Тедди», судно водоизмещением 6748 тонн, следовало из Абадана в Сингапур, имея на борту 10 тысяч тонн машинного масла. Я послал на борт этого танкера призовой экипаж под командой младшего лейтенанта Брауэра и велел ему ожидать нас в точке рандеву примерно в 800 километрах к югу. Норвежский капитан Торлуткен сообщил, что в его бункерах содержится 500 тонн дизельного топлива, но я отложил решение этого вопроса на более поздний срок и уж тогда намеревался сделать выбор – то ли перебросить это горючее на борт «Атлантиса» для собственных нужд, то ли отправить в качестве приза в Японию; видимость в тот момент была очень плохой, чтобы начать перекачку топлива, и мне не хотелось, чтобы меня застали врасплох. Луна скрылась за тучами, и от частых порывов дождя ночной мрак еще больше сгустился. В таких условиях обоим судам стало трудно маневрировать. К тому же первый из отправленных нами катеров получил повреждение – на винт намоталась якорная цепь, – и его пришлось взять на буксир второму катеру; но когда эта операция была завершена, у второго катера вышел из строя руль на пути к танкеру, с которого команда катера собиралась снять оставшихся норвежцев. Попытка править рулем при помощи канатов не увенчалась успехом, и нам пришлось спустить на воду еще один катер, чтобы доставить приказ экипажу призового судна и привести обратно первый катер.

Захваченный танкер был отправлен в квадрат «Мангры» чуть южнее экватора, где мы должны были вновь встретиться после того, как совершим вылазку в Бенгальский залив. Я также решил, что мы заберем с танкера дизельное топливо и 1000 тонн машинного масла, а затем потопим корабль. Я принял это решение, когда понял, что 500 тонн дизельного топлива с танкера «Тедди» помогут «Атлантису» продержаться еще два месяца. Необходимость сохранять свою независимость представляла собой задачу первостепенной важности. Это было гораздо важнее, чем оставить «Тедди» в качестве резерва для «Ориона», сжигавшего тонны машинного масла и дизельного топлива. Должен добавить, что на мое решение в основном повлияло полное отсутствие каких бы то ни было обстоятельных директив Морского штаба и кодовых групп для передачи сообщений о захвате танкеров, а также проявленная близорукость в организации обоюдного снабжения между дизельными рейдерами, которые нуждаются в топливе и смазке.

Почти одновременно с нами «Пингвин» захватил австралийский танкер, перевозивший 10 тысяч тонн дизельного топлива. Поскольку для передачи сообщений о танкерах не имелось специального кода, то «Пингвин» попросту передал, что бункеры захваченного судна заполнены доверху. Если бы они сообщили, что «в наличии имеется 10 тысяч тонн дизельного топлива», я бы знал, что у «Пингвина» хватает топлива для «Атлантиса», и не нужно было бы топить «Тедди»; танкер можно было бы передать «Ориону» в качестве заправщика или отправить в Японию.

В течение суток мы добились очередного успеха. Стартовав в хорошую погоду, гидросамолет вернулся, и пилот доложил, что к северу от «Атлантиса» замечено судно, следующее курсом на восток. Я тотчас лег на соответствующий курс, с тем чтобы с наступлением темноты поравняться с неизвестным судном. Мы шли на полной скорости, и, когда внезапно, как это всегда бывает в тропиках, спустилась ночь, противник появился, как и было запланировано. Взошла луна, и при ее свете мы смогли распознать судно – это был еще один большой танкер. Но луна высветила и «Атлантис», и едва мы приблизились, как танкер резко отвернул от нас и принялся лихорадочно передавать: «QQQ – QQQ – QQQ – координаты 2°34' северной широты, 70°56' восточной долготы. «Оле Якоб». Нас преследует неизвестное судно». «Оле Якоб» оказался еще одним норвежским танкером. Я был полон решимости во что бы то ни стало завладеть этой добычей. Мне было ясно, что если отдам приказ открыть огонь из орудий, то цель будет охвачена пламенем за считаные секунды, и груз, который мог оказаться как нельзя более кстати для машин «Атлантиса», будет для нас потерян. Мы должны были попытаться взять танкер на абордаж и силой принудить их сдаться. Но прежде чем пойти на эту крайнюю меру, противника – как и в случае с «Тедди» – следовало обмануть и успокоить. Для этого нужно было обменяться сигналами; с этой целью с борта «Атлантиса» просигналили фонарем, что наше судно – это британский военный корабль «Антенор».

«Прекратите преследование», – отреагировал танкер.

Мы вновь и вновь посылали запрос, пока не получили ответ: «Норвежский танкер».

«Остановитесь. Я хочу осмотреть судно», – передали с борта «Атлантиса».

«Принято».

«На связи британский военный корабль «Антенор».

«Оле Якоб». Все в порядке, застопорили ход».

Но, несмотря на то что танкер действительно лег в дрейф, он продолжал передавать сигнал QQQ на волне 600 метров, добавляя: «Остановлен неизвестным судном».

Мы зашли в корму «Оле Якоба», и наш катер уже висел наготове на шлюпбалках. Мой помощник Мор и штурман Каменц находились на катере вместе с десятью матросами из абордажной команды, которые спрятались под брезентом. Мор натянул поверх немецкой формы британский китель, чтобы противник как можно дольше оставался в неведении. Катер спустили на воду, и суденышко зашлепало к танкеру. Норвежцам были видны только два офицера и рулевой, но они не могли видеть укрытых брезентом матросов, вооруженных до зубов – пальцы на спусковых крючках пистолетов и ручные гранаты за поясом. Море было спокойным, если не считать накатывающейся с юга мерной зыби, на которой покачивались катер вместе с танкером. По мере сближения катера с танкером наши офицеры заметили ряд голов, торчащих над поручнями и с подозрением глазевших на них. Вспыхнула дуговая лампа и высветила орудие на танкере и матросов в стальных касках, стоявших позади него. Орудие было угрожающе наведено на «Атлантис». Успех всей операции висел на волоске. Когда на него упал луч света, Мор ослепил норвежцев своим фонарем. Катер, качаясь на волнах, ударялся о высокий корпус танкера. В средней части судна сгрудилась группа людей – по всей вероятности, офицеры корабля. В свете лампы блестели стволы винтовок – они явно предназначались для того, чтобы не пускать никого на борт. Кто-то крикнул: «Вы англичане?» Мор в ответ выдал на английском нечто невразумительное. Фразу заглушил скрип трущихся друг о друга бортов катера и корабля. Лампа продолжала освещать внутренность катера, но брезент ничем не выдавал присутствия матросов под ним, а норвежцев по-прежнему слепил фонарь Мора. Катер покачивался на волнах, подобно люльке, то спускаясь ниже ватерлинии танкера, то поднимаясь до самых поручней.

– Снимите китель, – шепнул Каменц Мору.

В следующее мгновение катер подняло волной. Мир прошептал: «Вперед!», и, ухватившись за поручень, он и его спутник, зажав в зубах пистолеты, рванулись на палубу. Не успели норвежцы понять, что происходит, как у них из рук вырвали винтовки и швырнули за борт.

– Руки вверх! – дружно гаркнули Мор и Каменц. – Шевелись! Руки вверх! – Повернувшись к катеру, они крикнули: – На абордаж!

Брезент был мгновенно отброшен в сторону, и десять матросов быстро рассеялись по палубам, а оба офицера бросились через паутину труб к капитанскому мостику. Во время бега они вдыхали тяжелый запах паров бензина, окутавший весь корабль, и у обоих офицеров одновременно мелькнула одна и та же мысль: «Если сейчас что-то пойдет не так, мы все отправимся на небеса в пламенном фейерверке».

Норвежцы, очевидно, мыслили так же. Капитан, стоявший на трапе, ведущем на мостик, сдался, как только увидел, что произошло, и приказал артиллеристам отойти от орудия. Спустя минуту Мор просигналил мне: «Танкер «Оле Якоб». На борту 10 тысяч тонн авиационного бензина. Даю отбой сигнала QQQ». Для этого он воспользовался их собственным передатчиком. Среди кораблей, принявших этот сигнал, оказался обладатель «Голубой ленты Атлантики»[22] лайнер «Автомедон», с которым нам суждено было встретиться позже.

«Оле Якоб», водоизмещением 8306 тонн, порт приписки Арендаль[23], направлялся из Сингапура в Суэц. Естественно, нельзя было топить такой ценный корабль. Я поставил Каменца командовать судном и отправил его в квадрат «Ротанг» в 5 километрах к югу от экватора, где неподалеку дрейфовал «Тедди». Шкипера танкера, капитана Лейфа Крогла, и большую часть команды, которая насчитывала 33 человека, мы переправили на «Атлантис», поставив несколько человек помогать в управлении судном; английский траулер, принявший SOS и последующий отбой сигнала бедствия, вышел в эфир и повторил оба вызова.

«Оле Якоб», конечно, воздержался от любых дальнейших выходов на связь. Теперь, когда весь район наших действий находился в состоянии боевой готовности и о нашем местонахождении было передано по радио, я решил как можно быстрее убраться прочь; с наступлением сумерек мы поставили танкер и устремились на юг на скорости 15 узлов.

Той ночью от Морского штаба была получена радиограмма, в которой сообщалось, что тревога, вызванная появлением германских рейдеров, привела к тому, что рапортовали, будто они появлялись даже в Бенгальском заливе, «хотя, – утверждал Берлин, – их там нет». Я не смог сдержать улыбки, потому что в Морском штабе, естественно, не подозревали о том, что я как раз и находился в этом заливе, – подобных действий полученный мной боевой приказ не предусматривал. На следующее утро у нас в поле зрения появилась очередная жертва. Ее присутствие подтверждала узкая полоска дыма на горизонте к юго-западу от нас. Поверхность моря была гладкой, как зеркало. На некоторое время мы застопорили ход, чтобы определиться с курсом неизвестного корабля, а затем осторожно приступили к преследованию противника. Нас от него отделяло более 30 километров. Ни мы, ни противник, в котором мы опознали обладателя «Голубой ленты Атлантики», не меняли курса, а поскольку оба судна шли на сходящихся курсах, расстояние между нами быстро сокращалась. Когда оно сократилось до 4600 метров, я приказал положить право руля, поднять обычные в таком случае вымпелы и одновременно дать предупредительный выстрел.

Противник сразу принялся радировать о помощи, поэтому мы открыли огонь по-настоящему. Расстояние между нами к этому моменту составляло 2 тысячи метров, и уже первые залпы оказались удачными. В результате средняя часть корабля и мостик получили серьезные повреждения. Противник успел только передать: «Автомедон» 41...», и наше устройство для радиопомех заглушило передачу. Все, кто находился на мостике, в том числе и капитан, были убиты первым же залпом; дав еще три залпа, мы отметили одиннадцать попаданий в среднюю часть корабля, после чего прекратили огонь. У корабельного орудия появился какой-то человек, мы дали еще три залпа. На этот раз снаряды разорвались на носу и на корме судна. В конце концов «Автомедон» лег в дрейф – радировать они прекратили, как только была сбита антенна, и наша абордажная команда отчалила. Когда моряки поднялись на борт вражеского судна, им представилось страшное зрелище. Наши снаряды изрешетили палубные надстройки, разнесли в щепки шлюпбалки вместе со шлюпками, продырявили трубу. К мостику невозможно было пробраться. Каюты капитана и первого помощника представляли собой груду обломков; мертвые и раненые, некоторые очень тяжело, лежали вперемешку в лужах крови на палубе и стонали. Труп капитана находился на мостике, где его убило прямым попаданием. Еще один офицер, убитый осколком, лежал у двери штурманской рубки – ему снесло половину лица. Третий пропал без вести и, вероятно, лежал погребенный под обломками каюты первого помощника, который был ранен. Корабельный плотник был убит сразу, а из шести тяжелораненых двое – корабельный стюард и боцман – скончались от ран на борту «Атлантиса».

Транспортные накладные были уничтожены, и, только открыв трюмные люки, мы узнали, что корабль вез сборный груз из Ливерпуля через Дурбан в Пенанг, Сингапур, Гонконг и Шанхай. Но что это был за груз! Бесчисленное множество клетей, ящиков, упаковок, в которых находились аэропланы, легковые автомобили, военная форма, фуражки, запчасти к различным механизмам, велосипеды, сигареты, микроскопы, листовая сталь, медная фольга, зонтики, фотоаппараты, швейные машины, медицинское оборудование, лекарства, виски, пиво, продукты – и почта. Груз стоил миллионы. Ввиду того что «Автомедон» был захвачен на оживленном морском пути, я приказал спасать только самый важный груз – то, что можно было перевезти за считаные часы. Этот груз включал в себя продовольствие, замороженное мясо, 120 мешков с почтой, не считая личных вещей экипажа. На борту «Автомедона» находились 37 англичан, трое пассажиров, в том числе одна женщина, и 56 цветных, в основном китайцев; среди последних было несколько членов экипажа корабля «Англосакс», потопленного в Атлантике на пути в Гонконг.

Несколько раз я был вынужден продлевать срок, определенный мною для перевозки корабельных запасов. У лейтенанта Фехлера, возглавлявшего смотровую группу, обнаружился удивительный дар находить что-нибудь ценное буквальное за несколько минут до того момента, когда ему следовало вернуться. «Обнаружил 550 ящиков с виски в третьем трюме, – сигнализировал он, – прошу разрешения отложить возвращение». А спустя полчаса он снова сигнализировал: «Только что обнаружил сигареты «Честерфилд» в количестве 2,5 миллиона. Прошу разрешения отложить возвращение». Миновал полдень, и дело шло к вечеру, когда я наконец приказал закончить операцию по очистке трюмов. Вследствие выхода из строя у лайнера рулевого управления мне пришлось отказаться от мысли отбуксировать «Автомедон» в какое-нибудь уединенное место, чтобы не спеша обыскать все судно. Как и прежде, англичане охотно помогали нам; они быстро поняли, что в их собственных интересах перевезти как можно больше провизии, и оценили – для них это было неожиданно – то, как заботливо мы спасали их личные вещи. Но из-за спешки они забыли сообщить нам, что в специальном холодном отсеке хранится 6 тысяч галлонов[24] сидра. Они вспомнили об этом только тогда, когда «Автомедон» уже шел ко дну, после чего в стане победителей и побежденных долго раздавались стенания вперемежку с проклятиями.

Осмотр захваченных документов показал, что в этот раз улов оказался особенно ценным. Гибель капитана корабля и большинства офицеров предотвратила уничтожение секретных документов, которые по иронии судьбы пережили взрывы, огонь и всеобщий хаос. В наши руки попали инструкции, боевые приказы, директивы и распоряжения адмиралтейства, а когда мы взломали стальной сейф в каюте капитана, то обнаружили торговый морской код и шифровальные таблицы под номерами 7, 8 и 9. И это было еще не все. В почтовом отделении, рядом с каютой капитана, Мор нашел большое количество секретной корреспонденции с грифом «Лично в руки только капитану-британцу». Содержание находки превзошло все ожидания. Мы заполучили всю корреспонденцию высшего уровня секретности, адресованную командующему флотом на Дальнем Востоке, шифровальные таблицы для связи с кораблями, находящимися в открытом море, сведения о минных полях и протравленных фарватерах, карты и схемы, донесения британской секретной службы, и, наконец, все это увенчалось секретным докладом военного кабинета, в котором давалась исчерпывающая оценка планам ведения оборонительных действий на Дальнем Востоке, директивами по организации обороны Сингапура и диспозицией сухопутных, военно-морских и военно-воздушных сил противника. Содержание и ценность этой документации были таковы, что японцы, которые позже смогли ознакомиться с ней, поначалу решили, что документы сфабрикованы. Они просто не могли поверить в столь неслыханную удачу.

Когда 11 ноября 1940 года в 15.07 пополудни «Автомедон» затонул кормой вниз, на счету «Атлантиса» уже числилось 13 потопленных кораблей общим водоизмещением 93 803 тонны. Вместе с ними ушли на дно 17 орудий. Ночью наши радисты перехватили кодированный сигнал от «Гелена»[25], однотипного с «Автомедоном» судна, а вскоре после этого поймали радио Коломбо, вызывавшее затонувший корабль; на «Гелене» и в Коломбо поднялась тревога после принятого с «Автомедона» оборвавшегося на полуслове сигнала бедствия. Затем «Гелен» передал на радио Коломбо: «11 ноября 20.08 СВГ[26]. «Автомедон» передал: «RRR «Автомедон» шир. 0,4 – 16 Сев...» Запеленговав это сообщение, наши радисты поняли, что «Гелен» идет параллельным курсом довольно близко от «Атлантиса»; но по какой-то непонятной причине меня не поставили в известность, и я оставался в неведении до самого утра. К этому времени мы уже несколько часов шли другим курсом и находились слишком далеко от «Гелена», чтобы попытаться догнать судно. Сингапурское радио продолжало вызывать «Дурмитор» на волнах 600 и 36 метров, тщетно добиваясь ответа на волне 36 метров. Сделать это было бы трудновато, поскольку даже если «Дурмитор» оказался в состоянии выйти в эфир, все равно у него на борту не было коротковолнового передатчика.

Ранним утром 13 ноября мы пришвартовались к «Тедди». Прежде чем потопить корабль при помощи зарядов, мы продолжили работу по переносу всего, что имело ценность, но со второй партией зарядов все было в порядке, и танкер взорвался с грохотом, напомнившим, как кто-то выразился, извержение Кракатау[27]. На следующий день к нам присоединился «Оле Якоб», и мы перекачали себе в баки все топливо, без которого танкер мог обойтись, и мы оставили ровно столько, чтобы кораблю хватило до японского порта. Я решил отправить это судно в Японию по двум причинам. Его груз мог бы оказаться весьма ценным средством обмена при пополнении рейдерских запасов у японцев, но гораздо важнее было переправить в Берлин всю документацию, которую мы взяли на борту «Автомедона». Эти документы содержали такие сведения, что, по моему мнению, их доставка в Германию могла бы очень сильно повлиять на весь ход войны в целом. Поскольку могли возникнуть определенные трудности при выполнении этой задачи, я решил доверить доставку документов своему самому опытному офицеру, Каменцу; в соответствии с принятым решением я поставил его командовать «Оле Якобом». 16 ноября танкер отчалил, имея на борту германский призовой экипаж, экипаж с танкера «Тедди» и свою собственную призовую команду. 6 декабря танкер прибыл в Кобе[28], откуда после дозаправки он снова вышел в море, чтобы доставить свой груз на японский танкер в порт Ламотрек на Каролинских островах. Причиной такому вояжу послужило то, что, хотя японцы были в восторге, получив высокооктановый бензин для своих самолетов, они все-таки беспокоились, как бы их не заподозрили в нарушении нейтралитета, и поэтому предложили осуществить передачу груза в нейтральной зоне.

Адмирал Веннекер, наш военно-морской атташе в Токио, приобрел 11 тысяч тонн дизельного топлива и самолет в придачу в обмен на авиационный бензин; это составило одну треть всего топлива, полученного германскими рейдерами через японский филиал нашей организации снабжения. В Японию «Оле Якоб» не возвратился. Какое-то время танкер выполнял функции транспорта, снабжая рейдер «Орион», а 19 июля 1941 года прибыл в Бордо. Под маской государственного чиновника высокого ранга Каменц, следуя маршрутом через Сибирь и Москву, добрался до Берлина; после того как он персонально доложил обо всем в Морском штабе, его переправили на подводной лодке на один из транспортов в центральной части Атлантического океана, на борту которого он прибыл к нам в апреле 1941 года. В конце концов мы все-таки получили весточку о благополучном прибытии «Дурмитора» в порт Кисимайо, и это дало нам свежую пищу для разговоров; 1 декабря мы узнали о том, что «Пингвин» собирается отправить призовой корабль, танкер «Шторштадт», домой в Европу с четырьмя сотнями пленных на борту и 10 тысячами тонн дизельного топлива с острова Борнео. Наконец-то нам представился шанс пополнить свои запасы топлива до последнего кубического метра, и я решил рискнуть и послать радиограмму. Я связался с Морским штабом: «Прошу послать танкер в квадрат «Тюльпан». «Атлантис». Ответ пришел немедленно. Морской штаб предлагал использовать «Шторштадт» не только для дозаправки «Атлантиса», но также «Кометы» и «Ориона». Нам было приказано встретиться с «Пингвином», и 8 декабря, в воскресенье, капитан рейдера Крюдер поднялся на борт «Атлантиса» – за те 300 дней, что мы были в море, это был первый немец не из экипажа корабля, ступивший на нашу палубу. Последовала радостная встреча наших экипажей, и, несмотря на объем предстоящей работы, в повестке дня значился праздник. И тот же вечер прибыл «Шторштадт», и мы взялись за перекачку топлива.

На следующее утро я отправился с ответным визитом к капитану «Пингвина». Едва я возвратился на свой корабль, как была принята радиограмма: «Атлантису». Командир корабля награжден Рыцарским крестом. Приношу капитану и команде самые горячие поздравления в связи с этим признанием их выдающихся заслуг. Командующий флотом».

Глава 15

ОСТРОВ КЕРГЕЛЕН

Это была наша последняя операция к западу от Суматры. Я стал беспокоиться по поводу наших запасов питьевой воды, и кроме того, необходимо было тщательно осмотреть двигатели; во всяком случае, я обещал экипажу, что у нас будет несколько дней отдыха и передышки на Рождество. Итак, в течение некоторого времени я вынашивал план, как добраться до какого-нибудь необитаемого острова далеко на юге.

Тщательно изучив инструкцию по навигации, я несколько раз долго беседовал с одним из пленных шкиперов и пришел к выводу, что нашим потребностям лучше всего отвечает остров Кергелен: ни один из остальных островов не имел заливов на восточной стороне, где судно, стоящее на якоре, хорошо защищало от преобладающих западных ветров. Архипелаг Кергелен расположен в Южном полушарии на широте 50°, в районе, который торговые суда обычно обходят стороной; размеры и число заливов и небольших бухт вдоль побережья главного острова позволяло твердо рассчитывать на то, что мы найдем подходящую якорную стоянку, где сможем пополнить наши запасы питьевой воды из ледниковых речек. К этому следовало добавить еще тот факт, что, хотя острова Кергелен необитаемы, они были исследованы и нанесены на карту несколькими научными экспедициями, которые работали в том районе на протяжении ряда лет.

«Пингвин» отплыл днем 9 декабря. При своем отходе капитан Крюдер просигналил: «Счастливого плавания и большое спасибо за все. До сих пор вы были нашим лучшим призом». Я послал соответствующий ответ, и мы продолжали заниматься отправкой наших пленников на борт «Шторштадта» и перекачкой с него топлива. Только трое тяжело раненных англичан остались на борту «Атлантиса», поскольку мы не могли разместить их на танкере в отдельных каютах и обеспечить им там соответствующий уход. Мы доставили на борт «Шторштадта» 16 тонн воды и продуктов в качестве своей доли расходов на содержание пленных, и, когда капитан призового судна пожаловался, что у него в команде одни инвалиды, неспособные управлять судном, мы отрядили ему в помощь двух матросов. После чего мы отплыли, предварительно приказав экипажу «Шторштадта» оставаться в точке рандеву на случай, если нам или «Пингвину» удастся захватить судно, более приспособленное для содержания пленных. Оказавшись вне поля зрения команды «Шторштадта», мы повернули и пошли курсом строго на юг.

Среду, 11 декабря, я объявил днем отдыха и наградил Железным крестом тех, кому они были пожалованы по радиосвязи четыре дня назад. 11 декабря стояла такая жара, что участники шахматного турнира на открытом воздухе носили только тропические шлемы и шорты; пассат, обычно приносивший прохладу, окончательно стих, и впередсмотрящие на мостике задыхались в невыносимом зное; мы плыли при абсолютном безветрии, и поверхность океана была как зеркало. По контрасту, всего несколько дней спустя температура упала до 16 °С, матросы, несущие вахту ночью, надевали самую теплую одежду и все равно дрожали от холода, особенно 13 декабря, когда за четыре часа температура опустилась с 16 до 3 °С. С запада подул сильный ветер и принес дождь и шторм – типичная погода для «ревущих сороковых».

В кают-компании экипажа висела классная доска, на которой Мор имел обыкновение записывать любые новости, представлявшие интерес. На этот раз он приколол лист бумаги, переписав на него все сведения, которые он смог почерпнуть в инструкции по навигации относительно острова Кергелен:

«Архипелаг Кергелен расположен в точке с координатами 50° южной широты и 70° западной долготы. В длину архипелаг протянулся на 112 километров и на столько же в ширину. Острова были открыты 12 февраля 1772 года французским графом Ивом Жозефом Кергелен-Тремареком, командовавшим фрегатом «Фортуна». Полагая, что находится рядом с Австралией, граф не стал высаживаться на берег, а поспешил во Францию. Год спустя он вновь появился у берегов этих островов в качестве главы экспедиции, состоявшей из двух кораблей: «Громадного» и «Птицы». Кергелен достиг архипелага 18 декабря 1773 года, но и на этот раз не стал сходить на берег; лишь одна шлюпка с «Птицы» добралась до суши. По возвращении во Францию граф был вынужден признать свою ошибку. Его заточили в Бастилию, и в стенах тюрьмы он назвал открытые им острова «Земля Скорби».

Следующим моряком, посетившим эти места, был капитан Кук, совершавший свое третье кругосветное плавание. В период между 1776-м и 1873 годами на острова часто наведывались китобои и охотники на тюленей. Немногие отваживались забираться в глубь острова из-за того, что поверхность сильно изрезана оврагами и ложбинами, а почва такая болотистая, что человек погружался в нее до самых коленей. Климат суровый. Деревья не растут, а следовательно, нет и древесины; на острове отсутствует какая-либо еда, поэтому провизию и топливо приходится ввозить. Передвижения по острову настолько затруднено, что для того чтобы пройти 20 километров, требуется столько же времени, сколько нужно, чтобы пройти 50 километров в обычных условиях.

В 1893 году французское правительство сдало остров в аренду господину Боссьеру, тщетно пытавшегося разводить там овец. Боссьер утверждает: «Внутренняя часть острова состоит из голых скал и усеяна болотами и озерами, лишенными всякой живности. Озера питают множество водопадов, один из которых достигает 549 метров. Высочайшей вершиной острова является гора Росс высотой около 1708 метров, и с ее восточных и западных склонов гигантские ледники спускаются к морю. На острове водится множество диких уток, пингвинов и прочих морских птиц, а также кроликов. Из других животных можно отметить крыс и мышей, которые водятся там в изобилии».

Все члены экипажа внимательно изучили все эти подробности. Острова Кергелен не казались подобием райского сада, но момент был неподходящий, чтобы суетиться и нервничать по этому поводу. Мы надеялись, что водопады – настоящая причина нашего визита на остров – низвергаются недалеко от берега; нам совсем не улыбалось перетаскивать на борт ведрами на собственном горбу несколько тонн воды.

Мы достигли архипелага Кергелен 14 декабря, в штормовую погоду, но при исключительно хорошей видимости. Нашему взору открылась пустынная и не внушающая доверия береговая линия, увенчанная грядой заснеженных холмов и изрезанная узкими длинными мысами в окружении множества маленьких островков и плоских рифов. Впервые мы увидели сушу за много дней плавания. Я выслал разведывательную группу, хорошо вооруженную и оснащенную сигнальными средствами. Члены группы, натянув на себя кожаную и меховую одежду, походили на китобоев. В захваченном норвежском катере они отправились осмотреть Порт-Кувре, заброшенный поселок, который французские колонисты использовали в качестве зимней штаб-квартиры. Группой из семи матросов и старшины-рулевого командовал Мор. На первый взгляд казалось, что среди серых скал и унылой местности не водится ничего живого. Но тут старшина вытянул руку и прошептал:

– Господин лейтенант, по-моему, кто-то стоит на берегу.

Матросы крепче сжали свои винтовки и пистолеты, и катер полетел на полной скорости. Мор внимательно следил за окружающей обстановкой. В неглубокой лощине стояло четыре или пять коричневатых хибар. Они четко выделялись на фоне своего окружения и выглядели покинутыми. Не дымила ни одна труба, но окна были целы, и в них отражалось солнце. На всем лежала печать упадка и запустения. Но что это за темная фигура ковыляет по берегу словно в подпитии? С чего бы это какому-то пьянице разгуливать по берегу острова Кергелен? Пока все усиленно пытались разглядеть, что там впереди, сигнальщик, обладавший самым острым зрением, вдруг громко рассмеялся:

– Это Роланд, господин лейтенант!

Мор в замешательстве повернулся к нему.

– Я берлинец, господин лейтенант, – объяснил матрос. – Морской слон в Берлинском зоопарке известен как Роланд.

Матросы погнали катер к берегу так быстро, как только могли, ни на миг не переставая вести наблюдение, но, кроме Роланда, не было видно ни одного живого существа. Когда они причаливали, старая пристань скрипела и стонала. Доски трещали под ногами матросов и падали в воду. В конце концов все выбрались на берег. Роланд заковылял прочь и некоторое время наблюдал за нами издали, а затем скользнул в воду. Непривычно было стоять на твердой земле посреди зловония, издаваемого ворванью и гниющими растениями. Несколько мгновений все стояли неподвижно, принюхиваясь к острому жалящему запаху почвы, прежде чем двинуться дальше для осмотра ближайшего сарая. Дверь одного из них была открыта и раскачивалась на покосившихся петлях. На берегу разведчики заметили остов лодки, изъеденный неумолимым течением времени. Вдали от берега голые холмы круто возносили к небу свои вершины почти до самых облаков. Не прошло и трех минут, как разведчики добрались до поселка. Среди кучки построек выделялся большой дом с застекленной верандой на фасаде. В этом окружении он смотрелся как швейцарский отель. Разведчики вошли внутрь и очутились в довольно просторной столовой, где находились плита, деревянный стол с двумя стульями, а с потолка свисала лампа. На отрывном календаре, висевшем на стене, значилось имя торговца колониальными товарами в Таматаве, порту на острове Мадагаскар. Календарь был иллюстрирован цветными картинками с изображениями девушек с Мадагаскара, на которых почти ничего не было надето. Они держали в руках бутылки с перно и выглядели явно не на месте в этом климате. На листке календаря значилось число – 18 ноября 1936 года. Таким образом, в течение четырех лет нога человека не ступала на берег этого острова. Обнаруженная в следующей комнате батарея пустых бутылок из-под кларета свидетельствовала о том, что в этом доме бывали французы. Разведчики нашли начатую буханку хлеба, которая, ко всеобщему удивлению, не заплесневела; хоть и черствая, она была вполне съедобна, и даже мыши до нее не добрались. То ли лоция дала неверные сведения насчет «изобилия мышей», то ли они все вымерли. Затем разведчики зашли в спальню, где вдоль стен притулились старомодные кровати, без одеял и подушек, и воздух в комнате был затхлым и отдавал плесенью. В мастерской они обнаружили немного консервов, а также ящик с динамитом и кое-какие инструменты. После этого матросы наткнулись на свинарник с двумя дохлыми свиньями. Удивительные климатические условия не позволили трупам разлагаться. Но почему свиньи сдохли? Почему господин Боссьер оставил на столе хлеб и бросил на произвол судьбы свиней? Похоже было на то, что он покинул свой дом в спешке. Мор предположил, что, вероятно, однажды к острову, возможно по ошибке, пристал корабль. Это мог быть «Бугенвиль» – матросы нашли на полу ленточки с головного убора одного из моряков этого судна, – и господин Боссьер ринулся на борт с криком: «Возьмите меня с собой! Я больше не хочу видеть этот остров!»

Мор со своими людьми передал мне по рации, что остров безусловно необитаем.

На повестке дня встала задача – промерить и обозначить буями фарватер залива Газел-Бэй. Этот залив, по существу, являлся внутренней бухтой дельтового протока Фондри-Бранч, где «Атлантис» впервые бросил якорь после 300 дней плавания. Я выбрал это место потому, что «Вестник Антарктики» описывал его как лучшую естественную гавань и еще потому, что там легко пополнить запасы питьевой воды за счет близко расположенных ручьев. Как только промерили и обозначили буями залив Газел-Бэй, «Атлантис» снялся с якоря и неторопливо продолжил свой путь сквозь заросли морских водорослей. Оставив первые два буя слева по борту, мы вынуждены были наполовину увеличить скорость и резко положить руль вправо. Подняв якорь, мы включили эхолот, и он отметил глубину под нами в 6,5 морской сажени (11,9 метра). Кюн с боцманом стояли у клюзов корабля; мы были готовы отдать оба якоря.

– Шесть с половиной, – объявлял лотовой, – шесть с половиной... пять саженей... по-прежнему пять... Стоп! Оба!

Спустя мгновение «Атлантис», продолжая идти вперед, внезапно сел на не отмеченный на карте риф, который не был обнаружен ни командой лотовых, ни эхолотом.

Я попытался освободить корабль, запустив обе машины на полный назад, но «Атлантис» не двинулся с места. Я не хотел прибегать к каким бы то ни было крайним мерам, пока не представлю себе состояние судна. Эхолоты показали, что корабль сидит на небольшой скалистой вершине, круто поднимающейся с глубины и такой узкой, что ускользнула от внимания нашей команды лотовых. Аварийно-спасательная команда доложила, что все топливные отсеки и трюмы остались неповрежденными. Под воду ушел водолаз, чтобы исследовать состояние корпуса и сообщить о положении судна и о понесенном ущербе. В его первом донесении отмечалось, что форпик[29] и цистерна номер 1 в двойном дне имеют пробоины, но, к счастью, топливные отсеки остались нетронутыми. Убирающийся брус для траления мин вдавило примерно на полтора метра дальше его родной ниши, при этом было пробито несколько поперечных переборок. Пробоина в форштевне послужила причиной течи в цистерне номер 1, содержащей 82 тонны питьевой воды, которая постепенно смешалась с морской водой.

В течение последующих 30 часов мы три раза пытались снять корабль с мели, но все наши усилия оказались тщетными. Я старался не думать о том, что может произойти в том случае, если от нас отвернется удача, – в военное время окажемся на пустынном необитаемом берегу за тысячи километров от ближайшего островка цивилизации. Вместе с Кильхорном, котельным машинистом и телефонистом я спустился в залитый водой отсек; откачав воду с помощью свежего воздуха, мы произвели тщательный осмотр повреждений изнутри. 16 декабря мы в четвертый раз попытались освободиться, проведя перед этим несколько бессонных ночей, перетаскивая все, что было транспортабельным, в кормовые отсеки. Наклон судна кормой вниз составил 8,5°, но оно по-прежнему не двигалось с места. Затем мы как можно дальше отдали кормовой якорь, а оба носовых якоря отдали в средней части судна. Накренив корабль более чем на 8°, мы поочередно с каждого борта укоротили якорную цепь, пока машины отрабатывали полный назад во время поднимающегося прилива. Первая попытка провалилась, хотя мы гоняли машины в течение 53 минут. При второй попытке корабль чуть не занесло на мелководье; его удержал только кормовой якорь, при этом натяжение каната едва не превысило разрывное усилие. Время отсчитывало решающие секунды, разрушая нашу надежду на снятие судна с мели на приливном течении.

С большим трудом нам удалось укоротить стальной канат кормового якоря и привести корму круче к ветру, прежде чем осуществить наше последнее усилие. Весь экипаж был вызван на палубу, а затем, по сигналам боцманской дудки, все перебегали с правого борта на левый и обратно, пытаясь сдвинуть судно, раскачивая его из стороны в сторону. Мы уже собирались проститься со всякой надеждой, как вдруг корабль задрожал, словно попал в сильный шторм. Потом он выпрямился и разворачивался до тех пор, пока не встал кормой точно против ветра.

Вновь на свободе – в последний момент! Следуя за моторной лодкой с командой лотовых на борту, мы вошли в дельтовый проток Фондри-Бранч самым малым ходом, измеряя глубины лотом. На следующее утро спозаранку мы спустили катер и вновь тщательно обозначили вход в залив буями. Со второй попытки «Атлантис» вошел в Газел-Бэй без дополнительных происшествий и бросил якорь. Длина якорного каната составила 45 морских саженей (82,35 метра) при глубине 8 морских саженей (14,64 метра).

Уединенную бухту, где сейчас стоял «Атлантис», со всех сторон обступали отвесные скалы высотой 100 метров; вход в бухту в ширину едва достигал 180 метров. На западной стороне бухты со скал низвергался водопад. Со стороны моря корабль был почти закрыт холмами Ямайского полуострова. Мы немедленно занялись ремонтом машин и корпуса судна.

Пока корабль все еще крепко сидел на рифе, я сошел на берег с Мором и Фехлером, чтобы выяснить, как нам пополнить запасы воды. Когда (и если) мы обнаружим запасы воды, нам придется решать проблему доставки ее на борт судна. Речь шла не о нескольких ведрах воды, но о тысяче тонн. Когда мы шли через устье залива Газел-Бэй, нас переполняла радость от того, что мы нашли не просто воду – настоящий водопад, удобно низвергавшийся с высоких скал. Сразу бросалось в глаза одно неожиданное препятствие – по причине мелководья «Атлантис» не смог бы подойти к водопаду ближе чем на 1000 метров. Если бы только у нас на борту было достаточно гибкого шланга, чтобы перебросить через эту тысячеметровую брешь. Но тогда мы еще были не в состоянии это осознать. Поскольку уровень падающей воды находился гораздо выше палубы корабля, мы рассчитывали использовать водопад в качестве своего рода водонапорной башни и закачать воду под ее собственным давлением. Все это выглядело достаточно просто, и наши матросы были полны энтузиазма, поскольку ничто так не любят моряки, как решать технические головоломки – чем сложней, тем лучше. Фехлер, к примеру, обычно с удивительной энергией бросался на подобные задачи, как правило принимаясь за свои расчеты, и, будучи офицером-подрывником, основывался на предположении, что непременно придется что-нибудь взрывать.

Что касается этого водопада, я строго запретил что-либо подобное и подчеркнул, что к этому делу следует подойти более осторожно. Тогда Фехлер и Кильхорн разработали способ, как поместить в водопад бочку, чтобы поймать поток, который побежит через отверстие в бочку, а оттуда по шлангам на корабль. Мы рассматривали этот проект с некоторыми опасениями, но Фехлер с привычным усердием засел за работу, чтобы претворить этот план в жизнь. Отыскав подходящую бочку, он проделал в ней отверстие, прикрепил к ней оттяжки и перевез на берег. По скользкой вулканической породе бочку на руках перетащили к водопаду, а другая команда рядовых следовала сзади со шлангами. Корабль стоял в 300 метрах от берега, а водопад был удален от побережья на 700 метров. Наши люди карабкались вверх с тяжелой бочкой до тех пор, пока не оказались точно рядом с водопадом, ширина которого составляла около 8 метров, и вода узким потоком сбегала в залив. Это было геркулесовой работой закрепить бочку в нужном месте, поскольку водный поток был исключительно мощным, но по истечении трех часов мы справились с этой задачей и наконец смогли опустить бочку точно в то место водопада, где планировал Фехлер. Фехлер отправился пострелять уток. Это было его любимое развлечение.

Роланд со своей свитой, которые были единственными заинтересованными зрителями этих операций, слегка посторонились, когда мы начали тянуть по берегу шланги. Доктор Шпрунг и Мор направились к ним. Внезапно доктор вскочил на спину Роланду. Огромный морской слон что-то сердито проворчал и зашлепал ластами по направлению к воде; он был слишком толст и неповоротлив, чтобы избавиться от наездника. Поэтому доктор Шпрунг таким способом проделал весь путь к морю, в то время как Мор снимал все это на пленку. Свита Роланда в молчаливом изумлении наблюдала за этим замечательным зрелищем, но вдруг все его приближенные обратились в бегство при появлении моего скотчтерьера Ферри. Песик был вне себя от восторга, ощутив лапами твердую землю после столь долгого пребывания в море. Правда, на этом острове не было деревьев, но зато имелось множество предметов, которые вполне могли заменить деревья, – деревянные столбы и покрытые мхом скалы. Он чрезвычайно обрадовался, увидев доктора, которого считал своим подопечным, восседающим на доисторической «лошади». С громким лаем Ферри помчался к ним, но потом передумал и бросился к какому-то булыжнику, заподозрив его в попытке пошевелиться. Внезапно пес начал визжать так, что сердце разрывалось; мы подбежали к Ферри и увидели, что он попал в очень неприятную ситуацию. Пес вертелся волчком и с яростным лаем бросался на больших чаек, которые пикировали, словно бомбардировщики Штука, на это непонятное для них существо, вытягивая при этом свои острые клювы и пытаясь схватить его. Мы отогнали чаек и взяли перепуганного Ферри под защиту.

С наступлением сумерек первые 200 метров шланга были проложены от водопада в направлении берега. На следующее утро спозаранку мы опять взялись за работу, и к полудню шланг дополз до залива; к вечеру еще один отрезок шланга, поддерживаемый при помощи спасательных поясов, был перекинут через 300 метров водной поверхности, и теперь трубопровод протянулся от водопада до самого корабля. Мы исчерпали свои запасы топливного шланга и пожарных рукавов, и в некоторых местах обрезки трубопровода пришлось смастерить из парусины. В полночь результат наших двухдневных усилий оказался под угрозой из-за сильного шквала, который обрушился на «Атлантис». При этом были оборваны швартовые канаты, закрепленные на берегу и удерживавшие корму судна в устойчивом положении, что привело к рассоединению наших шлангов. Но к счастью, шквал прошел так же быстро, как и налетел, и мы смогли устранить повреждения.

На следующее утро Фехлер был у водопада со своими людьми. Настал момент, когда нам предстояло узнать, не оказались ли напрасными наше плавание к острову Кергелен и все наши труды. В напряжении я стоял на юте у конца трубопровода в ожидании той минуты, когда вода начнет поступать на борт. Фехлер и его люди висели – почти в буквальном смысле этого слова – внутри водопада. Я со своей стороны по-прежнему был убежден, что поток воды унесет бочку, а вместе с ней и Фехлера. Бочку подвесили в водопаде – это было чудо, – она осталась на месте. Мы даже не могли на это надеяться, поскольку давление воды было почти таким же сильным, как на пункте водоснабжения у моста Блюхера в Киле. В течение двух дней вода лилась в цистерны «Атлантиса», и весь план увенчался поразительным успехом. Мой старший боцман Руссофф, которого на всем флоте звали Франц, печально наблюдал, как его любимые пивные бочки наполнялись ледниковой водой вместо пива.

Несколько дней я с беспокойством следил за тем, как медленно идет дело с ремонтом корпуса судна. Мы до сих пор не были совершенно уверены в характере и размере повреждений и не совсем ясно представляли себе, как можно остановить течь. Подводная кислородно-ацетиленовая горелка постоянно гасла, а единственный матрос, который знал, как с ней обращаться, был отправлен домой на борту «Тираны». Поэтому у нас не было иного выхода, кроме как по очереди рассверливать каждый поврежденный лист обшивки, обвязывать его канатами и с трудом поднимать на борт с помощью брашпиля. Одновременно мы должны были откачивать воду из форпика и цистерны номер 1 и заделывать пробоины цементом под давлением; чтобы выполнить эту работу, четверым матросам, стиснутым в узком отсеке под высоким давлением, потребовалось двенадцать часов. Первые результаты были удовлетворительными, и казалось, что корабль водонепроницаем, но позднее обнаружились признаки течи в другом месте. Устав получать неполные донесения, мой главный механик решил сам спуститься под воду и лично осмотреть корпус, хотя он не проходил подготовку водолаза. То, что он мне рассказал, подтвердило мои опасения – на водолазов нельзя было положиться, и их донесения были противоречивы. Я тоже решил спуститься на воду, чтобы самому во всем убедиться. После краткого инструктажа, полученного от старшего команды водолазов, я перевалился через борт и обнаружил, что основная течь находится в том месте, где вдавило внутрь шпангоуты двойного дна. Повреждение оказалось серьезным, но, слава богу, его можно было устранить.

Близился сочельник, но до сих пор ни у кого не было времени, чтобы насладиться отдыхом, который я им обещал, и расслабиться. Странное чувство охватило людей, когда замерцали свечи и зазвучали старинные немецкие рождественские гимны. Рождественские елки, которые любовно смастерили из черенков от швабр, бечевки и проволоки, покрасив их зеленой краской, выглядели почти как настоящие. Во время богослужения я прочел историю Рождества Христова из Евангелия от святого Луки, а затем заговорил о родных и близких, оставшихся дома, которые обязательно думают о нас в этот момент. Закончив свой рассказ, я вдруг осознал, насколько тесно связали нас прочные узы товарищества. Каждому члену экипажа я вручил небольшой сверток с подарками из рождественской почты, которую мы обнаружили на борту «Автомедона». Снаружи внезапно налетел ураган, и анемометр[30] сразу зашкалило; ветер свистел и завывал, что «Атлантис» стоял, надежно закрепленный, в удобном заливе Газел-Бэй. Рождественским утром верхняя палуба была белой от снега.

Командующий флотом гросс-адмирал Редер не забыл послать нам свои поздравления и прибавил к ним награды – пятнадцать Железных крестов 2-го класса, которые я должным образом раздал во время рождественского парада особо отличившимся матросам. В «день подарков»[31] первая группа из 39 человек отправилась в увольнение на берег. Они могли идти куда хотят и заниматься чем пожелают. Они знали, что остров необитаем, но их товарищи рассказали, что недостатка в животных нет, и они теперь могли сами в этом убедиться. На берегу гордо стояли чопорные пингвины, причем одна семья располагалась поодаль от другой. Время от времени пингвины, подобно стрелам, вонзались в воду. Смешные серые тюлени внезапно приподнимались на жесткой кочковатой земле, сердито протестуя против того, чтобы их тревожили, а огромные морские слоны неуклюже ковыляли вокруг своих таких же внушительных жен и время от времени оглушительно рыгали. На острове обитали дикие утки и куропатки, стаи скалистых голубей, большие темно-коричневые чайки и белые альбатросы; можно было ловить кроликов и собирать моллюсков. Партии увольняемых на берег обычно возвращались в конце дня усталые, но довольные, а имевшиеся в команде корабля баварцы, которые не были еще в увольнении, грустили при виде гор, с нетерпением ожидая, когда наконец сойдут на берег. Проходили дни, и постепенно менялись очертания «Атлантиса». Труба стала шире, из-за чего весь корабль словно уменьшился в размерах; мы убрали крышу с верхнего мостика, и вся конструкция его стала казаться ниже. Тщательно осмотрев судно снаружи, я был доволен тем, что описание, данное спасшимися с «Оле Якоба» британским властям в Гонконге, более не соответствовало облику корабля; он действительно выглядел так, как судно, с которого мы его копировали, – «Тамезис» компании Вильгельмсена. Поскольку судно было построено в 1939 году, внешний вид «Тамезиса» не был широко известен, а его позывной даже не был занесен в судовой регистр Ллойда, и я отметил про себя, что при очередном сеансе связи необходимо запросить об этом Морской штаб.

В канун Рождества у нас произошел трагический несчастный случай. Занимаясь покраской трубы, матрос поскользнулся и рухнул на палубу, получив переломы обоих бедер. Он умер вскоре после часа ночи 29 декабря, и эта новость бросила тень на весь корабль. Два дня спустя его похоронили со всеми воинскими почестями, и мы поставили крест над его могилой, которая, должно быть, наверняка расположена южнее всех немецких военных погребений.

Радиосводки на Новый год сообщали об активности рейдеров в Индийском океане и, в частности, об обстреле фосфатной станции на острове Науру – как мы узнали позднее, это была работа адмирала Эссена на «Комете», – и высадке 490 пленников на остров Имару с того же самого корабля. Из Манилы сообщали о еще одном рейдере, в который превратили британское грузовое морское судно «Гленгарри», а Новая Зеландия упомянула мое собственное имя. В тот же день мы получили первую «встряску» в новом году. Морской штаб в энергичных выражениях запретил дальнейшие операции вроде той, которая планировалась против Рабаула[32], – это сообщение было адресовано «Комете». Далее сообщалось, что Морской штаб неодобрительно относится к потоплению танкера «Тедди», а также к операциям, проведенных в районе 80° восточной долготы, о которых Морской штаб в свое время не был уведомлен, – это сообщение предназначалось для наших ушей.

Наш отдых подходил к концу. Погода была очень неустойчивой, и барометр то поднимался, то падал, когда ураганные ветры завывали над нашими головами, но Газел-Бэй подтвердил свою репутацию идеальной якорной стоянки, и наш корабль не шелохнувшись стоял на якорях. 10 января 1941 года – спустя шесть дней после нашего прибытия – мы вышли из протоки Фондр-Бранч. Сначала мы взяли курс на север и шли со скоростью 7 узлов, но потом увеличили скорость до 9 узлов и при этом лихорадочно наблюдали, не появится ли свежая течь в форпике; но наши цементные заплаты выдержали испытание даже тогда, когда той ночью мы дали бортовой залп. Я радировал Морскому штабу: «Приступаю к боевым операциям. Возможна высокая скорость, если позволит погода. Прошу разрешения остаться в Индийском океане». После дальнейших изматывающих испытаний, в течение которых не было обнаружено новых утечек, мы увеличили скорость до 14 узлов, держа курс на Австралийские морские коммуникации, где я предложил увеличить радиус наших операций, используя гидроплан в качестве самолета-разведчика. 18 января, в годовщину основания рейха, германское радио выдало пропагандистскую речь, презрительно издеваясь над «трусостью и некомпетентностью британского флота, который до сих пор не смог положить конец боевым действиям германского торгового рейдера-одиночки». Команда моего корабля негодовала по поводу этой речи так же пылко, как и я сам; что бы ни чувствовали те, кто оставался на родине, нам меньше всего хотелось бы побуждать англичан к более активным действиям против нас.

В радиограмме, комментирующей военные дневники «Атлантиса», которые Каменц доставил на родину, Морской штаб еще раз подчеркнул опасность того, что «нас запеленгуют, когда мы будем вести радиопередачу». Морской штаб еще раз обратил наше внимание на то, что безопасней вести передачу из района Южной Атлантики и Индийского океана на коротких волнах; у меня по этому вопросу было свое мнение, и я считал, что подобные оптимистические высказывания таят в себе немалую опасность. Позднее, вечером 19 января, находясь на коммуникации Кейптаун – Индия, мы перехватили радиопередачу с «Пингвина», который в это время дрейфовал в море Уэддела в Антарктике. Они захватили две китобойные плавбазы: «Солглимт» и «Палагос», танкер «Оле Веггер» и 11 китобойных вельботов. Это был большой успех.

Несколько дней спустя мы неожиданно для себя очутились на старом курсе «Автомедона» и выслали гидроплан на разведку. Когда самолет вернулся со слегка поврежденным левым поплавком, мы повернули на север. Летчик сообщил, что в 100 километрах к северу от нас он заметил судно, следовавшее курсом на запад.

Глава 16

НОВАЯ ТАКТИКА

Обстрел Науру вызвал столько шума, что я решил удостовериться в принадлежности этого судна, прежде чем позволить его экипажу заметить нас. Первым делом мы обратили внимание на густое черное облако дыма, которое предполагало в качестве топлива уголь, – и следовательно, с меньшей вероятностью это мог оказаться вспомогательный крейсер. Я описал на «Атлантисе» два широких круга с таким расчетом, чтобы цель оказалась впереди меня; я боялся стопорить машины из опасения, как бы при пуске они не выпустили предательский клуб черного дыма выхлопных газов. Размышляя над тем, атаковать днем или ночью, я понял, что при дневном свете цель почти наверняка отвернет в сторону и подаст сигнал бедствия; в то же время в этих широтах ночь наступала так быстро – мы вновь шли на север от экватора между Сейшелами и архипелагом Чагос, – что легко могли бы потерять цель при ночной атаке, особенно если учесть тот факт, что британское адмиралтейство отдало приказ всем кораблям менять курс на 90° с каждым рассветом и с наступлением темноты.

Я решил сначала попробовать дневную атаку, а если она не увенчается успехом, то повторить ее ночью. Я никак не мог предположить, что преследование этого парохода будет стоить мне двух дней и потери моего самолета. Давно миновали те дни, когда «Сайентист» был вынужден менять курс, чтобы не протаранить нас. Теперь все корабли союзников были оповещены о том, что даже верхушка мачты, замеченная на горизонте, служит достаточным оправданием для того, чтобы отвернуть в сторону; а если незнакомец выказывал признаки желания сблизиться, следовало тотчас радировать, предполагая, что это противник.

Стоило мне принять окончательное решение, как моя цель показала, что в точности следует приказам британского адмиралтейства. Экипаж судна заметил нас, когда мы находились за 20 километров от них, и сразу положил право руля. Мы, в свою очередь, отвернули влево, надеясь, что наш маневр будет воспринят экипажем другого судна как знак нашего подчинения одним и тем же приказам. Пока мы сближались, нам удалось немного рассмотреть нашего визави; на корабле имелось вооружение – мы смогли заметить по крайней мере два орудия, – и он походил на английское судно. Как мы и ожидали, корабль вернулся на прежний курс, едва на нем заметили, что мы отвернули в сторону. Расстояние между нами теперь превышало 29 километров, так что мы тоже смогли вернуться на наш старый курс – ложный курс на мыс Гвардафуй, не вызывая лишних подозрений. Мы продолжали следовать с означенным судном параллельным курсом. Верхушка их мачты была еле видна невооруженным глазом с нашего собственного топа, но это помогло нам выследить его в ту ночь. Эта операция не могла быть осуществлена с особой тщательностью, поскольку временами нам виден был только клуб дыма, и одновременно приходилось учитывать перемену курса и скорости в интервал времени между рассветом и наступлением темноты.

Однако с наступлением сумерек мы изменили курс, пошли на перехват и заняли места согласно боевому расписанию. Опустилась тихая и иссиня-черная ночь. В соответствии с нашими железными расчетами мы должны были засечь неприятеля точно спустя час после наступления темноты, но этого не случилось. Мы распланировали несколько альтернативных местоположений, но тоже безуспешно, и в конце концов я ослабил боевую готовность экипажа, позволив половине личного состава разойтись. У меня оставалась только одна возможность – следовать предполагаемым курсом противника до рассвета, когда станет возможно войти с ним в соприкосновение.

Когда наступило утро, а горизонт по-прежнему оставался пустынным, мы выпустили в воздух гидросамолет; пилот снова обнаружил судно в 40 километрах к северу от нас. Не было смысла ждать наступления ночи для повторной атаки, и в любом случае мы оказались в опасной близости от зоны патрулирования самолетами, базирующимися в Южной Африке. Я послал за Булем и предупредил его, что намереваюсь попробовать новый план.

– В настоящий момент мы следуем параллельным курсом с противником по его левому борту, и он нас не видит, – сказал я. – Я готов повторить свою вчерашнюю атаку, хотя, вероятно, с другого направления. Я хочу, чтобы вы зашли на него от солнца и попытались снести антенну. Вы атакуете по моему радиосигналу, когда противник станет отворачивать при нашем приближении и все его внимание будет сосредоточено на нас. Вы также должны будете подвергнуть противника бомбардировке и пулеметному огню, чтобы не дать ему поднять запасную антенну. Вы сможете с этим справиться?

– Так точно, господин капитан, – ответил Буль, – во всяком случае, я попытаюсь.

Я сообщил ему, что для пополнения боезапаса на воду будет спущен катер с бомбами и боеприпасами; по завершении атаки он может сесть на воду рядом с ним, и мы там его подберем.

Спустя несколько минут Буль стартовал, имея на борту две бомбы, полностью заряженные пулеметы и запас топлива на сто минут лета. Все шло в соответствии с планом. Как только судно противника отвернуло от нас, Буль внезапно атаковал его со стороны солнца. Ему удалось совершить то, что прежде совершить не удавалось – он снес вражескую антенну. Буль сбросил свои 50-килограммовые бомбы рядом с бортом корабля и принялся поливать огнем мостик и трубу, а затем и корабельные зенитные орудия, когда они тщетно попытались открыть ответный огонь. Мы сближались на полном ходу, и я ожидал услышать: «Противник радирует. Прошу разрешения открыть огонь». Но этот миг так и не наступил. По какой-то непонятной причине из моей главной радиорубки не последовало никакого рапорта. Все, что можно было заключить из происходящего, – это то, что противник отвечал на огонь самолета и начинал лавировать. Впоследствии я узнал, что радиограммы летчика были неполными и искаженными; вспомогательная радиорубка приняла их верно, но радистам не удалось передать их дальше. Я полагаю, что никакое количество часов тренировки не сможет гарантировать полное уничтожение фактора человеческой слабости.

В конце концов я дождался нежелательного донесения, что противник шлет сигнал бедствия: «QQQ. «Мандасор»... Нас бомбит рейдер». Корабль противника пока что находился вне досягаемости наших пушек. Буль, израсходовав все боеприпасы, прекратил атаковать противника и улетел прочь. Я приказал откинуть пушечные борта, но медлил открывать огонь. Противник повторил свою радиограмму: «QQQ. «Мандасор». Нас преследует и обстреливает рейдер. «Мандасора» преследует и обстреливает рейдер». Наши радисты послали сигнал «принято», чтобы ввести в заблуждение радиста противника, и послали ответную радиограмму: «Мандасору» от FBP. Коломбо. RRRR принято». Но «Мандасор» снова вышел на связь: «QQQ. Нас преследуют. Обстреливает рейдер. Бомбит его самолет. Повреждена антенна».

После этого мы вошли в зону обстрела и резко взяли право руля, чтобы привести все свои орудия к бою. Вторым залпом мы накрыли цель, и радиопередача с корабля прекратилась, но вместо того чтобы лечь в дрейф, «Мандасор» продолжал лавировать и со своей очевидностью намеревался избежать прямых попаданий наших снарядов, так что мы продолжали вести стрельбу до тех пор, пока в средней части судна не показался огонь и экипаж не начал спускать на воду шлюпки. Заметив, что корабль противника застопорил ход, хотя и не лег в дрейф, мы тотчас прекратили огонь.

Направляясь к горящему кораблю, наша поисковая команда подобрала из воды нескольких моряков из экипажа противника, включая шкипера, оказавшего сильное сопротивление, а также несколько цветных. Средняя часть судна противника была охвачена огнем, и поддерживать связь между носом и кормой можно было только при помощи лодок.

«Мандасор» представлял собой судно водоизмещением 5144 тонны и был собственностью компании «Броклбанк» из Ливерпуля. Корабль следовал из Калькутты в Англию через Дурбан. В очередной раз нам удалось захватить в качестве трофеев секретные документы, карты и судовые журналы. Мы также сняли с борта корабля немало ценностей, включая продукты и автоматы. Судно сильно пострадало в результате нашего обстрела. Оно получило два попадания в бак, фок-мачта сломалась пополам, два снаряда угодили в мостик, два в среднюю часть и один в корму. Кубрики экипажа были охвачены пламенем, которое быстро распространялось в сторону груза джута и четвертого трюма.

Шкипер заявил мне, что в Калькутте ему сообщили о том, что рейдер, захвативший «Автомедон», находился где-то поблизости, и это единственная причина, по которой он резко отвернул от нас на скорости 10 узлов, прежде чем вернуться на прежний курс. Когда я провожал его до двери моей каюты, он повернулся и извиняющимся тоном произнес:

– Капитан, насчет 650 километров от Коломбо.

Меня остановил вспомогательный крейсер «Рамчи».

– Я прочел ваш судовой журнал и полагаю, что этот «Рамчи» патрулирует морскую коммуникацию между Цейлоном и Суматрой. Так и записано в вашем судовом журнале.

– Благодарю вас, капитан.

Действительно, в его судовом журнале я прочел запись от 5 декабря: «...неизвестное судно, белый флаг с аббревиатурой PSQ».

В результате разговора с плененным шкипером я уяснил для себя очень человеческие недостатки в характере наших врагов. Я припомнил, как недавно допрашивал одного из них:

– Капитан, как вы докладываете по прибытии дежурному офицеру флота?

Он усмехнулся:

– Обычно я наведываюсь к нему, когда он спешит побеседовать с бутылочкой джина между 6 и 7 часами вечера. Торопясь в свой клуб, он раздраженно говорит: «Вы обязательно должны являться в это время? Ничего не заметили?» – а я всегда отвечаю: «Нет». И он счастлив, потому что в противном случае нам обоим пришлось бы заполнять бесконечные анкеты в четырнадцати экземплярах.

При этих словах я рассмеялся и сообщил ему, что примерно то же самое случалось и с нами.

В другой раз я поинтересовался у шкипера:

– А каково это – плыть в составе конвоя?

Мой пленник немного подумал и медленно ответил:

– Самое худшее – это когда судно, за которым следуешь ты или которое следует за тобой, получает прямое попадание, а ты не имеешь права останавливаться. С вашим опытом вы можете себе представить, каково очутиться в подобной ситуации.

Но пора вернуться к «Мандасору». Время поджимало, и я приказал ускорить перевоз грузов. В 19.30 уже должно было быть темно, а нам еще предстояло затопить «Мандасор» и заняться поисками самолета, который два часа как исчез из вида. Я вовсе не жаждал быть застигнутым темнотой, прежде чем самолет и катер очутятся в безопасности на борту.

Я даже не подозревал, что самолет испытывает серьезные трудности. Летчик был вынужден совершить посадку на брюхо, а затем рулить к катеру, у которого заглох двигатель. Поднялся ветер, волны залили левый поплавок, и гидросамолет перевернулся. Летчика подобрали, и он ожидал нашего появления, страдая от морской болезни в пляшущем на волнах катере.

В 16.20 мы взорвали заряды, и шесть минут спустя «Мандасор» ушел носом вниз под воду, и после него на морской поверхности остались плавать ящики с чаем из его груза. Едва судно затонуло, как мы поспешили на поиски самолета и катера; но, когда мы добрались до места, все, что смогли увидеть, – это катер с экипажем и летчиками, которые были рады вновь почувствовать под ногами твердую палубу. Гидросамолет был наполовину под водой, и я с тяжелым сердцем приказал затопить его при помощи орудийного огня. Потеря самолета тем более раздражала, что ее вполне можно было избежать, а при преобладающей погоде гидросамолет можно было использовать почти ежедневно. В мирное время к осени 1940 года его бы наверняка списали за непригодностью к полетам, так что это было почти чудом, что гидросамолет принял активное участие в захвате не менее трех судов – «Оле Якоба», «Бенарти» и «Мандасора».

Прошло четыре бесплодных дня, и 27 января впередсмотрящий заметил клубы дыма из трех труб. Я сделал поворот оверштаг и ушел прочь на скорости 15 узлов. Судя по форме труб и надстроек, судно, по всей вероятности, было «Куин Мэри». Мы не могли определить, следовал ли корабль в составе конвоя, но в любом случае о преследовании не могло быть и речи, поскольку он превосходил нас не только в скорости, но также, по всей видимости, и в вооружении. Я полностью осознавал, как разочарована была вся команда, когда я отдавал приказы квартирмейстеру и главному механику. Я пресек недовольство экипажа, заявив:

– Неужели кто-нибудь всерьез полагает, что англичане позволят такому ценному кораблю плыть без эскорта? За ним наверняка следует крейсер, которого мы не видим.

И действительно, один из английских шкиперов в тот вечер в случайном разговоре заметил, что в этих водах «Куин Мэри» на самом деле использовали в качестве транспорта, который всегда сопровождал легкий крейсер. (Впоследствии я узнал, что это был корабль не «Куин Мэри», а 22 281-тонный «Стратхейрд» с линии PSQ, и эта линия перевозила транспорты с войсками.)

Несколько раз меняя направление движения, к вечеру я вернулся на прежний курс. Я устремился к маршруту, по которому следовали танкеры, направлявшиеся в Персидский залив или выходившее из него, предполагая дрейфовать около того места, где, как утверждал Морской штаб, пересекались танкерные трассы. Вечером 31 января мы заметили верхушку мачты, но при этом никакого сопутствующего дыма. Точно в рассчитанное нами время на горизонте возник смутный силуэт. «Открыть борта!» Как часто я отдавал этот приказ, и все равно каждый раз моментально учащался пульс и пересыхало в горле.

– Дистанция 23 тысячи метров, – объявил офицер-артиллерист, а затем: – Дистанция 14 тысяч метров.

Мы шли на сближение на скорости 14 узлов. Взошла луна в первой четверти, видимость была хорошей с легкой дымкой на горизонте, и вдруг луна внезапно исчезла, и какое-то время мы вообще ничего не видели. Я взял курс на цель и увеличил скорость. И тут мы увидели судно; оно отвернуло в сторону, очевидно, экипаж нас заметил.

Мы дали первый залп. «Осветить цель!» В свете нашего прожектора появилось торговое судно средних размеров и типично британской постройки – у орудия никого не было. После третьего нашего залпа корабль, похоже, начал стопорить ход, и я дал сигнал судовой сиреной «прекратить огонь». Нашим меньшим прожектором я просигналил: «Стоп. Не пользуйтесь рацией. Оставайтесь на борту и ждите мою шлюпку. Что за судно?» В ответ просигналили: «С-П-Е-Й-Б-Е-Н-К». В регистре Ллойда значилось, что «Спейбенк» водоизмещением 5144 тонны принадлежал компании «Бенк лайн» из Глазго, где был построен в 1926 году.

Призовая команда вернулась с 17 белыми пленниками. Захваченный корабль не имел никаких повреждений и – что было гораздо важнее – не посылал никакого сигнала бедствия. Поначалу, заметив рейдер, капитан Морроу предположил, что это пассажирское судно, следующее почти тем же курсом, что и он сам, и поэтому сделал небольшой поворот, чтобы позволить этому судну беспрепятственно пройти мимо. Казалось, что его первое впечатление подтвердилось, когда «Атлантис» не последовал за ним, и вскоре капитан Морроу вернулся на свой прежний курс. Даже когда «пассажирское судно» внезапно вынырнуло из темноты слева по корме, мысль о том, что это может быть рейдер, не пришла в голову капитану Морроу, и он только круче взял к югу, чтобы избежать столкновения. Он как раз собирался просигналить нам, предлагая быть внимательнее, и застопорил ход, чтобы не столкнуться, когда его застиг врасплох орудийный огонь «Атлантиса». Капитан сразу отбросил всякую мысль о сопротивлении, чтобы не лишиться жизни. «Спейбенк» отплыл из Кохинхины[33] 25 января и следовал в Нью-Йорк; корабль имел достаточно запасов как топлива, так и продовольствия для плавания в оба конца. Его груз состоял из марганцевой руды, монацита[34], ильменита[35] и древесины тикового дерева. Я сразу понял, что это по-настоящему ценный улов. Будучи полностью обеспечен всем необходимым для длительного плавания, корабль вполне годился быть призом, а его груз, безусловно, явился бы бесценным вкладом в нашу военную экономику. В качестве судна с типичным британским обличьем «Спейбенк» идеально подходил на роль помощника под германским флагом. Я приказал Брюйеру с призовой командой из десяти человек привести судно в точку рандеву на краю Мальгашской банки с координатами 10° южной широты и 63° восточной долготы. Этот захват довел наш общий итог до 104 101 тонны судового тоннажа.

«Спейбенк» отплыл вскоре после полуночи, а мы продолжили свой поиск вдоль Индийской трассы.

Глава 17

ВСТРЕЧА С «ШЕЕРОМ»

В 20.25 следующим вечером наши орудия снова вели огонь. В течение прошедших семи часов мы преследовали средних размеров танкер. Теперь, когда включился наш прожектор, нам было видно, что на борту царит дикая паника. На наши сигналы не отвечали, по палубам метались люди с фонарями. Наконец на танкере включили палубное освещение, не выходя в эфир и не предпринимая никаких попыток к сопротивлению. Мы заметили, что на борту корабля не было орудия, – это было первое встреченное нами невооруженное судно. Экипаж в такой спешке и так неумело спускал шлюпки, что две из них опрокинулись; мой приказ оставаться на борту не был подтвержден, и ему не подчинились, но кто-то с кормы фонарем подавал сигнал SOS. Одна перевернутая шлюпка лежала на наветренном борту, и ее пассажиры цеплялись за планшир[36] или висели на бортовых леерах и фалах. Еще одна шлюпка плюхнулась в воду и не опрокинулась.

Ввиду того что танкер не выходил на связь и сразу же застопорил ход, мы прекратили огонь после третьего залпа, и я выслал абордажную команду. Они пришвартовались к судну и обнаружили, что там по-прежнему царит дикая паника; большая часть экипажа, в основном китайцы, все еще оставалась на борту, но долго не могли разыскать шкипера – произошедшие события совершенно выбили его из колеи. Норвежцы и китайцы, многие из которых вскарабкались обратно на борт корабля с перевернутых шлюпок, ошалело метались по палубам, таская свои пожитки в мешках и узлах. На корме из пробитой трубы с оглушительным ревом под высоким давлением вырывался пар. На мостике никого не было. В конце концов при свете фонаря удалось обнаружить некоторые судовые документы. Танкер назывался «Кетти Бровиг», водоизмещением 7031 тонна, построен в 1918 году и приписан к порту Фарсунн, следовал из Авали, Бахрейн, в Лоренсу-Маркиш с грузом мазута и дизельного топлива. Экипаж танкера состоял из 9 норвежцев и 43 китайцев. Это дизельное топливо, безусловно, позволило бы «Атлантису» долго быть на ходу. Представлялось маловероятным, что мы сумеем добиться того, чтобы танкер опять был на ходу, поскольку снаряд угодил в главный паропровод как раз над главным клапаном, и ремонт можно было осуществить только при полностью погашенных и холодных котлах. Это означало потерю всей котловой воды; котловая вода питает помпу, и топливные насосы можно запустить только с помощью пара, но пар поступает только в том случае, если можно закачать котловую воду и топливо. Поскольку на борту имелось всего несколько ручных помп, призовая команда оказалась лицом к лицу с неразрешимой проблемой. В качестве превентивной меры мы выделили из запасов наших мастерских некоторые запчасти и хомут с прокладкой для того, чтобы остановить течь в паропроводе танкера «Кетти Бровиг». Несколько норвежцев перевезли на борт «Атлантиса», остальные оставались под командой лейтенанта Фехлера, который был капитан призового судна. Некоторые из них, включая первого помощника, продолжали возбужденно объяснять, что судно следовало в нейтральный порт, после чего их спросили, почему корабль шел с потушенными огнями без видимых знаков национальной принадлежности, и был выкрашен в серый цвет от киля до клотика. Когда их попросили предъявить судовые документы в поддержку их утверждения, что они следовали в Лоренсу-Маркиш, их заявление, что шкипер вышвырнул их за борт – вместе с 700 фунтами стерлингов наличными, – было встречено с вежливым недоверием. Сам шкипер, капитан Меллер, не принимал никакого участия в этих спорах.

Спустя несколько часов нам удалось залатать пробитую трубу, и сразу же зажгли форсунки для подачи пара. Топливные насосы по-прежнему стояли, но ремонтной команде удалось изолировать один заполненный паром котел и таким образом сохранить в нем некоторое количество драгоценной воды. Я принял решение покинуть танкер на рассвете и приказал Фехлеру ожидать меня до 18 февраля в точке рандеву, известной под названием «Старый дуб».

Два спустя я доложил в Берлин. Сначала послал короткое сообщение: «Потопил 111 тысяч тонн. Скорость 14 узлов. Направляюсь в точку раздеву – район «Гвоздика». Затем я отправил более подробное сообщение: «Кетти Бровиг», на борту 4 тысячи тонн дизельного топлива марки 32.6 АР, 6 тысяч тонн мазута. «Спейбенк», тиковая древесина, марганец, монацит, чай, отправлен в «Гвоздику». Предлагаю заправить «Спейбенк» из «Кетти» и отправить домой в качестве приза». Продолжил я просьбой о том, чтобы встретиться с «Кормораном» и «карманным» линкором[37] «Адмирал Шеер», который недавно сменил зону боевых действий – из Южной Атлантики уже в Индийский океан; в конце я отрапортовал, что «Атлантис» находится в полной боевой готовности и способен продолжать боевые действия до полного износа. Я хотел застраховаться от преждевременного списания на берег и запросил директивы относительно моих действий в Атлантике, моей следующей зоне боевых операций.

Танкер «Кетти Бровиг» был последним кораблем, который мы захватили в Индийском океане, и теперь получили приказ идти на рандеву с «Танненфелсом» и итальянской подлодкой «Перла». Они шли из Итальянского Сомали и нуждались в припасах. При этом наши собственные запасы оставляли желать лучшего! Мы узнали, что часть предназначенных для нас припасов по ошибке загрузили на транспорт «Алстеруфер» вместо «Алстентора» и что нам следует ожидать доставки с «Нордмарка»; двухмесячный запас продовольствия, предназначавшийся для «Тора» и «Атлантиса», не имел раздельной маркировки, так что двум кораблям пришлось бы делить его поровну. Морской штаб решил, что дизельное топливо с танкера «Кетти Бровиг» не годится для «Адмирала Шеера», так что «Атлантису» было приказано заправить «Шеера» из собственных баков, а себе забрать топливо с «Кетти», после чего танкер «Кетти» должен был проследовать в точку «Сибирь». Мы встретились со «Спейбенком», как было условлено, 8 февраля и после того, как с него сняли весь груз, я отправил его в район «Ананас»; в понедельник 10 февраля, в полдень показался «Танненфелс» в районе «Персия»; в результате небрежной дешифровки радиограммы кораблю пришлось ждать три дня в районе «Персия» на неверной долготе. Корпус судна выглядел очень неважно, так как стоял в гавани в течение многих месяцев, и кроме того, корабль держался очень высоко на плаву, потому что итальянцы отказывались отпустить судно до тех пор, пока экипаж не передаст им часть груза джута стоимостью порядка 5 миллионов рейхсмарок. Корабль стал настолько легким, что его винт наполовину высовывался из воды; таким образом, его возможность изображать судно Соединенного Королевства резко упала в связи с тем, что в трюмах корабля не было груза, а только балласт – очень неподходящее положение дел ввиду сокращения судоходства союзников.

Лейтенант Дихнель и призовая команда «Дурмитора» присоединилась к нам с «Танненфелса», и я с изумлением выслушал полную историю их необычайного путешествия. Лейтенант сообщил мне, что итальянские власти – в том числе и военно-морской флот – всячески мешали им. Когда на полпути к Сомали запасы угля на «Дурмиторе» подошли к концу, судно бросили в Кисмайо, и Дихнель со своими людьми вынужден был искать убежища на борту «Танненфелса», чтобы избежать внезапной атаки британских войск. Отчет Дихнеля о состоянии дел в итальянской колонии подтвердил мои самые худшие спасения. Повсюду царили неумение, равнодушие и полностью игнорировалось сотрудничество. Кроме «Пенсильвании», загруженной дизельным топливом, в порту Кисмайо стояло еще 15 транспортов, включая последнее судно из банановой республики и несколько танкеров, которые могли бы сослужить неоценимую службу в качестве поставщиков для всех наших рейдеров, но никто не потрудился проанализировать эти возможности.

Вместе с тем у меня было мало времени, чтобы беспокоиться о таких мелочах, поскольку в подчинении было три корабля, за которыми я должен был смотреть; я все время задавал себе вопрос: кто мы – вспомогательный боевой корабль или плавучий корабельный поставщик? Нам пришлось дозаправить «Спейбенк» из собственных бункеров, заменить призовую команду на «Кетти Бровиг» Дихнелем и экс-призовой командой с «Дурмитора», разместить гражданских пассажиров с «Танненфелса» на остальных кораблях, перевезти на него наших пленников и обеспечить продовольствием все три судна. Пока мы перекачивали топливо, доставленное нам «Шторштадтом», на борт «Спейбенка», для своих нужд мы закачали топливо высокого качества с танкера «Кетти»; мы также разделили наши спасательные шлюпки и снабдили каждое судно флагами, хронометрами, секстантами, картами, лекарствами, краской, лагами и табаком. Все это должно было быть выполнено с максимальной тщательностью, поскольку на это у нас было только два дня. 13 февраля моя маленькая эскадра из четырех кораблей тронулась в путь для встречи с «Адмиралом Шеером».

Погода непрерывно ухудшалась, море было бурным, а видимость плохой. Я воздержался от того, чтобы сообщить своему экипажу о намеченной встрече с линкором, поэтому все были заметно напряжены, когда в полдень 14 февраля впередсмотрящий доложил: «Слева по носу боевой корабль!» Однако, когда команда заметила, что я не выгляжу встревоженным, мои люди вгляделись пристальней и узнали «Шеер». На «Шеере» сначала думали, что столкнулись с конвоем, и были почти разочарованы, когда узнали, что это всего лишь «Атлантис» и сопровождающие его корабли. Едва я узнал, что на борту «Шеера» нет пленных, как сразу же отправил «Танненфелс» в Европу. 19 апреля судно благополучно прибыло в Бордо – на шестнадцать дней раньше графика, – при этом пять человек охраняли 32 англичан и 61 цветного.

В первый день нашей встречи на корабли обрушился хвост тропического урагана, и мне с большим трудом удалось проложить себе путь на захваченном норвежском моторном катере, чтобы нанести короткий визит на «Шеер». В тот же день позднее все суда, ведомые «Шеером», отплыли, чтобы поискать более спокойные воды дальше к северу. Танкер «Кетти» не мог держать свою скорость, ночью ушел со стоянки и был обнаружен два дня спустя.

Линкор «Шеер» забрал с танкера «Кетти Бровиг» все топливо, которое на нем находилось; хотя Морской штаб и объявил, что это топливо не годится для линкора, главный механик «Шеера» был вполне им доволен. Мы передали всю нашу почту, чтобы переслали домой, и партии всех рангов и званий обоих кораблей обменялись визитами. Я особенно рад был представившейся возможности обменяться новостях с командиром «Шеера». Прошло порядочно времени с тех пор как я смог поговорить с кем-нибудь равным мне по званию, чтобы свободно и откровенно обсудить мои проблемы и получить разумный совет. Я высоко оценил комментарии командира «Шеера» и внимательно слушал, когда он рассказывал мне о последних новостях с родины, военных действий на суше и на море и знакомил с состоянием германской экономики. Жаль, время летело слишком быстро. С тех пор как мы покинули родной порт, не проходило ни одной вахты без осознания того, что смерть в виде боевого корабля противника, возможно, скрывается за горизонтом; нас очень успокаивал серый корпус «Шеера», маячивший невдалеке. Один из моих матросов восхищенно уставился на крупнокалиберные орудия линкора, его радар, безостановочно прочесывающий горизонт, и пробормотал:

– Прошлой ночью я спал по-настоящему крепко.

В данном случае он говорил за всех нас.

Прошло два дня, и мы снова остались одни. По соглашению с капитаном «Шеера» я крейсировал с 17 по 25 февраля к югу от Сейшельских островов вдоль маршрута «Мандасора», а оттуда ушел на восток в направлении архипелага Чагос, в то время как «Шеер» патрулировал на юго-западе от Сейшельских островов вдоль открытых нами морских путей. Я использовал «Спейбенк» для расширения своей зоны патрулирования, посылая его на разведку в 50 километрах на моем левом фланге, откуда они могли рапортовать, используя специальную сигнализацию. Брюейт, капитан «Спейбенка», мог связаться с нами новым и совершенно замечательным способом, пеленгуя нас по «собственному» (паразитному) излучению нашего радиоприемника. Хотя специалисты утверждали, что это невозможно, последующие открытия и разработки доказали, что Брюйер в высшей степени прав. Своего первого успеха он добился 20 февраля, когда заметил средних размеров танкер и связался с ним, находясь вне поля зрения противника. После этого в дело вступил «Атлантис», и я отослал Брюйера ожидать меня в точке рандеву. Весь день я поддерживал контакт, нимало не сомневаясь в нашем окончательном успехе, но с наступлением сумерек танкер включил огни, и вскоре после этого мы заметили прямо рядом с ним еще два огня, очень низко расположенных. Мы осторожно приблизились и после обмена сигналами утвердились в том, что это французский военный танкер «Лот» с двумя подводными лодками, о которых нас предупредил радиограммой Морской штаб. Затем позади этой французской эскадры появились огни каких-то продвигавшихся вперед кораблей, похожих на торпедные катера. Мы без шума удалились восвояси и на следующий день приблизились к «Спейбенку», чтобы передать новые инструкции.

Два часа спустя они доложили о другом судне, на этот раз водоизмещением 5 тысяч тонн. Я послал «Спейбенка» на воссоединение с «Кетти Бровиг» в район Сомалийской банки, где также должен был появиться транспорт «Юкермарк». Как и накануне, «Спейбенк» занял позицию примерно в 50 километрах от торгового судна и теперь отрапортовал, что это лайнер с «Голубой лентой Атлантики». Я собирался атаковать судно с наступлением темноты, но мы снова потерпели неудачу. Едва опустилась ночь, судно включило огни, и в ответ на наш вызов радист сообщил, что это японское судно «Африка-мару». С этим кораблем мы потеряли девять часов. Потом «Спейбенк» доложил, что «Юкермарк» не появился, поэтому мы отправились на наше второе рандеву с «Шеером», но, к нашему удивлению, встретились не с самим линкором, а с призовым судном, которое он захватил и от команды которого мы узнали, что «Шеер» должен был отплыть домой. Дозаправившись с танкера «Нордмарк» в Атлантике, «Шеер» 1 апреля прибыл в Киль. Его приз, танкер «Защитник Британии», был первым из трех, захваченных им в Индийском океане.

Обеспечивать припасами «Защитника Британии» оказалось неблагодарной задачей. Его призовая команда, похоже, была набрана из самых бесполезных членов экипажа «Шеера». В значительной степени они зависели от доброй воли команды танкера. Обслуживание корабля целиком легло на плечи англичан, тогда как призовая команда, вооруженная пистолетами, без дела слонялась по судну. Они скорее мешали, чем помогали нашей рабочей команде, и, когда даже Фехлер не смог пробудить в них чувство долга, мне пришлось вмешаться. Обеспечив «Защитника Британии» всем необходимым, я отправил его в Бордо, куда вопреки всем нашим ожиданиям он добрался без всяких происшествий 29 апреля. 21 марта мы в последний раз встретились со «Спейбенком» и подготовили его для рейса на родину. Вместо опытного Брюйера я поставил командовать кораблем молодого младшего лейтенанта Шнейдевинда, прежде бывшего первым помощником на «Танненфелсе». Позже на борту этого судна он ставил мины неподалеку от Кейптауна, проявляя при этом отменные хладнокровие и находчивость. 10 мая «Спейбенк» прибыл в Бордо со своим ценным грузом.

Затем мы отправились на рандеву с итальянской подлодкой «Перла», но она так и не появилась. Когда наконец мы связались с ней с помощью пеленгации, выяснилось, что «Перла» лежала в 120 километрах к югу от правильного местоположения в результате «небольшой ошибки в оценке» со стороны Морского штаба Италии. Итальянский экипаж явно был не в духе после долгого периода бездействия в Массауа[38] под постоянными бомбежками с воздуха и после серии неудач на всех итальянских фронтах. У них было несколько замечательных идей насчет того, как следует вести эту войну. Сам командир подлодки сообщил мне, что всегда погружался, как только замечал верхушку мачты. Он предлагал проплыть на 240 километров к югу от Кейптауна. Считая слишком опасным посылать какие-либо сигналы в Индийском океане, он не сделал ни одной попытки атаковать, хотя само по себе всплытие подлодки вблизи побережья Южной Африки, безусловно, произвело бы чрезвычайно полезное впечатление на противника.

Его подлодка была в жалком состоянии. На борту имелась только самодельная карта, и мы были вынуждены снабдить подлодку разного рода предметами помимо 70 тонн топлива, а также продовольствия. После некоторого колебания ее командир согласился действовать вместе со мной вблизи от побережья Южной Африки до 8 апреля; он должен был патрулировать неподалеку от Дурбана, а мы бы тем временем прочесали Мозамбикский пролив и морские пути в 300 километрах от побережья. Впоследствии стало известно, что командир подлодки посчитал это чересчур рискованным, поскольку больше мы ни о нем, ни от него никогда не слышали. Вместо этого мы прослушали торжественное сообщение о том, что «Муссолини принял нескольких командиров итальянских подлодок с Красного моря и поблагодарил их вместе с экипажами за образцовое поведение и мужеством, достойное подражания». Я был награжден «Бронзовой медалью за воинскую доблесть», за доблестное содействие и товарищество, оказанные итальянскому боевому кораблю.

31 марта закончился наш первый год в море. Командующий флотом радировал свои поздравления и добрые пожелания и, кроме нескольких Железных крестов 1-го класса, наградил весь экипаж судна Железным крестом 2-го класса. 8 апреля 1941 года мы покинули Индийский океан, проведя в нем почти двенадцать месяцев. Я подытожил результаты наших боевых действий в моем судовом журнале, как следует ниже:

«Очень сильно изменилась обстановка с тех пор, как мы появились в мае 1940 года. В первые месяцы единственным воздействием, которое оказали наши операции на судоходство, явилось то, что морские пути от мыса Доброй Надежды до Коломбо и Сабанга оказались более широко разбросанными. Только в начале 1941 года произошли какие-либо значительные изменения, когда главный морской путь проложили через Мозамбикский пролив, а суда из Австралии пошли через Панаму. За исключением транспортов с войсками, не было сформировано никаких конвоев, кроме как на трассе через Красное море в Бомбей, где судоходство шло в зоне действия штурмовой и бомбардировочной авиации, действующей с итальянской территории. Непосредственного успеха мы достигли, потопив 15 судов общим тоннажем более 100 тысяч тонн часто с очень ценным грузом. К этому следует добавить косвенный эффект, как, например, привязка боевых кораблей и отход торговых судов к побережью, что должно было бы повлечь более высокое потребление топлива и замедление оборачиваемости судов. Они были вынуждены лавировать днем и в лунные ночи, в портах было введено затемнение, маяки были погашены, ночью выставляли боновое заграждение, даже суда, которые просто пересекали Индийский океан, должны были вооружаться для обороны, а местное население было встревожено и пало духом. Экипажи судов получали плату за риск даже в Индийском океане, и трудно было набрать команду в колониях. Навигация в узких прибрежных водах стала более трудной, почта стала ненадежной, а официальные донесения пропадали. Повысились размеры военной страховой премии, нужда в дополнительных кадрах на судах и береговых радиостанциях вызвала отток рабочей силы, и противник был вынужден посылать отряды обороны в Восточную Африку и морские порты Индии и размещать там флотилии минных тральщиков».

Еще одним результатом нашей кампании было то, что шкиперы британских и союзных торговых судов приняли дополнительные меры предосторожности и с гораздо большей готовностью подчиняются директивам британского адмиралтейства. Это означало, что наша прежняя тактика постепенного сближения с намеченной жертвой днем и стрельбы поперек ее курса должна была смениться внезапными ночными атаками. Такая атака имела несколько стадий развития. Сначала мы пробовали остановить судно, дав залп над его носовой частью из 75-миллиметрового орудия; затем мы пускали в ход 150-миллиметровую пушку, вслед за этим залп из всех орудий над мишенью, а когда даже это в достаточной мере не впечатляло противника, мы с максимально близкого расстояния без предупреждения открывали огонь прямо по цели из всех орудийных стволов.

Умение в сочетании с хитростью играло важнейшую роль, но, несмотря на то что ловкость принесла успех в двух случаях – «Оле Якоб» и «Тедди», – ее можно использовать только при особых обстоятельствах, и это всегда должно быть ново и неожиданно. В любой обстановке я старался вести боевые действия в соответствии со старой рейдерской традицией «честности», под которой подразумеваю, что при возможности никогда не вел огонь дольше, чем это было абсолютно необходимо для того, чтобы сломить сопротивление противника и лишить его радиосвязи. Когда мы имели возможность идентифицировать судно как танкер или особо ценный приз и готовы были пойти на то, что судно пошлет сигнал бедствия, мы воздерживались от ведения огня. Мы обращались с нашими пленниками и теми, кто выжил, так, как мы бы желали, чтобы обращались с нами в подобных обстоятельствах; мы старались по мере возможности облегчить их судьбу.

Глава 18

ПАССАЖИРЫ С «ЗАМ-ЗАМА»

8 апреля 1941 года мы достигли 40° южной широты к югу от мыса Доброй Надежды, следуя на встречу с транспортом «Алстеруфер», который в январе вышел из Гамбурга; после этого мы должны были встретиться с «Дрезденом» и «Бабитонгой», которые шли из Южной Америки, и в конечном счете с транспортом «Нордмарк», заправлявшим подлодку, на борту которого находился капитан Каменц после кругосветного путешествия. Также была запланирована встреча с рейдером «Корморан».

Поскольку нас задержала встреча с подводной лодкой «Перла», «Алстеруфер» был послан на юг, поэтому первое судно, которое мы встретили, кстати тоже с опозданием на четыре дня, был лайнер Ллойда «Дрезден», выполнявший функции транспорта для «Графа Шпее», а потом укрылся в порту Сантос в Бразилии. Я был очень рад встрече с капитаном Ягером с «Дрездена», поскольку он должен был снабдить нас некоторыми крайне необходимыми запасами свежих продуктов, но, когда мы пожали руки, он выглядел расстроенным.

– Боюсь, что вынужден вас разочаровать, – произнес он. – Я погрузил на борт ваши свежие продукты в полной сохранности, но затем получил инструкции от нашего морского атташе передать их «Бабитонге», несмотря на то что там нет холодильника. Капитан «Бабитонги» и я указывали, что при температуре 40 °С свежие продукты безусловно испортятся в ее трюмах, но нам просто велели выполнять приказы.

Я побагровел от ярости. После многих месяцев плавания мы отчаянно нуждались в свежих фруктах, овощах и картофеле; наши витаминные таблетки неуклонно теряли эффективность, и от этого страдало здоровье экипажа. «Дрезден» мог бы сохранить фрукты и овощи в прекрасном состоянии в своем холодильнике, но этого не позволили сделать благодаря бюрократической и своевольной тупости, которая заслуживала сурового наказания. Из свежих продуктов «Дрезден» мог предложить нам только картофель, и мы получили его в течение дня вместе с пресной водой и смазочными материалами и пиломатериалами. Также для усиления команды мы приняли на борт двух типов, которые называли себя Майер и Мюллер и представились как бывшие члены экипажа затонувшего «Графа Шпее». Майер, чье настоящее имя было Фрелих, получил офицерское звание, когда узнали о его выдающихся действиях в присутствии противника в качестве радиста на борту «карманного» линкора; второго звали младший лейтенант Дитман, и он был офицером призовой команды. Оба предпочли перевестись на «Атлантис», чем возвращаться домой на борту «Дрездена», хотя они и служили без перерыва с августа 1939 года. После погрузки на борт корабельных запасов с «Дрездена» я велел его капитану ожидать в условленном месте, пока я не удостоверюсь, имеются ли на «Корморане» какие-нибудь пленные, от которых надо избавиться. Я даже не предполагал, что меньше чем через восемь часов у меня самого на руках будет больше пленников, чем мне хотелось бы, включая большое число тех, кого я вообще предпочел бы не видеть – американских женщин и детей.

Примерно в четыре часа утра, когда не прошло и часа, как мы расстались с «Дрезденом», мы заметили довольно большой корабль, идущий курсом на юго-восток. Он был абсолютно затемнен, но в ярком лунном свете легко было определить, что это торговое судно. Очень скоро мы смогли различить четыре мачты, и я вспомнил, что видел несколько кораблей такого же типа в Дартмуте на торжествах по случаю коронации до войны. Я отчетливо припомнил эту сцену. Тогда я поинтересовался у английского офицера, который был моим гидом: «Что это за четырехмачтовые корабли вон там – как вы их используете? Как вспомогательные крейсера?» Он ответил: «Это лайнеры Бибби, войсковые транспорты, оставшиеся с Первой мировой войны. Мы все еще используем их в качестве таковых, потому что всегда имеются войска, которые нужно куда-то переправить». Я был уверен, что это именно лайнер Бибби. Судно шло настолько близко от «Дрездена», что тот обратился к бегство и улизнул, а корабль Бибби внезапно пошел зигзагообразным курсом, словно на нем заметили нас и пытаются ускользнуть. Только несколько часов спустя мы узнали, что вопрос о спасении не стоял, просто на руле стоял египтянин.

Размеры судна и его подозрительное лавирование заставили меня заподозрить, что на самом деле его используют как вспомогательный крейсер, и, поскольку мы осторожно шли за ним в кильватере, я принял решение на рассвете подойти на расстояние выстрела и внезапно атаковать. Я хотел любой ценой не дать им послать сигнал SOS ввиду того, что Южная Атлантика лучше патрулировалась, чем прежний район наших боевых действий; наша единственная надежда заключалась в том, чтобы открыть огонь из каждого орудия, которое только можно навести на цель. Мои планы требовалось как можно скорей привести в исполнение, и тут с корабля стали вести передачу, поначалу вполне безобидную: «Что это за станция?», но мы не могли знать, каков будет следующий сигнал, QQQ или RRR. Корабль теперь четко вырисовывался на фоне утреннего неба, и мы безошибочно определили, что это судно класса «Оксфордшир», хотя нам пока что не было видно, вооружено оно или нет, а также мы не могли различить цвета его флага. Я более не колебался и с дистанции 9 тысяч метров открыл огонь. Вторым залпом накрыло цель, и один снаряд разнес радиорубку; в целом судно испытало шесть попаданий, при этом больше всего досталось ватерлинии и машинному отделению. Корабль сначала отвернул, потом застопорил ход, выпустил пар и спустил шлюпки на воду. С него не передали сигнала SOS – радиорубка представляла собой груду обломков. Мы прекратили огонь.

Вот отчет одного из моих офицеров о последовавшей вслед за этим сцене: «Начинался день, когда «Атлантис» приблизился к кораблю противника; первые лучи солнца отсвечивали от мерно вздымающихся волн там, где, резко накренившись, стоял корабль. Это был «ЗАМ-ЗАМ», водоизмещением 8299 тонн, прежде известный как войсковой транспорт с Бибби Лайн под названием «Лестер», а позже под названием «Предъявитель Британии»; уже несколько лет судно служило в египетском торговом флоте и считалось в нем самым большим кораблем. Всюду сновали шлюпки, некоторые полностью загруженные, другие плавали килем кверху. Люди цеплялись за них. Некоторые из шлюпок были заполнены только наполовину; в них скорчились худые коричневые мужчины – команда египтян, бросившаяся к шлюпкам, оставив на произвол судьбы пассажиров. Едва наши катера двинулись к «ЗАМ-ЗАМу», египтяне принялись дико взывать о помощи, на что мы не обратили никакого внимания, намереваясь в первую очередь спасать женщин и детей и тех, кто оставался на борту сильно поврежденного судна.

Это было нелегкой задачей. В водах, где водились акулы, повсюду плавали мужчины и женщины. Одна мать сняла с себя спасательный жилет и положила на него своего маленького сына; придерживая его руками, она пробивалась к шлюпкам. Просто чудо, что никто не утонул. Картина борту «ЗАМ-ЗАМа» просто ужасала. Все шлюпки по левому борту по-прежнему висели на разбитых шлюпбалках, изрешеченные снарядами. Огромные зеркала в обеденном салоне и курительной комнате были разбиты вдребезги, а столы разбросаны во всех направлениях. В тех местах, где взорвались снаряды, зияли большие дыры.

Пока судно стояло в Тринидаде, на нем получили приказ от британского адмиралтейства следовать запланированным курсом через Атлантику. На просьбу шкипера плыть по ночам с зажженными огнями из-за присутствия на борту женщин и детей ответили отказом; корабль вез британский груз и соответственно должен был подчиняться правилам. Среди 202 пассажиров было 77 женщин и 32 ребенка; 140 пассажиров были американцами, остальные канадцами, бельгийцами и представителями различных других стран. Удивительно, но наш обстрел не унес ни одной жизни, и за исключением трех тяжелораненых, все были целы и здоровы. Это чудесное избавление христианские миссионеры объясняли самыми разными причинами, и приверженцы ислама тоже («ЗАМ-ЗАМ» – название священного колодца в Мекке).

Рабочие команды не щадили сил, чтобы перевезти весь багаж пассажиров, свежие продукты, табак, фаянсовую посуду, матрацы и одеяла, поскольку корабль имел резкий крен – вода бежала потоком через пробоину от снаряда в машинном отделении. Шлюпки, возвращавшиеся пустыми с «Атлантиса», быстро заполнялись предметами одежды и чемоданами, выхваченными наугад из кают на верхней палубе; из стенных шкафов охапками вытаскивали пиджаки и брюки и швыряли в поджидавшие шлюпки. Когда подошел последний катер, нагруженный до планшира, палубы рейдера напоминали цыганский табор или корабль с эмигрантами. Пассажиры сгрудились на шлюпочной палубе и наблюдали, как тонет «ЗАМ-ЗАМ». Некоторые из тех, кто поднялся на борт, были босы, одеты в пижамы, поверх которых накинуты халаты, позаимствованные у немецких офицеров. Дети визжали, плакали или смеялись, матери заламывали руки, грудные младенцы молча взирали на царивший вокруг хаос. Ребятня была в восторге от этого нового приключения; взрослые проявляли меньше энтузиазма. Большинство из них лишилось солидной части имущества, некоторые потеряли все. Немецких офицеров со всех сторон осаждали вопросами:

– Где я могу достать немного молока? Сюзи пора пить молоко.

– Не скажете ли мне, где расположен корабельный лазарет? Может, я смогу найти там пеленки?

– У вас на всех имеются спасательные жилеты?

– Не принесет ли мне кто-нибудь очки и маникюрный набор? Я оставила их на корабле. Каюта 237.

– Где мы будем спать сегодня ночью?

– Как вы думаете, когда мы сможем убраться с этого корабля?

– Мне бы очень хотелось немного ледяного оранжада. Что? У вас вообще нет оранжада? Как вы можете без него жить? Я бы недели не смогла выдержать без оранжада. Вы шутите, лейтенант. Будьте хорошим мальчиком и скажите, где я могу его достать.

Офицер посмотрел капризной леди прямо в глаза и выжал из себя все знания английского языка.

– Послушайте, – произнес он. – Я не знаю, на что похож оранжад или какого он вкуса. На этом корабле мы питаемся сухой картошкой, сухим луком и сухой рыбой, к счастью, не черствым хлебом. Слава богу, единственным свежим продуктом является пиво, а также виски и содовая по рецепту доктора Реля.

– О, неужели вы думаете, что мы, американцы, удовольствуемся этим?

– Боюсь, что придется.

– И как долго?

Тот же вопрос задавал себе и капитан «Атлантиса». Три сотни лишних ртов, чтобы накормить, очень скоро истощили бы все корабельные запасы. Он благодарил небеса, что «Дрезден» находился под боком, готовый снять этот человеческий груз с плеч капитана «Атлантиса».

Узнав, что среди пассажиров «ЗАМ-ЗАМа» больше американцев, чем было на борту «Лузитании» в 1916 году, я сразу же понял, что это египетское судно вполне могло бы послужить отличным поводом для американской прессы начать кампанию по призыву к вступлению Соединенных Штатов в войну. Нам следовало потрясти американцев нашей щедростью и рыцарством. Кроме того, нам сопутствовала удача, поскольку в числе пассажиров «ЗАМ-ЗАМа» находился американский журналист Чарльз Мэрфи, редактор журнала «Фортуна», являющийся также известным сотрудником журналов «Тайм» и «Лайф». Вместе с ним путешествовал фотограф журнала «Лайф», которого звали Шерман; было ясно, что ни один из них не упустит случая извлечь сенсационную новость из своих приключений. Отчет Мэрфи как живого свидетеля захвата и потопления «ЗАМ-ЗАМа», безусловно, должен был иметь огромное влияние в США, и его можно было использовать для поддержки группы изоляционистов.

Путем недолгого общения нам удалось создать благоприятную атмосферу на борту и добиться сотрудничества пассажиров. Миссионеры были просто удивлены и восхищены, когда мы возвратили чашу из чистого золота, которую они забыли во время головокружительного бегства.

В мои намерения входило переправить американцев и всех женщин и детей на первый попавшийся встреченный нами нейтральный корабль или, в качестве альтернативы, отправить «Дрезден» в Лас-Пальмас или на Канарские острова; но Морской штаб категорически возражал против этого, и «Дрездену» было приказано отправиться на запад Франции, куда он и прибыл 20 мая 1941 года. За два дня до прибытия – через четыре недели после того, как был потоплен корабль, – британское адмиралтейство объявило, что «ЗАМ-ЗАМ» должен был прибыть еще 21 апреля. Американская пресса отреагировала с исключительной быстротой: «Лайнер, совершавший рейс в Африку, исчезает бесследно. 142 американца погибли?» «ЗАМ-ЗАМ» имел на борту отчетливые опознавательные знаки нейтральности, – писала «Нью-Йорк таймс». – Не существует морей, которых не осквернили бы нацистские пираты, а также флага, который они уважали бы...» Однако находились и такие перья, которые писали об «образцовом строгом соблюдении правил захвата призового корабля... ни один член экипажа и никто из пассажиров не погиб... в Вашингтоне отметили, что немецкий корабль участвовал в бою в соответствии с правилами ведения войны на море и принял на борт экипаж и пассажиров, прежде чем затопить корабль, который вез контрабанду...». И наконец, после множества противоречивых отчетов, 23 июня 1941 года в журнале «Лайф» появилась статья Чарльза Мэрфи, повествующая о его приключениях. Вот некоторые выдержки из этой статьи.

«Шаткое египетское корыто под названием «ЗАМ-ЗАМ», направлявшееся в Александрию, минуя мыс Доброй Надежды, 23 марта прибыло в Балтимор, чтобы принять на борт дополнительный груз и пассажиров. По прибытии в порт капитан Уильям Грей Смит с грустью взирал на причал, где 120 миссионеров распевали «Веди нас, божественный свет», а две дюжины непочтительных пилотов санитарных самолетов пытались заглушить их бесстыдной песней собственного сочинения. Смит, энергичный маленький шотландец с обветренным лицом, обратился к своему старшему механику. «Помяни мое слово, шеф, – мрачно заметил он, – не будет удачи кораблю, когда на борту столько библейских толстяков и летчиков. Ничего хорошо из этого не выйдет».

Шерман вместе со мной поднялся на борт «ЗАМ-ЗАМа» в Ресифи, долетев до Бразилии на самолете, чтобы сэкономить время на море. «ЗАМ-ЗАМ», который должен был появиться 1 апреля, прибыл с недельным опозданием. Поспешив на причал, чтобы лично удостовериться в чуде его появления, мы увидели, что леера на палубе облеплены людьми, шумно требующими немедленного отправления. Некоторые насмехались над докерами. Один из пассажиров прокричал нам: «Если вы двое собираетесь сесть на борт этой развалины, не жалуйтесь потом, что вас не предупредили о последствиях. Еда паршивая, а экипаж еще паршивее. – Он показал на баллер руля, где красовалась аббревиатура МУКР от наименования компании. – Они даже называют его «Мучение». «ЗАМ-ЗАМ» вышел в море, взяв курс на Кейптаун, 9 апреля с задержкой на два часа из-за опоздания одного из стюардов, который проспал в борделе. Наше присутствие увеличило список пассажиров до 202, из которых 73 были женщины, а 35 – дети. На борту находилось 138 американцев, 26 канадцев, 25 британцев, пять южноафриканцев, четыре бельгийца, один итальянец, один норвежец и две медсестры-гречанки. Экипаж состоял из 129 человек – 106 египтян, девяти уроженцев Судана, шести греков, двух югославов, двух турок, одного чеха, одного француза и двух британцев – капитана и старшего механика. В семь часов с минутами мы миновали волнорез и не видели ни одного корабля до тех пор, пока восемь дней спустя не подверглись атаке. «ЗАМ-ЗАМ» шел с погашенными огнями и хранил радиомолчание. На нем не было никакого флага, на бортах отсутствовали опознавательные знаки.

...В среду, 16 апреля, мы находились в пяти днях ходу от Кейптауна. Когда за полночь я лег спать, стояла кромешная тьма. Я почти сразу заснул, а когда проснулся, ощутил, как воздух вокруг меня содрогается от вибрации и раздается какой-то бессмысленный звук. Шерман, уже на ногах, вытащил из-под кровати кофр с фотоаппаратом и, роясь в нем, выкрикивал: «Вставай! Вставай! Они нас обстреливают».

Слепой животный инстинкт выкинул меня из каюты на палубу по правому борту как раз против солнца, которое еще не взошло. Где-то совсем близко раздалось несколько громких выстрелов, от которых я содрогнулся всем телом. На траверзе взметнулись два столба воды высотой немногим менее 100 метров. Последовал очередной залп, после которого корабль вздрогнул и затрясся, раздался раздирающий грохот. В темноте – все огни были погашены – я пересек палубу, перешел на левый борт и увидел немецкий рейдер.

Он стоял, развернувшись к нам бортом, так близко, что я мог бы пересчитать все ступеньки на его капитанском мостике. Он выглядел судном в засаде, очень низко сидящим в воде. Выглядел он совершенно черным на фоне занимающегося рассвета. В тот момент, когда я наблюдал за рейдером, за трубой взметнулись красные вспышки. Я помчался обратно в свою каюту, коридор позади меня вздыбился и наполнился дымом. Снаряд, я полагаю, угодил в обеденный салон. Я услышал крик ребенка, чей-то хриплый надорванный голос прокричал арабское проклятие... Внезапно мне пришла в голову мысль: капитан Смит заметил в разговоре, что эти ублюдки собираются потопить нас. При втором залпе, как потом сказал капитан, он дернул ручку машинного телеграфа, приказал застопорить ход и развернуться бортом к рейдеру, чтобы продемонстрировать свою остановку. Он попытался воспользоваться светосигнальным аппаратом Морзе, но осколки снаряда перебили провод. При этом присутствовал один из молодых египетских курсантов, и Смит послал его за фонарем. В этот момент снаряд угодил точно в каюту капитана, взломав стену и усеяв обломками капитанский мостик... В целом обстрел продолжался около десяти минут – с 5.55 до 6.05. По нашим оценкам, число выстрелов колебалось от двенадцати до двадцати, но лейтенант с немецкого рейдера, который вел стрельбу, позже уточнил, что было выпущено пятьдесят пять снарядов. Если это соответствует истине, то стрельба велась довольно беспорядочно, учитывая близкое расстояние. Тем не менее, по крайней мере девять снарядов угодили в левый борт «ЗАМ-ЗАМа».

Когда закончился этот жестокий, абсолютно ненужный обстрел невооруженного судна, – судна, которое не только застопорило ход, но и выглядело безнадежно пораженным, – я полагал, что рейдер пройдет вдоль нашего борта и всадит торпеду в наше судно. Я натянул брюки поверх пижамы, обул туфли, схватил пальто, бумажник и паспорт и побежал к спасательным шлюпкам.

Что бы ни говорили об экипаже, матросы спустили шлюпки на воду быстро и в полном порядке. Но при этом следует заметить, что, как только они благополучно уселись в шлюпки, их поведение стало отвратительным. Они орали во все горло, изо всех сил старались уплыть прочь, несмотря на то шлюпка была заполнена только наполовину. А поскольку ни они нас не понимали, ни мы их, все изрядно натерпелись, пытаясь удержать шлюпки. Полная леди средних лет миссис Сторлинг стремглав бросилась вниз по трапу, чтобы удержать шлюпку для своего раненого мужа, которого три человека поднесли к лееру. Как только она достигла подножия трапа, шлюпка отчалила, и, будучи не в силах удержаться, женщина отпустила поручень и упала в воду. Ее отнесло к корме, и она слабо барахталась, пока летчик санитарного самолета не втащил ее на спасательный плот...

После обстрела не прошло и получаса, как все шлюпки были спущены на воду и кружили вокруг «ЗАМ-ЗАМа». Море, если не считать равномерной легкой зыби, было спокойным. Когда наша шлюпка отчалила, комок подкатил у меня к горлу: я заметил, что прямо за кормой «ЗАМ-ЗАМа» море было усеяно качающимися на волнах головами. Две спасательные шлюпки, изрешеченные осколками снарядов, заполнились водой, как только их спустили.

После того как я окончательно забыл о немцах и с горечью стал взвешивать шансы нашей разбитой флотилии когда-либо достичь земли, рейдер обогнул корму «ЗАМ-ЗАМа», двигаясь осторожно, словно чуя ловушку. Через борт рейдера свешивались лини, но египтяне, вместо того чтобы привязать их к шлюпке и подтянуться к трапу, как и планировали немцы, попытались вскарабкаться на руках. Лини были оторваны и снова сброшены вниз, при этом последовала команда поторопиться. И снова египтяне попытались спастись вручную. Впоследствии немецкий офицер сообщил нам, что они готовы были сшибить их выстрелами с линей, когда два катера, спущенных с противоположного борта, обогнули корму и стали подбирать людей из воды.

Рейдер застопорил ход у шеренги шлюпок, которая растянулась на добрых 400 метров, и чей-то голос по-английски проорал в мегафон: «Поднимайтесь наверх, пожалуйста! Мы берем вас на борт!» Тут я как следует разглядел судно. Оно было водоизмещением около 8 тысяч тонн. Корпус был черным, задняя часть бушприта и общая отделка – серыми. Когда наша шлюпка обогнули корму корабля, я прочел его название – «Темза», а внизу на левом борту – «Тонеберг». В это время нам была видна только кормовая пушка, которая, как мы полагали, имела калибр 6 дюймов. Все остальные в течение того получаса, когда рейдер следил за нами, исчезли из поля зрения, очень грамотно укрытые за фальшбортами или опущенные под палубу при помощи скрытых подъемников. Матросы и морские пехотинцы в белой тропической форме, вооруженные винтовками, выстроились вдоль лееров.

Немцы на войне не тратили время на формальности. По мере того как каждая шлюпка причаливала к вертикальному трапу, нам резко, но вежливо приказывали подняться на борт, а немецкие моряки спрыгивали в шлюпки, чтобы помочь женщинам и детям. Для раненых были спущены носилки. Жалобно плачущих маленьких детей поднимали в веревочных корзинах. ..

Все утро мы толпились около люка. Экипаж «ЗАМ-ЗАМа» увели на корму, и мы с нашими моряками не общались. Ярко светило солнце, и голодные дети хныкали, пока женщинам не было предоставлено укрытие на нижней палубе. Все это время два катера сновали между двумя кораблями, перевозя на борт рейдера разное имущество с «ЗАМ-ЗАМа», который стоял на траверзе немецкого судна, сильно кренился на левый борт и выглядел на удивление неподвижным. Это был грабеж, и очень умелый грабеж. Через люк тянулась бесконечная процессия немецких матросов, таскающих на плечах ящики с продуктами, сигаретами, радиоприемниками, фотоаппаратами и даже детский трехколесный велосипед. Время от времени раздавался взволнованный ликующий крик, когда кто-то из пассажиров, мужчина или женщина, узнавал свои вещи.

Никто нам ничего не говорил. Мы просто сидели и наблюдали, стреляя сигареты у дальновидных пассажиров, набивших карманы лишними пачками. В полдень добровольцы принесли с камбуза еду в металлических мисках – густой суп и сок лайма.

Днем лейтенант Мор попросил капитана Смита выбрать трех или четырех представителей пассажиров с «Темзы», которых капитан Рогге мог бы допросить. Так я оказался в числе избранных. Нас проводили в очаровательную маленькую каюту с красивым столом, обитым материей небольшим диваном, нарядными ситцевыми занавесками. Капитан Рогге встал и пожал нам руки. Это был высокий красивый мужчина крепкого телосложения лет сорока пяти с приятными манерами. Позже я узнал, что в германском флоте он носил чин капитана 1-го ранга. Он извинился за потопление нашего судна, но в оправдание привел тот факт, что «ЗАМ-ЗАМ» шел с погашенными огнями, хранил радиомолчание и выполнял директиву адмиралтейства.

– Мне жаль, что так вышло, – сказал капитан Рогге. – Я могу только сообщить вам, что мы сделаем все, что в наших силах, чтобы в безопасности доставить вас на берег, но вы должны помнить, что идет война, и, отправляясь в плавание по океану, вы сильно рисковали».

Мистер Мэрфи продолжил описывать, как он и его товарищи по плаванию были переправлены на «Дрезден», который, по крайней мере один раз едва избежав опасности, прибыл в Сен-Жан-де-Лю на западном побережье Франции, проделав путь длиной 8 тысяч километров. В конце концов он и фотограф Шерман через Испанию и Португалию вернулись в Нью-Йорк.

Глава 19

ЧУДОМ ИЗБЕЖАВ ГИБЕЛИ

Получив наш первый и единственный запас припасов от «Альстеруфера», мы поплыли на восток, чтобы исследовать трассу Кейптаун – Фритаун, а также танкерные коммуникации между нефтеочистительными заводами в Вест-Индии и Фритауном. «Альстеруфер» снабдил нас новым самолетом, продуктами, боеприпасами, добавил матросов и помимо всего прочего передал нам почту – первую и единственную почту, которую мы получили за все время своих операций. Также мы взяли на борт троих новых призовых офицеров. Первый до недавнего времени работал в берлинском отделении Трудового фронта. Этот симпатичный пожилой господин не видел моря восемь лет и не находил ничего особенного в том, чтобы появляться в кают-компании в шлепанцах. Я отослал его домой, к нашему обоюдному облегчению. Второй, подорвавшийся на мине при вторжении в Норвегию, был частично годен для службы – при условии, что будет беречь голову от сильного солнца; в связи с этим не вызвало ни малейшего сомнения, насколько он был бы полезен в тропиках – в очередной раз отличился отдел по распределению офицерских кадров. С этим мы тоже расстались. Третьего я сохранил, это был хороший выбор.

В пути мы начали превращать корабль в голландский теплоход «Брастаги», дошли даже до того, что выкрасили в желтый цвет надстройки, но сильное волнение моря заставило нас прервать работу, и только в июне корпус получил должную светло-серую окраску, которая, как мы уже знали из встреч с британскими судами, была не так заметна ночью.

Хотя команда авиамехаников не получила никаких инструкций относительно своего нового самолета, им удалось собрать один из «Аркадо-196», доставленных «Альстеруфером». 1 мая он совершил первый полет, чтобы разведать облако дыма. Летчик сообщил, что облако исходит от корабля, который направляется на юго-восток. Мы шли на всех парах до полудня, однако его так и не заметили, и самолету пришлось вылететь еще на одну разведку. Из очередного донесения Буля следовало, что корабль изменил курс, а мы сами не были достаточно быстры, чтобы догнать его. Новый самолет оказался гораздо более ценным, чем его предшественник. Главное его преимущество заключалось в маленьких размерах, что облегчало его спуск на воду, а также в более высокой скорости и коротком взлете.

4 мая мы встретили «Бабитонгу», замаскированную под голландский пароход «Яспара»; как и «Дрезден», он был отправлен из Сантоса к нам в помощь. Я отослал «Бабитонгу» ждать в точке с координатами 30° южной широты, 15° западной долготы. 13 мая мы достигли трассы Кейптаун – Фритаун, на которой больше года назад заявили права на свою первую жертву – «Сайентиста»; похоже, он приносил нам удачу. Неподалеку от того места, где он был затоплен, показалось другое судно.

– Оно похоже на датчанина класса Марска, – сказал я. – Посмотрим, сможем ли мы обойтись без пушек.

Сигнальщик просигналил ему: «Что за судно? Не пользоваться радиосвязью. Немедленно застопорить ход».

Задвижка сигнального фонаря протрещала послание, но никакой реакции не последовало.

– Разбудите его прожектором, – приказал я. – Не хочу стрелять, если могу этого избежать.

Прожектор также не вызвал никакого отклика. Тщетно вызывая судно в течение десяти минут, я потерял терпение и приказал пустить снаряд над его носовой частью. Корабль сразу же повернул и попытался спастись бегством, поэтому я приказал Кэшу расстрелять радиорубку. Первый же залп вызвал на борту пожар, и через полчаса корабль затонул. Мы подобрали уцелевших из воды и ушли на полном ходу.

Наша последняя жертва оказались не датской, а британской; это был пароход «Рабаул», водоизмещением 5618 тонн, принадлежавший судовой компании «Карпентер оверсиз», приписанный к порту Сува на Фиджи и направлявшийся в Кейптаун с углем и штучными товарами. Допрос выявил причину такой необычной небрежности в его поведении. Вахтенному офицеру было шестьдесят четыре года; потревоженный нашим вызовом, он просто перешел на дальний конец мостика, полагая, что другой парень в конце концов откажется от своих требований.

17 мая мы проникли в самую глубину морских трасс, которые в соответствии с захваченной английской картой были доступны для судов на пути между Кейптауном и Фритауном. Следуя привычке, приобретенной нами в Индийском океане, мы остановили машины и дрейфовали, сберегая топливо. После вечерних песен и последних порций спиртного на корабле установился покой. Ярко светила луна, и видимость была хорошей. Я подумал, что если что-нибудь подвернется, то от нас не ускользнет.

Вскоре сначала один, потом два горба появились на горизонте и выросли в два больших черных корабля, следующих в кильватере друг за другом. Рулевой и сигнальщик доложили о них почти одновременно. Я полусонный стоял на мостике и, едва до меня дошло сообщение, объявил тревогу. Корабли направлялись прямо к нам.

Если и были какие-то иллюзии, что перед нами два больших торговых судна, они быстро рассеялись. Мы вскоре четко увидели треугольные силуэты боевых кораблей, следующих в сомкнутом строю кильватерной колонны на скорости 14 узлов между нами и луной. К счастью, луна светила прямо на нас, делая наш корабль трудно различимым; опасно, когда луна у вас за спиной. Пока мы шли малым ходом на машинах, стараясь, чтобы не были видны искры, и постепенно разворачивались к правому борту противника, силуэты проступили еще более отчетливо. Один из них выглядел как мощный корабль, другой неясно вырисовывался как гигантский прямоугольник – авианосец!

– Это не крейсер, – воскликнул я, – это линкор класса «Нельсон»!

Я с трудом разглядел характерный нос с тройными орудийными башнями. В этот момент на мостике появился запыхавшийся капитан 3-го ранга Лорензен. В его обязанности входило аккуратно записывать все приказы, отдаваемые в бою, для включения в последующий отчет. Ему пришлось подождать несколько секунд, пока его глаза привыкнут к темноте, но, как только он разглядел корабли перед нами, он сразу понял, что это означает.

– Их там два, господин капитан, – выдохнул он, – и будь я проклят, если один из них не авианосец!

Несмотря на серьезность положения, я с трудом мог удержаться от смеха и заметил:

– Действительно, Лорензен, от вас ничто не ускользает, не так ли?

В это время захрипела переговорная трубка из машинного отделения:

– Что там у вас происходит на мостике? Похоже, перед нами два корабля. Вы что, не собираетесь их атаковать?

– Эти два корабля, – ответил вахтенный офицер, – линкор и авианосец.

Корабли противника приближались стремительно, если бы мы не двигались, то они протаранили бы нас. Но вдруг корабли изменили курс и прошли у нас за кормой; никто не осмеливался дышать, время, казалось, остановилось, пока мы ожидали, что они снова изменят курс и направят на нас прожекторы. Однако ничего подобного не случилось. Расстояние между нами было не большее 7 тысяч метров, и в свои бинокли мы могли видеть волну от форштевня линкора. Один снаряд из его 16-дюймовых орудий оставил бы от нас лишь атомы. Мы по-прежнему не решались на полный ход из опасения выдать наше положение искрами, но мало-помалу увеличили скорость и слегка отвернули в сторону. Наконец оба корабля исчезли за горизонтом. Я обратился к экипажу по внутренней системе связи:

– Внимание всем постам! Оба боевых корабля противника сейчас едва видны даже в лучшие ночные бинокли.

Откуда-то из темноты донесся голос записного судового остряка:

– Тогда они должны на мостике пользоваться дневными биноклями, чтобы видеть еще меньше!

Наше напряжение разрядилось взрывом хохота, который пронесся по кораблю.

Мы все еще не отдышались, когда внезапно из трубы вырвался столб пламени, осыпав корабль дождем искр. Раздался вопль: «Остановить обе машины!», но даже когда это было сделано, искры продолжали вылетать из трубы, и мы, затаив дыхание, попеременно глядели то на искры, то в направлении противника. Все, слава богу, было в порядке.

На следующее утро, в воскресенье, горизонт был чист. Я приказал стирать и чинить обмундирование и отслужил церковную службу, вознеся благодарственную молитву за наше спасение. Позже мы узнали, что «Нельсон» и «Орел» следовали из Уолвис-Бея[39] на остров Святой Елены. По правде говоря, я был насторожен сообщением секретной службы, где намекалось на то, что эти два корабля могут оказаться недалеко от Кейптауна.

Прошло четыре дня после нашего счастливого избавления. Мы заметили сухогруз на трассе Кейптаун – Фритаун и решили атаковать его с наступлением темноты. Это был греческий «Хозяин Элиас Кулукундис», идущий без полезного груза из Лиссабона в Мадрас под чартером правительства Швейцарии. Я остановил судно выстрелом из носового орудия и выслал абордажную команду, чтобы исследовать груз и допросить пассажиров-англичан. После того как шкипер подписал обещание не использовать рацию, мы отпустили судно.

День или два спустя мы заметили еще одно судно, а когда к нему приблизились, на судне включили огни в доказательство нейтральности, и мы позволили ему пройти в 3 тысячах метрах от нас; знаки его национальной принадлежности были так плохо освещены, что я не удивился бы, если бы его торпедировала одна из наших подлодок. Час спустя мы услышали, как какой-то корабль вызывает Кейптаун, и выяснили, что это американский «Чарльз X. Крэмп».

24 мая мы обрадовались, увидев, что наш гидросамолет покачивает крыльями, возвращаясь с патрулирования, – это означало, что летчик что-то заметил. Мы тенью следовали за новой целью до наступления темноты, а затем приготовились к атаке. Мы поразили цель первым же нашим залпом, и скоро транспорт был объят пламенем, трубу оторвало, одна из мачт переломилась пополам, а обломки разбитого мостика с плеском падали в воду вокруг судна. При свете огня нам были видны упаковочные клети на палубах, в которых находились самолеты; огонь был таким ярким, что я приказал торпедировать судно; но нам, похоже, никогда не везло с торпедами. Первая не только прошла мимо, но сделала круг и едва не угодила в нас; у второй тоже обнаружился какой-то дефект, в результате чего она по широкой дуге ушла прочь от цели, и только третьей нам удалось по-настоящему повредить корабль. Он затонул за девять минут, оставив множество уцелевших моряков, плавающих среди перевернутых шлюпок и всяких обломков. Это был британский пароход «Трафальгар» водоизмещением 4530 тонн, принадлежавший «Глен компани» из Глазго, направлявшийся из Англии в Александрию с грузом угля и штучными товарами, включая два самолета. Мы подобрали весь экипаж, за исключением двенадцати человек, которые ушли под воду вместе с кораблем.

В это время я получил от Морского штаба сообщение, подтвердившее мои подозрения насчет опасности пеленгации. Берлин получил доказательства, что 5 мая не меньше трех британских вспомогательных крейсеров – «Королева Бермуд», «Алькантара» и «Астурия» – были извещены о местоположении корабля на основе трех коротких сигналов от одиннадцати до пятнадцати групп. Мы также узнали печальные новости о потере линкора «Бисмарк»; покров уныния повис над всем кораблем. Вскоре после этого мы вновь встретили «Бабитонгу», передали своих пленных и назначили ей следующее рандеву в Центральной Атлантике. Некоторое время мы провели, тщательно осматривая и проверяя машины и подновляя краску на корпусе, потом я взял курс на перехват потока морских перевозок, который шел на запад из Фритауна.

Во второй половине июня мы должны были встретить рейдер «Орион», который в то время проводил операции в юго-восточном секторе Атлантики. К середине июля корабль «Комета» под командованием адмирала Эссена, который дошел до Тихого океана по Северному морскому пути, тоже должен был проводить операции в Южной Атлантике. Я вновь стал подумывать о плане переноса зоны боевых действий в Тихий океан. Я рассчитывал вернуться домой в сентябре или октябре, но, поскольку и мой корабль, и мои люди находились в полном порядке, было жалко отказываться от многообещающих перспектив. 16 июня 1941 года «Атлантис» отпраздновал свой 445-й день в море, побив тем самым рекорд, установленный «Волком» в Первую мировую войну; однако мысль о том, чтобы остаться в море еще на шесть месяцев, была невыносима. Я решил позволить этому плану окончательно оформиться в моей голове, после чего обсудить его с моими офицерами.

День или два спустя наш гидроплан заметил еще одно судно, и мы тотчас начали преследование. Как раз перед наступлением темноты мы потопили британский пароход «Тоттенхем» водоизмещением 4640 тонн, который вез ценные грузы для британской армии в Палестине – самолеты, запасные части, обмундирование, тракторы и грузовики. Это было новое судно, построенное в 1940 году, с короткими мачтами, закругленным мостиком и вооружением, состоявшим из орудия калибром 4,7 дюйма, а также легкой и тяжелой зенитных пушек с бронированными щитками.

На рассвете 22 июня в 530 метрах к северо-востоку от Тринидада мы атаковали еще один вооруженный торговый корабль. Они попытались воспользоваться рацией, но наши радисты смогли заглушить их передачу фальшивым сигналом, адресованным в Пернамбуко, который, будучи передан на полной мощности, гласил: «Надеюсь встретить тебя в следующую пятницу. Любовь и поцелуи Эвелин». Противник сделал все возможное, чтобы сбить прицел нашим артиллеристам, уходя на полной скорости и лихо лавируя, чтобы избежать попадания снаряда, при этом все время держась к нам кормой, представляя наименьшую цель. Мы отправляли вслед ему залп за залпом; после сорокового залпа передние орудия прекратили огонь, как это сделало раньше орудие номер 5, – стволы были перекалены и отказывались служить, хотя наши артиллеристы пытались охлаждать их морской водой. Мы сократили число своих залпов, выпуская пару снарядов одновременно, и я уже собирался отказаться от преследования, когда противник, к большому нашему удивлению, застопорил машины и спустил шлюпки. Шкипер управлял своим кораблем так умело, что из 192 снарядов в цель попал только один. Впрочем, позднее выяснилось, что цели достигли четыре. Это был британский пароход «Бальзак» водоизмещением 5372 тонны, направлявшийся из Рангуна в Ливерпуль с грузом риса, отрубей, тиковой древесины, воска и бобов. Забрав с судна несколько мешков с почтой, мы без промедления потопили его, подобрали оставшихся в живых и уничтожили их шлюпки. Этот успех привел общий итог к 21 кораблю, 139 591 тонне и 27 пушкам.

Проведя несколько дней в уединенном месте вдали от всех морских коммуникаций, 1 июля мы взяли курс на точку, лежащую в 500 километрах к северу от островов Тристан-да-Кунья, где мы должны были встретить рейдер «Орион» под командой капитана Вейгера при его возвращении из Индийского океана. Вейгер прежде, как и я, бывший командиром учебного парусного судна, был очень сердит. В течение последних восьми месяцев он был занят совершенно бесплодным рысканьем в поисках судов противника. Его корабль ходил на мазуте, и он все время беспокоился о том, как бы не кончилось горючее. Вейгер никогда не чувствовал той свободы, что я на дизельном «Атлантисе»; «Орион» за неделю сжигал больше топлива, чем мы за два месяца, и кроме того, машины доставляли ему немало хлопот.

Вейгер сразу же принялся объяснять, почему «Атлантис» должен обеспечить «Орион» большим количеством топлива. Поскольку в последние дни несколько транспортов снабжения «Ориона» так и не появились, мы действительно получили инструкции от Морского штаба снабдить судно достаточным количеством (около 700 тонн) топлива, чтобы он добрался домой, и я вычислил, что мы сможем это проделать, не ставя под угрозу наши планы на Тихом океане. Я так и сообщил Вейгеру, но он никак не хотел соглашаться. Сверх этого количества он требовал дополнительно еще 500 тонн, что позволяло бы ему совершить операции без ограничений вплоть до сентября, и у него появился бы шанс оправдать все месяцы своих бесплодных усилий. Я не мог на это согласиться, и ему пришлось удовлетвориться 700 тоннами. Мы расстались 6 июля добрыми друзьями, несмотря на разногласия в вопросе топлива. «Орион» направился на запад, а мы следовали курсом на юг на первом отрезке нашего пути к Тихому океану.

Глава 20

КОРАЛЛОВЫЕ БЕРЕГА

Перед началом нашего перехода в Тихий океан я выступил перед экипажем с короткой речью, в которой обрисовал свои планы.

– После наших успехов в течение последних нескольких месяцев, – сказал я, – мы почти полностью загружены топливом и провизией. У нас на борту достаточно припасов, чтобы несколько раз обогнуть земной шар, не заходя в порты. Теперь мы идем в Тихий океан, так что наше возвращение домой откладывается на несколько месяцев. Возможно, вы разочарованы моим решением, и, если это так, я не могу вас винить. Но постарайтесь понять причины, подсказавшие мне это решение, и вам будет легче сотрудничать со мной.

9 июля мы мельком увидели остров Гоф; в третий раз мы прошли мимо мыса Доброй Надежды, но на этот раз примерно в полутора тысячах километров к югу от него. Нас постоянно сопровождал эскорт альбатросов, которые без малейшего движения крыльев парили на подветренной стороне нашего корабля; мои матросы как-то поймали одного и обнаружили, что размах его крыльев превышает 2 метра. Птица неуклюже ковыляла по палубе и даже заболела морской болезнью, но, как только ее перекинули через борт, отправилась в полет без малейших усилий. За островами Принца Эдуарда последовали острова Сен-Поль и Нью-Амстердам, помаячили на горизонте, а затем остались у нас за кормой. Мы не видели никаких кораблей. Погода была именно такой, какую можно ожидать в «ревущих сороковых»; после того как мы прошли мыс Доброй Надежды, преобладающий ветер дул с силой до 11 баллов, и в который раз «Атлантис» продемонстрировал прекрасные мореходные качества.

К тому времени, когда оказались на долготе Кергеленского архипелага, мы более сотни раз пытались послать короткое сообщение домой, но безуспешно; единственным сообщением, прием которого Берлин подтвердил, было то, в котором мы докладывали, что оставили Индийский океан. Противник, должно быть, пеленговал эти передачи, потому что несколько дней спустя британское адмиралтейство довольно неопределенно сообщило, что в «районе Кергелена находится германское судно».

Обязанности наших радистов не ограничивались чисто служебной рутиной; они также отвечали за все музыкальные и художественные развлечения на борту. Граммофонные записи концертов, сводки новостей из мировой прессы и выпуск «судовой газеты» – вот некоторые методы, с помощью которых они старались разогнать скуку нашего похода. Любопытно, что в нашей фонотеке из 250 записей самыми популярными являлись отнюдь не записи легкой музыки, столь любимые немцами на суше. Мы никогда не вели патриотических разговоров в том духе, в каком вещало наше радио дома; мои офицеры представляли тщательно подготовленные лекции о политическом положении в Австралии или Соединенных Штатах, другие лекторы рассказывали о своих приключениях в Сибири, а один из уцелевших моряков с «Графа Шпее» рассказал о своем побеге из Ла-Платы через Ла-Пас, который закончился на борту «Атлантиса». Слушатели были благодарны за все, что могло хоть как-то развлечь их.

Недалеко от островов Крозе мы отметили 500-й день пребывания в море; теперь за кормой была Новая Зеландия, и острова Окленд едва виднелись на горизонте. Семь недель спустя после расставания с «Орионом» мы снова находились в водах, где могли надеяться отыскать корабли противника. 10 сентября, через два часа после захода солнца, когда плыли далеко к востоку от островов Кермадек, мы наткнулись на плохо освещенный корабль, шедший нам навстречу. Было очевидно, что это торговое судно, и мы демаскировали свои орудия, пока совершали поворот на 16 румбов (180°) для преследования. Как обычно, мы были готовы глушить его передачи, но, когда услышали сигнал QQQ и мои радисты поспешили подавить его, ничего не получилось. В спешке один из них произвел неправильное подключение, и судно без помех продолжило вести передачу. Радисты противника сообщили название корабля – «Сильваплана», – а затем и его местоположение. Мы просигналили светом: «Немедленно застопорить ход. Не пользоваться рацией», и на судне выполнили все, что было приказано. Мы получили возможность опустить откидные борта, не сделав ни одного выстрела.

«Сильваплана» водоизмещением 4793 тонны, была современным норвежским теплоходом, принадлежавшим компании «Тшуди и Эйтцен»; это была богатая добыча, потому что в трюмах корабля находилось большое количество саго, сырого каучука, шкур и специй, которые везли из Сингапура в Нью-Йорк. Я решил дозаправить «Сильваплану» топливом, которое мне обещали из Японии, а затем отправить во Францию. Наши надежды на то, что судовой сигнал SOS не был принят, вскоре рассеялись, так как несколько австралийских береговых станций стали его повторять. Мы тотчас отменили SOS, и отмену подтвердили и передали Рартонга и другие станции, но, похоже, нам не удалось полностью усыпить их подозрения; двенадцать часов спустя «Сильваплану» попросили повторить отмену кодом, чего, конечно, сделать было нельзя. Мы расстались, предварительно договорившись о встрече через четыре дня примерно в 800 километрах к югу от островов Тубуаи. Там мы старательно перевезли на катере 120 тонн каучука из трюмов «Сильвапланы» в качестве балласта для «Атлантиса»; затем отправили «Сильваплану» ожидать приказаний недалеко от банки Орни. Мы же должны были встретить транспорт «Мюнстерланд», идущий из Японии. Разумнее было держать наш приз на расстоянии, чем рисковать, собирая слишком много кораблей в одном месте, так как один из призов «Кометы», «Кота Коран», тоже ожидался на рандеву. Мы были удивлены, обнаружив там и саму «Комету»; «Мюнстерланда» задержал тайфун, и он появился двумя днями позже.

– «Кометой» командует адмирал, господин капитан, – напомнил мне Мор, когда мы подходили к остальным кораблям. – И он имеет право быть принятым с соблюдением полного церемониала.

– Вы совершенно правы, Мор, – сказал я. – Позаботьтесь об этом, пожалуйста.

Немного погодя наши пушки грохнули салют в честь адмирала – вероятно, первый и единственный салют, когда-либо раздававшийся в честь германского адмирала на Тихом океане. Когда контр-адмирал Эссен поднялся на борт «Атлантиса», мой экипаж был выстроен на палубе, и его приветствовал сигнал боцманской дудки.

Наши предварительные совещания проходили в очень дружеской обстановке, но с появлением капитана 1-го ранга Юбеля на «Мюнстерланде» возникли трудности; командир «Кометы» хотел забрать себе часть свежих продуктов, которые были доставлены «Атлантису».

– «Комета», – сказал он, – только однажды восстанавливала свои запасы – с «Аннализы Эссбергер» – и даже тогда не в полной мере. Я обязан настаивать на доле в припасах «Мюнстерланда».

Единственным решением было совместно вычислить, как часто каждый корабль получал надлежащий рацион витаминов и как долго обходился без них. В итоге выяснилось, что на «Атлантисе» не было никаких свежих овощей на протяжении последних 540 дней, тогда как «Комета» восполняла свои запасы по меньшей мере пять раз. Когда запас картофеля, взятого из Германии, иссяк, у нас картофель подавали к столу только в тридцати пяти случаях, последний раз четыре месяца назад; на «Комете» же картофель ели пятьдесят семь раз, последний раз три дня назад. Столкнувшись с такими неоспоримыми фактами, свидетельствующими в пользу «Атлантиса», командир «Кометы» вынужден был уступить; он сделал это охотно, попросив только часть наших запасов пива.

Мы провели четыре дня в обществе «Кометы», «Кота Коран» и «Мюнстерланда». Экипажу «Кометы» было что нам рассказать. Их корабль начал свой прорыв под эскортом нескольких русских ледоколов, но те без предупреждения бросили «Комету», предоставив самой себе, и ей пришлось в одиночку продолжать путь вдоль побережья Сибири через поля пакового льда и айсберги к Беринговому морю – необыкновенный подвиг мореплавания.

Перевозка припасов и перекачка топлива с корабля на корабль шли как было запланировано, хотя мешала плохая погода. В лице «Мюнстерланда» мы впервые встретили транспорт, который снаряжал эксперт. Ничто не было забыто. Морской атташе в Токио, вице-адмирал Веннекер, в начале войны командовал большим кораблем в Атлантике, и мы теперь извлекали выгоду из его личного опыта.

К тому моменту «Атлантис» находился в море ровно восемнадцать месяцев – на шесть месяцев дольше, чем первоначально планировалось. С полными кладовыми и топливными отсеками теоретически он мог оставаться в море еще год – до конца 1942 года. Но с практической точки зрения состояние его машин, а также моральные и физические требования к экипажу корабля поставили такие жесткие границы дальности его плавания, что я решил завершить свою миссию в конце 1941 года. К тому времени срок нашего пребывания в море достиг бы двадцати одного месяца, и мы выполнили бы все наши задачи; более того, длинные декабрьские ночи были самыми благоприятными для нашего возвращения в Германию. Программа, которую я изложил, заключалась в следующем: операции в Тихом океане до 19 октября, переход в Южную Атлантику, восемь – десять дней на тщательный осмотр машин, еще десять дней на операции, потом возвращение домой, куда я рассчитывал прибыть в новолуние 20 декабря.

Рождество дома! Эта мысль казалась почти неправдоподобной. Но до Рождества было еще далеко, а на море обычно случается то, чего не ждешь.

Американская пресса с жадностью ухватилась за тему вспомогательных крейсеров. В газетах целые колонки пестрели выражениями «рейдеры», «пираты», «гремучие змеи на море» и «нацисты планируют задушить свободу на морях». Радиовещательные программы были переполнены всем этим, так же как и газеты; в конце концов они дошли до того, что, к нашему веселью, стали утверждать, будто не менее тринадцати германских рейдеров было уничтожено в Тихом океане.

Мор нашел на борту «Сильвапланы» карту, где был отмечен курс, которым следовало судно в своем последнем рейсе через Тихий океан. Мы проплыли по этому маршруту, а потом крейсировали по узким морским путям архипелага Туамоту, при малейшей возможности используя самолет, но один день сменялся другим без всяких признаков облака дыма. Наконец я решил уйти на подветренную сторону одного из островов, где, защищенные от сильного волнения, мы могли чаще поднимать в воздух самолет и таким образом увеличить радиус нашего поиска. Туамоту означает «низкие острова»; они представляют собой рой бесчисленных маленьких коралловых атоллов, растянувшихся на территории 200 квадратных километров прямо через экватор. Сама мысль о «коралловом атолле» волновала наше воображение, и волнение экипажа обратилось в восторг, когда я объявил, что мы собираемся посетить один из них. Тот, который я выбрал, назывался Вана-Вана; я отдал ему предпочтение не столько за симпатичное название, которое вызывало в воображении видения загорелых девушек без клочка одежды, разве что с гребнем в волосах и цветком за ухом, сколько по той причине, что морские руководства указывали: остров не заселен миссионерами и не имеет никакого крупного туземного поселения.

Вана-Вана – это кольцевой атолл, усыпанный кокосовыми пальмами и окруженный полосой грохочущего прибоя, за которой лежит ярко-желтый пляж и лагуна сказочной голубизны. На малом ходу я подвел корабль так близко, как только смог; глубина была достаточной, поскольку за 50 метров от пляжа дно круто обрывалось. Мы провели 48 часов на Вана-Вана, по три раза в день отправляя самолет в патрульный полет, но безрезультатно. Между тем почти каждый член экипажа побывал на берегу – первая суша, по которой они ступали за последние десять месяцев, – и все возвращались нагруженные кокосовыми орехами, что приятно разнообразило наш стол.

Оттуда мы перебрались на остров Питкэрн, продолжая регулярно запускать самолет, но без успеха. Я обнаружил защищенную якорную стоянку с подветренной стороны острова Хендерсона, в 200 километрах к северо-востоку от острова Питкэрн, и снова разрешил команде сойти на берег. Но Хендерсон не атолл, это остров вулканического происхождения, скалистый и густо покрытый растительностью. Остров невелик, но густая подножная растительность очень сильно затрудняет передвижение; на острове нет животных, и даже насекомые отсутствуют. Несколько пальм на пляже, видимо, выросли из орехов, вынесенных морем. Рядом матросы нашли доску с надписью: «Этот остров принадлежит королю Георгу V». Из остальной части надписи, теперь едва видимой, они поняли, что очень давно здесь побывал британский крейсер и оставил после себя эту доску, чтобы устранить всякие сомнения относительно владельца острова. Проведя еще несколько дней в бесплодных поисках, мы взяли курс на мыс Горн.

На переходе к мысу Горн мы услышали о гибели недалеко от Кейптауна транспорта снабжения, обслуживавшего подводные лодки, и я сразу предложил услуги «Атлантиса» для этой цели. 29 октября мы обогнули знаменитый мыс при спокойном море, но с сильными снежными шквалами; вода находилась на точке замерзания, однако мы не заметили никаких айсбергов. Некоторое время я подумывал о том, чтобы атаковать китобойные суда, чья база располагалась на острове Южная Георгия, но в конце концов отказался от этой идеи отчасти потому, что у меня не было карт этих малоизученных вод, а отчасти потому, что имел приказ Морского штаба идти на рандеву с подлодкой «U-68». Несколько дней спустя мы встретили подлодку и вместе пошли в точку, о которой предварительно условились. Я стремился обезопасить себя от любого нарушения кодовой секретности и отнюдь не хотел, чтобы меня застигли врасплох при заправке топливом подлодки. Я слышал о нескольких случаях, когда прерывали встречу подлодок, но не имелось таких случаев, когда встречались надводные корабли.

С командиром подводной лодки, капитаном 3-го ранга Мертеном, мы дружили еще с довоенных времен, вместе участвовали во многих регатах и дома, и за границей. Было очень здорово снова его увидеть, и мы сидели за стаканчиком в главном салоне, где я и мои офицеры обсуждали столько планов и развлекали столько побежденных врагов.

– После дозаправки твоей лодки, – сообщил я Мертену, – собирался тщательно осмотреть свои машины, а потом патрулировать еще несколько дней. Но теперь мне приказано дозаправить «U-162».

– Знаю, – сказал Мертен, – это лодка Бауэра. Я прочел сообщение.

– Может, это важно в интересах войны, – продолжал я, – но очень неудобно для меня, во всяком случае я не вижу в этом особой нужды. Транспорт снабжения «Питон» скоро должен пересечь экватор на пути в свой район недалеко от острова Святой Елены. Бауэр с тем же успехом мог бы дозаправиться и от него.

Два дня спустя Мертен нас покинул, и после профилактического ремонта главных машин мы возобновили наш поиск в западном направлении. Не прошло и 48 часов, как Буль доложил о судне, однако оно оказалось нейтральным; на следующий день он заметил еще одно, но то было слишком быстрым для нас, и нам пришлось отказаться от преследования. При приземлении самолет повредил двигатель и выбыл из строя на сутки. Следующие пять дней дул такой сильный пассат, что он вообще не мог взлететь. Когда наконец ветер стих, самолет взлетел, но приземлился так неуклюже, что перевернулся. Экипаж не пострадал, и самолет удалось вытащить из воды, но он оказался так сильно поврежден, что не было ни единого шанса на то, что он сможет стартовать на следующий день, когда мы должны были встретить «U-126».

Точка рандеву с «U-126», под кодовым названием «Лили 10», лежала в 240 километрах к северо-западу от острова Вознесения. И там ранним утром 22 ноября 1941 года подводная лодка появилась в поле нашего зрения, как и было запланировано.

Часть четвертая

НА РОДИНУ

22 НОЯБРЯ 1941 – НОВЫЙ ГОД 1942 ГОДА

Глава 21

«ВИЖУ ВОЕННЫЙ КОРАБЛЬ ПРОТИВНИКА!»

За очень короткое время мы оказались в пределах слышимости с подлодки. Утро выдалось ясное, свежее, нам часто такое выпадало... «Атлантис» застопорил ход, и мы спустили на воду катер, который тут же запыхтел туда, где лежала длинная серая субмарина, чью низкую боевую рубку облепили бородатые молодые моряки, приветственно махавшие нам. Старший механик пришел доложить о неисправности в левой машине.

– Лучше починить ее прямо сейчас, господин капитан, – сказал он. – Мне придется поменять поршень в одном из цилиндров.

– Хорошо, Кильхорн, – согласился я, – быть по сему, если это необходимо. Чем скорее вы справитесь, тем лучше. Мне не нравится быть наполовину беспомощным в точке рандеву; по сравнению с Индийским и Тихим океанами Атлантика, на мой вкус, слишком узка и густо заселена.

Мы вытравили через корму шланги к подлодке и стали закачивать в нее топливо. Ее командир с несколькими моряками прибыл к нам на борт, и я увел его, чтобы угостить завтраком, а его спутники тем временем отправились понаблюдать за тем, как перевозят их собственные припасы. Капитан-лейтенант Бауэр всего несколько недель назад покинул Францию. Он в меру возможностей пытался удовлетворить мое любопытство. Врачи Рель и Шпрунг тоже пришли в офицерскую кают-компанию, и разговор принял общий характер. Мор, мой помощник, все еще спал на своей койке. Впоследствии он рассказал мне, как его встревожил один сон – тот же самый, который он регулярно видел в течение последних шести месяцев. В этом сне Мор видел вражеский крейсер в 20 градусах слева по борту и понимал, что это означало конец рейдера – потеря, повреждение, возможно, смерть, потому что вспомогательный крейсер – настоящий военный корабль, гораздо стремительнее и превосходит по огневой мощи.

В 8.16 один из впередсмотрящих закричал:

– Трехтрубный корабль, несет флаг с двумя красными «О»!

Почти сразу же зазвучали сигнальные звонки, за считаные секунды мы сбросили лини за корму и отсоединили шланг, соединявший нас с подлодкой. Я приказал дать полный вперед, вызвал к переговорной трубе старшего механика и велел ему как можно быстрее запускать левую машину. Мы тяжело развернулись влево, чтобы показать противнику свою корму, а также закрыть от него подлодку. Нас преследовал крейсер. Я быстро распознал его класс, потому что служил лейтенантом на крейсере «Карлсруэ» в 1936 году, когда в Гонконге мы стояли бок о бок с трехтрубным английским военным кораблем «Дорсетшир». Наш крейсер был идентичен тому судну и был уже так близок к нам, что мы видели, как противник при помощи катапульты запускает свой самолет.

Катер, единственное судно, бывшее у нас в воде, оказался пришвартованным к «U-126», поэтому у Бауэра и его людей не оставалось времени, чтобы вернуться на борт своей подлодки. Его лейтенант принял командование и ушел на погружение, как только освободились лини, оставив Бауэра проклинать свою судьбу на борту «Атлантиса». Мы с тревогой следили за самолетом, пока он кружил над нами. Даже если пилот и не заметил подводную лодку, он должен был увидеть предательский шланг, лежавший на поверхности воды в луже солярки. И действительно, один из впередсмотрящих, стараясь сохранять спокойствие, доложил:

– Самолет сигналит SOS.

Нам всем было известно, что означают эти буквы – «Субмарина».

Вражеский крейсер аккуратно держался вне пределов досягаемости огня наших орудий и, пыхтя, сновал взад и вперед вдоль линии горизонта. Затем последовала вспышка, и над нашими головами с воем пронеслись снаряды предупредительного залпа.

– Восьмидюймовые пушки! – заметил кто-то рядом со мной. – Да, лучше давать, чем получать...

Мы повернули на юго-запад; за нами следовал катер. Так как самолет продолжал кружить над нами, кое-кто из моего экипажа помахал, демонстрируя дружелюбие, поскольку я по-прежнему настойчиво стремился выиграть время и сохранить маскировку – рассчитывать на собственную оборону было бессмысленно; наш единственный шанс заключался в том, чтобы заманить противника под удар торпедных аппаратов подводной лодки.

На минуту я задумался: случайность ли к нам привела крейсер в такой неподходящий момент, или нас каким-то образом предали? Но для раздумий не оставалось времени. Орудия крейсера полыхнули дважды, и у нас за кормой взметнулись два высоких столба воды.

– Стоп машина, – приказал я. – Лево на борт. Пусть видит, что мы легли в дрейф.

Не имело смысла пытаться спастись; из одной машины мы могли выжать максимум 10 узлов, тогда как крейсер был способен разнести нас на куски, даже не заходя в пределы досягаемости огня наших орудий. Я приказал поднять сигнал «Остановиться», и одновременно радиорубка начала передавать заранее приготовленное сообщение: «Полифем», и далее наши координаты. Я все еще пытался подвести крейсер к торпедам «U-126».

Сначала самолет, а за ним и крейсер стали сигналить светом: «Что за судно?»

– Что отвечать, господин капитан? – спросил сигнальщик на мостике.

– Медленно подтвердить и попросить его повторить, – сказал я.

Сигнальщик понял мой замысел и почти час продолжал обмениваться сигналами с крейсером, повторяя название «Полифем» и спрашивая: «Чего вы теперь хотите?» Каждая выигранная нами таким образом минута приближала нас к спасению через торпеды подводной лодки.

В то время я не знал, что после погружения «U-126» оставалась рядом с нами. Ее командир полагал, что крейсер подойдет ближе, чтобы вступить с нами в бой, и у него появится возможность для атаки. В равной степени я был в неведении и относительно того, что лейтенант Бауэра ошибочно принял первый залп противника за бомбы с самолета, нацеленные на него, и увел лодку на глубину 100 метров, а потому не мог воспользоваться перископом, чтобы правильно оценить ситуацию.

Некоторое время крейсер сновал взад-вперед, а потом открыл по нам огонь с расстояния почти 9 километров. Первый залп лег с недолетом, но второй накрыл нас, и осколок угодил в носовую палубу. Я круто повернул вправо и поставил дымовую завесу, но прежде чем судно послушалось руля, нас накрыл третий залп. Один снаряд разорвался в летном ангаре, частично повредил наше электропитание и поджег самолет.

После этого события начали происходить очень быстро. Нарушилась внутренняя телефонная связь, и стало трудно передавать приказы. Даже когда перешли на аварийное питание, ток поступал так нестабильно, что мы не могли передать заранее составленное сообщение в Морской штаб. Плавсредства пришлось вручную спускать со шлюпбалок, а наши попытки потушить пожар в ангаре оказались безрезультатными. Вскоре мы были вынуждены оставить носовой мостик. После этого замолк телеграф в рулевой рубке и в машинном отделении, и приказы рулевому и машинистам приходилось передавать по цепочке.

Передышка наступила, когда начала действовать наша дымовая завеса. Она сбила прицел противнику, и после этого мы перенесли относительно мало попаданий. Мы встали непосредственно позади дымовой завесы, и снаряды противника падали далеко за нами.

Все равно надежды на спасение не было; моя единственная забота состояла в том, чтобы спасти как можно больше членов команды и спустить на воду все плавсредства перед тем, как затопить корабль. Несколько шлюпок уже было повреждено осколками, поэтому нельзя было терять время. Крейсер к этому моменту, маневрируя, вышел из-за дымовой завесы и часто обстреливал нас с 16-километрового расстояния. Но нам хватило времени, чтобы спустить на воду все лодки, плоты и даже два катера, которые не были подвешены на шлюпбалках. «Атлантис» перенес восемь прямых попаданий, но наши потери оказались очень малочисленны. Когда почти вся команда перелезла через борт, я приказал лейтенанту Фехлеру затопить судно. Увы! Не успели мы оставить корабль, как двое матросов были убиты, а лейтенант ранен; снаряды рвались внутри судна, и осколки прошивали обшивку бортов.

Наконец все лодки были на плаву; в машинном отделении рванули заряды затопления; «Атлантис» накренился на левый борт и начал тонуть с кормы. Кроме меня, на борту оставались только Мор, старшина-рулевой и группа матросов под командованием Фехлера. У меня в голове путались мысли, словно кадры в фильме, пущенном ускоренно. Сделал ли я все, что возможно? Была ли альтернатива? Каким образом мог бы я спасти как можно больше людей и какой ущерб мог бы нанести врагу? Смог бы я – смогу ли? – вернуться на родину без своего корабля? Почему бы мне не поступить иначе?.. И вновь я неожиданно для себя стал надеяться на то, что подводная лодка сможет произвести атаку. Но время шло, и каждую секунду необходимо было принимать новые решения. Как только рванул последний заряд, боезапас первой очереди получил прямое попадание и взлетел на воздух. Я был один на мостике, так как Мор уничтожал секретные документы.

Ко мне подошел старшина-рулевой Пигорс и сказал:

– Пора уходить, господин капитан.

Я молча покачал головой.

– По крайней мере, давайте пройдем на другую сторону, подальше от обстрела, – настаивал он.

Мы перешли на другую сторону мостика, под прикрытие радиорубки. Было трудно расслышать друг друга в треске пламени и грохоте рвущихся снарядов. Я все еще не мог решиться покинуть корабль, но Пигорс был настойчив.

– Нет никакого смысла оставаться здесь, господин капитан! – прокричал он мне в ухо. – Здесь вы больше ничего не сможете сделать, а команде очень нужны!

Я снова покачал головой:

– Пожалуйста, оставьте меня, Пигорс...

– Нет! – вновь заорал он. – Это наш последний шанс, и, если вы не пойдете со мной, я тоже останусь.

Это все решило. Мы покинули мостик.

Мор и Фехлер со своими людьми уже скользили вниз по фалам или прыгали за борт. Пигорс и я были последними, кто прыгнул, и нам пришлось энергично плыть, чтобы убраться подальше от тонущего корабля. Противник продолжал посылать снаряд за снарядом, и еще два матроса были убиты, когда плыли к лодкам. Если бы противник установил на снарядах головные взрыватели вместо донных, наши потери были бы еще более тяжелыми, потому что в воде находилось более сотни людей. Еще пять или шесть залпов накрыли судно, и следом взлетел на воздух объятый пламенем второй погреб боеприпасов. Шлюпочная палуба уже касалась воды. Вдруг на баке появился какой-то матрос. Он не получил ответа по телефону и оставался на своем посту между палубами. Матрос появился на палубе только потому, что корабль вел себя так странно. Увидев, что происходит, он не колеблясь ни секунды прыгнул за борт, спасая свою жизнь.

«Атлантис» затонул кормой вниз около 10 часов утра в точке с координами 4°20' южной широты, 18°55' западной долготы. Над ним не развевалось никакого флага, потому что я сохранял маскировку до последнего момента; мне не хотелось, чтобы противнику было известно, какое судно он потопил. Оставаясь в неведении, они будут продолжать искать нас. Моряки в воде крикнули троекратное «ура!» в честь своего корабля. Вражеский самолет сделал еще один круг над нами, но крейсер уже исчез, начав двигаться, как только «Атлантис» ушел под воду.

Позже Мор описал то, что за этим последовало:

«Шлюпка, в которую я в конце концов забрался, была переполнена. Оглядевшись, я обрадовался, увидев вокруг так много верных друзей. Здесь находился старшина-рулевой, который оставался с капитаном на мостике до конца, а сейчас держал румпель. Мы пока еще не думали о том, чтобы достать весла. Погода была на удивление спокойной. Сквозь легкую дымку светило солнце, и почти не было ветра. Наше судно поднималось и опускалось на длинной зыби, и, когда волна поднимала нас, мы видели в нескольких сотнях метров от нас другие шлюпки, которые тоже дрейфовали без помощи весел. Мы находились на краю скопления обломков крушения, отмечавших место, где корабль ушел под воду.

– Что это? – спросил кто-то, а другой ответил:

– Это, должно быть, пиллерс от навеса с левого борта.

Кто-то еще распознал сходной трап с мостика на правом борту, а затем лейтенант Буль неожиданно закричал:

– Там мой комод!

Он плыл по направлению к нам, и Буль вытащил те вещи, которые, как он полагал, будут ему нужны – носовые платки и свою любимую трубку. После этого комод вновь уплыл прочь.

Где же все это время находился «Дорсетшир»? После того как самолет с крейсера еще раз пролетел над нами на низкой высоте, мы как-то не задумывались о противнике. Теперь мы внимательно наблюдали за горизонтом, но там не на что было смотреть. В этот момент мы услышали дудку боцмана и увидели нашего капитана, стоявшего в одной из шлюпок. Он крикнул:

– Всем шлюпкам собраться вокруг меня!

Мы встряхнулись, вытащили весла и стали грести. Вскоре все шлюпки собрались вокруг шлюпки капитана. Там были четыре больших остальных катера, три моторные лодки и пять разборных яликов. Голос капитана вернул нас к реальности. Мы все были немного ошеломлены тем, что произошло, потому что всегда верили в свою счастливую звезду. Но необходимо было решать некоторые важные проблемы, если мы хотели живыми вернуться домой...»

Мы собрали всех, кто еще находился в воде, и соорудили несколько плотов из обломков, плавающих вокруг нас. Повсюду рыскали акулы, но они охотились только за мертвыми и не пытались задевать живых. Около полудня мы подобрали последнего пловца, и вскоре после этого появилась подводная лодка. Подводники приняли на борт своего командира, а также всех раненых и тех, кто находился на плотах. После этого они взяли на буксир пустой катер, всплывший после того, как затонул «Атлантис», и моторную лодку с «Тедди», которую спустили на воду по появления крейсера, а потом залило волной.

Как только мы собрались, я сделал перекличку и установил, что семь человек числятся пропавшими. Помимо раненых на подводную лодку «U-126» приняли всех тех специалистов из команды корабля, которые представляли бы огромную ценность на родине – 10 офицеров, 6 главных старшин, 16 старшин и 23 матроса. Остальные моряки разместились в двух моторных лодках и четырех остальных катерах, каждым из которых командовал офицер. Чтобы не перегружать суда на время долгой буксировки, мы поместили 52 человека на палубу подводной лодки, приказав сразу прыгать за борт и залезать в любую шлюпку в случае срочного погружения лодки.

Наше плавание началось в 16.00 22 ноября. До этого момента, поскольку мы получали приказы от Морского штаба, нашим местом назначения было бы побережье Бразилии. Прекрасная погода и попутный ветер помогали нам развивать при буксировке скорость 6 – 7 узлов, но нам приходилось довольно часто стопорить ход и чинить буксирные тросы. Рыскание тяжелых моторных лодок давало дополнительную нагрузку на тросы, а сами лодки продолжали заполняться водой, поступавшей сквозь щели в покоробившейся обшивке. В полдень 23 ноября по результатам счисления пути мы установили, что прошли 240 из 1500 километров, составлявших расстояние до Пернамбуко. При устойчивой хорошей погоде мы могли рассчитывать покрыть оставшиеся 1300 километров за пять или шесть дней. Главное беспокойство нам доставляли буксирные тросы, потому что их запас на подлодке был ограничен, а они часто выходили из строя.

Людям, находившимся в открытых лодках, уже казалось, что они провели в них всю жизнь. Лодки так часто черпали воду, что скоро она поднялась до уровня банок, на которых дрожали моряки. Днем солнце безжалостно пекло их головы, а ночи были такие холодные, что они, скорчившись, тесно прижимались друг к другу, чтобы хоть как-то согреться. Питались моряки корабельными сухарями и водой, причем такие рационы выдерживались на каждом плавсредстве. Позже на подлодке нашли возможность выручить их.

Вечером второго дня мы получили приятное известие. Оказалось, что Морской штаб приказал трем подводным лодкам и «Питону» идти к нам на выручку. Трудно передать, какое мы почувствовали облегчение. На следующее утро мы увидели транспорт снабжения. Никогда еще ни одному кораблю не доводилось встречать такой горячий прием, и час спустя мы с благодарностью махали подводной лодке с палубы нашего нового дома, как только команда «Питона» подняла наши плавсредства.

Мы чувствовали себя волками на нашей первой настоящей трапезе. Еда была восхитительной на вкус, и мы запили ее бренди и кофе. После этого товарищи поделились с нами одеждой и спустили в трюм тюфяки, где люди могли наконец вытянуться во весь рост после стольких часов, проведенных в тесноте. «Питон» представлял собой лайнер, принадлежавший Африканской фруктовой компании из Гамбурга, и по странному совпадению я путешествовал на нем в 1937 году в Англию, чтобы присутствовать на коронации. Мне предоставили ту же каюту, что и в моем первом рейсе на этом корабле.

24 ноября подводная лодка «U-126» закончила дозаправку и с наступлением сумерек ушла, унося с собой наши самые сердечные и добрые пожелания. Для нас, спасшихся с «Атлантиса», выдалась первая по-настоящему безопасная ночь, и в последующие дни мы оказались способны спокойно и трезво оценить недавние события. Однако вскоре после этого мы вернулись в прежнее моральное состояние и вновь задумались, все ли было предпринято для спасения нашего корабля. 25 ноября я сделал следующую последнюю запись в военном дневнике рейдера:

«После успешно выполненного задания, пройдя в море расстояние 160 тысяч километров за 622 дня, «Атлантис» был обнаружен и уничтожен при возвращении домой. Это произошло в тот момент, когда «Атлантис» выполнял функции снабжения, которые не были включены в оперативные директивы рейдера. Горькое чувство, испытываемое нами после потери нашего корабля, еще усиливалось при мысли о том, что мы оставили судно без боя... Хочу подчеркнуть, что за все время выполнения нашей боевой задачи команда моего корабля выполняла свои обязанности охотно и квалифицированно. Экипаж показал, на что способны немецкие моряки даже в самых тяжелых условиях».

Но даже смелые слова не могли в то время избавить меня от мучительных раздумий. Бесконечная цепь вопросов, в большинстве своем безответных, занимали мою голову. Почему моя готовность помочь Мертену припасами должна была непременно иметь результатом вторую операцию снабжения подводной лодки «U-126»? Почему я изменил своей обычной привычке отойти в обществе подводной лодки за 300 километров, чтобы обезопасить себя от нежелательных сюрпризов? Тот факт, что машина с левого борта была неисправна, не мог служить оправданием, так как я мог идти на одной машине с правого борта. Но ускользнули бы мы от самолета с британского крейсера, даже в этом случае? Как я уже говорил, было невозможно ответить на эти вопросы, но в равной степени было невозможно и замалчивать их. Может быть, имело место предательство? Как иначе объяснить появление британского крейсера точно в том месте и в то время, что и наши рандеву с подводной лодкой? Почему команда крейсера отправила в воздух самолет, едва заметив нас? Для начала они должны были бы предположить, что «Атлантис» представляет собой обычное торговое судно. Я не надеялся, что мы когда-нибудь решим эту загадку.

Меня немного утешила радиограмма от гросс-адмирала Редера: «Одобряю ваше решение спасти команду и сохранить маскировку путем затопления своего корабля, когда у вас не было никакой возможности оказать сопротивление». В другой радиограмме, полученной в тот же день, «Питону» предписывалось заправить топливом подводную лодку «U-68» (капитан 3-го ранга Мертен) и подводную лодку «U-A» (капитан 3-го ранга Экерманн) 30 ноября, а также подводную лодку «U-124» (лейтенант Йохен Мор) и подводную лодку «U-129» (лейтенант Нико Клаузен) 4 декабря. Место встречи – у побережья Юго-Западной Африки. После этого корабль должен был вернуться домой со спасенными моряками с «Атлантиса».

Вечером 30 ноября «Питон» встретил подводную лодку «U-68» в точке с координатами 27°53' южной широты, 3°55' западной долготы примерно в 1000 километрах к югу от острова Святой Елены. Прошло всего две недели с тех пор, как Мертен был моим желанным гостем на борту «Атлантиса», и вот мы снова встретились – я в качестве спасенного на борту чужого корабля, а он после успешного рейда на Уолвис-Бей и Кейптаун. Подлодка «U-A» появилась только на следующее утро на рассвете, вызвав тем самым задержку, которой суждено было повлечь за собой катастрофические последствия. В помощь впередсмотрящим «Питона» приставили опытных матросов с «Атлантиса», но командир «Питона» не посчитал необходимым поместить наблюдателя на топ мачты, как это сделал бы я. Согласно прогнозу, ожидалась изменчивая погода, поэтому было решено не идти дальше на север ввиду того, что плохая погода могла бы помешать перегрузке торпед.

1 декабря в 15.30, как только подлодка «U-63» начала принимать на борт продукты, один из моих впередсмотрящих доложил о медленно приближающемся к нам трехтрубном корабле с расстояния примерно 30 километров. Корабль быстро идентифицировали как крейсер. Матрос, находившийся в «вороньем гнезде» в двух метрах над головой моего впередсмотрящего, ничего не заметил.

Операции по доставке грузов на подлодку были немедленно прекращены, канаты выбраны, топливные шланги отключены, и резиновые ялики отчалили. «Питон» набрал экстренную высокую скорость и пошел на юго-восток. Потребность в столь резких изменениях в режиме работы вынудила судно выпустить большой клуб черного дыма, который, должно быть, привлек внимание противника, так как крейсер внезапно изменил курс и устремился вслед за нами на высокой скорости. Было бы лучше, если бы «Питон» стартовал на более низкой скорости, чтобы дымить не так сильно, но за это нельзя винить капитана судна, поскольку он не имел никакого опыта в подобной военной тактике, с которой мы были очень хорошо знакомы. Мы смогли идентифицировать нашего преследователя как крейсер класса «Лондон».

Обе подводные лодки смогли срочно погрузиться, но, когда объявили тревогу, подлодка «U-68» как раз принимала на борт последнюю торпеду и лежала на поверхности с открытыми люками. Подлодке «U-A» требовалось только сбросить топливные шланги. Гидросамолет «Питона» не было возможности поднять на борт, и его оставили. Примерно полчаса спустя его сбоку обошел крейсер. Несмотря на то что командир «Питона» грамотно провел своего преследователя по курсу следования обеих подводных лодок, только подлодка «U-A» находилась в удобной позиции для торпедной атаки. Подводная лодка «U-68» осуществила срочное погружение без надлежащего дифферента и провалилась под воду как камень. К тому времени, когда подлодку удалось наконец взять под контроль, крейсер был уже так далеко, что Мертен мог послать ему вслед только проклятие. С подводной лодки «U-A» двумя залпами отправили пять торпед с дистанции 3 тысячи метров, но ее командир недооценил скорость цели, и все торпеды прошли мимо.

С этого момента все происходило так, как мы и ожидали. Крейсер быстро догнал нас и с расстояния 20 километров дал предупредительный залп, после чего «Питон» отвернул в сторону и застопорил ход. По ошибке включили дымовую завесу, но, к счастью, крейсер не возобновил артобстрел. У нас было достаточно времени для того, чтобы спустить на воду плавсредства, загрузив их предназначенной для подводных лодок провизией, все еще лежащей на палубе. На моторной лодке взяли резиновые ялики на буксир, и весь караван судов двинулся прочь от корабля, чтобы уйти с линии огня, так как мы в любой момент ожидали начала обстрела. На борту оставались только капитан-лейтенант Людерс, командующий «Питоном», группа подрывников и лейтенант Фехлер.

Перед тем как покинуть судно, моряки с «Атлантиса» отправились к баталеру, чтобы запастись теплой одеждой. Однако, верный своей профессии, он отказался выдать какую-либо одежду без надлежащим образом оформленной расписки в получении. В конце концов его спустили в одну из шлюпок, и моряки раздобыли себе куртки и брюки без всякой расписки.

Мостик «Питона» уже горел, когда в 18.40 грохнули подрывные заряды. Машинное отделение вскоре также было охвачено пламенем: мы очень аккуратно все подготовили и везде полили бензином, чтобы лучше горело. Спустя сорок минут «Питон» накренился на левый борт и затонул. Крейсер ушел на юг. Незадолго до заката появились обе подводные лодки, но вынуждены были опять погрузиться ввиду того, что прилетел самолет с крейсера и принялся низко кружить над тем местом, где затонул «Питон».

Место затопления было отмечено одиннадцатью корабельными шлюпками и семью резиновыми яликами. На них разместилось 430 уцелевших моряков с «Питона» и «Атлантиса». Между нами и родными берегами лежало 800 километров водного пространства, которое бороздили вражеские корабли.

Глава 22

«ДОМОЙ ВЕРНУЛСЯ МОРЯК...»[40]

Самолет английского военного корабля «Дорсетшир» исчез, и два командира подводных лодок, Экерманн и Мертен, столкнулись с задачей благополучной доставки нас домой в ближайший невражеский порт, находящийся от нас на расстоянии в четверть земной окружности. Вначале Экерманн настаивал на том, чтобы принять на себя командование всей экспедицией. Он заявил, что является «старшим по званию офицером из тех, кто в настоящее время командует действующим боевым кораблем». Однако нам вместе с Мертеном удалось убедить его в неуместности рассуждений о старшинстве в подобной ситуации, и, поскольку Мертен взял меня на борт своей лодки, «U-68» стала «старшим кораблем».

Затем на каждой подводной лодке разместили по 100 человек. Остальных поровну распределили между спасательными шлюпками и яликами, которые были подняты на палубы подводных лодок. Каждая подлодка должна была взять на буксир по пять спасательных шлюпок, предоставив моторному катеру продолжать движение своим ходом, а шлюпки тащить на буксире, предварительно загрузив их едой и питьем. В течение нескольких следующих дней это суденышко, всегда страдавшее от капризного двигателя, непрерывно сновало от одной спасательной шлюпки к другой без остановки и без единой аварии. Оно поспевало всюду на глазах у сидевших в шлюпках моряков, которые страдали от жажды и задыхались в зное экваториального солнца.

Глубокой ночью 1 декабря 1942 года две подводные лодки взяли курс на северо-запад, ведя свои буксирные караваны, о чем адмиралу, командующему подводным флотом, была послана соответствующая радиограмма.

Насколько счастлив был я, что приказал поднять шлюпки с «Атлантиса» на борт «Питона» и держать их наготове для экстренного спуска на воду, несмотря на то что они занимали много места на палубе. Теперь они были полностью загружены продовольствием, и об этом жалеть не приходилось, потому что пополнение запаса продовольствия на борту подлодки «U-68» пришлось прекратить, не закончив.

Когда мы отправились в путь, две другие подводные лодки – «U-124» лейтенанта Йохена Мора и «U-129» лейтенанта Нико Клаузена – находились все на том же расстоянии от нас – от 600 до 900 километров к северу. Ночью 2 декабря на обеих подводных лодках получили приказ идти на полной скорости к подлодкам «U-A» и «U-68» и каждой принять на борт свыше четверти всех уцелевших.

К этому времени у нас установился надлежащий порядок. Одна треть уцелевших находилась внутри каждой подлодки, одна треть в спасательных жилетах сидела в яликах на палубе, и одна треть разместилась в спасательной шлюпке; когда подходило время поменяться местами, те, кого размещали в спасательных шлюпках, переходили на верхнюю палубу подводных лодок, те, кто был на верхней палубе, спускались внутрь, а те, кто был внутри, пересаживались в спасательные шлюпки. Если подводным лодкам требовалось погружение, спасательные шлюпки должны были быть отцеплены, ялики – спущены на воду, а те, кто находился внутри, принимали участие в погружении вместе с экипажем подводной лодки. Мы репетировали это каждое утро. В полдень 2 декабря Экерманн сообщил наше местоположение и в то же время попросил, чтобы на подводных лодках «U-124» и «U-129» радиотелеграфисты постоянно дежурили на волне «Африка», которую использовали все подводные лодки, проводившие свои операции в Южной Атлантике. Подводная лодка «U-129» встретилась с нами в полдень 3 декабря и забрала капитана Людерса и всю команду «Питона», за исключением трех человек. Ввиду того что подлодка «U-124» еще не вошла с нами в контакт, а на «U-129» было плохо с горючим, я решил, что последняя побудет с нами некоторое время. В полдень 2 декабря на подводной лодке «U-68» заметили танкер, и, хотя Мертен жаждал атаковать, он отказался от этой попытки в пользу безопасности своих пассажиров. Не так поступил Экерманн. Заметив 3 декабря торговое судно, он сбросил буксирные канаты, спустил ялики на воду и вопреки нашим протестам пустился в погоню. Его преследование не принесло успеха.

Большая часть команды провела целую неделю в открытых шлюпках. Мало у кого нашлась бы рубашка, чтобы прикрыть тело, и еще меньше имели что-нибудь теплое, чтобы надеть ночью, когда температура падала почти до нуля. Днем безжалостно палило солнце, слепя глаза, которые и без того горели от соли. Шлюпки были так набиты, что никто не мог двинуться; моряки просто сидели в полубессознательном состоянии, и их качала взад и вперед нескончаемая зыбь. Редко когда случалось, что с подводных лодок могли послать горячую пищу на спасательные шлюпки; каждая минута хорошей погоды была для нас драгоценна, а протертые буксирные канаты постоянно рвались. И когда такое случалось, их приходилось с трудом сращивать и передавать на впереди идущие шлюпки.

С возвращением подводной лодки «U-A» и появлением «U-129» я принял решение затопить меньшие шлюпки с «Питона» и «Атлантиса». С этого момента каждая из подлодок «U-68» и «U-A» взяла на буксир один из больших стальных катеров, тогда как катер-«мусорщик» продолжал идти своим ходом. Мы по-прежнему ничего не слышали от Йохена Мора, кроме одной радиограммы адмиралу, командующему подводным флотом, в которой он докладывал о потоплении британского легкого крейсера «Данедин»; координаты, которые он дал в радиограмме, показали, что он следует к нам. Я был очень обеспокоен таким отсутствием взаимодействия и решил, что если понадобится, продолжу путь только с тремя подводными лодками; постоянная передача сигналов радиомаяка, остававшихся без ответа, действовала мне на нервы. Противнику легко было запеленговать нас по нашим сигналам и выслать отряд для нашего уничтожения.

4 декабря подводная лодка «U-124» все еще не появилась. С подлодки «U-А» вновь передали наши координаты, хотя и с ошибкой в 50 километров, и принялись посылать нескончаемые сигналы радиомаяка. Положение теперь было настолько запутанным, что с подлодки «U-68» по собственному почину вмешались и попросили «U-124» сообщить о своем местоположении на волне «Африка». Часом позже с подводной лодки «U-A» вновь попросили «U-124» следить за сигналами радиомаяка, сообщить свое собственное местоположение, а затем ожидать корректировки нашего местоположения, но «U-124» не отозвалась.

Тогда я записал в своем дневнике: «Положение становится крайне неудовлетворительным. В самых лучших условиях мы не можем давать больше 6 – 7 узлов, и мы сейчас расходуем топливо и провизию, не делая какого бы то ни было соответствующего прогресса. Всегда остается возможность того, что хорошая погода, которая сопутствовала нам до сих пор, переменится, и мы не сможем далее буксировать. Поскольку «U-124» никак не заявила о себе, с ее потерей следует считаться. Вследствие этого я собираюсь посадить на подводные лодки тех моряков, которые все еще в спасательных шлюпках».

Проконсультировавшись с Мертеном, я решил уменьшить нашу общую скорость; мы уже достигли того места, где был потоплен британский крейсер, и, если «U-124» все еще оставалась на плаву, она не могла быть далеко к северу от нас. Казалось вероятным, что она разминулась с нами, ориентируясь на неточно переданные с подлодки «U-A» координаты местоположения. Вечером мы были удивлены, когда прочли радиограмму от командующего подводным флотом, приказывающую подводной лодке «U-A» передавать сигналы радиомаяка. В ответ с подлодки «U-A» ответили, что адмиралу следует приказать «U-124» постоянно следить за волной «Африка», тем более что Мор сообщил о потоплении крейсера на волне, которая редко использовалась подобным образом.

Весь день 5 декабря мы оставались в одном и том же месте, пока я готовился к тому, чтобы разделить 100 человек, сидевших в шлюпках, между подводными лодками «U-A», «U-68» и «U-129». Я был полон решимости не ждать «U-124» после полудня 6 декабря. Однако с наступлением темноты 5 декабря появился Мор, совершенно не подозревая о том, что сделал что-то не так; он весь день преследовал крейсер, и, по его мнению, подобная операция имела приоритет над всем остальным. Он так и не получил просьбу с подводной лодки «U-A» о том, чтобы постоянно слушать волну «Африка», а самому ему это не приходило в голову. Он сказал, что пришел по приказу командующего подводным флотом и готов принять на борт свою долю уцелевших. Я прямо заявил ему, что всецело по причине его нерасторопности и медлительности наши люди были вынуждены провести две ночи в спасательных шлюпках, и всему нашему отряду грозила опасность.

Мор принял этот выговор невозмутимо:

– Есть, господин капитан.

Хотя на подлодке «U-68» имелся небольшой запас топлива, тем не менее в ночь с 5-го на 6-е с нее слили 50 тонн на подводную лодку «U-129»; но все-таки этого было недостаточно, чтобы «U-129» дошла домой, и подлодка по-прежнему нуждалась в дозаправке. Экерманн, командир подлодки «U-A», который один обладал достаточным запасом топлива, отказался поделиться хотя бы одной тонной, заявив, что предполагает идти домой на скорости 14 узлов. Поэтому вечером 5 декабря подводные лодки «U-A» и «U-129» ушли на родину раздельными курсами; утром 6 декабря отправились в путь подводные лодки «U-68» и «U-124». На борту каждой из четырех подводных лодок имелось теперь 100 лишних человек.

Всем известно, насколько стесненное существование ведут моряки-подводники даже в нормальных условиях. Только половина команды из 50 – 60 моряков может есть или спать одновременно. В нашем положении пришлось еще больше уменьшать пространство для сидения на корточках или лежания. Мы много долгих часов провели на корточках или просто сидя или лежа. Восемь моих офицеров делили койку вахтенного офицера. Мор вел нескончаемую войну с моим скотчтерьером Ферри, который конечно же был спасен вместе с нами и который всегда настаивал на том, чтобы улечься именно там, где собирался расположиться Мор. На палубе место было только для одного из них, и в конце концов они пришли к компромиссу: Ферри устраивался сверху Мора.

Кок подводной лодки, естественно, попал в тупик, но, как все коки на подводных лодках, он был волшебником. На кухонной плите размером 70 на 40 сантиметров, втиснутой в пространство не больше стенного шкафа, он ухитрялся готовить гуляш с макаронами и овощами для 150 человек. Мы как раз пересекали экватор, и температура на подводной лодке колебалась между 35 и 40 градусами. Когда лодка была на поверхности, только несколько человек одновременно могли выходить на палубу, чтобы подышать свежим воздухом, иначе в случае тревоги лодка не смогла бы осуществить срочное погружение.

7 декабря радиостанция в Слаунге передала сообщение британского адмиралтейства о потоплении «Питона», добавив нижеследующее предупреждение всем судам: «Полагают, что спасшиеся с этого корабля, потопленного в точке с координатами 17°53' южной широты, 3°55' западной долготы, плывут примерно на 50 шлюпках; они могут быть вооружены. Вероятно, они держатся одной группой и находятся под эскортом одной или более подводных лодок. При обнаружении следует избегать столкновения и немедленно послать донесение по радио».

12 декабря нашему маленькому соединению было приказано между 13-м и 17-м встретиться у островов Зеленого Мыса с четырьмя итальянскими подводными лодками – «Таццоли», «Финци», «Кальви» и «Торелли» – и передать им часть своих пассажиров. В соответствии с этим приказом от 60 до 70 моряков было переправлено на итальянские подлодки, которые немедленно отправились домой. По пути на родину «Торелли» нарвалась на эскорт конвоя из Гибралтара, и в завершение всего после 640 дней в открытом море ее вынужденные пассажиры неожиданно для себя оказались в центре полномасштабной атаки глубинными бомбами. Подводная лодка с повреждениями пришла на родину 23 декабря.

После короткой гонки с «U-A» подводная лодка «U-68» первой достигла Сен-Назера. Мы прибыли в первый день Рождества. Прошло 655 дней с тех пор, как я и мои люди последний раз ступали на европейскую землю. Мы прошли в общей сложности 170 тысяч километров – 1700 из них в спасательных шлюпках – и потопили 22 корабля общим водоизмещением 144 500 тонн. И вот теперь мы были дома! В первый раз давящий груз тревоги и беспокойства был снят с наших плеч, так же как это было той ночью, когда мы так мирно спали под защитой пушек «Адмирала Шеера» в Индийском океане.

Я собрал своих моряков на перекличку у шлюзовых ворот в Сен-Назере рядом с местом стоянки подводной лодки «U-68». Ни один из нас не был одет должным образом в соответствующую форму – все мы носили самые диковинные костюмы. Я знал, что никогда не забуду выражения лица одного из моряков.

«Таццоли» пришла 25 декабря, «U-129» и «Кальви» – 27-го, «Финци» – 28-го, и последней 29-го появилась «U-124». Вся моя команда воссоединилась в Нанте, где мы остались до Нового года, разбирая горы накопившейся за два года почты и обзаводясь новым оборудованием. Благодаря чьей-то отличной работе в штабе все шло гладко. Я провел последний парад, на котором принял формальную отставку тех моряков, которые были мне верны и служили под моей командой и когда было легко, и когда трудно и которые пережили вместе со мной два кораблекрушения. Я не мог не испытывать огромного чувства гордости за всех. Затем я занял свое место во главе колонны, и мы промаршировали к церкви, чтобы возблагодарить Господа за свое благополучное возвращение. Я никогда не забуду, как мои люди пели «Благодарим нашего Господа».

1 января 1942 года мы сели в поезд на Берлин. Когда поезд остановился на границе, я вышел, сопровождаемый Ферри, и прошелся вдоль платформы. У торца станционного здания в слое почвы толщиной пять сантиметров росло крошечное деревце с голыми ветками без единого листочка. Я остановился и размял пальцами комок земли. Земля была влажная и почерневшая от морозов, но это была моя родная земля. Случалось, я не надеялся увидеть ее снова.

ПриложениеДРУГАЯ СТОРОНА ИСТОРИИ

Донесение командира корабля его величества «Девоншир» командующему военно-морским флотом в Северной Атлантике от 26 ноября 1941 года было опубликовано в «Лондон газетт». Капитан 1-го ранга Р.Д. Оливер, Королевский военно-морской флот, доложил, что 22 ноября его самолет «Морж» вылетел на обычную дневную разведку. Поскольку во время полета соблюдался режим радиомолчания, летчик только по возвращении смог доложить, что обнаружил торговый корабль в точке с координатами 4°20' южной широты, 18°50' западной долготы. Донесение капитана 1-го ранга Оливера продолжало: «Курс немедленно изменен, чтобы накрыть эту точку на скорости 25 узлов. Описание корабля, предоставленное летчиком, давало основание предполагать, что это, возможно, германский рейдер... Мачты корабля были замечены в 08.09... Ветер юго-восточный, 4 балла. Частичная облачность. Видимость 10 миль. Море спокойное, легкое волнение.

В 08.20 «Морж» снова вылетел для дальнейшей разведки, и с этой целью летчика снабдили фотографиями известных германских рейдеров. Замеченное судно точно соответствовало описанию рейдера 16, приведенному в приложении к «Еженедельному информационному отчету № 64» и американскому журналу «Лайф» от 23 июня 1941 года, за исключением таких характерных особенностей, как вентиляторы и деррик-мачты. «Девоншир» маневрировал на расстоянии от 12 до 18 тысяч метров от этого торгового судна на скорости 26 узлов, чтобы сорвать торпедную атаку. В 8.37 «Девоншир» дал два залпа справа и слева от замеченного корабля. Этим я преследовал две цели: а) спровоцировать ответный огонь и тем самым без всяких сомнений установить идентичность судна; б) вынудить команду покинуть корабль, чтобы избежать кровопролития ввиду того, что на борту могли находиться английские пленники. Противник застопорил ход, развернулся и выдал в эфир радиограмму следующего содержания: «RRR RRR RRR «Полифем...» Было отмечено, что в радиограмме не содержалось никаких позывных, а буквы «R» передавались группами по три, а не по четыре. Теперь следовало принять во внимание тот факт, что судно, возможно, действительно является «Полифемом». Согласно содержанию радиограммы адмиралтейства от 22 октября, «Полифем» 2 сентября находился в Бальбоа и, следовательно, вне пределов моей досягаемости. Для того чтобы окончательно рассеять сомнения, я послал главнокомандующему радиограмму: «Насколько достоверна подлинность «Полифема»?» – и получил ваш ответ: «Нет, повтор, нет». Между тем была послана радиограмма на самолет: «Какого типа корма у корабля?» – и немедленно последовал ответ в 9.31: «В кормовой части корпус судна соответствует корпусу «Атлантиса».

В 9.35 с «Девоншира» открыли огонь, чтобы уничтожить вражеский рейдер. Всего было выпущено тридцать залпов. Противник отвернул в сторону и поставил дымовую завесу со стороны кормы и с обоих бортов на одной линии с мостиком. Команда покинула судно. Не было сделано никакой попытки открыть ответный огонь. Из-за дыма я прекратил стрельбу и изменил курс, чтобы освободиться от дымовой завесы. Была предпринята попытка вести стрельбу прямой наводкой с использованием радара, но она оказалась неэффективной. В 9.43 цель снова стала видимой и вновь подверглась обстрелу, который продолжался до 9.56, когда корабль охватило пламя с носа и с кормы. В 10.02 взорвался артиллерийский погреб, и стало ясно, что отпала необходимость в ведении боевых действий. В 10.14 последовал еще один сильный взрыв, и в 10.16 рейдер затонул.

Когда я получил устное донесение от пилота и летчика-наблюдателя, у меня не осталось никаких сомнений относительно класса и типа рейдера, и я был почти абсолютно уверен в том, что поблизости находилась подводная лодка. Несомненно, было невозможно спасти уцелевших без риска быть торпедированным...»

Донесение капитана 1-го ранга А. Эгера, Королевский военно-морской флот, командующего боевым кораблем «Дорсетшир», было напечатано в том же самом приложении к «Лондон газетт». Судя по этому донесению, «Дорсетшир» был в обычном патрульном рейде в поисках вспомогательных крейсеров и транспортов снабжения подводных лодок, когда в понедельник 1 декабря с него заметили мачты какого-то корабля рядом с относительно спокойным участком океана примерно в 1200 километрах к югу и западу от острова Святой Елены. Когда крейсер на скорости 25 узлов приблизился к цели для более тщательного осмотра, было отмечено, что «корабль выпускал клубы дыма и сохранял полузакрытую позицию», и это подтверждало мою точку зрения относительно того, что этот корабль, будучи замеченным, застопорил ход, а затем, когда на нем, в свою очередь, заметили «Дорсетшир», набрал полный ход и изменил курс, уходя от нас на всех парах. Мы увеличили скорость до 30 узлов, команда заняла свои места согласно боевому расписанию, и по радиосвязи был вызван самолет. На поверхности воды были замечены небольшие полосы солярки, включая один след, который явно не принадлежал нашей цели. Эти следы указывали в одном направлении – туда, где впервые был замечен корабль, и давали основания подозревать, что поблизости может оказаться подводная лодка».

Донесение капитана Эгера было продолжено описанием того, как он заметил шлюпки с «Питона» с яликами на буксире и, ошибочно приняв их первоначально за коническую рубку подводной лодки, уклонился от курса, но потом понял свою ошибку и правильно заключил, что преследуемый им корабль является противником. Ему также пришло в голову, что убегающее судно может оказаться британским судном, на котором ошибочно приняли крейсер «Дорсетшир» за германский боевой корабль, и в таком случае командира «Дорсетшира» лишают возможности спасти уцелевших с судна, потопленного германской подводной лодкой.

Он продолжал описывать, как после двух предупредительных залпов справа и слева от цели он обратил внимание на белый дым с кормы судна, источником которого могли быть либо дымовая завеса, дымовой буй, сброшенный в воду с целью привлечь субмарину, либо подрывной заряд для затопления. Соответственно в создавшейся ситуации он принял решение продолжать ход «Дорсетшира» на высокой скорости и вне радиуса действия в 13 километров, чтобы максимально уменьшить риск атаки подводной лодки...

«В течение последовавших трех минут, – продолжал он, – противник положил право руля, застопорил ход и начал спускать шлюпки на воду. Я решил не открывать огня и продолжал лавировать на высокой скорости вне досягаемости его пушек и торпед, но в пределах досягаемости наших. При этом я имел в виду возможность того, что нам противостоит рейдер с британскими моряками торгового флота на борту и что ему следует предоставить достаточно времени для того, чтобы спустить шлюпки на воду и тем самым избежать ненужных потерь британских жизней.

В 17.51 дым начал клубиться с мостика и носовой палубе, показывая тем самым, что судно охвачено огнем. Огонь распространялся быстро, языки пламени достигали высоты трубы и сопровождались слабыми взрывами. Вероятно, это рвались боеприпасы. В 18.05 на судне вовсю полыхал сильный пожар, и в этот момент в носовой части судна раздался мощный взрыв, который поставил точку, и в 18.21 оно затонуло, оставив после себя только облако дыма и большое число уцелевших в шлюпках. Противник не открывал огня по «Дорсетширу», и не было замечено никаких торпедных атак. С дистанции 18 тысяч метров у него было бы немного шансов нанести хоть какой-то урон «Дорсетширу», прежде чем сам он был бы выведен из строя с тяжелыми повреждениями. Мое мнение таково, что противник рассчитывал на защиту со стороны подводной лодки и, имея большое количество людей на борту, решил покинуть судно при первой же возможности, надеясь, что «Дорсетшир» подойдет ближе, чтобы подобрать уцелевших, и тогда, может быть, подводной лодке предоставится возможность для атаки. Расторопность и быстрота, с которыми было оставлено судно, показывают, что подобный маневр часто отрабатывали, так же как и поджог и затопление. Большое число уцелевших – по предварительным оценкам с самолета, их было около пятисот – показательно. Если судно было рейдером, это объясняется присутствием пленных британских моряков торгового флота, в противном случае единственным объяснением может служить то, что это были запасные экипажи для подводных лодок».

Примечания

1

Рейдер – надводный корабль или вооруженное судно, ведущее самостоятельные боевые действия на морских коммуникациях противника с целью нарушить его судоходство путем уничтожения и захвата торговых судов. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Стеньга – надставная мачта.

3

«Воронье гнездо» – смотровая площадка на мачте.

4

Тритон – морское божество, сын Нептуна.

5

Призовая партия – команда, поднимающаяся на борт захваченного судна с целью осмотра и оценки добычи.

6

Ласкар ы – матросы-индийцы.

7

Морская сажень составляет 1,83 метра.

8

Дурбан – порт на восточном побережье ЮАР.

9

Лоренсу-Маркиш – столица Мозамбика.

10

Деррик – поворотный грузоподъемный кран.

11

Шаровой цвет – серый сурик.

12

«Голубая линия» – судоходная трасса из Европы через Атлантику в Америку.

13

Момбаса – город и порт в Кении.

14

Саравак – княжество на северо-западе острова Борнео, колония Англии.

15

Размагничивание корабля – искусственное изменение магнитного поля корабля для снижения вероятности его подрыва на магнитных минах.

16

Фатом равен морской сажени (1,83 метра).

17

Сен-Назер, Лорьян, Байонна – порты на западном побережье Франции в Бискайском заливе.

18

Маврикий, Родригес – острова в Индийском океане.

19

Сува – порт на островах Фиджи.

20

Батавия – голландское название города Джакарта в Индонезии на острове Ява.

21

Антенор – в греческой мифологии один из троянских старейшин, советник Приама.

22

«Голубая лента Атлантики» – награда лайнеру, показавшему рекордно короткое время при переходе через Атлантический океан.

23

Арендаль – порт на юге Норвегии.

24

Галлон – 4,546 литра.

25

Гелен – вещий сын Приама и Гекубы.

26

СВГ – среднее время по Гринвичу.

27

Кракатау – действующий вулкан в Зондском проливе. Известен сильным извержением в 1883 г.

28

Кобе – порт в Японии.

29

Форпик – крайний носовой отсек судна.

30

Анемометр – прибор для измерения скорости ветра.

31

«День подарков» – второй день Рождества, когда слуги, посыльные и прочий персонал получают подарки.

32

Рабаул – главный город и порт на острове Новая Британия в архипелаге Бисмарка (территория Папуа – Новая Гвинея).

33

Кохинхина – европейское название южных областей Индокитая во время колонизации его французами.

34

Монацит – фосфат редкоземельных элементов.

35

Ильменит – титанистый железняк.

36

Планшир – продольный брус, проходящий у шлюпок по верхнему краю борта.

37

«Карманный» линкор – неофициальное название трех германских военных кораблей: «Дойчланд», «Адмирал Шеер» и «Адмирал граф Шпее», построенных в 1928 – 1934 гг. «Карманными» они назывались за небольшие размеры, хотя имели мощное артиллерийское вооружение.

38

Массауа – порт в Эфиопии на Красном море.

39

Уолвис-Бей – город в Юго-Западной Африке на Атлантическом побережье.

40

«Домой вернулся моряк» – строка из стихотворения «Реквием» английского поэта Р.Л. Стивенсона.

Content

Рогге Бернгард
Рейдер «Атлантис». Самый результативный корабль германского ВМФ. 1939 – 1941 гг.

Часть первая АТЛАНТИКА ИЮЛЬ 1939 – МАЙ 1940 ГОДА

Глава 1 ЭКИПИРОВКА

Глава 2 КУРС НА СЕВЕР

Глава 3 НОВАЯ МАСКИРОВКА

Глава 4 КРЕЩЕНИЕ ОГНЕМ

Глава 5 ЗАДАНИЕ – УСТАНОВКА МИН

Часть вторая ИНДИЙСКИЙ ОКЕАН МАЙ – СЕНТЯБРЬ 1940 ГОДА

Глава 6 ПОД ДАТСКИМ ФЛАГОМ

Глава 7 «БАГДАД»

Глава 8 АРТИЛЛЕРИСТ С «КЕММЕНДАЙНА»

Глава 9 СЕМЕЙНОЕ ПРЕДПРИЯТИЕ

Глава 10 ПЯТЬ МЕСЯЦЕВ В МОРЕ

Глава 11 КОРРЕСПОНДЕНЦИЯ С «БЕНАРТИ»

Глава 12 ПОТЕРЯ «ТИРАНЫ»

Часть третья ИЗ ИНДИЙСКОГО В ТИХИЙ 22 ОКТЯБРЯ 1940 – 22 НОЯБРЯ 1941 ГОДА

Глава 13 ЭПОПЕЯ «ДУРМИТОРА»

Глава 14 ТАНКЕРЫ И СЕКРЕТНЫЕ ДОКУМЕНТЫ

Глава 15 ОСТРОВ КЕРГЕЛЕН

Глава 16 НОВАЯ ТАКТИКА

Глава 17 ВСТРЕЧА С «ШЕЕРОМ»

Глава 18 ПАССАЖИРЫ С «ЗАМ-ЗАМА»

Глава 19 ЧУДОМ ИЗБЕЖАВ ГИБЕЛИ

Глава 20 КОРАЛЛОВЫЕ БЕРЕГА

Часть четвертая НА РОДИНУ 22 НОЯБРЯ 1941 – НОВЫЙ ГОД 1942 ГОДА

Глава 21 «ВИЖУ ВОЕННЫЙ КОРАБЛЬ ПРОТИВНИКА!»

Глава 22 «ДОМОЙ ВЕРНУЛСЯ МОРЯК...»

ПриложениеДРУГАЯ СТОРОНА ИСТОРИИ

Примечания