Александр Иличевский

Математик

Владимиру Губайловскому

ГЛАВА 1. ПЕРВОЕ ЯВЛЕНИЕ ХАНА

В те времена мир еще не осознал благую весть Интернета, и Максиму Покровскому было только тридцать шесть лет. Планета еще не содрогнулась от взорвавшейся ипотеки, и салон бизнес-класса рейса Амстердам — Пекин был полон.

Нина заснула сразу после набора высоты. Максим убедился, что мышцы ее лица расслаблены, приблизил палец к ее приоткрытым губам, убрал руку, выпрямился и стал шепотом уговаривать стюардессу налить ему коньяка: «Страха не ведают только женщины и дети, а я смертельно боюсь летать».

Пока тянул коньяк, не шевелился, косился на профиль жены, матери двух его детей, мальчика и девочки. Когда он смотрел на нее спящую, ему иногда казалось, что видит ее впервые или подзабыл и теперь вынужден преодолевать настороженность — словно надо привыкнуть к новой, пришитой руке, — смешанное чувство приобретения и придирчивости к обнове. Высокие скулы, прямой нос, волосы убраны в тосканский узел — наполовину гречанка. Отец — дипломат, аристократ — родовое поместье в Афинах, сейчас наслаждается на пенсии преклонением соотечественников, родной кухней, ранними утрами уходит в море на шлюпке ловить рыбу. Мать — номенклатурная москвичка, сильная, властная и вздорная. Вилла находилась на Патмосе, где Максу побывать было заказано, в то время как ему всегда хотелось, ибо, размышляя об идеальных условиях работы, он завидовал апостолу Иоанну, который в уединении на острове писал «Откровение», всматриваясь время от времени в морской горизонт, наилучший объект созерцания.

Брак родителей жены — плод антимонархических репрессий хунты «черных полковников», которые вынудили Нининого отца на полтора десятилетия обрести убежище в Москве. Облик дочери не повторял ни русоволосой полной матери, время от времени порывисто тревожившейся обо всем на свете, ни южной жгучести и разнеженной вальяжности отца. Случайно вынутая из генной библиотеки последовательность кода отмотала в фенотипе назад три тысячелетия. Нина вся — особенно тонкой, но полнобедрой своей фигурой напоминала изображения, населяющие барельефы храмов Дельф и Эфеса. Широкоглазая грация отличалась внезапными вспышками гнева, которых Максим никогда не мог предугадать. Имея взрослый разряд по волейболу и будучи левшой, Нина отвешивала пощечины сокрушительно и внезапно, их силу Максим не раз имел возможность испытать на себе. Эти оплеухи приводили его в отчаяние, он едва сдерживался, чтобы не ответить, однажды схватил ее за талию и перевернул вверх тормашками: она стала как шелковая.

Отключаясь, он любовался воинственно-жреческим профилем жены. Снова совместная поездка обернулась для нее мукой. Муж — разгильдяй и изверг, несносный капризный человек, суть которого ей была неведома. Однако она была не в силах противостоять некоему варварству внутри себя, которое дозволяло ей обращаться с мужем как с равным.

В Амстердаме служба безопасности отказалась пропускать Максима на борт, но Нина всегда готова к боевым действиям, она всегда рядом с мужем, всегда начеку, будто это не муж, а заряд медленного действия. Достала папку, выпростала пригласительные грамоты, в которые службисты даже не заглянули, и тогда она извлекла разворот из «Нью-Йорк Таймс» — показала интервью с фотографией на половину полосы. Нина объяснила, что вот этот, отвергаемый секьюрити, взлохмаченный, в дымину пьяный тип в растянутом на животе и локтях свитере — как раз и есть тот, кто изображен посреди газетного листа: светло улыбающийся человек с лицом подростка, в пиджаке и белоснежной рубашке с отложным крахмальным воротничком, лауреат крупнейшей в мире математической премии. Она предъявила приглашение Всемирного математического конгресса, который завтра открывается в Пекине. Вселенский конгресс проходит раз в четыре года и приурочен к вручению Филдсовских медалей — наград, чей статус равен Нобелевской премии. А вот этот перебравший, усталый молодой человек — один из двух виновников этого события.[1]

Долговязый, с грацией динозавра и серым взглядом службист тщательно сверил все буквы в последовательности Maxim Pokrovsky, стоящей в паспорте, в приглашении и в газетном лоскуте. С кем-то связался по рации и долго что-то выяснял — в сторонке, неслышно. Наконец подошел и вытянул в сторону руку, давая разрешение пройти на посадку. Тем временем Максим вился плющом у стойки регистрации, ища равновесия, клевал носом, пока Нина железно не взяла его за руку. Рука заныла, и он выпрямился от боли, как гальванизированный труп.

Очнулся над Тянь-Шанем от тишины — проснулся в испуге, что выключились двигатели самолета, но оказалось, что заложило уши — продулся в нос и потянулся глотнуть еще. Но застыл, глядя в лицо гор, которые разлились заревым светом и чернильной тенью до горизонта. Прямо по курсу брезжил рассвет, и верхушка пирамидальной горы, господствовавшей в районе, была освещена кровавым лучом. Отчего-то она казалась почти прозрачной. Макс принял уже пятую порцию и вгляделся в исполина. Что-то ему померещилось поверх дымящихся снеговых гребней, он увидел в полупрозрачной толще скального массива женское лицо, иконный лик, заключенный в километровой высоты камень. Скорбящий женский образ всматривался в него. Он тряхнул головой, но видение не исчезло. Гора проплывала, на нее надвигалась плоскость крыла. Он наклонился к иллюминатору и задел жену.

Нина очнулась, вырвала из его руки бокал. Максим сжался весь, отвернулся, сделал вид, что заснул. И почти добрался до края забытья, но сделал усилие и в рюкзаке с ноутбуком нащупал заначку — диск металлической фляги с бурбоном, нераспознанной на детекторе, — которая позволила ему провести остаток полета в анабиозе.

В таком виде Макса нельзя было показывать даже Богу. Едва не выламывая ему руку, Нина проволокла мужа мимо встречавших с транспарантом International Math Congress, мимо телевизионных камер и толпы корреспондентов. Они еще не раз воспользуются тем, что европейские лица трудно распознаются азиатским глазом. У выхода лился рекой глянца лимузин. Не для них ли? Она метнулась в сторону, к стоянке такси, швырнула Макса на заднее сиденье, сама скользнула поверх него и, выпрастывая из-под себя его бедро, сунула водителю приглашение, адрес был выделен маркером.

Отель словно возносился колоннами внутреннего зала куда-то вверх, следуя за отраженным от зеркально-мраморного пола ливнем света. Макс жмурился и что-то бормотал, пока их регистрировали, а когда на девушку за стойкой напал приступ икоты — громкой, беспощадной, сокрушавшей все ее щуплое азиатское тело, — Нина поморщилась, а Макс, шатаясь, все-таки справился с соскочившим с плеча рюкзаком, достал из него бутылочку с водой и велел девушке отвести за спину руки и потянуться губами к горлышку.

В скоростном лифте у Нины подкосились колени, звучавший из потолочных динамиков Вивальди, казалось, унесся куда-то вниз, потому что от стремительного подъема заложило уши; портье выкатил тележку с багажом на семьдесят шестом этаже. Макс сразу потерялся в многокомнатном люксе с панорамной стеклянной стеной, за которой разверзалась световой икрой пекинская тьма, заставленная светящимися островами небоскребов.

Нина попросила горничную опустошить бар и забрать с собой всю выпивку, а взамен принести побольше минералки, и ни при каких условиях в будущем не доставлять в их номер алкоголь. Горничная поклонилась, исчезла, но вместо бутылок с минералкой принесла стопку полотенец и снова получила инструкции от раздраженной Нины.

Развесив вещи, она переоделась и поискала Макса — он спал в джакузи голым, воду пустить не сумел, не разобрался: слишком много кранов и кнопок, отовсюду брызжет, но ниоткуда не льет. Выволокла его, закутала в халат, усадила в кресло, влила литр минералки, на всякий случай скормила успокоительное, уложила.

И тут журналисты протиснулись вслед за горничной, — пришлось объясняться и давать интервью вместо мужа. Но кое-как справилась: сказала, что муж предельно сосредоточен перед завтрашней церемонией и времени на общение у него в обрез.

Приняв ванну, она рухнула в постель, но скоро заворочалась; ей не спалось на такой высоте, ей бы самой сейчас пригодилось спиртное, чтобы смягчить тоскливую тревогу, которую излучало окно их номера. Огни шедших на посадку самолетов были существенно ближе городских огней; казалось, что в кабине пилотов можно разглядеть силуэт: рука, плечо, подголовник кресла; в иллюминаторах — полумесяцы профилей; вспышки маяков выхватывали металлические паруса по крыльям и брюху фюзеляжа… Максим сопел, посвистывал во сне и вдруг замолкал. Тогда она прислушивалась и присматривалась, как в лунном свете едва колышется край одеяла, толкаемый его грудью. И с облегчением снова слышала дыхание мужа. Наконец не выдержала и, закусив подушку, завыла, разрыдалась; скуля потихоньку, выплакалась от души, иногда поглядывая на профиль Максима — стремительный и беззащитный, с сильно торчащим, как у подростка, кадыком. Сон после плача пришел глубокий и полный сытной черноты, чернил забытья.

Утром Нина приняла ванну, воду спускать не стала, вложила в нее Макса, прибавила горячей. Занялась маникюром и позвонила в Афины. Поговорила с мамой и детьми, которых дед вчера возил на Вульягмени — показывать лебедей. Во время разговора напряженное ее лицо оттаяло проступившей улыбкой. Она помнила, как в детстве отец тоже возил ее на это озеро: садилось солнце за склоны, мгновенно темневшие синими провалами теней, хвойная духота одуряла, под капотом машины что-то потрескивало. Отец подал ей руку, и она вскарабкалась на валун, чтобы получше разглядеть кипящее облако лебедей: сильные белые птицы скользят по закатному зеркалу и перелетают, срезая воздух огромными прогнувшимися крыльями.

Затем Нина позвонила подруге и среди прочего обронила: «Я выходила замуж за гения, а оказалось, что вышла за пьяницу. Что мне с того, что гении тоже люди? Гений лучше виден издали. Вблизи — это человек. Отец не может мне простить этой глупости. Но я заслужу прощение, я поумнею…».

Завтракали на верхотуре во вращающемся ресторане с прозрачным полом. Было страшно, и Нина смотрела только в тарелку. Под ними ползла туманная пропасть Пекина. Макс пил минералку с закрытыми глазами.

На выходе их ждали люди с пухлыми микрофонами, операторы с камерами на плечах вытягивались на цыпочках и толкали друг друга. В интервью Максим путано, запинаясь, возвращаясь вновь к уже выраженной мысли и пытаясь ее переформулировать более точно, подробно отвечал на вопросы; его мутило, он старался улыбаться, но гримаса муки искажала его лицо, и казалось, что он борется с изжогой.

«Не знаменитый ученый, а нашкодивший студент», — подумала Нина. Она вывела мужа на улицу в поисках парикмахерской. Уходящие в толщу смога дома-города, которые не снились и Манхэттену, «бентли», «роллс-ройсы» — на запруженных велосипедистами улицах, перекрестки с неприступными пешеходными переходами, регулировщики с флажками, отчаянно дублирующие светофоры, на которые толпы не обращали никакого внимания, многоэтажная роскошь и шик, которые перемежались социалистической застройкой — трущобами, где не было канализации, отчего на каждом шагу попадались общественные туалеты, источники вони… Наконец Нину осенило, что подстричь Макса можно и в отеле.

На подъезде ко дворцу торжеств улица была увешана портретами лауреатов, завидев которые Максим разволновался, сделался еще более угрюмым и погрозил кулаком, когда в очередной раз ему навстречу выплыл собственный портрет размером со школьную доску. В этом году вместо положенных регламентом четырех лауреатов комитет Филдсовской премии смог отобрать только двух, достойных награды. Макс на портрете особенно был похож на подростка: задорный взгляд и челка; он никак не мог вспомнить, где его сфотографировали, и оттого возникало гадкое ощущение, что за ним подсматривали. Жюльен Сати — еще один лауреат — на портрете скромно улыбался.

На четыре года старше Покровского, Сати слыл символом мужества среди математиков. В начале карьеры шесть лет он работал над большой алгебраической проблемой, и вдруг выяснилось, что на одном из начальных этапов была совершена ошибка. Из-за нее теперь рушилось все логическое здание, возведенное не только им, но и его последователями, годы работы шли насмарку. Это был тот тип трагедии, после которой человек превращается в собственную тень. Однако Сати нашел в себе мужество продолжать, и последовавшие девять лет работы привели наконец его на церемонию вручения крупнейшей математической премии.

Покровский тоже был легендой научного мира, счастливчиком, в судьбе которого удача, талант и темперамент умножали друг друга. Практически в одиночку, еще совсем молодым человеком он построил мощную отрасль топологии, по сути, положил начало новому богатому разделу математики. Такие задачи неподъемны для одного человека. В современной математике, чья сложность достигла пределов возможностей человеческого мозга, крупные задачи решаются совместными усилиями многих ученых. Максим за семь лет справился почти в одиночку. За это время он совершил путешествие по маршруту: МГУ — Стэнфорд — Нина — Гарвард — Эколь Нормаль — Принстон. И еще три года ушло на перепроверку, уточнения, дополнения, два десятка конференций и летних школ. Построенная им теория из саженца стала рощей. Семь лет работы увенчались триумфом.

Государственная важность конгресса зашкаливала. Сообщения из Математического института транслировались в каждом новостном выпуске. Участников конгресса, опознаваемых по бейджикам и значкам, народонаселение приветствовало на улицах и рынках как героев-первопроходцев. К ним подходили и просили сфотографироваться вместе. Нина сняла бейджик и надела темные очки, чтобы отстраниться от приветливых китайцев. Максим не сумел отбиться и, пока Нина ждала его в сторонке, был раздираем толпой горожан, облепивших его с плотностью роя.

Премии вручались в правительственном дворце, высившемся помесью Тадж-Махала и Замка Кафки. Торжественная церемония следовала сценарию съездов компартии. Филенчатые трибуны, полные людей в чесучовых костюмах, шеренги микрофонов, горы цветов на сцене. От запаха лилий Максима затошнило. Взмокший, он осовело улыбался, время от времени теребил узел галстука и выкручивал шею, борясь с тугим воротничком. Из-за того, что они с Сати были одной комплекции и роста, президент Китая перепутал лауреатов. Им пришлось тут же на сцене обменяться дипломами и медалями. В зале стоя аплодировали три тысячи человек, полчаса грома и поклонов оглушили Макса, и он стал потихоньку терять сознание.

Вечером довольная Нина, выйдя из ванной в банном халате и с бокалом брюта в руке, села на кровать и включила телевизор. На нее с подушки недоверчиво поглядывал Максим, украдкой опорожнивший заначенный бурбон. Пока мелькали каналы, Нина приобняла мужа, но, боясь, что от него пахнет спиртным, он только неловко ткнулся в знак признательности ей в плечо, скользнул было к груди, но Нина хохотнула: «Балуешься!» — и отстранилась, потому что новости перешли к событиям математического конгресса. Показали репортаж о вручении премии, а затем дали интервью с лохматым и помятым Максом, взятое еще до парикмахерской. Нине захотелось расплакаться, экран телевизора дрогнул и поплыл, она кинулась в ванную, чему очень был рад Максим, который наконец выскользнул из номера, чтобы спуститься в бар, где ему днем понравился коктейль из перуанской виноградной водки со взбитым яичным белком; он третий день ничего не ел, и сытное пойло казалось ему нектаром…

За неделю, в которую они изъездили полстраны, Максим измучился под надзором жены, не позволявшей ему ни капли выпивки.

— Пошевеливайся, мы отстали, — говорила Нина и хватала мужа за руку.

Он взглядывал на нее с покорной ненавистью, и они снова километр за километром ползли по гребню Великой китайской стены, взрезавшей дымчатую бездну степи, полную пепельно-солнечного ливня; струйки туристов брели по драконьему ее хребту, изгибавшемуся от башни к башне к горизонту. Нина наслаждалась простором и скоро снова отрывалась от мужа.

Она устала за последние четыре года — остужать в себе раздражение и нелюбовь к мужу вспышками гордости за него, сознанием того, что он отец ее детей. Заняв пожизненный пост в одном из крупнейших мировых исследовательских центров, Максим предался пьянству и экспериментам с психоделическими веществами. Выпивал он и раньше, но работа помогала укреплению воли, и Нина каждый раз успокаивала себя тем, что ему в самом деле необходимо расслабиться после нескольких месяцев мощного спурта. Макс в ответ на увещевания ссылался на пример Фолкнера, уходившего, как капитан Немо на глубину, — в запои после каждого романа. «Ниночка, не трепыхайся. Таков закон жизнедеятельности. Крестьяне работают полгода и потом всю зиму вкушают плоды». Но, остановись он только на пьянстве, было б еще полбеды. После долгосрочного отсутствия она три раза уже обнаруживала в доме настоящую химическую лабораторию: закопченного жука, составленного из стеклянных трубок, колб, реторт и перегонных горелок.

«У меня друг детства Володька Осовцов — химик, физикой взрыва занимается. И я в школе химией через него заразился. Нитроглицерин делал, не взорвался. Второе место на всесоюзной олимпиаде. Имею я право на хобби?»

Нина не слушала. Осколки хрустели и взвизгивали между кафелем и ее каблуками.

Где бы Макс ни оказывался, прежде всего он разведывал злачные места. Год назад в Сиднее в первый же день конференции он подался в порт, чтобы выяснить, где можно дунуть. Он ходил из кабака в кабак и приставал к барменам с одним и тем же вопросом. Вскоре его повязали — до выяснения, потому что приняли за курьера, пытающегося наладить международные связи.

Однажды Нине пришлось вызвать службу спасения. Галлюцинирующий профессор пытался на кухне разложить костер из детских кубиков и пирамидок, дрожал и говорил, что они в тайге, самолет их разбился и нужно срочно делать балаганы, как его учили альпинисты, — чтобы согреть людей. Он приволок из гаража палатку и подвесил над кухонной плитой. И снова стал зажигать спички. Удивленные пожарные и фельдшер кое-как утихомирили профессора.

Последние полгода Максим пренебрег третью семинаров. Университетское начальство не брало обязательств с профессоров. Тридцать пять крупнейших ученых мира были гордостью университета, и попечители готовы были платить за один только список их имен.

И все бы ничего — заботиться о муже предписано и обществом, и Богом. Но в последнее время Нина опасалась оставлять с ним детей. Дети иногда пугались отца истерически и в то же время испытывали к нему приступы обожания, особенно дочка. Максим вечно на них орал, требуя тишины, демонстративно уходил из дома в библиотеку. Время от времени брал их с собой на весь день в Черепаховый зоопарк. Мальчику очень нравился белый тигр, альбинос. Он его рисовал белым карандашом. Максим не понимал, как можно что-то нарисовать белым карандашом, но мальчик был упорен — поджимал губы и продолжал тереть карандашом альбомный лист… Даже то, что сын пронзительно похож на него, раздражало Максима: еще один мученик народился.

Последние месяцы Нина не отпускала детей ни на шаг. Сейчас они в Афинах. Нина еще не была готова оставить Макса, но решила, что сын пойдет в школу под надзором ее родителей.

Максу не понравился Китай. Ни города, ни равнины, ни реки. Только в Шанхае он оттаял и долго с любопытством ходил по новенькому городу, полному многоэтажных дорожных эстакад, бетонными реками льющихся ввысь.

В аэропорту он поцеловал жену у стойки регистрации и отправился в duty-free. Он чувствовал, что Нина смотрит ему вслед — жгло под лопаткой. Но не оглянулся.

Женился он еще в Стэнфорде, куда Нина была отряжена отцом обучаться экономике. Рослая, с прямыми бровями, отвесной спиной, очень светская и в то же время задушевная, с первых секунд увлекавшая нового собеседника, она заставляла любоваться собой. Максим, вечно испытывавший затруднения в общении, часто неспособный набрать телефонный номер незнакомого человека, завидовал ей и исподволь надеялся, что она станет для него окошком в мир; в самом деле близость Нины снимала с его плеч напряжение перед окружающим.

Максим не понимал, как могут жить простые люди — почтальоны, пожарные, продавцы. Ему казалось, что жизни их не имеют никакого смысла, и он ужасался, представляя себя на месте кого-нибудь из них. Сходное ощущение он в последнее время испытывал и в отношении жены: воспитание детей теперь не казалось оправдывающей ее жизнь целью.

Нина с детских лет вела подробный дневник; копии последних страниц она имела обыкновение отсылать друзьям или отцу — вместо писем. Сына и дочь она воспитывала по инструкциям деда: послушание, послушание и деловитость.

Максим настолько был занят наукой, что отдаление между ним и семьей всегда списывал на недостаток времени. Однако избыток досуга так и не разжег заново семейного очага.

Максим боялся жены, как боятся совести.

ГЛАВА 2. НОВАЯ МЫСЛЬ

Максим вырос в семье, страдавшей нехваткой любви. Родители его познакомились в очереди за яблоками джонатан в магазине на Тверской, в предновогодней толпе, поглощенной покупками к праздничному столу. Мама жила в Лобне, отец в Долгопрудном, и в тот же вечер он окликнул ее на платформе Савеловского вокзала. В вагоне они обсуждали фильм Киры Муратовой «Долгие проводы». В тот час им показалось, что они знают все друг о друге и вечности. Отец занимался астрофизикой, летом вывозил семью в горный поселок при Архызской обсерватории. Макс купал коней, ходил в ночное, доил овец, возился с пастушьими собаками, занимался альпинизмом, мог полдня карабкаться на скальный столб. В старших классах с рюкзаком книжек поднимался в Джамагат, подолгу жил на контрольно-спасательной станции, занимался математикой, параллельно исследуя с московскими командами всю Теберду и Домбай. Однажды, спустившись в Архыз, показал родителям диплом альпиниста-перворазрядника.

Мама преподавала в школе физику, любила лыжные походы. Отец с ней развелся во время первой весенней сессии Макса на мехмате. Долгосрочная любовница его была дочерью генерала авиации, всегда улыбалась, широкобедрая, но сухая и вся вогнутая, как вобла, у нее уже были мимические морщины в уголках рта, как у приученных к механической приветливости стюардесс. Дочь ее, подросток, училась в Гнесинке, таскалась везде с виолончелью и обожала будущего отчима.

Максим только тогда понял, что в стране происходит что-то невеселое, когда вернулся из-за границы после месяца летней школы в Турине и обнаружил в табачном киоске, что коробок спичек теперь стоит рубль, а не копейку. Отец получил контракт в университете на берегу озера Мичиган и выехал с новой семьей в Америку навсегда. Приемная дочь играла теперь в оркестре Чикагской филармонии. В один из визитов к отцу Максим пошел с ним на концерт — слушали Девятую симфонию Малера.

Максим уехал в Америку через два месяца после отца и оставил мать наедине с ее горем. После развода она сначала вместе со своей лаборанткой разбавляла спирт грейпфрутовым соком. Потом у нее появилась компания. Максим то и дело заставал у них в квартире в Долгопрудном мутных личностей с гитарой, романсами или проклятым бардовским репертуаром. Первые годы он считал: мать сама виновата. «Слишком была требовательна. Когда любишь, нельзя поглощать».

«Сыночек, как ты учишься? Все благополучно?.. А я — видишь сам — плоха совсем. Меня ненависть съела. Почему твой отец так поступил? Почему он растоптал меня? Я была рабой его, все горести и радости делила с ним… Он бесчестный человек. Не учись у него, сыночек, ничему не учись. Людей надо жалеть. Люди слабые. Люди хрупкие… Одним движением ты можешь зачеркнуть чью-то жизнь. Будь осторожен, внимателен. Жалей людей… Человек в слабости беден и мучителен сам себе…»

Максим выслушивал мать молча. Приезжая из Америки, он бывал у нее не больше получаса. Раз в семестр посылал деньги через друзей. Друзьям его она назначала встречи у Центрального телеграфа, на их обычном, семейном месте свиданий в Москве. Здесь в молодости она дожидалась отца и потом Максима. Последний раз сын видел мать здесь, на взгорье Тверской улицы, когда примчался из университета в день объявления результатов приемных экзаменов. Взволнованная, мама стояла в своем любимом платье с маками. Она купила подарок — перчатки, и протягивала их — сейчас, среди лета, ничего не спрашивая, готовая к горю, к тому, что отправит осенью сына в армию…

Максим взял перчатки — всю школу он мечтал о настоящих лайковых перчатках, — и обнял мать: «Поступил!». Она расплакалась, и пошли они с сыном в Газетный переулок, в бывший храм Успения, где под высоченными сводами гудел и потел в душных глухих кабинках с раскаленными трубками междугородний телефонный узел. Голос отца, находившегося в Архызе, едва можно было расслышать: «Да! Да!».

Макс вылетел в Минводы на следующий день и провел остаток лета на альпийских маковых лугах, отъедаясь шашлыком, отпаиваясь козьим молоком. В то лето он впервые попробовал терьяк — ссохшиеся капли сока из надрезов на маковых коробочках. От нескольких затяжек его приподнимало над землей, и он ложился на сочную прохладную траву, смотрел в небо, на проплывавшие близко облака. На лугах он проводил дни напролет, занимаясь; и когда поднимал глаза от тетради или книги, чтобы расслабить хрусталик, то погружался в созерцание снежных великанов, изумрудного плато, благодатного пастбища, прозванного альпинистами Сковородкой. Каждая тропка, каждый куст или дерево в таком прозрачном воздухе — сколь бы ни были удалены эти объекты — виделись здесь во всей своей предельно четкой отдельности. Горы представлялись Максу реальными воплощениями математических вершин, к которым он учился стремиться. Если бы спросили его: «На что похожа великая мысль?» — он бы ответил: «На сложную вершину. И это не я придумал. Гильберт писал: „Изучение трудных математических доказательств можно сравнить с восхождением. У подножья вершины находится общекультурный просвещенный ум. Восхождение может занимать месяцы, а развитие математической мысли — годы, причем в обоих случаях мы имеем дело с несколькими промежуточными этапами. В базовом лагере на высокогорье собирается весь состав экспедиции, что соответствует этапу получения математического образования, необходимого для понимания формулируемой задачи. Дальнейшее движение к вершине происходит этапами, за которые основываются промежуточные лагеря, необходимые для все более и более высокой заброски требуемого снаряжения и продуктов питания. В математике такими освоенными лагерями являются теории и теоремы. В современной математике средний уровень базового лагеря становится все выше и выше“».

Последние лет шесть, приезжая, он заставал у матери помесь богемного притона и богадельни. Она давно не работала, в ее квартире вечно кто-то хозяйничал, нахлебничал. Среди хлыщеватых или бородатых мужиков с гитарами и тромбонами в чехлах, которые лишь полдня бывали трезвыми и вечно прятали в полиэтиленовые пакеты или доставали из них бутылки, — ему запомнился чувствительный, слезливый и восторженный философ; он, видимо, переболел в детстве полиомиелитом, и потому его позы и жесты были зажаты и перекошены. Он полулежал на тахте в кухне, поднимаясь только для того, чтобы не задохнуться опрокидываемой рюмкой, которую как-то умудрялся донести до рта в пляшущей руке. Философ время от времени извергал отвлеченные суждения и распалялся от осмысленности во взгляде Максима при именах: Шестов, Гуссерль, Хайдеггер, Бубер. Отталкиваясь от какой-то незначащей бытовой проблемы, он принимался говорить — очень горячо и складно, как увлеченный лектор, да он им и был, — университетский доцент. Мать, поглощенная знакомцами, представлявшими собой руины отринутых эпохой научных работников и иных носителей приличных профессий, которые стали спекулянтами, расклейщиками объявлений, челночниками, выпивохами, бомжами, — не гнала философа.

Макс не был способен отличить ее сожителей от приживал.

Однажды он остался чуть дольше. Сидел, наблюдал вечное застолье, изломанную мать с одутловатым испитым лицом, которая вдруг спохватывалась, выходила из равнодушия, взглядывая на него, застилалась слезами, отчего выглядела моложе, и тут же шарила по столу, прикуривая жадно еще одну сигарету. Иногда она уходила в ванную — подвести глаза.

В преддверии Филдса Максим понял, что давным-давно устал от математики, что теперь истощение и опустошение накрыли его каменной волной. Сначала он пил из бравады. Затем из ожесточения. Он чувствовал, что ему нужно поставить точку. Он ждал этой точки. А пока пил и вспоминал. Что было в начале?

В начале были динозавры. Книга «Рептилии древности и современности». Потом «Занимательная химия»: ванная превратилась в лабораторию, магниевый сплав добывался в Жуковском на свалках близ аэродрома — отрезать ножовкой от какой-нибудь полетной железяки, а марганцовка продается в аптеке. После на письменном столе шлифовались линзы для телескопа: в этом Максим достиг большой сноровки — он и сейчас, подобно китайскому каллиграфу, непрерывным движением руки мог выписать идеальную окружность. Решительный шаг в сторону математики был сделан во время воспаления легких, настигшего его в шестом классе. Отец тогда передал ему в больницу кубик Рубика. Вскоре поиск кратчайшей схемы сборки привел Макса в математический кружок при Дворце пионеров, где стало понятно, что математика может быть интересна сама по себе, в чистом виде.

Диплома о высшем образовании у Макса не было — он был отчислен из университета за академическую неуспеваемость, поскольку уже тогда его интересовала только геометрия и посещение занятий казалось мучительной тратой времени. Он ушел в академический отпуск и стал учить детей программированию. После возвращения из академа Макс окончательно пренебрег учебой. Шел 1992 год, страна опустошалась, ученые разъезжались, и советский диплом казался формальностью.

Однокурсник Макса, с которым он написал несколько статей, поступил в аспирантуру Стэнфордского университета, где на студенческой конференции рассказал об их работах. Приглашение примчалось со скоростью телеграммы.

До Сан-Франциско — четырнадцать часов беспосадочного перелета. Солнце, едва показавшееся из-за горизонта, следовало за самолетом. Проползли под крылом ледовитые горы Гренландии, показался снежный Лабрадор, и затем потянулось таежное безбрежье Канады; наконец, в облачных разрывах проплыл Сиэтл. В конце концов Максим измучился так, что после объявления, что самолет заходит на посадку, пробормотал: «Да за это время можно было уже до Крыма на поезде доехать».

В Стэнфорде в первый же день он получил ключи от квартиры, от офиса и чек на тысячу долларов, но на исходе семестра его прихватила тоска. Хоть он и полюбил светлый, гористый город над океаном — Сан-Франциско, — его мучила чуждая Америка, ландшафтное разнообразие Калифорнии выглядело набором декораций, и Россия манила обратно. Точнее — звал призрак оставленной в ней возлюбленной, которая замуж не желала наотрез и с которой он отождествлял родину. По утрам в послесонье он вспоминал, как выглядит из окна ее квартиры туманный осенний Битцевский парк. Дикая эрекция, сопровождавшая это воспоминание, пружиной вышибала его из постели.

Уже тогда на факультете было много математиков из России, включая декана, Игоря Терехова, высокого, плечистого серебряноседого бородача. Во время вручения медали Филдса Максим в своей публичной речи признался, что Терехов и его коллеги должны разделить с ним эту награду.

Перед своим первым Рождеством в Америке Макс оказался на конференции в Нью-Йорке, где в сильном подпитии забрел в Гарлем. Там он встретил здоровенного громилу, необъятного, как стена, который попросил сорок долларов; не расслышав, Макс отсчитал сорок центов и ссыпал их в ладонь кинг-конга. Под Новый год он вернулся в Стэнфорд, пришел к Терехову в темных очках, плохо скрывавших кровоподтек, и сказал, что хочет в Москву. Декан ответил: «Если тебе так плохо — поезжай».

Максим уехал на четыре месяца, и Терехов сохранил за ним место и стипендию. Но в квартире над Битцевским парком его тень оказалась уже стертой. Он побился рыбой об лед, помаялся по комнатам знакомых в общаге. Смотрительница пускала его ночевать в Музей Земли, находившийся на последнем этаже шпиля МГУ. Он лежал на прорванном матрасе и смотрел, как уходит вверх чуть просвечивающий ребристый конус шпиля, как плывут низкие облака в ромбе окошка, как широко длится Москва, отсюда, с Воробьевых гор раскинувшаяся дальше горизонта…

В разумении Максима не помещалась катастрофа, поразившая его мать. Он не мог осознать, что вырос в семье, в которой никто никого не любил. Он точно знал про себя, что не любил. Но принимал это как должное: любая молодость жестока, ибо нацелена на расставание с настоящим.

Тогда, глядя на уходящее за горизонт Москвы солнце, он твердо решил, что станет хлопотать и вызволит в конце концов мать в Америку. Но навел справки, столкнулся с непробиваемыми когортами бюрократии и вскоре прекратил об этом думать.

Все то лето и половину осени он жил на рабочем месте, на кафедре, лихорадочно дописывая диссертацию. Терехов не сумел сохранить за ним жилье, и потому Максим спал в холле на кожаном диване-бегемоте, с которого, случалось, соскальзывал во сне на пол. Приходящие по утрам студенты уже привыкли к сонному виду, с каким он шел по коридору в туалет с зубной щеткой в руках. Терехов дал ему возможность спокойно закончить работу, и диссертация его молнией раскроила математическое небо. Отныне десять лет подряд дела его шли только в гору, очень крутую и очень высокую, может быть, одну из самых высоких гор на свете.

* * *

«Что ж? Дело сделано, вершина достигнута. Остальное — за историей. Больше у меня не хватит ни сил, ни здоровья, ни времени на что-либо подобное. А на меньшее — смешно и думать, — не разменяюсь. Подводники и летчики-испытатели уходят на пенсию в тридцать пять лет. Вот и я вышел на пенсию. Преподавать не умею и ненавижу. Никому ничего не объяснишь. И не надо приводить счастливых примеров обратного. Фейнман только делал вид, что может что-то популяризировать. Все его учебники — сплошная видимость простоты, надувательство. Его лекцию о квантовой электродинамике для гуманитариев интеллект вообще не способен понять…

Остается только смотреть в потолок. Пойти снова в горы? Уныние не пускает. Так-с… хорошо-с. Ну а что мы думаем в целом? В целом мы думаем невеселые вещи. Мы думаем, что математика сейчас находится в невиданном со времен Пифагора кризисе. Наука долго интенсивно развивалась, было множество научных взрывов. На нынешнюю математику расходуются гигантские ресурсы: временные, людские и финансовые. Сложилась ситуация, когда время, которое человек должен затратить на то, чтобы только разобраться в постановке проблемы, — больше времени академического образования. Я не способен объяснить даже очень хорошему студенту последнего курса университета детали своей работы. Новым исследователям все труднее и труднее включиться в научный процесс. Если математика не повернется лицом к природным нуждам человека, то всего через десять лет ее в прежнем виде уже не будет.

Что и говорить… Чувствую внутри ссадину, ранку, сквозь нее меня покидают силы, и сквозь этот порез я мечтаю бежать и никогда больше не возвращаться к математике. Много было математиков до меня, много будет после. Некоторые на подходе, а некоторые уже в дамках. Дхармананд. Сечет крупно, а местами просто непостижимо. Или Липкин. Молоток. Липкину вообще все равно. Решил, не решил. Сделал дело, пошел грибы собирать или на рыбалку, неделю отвалялся в лесу, отдохнул. А мне вот еще какого-то рожна надобно. На месте усидеть не могу, внутри сосет что-то. Вот и пью потихоньку. Надо бы в горы податься. Напряжению нужна новая точка приложения… Мозг та же мышца — требует работы.

Так чем лично я могу послужить практическим нуждам человечества? Пока ничем. Но есть одна задумка. Я знаю, как обернуть свои знания на пользу человечества. Вдобавок эти знания сейчас попросту непонятны. Лишь несколько десятков человек на планете способны оценить величину моего труда. Высокая вершина осмысленно видна только с соседних вершин. Кто видел панорамный снимок, сделанный с Эвереста? Сколько вершин дотягивается до эшелона Джомолунгмы?»

* * *

Максим, к счастью, уже знает, что он может сделать. Есть, есть у него мысль. Но пока он пьет. А когда прекратит, сразу займется. Он станет работать для воскрешения мертвых. Все иные задачи цивилизации смехотворны. Воскресить мертвых — вот главная задача. Теория Максима имеет мощные приложения в криптографии. И в исторической, популяционной генетике. В науке о расшифровке генетического наследия человечества. Историческая генетика ставит целью на основе генома человека расшифровать ДНК его предков. И значит, сделать возможным их воскрешение. Мало ли — где чьи кости зарыты, где чей пепел развеян. У Бога все живы. И задачу эту, для Бога, должен исполнить человек. Вот — вершина цивилизации. Мессия будет более разбираться в генетике, чем в теологии.

А пока он пьет. Он пьет и вспоминает иногда о матери. У него сжимается сердце от брезгливости и стыда. И то, что он пьет сейчас так долго, это потому, что подспудно он желает уподобиться ей, сравняться и искупить, попробовать понять и преодолеть неприятное смутное чувство…

Но он скоро перестает думать о матери, наступает забытье, и он долго ничего не помнит. Не помнит даже, сколько у него осталось выпивки в баре. Бутылка, две? Оказывается — полпинты, и пора бы встать под душ и отправиться в супермаркет. Он едет на машине, но понимает, что слишком пьян, и возвращается пешком. Он идет по обочине, рассматривает величественные платаны и замечает, что чувства его к природе притупились. Проходя мимо озера, он вспоминает о деде — отце своего отца, который погиб в 1944 году в Белоруссии совсем молодым, двадцати девяти лет от роду. Слить бы из вены несколько капель крови и получить из них ДНК своего деда. Вот эта задача — серьезна. Все остальное имеет мало смысла.

Так что пока он пьет. Еще Максим думает над проблемой оккультизма. Он понимает, что девяносто девять процентов людей, которые этим занимаются, — шарлатаны. Его интересует только оставшийся один процент. Он думает о том, как можно смоделировать работу сознания в моменты профетических состояний или в моменты сна хотя бы. У него есть кое-какие соображения, исходящие из самонаблюдений. Например, все его внезапные озарения происходили в пограничном состоянии сна и бодрствования. Все трудные задачи он решал во сне, а утром просыпался для того, чтобы записать решение.

Но это потом. Пока он пьет и думает всерьез только о том, как расшифровать генный код всех своих предков. Он уже купил пакет программ и написал алгоритм, с помощью которого моделировался генный обмен. Пока же он пьет и прикидывает, почему так получается, что в ретроспективе картину генного обмена, вызванную катастрофами, то есть катаклизмами, повлекшими массовую гибель населения (тупиковые ветви графа), всегда можно описать ситуацией, когда никаких катастроф не было. Почему генный обмен сам по себе таит склонность к обрывам связей?..

Он непременно разберется в этой задаче. В его распоряжении один из мощнейших вычислительных и модельных аппаратов в мире, созданный его разумом. Здесь нет ему равных.

А пока он пьет. У него есть время. До точки ему еще далеко. На прошлой неделе приехала жена. Приехала без детей. Вчера она заявила ему, что уходит от него. Он не просыхает четвертый месяц, и силы ее уже закончились. Жить она будет в Афинах, отец нашел ей место в университете.

Макс подумал и ударил ее. Получил сдачи. Но вывернулся и ударил еще. Прибыла полиция. Он объяснил полицейским, что любит своих детей. Жена с окровавленным лицом заявила о его невиновности. «Но ведь вы сами вызвали полицию, леди, не правда ли?» — «Да, я вызвала, но он не виноват». Максима забрали для дачи объяснений. С ним поехала и Нина — для того, чтобы письменно подтвердить свои слова.

Сегодня приходил секретарь факультета. Разговор не склеился. Секретарю явно было неловко, он ушел с извиняющейся гримасой презрения.

Пошли все к черту. Он без них проживет. Вот она где-то рядом уже, эта точка. Макс еще глотнул и пошел в туалет.

Над унитазом он вспомнил, как жена переживала, что отец ее отказался присутствовать на их свадьбе. Высокий желтолицый чиновник, которого он видел всего раз в жизни, не обмолвился с ним ни словом и руки не пожал — только кивнул из кресла. Сейчас он сделает все, чтобы его дочь очистилась от неправедного замужества и воцарилась в родовом гнезде.

Да, нужно сворачиваться.

Он уже кое-что придумал.

ГЛАВА 3. ОТЕЦ И ДЕД

Достаточно ли крови потомка, чтобы воскресить предка? Как будет происходить воскрешение мертвых? Нужны ли для этого кости? Как воскреснут те, чье тело было сожжено? Чьи кости двинутся под землей по направлению к Иерусалиму? Хорошо ли все представляют, какой путь им предстоит?

Максим пил, пил, видел скелеты, шагающие под землей, под Черным морем, под Малой Азией… и вдруг вспомнил, что отыскал могилу деда, погибшего на фронте. И он удивился самому себе. А было так.

В начале декабря Макс набрал номер отца.

— Папа?

— Да, сын. Здравствуй.

— Ты можешь говорить, не занят?

— Слушай, я на ланч собрался, давай через час созвонимся?

— Окей. А я пока пошлю тебе письмецо, изложу суть дела, — сказал Максим и положил трубку.

Он набрал в строке поиска Подольского военного архива «Семен Николаевич Покровский», кликнул, сохранил загрузившийся скан отчета о боевых потерях и послал его отцу.

Через час набрал его номер.

— Папа?

— Привет, сын, привет. Как дела?

— Как сажа бела. Открой почту, посмотри от меня письмо.

— Так… Вижу.

— Это список боевых потерь, куда вписан наш дед. Читай.

— Подожди. Номер записи… Покровский С.Н. 1915 года рождения, Ординский район. Призван в городе Кунгур. Откуда это?!

— Читай, читай.

— …Старший лейтенант 717-го стрелкового полка Речицкой дивизии — 170-й стрелковой дивизии 48-й армии 1-го Белорусского фронта. Погиб в бою 1 января 1944 года. Похоронен в деревне Страковичи Паричского района Гомельской области, Белоруссия… Где ты это нашел?

— Министерство обороны наконец выложило на свой сервер весь Мемориальный архив, все данные о потерях. Включая раненых, пропавших без вести и попавших в плен.

— Не может быть… Почему они раньше этого не сделали?.. Мы с матерью, твоей бабушкой, несколько раз посылали в Подольск запрос, нам отвечали только, что дед погиб под Гомелем…

— Скоро Новый год. Съездим?

— Куда съездим?.. Когда?

— К деду на годовщину. Ты ведь все равно на Рождество никуда не летишь…

— Как раз лечу. В Калифорнию.

— Папа. Вдумайся. Сколько раз бабушка ездила в Белоруссию, чтобы найти могилу деда?

— Три. Два раза я с ней ездил.

— И теперь, когда стало известно, где похоронен дед, тебе безразлично? Хотя бы в память о матери. Она любила деда. Никогда не отмечала Новый год.

— Да…

— Давай слетаем. Расходы беру на себя, — Максим снова глотнул виски.

— Я подумаю.

— Нечего думать. Вообще-то это чей отец? Твой или мой? Я бы на твою могилку съездил.

— Не хами.

— Я еще кое-что узнал. В списке потерь за тот же день имеется некто Мирошниченко. Он повторил подвиг Матросова. Звание Героя Советского Союза ему присвоили посмертно. Вот откуда началась цепочка моих разысканий. Есть описание боя, в котором погиб дед. Мирошниченко был командиром разведвзвода. Под Новый год командованию понадобилось улучшить боевые показатели. Мирошниченко послали разведать место будущей операции. Предполагалось освободить часть села Печищи. Надеялись поздравить немцев: захватить врасплох. 31-го числа Мирошниченко у линии обороны на подступах к Печищам обнаружил три дзота. Четвертого он не заметил. Ночью разведрота вместе со взводом автоматчиков, которым командовал дед, отправилась навестить фрицев. Они шли мимо того четвертого дзота, который не заметил разведчик. Заработал пулемет. Бойцы — кто выжил — залегли, врылись в снег. Приближался рассвет. На свету, с пятнадцати-двадцати метров их перестреляют, как куропаток. Мирошниченко понял, что головы ему и так не сносить. Он рванулся к дзоту. Пулемет был на мгновение закрыт, и этого хватило еще одному смельчаку, чтобы забросать дзот гранатами. Когда дед погиб, неясно. Или в самом начале, или он лежал вместе со всеми несколько часов в заснеженных потемках, ожидая участи.

— Откуда ты все это знаешь?

— Я нашел в одной белорусской газете воспоминания о Мирошниченко. Мемуары бойца, который бросился на дзот вслед за ним и успел швырнуть гранату. Агитотделы пропагандировали жертвенное геройство в войсках. Список бойцов, которые повторили подвиг Матросова, насчитывал к 1945-му году больше двух сотен фамилий. Едем?

— Ты и описание боя нашел, и место захоронения… Удивительно.

— Мир меняется, папа. Мир становится прозрачней, ближе.

— Я подумаю, — буркнул отец и положил трубку.

На следующий день он перезвонил.

В Минск они вылетели вместе. Максу было тяжело. Второй день похмелья оказался самым страшным. К вечеру его затрясло. Перед посадкой он дрожащими пальцами выломал очередную облатку транквилизатора, проглотил, и в аэропорту его, два раза кинув в озноб, отпустило.

Переночевали в Минске. Взять напрокат машину оказалось невозможным. Толковой карты найти не смогли — таксист посоветовал расспросить о Страковичах и Печищах поближе к месту, в Паричах. «Может, того хутора уже и нету», — добавил он.

Ехали они полдня, на каждой заправке расспрашивали, где находятся Печищи. Или Страковичи. Заночевали в Светлогорске, в Доме колхозника.

За окном было снежно и ясно. Взволнованный отец не знал, чем себя занять. Номер их был убог: две тумбочки, две кровати, провонявший чем-то холодильник, телевизор, по которому шли угрюмые передачи, похожие на трансляции из детства: «Сельский час», «Музыкальный киоск», «Утренняя почта»…

От окна пластами отваливался понизу холодный воздух. За стеклом дымы столбами уходили в небо.

* * *

В 1946 году, когда он пошел в школу, на самом первом уроке учительница попросила:

— Дети, поднимите руки, у кого есть отцы.

Подняли только трое из сорока.

До восьмого класса он страстно им завидовал.

Горечь с возрастом сошла на нет.

Но сейчас это чувство вернулось снова.

Он хорошо помнил этих детей. Два мальчика и девочка.

Он помнил кобуру отца, которую теребил, пока тот держал его на коленях, перед фотографом. Отец: светловолосый человек с упорным подбородком и добрым оживленным взглядом.

* * *

Каждое утро, когда в боковом зрении появлялись зеркальные, солнцезащитные панели Curtis Library, Максим чуть изменял траекторию, начинал поглядывать под ноги, искаженная его фигура, протекая по серебряной кривизне, потихоньку собиралась на плоскости, и он начинал посматривать на себя без отвращения. Теперь он был готов. Шагов через пять он встретится взглядом с дедом. Черты деда резко вдруг проступали в неочевидном преломлении света, случайно выстроенном именно этой парой панелей. Сначала он был ошеломлен, это напомнило ему кадры из страшных фильмов, когда лицо оборотня искажается чужим естеством, но постепенно он привык и подходил к библиотеке с радостным чувством встречи.

— Здравствуй, дед! — кивал он и шагал навстречу раскатывающимся воротам, навстречу стойке с уже очнувшимися под пальцами первых посетителей каталожными терминалами и высокими стульями…

* * *

В Светлогорске Максу не спалось, и он вспоминал свое скудное детство. Рабочие окраины и раздолье заводских складов, горы керамзита и песка, высоченные стопки железобетонных плит, старые маневровые тепловозы, пляшущий под карьерными самосвалами мост через Москву-реку; иссекший спины, щеки, больно лупивший по темечку град, от которого они прятались под мостом; прибрежное речное царство, заросшее ежевикой, повиликой, хрустальные роднички у самого уреза воды с фонтанчиками песчинок…

Не спалось ему. Он вставал, подходил к окну, прислушивался к дыханию отца, ложился, и снова вспоминал взросление. Почему-то оно связывалось с первым осознанием войны, не Великой Отечественной, которая в основном состояла из героики, а не из крови, а другой, близкой.

Афган стал осязаем, когда друг Андрей позвал его «смотреть цинковые гробы». Июньский вечер, над дворами носятся стрижи, сверчат в вираже; дети играют в волейбол. Перед подъездом группа парней, красные с черным повязки на рукавах. Они встают в очередь, потихоньку поднимаются по лестнице. В квартире на третьем этаже стоит на табуретках оцинкованный железный ящик с куском стекла в крышке. Женщины держат в пальцах свечи или к животам прислоняют иконы; две бабушки потихоньку плачут и причитают. Мать солдата без слез сидит у гроба.

Летом того же года в пионерлагере «Ландыш» вожатый Копылов учил их жизни. Весной он вернулся из Афганистана, от него Макс впервые услышал слово «духи». Так и представлял, как солдаты воюют с духами.

Копылов рассказывал, что горел в бронемашине, спасся, а обгоревшего друга после госпиталя комиссовали. Макс слушал этого рыжеватого крепыша с интересом, страхом и раскаленным непониманием сути войны, сути страданий и смерти.

Копылов учился в пединституте на учителя физкультуры, и что-то глодало его изнутри. По десять раз за ночь он поднимал отряд по тревоге. Максим засыпал в носках, чтобы уложиться в положенные двадцать пять секунд, или «пока спичка догорит». После команды «смирно» любое шевеление в строю поднимало Копылова в воздух, и он содрогал его перед носом Макса приемом маваши гири.

Единственной отрадой в «Ландыше» случилась вожатая Наташа, на сон грядущий пересказавшая им однажды «Венеру Илльскую» (Копылов в этот вечер отвалил в город). А так там было полно комаров, на мостках через болото можно было нарваться на деревенских, огрести по присказке: «А что вы делали у нашего колодца?!». Приемник «Крош», который доставлял Максу репортажи с чемпионата мира по футболу, украли на третий день. Сосед по койке однажды выпил залпом одеколон «Саша» и потом полночи тяжко блевал за окно. Кто-то стянул у Макса простынь, и он спал на голом матрасе. Мяча футбольного от Копылова было не дождаться. К тому же афганец совсем распоясался, день напролет гонял отряд по лесу вприсядку, — и Макс с Андреем сбежали. Искали их с милицией, но после бешеного афганца милицией их было не испугать.

Максим помнит распущенные волосы Наташи, как они текут вдоль стана, и как она строго стоит против тусклой лампы, помнит ее голос. А дикую историю об ожившей страстной бронзе он запомнил слово в слово.

Его детство — река, лес и убогий, таинственно безлюдный мир промзоны — складов, цехов, брошенных железобетонных труб, где они мечтательно ютились над костром, дым от которого расползался в оба конца и восходил в промозглую, озаренную желтой мокрой листвой осень. Брошеные карьеры, заполненные водой, зеленая отвесная их глубина, в которой начинали купаться еще в апреле, еще среди льдин, — и потом, растянув на сломанных ветках выжатые трусы, сушили их над костром. Посреди озера высился остров. В воображении, — поскольку на известняковых глыбах этого острова имелось много отпечатков палеозоя, — он представлялся могилой динозавров, которые могли однажды выломаться из пластов известняка… Отличная тарзанка была подвешена на острове, — на ней взлетали высоко — выше деревьев на том берегу — и потом рушились в воду. Оставленные эти места выглядели смутной Помпеей, пространством зачарованного поиска.

Что еще он помнит? Конский череп, изнутри освещенный свечкой во тьме. Озеро, оправленное в заснеженные берега, хоккеисты передвигаются далеко внизу на расчищенном, расцарапанном зеленоватом бельме. И летом — теплоход, охваченный по всем палубам огнями, уходит в излучину реки, как космический корабль по орбите.

* * *

Отец проснулся и не смог снова заснуть. Он лежал и вспоминал, как во время войны был со своей мамой в госпитале, как забинтованные раненые, от которых пахло дегтем, прятали его под кроватями от главврача во время обхода. Ребенком он был несносным. Однажды довел мать до белого каления, и она заперла его в чулане. Но скоро вытащила и сказала: «У нас папа на войне умер, а ты так себя ведешь…»

Отец отлично помнил этот госпиталь в Могилеве. Он там заблудился и попал за кулисы походного театра: артисты приехали с концертами для раненых. Он ходил зачарованный среди декораций и вдруг оказался на сцене перед рампой. Внизу сидят люди и смеются. Помнил еще, как они с матерью едут в кузове «студебекера», а мимо идет колонна пленных немцев: серо-зеленая форма. Он испугался, стал кричать: немцы! немцы! И помнил овчарку саперов — гигантскую псину, выше его ростом.

* * *

Утро 31 декабря выдалось хмурое. Они пришли на автовокзал, где поджидали автобус трое подростков с пивом и несколько старух на баулах и корзинах. Одна из них знала Страковичи: «Так то ж через лес на Печищи».

Леса вокруг казались полными волшебного мрака: страшно было понимать, что эта глухомань тянется на сотни километров. Такие леса Максим видел впервые в жизни и именно так представлял дебри, через которые пришлось перебираться купцу из «Аленького цветочка». Когда они останавливались оправиться, и он делал тридцать—сорок шагов в глубь чащобы, вокруг него воцарялся настоящий сказочный лес, который здесь рос уже десятки тысяч лет и стоял в этом неизменном виде, когда еще не было человека. А лес Максим понимал: в детстве любил один далеко ходить по грибы, и любил это сладкое ощущение жути на краю бездонного оврага, чьи склоны казались неприступными из-за вывороченных вместе с пластами земли корнями замшелых сосен. Случалось, жуть эта гнала его прочь, и когда он останавливался без сил, еще долго не мог прийти в себя; беспричинный страх был похож на бессловесное откровение…

В Страковичах мемориала не оказалось. В сельсовете им сообщили, что когда-то было произведено перезахоронение в общую братскую могилу. И сейчас там — в трех километрах отсюда, в Печищах, установлен мемориал, посвященный красноармейцам, погибшим в местных боях в годы Великой Отечественной войны.

Печищи открылись посреди леса двумя огромными полями и колхозными строениями вокруг густой россыпи домов. Первое, что они увидели, — конезавод. Жеребцы — серый и гнедой — выезжались за оградой конюхами; лошади гарцевали, пар валил из их ноздрей; хлопал кнут.

В начале главной улицы, шедшей через всё село, высилась гранитная глыба с барельефом — памятник Герою Советского Союза Петру Афанасьевичу Мирошниченко, лейтенанту, командиру взвода пешей разведки, повторившему в двадцать два своих года подвиг Александра Матросова.

На площади перед колхозным правлением был разбит сквер, посреди него стояла четырехметровая статуя женщины с ребенком на руках. По периметру сквера были уложены мраморные плиты. Среди имен, высеченных на них, деда они не нашли. Восемьсот семьдесят пять имен, отчеств и фамилий они прочитали вслух два раза. Иногда приходилось приподнимать с плит венки с искусственными цветами. Отогревались в машине.

В сельсовете встретил их председатель Андрей Андреевич Скороход: полный, в пиджаке, с радушным лицом и голубыми глазами, он достал бумаги, пришедшие в прошлом году из военкомата Светлогорска. Он нашел имя деда в списке, который должен был пополнить здешний мемориал, и радостно ткнул в него пальцем.

Отец и сын по очереди вчитались в приказ, всмотрелись в список, все верно: есть Покровский.

— Значит, кости деда здесь… — пробормотал Максим и почувствовал, как мозг, который теперь не вполне повиновался его намерениям, вновь стал размышлять о задаче воскрешения предков; теперь он, мозг, был занят настройкой недавно разработанной модели, с помощью которой можно было локализовать в фазовом пространстве рождений до восьми поколений прародителей.

Отец волновался. Он вытер платком взмокшие ладони.

— Вы понимаете, в 1975 году было сделано перезахоронение из Страковичей, где во время боев были погребены двадцать шесть солдат. А вот имена не внесли. Почему? Кто не внес? Забыли? Ничего не понятно. Но ко Дню Победы мы три дополнительных плиты заказали. Установим и торжественно откроем. Приезжайте. Будем очень рады.

— Спасибо. Мы еще не знаем. Мы вообще-то издалека, — сказал отец.

— Москва теперь хоть и другое государство, однако на границе задержек не бывает.

— А что, пап, приедем?

— Посмотрим. Давай еще раз сходим к мемориалу и — пора. Смеркается уже.

— Куда уж вы? Оставайтесь у нас, здесь. Я вам в красном уголке постели сооружу. Да и посидим, помянем павших.

— Неудобно, что вы, — отец пожал плечами.

— Пап, может, останемся? Когда еще здесь будем.

Председатель снял телефонную трубку.

— Мария, здравствуй. Милая, гости у нас сегодня. Постели надобно устроить. И выпить-закусить — сама понимаешь. Давай, милая, ждем. Давай, с Богом… — председатель немного раскраснелся; ясно было, что он очень рад гостям.

Помолчали. Все трое — Максим первый — посмотрели в окно, за которым в свете уже зажегшегося фонаря летел и искрился снег.

— Интересно, а где дзоты располагались?

— Какие дзоты? — спросил Андрей Андреевич.

Максим пересказал описание боя.

Отец стоял у окна.

— А так-то, наверное, на том поле перед лесом на Страковичи.

Председатель подошел к окну и указал пальцем на сгущающуюся от сумерек и снегопада тьму поля и леса за ним.

Максим спустился вниз, расплатился с таксистом и договорился, что завтра он за ними вернется. По тройному, новогоднему тарифу.

Пришла Мария, рослая женщина с озабоченным лицом. Поздоровалась за руку. Развернула одеяло, достала кастрюлю с картошкой и гуляшом, из которой повалил пар. Вынула из шкафа, обвешанного грамотами и вымпелами, тарелки, стаканы, початую бутылку водки, банку с огурцами.

— Угощайтесь, гости московские, чем Бог послал.

Мария призвала мужчин не стесняться и, вынув из того же шкафа стопки белья, вышла стелить постели.

Приступили к еде. Скороход предложил, не чокаясь, выпить за павших. Отец только пригубил.

Мария отказалась присоединиться, посидела немного за столом и попрощалась.

Водка закончилась, картошку доскребли.

Скороход собрал тарелки, рюмки и хлеб в пустую кастрюлю и поставил у двери.

— Пойдемте, покажу ваш блиндаж.

В красном уголке по сторонам гипсового бюста Ленина стояли два разложенных кресла-кровати. Они были завалены перинами и лоскутными одеялами.

— Что ж! С Новым годом! Счастья вам и исполнения желаний!

— Спасибо! — отвечал Макс.

— Поздравьте своих близких с Новым годом, — сказал отец и пожал Скороходу руку.

— Если что — телефон в кабинете: 32–16.

Распрощались до утра.

Отец разделся, но долго не мог заснуть.

Максим скользнул в туалет. Вернулся. Стоя в дверях, сказал:

— Пойду я, погуляю.

— Куда? Зачем?

— Интересно — есть у них здесь ночной магазин? Как они тут выживают?

— Ты же хорошо выпил. Не морочь голову. Не ищи себе приключений.

— Да ладно. Скоро буду.

— Максим, я тебе запрещаю.

— Пап, отдохни.

Максима не было уже час. Отец думал, сколько следует оставить денег в благодарность Скороходу. Просто — положить на стол перед тем, как утром они уедут. Решил, что пятидесяти долларов хватит.

Снег перестал. Выступили звезды. По единственной освещенной фонарями улице прошли гуляки.

«Еще побьют его», — подумал отец и стал одеваться.

До трех ночи он бродил по селу, спрашивал у встречных — не видали ли они парня в светлой куртке с меховым башлыком. Все были навеселе, никто чужого человека здесь не видел.

Отец вернулся в правление и позвонил Скороходу. Извинился.

— Так Максимка был у меня. Еще не дошел?..

— Нет.

— Куда он подевался? А мы так хорошо с ним посидели. Может, он на поле пошел?

— На какое поле?

— Ну, где дзоты были. Говорил, хочет посмотреть, как оттуда дед небо видел.

Снегу на поле было выше колена. Кругом светло, бело, звезды ясные. «Где здесь были дзоты? Все ровно. Ни ложбинки. Сумасшедший. Пьянь. Как такое выросло! Ну куда он девался? Никогда не знаешь, как жизнь проживешь. Все кругом серебро. Ни пятнышка».

Отец оглянулся. Почему сразу не сообразил. Вон дорога на Страковичи заворачивает, а напрямки лесом срезать — как раз на тот край, чуть правей, и выйдешь. Значит, там стояли укрепления.

«Он же одет в рыбий мех. Сейчас градусов пятнадцать, подморозило».

Через сотню тяжких, задыхающихся шагов отец наткнулся на борозду следов. Почти побежал. Максим лежал навзничь у самого леса, раскинув руки.

Отец его тормошил, тер снегом щеки. Наконец Максим открыл глаза. Улыбнулся:

— Пап, ты чего?

Отец поморщился от перегара.

Он замер над сыном, испытывая жалость и отвращение.

И, прежде чем взвалить его на себя, лег рядом и смотрел в небо, пока не закружилась голова от бездны подслеповатых, мигающих от мороза звезд.

ГЛАВА 4. ЧЕРЕЗ КОНТИНЕНТ

Из Белоруссии Максим вернулся в Принстон и скоро там обрел ту самую, желанную точку. Он явился на семинар с бутылкой Jameson. Стоя у доски и рассказывая новую тему четырем студентам, он прихлебывал в такт доказательств лемм, которые следовали одна за другой, как патроны в пулеметной ленте. В конце он сделал триумфальный глоток и сколько-то еще продержался на ногах, выписывая на доске ссылки на статьи, развивающие только что изложенное.

Наутро ему позвонил секретарь декана. Максим явился в деканат только через три дня.

— Вы вынудили нас навязать вам годичный отпуск, — посмотрел ему в глаза декан после очень бодрого приветствия. — Мы хотим, чтобы вы провели его вне кампуса.

Макс неделю обдумывал нанесенное ему оскорбление.

Ему стало стыдно. Он позвонил жене. Она сказала, что желала бы прервать отношения на месяц. Он швырнул трубку в стену.

В тот же вечер сел в машину и поехал куда глаза глядят.

В потемках скоро заслезились глаза, куриная слепота объяла мозг, он съехал на обочину перед мостом и речкой и ночевал над небольшим костерком, который удалось сложить из щепочек и соломы, остававшихся сухими на склоне. Посреди ночи его разбудил вопль выпи, которая огромно, будто не птица, а бык, страшно захлопала по воде, преследуемая, видимо, шакалом или лисой. Утром он не смог разлепить глаза: ресницы смерзлись.

Неделю петлял вдоль побережья, забирая к югу. Ночевал там, где заставал его закат. Наконец осознал, что кружит — узнал портье, рыжего, с серьгой, — и понял, что ночевал в этом мотеле неделю назад. Тогда он купил карту и на ней фломастером проложил маршрут в Сан-Франциско.

Всю поездку Макс провел насухо. Чтобы не было скучно, каждый раз, когда останавливался в мотеле, заказывал пиццу и вызванивал себе проститутку. Пиццу несколько раз привозили уже после того, как приезжала девушка. С проститутками он не мог заниматься тем, чем полагалось; они ему были нужны только, чтобы провалиться в сон. Девушка приезжала, он глотал транк и, пока таблетка не растворяла внутри пружину, давал проститутке деньги и просил уйти сразу после того как он заснет. Один раз он так лишился кошелька и проторчал в том злосчастном городке неделю, пока не восстановили кредитки и водительские права.

В Аризоне у него полетел ремень ГРМ, здесь он снова застрял на неделю, поджидая, покуда прибудут запчасти, и удержался от того, чтобы залиться в такую жару пивом.

«Я — герой», — сказал себе Макс, когда выезжал на своей отремонтированной «субаре» из автосервиса. «Я — герой!»

В Сан-Франциско, в городе, который очаровал его в стэнфордские времена, он поселился в полуподвале в начале 25-й авеню. Окна выходили под лестницу, спускавшуюся в густо заросший шиповником и дроком двор. Весь квартал, соединяясь в каре задними дворами, образовывал своеобразный парк. В нем обитали еноты и скунсы, гнездились птицы. Над расцветшим гранатом по утрам он видел двух-трех полупрозрачных колибри. Еноты по ночам опустошали корзинку с фруктами, которую он оставлял на подоконнике. Максим решил их выследить. Светящиеся зенки зверьков наполнили садик. Еноты ощерились, когда он стал их отгонять. Макс вдруг беспомощно подумал: хорошо, что нет с ним детей — они непременно бы захотели поиграть с енотами.

Он снова наслаждался городом. Каждый день ходил смотреть на самый красивый в мире мост. Выгнутый меж берегов, он летел на две мили и в тумане усеивался желтым ожерельем сочащихся фонарей; казалось, что дорожное полотно и суриковые тяги уходят в никуда, в бездну пролива. Еще ему нравилось пройтись туннелем под парком Presidio и поймать при выходе особенный ракурс. Максим с наслаждением ждал обеденного времени и шел на улицу Clement, где в маленьких ресторанчиках были сосредоточены все виды восточных кухонь. Много времени проводил на Haight-Ashbury, своеобразном богемном базаре: обходил один за другим музыкальные и книжные магазины и особенно увлекся комиссионками, где продавались старые пластинки. Было забавно стать обладателем того, что в детстве было больше, чем Джомолунгма, — например, пластинки Abbey Road.

По вечерам он торчал в кальянной на бульваре Попрошаек. В ней полутемный, заволоченный сливовым дымом воздух, размешиваемый сонными лопастями вентиляторов, скрывал топчаны, устланные коврами, на которых мирно читал или беседовал хипповый люд. Здесь ему нравилось устроиться полулежа с «Нью-Йоркером» на пару часов, за которые он успевал выпить бадейку капучино и съесть несколько миндальных сухариков. В один из дождливых вечеров, когда низины меж городских холмов заполнялись реками тумана, он познакомился в кальянной с Викой. Порывистая, неврастеничная, то самовлюбленная, то кроткая, эта питерская хипповая девица третий год подвисала в здешнем раю.

Они сошлись не сразу; Вика любила поболтать с ним, съездить на океан, погулять, но отстранялась, когда он обнимал ее, чтобы поцеловать, говоря: «Что за детский сад. Крепитесь!». Что-то произошло, когда она услышала у него в машине Стива Райха — Different Trains. В основе этой пьесы лежат музыкальные рефрены отдельных фраз: какой-то старик вспоминает, как в детстве, еще до войны, после развода родителей, бабушка возила его от отца к матери — из Чикаго в Нью-Йорк и обратно; вся многострунная пьеса пронизана гудками локомотивов и вторит стуку колес. Вика послушала и пробормотала: «Я знаю эту вещь, я знаю наизусть все фразы оттуда, вот послушай:

АМЕРИКА ДО ВОЙНЫ

— из Чикаго в Нью-Йорк

— один из самых быстрых поездов

— лучший поезд из Нью-Йорка

— из Нью-Йорка в Лос-Анджелес

— каждый раз другой поезд

— из Чикаго в Нью-Йорк

— в 1939

— 1940

— 1941

— 1941 так или иначе должен был случиться

ЕВРОПА ВО ВРЕМЯ ВОЙНЫ

— 1940

— на мой день рождения

— немцы пришли

— немцы вторглись в Голландию

— я был во втором классе

— у меня был учитель

— очень высокий человек с зачесанными гладко волосами

— Он сказал: „Черные толпы евреев вторглись в наши земли много лет назад“

— и уставился прямо на меня

— не стало больше школы

— вы должны покинуть страну

— и она сказала: „Быстро, быстро, сюда!“

— и он сказал: „Замри, не дыши!“

— в эти вагоны для перевозки скота

— в течение четырех дней и четырех ночей

— и затем мы погрузились в эти странно звучащие имена

— польские имена

— множество теплушек там

— все они были забиты людскими телами

— они побрили нас

— и вытатуировали номера на наших руках

— пламя и дым возносились в небо

ПОСЛЕ ВОЙНЫ

— и война закончилась

— Вы уверены?

— война закончилась

— едем в Америку

— в Лос-Анджелес

— в Нью-Йорк

— из Нью-Йорка в Лос-Анджелес

— один из самых быстрых поездов

— но к нынешнему времени все они ушли

— Там была одна девушка, с прекрасным голосом

— и немцы обожали слушать пение

— и когда она прекратила петь, они зааплодировали и стали кричать: „Еще! Еще!“»

— Так вот, я как раз и напоминаю иногда себе ту девочку, что пела для немцев, — сказала Вика, и глаза ее наполнились слезами.

Максим обнял ее, и она не отстранилась, впервые.

Вика носила длинные расшитые индейскими фигурами Наска юбки, постоянно меняла (поскольку сама плела) различные фенечки — из нитей и кожаных шнурков, одаривала ими Максима, — и работала продавцом в магазине одежды на улице Кастро. Когда Макс заходил за ней, она непременно старалась его приодеть, и он не особенно сопротивлялся, потому что Вике с этого тоже была польза в виде комиссионных, — покупал то джинсы, то майку, то рубашку.

Чтобы всегда быть за рулем и тем самым блокировать желание выпить, да и чтобы узнать получше город, Максим придумал развозить пиццу. А выпить ему хотелось страстно. Иногда его трясло и ломало, и по ночам он просыпался от ужаса, что все-таки сорвался и выпил. Он вскакивал и не сразу мог прийти в себя, но, когда понимал, что падение случилось во сне, — с облегчением мгновенно засыпал. Один раз он учуял запах перегара, шедший из его собственного рта. Тогда он перепугался не на шутку. Утром пошел к наркологу. Тот посоветовал ему все-таки лечь в реабилитационную клинику и сообщил, что науке известны случаи, когда организм алкоголика, пребывающего в состоянии воздержания, самостоятельно повышал содержание спиртов в крови с помощью какого-то замысловатого механизма работы ферментов.

Но Максим решил справиться сам. Ему нравилась работа в ресторане Round Table Pizza на улице Van Ness. Когда не было заказов, он торчал в пиццерии и наблюдал, как месят тесто, как раскручивают его над головой в пульсирующий блин, пускают в печную щель, полыхающую синими зубцами пламени, раскраивают с хрустом двуручным округлым резаком… Он подхватывал сумку-термос с заказом и нырял в неоновую сетку таинственного гористого города, затопленного туманами, с трех сторон тесно объятого океаном и увенчанного великолепным зрелищем моста над проливом.

Перегар изо рта больше не шел, но мучения продолжались. Максима преследовали повторяющиеся сны: он вдруг понимал, что выпил, ощупывал карманы и находил во внутреннем кармане куртки открытую банку пива, в другом — фляжку с Jameson, но тут его пронзало отчаяние — и он прятался ото всего белого света. Стыд лился ему в горло, как вода в нутро утопленника: он уже выпил, он не выдержал — все погибло, он совершил преступление, он пропал, и все непоправимо. Макс просыпался и не мог поверить, что это случилось с ним не наяву. Чувство вины не проходило. Он лежал и уговаривал себя: «Ну, подумай, это же было во сне, никто, кроме тебя, этого не видел» — и вот это «никто не видел» как-то успокаивало. И тогда он чувствовал облегчение и засыпал. А через несколько дней сон повторялся.

В ресторане работали великовозрастные неудачники или иммигранты, короткие смены по четыре часа тасовали Макса в калейдоскопе характеров и типов. Мексиканка Мария, годившаяся ему в матери, не упускала случая ущипнуть или приобнять. Джон, рыжеусый и сутулый, втихаря ненавидел негров и иммигрантов; однажды он в свой выходной заявился пьяный в стельку вместе с надувной подругой под мышкой: наталкиваясь на столы, стал с нею всех знакомить, совать в лицо пустышку; пришлось утереться от губной помады, которой она была вымазана.

Самым ясным и симпатичным в этом городе был Барни — бывший наркоман, смышленый неврастеник, который орал по телефону на свою мать: сто раз на дню она звонила ему из дома престарелых. Барни имел русские корни: его прадед — казак-белогвардеец из Шанхая. Правнук казака заведомо обожал всех русских, Максима в том числе. Такое благодушие насторожило Макса, но скоро он понял, что имеет дело с человеком простодушным и умным. Барни напоминал злого клоуна с въевшимся гримом: клочковатые волосы, выкрашенные в цвет грубой оберточной бумаги, очки от солнца, с настолько крохотными стеклами, что они только мешали видеть, майка, непременно с замысловатым рисунком, над смыслом которого Максиму приходилось ломать голову, и с какой-нибудь загадочной подписью Fringeware, или Mushroom & Roses.

Барни относился к типу лиц неопределенно молодого возраста — слишком вычурен был его прикид, такие парни старыми не бывают: облик их все время зыблется. Умерщвленные краской волосы уложены с помощью мусса. Плечи чуть перекошены, голова с высоким лбом стремительна — бегущий профиль рассекает реальность, возмущает ее беспрестанной увлекательной провокацией. Максим любил Барни.

Из-за этой стремительности глаза его все время смотрели ошеломленно. Щурился он, только когда должен был что-то немедленно предпринять, когда дерзал и распахивал, выкатывал шальные от таланта глаза, в точности как у Гугла, героя-человечка с комиксов 1920-х годов, непрестанно влетавшего в идиотские ситуации из-за бешеной лошади Спарки. В гуглиных глазах Барни заключалась вся соль: невозможно хоть в чем-то отказать человеку с такими глазами. И дело не столько в юродивости Барни, сколько в простой опасливости, которую он в вас вызывал своей манерой говорить, своим голосом. Другой такой не сыщешь. Он выслушивал вопрос, и если был недостоин его умственных усилий, туда-сюда по-птичьи поворачивал шею, выкатывал зенки — и начинал орать. А если не собирался отвечать, то в лучшем случае фыркал. Если же вопрос его задевал, он снисходил к собеседнику и отвечал по делу.

Барни был помешан на казачестве и на кино, вечерами мчался — и Макса тащил за собой на лекции по истории кинематографии в Художественный колледж. На каждом шагу цитировал фильмы, особенно любил «Мальтийский сокол»: «Из чего сделана эта птичка? — Из того же, из чего сделаны все мечты».

Согласно Maltese Falcon, в котором по сюжету шайка авантюристов ищет бесценную статуэтку сокола, регалию Ордена Госпитальеров, Барни всерьез верил в повсеместность масонов и говорил, что ими просто кишит Сан-Франциско; что некоторые дома в центре города построены масонскими архитекторами и используются в качестве храмов…

Максим посмеивался в ответ и пересказывал Вике россказни Барни.

— А что? Все возможно. У нас в Питере тоже, говорят, в Михайловском замке масоны заседают… — пожимала Вика плечами.

Остроумная и искренняя, Вика влекла его.

— А что в этой математике? Почему ты ею занимаешься?

— Я занимался. Сейчас нет.

— Но ты полжизни на нее потратил?

— Верно.

— Так что в ней такого? Зачем такие мучения?

— Почему мучения? Математика может доставить человеку одно из наивысших наслаждений, которые только есть у Бога.

— Да ну? А ты под кокаином когда-нибудь трахался?

Еще в пиццерии работал темноликий коротышка Кларк с пугливым воровским лицом, сухожильный тихоня, к которому по каким-то делам забегали проститутки, торчавшие на углу O’Farrel. С Кларком зналась компания негров-скандалистов: время от времени они подваливали к прилавку, тыча в морду последним куском пиццы, на который положили только что выдернутый из шевелюры волосок, и Барни, скрипнув зубами, в который раз готовил им сатисфакцию: бесплатную Medium Pepperoni.

Все-таки не пить было сложно. Особенно нелегко было смотреть на пьяниц, которые случались время от времени в пиццерии. Смесь зависти и отвращения наполняла тогда Максима, и он старался поскорей умчаться на доставку и не видеть больше, как бородатый гуляка вскидывает вверх руку, развязно требуя от Барни очередной кувшин вина.

Вдобавок в Сан-Франциско Макса одолевали воспоминания о юности, давно отмершие. Они ссыпались в него без сожаления, взахлеб летели сквозь переносицу и гортань, как однажды пролетел весь ночной город — роем трассирующего неона: созвездия взорвали ребра и там застряли. Тогда они с Барни обкурились, и он сдуру сел за руль, умчался за город к океану, заснул на пляже, на холодном песке, а на рассвете чайка реяла над ним недвижно… Он вспоминал, как мать звала его из окна, когда он играл во дворе, и он всегда пугался ее крика, хотя она всего лишь звала его обедать. Он думал об отце, и никак не мог вспомнить, каким тот был в его детстве. Где был отец, когда Максу было четыре-пять лет?

Приходил на свою смену в пиццерию и Чен, который устроил сюда Максима. Старик-китаец работал по шестнадцать часов в сутки, в пяти местах. Они возвращались домой, в Ричмонд, вместе. Чен был добрый, разговорчивый, вечно угощал вкусностями, которые прихватывал с предыдущей смены — из кухни одного из китайских ресторанов на Clement. Китайцы в городе обитали дружиной, и старик однажды привел в пиццерию сына дальних своих родственников, великовозрастного парня, страдающего болезнью Дауна. Хозяин Дин — подвижный толстый грек: пузатый красный фартук, мукой засыпанные стекла очков — охотно согласился взять Джорсона, так как тот проходил по программе трудоустройства инвалидов, и, приняв его на работу, Дин получал налоговые льготы…

Джорсона, случалось, Максим встречал у океана, во время утренней пробежки в Lincoln Park. Он (или это был не Джорсон? ведь все эти парни так похожи друг на друга!) сидел на парапете в дальнем конце площадки Vista Point, в то время как его дед — низенький плотный старичок в черной теплой кофте с капюшоном, прислонив к камню четырехпалую ортопедическую опору, чуть приседая в сторону восходящего над заливом солнца, зависал, переваливался на другую ногу, снова зависал на минуту, больше, и вдруг взмахивал руками, шумно выдыхая, как паровоз под парами; светило плавило пролеты красного моста, разлетевшегося над заливом; внизу, в провале, задернутом бегущим туманом, гудел ревун, и сухогруз разрезал тяжкие волны, которые вдруг валились набок пенистыми языками.

Старичок снова разводил руки, отставлял ногу, его плавные движения завораживали. Джорсон с сырым бесстрастным лицом неуклюже сидел на парапете, держа в руке надкусанную паровую булочку, и тоже смотрел на солнце.

Максим украдкой помогал этому парню. Вообще-то в обязанности Джорсона входило лишь мытье посуды, и он это добросовестно исполнял, правда, иногда приходилось перемывать, но это было ерундой по сравнению с тестом. Тесто было коньком и проклятием Джорсона, за ним нужен был глаз да глаз. Джорсон вдруг поворачивался неостановимым слоником, залетал на склад и приносил на вытянутых руках пудовый куль с мукою, вываливал в стальное корыто, но вместо того чтобы отмерить, добавить дрожжи, воду, включить мешалку, весь белый, вдруг кидался потрошить холодильник. Он пользовался им как палитрой: кружочки пепперони и катышки фарша, стружка чеддера и кудряшки моцареллы, анчоусы и кабачки, пакеты с соусами, чесночная паста — все это горстями летело во вспыхивающую белыми взрывами лохань. Это был звездный час Джорсона. Когда этот парень заступал на смену, тревожно было отправляться на доставку, каждый раз Максим спешил поскорей вернуться.

И еще. Еще Джорсон ронял посуду. Вымытая башня из тарелок рушилась, приходилось перемывать. Посуда была пластмассовая, но лучше бы она билась!

И вот однажды Максим подумал, что он ничуть не лучше Джорсона.

Простая мысль. Но отчего-то стало легче.

ГЛАВА 5. ГОРОД КАК ФИЛЬМ

Что узнал он за эти полгода, как изменился? Он не способен был мыслить, — каждый день думал только об одном: как бы ему не сорваться, как снова не запить. Он изматывал себя сверхурочной работой и вечером торопился рухнуть в постель.

По ходу дела из спортивного интереса он решал задачу коммивояжера в неоднородном пространстве — проблему оптимизации перемещений по заданным правилам движения. Карта города целиком помещалась в его мозгу подобно отпечатку пальца, который то сильнее, то слабее давит на стекло. Вся система городского кровотока мыслилась им как система со сложной функцией давления: пробки, улочки, по которым удобнее двигаться пешком, чем на машине, подъемы-спуски, петли кварталов — все это хором увлеченно формулировало для него задачу на оптимизацию времени. Это тем более было интересно, что решалась она с помощью тех самых алгоритмических принципов, которые были им разработаны для временных проекций генетического кода.

Все, что он раньше — со студенческих времен — знал об этом городе, уже давно поблекло. Город заново открывался ему — теперь пунктирным фильмом, составленным из его поездок с пиццей по разным адресам. Скоро он узнал всех постоянных клиентов. Узнал все тревожные места, где не обходилось без проблем. Иногда — в зависимости от настроения и времени суток — он не отказывался и решался навестить джунгли, скажем, улицу Turk, или злачный термитник, построенный по программе Кеннеди в 1960-е годы, на Buchannan, куда полицейские входили только при полной штурмовой амуниции. Максим увлеченно летал по своим оптимизационным траекториям по городу и как-то раз установил рекорд пиццерии по доставке: четыре адреса он обслужил за двадцать три минуты. Среди его клиентов были разные типы. Он мог доставить пиццу и в роскошный особняк на улице Калифорния, где рыжий мальчишка, посланный родителями, присваивал его чаевые, — и в дом-муравейник, где живут старики и многодетные трутни, проедающие социальное пособие.

В одном из таких домов его клиентом был бодрый старик лет семидесяти, который всегда держал дверь в свою каморку приоткрытой. Он вечно сидел в купальном халате перед телевизором у журнального столика, на котором раскладывал пасьянс из колоды эротических карт. Старик обычно давал двадцатку за пепперони и отказывался от сдачи. Однажды он выругался по поводу новостной сводки на CNN, и Макс узнал, что идиома running around a bush означает — «топтаться на одном месте». Так старик съязвил относительно политики президента.

Как-то раз Максу пришлось доставить пиццу в квартиру, дверь которой вдруг отворила… его жена. Она стояла спиной к окну, залитому солнцем. Объятая снопом света, она была похожа на Нину. Макс отпрянул, но потом услышал чужой голос и вынул из термоса-сумки пиццу. Спускаясь по лестнице, почувствовал, как встал в горле ком.

Многие доставки были яркими вспышками, они шли чередой в несколько кадров. Вот он паркует машину, выходит, идет к подъезду, поднимается на лифте или по лестнице, дверь приоткрывается, он обменивается с клиентом несколькими словами — приветствия и прощания, бегом обратно… Только что мелькнувшая узкая щель в чужую жизнь оказывалась тем очередным тонким сколом, который все четче очерчивал образ города.

Максим рассказал об этом Барни. Тот загорелся идеей сделать фильм на основе приключений разносчика пиццы. Он сказал, что должен одолжить у кого-нибудь приличную камеру и поездить вместе с Максом, следуя за ним на два-три шага сзади. Макс отшутился. Но теперь только и думал о том, что он проник всем существом в странный фильм, полный стороннего увлекательного воображения.

В этом фильме не было ни жены, ни детей, ни папы, ни мамы, этот фильм был похож на ту область, где пребывала душа до рождения.

В этом фильме птицы святому Франциску рассказывали о городе — кто и чем в нем живет.

В этом фильме Иван Бунин бродил по улицам в поисках своего персонажа.

Над этим городом легкое небо несло Андрея Болконского, взятого под Аустерлицем.

В этом фильме шаланды, полные китайцев-нелегалов, в ночном тумане выбирались с океанского рейда на окраины Presidio.

Святой Франциск бродил в тумане, ориентируясь по шуму прибоя.

Китайцы наполняли мошну бунинского торговца дешевой рабочей силой. И в стеклянном бивне вытачивали этот город.

В этом фильме мост Золотые Ворота летел в царстве воздуха и света. Если пролив наливался туманом, если облако восходило выше полотна моста, то не было уже видно ни берегов, ни неба, ни воды — только верхушки опор показывали направление бегства.

Мост казался милей вечности. Каждое утро Макс приближался к нему во время легкой пробежки. Садился на скамейку над обрывом. Взгляд его реял над заливом. Позвоночник протяжно стремился уподобиться мосту.

Справа корабли шли в солнечном штиле залива, чтобы застыть на Оклендском рейде. Гигантский танкер стоял у терминала. Нефтепровод алчно отсасывал матку в резервуары «Шеврона». Иона копошился в осадке и клял капитана.

Максим постепенно осознал, что не способен уже отличить прошлое — от небывшего, настоящее — от хлеба; будущее — от мерзлоты. Облегчение еще не наступило всерьез, но жизнь ему уже казалась третьим берегом, именно что мостом. Что соединял он? Живое с неживым? Начало с истоком? Математику с человеком? Воскресшего человека с человеком живым? Его — с Ниной, с семьей? Макс знал, что ответ не будет простым.

А пока он искал только точку покоя. Он чуял, что в этом городе он способен обрести успокоение. У него уже имелись успехи: он все еще не пил, и ему все легче и легче становилось удержаться. Уже два раза было так: покупал бутылку Guiness, приезжал домой, выходил в садик, открывал и вдыхал аромат из горлышка. А потом нагибался и опрокидывал ее под куст, прислушиваясь, как пенится и мягко булькает вкусное пойло…

Ледяное океанское течение, соседствуя с мелким, прогретым у Беркли заливом, рождало точку росы над городскими холмами. Вот почему с окраин город выглядел котлом, полным кипящих облаков, которые зародились у земли и пошли на взлет.

Океанский простор питал взгляд. Сонмы волн шли свинцом в горло пролива. Немые пепельные кручи разворачивались над севером и обкладывали небесный фарватер над пролетом в залив. Холмы — Телеграфный, Русский, Дворянский — тянулись к облакам.

Береговая линия в нескольких местах прерывалась военными укреплениями. Орудия были сняты, на бетонных площадках установлены скамейки. С них открывалась крутизна обрыва, покоренная соснами, чьи кроны были зачесаны бризом — к суше.

Во время наступления тумана окоем затягивался. Над мостом рассыпался жемчуг фонарей. Туман вливался в ложбины ландшафта.

Пожирая пространство, мгла обкладывала город. Туман проникал во дворы, вдавливался в окна, просачивался в сны и делал прозрачными вещи.

Лицо становилось влажным, как от слез. Постель сырела. У входа в залив, в самом сердце туманной прорвы, мучился тяжко ревун.

Иногда туман, разряжаясь, приподымался и зависал. Грузное облако отчаливало.

Холмистый город выглядел, как молочный залив. Соты огней сочились на рубках семи лайнеров-небоскребов.

Тишина. Дорожные пробки ползут сгустками перламутра.

Танкер идет на ощупь под мост. Пропадает.

Гигантская горлинка ходит в тумане, клювом вздымает на пробу прохожих — ищет святого Франциска, — как семечку в жмыхе.

Прохожий со страху становится на четвереньки.

В тумане однажды Макс встретил точно такого же разносчика пиццы. Он шел по улице, застланной матовой толщей, всматривался в адресные таблички и вдруг впереди увидел спину — красная майка, в левой руке несет сумку-термос. Макс хотел окликнуть парня, но замер — и раздумал.

Переулок. Фасад. Парадное. Все отыскивается по отдельности, почти на ощупь. Туман сильно близорук. Решетка ограды; лампа под сводом. Домофон загудел, щелкнула калитка, и дверь впустила его.

Второй месяц он носил сюда, в подполье любви, итальянскую чесночную пиццу. Он привык, что не достучаться — любовь требует черепашьего всплытия к яви. Здесь жила парочка влюбленных — они вечно ему открывали в полуголом виде, кутаясь в одеяло. Чаевых не жалели. Девушка однажды спросила о его акценте.

«А! У меня бабушка русская. Бабушка!»

Смоляные волосы, миндалевидные зеленые глаза.

Но самый странный случай произошел с ним в «Донателло». Дорогой отель, своего рода палаццо, — в холле рояль, в лифте Перселл, повсюду драпировка. Везде зеркала, зеркальные двери, — все это формировало в узком коридоре головоломку пространства.

Максим постучался, зеркало отъехало, и перед ним открылась комната — темная, с огромным — от пола до потолка, от стены до стены — окном позади, в котором тонул в сумраке и тумане город.

У порога закатив бельма стоял слепец в джинсах и белой майке.

Протянутая рука с деньгами наконец наткнулась на ладонь.

Максим отдал слепцу коробку, взял деньги, высыпал сдачу и судорожно зашагал по коридору, тычась от зеркала к зеркалу, пока не отыскал площадку с лифтами.

Избыток зрения и слепота, вобравшая зеркала, ошеломили его.

ГЛАВА 6. БАРНИ

Наконец миновала зима, и Макс сумел раздышаться в городе. Вика присматривала за престарелой бабушкой, которая обожала Макса и считала его «приличным молодым человеком». Вике приглянулся взбаламученный, всегда кипевший идеями Барни, она любила фантазеров и с удовольствием присоединялась к похождениям Барни и Максима в недрах города, вместе с ними посещала учебные показы в киношколе. Ночевать, однако, ей нужно было дома, и Макс вез ее на одну из нижних, близких к океану улиц Сан-Сета, в царство тумана, где никогда не просыхают обои, а в корешках книг заводится плесень, где томится капризная бабушка, посасывающая кусочек рафинада, смоченного сердечными каплями, купленными из-под полы в «русском» магазине…

Очень редко Максим дозволял себе проводить время без Вики, — он скучал по ней, горько удивляясь: никогда, никогда он не скучал по жене… Сейчас он тосковал по детям. «А что я — детям? Мне самому еще повзрослеть нужно, чтобы чему-то учить детей. Математике я их все равно не научу».

Вечер, начало апреля, уже неделю весна дышит в лицо. Барни провожает последних посетителей, запирает за ними — и накрывает на стол. Из бочки он цедит три кувшина пива, вытаскивает из печки пиццу, в jukebox выбирает Jefferson Airplane — и спешит открыть стеклянную дверь, за которой переминаются и машут руками две ирландки — темненькая голубоглазая и вся рыжая. Они присаживаются за стол, и Макс с удовольствием вслушивается в их шепеляво-картавый говор.

Но вот пиво выпито, кувшины наполнены снова (нет-нет, Макс не станет и на этот раз, Макс в завязке), и Барни мастерит курево из крупного соцветия. Пальцы его дрожат, с соцветия сыплется дымок пыльцы, которую Барни ловко слизывает с запястья.

Макс вдруг вспоминает, что сегодня 12 апреля — светлый День космонавтики. И предлагает выпить за космос, за Гагарина.

Да, черненькая хочет выпить за Гагарина. Макс внимательно всматривается в нее.

Jefferson вещает о Белом Кролике.

За стеклянной стеной сквозь сумерки течет улица Van Ness.

Соцветие при затяжке оживает рубином и трещит.

Черненькая достает из кармана куртки полпинты Johnnie Walker и отпивает треть из горла.

Барни окутывается клубами дыма и рассказывает о том, какой он фильм снимет на озере Берриесса — по мотивам истории о Грязном Гарри. Макс не раз уже слышал это от Барни и теперь снисходительно улыбается, когда тот рассказывает классическую историю ирландским недотепам.

Рыженькая долго щебечет о чем-то, из чего он наконец понимает единственное слово Dublin.

Барни вдруг спрашивает, не угробил ли еще Макс велосипед, который он продал ему две недели назад.

«Пока еще катаюсь. Вот только на подъеме вырвал третьей звездочке два зуба».

На четвертой затяжке Макс встает и, не прощаясь, отваливает через посудомоечную.

Черненькая почему-то идет за ним, но он отталкивает ее, и она наступает ногой в чан с тестом. Белая голова кусает ее за ступню и не отпускает. Макс успевает выбежать.

Он садится за руль, улицы летят в череп, тоннель на улице Geary выныривает в Japan Town, — и тут он понимает, что ему безразлична не только разделительная полоса, но и цвет светофора. И тогда он начинает разговаривать с самим собой, очень громко. Он говорит себе так: «Внимание. Это светофор. Он „желтый“. Поднял правую ногу и опустил на тормоз. Жмешь. Медленно, не резко. Останавливаешься, вот полоса. Хорошо. Теперь светофор „зеленый“. Поднял ногу, опускаешь на газ, он справа. Медленно опускаешь. Медленно! Жмешь не до конца. Молодец».

И тут ему показалось, что отец и мать, и даже Нина могли бы им в этой ситуации гордиться… И он подивился себе: «Кажется, я в самом деле еще не повзрослел… Но что такое взрослость? Начало старости?»

Он остановил машину у океана и ушел в грохочущую темень пляжа.

Ноги вязли в песке.

Неподалеку от линии прибоя горел костер. Около него сидели подростки, пели под гитару и пили пиво, связки которого на песке выхватывали отблески мечущегося от ветра костра.

Они не заметили Макса, и он завалился на холодный песок, нагреб вокруг себя бруствер, чтоб не задувало.

Глаза привыкли к безлунной темноте. Водяная горькая пыль легла на лицо, губы.

Он смотрел на звезды и видел спутник. Спутник яркий, крупнее Венеры, быстро карабкался по небосводу. Возможно, это космическая станция.

Макс заснул — и перед рассветом ему приснилось, что его разбудил отец. Но это был полицейский. Он слепил фонарем. Левой рукой больно сжимал плечо.

Максим поднял голову. Угли от костра все еще дымились.

Вдалеке спали два бомжа. Они огородились от ветра заваленными набок колясками с коробками и мешками.

Полицейский ушел.

Океан за ночь стих.

Пасмурно. Пепельные волны теплеют от невидимого рассвета.

Чайка зависла вверху, примериваясь к объедкам, разбросанным вокруг кострища.

Он видел, как дрожит перо, выпавшее из строя.

* * *

Сын еврейки и правнук сподвижника барона Унгерна — иркутского казака, предводителя белого переворота в Приморье 1921 года, — Барни был захвачен идеей Кестлера о происхождении казачества от воинственных хазар, козар, которые исповедовали иудейскую веру. Везде и всюду Барни таскал с собой каталог казачьих полков, увлекался историей жидовствующих среди казаков, объяснял, откуда пошли фамилии Мелехов, Евреинов, Казацкер; везде и всюду, где только можно было, он развешивал репродукции знамен, форм, оружия, сцен из воинской жизни — терских, кубанских, донских казаков, и картину Ильи Репина «Запорожские казаки пишут письмо турецкому султану».

Кроме того, Барни был поглощен поисками русского наследия в Калифорнии. Результатами своих изысканий он фонтанировал перед Максом, так как только недавно и только в нем он обрел благодарного слушателя. Барни настаивал на стройности связей Сан-Франциско с русским наследием. Концепция его была заковыриста; местами изящна, местами натянута.

Он нешуточно изучал русский язык и знал наизусть половину «Евгения Онегина» и четверть «Пиковой дамы». (Барни был игрок и регулярно, раз в два месяца, ездил в Неваду, в Рино — где проигрывал отложенные пятьсот долларов. Максим поехал с ним однажды, но раз и навсегда утомился видением ада — грохотом и звоном одноруких бандитов, вилянием задов смугло-голоногих увядших официанток, разносящих выпивку, сумраком спортбаров и зеленых суконных пятен покерных баталий.) Акцент у Барни был ужасный, и Максим предпочитал говорить с ним на английском. Барни понимал это, но всякий раз варварски врывался в русский язык — поупражняться, переспрашивал ударения и просил по нескольку раз произносить трудные слова: «велосипед», «картонка», «портсигар», «делопроизводитель». Постепенно Максим стал вслушиваться в его соображения, и вот какое у него по крупицам сформировалось понимание.

Сан-Франциско — город-символ, который с острой парадоксальностью — исторически, литературно, географически, геологически и даже экономически — вместил в себя большую часть той палитры страстей, что управляют взрывными смыслами «Пиковой дамы». Красивый город был основан, подобно Содому, на складке тектонических плит, наползающих друг на друга. Город расцвел благодаря только золоту. Он не раз сгорал и восставал из пепла, не раз был сокрушен мощными землетрясениями. Впоследствии город перенес принципы «золотой лихорадки», идеалы мгновенной наживы почти на все аспекты жизни, позволяя подрядчикам обогащаться на угнетении нелегальных китайских эмигрантов. К тому же этот город заложил в Силиконовой долине основу «нового Клондайка», всей информационной индустрии мира. Дома в нем возводятся из особенно легких строительных материалов, чтобы облегчить работы по спасению из завалов. А жители его снова и снова бравируют упоением жизнью на краю, услышав в новостях, что после очередного землетрясения, потрясшего округу, горы неподалеку выросли на целый фут.

Обоснование своим бредням Барни строил, начиная с указа Павла I, изданного в июле 1799 года. Согласно оному из нескольких частных русских купеческих компаний образовалась «Российско-американская компания», следующие полвека планомерно истреблявшая морских котиков от Аляски до Калифорнии. Владельцами акций компании оказались многие декабристы. Стотысячный пай компании имел — и был правителем ее канцелярии Кондратий Рылеев. О главе Южного общества Пестеле на этот счет Барни ничего не было известно, зато он знал, что Пушкин рассматривал Пестеля в качестве протагониста главного героя «Пиковой дамы».

Что касается Калифорнии, то в 1812 году, после того как близ Сиэтла поголовье котиков снизилось в три раза, недалеко от Сан-Франциско (бывшем еще недавно мексиканской деревушкой Йерба Буэна) Российско-американская компания основала Форт-Росс и населила его обширной русской колонией. Стены форта были возведены из секвойи, а бойницы оснащены пушками, которые не так давно били по Наполеону-Пестелю-Германну (эти три образа для Барни слились в один) на поле Бородинского сражения. Теперь они были направлены на беспокойных индейцев — как пушки Белогорской крепости — на разъезды полудиких башкир.

Ко времени завершения «Пиковой дамы» промысел котика, обеспечивающий Форту государственное содержание, пришел в упадок. Через семь лет Российско-американская компания прекратила свое существование, а Форт был продан за 47 тысяч пиастров («Первая ставка Германна!» — восклицал Барни) Дж. Саттеру. Но и это бы ничего, однако еще через семь лет ровно в день смерти Пушкина и одиннадцать лет по прошествии — 29 января 1848 года в Калифорнии на берегу Американской речки у места впадения в нее ручья Славянки (ныне Russian River) и в долине реки Сакраменто близ лесопилки того самого Саттера — был найден первый самородок золота.

— В свое время до этого места — до первой золотой жилы — русский разведывательный отряд из Форта не дошел семь верст, свернул лагерь у Чесны и отправился восвояси, — говорил зловещим шепотом Барни, ожесточенно замешивая тесто. — И стоит еще вспомнить, что позже самая крупная вспышка золотой лихорадки произошла на Клондайке в 1896 году. И вновь мы сосчитаем: 1896 = 1849 + 47 (снова первая ставка) => 4+7 = 11. Таким образом, в качестве финала имеем: 11. Туз. То есть — Капитал.

Максим не был способен запомнить подробности, но целостная объемная картина представлений Барни вырисовывалась. И вдруг однажды, когда он вышел на Geary и увидел русский православный собор — ровный, как строгий цветок, белокаменный, пропорциями схожий с его любимым Дмитриевским собором во Владимире, — он сразу свыкся с мыслью, что Барни прав, нагружая Калифорнию русскими смыслами, населяя здешнее пространство «Пиковой дамой», западной страстью Германна, взвинченной русским произволом… Тогда он все чаще стал погружаться в смыслы, питаемые сторонним воображением. Одна из граней этого художественного объема содержала следующую картину.

Северо-западная оконечность полуострова, образованного заливом Золотой Рог. В преддверии XX века Джек Лондон, глядя из окна своего кабинета на сивые воды, вдали рассекаемые парусником, вблизи взбаламученные паромной переправой и каботажем у Эмбаркадеро, всматриваясь поверх высокого берега Сосалито в дымку, перисто осевшую над зарослями зачесанных бризом пиний, — перелагал в рассказ из отчета русского горного инженера Дорошина вот такое описание: «Все бросали свои обычные занятия и шли за золотом. Чиновники правительства, волонтеры, пришедшие для завоевания Калифорнии, бросали свои места. Офицеры, которые ожидали заключения мира с Мексикой, оставались одни, без прислуги, и губернатор Монтерея, полковник волонтеров Меси, в свою очередь, исполнял обязанности артельного повара. Купеческие суда, пришедшие в порт Сан-Франциско, были оставляемы командой… Строгая дисциплина военных судов не в силах была удержать матросов от бегства. Только что родившиеся поселения опустели, и посевы хлеба, которые поднялись в этот год замечательно хорошо, гибли по недостатку рук… К концу 1848 года население Калифорнии выросло втрое. А в 1849 году, как и полагается, оно было усемерено. То же произошло и с ее капиталом».

«Да кто я и есть, как не Германн? — спрашивал себя Максим. — Он все поставил на карту, чтобы добиться результата. А разве я не поставил на карту все, что у меня было, — все свое существо, все, что я должен был приобрести в жизни? Все свои привязанности? Какое право я имел распоряжаться своим человеческим веществом? Кто гарантировал мне выигрыш? Что ж, даже выигрыш ничто не значит. Вот — я есмь, я добрался до вершины, вот — предо мной весь дольний мир, из которого я выкарабкался. Что я вижу? Повсюду бездны и огромная высота, не наблюдаемая никем другим. Близок стерильный космос. Что тешит меня сейчас? Гордость? Тщеславие? Как могу я употребить ту высоту, на которой располагаюсь? Что может сделать восходитель, едва живой, стоя над высочайшими вершинами мира?.. Какая польза Богу, миру — исходит от него? Ничего, кроме гордыни, не утешается этим достижением… Все пустота, как жить потом, после вершины? Что будет с вершиной, когда я умру? Кто ее обживет? Кто ответит мне, как взрастить себя — уже старика — наново?..»

К началу лета Максим знал, что Сан-Франциско — первая по численности зарубежная китайская колония. Что холодное течение, по касательной льнущее к берегу в этом месте West Coast, создает теплоемкостной демпфер — вот почему в теплое время года стоит продвинуться хотя бы на 20–30 миль в глубь материка, как становится невыносимо жарко, и выясняется, что далее жизнь возможна только там, где есть кондиционеры. Зимой — наоборот: при въезде в город можно смело снимать куртку.

Максим почти сразу обрел четкую географическую ориентацию, она не была сложна: по направлению к югу из Сан-Франциско выходят два шоссе — 101-е и 280-е. В начале они миль на десять расходятся в стороны и сливаются в Сан-Хосе, где одно перестает существовать, и далее к Лос-Анджелесу отправляется только 101-е. Вся местность в ромбе, образованном этими дорогами до Сан-Хосе включительно, обозначается как «Кремниевая долина» — место вполне легендарное: с конца пятидесятых годов оно планомерно заселяется преимущественно выпускниками лучших университетов страны с дипломами инженеров-программистов. Самыми нужными профессиями здесь всегда были профессии официанта, разносчика пиццы и водителя автобуса.

Максим уже знал, что на улицах городов Калифорнии нередко можно встретить людей в майках с эмблемой «49’ers», — кроме названия футбольной команды, означающей еще принадлежность к первому поколению золотодобытчиков, исполненных мужественной идеи обогащения. И Максим понимал, что идеал этот чудесным образом оказался живучим в этой местности, где теперь добывают не золото, а кремний — и много других полезных ископаемых биржевых недр.

ГЛАВА 7. ТУМАН ПРИНОСИТ ТЕЛА

В Сан-Франциско усилия воли постепенно дали плоды. Разум потихоньку отделился от души, и только тогда Максим почувствовал облегчение.

Весь тот выходной, как и многие другие, он провел у океана, сидя по-турецки, не в силах оторваться от горизонта. Когда затекали ноги, он ложился на тонкий слой согретого солнцем песка. Спина, затылок ощущали давление всего пляжа, всю его обращенную к небу тяжесть.

Сквозь дрему бежали облака. К вечеру штормовое, разорванное в клочья небо обретало глубину.

Он зашел в пляжный туалет. Внутри на стене разлетелось размашистое граффити: «Asians Rule America». Он вспомнил, какие были аккуратные, чистенькие общественные туалеты в Белоруссии. На любой бензозаправке в самом дремучем углу Гомельской области уборная находилась в образцовом порядке — чистенький кафель, освежитель воздуха, полотенце.

Макс вышел, все еще вспоминая поездку в Белоруссию, вспоминая, как он лежал в поле, где шестьдесят лет назад был убит его дед и где он решил замерзнуть насмерть и уже начал засыпать, как звезда одна смотрела, расплывалась в слипшихся мокрых ресницах, и стала гаснуть. Он думал о том, что непременно нужно будет отправиться по местам предков: на Ставрополье, где в селе Ладовская Балка когда-то жила его бабушка, которая в голод 1933 года потеряла всех близких; в Харьковскую область — там в селе Козиевка жил его прадед, в 1930 году сосланный за веру в Среднюю Азию; во время войны прадед сумел вернуться в родные места, где участвовал в партизанском движении. Макс не знал еще, как он сможет воскресить своих предков, но интуитивно чувствовал, что поездка в места их жизни для этого необходима…

Прежде чем податься обратно, на парковку, Максим решил пройтись. Вдоль берега горожане бегали трусцой, выгуливали собак, пять девушек, встав в кружок, занимались йогой.

Облака штурмовали сушу. Волны взбирались на камни, толкались, поднимали пену, обнажали водоросли. Закат выплескивался прибоем, просачивался в зеркальный песок, тут же остывал матовыми волнами.

Максим снова думал о том, куда же подевалась из его мозга математика. Что заступило на ее место? Что теперь может вытворить этот Солярис, лишенный своих образов? Он удивлялся, почему его до сих пор не смололо собственное мышление? Он помнил, как пугался этого раньше и оттого еще больше захлестывал себя пьянством. Он прислушивался к себе — и замечал, что память подсовывает ему детство. Все, в мельчайших подробностях. Деревянный волчок. И бой настенных часов, который будил его во время дневного сна. И посылочный ящик, куда он убирал игрушки. Он даже почему-то помнил теперь, как в самом раннем детстве, во время болезни, залезал на подоконник и жмурился на морозное солнце, как лоб нагревал постепенно ледяное стекло, как слепили глаза сугробы за окном… Он вспоминал то, что, казалось, забыто настолько прочно, что и не существует. Как отец сломал его настольный футбол об колено — в наказание за непослушание, как было обидно. Как мать стегала его прыгалками — и потом целовала, рыдая, — после того как он в шестилетнем возрасте сбежал куда-то со двора, и отец нашел его на стройке в котловане, по колено в застывающем бетоне. Что-то происходило с Максимом, ему теперь вновь хотелось в горы — в привычную стерильную среду величия.

Впереди него брел по пляжу знакомый цыган с подругой — шик лохмотьев, пеший король, — вокруг них кружила собака. Максим не раз покупал у этого парня хотдоги с лотка на автостоянке у Cliff Rock и однажды разговорился. Цыган оказался родом из Страны Басков, третий год он толкает лотошную тележку по Сан-Франциско. Зимой перебирается от океана в центр, ближе к Рыбацкой верфи. Переезжать никуда не хочет.

— It’s cool city, man. You know that, don’t you?

— Yeah.

— Ты сам-то чем занимаешься?

— Учусь мертвых воскрешать.

— Ты вудуист, да? Я знаю одного парня из Окленда, он тоже мертвых воскрешает, познакомлю, — при этом цыган кивнул назад, в ту сторону, где за заливом находился портовый городок Окленд, мрачное место, изобиловавшее притонами.

— Нет, я математик. Я придумал, как можно вычислить генетический код всех предков конкретного человека. Имея ДНК, нетрудно будет воскресить человека.

— А как же душа? Душа ведь из пробирки не вырастет.

— Да, верно, верно, — заволновался Максим, — я думал об этом. Знаешь, ведь генетический код только на четыре процента состоит из соматической информации, по которой восстанавливается тело. А все остальное — это хаос, но умный хаос. Там есть структуры, которые инвариантны относительно огромного числа поколений. Я сейчас учусь во всем этом разбираться. Надеюсь, мне удастся научиться вычислять наследственность душ. Ведь разве не в этом состоит цель цивилизации — попрать смерть? Леонардо предсказывал: «Будет великое множество тех, кто, забыв о своем бытии и имени, будет лежать замертво на останках других мертвецов. Сон на птичьих перьях». Вот сейчас мы и лежим на птичьих перьях. Я хочу встать, очнуться от этого птичьего сна.

— Ты крутой, я сразу это понял, — уважительно кивнул цыган и двинул рукой перед своим животом. — Тот парень-вудуист из Окленда тоже курицу ощипывал, чтобы мертвеца поднять.

Его девушку Максим видел впервые. Высоко убранные в узел волосы текли вороным отливом.

Макс увязался за парочкой. Волны — снежные горы на шелке — стелились к ее ногам. Улыбаясь низкому солнцу, девушка вышагивала чуть в сторону, навстречу волне. Под юбкой раскачивались бедра.

Цыган бросал лабрадору теннисный мяч. Пес приносил и снова мчался за пущенной вдаль игрушкой. Залетая в воду, собака натягивала радужную тетиву брызг.

Мили через две в небольшой бухточке, образованной двумя скалами, им повстречались полицейские. Между камней навзничь лежала утопленница. Белая блуза, серая юбка, толстые чулки. Зрачки высинены солью.

Максим понял, но не сразу поверил, что присутствует при одном из событий, которые будоражили город всю зиму. После особенно сильных приливов тумана, когда береговая линия, как сегодня, наконец прояснялась, на берегу океана или в горле залива обнаруживали труп. Все тела имели признаки насильственной смерти, чаще всего это было пулевое отверстие. Время наступления смерти определить было невозможно. В океане тела находились два-три дня. И все бы ничего, все это можно было бы вписать в одну из множества версий, разработанных современной криминалистикой. Однако ни одно из тел так и не было опознано. И к тому же все мертвецы были одеты в одежду, сшитую в 1930-х годах. Стрижки их тоже соответствовали требованиям предвоенной моды. Создавалось впечатление, что кто-то время от времени избавляется от залежавшегося содержимого холодильника. Двенадцать мужчин и пять женщин (Максим наткнулся на восемнадцатое тело), девяносто три предмета их одежды, одиннадцать пар обуви, десять пар наручных часов и четырнадцать драгоценных предметов были атрибутированы экспертами как произведенные давно канувшими модными компаниями: Dolly Tree, Kalloch, Orry-Kelly, Irene, Edith Head, Miss Glory, Lord&Taylor, Fashion Originators Guild, Brooks Brothers, Abercrombie&Fitch…

Все это Максиму было известно из уст Барни, который начинал утро с чтения криминальной колонки San Francisco Chronicle и сам иногда бегал в обеденный перерыв к полицейскому департаменту посмотреть и послушать, как дает ежедневное интервью репортерам начальник группы следователей — усатый и едкий Рональд Браун.

Макс взволновался, подался в сторону — к разодетому по всей форме — с бляхой и ковбойской шляпой — малому с пышными усами на слишком молодом лице. Он и вызвал полицию, после того как обнаружил тело на вверенной ему территории пляжа — и теперь в десятый раз пересказывал, как это произошло.

Пес зашел в воду: какая большая рыба! — но тут же выскочил на берег. Цыган пытался разговорить полисмена. Девушка присела перед собакой на корточки, потрепала по загривку.

Цыган улыбчиво постоял рядом с полицейским, ветер сглотнул его слова.

Цыган швырнул мяч. Пес разинул пасть, напрыгнул, следя за рукой хозяина, и броском влетел в галоп, вытянул морду, вперился вверх.

Мяч летел.

Максим побрел обратно. Он прикрыл глаза, сквозь ресницы под ногами тек, просыхал и снова покрывался отраженным небом песок.

Мяч летел.

Утопленница покачивалась, будто пританцовывала, блики слепили, отсвечивали облака. Бессвязная речь в мозгу Макса настигала будущие следы, подхватывала всё движение пса, в стремительном броске соединявшего концы параболы, взмывшей из крепкой руки хозяина.

Сев в машину, Максим очнулся: «Когда я покину этот город? — проговорил он. — Через год? Завтра?»

На границе воды мячик упруго скользнул из пасти, клацнули клыки — и желтый кругляш зарылся в волны.

Макс думал об этих утопленниках, и его снова завораживала мысль о воскрешении мертвых.

На следующий день он попросил Барни раздобыть прядь волос с одного из трупов. «О, человечище, да как же ты догадался? О, я попробую! Снимаю пред тобой шляпу, человечище!»

Эксцентричный Барни был еще и начинающим иллюзионистом с выдающимися способностями. В его арсенале имелись неординарная память и чутье, гипноз и нейролингвистическое программирование. Потомок казака запоминал порядок карт в колоде, с легкостью сосчитывал пуговицы, гремящие в коробке. Он на лету срезал подметки. Практиковался везде и всюду, повергая Макса в смущение. Мог остановить доверчивого прохожего и начать расспрашивать его о том, как пройти туда-то, — при этом повторяя жесты, с помощью которых жертва показывала ему дорогу. Так Барни устанавливал контакт, ставил нейролингвистические «якоря» на слова «cheers», «thank you», после чего протягивал пожать руку и тут же убирал, еще раз протягивал и снова убирал, но перекладывал руку прохожего в свою левую руку, тем самым сбивая его с толку полностью, тут же всучивал бутылку с водой — и как бы взамен просил снять часы, отдать ключи от дома, и снова брал бутылку, уходил.

Еще у Барни был номер, когда он делал вид, что играет в русскую рулетку, считывая бессознательные подсказки Максима. Он с уверенностью нацеливал револьвер в висок и нажимал курок, а вторым нажатием выстреливал в мешок с песком. Встав, он обнимал Максима перепуганного до смерти, не ведающего, что прежде он получил от Барни неосознаваемые установки поставить пулю в первое, третье и пятое гнездо.

Нарезав чистые листы бумаги, Барни отворял дверь ювелирного магазина, здоровался с хозяином, просил показать вот это и вот это, брал, вертел в пальцах платиновое кольцо с бриллиантом за четыре с половиной тысячи долларов и говорил: «А где станция подземки? Там?» — он показывал рукой. «Да, там», — показывал продавец, и тогда Барни снова показывал, подтверждая: «Там, да?» И тут он говорил: «Я так боюсь ездить в подземке! Но сегодня один человек сказал мне: да ладно, что ты, просто прими это так, как есть!» — Барни произносил «just take it» — и протягивал чистые бумажки. Продавец, с мудрым лицом и длинным носом, брал их, перебирал, пересчитывал. А Барни тем временем уходил с кольцом. Впрочем, тут же возвращался и клал его на прилавок, — перед все еще пребывающим в ступоре продавцом.

Но однажды у Барни этот номер не прошел — с тем самым цыганом, который торговал хотдогами у Sea Cliff. Цыган ответил ему, прищурясь: «Что ты мне дал? Это просто бумажка». Барни не настаивал: «Окей, я дам тебе крупнее». — Okay, I’ll give you bigger… — И протянул пятерку.

Чудеса эти производили на непосвященного большое впечатление, хотя были основаны на элементарных затверженных бытовых повадках: гипноз происходил на лету — на трудноуловимой смене такта, в точке расщепления реальности, где большинство людей теряло управление действительностью.

Эксцентричность Барни находила воплощение и в реальных проектах. Одним из них был фестиваль Янахойя. Он проводился стихийно в южнокалифорнийской пустыне Красных Камней, куда вот уже лет пятнадцать за неделю до Дня независимости съезжались отовсюду самодеятельные и профессиональные художники, которые занимались актуализацией воображения. Билет участника в тот год стоил 145 долларов. Лагерь состоял из палаток, шатров, балаганов и автомобилей и был устроен амфитеатром. В фокусе его была площадка — скина, на которой располагался главный объект фестиваля — двадцатиметровый человек из всяких горючих материалов: досок, соломенных жгутов, высушенных тыкв. На Янахойе принято было передвигаться на ходулях или на особенных повозках, на каких Золушка могла бы прибыть на бал. На фестивале взлетал подвязанный к воздушному шару ковчег, полный голубей, которые рассыпались по синеве белым пухом. По пустыне катались гигантские колеса, внутрь которых мог залезть любой и пробежаться наподобие белки. Вышагивал огромный паук, собранный из металлолома. Ездили фантастические кареты, запряженные огнедышащими жестяными драконами. Время от времени некая замысловатая установка, смонтированная в кузове пикапа, запускала в небо огромные черные кольца дыма. Долго-долго, истончаясь, они подымались вверх в раскаленной лазури. Принцип действия адского самовара состоял в том, что солярное топливо из форсунки, образуя сверкающий конус, впрыскивалось в кольцеобразную горелку, из которой потом вырывался взвихренный сизый локон. По вечерам пульсировало techno, темень пустыни раскраивалась лезвиями лазерного шоу. Там и тут выплясывали жонглеры, они вертели пылающие булавы и кадила. В последний день фестиваля деревянный колосс поджигался и, кривляясь в огненном столпе, подобно горящей спичке, потихоньку осыпался.

На Янахойе Барни устраивал живые картины. Гримировал и одевал добровольцев для изображения знаменитых картин — «Ночного дозора», «Сдачи Бреды». Жизнь в фестивальном лагере была замысловатая и нескучная. Карнавальная цивилизация полуголых расслабленных людей, которые занимались чудными ремеслами, использовали невиданные средства передвижения, создавали манекены инопланетян, всевозможных химер и несуществующих животных, — забавляла Максима. Ему нравилось жить в чужом незлобном воображении.

В один из дней они пережили пыльную бурю. От самого горизонта, с плоского блюда пустыни на лагерь надвинулся смерч и объял его тьмой, которая рассеялась только к полудню следующего дня. Пока в лагере царила пыльная мгла, Макс не находил себе места. Он, не представляя, куда себя деть, метался слепо по пустынным улочкам, то и дело натыкаясь на безумные механизмы, которые щетинились пучками рычагов и зубчатых колес, или на каких-то немыслимых чудищ — с конусообразными головами и выпученными глазами, заостренными ушами и осклабленными ртами; он не представлял, куда себя деть.

Живые картины Барни пользовались на фестивале успехом. Максим убедился в его режиссерских способностях. Барни доносил до актеров исторический фон и суть изображаемого художественного явления. Актеры входили в роль и не спешили снимать костюмы. Группа «Ночного дозора» неожиданно сплотилась во время показов — хотя Барни набирал случайных участников по объявлениям. Они вывешивались на афишных тумбах и на сайте фестиваля, с помощью которого происходила вся координационная работа: оформление заявок на проведение шоу, покупка билетов, бронирование участка для размещения палатки и прочее. «Ночной дозор» еще сутки после показа бурно пьянствовал на марше, так что привлек внимание полицейских, которые патрулировали проулки лагеря.

На Янахойю они взяли девчонок — Вику и Дженнифер, подругу Барни. На фестивале Барни был настолько занят, что нельзя было даже понять, где он ночует; равным образом нельзя было уследить и за Максимом, который тенью следовал за другом, так что Вика и Дженнифер оставались предоставлены самим себе. Несколько раз друзья обнаруживали своих спутниц веселящимися в незнакомых компаниях: однажды они сошлись с труппой лилипутов, другой раз — с канатоходцами.

Когда сгорал деревянный человек, Максиму было грустно. Глядя на столб огня, он вспоминал, как в детстве, в пионерлагере, они гадали: вставляли две спички, символизирующие пару влюбленных, в спичечный коробок и поджигали. Спички одевались в лоскуты пламени и кривлялись: любит — не любит, склонится, обнимет, прижмет, отстранится. С утробным гулом, треском огненный человек, как паяц, пылал и рушился от любви.

Барни жил в дешевом отеле в центре города. Все его имущество состояло из спортивного тренажера, велосипеда, фотоаппарата и кинокамеры. Максим, оказываясь у него в гостях, дивился незатейливости, с какой Барни подходил к жизни. Сам он затосковал в отелях и в студии на Grant Plaza и теперь снимал комнату в доме, заселенном многодетной китайской общиной.

Теряясь в счете детей, не различая семейного состава своих соседей, он делил со стариком Ченом полуподвал, занимая одну из двух каморок. Комнатка старика была слепая, его же выходила низким окном под трап, который спускался в задний дворик. Если оставить открытым окно, ночью в него наползал туман — утром трудно было проснуться. Столик, диван, комод, тусклый омут зеркала с чешуйчато, как на рыбе, облупившейся амальгамой — скрадывались молочной мутью, сад тонул глубже, полный тающих призраков кустов. Слышно было, как капли стекали с листьев — то приближаясь, то отдаляясь, усыпляли.

Наверху, куда Макс поднимался, чтобы разогреть еду или принять душ, кипела общинная жизнь. Этим домиком владели вскладчину несколько семей. Отрабатывая скопом заем, они пополняли общую кассу, в которой скапливалась сумма для покупки еще одного дома.

Раннее утро Максима открывалось широким лицом Чена, похожим на дряхлое солнце. С упрямой улыбкой старик протягивал ему бумажный стаканчик, и в горло стекал ледяной глоток тумана. Макс вылезал через окно и шел умываться. Спустив ноги с подоконника, он видел силуэт Чена на коленях, возившегося с чайничком, из которого торчали веером пальмовые листья, они собирали влагу тумана.

Старик учил его китайской премудрости, охраняющей силу духа и ума, и Максу нравилось смиряться с бессмысленным поучением. Вскоре они вдвоем выходили из машины на смотровой площадке у Форта Майли. В текучем облаке мост проглядывал над заливом. Чен вешал курточку на канат ограждения, Макс закуривал.

Фигурка старика скользила над туманным заливом, кисти вдевались в воздух, кончики пальцев неподвижно настигали ступню, и в открытое окно тела, как в раму, помещался призрак моста.

Наконец старик выдыхал, вытягивался стрункой к незримой заре.

Далеко внизу, под лившимися полотнами тумана, на фарватерном буе разрешался протяжным гудом ревун. Зарядка заканчивалась, Макс забрасывал Чена в Ричмонд, где тот работал в ресторане на улице Клемента, оставлял машину и отправлялся в парк. Там он три-четыре часа набрасывал в блокнот свои соображения по популяционной генетике. Дело продвигалось медленно, но верно. К концу лета Максим планировал приступить к реализации модели и уже прикидывал, где подешевле купить вычислительное время.

Чен в свои семьдесят два работал наравне со всеми мужчинами общины: помощником повара, посудомоем. К вечеру их с Максом пути сходились в пиццерии, куда из ресторана на Clement перемещался Чен.

Максим видел, как старик ловко управлялся с овощерезкой, с замесом теста, как раскладывал на льду овощи — пирамидки стеблей сельдерея, дольки помидор, горки шампиньонов, как мастерски вскрывал банки с анчоусами, как раскатывал в ладонях, раскручивал на пальцах лепешки, плюхал на дырчатые противни, размазывал иероглиф соуса, посыпал моцареллой с щепоткой оранжевого чеддера и кусочками пепперони, вылеплял катышки фарша, бухал противень на ленточную гофру, провожал пиццу в гудящее горнило и, надев рукавицы, бежал принимать скворчащие заказы. Округлым резаком с хрустом раскраивал, смахивал на тарелку, выправлял ломтики — и летел к столу.

Максим однажды спросил Чена — почему он, старик, работает наравне с молодыми? Чен объяснил: для китайца время отдельной жизни бессмысленно по сравнению с временем рода. Эту фразу Макс вписал на форзац своего блокнота с выкладками.

Еще Максим спросил, что за иероглиф всякий раз Чен расписывает на лепешке. «Пишу: „Спасибо, спасибо“», — закивал старик.

Целый день Максим наворачивал восьмерки по односторонним улицам города. Работа была азартная — чем скорей примчишься, тем больше шанс на чаевые. Город все четче представал перед ним, полный сумрака и мглистых просветов, захламленных проулков и сияющих провалов, открывавшихся с холмов. Вдали ущелья небоскребов иногда загромождали перспективу, в которой рано или поздно, слепя стальным блеском глади, открывался залив, расческа причалов, набережная, полная машин, лавок, шатровых лотков, толп туристов…

Домой он возвращался за полночь, пробирался к себе через окно. Если не поджидала его Вика, он садился на подоконник, закуривал, глядя в темный, уже бредящий туманом сад. Из скуки он разглядывал в бинокль окна. Но без жалюзи всегда почему-то оказывалось только одно. Там человек с бородкой и голым торсом запрокидывался размашисто в кресле-качалке с журналом в руках. Скоро Максим слышал, как за стенкой начинал всхрапывать Чен. На верхних этажах вдруг побрякивали бамбуковые бубенцы, задетые призраком.

Таков был распорядок дня, и никогда нельзя было угадать, придет Вика или нет. Однажды он нашел Вику ослепительно нагой лежащей на подоконнике. Она вся текла лунным молоком, Макс не знал, куда деться от нее — от ее голых лодыжек, в которых было даже что-то отвлеченное, — настолько совершенна иногда бывает дикая природа.

Он закрыл лицо руками, поняв вдруг, что будет значить для него ее исчезновенье.

ГЛАВА 8. ИЗ ПЕНЫ

Максиму приснилось, что найденные в океане тела — нетленны и суть результат чьего-то неудачного эксперимента по воскрешению. Сон ломает природу реальности, и оказывается, что тела все женские — и сплошь красотки. Оказывается, некая могущественная сила в нынешние эсхатологические времена решает воскресить всех легендарных красавиц, которые некогда проживали в округе. Среди этих женщин попадались не только пропавшие без вести, но и умершие в старости в своей постели записные красотки; нынче они явились в своей юной телесной ипостаси. Актрисы 1930-х годов, светские львицы канувшей эпохи, любимицы позабытых модельеров… Максим перебирает в руках снятые с тел отстиранные и выглаженные вещи — невиданные эти ткани смотрятся новенькими, будто добытыми из машины времени. И вот одна из всплывших утопленниц оказывается — это выясняется при вскрытии — без сердца. Максим сам ассистирует патологоанатому и видит, что вместо сердца — аорты крепятся к гомункулусу, к некоему сгустку мышц, наподобие пуповины. Этот сгусток напоминает эмбрион. (Здесь во сне идет перебивка, как в киножурнале, и следует примечание в рамке: «Современная нейрофизиология не способна локализовать сигналы центральной нервной системы при манипулировании испытуемым этическими категориями. Наукой высказывается предположение, что сгусток нервных волокон, которые обволакивают сердце, несет ответственность за обработку сигналов, сопровождающих нравственные эмоции».) У другой женщины никакого сгустка нет, аорта бесхитростно прямоточно смыкается с веной. И Максим отлично понимает, что это значит, но спрашивает у кого-то: «Ведь правда, такое существо в принципе не могло существовать?». «Да», — отвечают ему и куда-то ведут под руки. У него возникает догадка, что эти утопленницы — неудачный результат экспериментов по созданию тех самых гомункулусов душ, проба по воскрешению из праха. И тогда становится ясно, что Неживое в преддверии конца времен принимается экспериментировать с живой материей, приготовляется к Страшному суду. И начинает с Красоты, с воссоздания — с явления из пены Афродит…

«Здравствуй, Неживое! Здравствуй, Красота!» — бормочет Макс и просыпается весь в слезах, оттого что Вика тянет его за руку, приговаривает «Бедненький, ты мой, бедненький», — и целует его в глаза.

Максиму в то утро окончательно стало ясно, что он никогда не узнает, куда делась математика из его мозга. «Нравственные видения вытеснили научное мировоззрение, — решил он. — Наука основана на гордости, возведенной в степень тщеславия, на подспудном желании власти и преклонения: вот такие теперь у меня мысли. Но самое страшное другое. Жутко даже помыслить. Куда канул весь этот царственный мир, потреблявший столько энергии и страсти? Куда? Было ли человеческое в этой умственной энергии? Что происходит сейчас с теми наработанными связями между нейронами, со всей операционной и долговременной памятью размером с университет, какой метаморфозе они теперь подвергнуты? Чем будут заняты эти интеллектуальные пространства? Неужели добром и злом?»

Мышление Максиму было необходимо, как дыхание. Если в голове не производился смысл, ему становилось тоскливо, дрожали пальцы, и все, что было под руками, разлеталось: казнь фантиков, карандашей и скрепок. Математика была спасением, хоть он давно уже оставил чистую науку. Популяционная генетика, которой он занимался, требовала больше грубого моделирования, чем мысли. Написание алгоритмов казалось делом наживным. Смысл программы существовал лишь до тех пор, пока она не была написана. Серьездность дела мгновенно обнулялась, как только Максим добивался корректной работы алгоритма, в то время как математика всегда погружала его в стерильную сверкающую среду твердого смысла. Красота строгости царила в ней, сознание дышало ясностью. От одной мысли о возвращении он замирал, предвосхищая редкое чувство: математическая интуиция создавала в нем форму, в которой действительно могла быть отлита природа нравственности, или — хотя бы некий чувственный обелиск торжеству поступка.

Когда он размышлял в грамматических связях математического языка — в некоей стремительной структуре, пронизанной лучами интуиции, он словно бы находился внутри слепящего тумана. Так слепнешь, когда с включенным дальним светом скатываешься в низину, заполненную парной дымкой. Иногда, пробиваясь сквозь жемчужную мглу, он вдруг замечал, что тут и там в боковом зрении возникают картины, сцены из самого детства, необязательно яркие, — без всякой связи друг с другом. Это могла быть заснеженная скула лесного оврага, рассеченного лыжней, или скальный обрыв на краю затопленного карьера, или дуга морского берега, туша выброшенной штормом рыбины, тучи мушек над ней вуалью…

Однажды он понял, что размышление зряче, — когда пришлось по наитию прибегнуть к этому калейдоскопу, чтобы выудить пейзаж недавнего сна — все тогда забыл, кроме ощущения смысла, слепленного из ландшафтных складок, линий, полей поверхностных напряжений… Он погрузился в белизну и наконец увидел: заснеженная полость открытой разработки, заржавленная техника на краю котлована, сойка застыла на зубце экскаватора, языкастые синие тени, кусты как вскинутые руки, карамельный глянец наста. И вот здесь осенило, что сильные мысли — идеи математической существенности, их напряжение — составляют ландшафт, что сознание человека обладает тектоническим свойством сдавленного (чем? — нравственностью, эмоцией?) кристалла…

Напротив, моделирование успокаивало тем, что ток мыслей был похож на дерево, на расцветающий сад. Но девственность эта всегда оставалась нетронутой, никакого плодоношения, никакого празднества плодов и никакой послеурожайной бражки, никакого круговорота озимых — вечность отменяется.

Обычно Макс погружался в работу под звуки японской флейты-дзен. Она кружила и втягивала в ветви, веточки, в чистоту кружев, наполненных чистым небом. Время от времени он автоматически выходил на сайт Корнеллского университета, arxiv.org, на котором с незапамятных времен собирались все препринты по фундаментальным наукам, и просматривал бегло свою тематику, чтобы снова вернуться к проекциям генетического кода. В выходные он мог просидеть за моделированием с утра до заката, когда, опомнившись, вскакивал и перед ужином час носился по парку, будто убегая от себя, настигая, спохватываясь, ускоряясь…

ГЛАВА 9. ИСТРЕБИТЕЛЬ

Согласно законам природы, тела, притягивая свет, искривляют пространство, замедляют время. Для Максима любой контур, принадлежащий Вике, — пусть локоть и кисть руки, заложенной за голову, пусть золото щиколотки над белым носком, или волна бедра, — был настолько особым геометрическим местом линий, что — словно сложный оптический конструкт — задавал искривление мира.

Максим думал о происхождении этого явления и кое-что надумал: «Прозрачные объекты, обладающие оптической телесностью, задерживают и отклоняют пробег света в пространстве. Оптическая суть линии в том, что малая ее существенность постепенно набирает весомость в любовном скольжении взгляда. Контур притягивает в окрестность своей границы свободный пробег оптической оси, пронзающей зрачок».

Дитя математики, Максим по-настоящему ценил только линию. Бинокулярное зрение казалось ему перегруженным изыском перспективы. Объем, глубина, будучи имитацией будущего, казались ему убранством геометрии, скрывающим правду контурной атомарности вещей: так худенькой девочке — великолепному собранию линий, черточек, слабых волн, спадов, углов и взлетов — лучше жить приношением свету нагой, чем рядиться в любую одежду объема.

Происхождение плоскости, преследование проекции, атака на срез движенья были его излюбленными приемами узнавания красоты. Ему нравилось схватывать сечения, поверхности ракурсов, без жалости выплескивая из них глубину, словно ополаскивая склянку, чтобы поднести ее к солнцу — глазу.

Несмотря на безбедность, пришедшую вместе с принстонской зарплатой, Макс всегда готов был подработать, копил деньги, был смекалист в бережливости. К тому же лишний доллар в самом деле мог пригодиться, ибо на все лето он мечтал подвиснуть в Москве — тоска вдруг грубо завладела им. Он думал о матери. О природе своей нечувствительности к ней. Он снова хотел забрать ее в Америку, и в то же время брезгливость, смешанная с болью, одолевала его при этой мысли.

В начале марта вдруг позвонила Вика, сказала, что на выходные есть халтура. Так в его мир вошел Наум, лысый, со стальною планкою усов, весь выпуклый крепыш, рукава засучены, джинсовые ляжки атлета врозь буграми. Уже в сумерках он пришвартовал «бьюик», огромный, как баржа, Station Wagon, 1982 — автомобиль качнулся дважды, когда соскочил на асфальт, рукопожатье деревянного солдата, колечки седины над воротом:

— С Твин-Пикса гарнитур свезем. Сiдай на чайку, хлопец.

Скоро совсем стемнело, они набрасывали петли на холм, Максима укачивало на рессорном валком ходу, икра огней внизу дрожала в бездне марева, сминалась теменью залива. Наум то раскручивал, то закручивал штурвал, мотыльки трепетали в ореолах фонарей; вдруг буркнул «тпру», степенно вышел, гаркнул в раскрытое окно, в котором мужчина обвязывал стопки книжек, жена выжимала губку над тазом:

— Грузить подано.

Кушетку вознесли на багажник, на нее закинули кресло, этажерку, стреножили стропой, стулья и комод впихнули в кузов. Максу выпало идти снаружи, погонщиком удерживая мебельного верблюда под уздцы, затем ускорился вприпрыжку, полетел с горы — глубокий вечер и пустынный город. За костелом, у площади, куда со склонов сбегали улочки, гирлянда проблесковых фонарей плеснула из проулка, оглушила сирена — и вместо того чтобы смиренно сложить на баранке руки, дождаться команды сержанта, Наум распахнул дверь и со вскинутой приветствием рукой пошел навстречу ощетинившейся судьбе, опуская другую в задний карман за водительскими правами.

Полицейский опорожнил кобуру, припал на колено, взял крепыша на мушку.

Наум сбился с марша, поднял вторую руку, сдал назад:

— Фурнитуру везем, начальник! — захрипел Наум. — Friends are moving, we just help’em…

Максим полночи просидел на кушетке под фонарем, курил, потом накрылся подушками, снятыми с кресла. В город вползал туман. Пьяная компания пересекла площадь, пропала. Костел поднимался шпилями в небо, между ними плыла звезда, пропадала, на верхотуре там и тут ерзали силуэты химер, схватившихся за свои ушастые головы. Какой-то человек, разговаривая сам с собой, скорее всего, под кайфом, промаршировал по тротуару, отчаяние его жестикулировало, не то оповещая о срочном, не то оспаривая. Вдруг вернулся, постоял рядом, не обращая на Максима внимания, — и ринулся через площадь, исчез…

Напарник разбудил на рассвете, на обратном пути сошли у океана, искупнулись, Наум отжался, кляксы песка блеснули на груди, пепел, битое стекло. Обсыхая, Максим расспросил Наума: «Как живете? Кем работали раньше?».

— Кем работал? — вспетушился Наум. — Воровал. В Одессе воровал, в Умани воровал, в Кишиневе воровал — сахар, триста тонн рафинада. Потом ОБХСС пришло. Я тогда призвал жену: «Рая! Продай все и отдай адвокату. Пусть вытащит меня, нема уже мочи». Рая продала, и я вышел. А когда вышел — наворовал еще больше, — он ухмыльнулся. — Сахар — важное дело! А ты чем занимаешься, хлопец?

— Я хочу научиться воскрешать мертвых, — сказал Макс.

— Медик, что ли?

— Нет, математик.

— А как ты их воскресишь своей математикой? Тут ведь биологию знать нужно.

— А мы потихоньку, — пробормотал Макс, подумав, и погромче раздельно произнес: — Я стараюсь вычислить и представить к воскрешению всех людей, которые участвовали в производстве данного конкретного индивида.

— Молодец, раз стараешься. Главное — добросовестность, — сказал Наум.

* * *

Максим по выходным звонил отцу, который иногда был словоохотлив. Говорил он с сыном о многом, но в основном о проблемах своей приемной дочери. Максим слушал его, и перед глазами стояли лица детей…

Макс все чаще вспоминал их, как они заигрывались, наскакивали на него, валили на диван и принимались возиться друг с дружкой, совсем, казалось, о нем позабыв, а на самом деле впитав его. Но как только представало перед ним лицо жены или ее силуэт, склоненный над детскими фигурками, тоска улетучивалась.

Он позвонил Нине и договорился, что приедет в Афины повидать детей.

— Хорошо. Только ты остановишься в гостинице, — сказала она.

Максим не ответил и повесил трубку. Но потом перезвонил и сказал, что, конечно, он остановится в гостинице.

* * *

Не столько из нужды или симпатии, сколько ради того, чтобы поговорить с живым человеком — Наум стал все чаще брать Максима в компаньоны.

— Надо машину перегнать из Уолнат Крика, — сообщает Наум по телефону.

— В воскресенье, в пять, — подтверждает Макс.

В апреле стоит выехать из города, как над головой разверзаются хляби солнца. Он оборачивается и видит облачный столб: опрокинутый котел кучевых — стальных, лиловых и кипенных. Сны города — туманы утр и сумерек замесили тесто для этих Микеланджеловых ландшафтов, путь вознесения манит и реет, сокрушает обыденность.

В городке, наконец кинувшемся под колеса на гористой дороге, они бредут по лужайке к человеку, стоящему на руках, зажимая ногами баскетбольный мяч. Бородач — лет сорока, вставший снова на ноги и с постепенно бледнеющим после прилива крови лицом, в шортах и в майке с гербом университета в Беркли, — охлопывая мяч, ведет их для свершения ритуала дарения в гостиную. Макс принимает стакан с водой, льдинки гремят, стоит только пригубить. Наум отхлебывает из своего, разгрызает лед: хищник в нетерпении, перед прыжком расставил ноги в упор.

Заспанная жена неподвижно пересекает гостиную:

— Привет, ребята! — поясок халата волочится шашкой, Наум прищуривается на бородача, тот церемонно подхватывается:

— Парни, я рад помочь вашей организации. Я уже разослал всем сотрудникам кафедры объявление о благотворительной программе JFCS. Надеюсь, теперь они смекнут, что ваш способ избавиться от старой машины — лучший.

— Тем более, совершив дарение, они получат налоговую льготу, — басит Наум, протягивает регистрационные бланки — и скоро они уже возятся в гараже с заваленным пылью «доджем»; разряжен аккумулятор, накинем провода.

— А вы, парни, чем по жизни занимаетесь? — спросил профессор, стоя над разверзтым капотом.

— Я всем понемножку, — ответил Наум. — А вот этот тип, — кивнул он на Максима, — мертвых воскрешать собрался.

Профессор хохотнул.

— Мертвых людей ставить на ноги? — переспросил он, все еще посмеиваясь.

— Мертвых людей, — кивнул Макс. — Я придумал, как вычислить ДНК всех тех, кто жил когда-либо на планете. Сейчас отлаживаю алгоритм.

Профессор перестал смеяться и обратился к Науму:

— Поверните ключ, есть контакт?

Мотор завелся.

Максим громко спросил профессора:

— А вы чем занимаетесь в университете?

— Я психолог. Преподаю психологию детям.

— Психология не наука, — улыбнулся Макс. — Психология — это форма индивидуального предпринимательства.

На заправке Максим подкачал колеса и спросил, как распределяются эти благотворительные машины, он позарился бы на «хонду», — высокооборотистый движок, управляемость как у велосипеда.

Портик заправки «Шеврон», низкое солнце, долгие тени колонн ложатся на скалу, шоссе закладывает вираж через перевал, закат течет вверху, бери горстями этот золоченый воздух, было тоскливо знать, что где-то есть города, полные счастья и горя.

Наум хмыкнул, объяснил: эти машины, даренные синагогальной общине для распределения между неимущими семьями, прибирает к рукам некий барыга, он торгует ими с аукциона, выручка делится активистами соцработы.

Макс задумался:

— Наум, я тебя не осуждаю, но ты больше не зови меня на это дело.

— Щенок, — рявкнул Наум. — Была б у тебя жинка, да дети б кушать просили, учить их опять же, будь они здоровы, я послушал бы, что б ты тогда затявкал.

Макс хмыкнул и сел в машину.

Поток влетел в тоннель, он пошарил по торпеде, ища тумблер ближнего света, не нашел, схватился за руль, тут шоссе пробило гору — и солнце обрушилось в лицо. Макс ослеп — пыльное стекло впитало прямую наводку светила, «дворники» только размазали слезу.

Поставил машину на 25-й авеню, пересел к Науму, тот забрал ключи, отвез его домой, вынул полтинник.

Максим аккуратно скрутил купюру в трубочку, протянул обратно:

— На. Протисни себе в задницу, — посоветовал он перед тем как выйти.

Максим скучал по выходным, вот почему он не расстался с Наумом. Даже на какое-то время Наум грубой телесностью заселил послесонье — выныривал усатым гопаком из тумана в парусящих шароварах, кумач развевался и хлопал, разносился, сдавленно полыхал, полоскался; казак (бредни Барни не прошли даром) вновь скрывался во мгле, и вот уже распластался верхом и мчится над дымкой затянутым берегом, впившись зубами в холку, рыча, сжимается, разжимается баттерфляем — паровозным шатуном галопа: всплескивали поводья, хрустели удила, круп коня обливался колесами блеска, ремни стремян поскрипывали от натуги, медь пороховницы плясала на поясе в заревом луче — солнце щурилось над горизонтом. Козар-хазарянин, богатырь Жидовин, пересмешник Давида скачет теперь казаком от Хопра до Хортицы — возы под ним кружат, выстраиваясь боевым порядком, в оголенных таборах торчат жерди снятых куреней, дымятся костровища, воины Сечи хлопочут с подпругой, ржут кони, свиньи визжат, отдавая дань — по уху с рыла, нанизать, приторочить к поясу: свиной орден османам, прибить ко лбу. Впереди на пути к тучам туретчины кровью плачут местечки, светило закатывается, скрываясь от стона, травой зарастают пороги, еще глухой мессия поворачивает голову на неясный трепет, но, не смекнув, снова погружается в Писание.

Яблоко от яблони, Каин от Каина, свара ненависти и любви кувыркается, карнавал трагедии перепрыгивает с головы на ноги, идет колесом — но недолго: евреи во сне случались и среди запорожцев, Янкель, возвышенный Тарасом из маркитантов: бывало, выступали отдельными отрядами — спасшиеся от гайдамаков, они вставали под защиту русских полков, селились в крепостях; все это забылось на век, но встало эхом семя есаулов — Евреиновых, Мелеховых (Царевых), которые вернулись к вере отцов, — Перекрестовых. Казаки теперь жидовствовали открыто, чуть не в строю. Николай I приказал разлучать семьи, детей крестить в кантонисты. Герцен встречает под Вяткой на треть поредевшую колонну жиденят в шинельках, бледные ознобные личики, синие губы, круги под глазами. Звонарь свободы обливается слезами, велит конвойному офицеру беречь детей, тот отвечает, что все равно половина дойдет до «Могилева».

Недели через две Наум — не без влияния Макса — бросил перегонять дармовые развалюхи и переключился на водопроводное сообщение. Отныне на выходные обрушивался ливень фаянса, скрип катушечных улиток трубочиста, треск и скрежет пружинной оплетки, вгоняемой в лабиринт водостока. Наум привычно приседает в распоре неподвижного гопака, руки за головой толкают струну по валу шеи, по плечам — в клоаку, трубы ветвятся, рушатся в отвес, разбегаются, схлопываются, как отлитая капелью дробь — в барабан, рассеченный сетками калибра: прииск золоторотцев, по крупинке горсть червонного крушеца, эмигрантский хлеб и масло.

Судя по тому, как основательно Наум обзавелся оборудованием, визитными карточками, рекламным агентом, Максу месяца на два светила сантехническая будущность. От прочистки засоров вскоре переметнулись к монтажу, одно удовольствие: дома в городе по преимуществу были каркасной конструкции — сняв гипсокартонные панели, они без затей погружались в нейрохирургию водоводных жил: легко монтируемый поливинилхлоридный кишечник и металлопластиковые жилы, анодированные муфты и шаровые краны — во всей этой сосудистой картографии Макс научился разбираться. Он также открыл существование канализационных крыс: тварей, обитающих в коллекторах. Растревоженные пением «ерша», иногда они пробирались по стоякам в уборные: с края унитаза сосульчатый пацюк на его глазах два раза сигал в водяной замок, проворней пули.

На счету их уже было два частных детских садика, автосервис, овощная лавка, пекарня, когда поступил пространный заказ на замену всей системы канализации и водопровода узкого, как пенал, дома: четыре квартиры размещались одна над другой.

«Не природа и не замысел виноваты в гибели миновавших цивилизаций», — думал Макс, стоя внутри разверзшегося скелета: перекрытия, стропила, колонные брусья, балясины, углы перил и лестниц, деревянный этажерчатый планер сверзнулся наискось в пике, застрял; мощь ячеистых плоскостей, возведшая этажи, пролеты, стояки, коробчатые воздуховоды; чердак, пронизанный солнечным неводом, темнел ущельем купола вверху, там плавала голубая пыль; было тихо, чирикали где-то воробьи.

«Птахи всегда распевают над руинами», — думает Макс.

«Если человек произошел от обезьяны, — шепчет Макс, — то от кого тогда произошли человеческие страдания?..»

Дом этот принадлежал приятелю Наума — купил недорого, скидка вышла по причине требуемого капитального ремонта. Хозяин — анемичный толстяк, приезжавший на старом, обшелушенном солнцем «мерседесе», — заходил посмотреть на их работу, цокал языком, не замечая Макса, хрипло спрашивал одно и то же:

— Нёма, ты мне скажи, таки я прогадал с этой халабудой или как?

— Хай будет, — сердился Наум.

Дом тем не менее был жилой — в единственной пригодной квартире обретался съемщик, бывавший в ней наездами, военный летчик Роджер: берега Бахрейна, авианосная Лапута, аль-Манама искрит стеклом за горизонтом, грохочут движки на форсаже, зерцало палубы дрожит и пучится под жалами сопел, струится марево, регулировщик с флажком и в шлеме пляшет тарантеллу, его перекрывает трапеция хвоста, закрылки стабилизатора шевелятся, как на разминке стопы балерин; срываясь с трамплина, истребитель проседает гузкой, стальная рябь вокруг, караваном тянутся танкеры, в столовке снова непрожаренная пицца, сны отравлены нефтью, солнцем — то выколотым зрачком зенита, то мартеном заката вполнеба, во сне собака бесконечно лает на горлинку, гудящую в кроне оливы. Раз в два месяца, по завершении вахты, прилетал в Сан-Франциско в отпуск. Хозяин дома хвастался постояльцем:

— Ну, Нёма, понимаешь, ихняя жизнь — не наша. Работа тяжелая, нужно отдыхать. Парень — красавец, организм требует смаку. Роджер привозит однополчан, человека два-три, для теплой компании много не надо, все как на подбор: аполлоны. Девочки туда, девочки сюда, отдыхают культурно. Цивилизация! На серфингах катаются. В гараже там посмотри — цельный склад: велосипеды, доски, гидрокостюмы… Какая машина у него там стоит! Не машина — самолет, чтоб я так жил! Вся моя молодость — «Москвич» лупоглазый, Светка с Пушки да копченая тюлька, целуй ее в глаза, под пиво на Десятой станции Фонтана…

Работа приносила хороший заработок: удобно было трудиться на одном месте, не нужно таскать туда-сюда инструменты, притираться к заказчику, вписываться в сроки. Ремонт шел неспешно, хозяин от безденежья не гнал, и главное — Наум, удружая, оставлял Максу ключи от этой фатеры. Он как-то привел сюда Вику, ей понравилось, дом стал их убежищем — они спускались в гараж, где стоял алый «Корвет»: щелкнуть выключателем, ослепнуть от пылающего — прапор на ветру — глянца, капот шириной с двуспальную постель, профиль — лонжерон, с затерянным изломом косточки, на бреющем несется к океану. Вике нравилось зажмуриться и растечься по капоту крестом…

Макс заученно разбирал панель, провода искрили, залипали — и вдруг утробный рык пронизывал грудь, живот, спускался к бедрам. Все тело вливалось в монолит, мурлыкающая ласка купающихся в масле поршней добиралась до костей, втягивала под капот, щека и лоно теплели от прогрева. Скользнув — долгими руками, близостью щиколоток и бедер — Вика забиралась в кабриолет, гаражная штора подымалась, и они выкатывались в асфальтовую темень, в трассирующие потоки неона, жесткая спортивная подвеска — в виражи входил, как по лекалу. У океана ветрено, людная парковка, метнуться мимо в парковую рощу эвкалиптов, миновать хвойные склоны Пресидио, на мягких лапах въехать в Линкольн-парк, остановиться в индиговой тени, аккорд моста над теменью пролива сквозь листву, наклонить зеркало заднего вида, чтоб полицейская машина не смогла подкрасться незаметно: успеть задраить ширинку, одернуть майку, блузку, подол; но прежде щелкнуть тумблером, надвинуть полость, отвести сиденья, уловить затлевший блеск распутства, откинуться назад, всмотреться, холодея, как в лобовом стекле смеркается свеченье миндалевидных глаз, шелк течет по складкам вверх, язык нащупывает шторм пульсирующей жилки над ключицей, напор ласки разводит вальсом телесную волну, валы все ходят в темени, корабль пристать не может…

Однажды он поставил машину глубже под шатер крон, чуть ближе к склону, чем обычно. Сверху бил прожектор, конус света серебрил с испода замершие листья, растворялся за дорогой над обрывом. Рык мотора стих, лабиринт прикосновений сгустил, взорвал пространство, они боролись друг с другом, будто двойники, соперничающие за обладанье телом; как вдруг косность охватила ее, всмотрелась снизу вверх по склону. Прильнул и он, оторопел. Кто-то сверху вглядывался в них, одной рукой человек держался за проволочную ограду, истощенное, напряженное лицо, просящий взгляд…

Максим не сразу осознал, что не видит его глаз, но в позе силуэта, с отведенной, оглядывающейся назад рукой — в самом этом предстоянии пространству было что-то молящее, непонимающее — и в то же время простодушно непреклонное. Он смутился, но явственность подглядывания взбесила, вот эта открытость — а может, просто старый человек, бессонница, с парковки вышел прогуляться, и в старческом ступоре, никак не в силах сообразить, — что там такое происходит, невиданное, молодое дело…

Макс слышал разные истории о подобных типах, случалось и так: Вика, например, не выносила лифтов, по всем лестницам всходила пешей, потому что в детстве, в подъезде питерской высотки на улице Жени Егоровой — очкарик с портфелем вошел за ней, нажал на «стоп» на середине шахты и расчехлился напоказ…

Извращенец не уходил. Вика закурила. Хрипло сказала:

— Валим отсюда.

Макс кое-как управился с джинсами, метнулся вверх по склону, поскользнулся, рванулся еще — и от земли лицом к лицу столкнулся.

Белый как полотно, в больничной робе… За ним — груда тел, все белые-белые, ничком и навзничь…

Фонари подсветки заливали мемориал памяти жертвам Холокоста: стена углом, тела, один оставшийся свидетель.

Теряя равновесие, Макс схватился за ограду. «Паучки» на проволоке вонзились в руку. И вдруг, подражая, выпрямился, отвел руку…

Летчик словно вышел из стены гаража. Они уже расположились в «Корвете», открыли пиво, звенел и раскачивался Стив Райх: Different Trains проносились гудками в Нью-Йорк по динамикам справа налево, как вдруг перед ними предстал человек с выбившейся из джинсов рубашкой и ополовиненной бутылкой Black Label, которую держал, обхватив кулаком за горлышко. Он прислонился к притолоке, влажно заблестел исподлобья, поднял большой палец вверх, кивнул, затянулся сигаретой, прижатой фильтром к горлышку, ударил ногою дверь, выпал на ступеньки, повесил голову, закачал ею под музыку: твердые губы пробовали воздух.

Поезда пролетали мимо полустанков, Макс приуныл.

— Правда, классная тачка? — летчик скользнул животом на капот, приложился щекой, глянец затуманился у губ. Дурнота на несколько мгновений опростила породистое лицо.

— Ну, что за шняга, — протянула Вика.

Летчик простонал, отжался и выпрямился.

Надежда, что бедолага проблюется и утихомирится, улетучилась. От беспомощности Макс посмотрел на мыски своих ботинок.

Пилот нырнул к нему вплотную.

— Вот ты — ты — чем занимаешься по жизни? — он ткнул его пальцем в грудь. — На что у тебя стоит?

— Я хочу воскресить мертвых людей.

Пилот закачался еще сильней.

— О! — воскликнул он. — Ты хочешь поднять всех убитых?

— Вообще всех. Всех, кто когда-либо жил на Земле.

— Молодец, — пилот ударил его по плечу. — У тебя получится. — И пилот обернулся и подмигнул Вике. — Слыхала? Твой парень хочет всех вылечить. Отличный выбор.

Вика стояла, сложив на груди руки.

Вдруг пилот воспрянул, как зомби, мгновенно оклемался, нырнул за руль. Кланяясь, наконец попал ключом в замок зажигания, теперь его следовало вынуть из-за штурвала: твердые бицепсы, вздувшиеся жилы. Макс склонился над ним, пытаясь оторвать от руля, не дать выехать.

Вика метнулась наверх, в квартиру, за друзьями, чтоб помогли управиться с воякой… Дверь настежь, раскиданы подушки, одеяло, выпотрошены сумка, чемодан, на ковре блестит мокрая серф-доска, на рыбьей ее плоскости стоит стакан, бинокль, пустая бутылка, тают кубики льда, все припорошено чипсами.

Слетела вниз: летчик за грудки вжимал Макса в стену.

— Скажи мне, парень, — прохрипел пилот. — Ты катался на моей машине?

Макс кивнул.

Летчик удовлетворенно приложился лбом к его плечу. Отпал.

— Тебе понравилось? Скажи мне, ты получил удовольствие, когда катался на моей девочке? — вопросил он, трагически насупив брови. Родинка на щеке смягчала его облик.

Макс кивнул.

— Да, получил, — подтвердил пилот. — Вот это я и хотел услышать. Да. Вот это. Ты получил у-до-воль-ствие от моей ласточки. Ты использовал ее! Вот то-то и оно, чувак. Вот то-то и оно.

Пилот раскачивался так, что ему приходилось циркулем переступать, чтобы не потерять равновесие.

— Значит так, чувак, ты покайфовал, а теперь покайфую я, — пилот перелетел через гараж по диагонали, ударил пальцем в грудь. — Ты отвезешь меня на О’Фаррелл. Я покажу тебе кое-что. Тебе понравится. Я сказал, — взревел пилот, тыча в Макса бутылочным донцем, — я сказал, тебе понравится!..

Вика не бросила — улыбка забрезжила в зеркале заднего вида, — на ее тонком лице, в этом неуловимом, никогда несоставимом треугольнике печали, лукавства и бесчувствия.

На светофорах пилот тянулся руками к пешеходам, — то что-то орал, то мрачно затыкался, прикладывался к горлышку. Макс старался занять левый ряд, не встать первым на стоп-линии, пристроиться сзади…

Разлинованный кварталами город понесся снизу им навстречу, потянулся с залива, как невод — что за живность поднимет он с затуманенного сумеречного дна? Макс всегда опасался этого странного, праздничного с виду города — и особенно был настороже, когда спускался в опустошенный сумерками центр: громады небоскребов ущельями обкладывали небо, на стоянках царила пустота, лес парковочных счетчиков вдоль панели, в нишах бомжи устраивались под ворохом газет на ночевку. Туман входил в город, облизывал, распушал фонари. Гуляя здесь, он не раз вдруг срывался на бег — скорей наверх, к жилым местам, заскочить в магазинчик, отогреться под электрическим светом… Барни пугал его — опасно бродить ночью в центре: раз-два — и навстречу выбегает перекошенный человек с топором, заламывает руки — и вдруг рубит тебя по плечу; а пока ты ничего не соображаешь — боли пока нет, только немота у ключицы — торопливо обчищает карманы, двадцать баксов Христа ради. Барни требовал всегда иметь в загашнике двадцатку, как раз на такой случай — индульгенцией искупить живот свой, расписывал обычаи того или иного квартала, как лучше обойти: по часовой стрелке или против. Город — квадрат всего семь на семь миль — был топологически сгущен, в нем маячили «волчьи ямы», омуты пространства: оступиться в них, как в приоткрытый люк. Весь центр испещряли трещины: сто—двести метров могли отъединять злачный смерч от заводи туристического уюта. Когда в пиццерию влетели двое туристов — муж и жена, избитые (красные скулы, разорванные майки), ограбленные (видеокамера, сумочка), Барни вызвал полицию, принес пакеты со льдом и вознегодовал: поделом, кто ходит здесь с закромами напоказ?

Еще издали пилот стал орать, ему отвечали. На углу Тейлор и О’Фаррелл всполошилась стайка проституток. Они поворачивались на каблуках, хватали друг дружку за руки, шипели: «Я первая!» — «Нет, я!» Торчали они здесь и днем, но по одиночке; три из них уже примелькались Максу. Улица О’Фаррелл служила трактом, ведшим от океана в центр, или к мосту через залив, к тому же он часто здесь разъезжал — и на доставке, и с Наумом… Девушка нагибалась к водилам, поджидавшим светофор, что-то им говорила, иногда подсаживалась сразу, или призывала сестричку, дежурившую в китайском ресторанчике на другой стороне улицы… То напомаженные, то простоволосые, но всегда в обтянутых трико или мини-юбках — леопардовых, бархатных, валики жира на затянутых боках.

— Самые красивые всегда толкутся не на О’Фаррелл, и не на Гранте, и тем более не на Валлехо, — учил Наум, — а у паба на углу Ларкин и Гири. Только ты смотри, не ходи туда — это трансвеститы, они тебя самого трахнут! — ржал напарник.

— Амина! Амина! Иди сюда, моя девочка, — зашептал пилот.

Навстречу выступила фигурка — темненькая, крупный носик, коротко стриженная, еще подросток, но с полнеющими бедрами, в сетчатой блузе с люрексом, лицо нежное, дерзкая улыбка сквозь испуг, темный пушок над губой, оливковая кожа. Она подошла, приобняла пилота, тот сгреб ее за шею, поймал губы…

— Смотри, кого я тебе привез! Гляди, гляди, вот этот чувак умеет воскрешать людей.

Девушка улыбалась.

Далее — подняться по зыбучей лестнице, прокуренная драпировка, одна лампа на три пролета, сесть в продавленные кресла, отпихнуть завилявшую в ногах голодную кошку, вздрогнуть от затарахтевшего холодильника, пыльные окна выходят в слепую щель между домами, по запотевшей трубе стекает струйка. Крякнула рассохшаяся дверь, гнилой орех раскололся — и Макс с Викой, которые сидели в холле, как у врача в приемной, разглядели в спаленке: вся она лежала, разметанная, глаза в потолок, уже не было сил бояться. Пилот реет над ней одетый, распоясанный, свисает ремень, в руке десантный нож, дрожащее острие обводит брови, глазницы, ставит крест на лбу.

Амина, вскормленная солнцем Курдистана, три года назад бежала с мужем из Раньи в Турцию: две тысячи долларов с носа отдать проводнику за переход границы с Ираном, провести семь ночей в горах, похоронить старика, шедшего к сыну в Ливерпуль; обморозить пальцы, спуститься в долину Вана, услышать вдогонку трескотню АКМ, посыпаться с обрыва; провести ночь в амбаре у подножья Арарата. Две двести с носа вместе с двенадцатью соотечественниками отдать за удачу: восемнадцать часов болтаться в давке — в потайном отсеке фургона добраться до границы с Грецией, быть пойманными, ограбленными, избитыми турецкими солдатами, снова вернуться в Стамбул, две недели ночевать в заброшенных домах, остерегаться стай бездомных собак, побираться на базаре, поджидать перевода денег от отца Азада, состоятельного лавочника, снарядившего их в дорогу; переплыть потом реку Эрген на надувных плотах, потери: соскользнувший на порожке паренек тянет руку из стремнины, залитая водой гримаса, уже перхает, но не повернуться от тесноты и страха, весло не достает. Дальше? Дальше последовать за проводником-эпилептиком (шрам через пустую глазницу рассекал трегубое лицо, во время припадка разжать ложкой зубы, вставить в оскал крошащийся камень), пять дней под дождем прятаться в лесу у Тесалоники, наконец залезть в грузовик, улечься друг на дружку плашмя, прибыть в Афины, зависнуть на четыре месяца, Азаду — работать грузчиком на овощном базаре, спать там же на ящиках, шарахаться от крыс. Затем в Патрах заплатить пятьсот, тайком от водилы спрятаться в фургоне, стоявшем в очереди на паром, заблевать потемки, погибнуть от морской болезни, в Италии застучать, замолотить в кузов, увертываться от монтировки шоферюги, молить о пощаде. На поездах — в Рим, оттуда в Париж, сойти в Кале, не найти в городе никого из курдов, ночевать в доке, утром забраться под фуру, прибыть паромом в Дувр, спастись от пограничников, выехать на шоссе, заорать от страха над помчавшимся под спиной дорожным полотном, впиться в балку от тряски и, когда грузовик замедлит ход на тягуне, соскочить первой, покатиться в бетонный кювет, увидеть, как Азад вдруг цепляется брючиной за штырь, одной ногой бьет в асфальт, подталкивает себя вверх, вскидывает руку, чтобы втянуться обратно, но тут грузовик переключается на пониженную передачу — и рывок стряхивает его, фура подпрыгивает, тело складывается, бьется, бьется, извиваясь, подтягивается на руках к обочине, отдается конвульсиям. Амина кидается под попутку, по госпитальному коридору бесшумно катятся носилки. Перелом позвоночника, разрыв внутренних органов, она закрывает мужу глаза, теплые веки, у медсестры на запястье татуировка мотылька. Она сидит в холле, с прямой спиной, утром за ней приходят полицейские и два бородатых мужика из Международной амнистии: три месяца в приюте, суд, отправка к дальним родственникам Азада в Денвер, работать на заправке, сбежать с дальнобойщиком, полгода колесить по стране, осесть в Сан-Франциско.

Теперь ржавые потеки на потолке квартиры, которую снимает с подружкой-филиппинкой за пять сотен, спать в одной постели, — слагаются над ней в косматого дядьку с высунутым языком, он выглядывает из-за головы Роджера. Амина тянется, дрыгает пятками, — лучше видеть этого кривляку, чем белые зенки пилота, ее воротит от перегара. Роджер должен уснуть, шевелиться нельзя, если нож соскользнет, вытечет глаз. Достаточно ли страха в ее зрачках? Роджеру нужен ее страх, он пришел только за этим.

Вика вышла из оцепенения, взвилась, но Макс схватил ее за руку, огляделся: стол, пластиковый слон под попоной, рулон ковра в углу, метла, пустые бутылки, цветочные горшки, — чем бы ударить ловчей…

Пилот взвел руку, дрогнул всем туловом, нож затрепетал в спинке кровати. Он повел ладонью, разглаживая воздух, завыл, заревел — зенки его залил небосвод, белесая муть, простреленная воронкой слепящего блика, поплыла, закачалась шкала навигации, выставились кружки целей, заерзали, пропали, побежали строчки системных сообщений: два штурмовика A-10 Thunderbolt барражируют зенит у места впадения Шат аль-Араб в Евфрат.

Роджер отвалился от девушки, сел на краю, зашел ладонью, салютующим локтем над ее телом-ландшафтом, пальцем другой руки провел между холмиками грудей:

— Это дорога, — кивнул пилот. — А это, — он растопырил пальцы. — Это наши цели. Четыре грузовика. Вот так, гуськом, — рассек он грудь Амины. — Вот так машины движутся к городку, вон под той горой у горизонта, — Роджер обвел мизинцем темный сосок. Амина закусила губу и отвела глаза.

BOBOV25. — Эй, эй, BOBOV26, ты видишь транспорт, в восьмистах метрах к северу от диапазона огня?

BOBOV26. — Четыре грузовика, идущие по направлению к деревне?

BOBOV25. — Понял. Вижу несколько машин. Две похожи на радарные кунги, другие — какие-то зеленые грузовики. Не могу точно определить тип. Может быть, ЗИЛ157. Но постой, постой, вроде бы у них сверху оранжевые панели. Есть тут у нас дружественные силы?

BOBOV26. — Окей, понял. Вижу несколько грузовиков. И еще вопрос. Там эти оранжевые бляхи. Ты их видишь? Может, это наши парни?

BOBOV25. — Понял тебя. TAMILA HOTEL сообщил — район свободен, наших тут нет. Это не плашки. Это ракеты. Они сейчас готовятся пульнуть по нам.

BOBOV26. — Ты уверен? Требуется визуальное подтверждение.

BOBOV25. — Понял. Сейчас гляну.

(Шкала и солнце уходят вверх. Заваливается горизонт. Набегает, утолщается дорога, четыре машины пылят по ней, вздымая хвост кометой. Снова опрокидывается небо.)

BOBOV25. — Короче, это ракеты. Я точно тебе говорю.

BOBOV26. — Понял тебя. Какого типа ракеты?

BOBOV25. — Какая разница. Когда они полетят, нам уже будет все равно.

BOBOV26. — Понял. Я им покажу.

(Лесенка шкалы осыпается. Набегает земля. Желтая муть пронзается пунктиром. Две очереди из противотанковой пушки белым огнем рассекают корпуса. Экипажи британского разведывательного конвоя покидают загоревшиеся машины, капрал Вордсворт остается на месте, убит в голову. Штурмовик заходит на второй круг, атакует с пятисот метров; солдаты по-пластунски пылят прочь от обочины.)

Пилот бьет Амину по лицу, еще.

Тянется к бутылке, обращается к ней, плача:

— Мы в тюрьме, чувак.

Запрокидывает бутылку.

— В тюрьме. Эй, BOBOV25? Ты меня понял? Мы в тюрьме.

BOBOV25. — Я сейчас сблюю.

TAMILA HOTEL. — BOBOV25, BOBOV26, прекратить огонь. Задание аннулируется. В вашей зоне дружественные войска. В вашей зоне дружественные войска. Возвращайтесь на базу. Как поняли?

BOBOV25. — Черт. Черт. Черт.

Рыдая, Роджер снова лезет на Амину, тянется к ножу, девушка выскальзывает, он хватает ее за щиколотку, забрасывает на тахту.

Макс отнял от крана полную бутылку из-под бурбона, зажал горлышко пальцем, влетел в спальню, от удара пилот ткнулся ничком, замер, бутылка осталась целой. Сгрудил его под душ, включил холодную воду, через полчаса из-за двери послышался стон. Когда прочухался, был смирен, Макс стащил его вниз по лестнице, сам промок, залил салон в машине.

Так и подружились.

На той же неделе Роджер слетал в Вашингтон; апелляция родственников капрала Вордсворта была отклонена.

Время от времени пилот звонит Максу, зовет на пляж побегать или поучиться на серфинге. Роджер в черно-желтом гидрокостюме, похожий на лягушку, безнадежно ловит волну метрах в семидесяти от берега: вдруг вскочит вприсядку, побалансирует, сорвется. Замотанный волнами, замерзнув, он выбирается на пляж с доской, отстегивается от тросика, снимает гидрокостюм, осматривает ногу с синяком вполлодыжки, прыгает, вытряхивая воду из уха, и, чтобы согреться, вынимает из сумки бумеранг. Он ловко бросает его над головами прохожих, полированный эллипс рассекает ветер над пляжем. Он швыряет его раз за разом. Собаки срываются в преследование рогатой палки. Раз за разом пилот ловит бумеранг, в последний момент приседая в прицел, отталкиваясь в точном броске. Все сильней и сильней разводится дуга над распаханным прибоем закатом. Бумеранг возвращается. Летчик зашвыривает бумеранг в волны все с большим остервенением, хромает, но подымается, швыряет, снова ловит, подволакивая ногу для прыжка, уточняя, подгадывая возвращение. Но вот он спотыкается, испуг передергивает лицо: теперь он не ловит, а увертывается, ныряет головой, бумеранг вонзается в песок, рассекает бровь.

У Роджера из глаз брызгают слезы, он размазывает кровь по лицу. Крови очень много, она хлещет — из небольшой совсем ранки.

Лицо постепенно превращается в собственный негатив.

ГЛАВА 10. VICTORIA

Рассуждая о том, куда подевалась — и подевалась ли? — математика из его мозга, Максим записывал наброски воображаемых диалогов с собеседником, которого условно называл World.

— Hello, World!

— Hi, there!

— Разве философии не пришел конец? Ведь даже теология нынче способна черпать смысл из математики и теоретической физики, — настолько эти дисциплины стали фундаментальны.

— Мне нравится говорить о смысле в чистом виде, о чистоте его производства. Поверьте, в математике столько тайн, столько интересного, она так много говорит о человеке, о его сознании, что никакая философия с ней не сравнится.

— Обычно границей между мышлением машины и человека считается самосознание — способность воспринимать самого себя как существующего отдельно от мира. Но сейчас становится ясно, что самосознание — недостаточное условие для мышления. Мышление — это динамический процесс, который невозможно запрограммировать на кристалле. Скорее всего, работа мозга подобна эволюции иммунной системы. Мозг анализирует многочисленные внешние сигналы и создает новую информацию, а не только оперирует существующей. Когда человек растет и развивается, связи между нейронами мозга образуются, перестраиваются, уничтожаются. В результате формируется гибкая адаптивная система, которая справляется с огромным числом постоянно возникающих задач. Следовательно, искусственный сверхмощный разум следует строить не на твердом кристалле, а на живой плоти, на разуме как таковом. Евгеника — детский лепет в сравнении с этой идеей. Так как эта идея выполнима. Возможно, верные чипы можно строить на ткани мозга, помещенной в живительную пробирочную среду.

— Вот это очень тонкий момент — смысл эволюционирует при определенной доле случайности выбора, совершаемого интеллектом. То есть динамика всегда требует подлинной случайности, которая принадлежит скорее озарению, чем вероятию.

— Иными словами, кристалл кремния должен заменить сам мозг. В принципе, глобальная сеть как раз и обеспечивает такую многопроцессорную систему, которая в качестве вычислительных звеньев естественным образом может использовать разум людей. Но для полноценной эффективности такой системы необходимо разработать корректный интерфейс взаимодействия — если не сразу на клеточном уровне, то пока что на макроуровне зонной карты мозговой активности.

— Еще раз. Человек — его сознание, его устремление к языку истины, к развитию и совершенству, или, напротив, иное — его метания, падения, ничтожество и бессмысленность, жестокость и безумие — все это устремлено, обязано вектору целеполагания, хотя бы потому, что язык есть мера времени, а вечность всегда ближе к истине, чем что бы то ни было, по крайней мере как результат она ближе.

— Еще раз: человек — весь человек — есть слово и язык, которым живое говорило бы с неодушевленным. Но всегда нужно помнить, что язык есть разбавленная, растворенная материя, — и существенность вещества влияет на человека-слово, поскольку он и есть посланец — часть языка образа, помыслов, жизни, стремлений, смеси будничного и святого. Смысл — это продукт языка, которым Господу возвращаются приношением человеческое достоинство и слабость, святость и немощь, сила и бессмысленность…

— Итак, если мы часть природного мира (как подсказывает наш клеточный состав), если одушевленное есть один из видов неодушевленного, тогда случайность присуща и веществу. «Сотворить» — и есть попытка вещества выразить себя. Нынче даже бактерии можно использовать как накопитель информации. Японским ученым удалось вставить в геном распространенной почвенной бактерии Bacillus subtilis искусственную цепочку ДНК с информацией, кодирующей общую теорию относительности и дату ее открытия.

— Человек скукоживается, становится все более вычислим, пригоден к фиксации. Всего через двадцать лет будет создано устройство, способное запечатлеть и сохранить каждое мгновение жизни человека.

— На смену мозгу спешат пчелы.

— Вообще, почему геном — не речь? В начале было слово, и слово это было — «геном». Слово постепенно становится сверхъобъектом современной науки. Не исключено, что лингвистика и философия языка в будущем станут началом новой великой теории языка, которая воспримет в себя и объединит все фундаментальные взаимодействия. Эта гипотеза только с виду выглядит фантастической. Мысль о теории языка как о долгожданной единой теории поля — то есть о теории, объединяющей все фундаментальные взаимодействия, — достаточно трезвая. Она, эта теория языка, должна наконец объединить живую и неживую материи, поместить их в структуру взаимного дополнения. Цепочка может замыкаться так, например. Законы природы — это грамматика, согласно которой происходят события физического мира. Сейчас (не только благодаря возникновению квантовых вычислений и работам Пенроуза) постепенно становится ясно, что законы Вселенной сильно зависят от законов разума. Кроме того, возможность разума предъявлять теории, описывающие и предсказывающие события реального мира, и есть доказательство существования Всевышнего, который сотворил наш разум по образу и подобию своему. Таким образом, происходит состыковка штудий и Витгенштейна, и Геделя — с законами физического мира. И вот если сюда добавить наш новый объект-слово — «геном-речь», то цепочка замыкается, потому что «законы речи», «грамматика генома» определяюется физико-химическими процессами. Грамматика генома определяется на уровне фундаментальных взаимодействий, на основе которых работают внутриклеточные процессы. И в то же время геном устроен согласно законам речи. Вот она, смычка. Я давно думал, что Витгенштейн с его гипотетическими элементами — атомарными фактами относительно объектов мира, — вроде бы совершенно не относящимися к действительности, пытается сформулировать что-то справедливое. И теперь, кажется, становится ясно, что он оперирует внутри генома-речи. Хотя бы условно. Вот там, среди аминокислот, где-то и находятся элементарные объекты мира-речи. В общем, нам надо еще крепко подумать и получше все это сформулировать. Ибо все это не слишком бессмысленно. Тщетные попытки достичь полного описания законов природы обязаны были подключить наконец законы живого, которое красиво исчерпывается своей квинтэссенцией — геномом-речью.

* * *

Максиму сложно было отличить Викину любовь к бабушке от ненависти. Бабушка была безропотна, но одним только жестом могла остановить раскаленный словесный поток внучки, вызванный, скажем, неправильно приготовленными сырниками («Ты что забыла, я не переношу изюм?»), или тем, что бабушка сама сходила в супермаркет («Доктор запретил тебе таскаться по жаре!»). Бабушка старалась тихонько оправдаться, но могла и ударить внучку по губам. И тогда Вика замолкала, как будто только того и добивалась.

Однажды Вика рассказала Максу, что ее бабушка где-то хранит сокровища. Родом из украинского местечка, в двадцать лет она осталась сиротой — всю ее семью расстреляли немцы. Выжила потому, что училась в Ленинграде и после сессии в июне 1941 года отправилась с подругой в Крым. Войну она провела санитаркой на фронте, ничего не зная о судьбе матери, отца, трех сестер и двух братьев. Семейные драгоценности, собранные несколькими поколениями ее предков, хранились в тайнике, устроенном в подвале их дома. Местонахождение тайника ей как самой старшей было известно. После войны она ездила на пепелище и вернулась не с пустыми руками. Вика убеждена, что камни бабушка перед отъездом проглотила, а золото распределила по дальним, тоже отъезжавшим родственникам — не безвозмездно, конечно. Откуда она это знает? А с чего бы еще бабуля сразу после приезда в Калифорнию стала навещать родственников, которые прибыли раньше в Бостон, Нью-Йорк, Атланту, Израиль?

Вика украдкой искала сокровища по всему дому. Иногда она говорила:

— Смотри, ба, вот помрешь, а меня без наследства оставишь, бедняжечку.

— Все зависит от твоего поведения, — слабым голосом произносила бабушка.

Вика никогда не включала свет. Она ждала его, покуривая на подоконнике, или уже в постели. Раскланявшись у двери с Ченом, Макс входил в темноту и сантиметр за сантиметром ощупывал край дивана, подвигаясь к стене. Под руками у него высвечивался телесный контур — и вдруг оживал. Он принимал шутливый толчок — и опрокидывал ее с мрачной радостью обратно…

У Вики взрослые руки: он прижимает их к губам — трогает загрубевшую кожу, синеватые жилки, гладит аккуратные простые ногти, — и вспоминает мать, погружается в мучительное неразделенное ощущение теплоты.

Город полон акварельных запахов — легких, водянистых, взвешенных туманом. Пахнут фасады, камни, пинии, земля в парке, бриз, асфальт, стекла витрин, помытая чашка, — но уловить эти запахи можно не впрямую, а только воспоминанием, уже вдали от полотна залива, океана, неба, холмов; отвернувшись или закрыв ветровое стекло, различить на губах горьковатый налет нецелованного бриза… Запахи эти не поддавались называнию, но обладали общим вкусом водянистости, и кожа Вики пахла водой — бегущей упруго по груди, плечам, сбивавшей с ног, или — проточной. Она пахла неуловимым течением, в котором никак нельзя было остаться, которым нельзя было напиться вдоволь, как невозможно надышаться, высунувшись в люк машины на скорости: Пятое шоссе, дорога на Лос-Анджелес — холмы полупустыни, от горизонта до горизонта ни одного автомобиля, пустить разделительную между колес, врубить Роберта Планта, Mighty Re Arranger, и, упершись босой ногой в нижнюю дугу руля, выпрямиться в прямоугольник слепого неба, задохнуться горячим ветром, сухими глазами обжечься табличкой: «Следующая бензозаправка через 56 миль», нырнуть вниз — глянуть на уклон стрелки бензобака, ударить по тормозам…

Можно было лишь эфемерно нагнать оглядкой — она всегда для него была воспоминанием. В ее присутствии он выпадал из времени, его кружило, мутило, даже лежа с ней рядом, даже слыша всей кожей ее дыханье — он рушился от невозможности остановить, остановиться.

— Гуттаперчевый ты мой мальчик, — вырвалось у Максима.

— Да, я — смертельный номер, — вдруг взметнулась Вика.

— Что ты имеешь в виду? — встревожился он.

Вика не хотела отвечать.

Он повторил, с нажимом:

— Что — ты — имеешь — в виду?

Вика отвернулась, но потом вдруг встала на постели и с вызовом отвечала:

— А то, что я и женщина, и девочка. И мальчик, — с вызовом ответила она и нырнула под одеяло.

И вдруг он понял, что больше всего в жизни любит смотреть на нее. Но прямой взгляд слепил, и то, как она двигается, все ее гибкие, ломкие линии складывались в мучительный лабиринт, в котором, будто под прикрытыми глазами, он чувствовал свой возвращенный взгляд, заходилось сердце и прерывалось дыхание, он видел, как она текла в его близости, и влачился за ней всем существом. Мог весь день помнить только одну ее позу, сочетание углов локтей, длительность бедер, лодыжек, полоску плоского живота, мучительной плоти, желанную, как горизонт; застывал, чувствуя под рукой ее стан — тонкую прямую спину, поясницу, к которой, обмерев, прикоснулся утром ладонью, — и казалось, что она вся — всем станом вместилась в это прикосновение, ладонь хранила весь сложный, трепетный склад косточек и сухожилий, череды мягкостей, хранила всю ее, без остатка.

Он чувствовал, что ежеминутная готовность принять ее, обнять, погрузить в себя — как самую желанную ценность — всегда так взвинчивала его силы, как это происходит с солдатами перед атакой, когда весь мир сжимается до отдельной от «я» — доступной рукам, поступку — сути. Так человек в иные мгновения превосходит Вселенную — и величиной смысла, и физической ценой своей природы. Так тело ищет возвращения души… Так происходит, когда молекулярные связи органического вещества настолько оплодотворены силой существования, что вся энергия Вселенной — миллиарды парсеков звездного термояда, коциты черных дыр и пекло сверхновых, — не может сравниться с внефизической, уничтожающей саму физику с ее законами — одушевленной мощью человека. Так воинство филистимлян и столпы язычества оказывались бессильны перед божественным вожделением Самсона.

Будучи балетного склада — точеная, гибкая, — Вика обожала вальс. Когда была в настроении, но чаще — под кайфом, — начинала кружиться, и Максим, хоть и не умел, но чтобы как-то охранить ее, подхватывал и вращался вместе с ней. И она не замечала его — летела с широко раскрытыми глазами — в парке ли, в комнате: со стороны это выглядело бы романтическим счастьем влюбленных, но вблизи очевидна была болезненная странность. Вся его любовь была этим вальсом: бессмысленно — не о нем — счастливые глаза возлюбленной, и он: взлохмаченный, неуклюжий, переминающийся невпопад перед этой тонкой, совершенной пластикой тела… Он все время стремился к ней — и не мог достичь. Она спала с ним так, точно была не против, — не это приносило ей в жизни удовольствие; в то время как он умирал над нею.

Вика временами была спазматически говорлива. Особенно она обожала болтать в постели — обо всем, включая своего кота, который прошел с ней через все перипетии — и голод, и безнадегу начала 1990-х. В те времена опустевших помоек Вика не столько заботилась о себе, сколько о коте и даже помышляла о том, чтобы выставить себя на продажу у Гостиного Двора, ибо дома сидел голодный кот. И вот теперь, когда кот умирал, она носилась с ним по клиникам, не спускала с рук и не верила ни одному врачу. А Максим ездил с ней вместе и был при ней нянькой. Кот уже не мяукал, а только хрипел.

Коту шестнадцать лет, его зовут Винсент. Вика своей любовью не отпускает его и заставляет мучиться. Ночью она решается, и они везут кота в скорую ветеринарную помощь, где усыпляют. Надо похоронить его. Они едут на Тахо. Еще темно. Непростая горная дорога. Винсент лежит в коробке из-под обуви, поставленной под заднее стекло. Из-за набегающего света встречных фар длинные тени скашиваются в салоне, сокращаются, съеживаются, пропадают — и Вике кажется, что Винсент шевелится, пробует вылезти. Она дважды останавливает машину, кидается к коту, ощупывает его, заходится в истерике. Максим молчит.

Утром они дожидаются открытия лодочного проката. Сложив мокрые весла, Максим проволокой к задним ногам кота приматывает голыш размером с баранью голову и опускает его в потеплевшие от зари воды озера. Встав на задние лапки, кот уходит ко дну.

ГЛАВА 11. МОСТ

Чен исполнял роль шута общины. Женщины иногда подкармливали его — то лапшой, то печеным кальмаром. Один раз дети подложили старику в лапшу стручок кайенского перца. Чен прыгал и дышал, как дракон, поводя шеей, которая неправдоподобно длинно вытягивалась из воротника. Дети хохотали. Слезы лились из глаз старика. Он плакал и вдруг спохватывался — и снова дышал, совал в рот кусочки хлеба, быстро-быстро жевал, пил из-под крана воду, тряс головой. Дети смеялись. Сквозь слезы старик смеялся вместе с ними.

Однажды крепко подвыпивший Чен пришел вечером к Максу и долго что-то рассказывал на китайском — бормотал и плакал. И наконец заснул, всхлипывая, как ребенок. Макс оставил его на своем диване, а сам лег на пол.

Он лежал и думал, что Вика мечтает сдать бабушку Богу. Что город зимой похож на корабль — с множеством шатких лесенок, переборок, круглых окон и перепадов высот — многоярусный корабль, который иногда вдруг выходит из волн, и темная изумрудная толща обнажает окна, в которые теперь видно небо…

Чен при всей потусторонности обладал родной тревожной душой — Максим это чуял и тянулся к нему. Однажды еще затемно пришел он будить Чена — постучал, толкнул дверь: светильник тлел в углу, на кроватке лежал навзничь старик. Солдат вечности лежал перед ним — и ни один мускул не дрогнул на лице, когда открыл глаза и обратился к Максиму.

И снова они мчались к Форту Майли, и снова Чен, паря над мостом, огибая его то тут, то там, уподобляясь, скользя по линиям моста всем текучим контуром тела, учил его гимнастике.

К пирсу они выехали крадучись: близ океана туман остановил пространство, поглотил движение, как древесина вбитый гвоздь. Они бросили машину с включенными огнями, не решаясь двинуться дальше, вглядываясь в сторону океана, в совершенную молочную глухоту: жемчужные пятна фонарей влекли, обрывались; с беззвучной тревогой пульсировали аварийные огни машины. Лица покрылись моросью, Чен вытер рукою лоб, щеки, закачал головою. Вдруг сзади раздался рык мотора, скрежет — и увенчанное световой рекламой такси ринулось в сторону Embarcadero.

Поврежденная ударом дверь не закрывалась, пришлось придерживать рукой. Максим загнал машину поглубже к пирсу, за рыночные лотки. Только со второго раза нашли нужный пирс, прошли его весь, напрасно оглядывая борта, ища название — Seyo Maru. Вдруг кто-то с воды окликнул их по-китайски, старик отозвался, и с мостков, уходящих в туман, словно бы повисших без опоры, соскочил низенький паренек с длинными руками. Он потянул их на борт, спустил в трюм, где уже на вонючих холодных сетях жались пятеро парней, — и велел не курить и не показывать носу. Максим не понял почему. Матрос поджал колени, давая место Чену, и сказал, что у кэпа нелады с лицензией, или обычное дело — палубные матросы работают за наличные, и нужно, опасаясь инспекции, не подать виду, что команда выходит на лов.

Долго сидели в трюме, озябли; разговорились о том, о сем.

— Ты для чего живешь, Чен? — спросил вдруг Максим.

— О, жить надо, надо, — отвечал Чен. — Жить надо, чтобы жить, — закивал старик.

— Но ведь глупо жить и не знать зачем.

— Жить надо, чтобы жить и мир строить, — сказал, подумав, Чен.

— А я считаю, что жить надо для того, чтобы люди не умирали.

— Без смерти нет жизни. День без ночи не бывает.

— Почему? За полярным кругом день без ночи, и ночь без дня.

— За полярным кругом жить не надо. Жить надо в теплом месте, чтобы легко было жизнь строить.

— Но ведь смерть — это большая несправедливость, грязь.

— Смерть — это плохо, да, очень плохо.

— Вот я и хочу, чтобы все воскресли.

— Как это, зачем воскресли?

— Иудеи и христиане верят в воскресение всех мертвых. Без него мир не имеет смысла.

— Воскресение всех мертвых людей? Зачем, как же тогда их прокормить? На всех не хватит.

— Хватит. Я считал. Если воскресить всех когда-либо живших на Земле людей, то они все поместятся на территории Москвы, в пределах кольцевой автодороги. Если каждому выделить круг диаметром полметра, то все встанут и спокойно будут стоять не толкаясь.

— Москва такая большая?

— Тридцать пять километров в поперечнике. Но все поместятся. Перед Страшным судом.

Чен поцокал языком.

…Наконец развиднелось. Максим переоделся, вылез наружу. Дрогнула палуба, дизель заревел и затянул корму клубами выхлопа, закипел винт, над ним заплясала, откинулась, заворочалась на привязи шлюпка, кильватер широко разошелся пенной бороздой, сначала ее валко пересек катер, потом яхта, и наконец повернулся и стал отдаляться город-корабль, вечно накрытый по верхние этажи небоскребов рваными знаменами облаков. Мост выгнулся, потянулся справа налево — и дух захватило от суриковой дуги, выходящей из дымчатой дали северного берега и опускающейся к сосновым холмам южного. Великий мост пролетел над головой и пропал за фарватерным буем в текучей мгле. Через час ходу полоска земли истончится обгрызенной корочкой, пропадет за волнами, зыбь сменится штормом, ветер забьет по снастям, завоет, засвистит, колко, мокро захлещет по лицу. Все неистовее взлетает влекомая шлюпка, трос осаживает ее рывком — и блещет в водяном склоне мелькнувшее солнце. В корму пушечным залпом бьют волны. Особенно опасны те, что налетают с уже пенящимся гребнем или возникают вкось основному фронту. Все время посматриваешь назад, следишь за очередностью валов, прикидываешь характер их роста. Вдруг гребень вымахивает нервно, с дрожью — уже без той мерной величественности, с какой шел в жуткой очередности из дали. Удар сокрушает шхуну, палубу заливает бешеная река, поток сбивает с ног, рушится воронкой в кокпит — и одна мысль: схватиться за какую-нибудь снасть, упереться ловчей, услыхать дробную работу помпы. В груди пульсирует натиск, и, когда схлынет, онемелый взор распахивается в глубину, разверзтую вслед за обрушившимся валом.

Так для Максима начинался в первый и последний раз нелегальный вылов крабов, к которому время от времени ради приличного заработка прибегал Чен.

* * *

В свободное время Максим упорно думал о том, на что он потратил свою жизнь. Что ему вся эта математика? Достаточно ли будет его достижений, чтобы оправдаться перед Богом? А если Бога нет? Значит ли это, что математика была только приятным времяпрепровождением? Что так увлекло его в ней? Разве то, что он, стремясь к вершине, получал наслаждение, оправдывает его перед Вселенной, перед самим собой? Разве нельзя было использовать для наслаждения слабые наркотики? Значит ли это, что удовольствие от математики, от пребывания на вершине — иного свойства?

Единственный ответ на эти вопросы состоял в том, что математика, принадлежа вершинам Неживого, являлась ближайшим атрибутом Бога, а усилия в математическом преобладании были способом, каковым он сам преображал себя в Слово, с помощью которого Живое обращалось к Неживому.

«Человек есть мост между Живым и Неживым, — думал Максим. — Как встать на защиту моста?» Он с недоумением вспоминал, как раньше был все время обуреваем стремлением что-то выдумывать. Само по себе мышление для Максима всегда было своего рода навязчивостью, idée fixe. И он от нее сильно устал — вот почему он запил. Ему нужно было сбросить усталость, обретенную от собственной природы. Сейчас, в Сан-Франциско, он остыл, и способность думать возвращалась к нему.

Максим считал, что мир находится на пороге кардинального изменения научной парадигмы, в строение которой теперь будут включены структуры, обусловленные устройством человеческого мозга. Он знал, что мышление и Вселенная взаимосвязаны, так как разум находится в действительной зависимости от нее, будучи сотворен по образу и подобию. Следовательно, эволюция мышления тесно связана с эволюцией представления о мироустройстве. Доказанная теорема не является открытием, ибо формулируемое ею истинное утверждение существовало всегда. Следовательно, чтобы помыслить фундаментальное устройство Вселенной, следует приобрести знание о природе собственного мышления.

Максим пока только находился в состоянии удивления и предвосхищения нового, невиданного способа мыслить. Он регулярно снился Максиму в виде гористого ландшафта. Идеи — напряжения мыслительных полей — образовывали склоны, лощины, плато, лесистые участки, ущелья, — где-то далеко предвосхищались долина и море. Разные части этого ландшафта снились Максиму и раньше, но наступила однажды ночь, в которую они оказались сведены воедино. Во сне ему все не верилось, что ландшафт нереален, он все мучительно пытался вспомнить, где и когда бродил по разным его частям… — в Крыму или где-то на West Coast…

В одном из этих горних снов ему приснилось, что математика есть теология. Что математические объекты — не абстракции, не безвольные пустые объекты, симуляцией логических чувств обыгрывающие сознание, а самые что ни на есть живые сущности, служебные ангелы мышления. Ведь математическое мышление по природе своей устремлено к образу истины и тем самым утверждает величие человека, обладающего разумом: наводит мост к функции подобия сознания и универсума, Бога.

Максим думал: «Ведь математиком мог бы стать каждый. Все есть люди, все есть человеки. Внешне я ничем не отличаюсь от продавца в магазине. Или от таксиста. Не может быть, чтобы при такой внешней схожести имелась немыслимая пропасть между мной и простыми людьми — таксистом, продавцом, клерком. Что-то должно смыкаться внутри, должна существовать какая-то особая неочевидная связь между математиком и просто человеком, ибо если заглянуть внутрь нас, то различие между нами обнаружится более великим, чем различие между шимпанзе и homo sapiens.

И более того, — думал он, — раз актуальная бесконечность исключается современным развитием естественнонаучных дисциплин, то это своего рода война. Из этой точки возникают этические аспекты столкновения Неживого с Живым. Математический объект не абстракция, а сущность. И так же, как помысел человека порождает ангела, так и математический объект приобретает самостоятельные функции сознания. Здесь следует уйти в сторону от анимации. Но тем не менее возможность обретения математическими объектами этических функций кажется отчетливой. Вероятно, наличие „эмоции“ и „рефлексии“ в этой среде позволило бы ввести коммуникативную категорию, с помощью которой можно было бы построить искомый язык общения с Неживым. Язык этот обязан быть не машинным, иначе Живое априори терпит поражение, будучи неспособно к игре в полном вакууме этического смысла. В этом как раз и состоит задача сознания — проговорить, осознать, задаться вопросом — вот даже это блеяние и есть хоть какой-то, пусть слабый и неявный, зародыш того языка, с помощью которого можно будет выступить навстречу Неживому, бросить ему вызов и оживить — перебороть, вырастить из случайного дара, семечка плодоносящую ветку…»

* * *

Каждый день Максима начинался с того, что, с отвращением глянув в зеркало, он склонялся над умывальником и спрашивал себя со злобой: «Хочешь выпить?» — Застывал на мгновение, прислушивался к шипению рыхлой струи бившей в раковину воды. И злорадствовал, когда отвечал: «Да, очень».

Дальше — больше:

«Что, с самого утра?» — «Да». — «С утра даже лошади не пьют». — «А мне все равно». — «Ты тогда сдохнешь». — «Лучше уж так». — «Но раньше ты получал удовольствие». — «Оно было ложным. Так мне ловчей было терпеть». — «Это сейчас тебе так кажется. Ты просто болен. Сейчас говоришь не ты, а твоя болезнь. Ты должен поправить биохимию мозга, прежде чем станешь отвечать на вопросы о жизни». — «Кто тебе сказал, что ты должен быть счастлив?» — «Счастье — это когда сначала много думаешь, а потом приезжаешь на пляж, садишься на бережке, высасываешь полпинты Jameson и откупориваешь бутылку Guiness’a…» — «Молчи, губитель…»

Макс гнал от себя мысли, что неплохо бы лечь в клинику, пройти реабилитационный курс, ибо ясно — рано или поздно он сорвется, его просветление недолго, но отдаться в чужие нетворческие руки представлялось ему немыслимым… Об «Анонимных алкоголиках» и говорить нечего: он был однажды на их собрании, пришел полюбопытствовать, что за секта, и его оттуда как ветром сдуло. Коллективное покаяние оказалось не по нему, пусть лучше он умрет, но не опустится: встать в общий кружок, представить всем на обозрение свое не слишком великое тело — он весь сжимался от мысли, что придется рассказать внешнему миру, как он пуст и никчемен — притом что о его математической высоте не поведать никому.

Так куда денется математика из его мозга, когда он умрет? Куда канут эти мириады клеточных связей, эта архитектура величайшей красоты — куда денется его личный Храм, на строительство которого потрачено столько времени и столько усилий — не только его собственных, но всей цивилизации? Что станет с энергией связей, скрепляющих эти нейронные узлы? Куда канут эти несколько килоджоулей? К какой отправятся звезде? Или только подогреют недра и атмосферу?

Максим и в самом деле иногда думал, что Бог, хоть и силен в математике, однако говорить с ним о некоторых вещах, например, об алгебраической геометрии, можно на равных.

* * *

Однажды Вика взбрыкнула и съехала от бабушки к приятелю — дяде Леше, ветерану-хиппарю. В свои пятьдесят он выглядел на семьдесят благодаря неомолаживающему действию эфедрина. Бабушка тосковала без внучки. Макс по вечерам заглядывал к старушке, приносил молочное и после ехал к дяде Леше, который жил в полуподвале на Turky, где поил его и Вику пивом. Ему нравилось смотреть, как другие выпивают. Он просил Вику вернуться, но та упрямилась, думала, что воспитывает бабушку. Дядя Леша был немногословен и похож на вождя индейского племени: длинные волосы, дубленая морщинистая кожа, бесцветные глаза, единственный уцелевший зуб, клык. По образованию архитектор, дядя Леша вечно рисовал — весь дом был засыпан ватманскими листками с изображениями немыслимых остроконечных домов: однажды дядя Леша рассказал им с Викой, что учился на одном курсе с Андреем Макаревичем и был корифеем тогдашней бумажной архитектуры. Считалось даже дурным тоном стремиться к реальным заказам, чтобы выйти из аристократического подполья. И вот однажды дядя Леше предложили место художника-постановщика в фильме «Солярис». Он сделал эскизы космической станции, режиссер Тарковский попросил что-то поправить, а дядя Леша послал его по матушке. На том и завершилось их сотрудничество, хотя окончательный вид станции Тарковский все же выполнил по его наброскам. Так говорил дядя Леша, и Макс почему-то ему верил.

Наконец Вика вернулась к бабушке, и тут у нее умер кот.

ГЛАВА 12. КИНО

Где находится Максим, знал только отец. Впрочем, никто его и не разыскивал. Ни друзья, которых у него не было, ни сотрудники, которым он не доставлял ничего, кроме неудобств и смущения, какие может причинить подвыпивший клоун, под гримом которого захоронен гений; ни аспиранты. Нина немного тревожилась из-за его исчезновения, но потом решила, что беспокойство ее есть раздражение. Максим обещал приехать в Афины повидать детей, но не приехал, а она продумывала линию поведения, и за вот это напрасное внутреннее напряжение не сразу смогла его простить. А так ей беспокоиться не о чем: пропал — значит пропал. Лишь бы был здоров — это правда, однако теперь она уже не в силах бороться за его благополучие, ибо спасение алкоголиков — дело рук самих алкоголиков: таковы законы этой болезни. Пока сам не захочет излечиться, никто его не излечит — ни любовью, ни силой.

С отцом Максим перезванивался, но в подробности не входил, а родитель и не вдавался. Наконец решено было, что они встретятся, когда тот приедет в Беркли на конференцию. На исходе апреля они целый вечер гуляли по городу, ужинали в итальянском ресторане на улице Columbus. На итальянской кухне настоял отец, Максим не признавал никакой иной, кроме китайской и тайской, но сдержался. Отцу понравилось, что сын не стал заказывать спиртное, и он окончательно пришел в благодушное настроение.

Максим спросил, не хочет ли отец отправиться с ним в Белоруссию снова — на День Победы, надо бы, кроме того что почтить память деда, убедиться в том, что в Печищах установлена плита с его именем. Отец промолчал — видимо, воспоминание о приключении в новогоднюю ночь для него окрашивало теперь все, что было связано с географическими координатами Светлогорска.

Максим обиделся, но виду не показал. На следующий день он поехал в аэропорт — проводить отца, помахать ему рукой у стойки регистрации, а вечером рассказал Барни о матери, о том, как они ездили с отцом в Белоруссию, о своей идее воскрешения мертвых.

— Я понимаю тебя, брат. Мать моя тоже выжила из ума, и с ней невозможно общаться. Родила меня в сорок два года, и сейчас в доме для престарелых, ей там нескучно и удобно, за ней ухаживают, и компания своя имеется. Но иоттуда она умудряется меня мучить!

Идея воскрешения мертвых привела Барни в полный восторг. Он тут же пообещал снять об этом фильм.

— Представляешь, — завелся он, — ведь можно изобрести такой анализатор, который определял бы наличие в почве захоронений. Ведь изобрели же металлоискатели! Анализатор должен получить ДНК захороненного и внести в общую базу данных для последующего воскрешения. Ведь для воскрешения ничего не нужно, кроме набора букв, некоего слова, которое закрепляется за человеком. Ты же говоришь, что и душа кодируется как-то, верно?

— ДНК — это всего лишь четыре процента информации, которую можно извлечь из клетки. Остальное пока не расшифровано. Я как раз работаю над тем, чтобы решить эту проблему — ищу модель. Вся прочая информация, передаваемая через потомков помимо ДНК, на первый взгляд бессмысленна. Но я отыскиваю математическую модель, с помощью которой можно прочитать послание, протянутое нам через миллион лет эволюции.

— Я же говорю — мы сделаем такой анализатор и отправимся в путешествие, будем искать захоронения и обрабатывать их для дальнейшего воскрешения. И надо торопиться! Многие кладбища уже стерты с лица земли. Например, Волга под Саратовом подмывает берег, и половодье уносит гробы. То же самое происходит в среднем течении Миссисипи. Из пластов глины на обрыве торчат кости. Я предлагаю отправиться прежде всего туда, на Волгу!..

— Почему не на Миссисипи?

— Там без нас справятся. Спасут кости. А на Волге, я читал, в деревнях мальчишки черепами в футбол играют.

Напрасно Максим объяснял другу, что его фантазии далеки от реальности. Ничто уже не могло остановить воображения Барни, и он начал обдумывать сценарий фильма. Максим больше не обрывал его — ему самому, впервые в жизни, приятно было мечтать в иррациональном ключе: он представлял себе, что смерти нет, и по телу его разливалось счастье. Один раз он чуть не расплакался, потому что понял, что очень давно не получал наслаждения от жизни.

По просьбе Барни он продемонстрировал вычисления: доказал ему на листке, что площади Москвы будет достаточно для Судного дня — финального эсхатологического действа. Результат воодушевил Барни, и он тут же принялся набрасывать схему съемок Судного дня: там у него фигурировали пролеты камеры над ландшафтом и крупные планы костей, обрастающих плотью с загорающейся в глазах душой.

* * *

Внезапно Вика пропала. Через месяц наконец позвонила и сказала, что живет в Нью-Йорке и теперь с неким русским художником едет в Питер, где собирается стать арт-менеджером своего нового друга (она называла его «Он»), который совершенный гений и заслуживает нешуточного признания на родине. Современное искусство России еще не знало такой художественной мощи.

— А что он рисует? — спросил Макс, еле проглотив комок в горле.

— Не рисует, а пишет, — сказала Вика. — Это надо видеть. Если коротко — мощное единение библейских сюжетов с современной реальностью. Его картины позволяют в повседневности встретить героев Писания.

— И это тебе интересно? — осторожно спросил Максим.

— Кроме того, я его люблю.

— Как это?

— А вот так. Не могу без него жить.

— А куда ты бабушку дела?

— Она переехала к отцу.

— А меня ты любила? — замер Макс.

— Тебя? Не знаю.

— Но ведь я тоже в математике не пешка.

Вика задумалась. Потом произнесла:

— Ты там не слишком переживай. Со мной все нормально.

— Хорошо. Подожди. А художник твой хорош в постели?

— В самый раз, — ответила Вика и дала отбой.

Макс затосковал и, чтобы как-то развеяться, купил туристическое снаряжение и начал по выходным ездить в горы. Скоро ему надоело ходить по тропинкам, хотелось немного вспомнить скалолазание. Он попросил Барни подстраховать его. Барни понравилось, он увлекся, и теперь они стали вместе регулярно выезжать на выходные в Йосемити. Барни сначала сильно переживал, глядя, как постепенно уменьшается фигура Макса, как он ловко перебирает страховку, всаживает новые крючья… это занятие казалось ему бессмысленным, но потихоньку он обвык, вник, стал сам подтягиваться вслед за Максимом, и наконец обрел то сладостное чувство, которое ощущает под ложечкой человек, когда получает власть над вертикалью.

В ответ Барни заразил Макса своим увлечением кино. В поездках они говорили об альпинизме и обсуждали фильмы. Барни приносил Максу новые и старые ленты, проповедовал свой вкус, устраивал ретроспективы любимых актеров — Джека Николсона, Греты Гарбо. Максим поначалу мямлил и ограничивался только «понравилось» и «не очень». Но после «Ночи на земле» Джармуша жарко втянулся в спор о кино. Фильм понравился Максу, а чем — объяснить он не мог, хотя и старался, волнуясь — за рулем, по дороге в Йосемити.

Что касается скалолазания, то Барни, обуреваемый тягой ко всевозможным физическим упражнениям, преуспел значительно, даже чрезвычайно, и скоро — скачком — перестал быть новичком на вертикали. Через полгода они прилично натренировались, практически все маршруты парка Йосемити стали им доступны, и Максим стал задумываться о каких-нибудь более героических альпинистских походах.

Максим записался вольнослушателем на два курса кинофакультета. Теперь он два раза в неделю по вечерам встречался с Барни в чашеобразной аудитории колледжа на сценарном и режиссерском начальных классах, которые Барни посещал в этом году повторно, потому что хотел улучшить финальную оценку.

Постепенно Максим втянулся и на тройки сумел сдать первые тесты. Он даже стал подумывать о том, какой сценарий в конце семестра сдаст преподавателю. И удивился, когда обнаружил, что в голове у него стали возникать идеи. На художественное повествование они никак не тянули, но два или три сюжета — из области истории науки и альпинизма — его увлекли всерьез. Его всегда занимала драма знаменитых восходителей 1930—1950-х годов братьев Абалаковых. Драма их соперничества, начавшаяся с трагического восхождения на Хан-Тенгри, царя Тянь-Шаньского неба, послужила источником целого дерева легенд и мифов, рассказывавшихся под сурдинку в мире советского альпинизма. Юношеские впечатления об этих историях остались для Максима воспоминаниями о битве титанов, равно как и никуда не делось желание когда-нибудь побывать на Хан-Тенгри — горе, которая для молодых альпинистов находилась в ряду заветных вершин.

Барни бредил кино нешуточно. Он мог бы водить экскурсии и показывать, в каких фильмах где и что снималось. Он знал все крыши города, с которых открывался вид, запечатленный в истории кино.

Действительность воспринималась Барни всерьез лишь постольку, поскольку она была пригодна или уже употреблялась кинокамерой в качестве пищи. Город для него просвечивал сквозь несколько кинопленок сразу, ракурсы тех или иных ландшафтов перечитывались через объективы знаменитых и не очень фильмов. Глядя на погоню в «Основном инстинкте», снятую в совершенно противоположных концах города и смонтированную в единую преследовательскую линию, Барни морщился — при смене плана или когда «Форд-Мустанг» взлетал на гребень одного холма, а в следующем кадре слетал с гребня другого, совсем в ином районе города.

Весь Сан-Франциско был расчислен Барни как материал для будущего фильма. Чего только не роилось в голове этого одержимого. Постепенно Максим сам перенял от Барни привычку пользоваться цитатами из «Мальтийского сокола» в качестве междометий. Теперь в их разговоре мелькали фразы: «Если будешь меня доставать, из твоей печени будут выковыривать свинец». «Чем хуже бандит, тем забористей ругань». «Привет, Фрэнк, у тебя полный бак?» «Убери лапы, или тебе придется воспользоваться своим пистолетом». «Нет, нет, дорогая, это была обманка».

Здания были расчислены Барни по ракурсам со всех обозримых в перспективе перекрестков. Он был уверен, что отдельные — особенно грандиозные дома или, напротив, неприметные ампирные сундуки — являются ритуальными для масонов. Масоны — слабое место Барни. Он твердил, что все архитекторы в Америке и многих других странах — или по крайней мере те, которые допущены к проектированию серьезных зданий — принадлежат к ложе каменщиков, ибо в конструкцию своих творений закладывают ритуальные символы и заранее предназначают их для использования в качестве храмовых построек. Например, в офисное здание может прийти кто угодно, не привлекая к себе внимания, и втихомолку, в каком-нибудь углу, возможно, специальном — алтарном — отслужить определенный ритуал или просто побыть в храме с обращенным куда положено мысленным взором…

Барни рисовал масонские символы на кальке и накладывал их на карту, показывая Максу то пятиконечную звезду, состоящую из пирамиды Трансамерика, здания AT&T и еще трех высоток, с лазурными линзами бассейнов на крышах, то шестиугольник, или созвездие Сфинкса. Макс вглядывался вприщур и твердил одно и то же: при определенной густоте городской сетки — а реперная основа любого современного города есть в том или ином приближении строгая координатная сетка — среди застройки можно выбрать любые сколь угодно замысловатые геометрические построения.

Барни огрызался, копил деньги для покупки точных космических планов города, чтобы доказать справедливость своих чертежей с точностью до сантиметра, и мечтал как-нибудь подстеречь и снять заседание масонской ложи. Для этого он планировал устроиться ночным сторожем в здание AT&T на улице Маркет и подбивал к тому же Макса.

Барни, разумеется, шел против течения и обучался кинематографии заочно, в то время как в Калифорнии обучение — документальному кино, рекламе, телевидению, игровому кино — строилось на принципе мастерских. Три четверти всей очной учебы — сплошная лабораторная работа. Заочное обучение режиссуре иррационально. Вот почему Барни находился в состоянии постоянной экзальтации — вечного поиска и суеты, когда ему все приходилось придумывать самому. Процедура напоминала спуск новичка с длинной и очень крутой горы на лыжах без инструктора. Внизу, если окажется цел, новичок должен обучиться ремеслу катания. Барни постоянно падал и пробовал новые и новые способы удержаться на ногах.

Единственное, чем он обладал твердо, — это рамки работы, определяемые темой: наблюдение, репортаж, портрет, свободное эссе. Барни не расставался с камерой и был поглощен тем, что впитывал все видимое и невидимое. Он то и дело заглядывал в видоискатель, прикидывая, как укладывается в кадр действительность, и при этом редко включал запись. Он коллекционировал крупные планы и охотился за сюжетами: приготовление пиццы, оснащение витрины салатного бара. Поцелуй (парочка в дальнем углу пиццерии). Мать кормит ребенка у окна, прохожий приостанавливается, чтобы вглядеться. Старик украдкой вкладывает себе в рот вставную челюсть. Полицейские на панели перед пиццерией присмиряют поссорившихся бездомных.

Время от времени в колледже работы учащихся прокручивались на экране, и начиналось совместное обсуждение, спор. Максим бывал на этих занятиях. «Такой семинар показывают в начале фильма Doors, — Барни шепнул ему, когда привел его первый раз на это действо: — Помнишь? — „А я им говорю: здесь нет сценария“. — „А как вы снимаете без сценария?“ — „Годар вообще не признает сценарии…“ — „А кто такой Годар?“»

Барни постоянно был озабочен апгрейдом своего компьютера, так как программы монтажа требовали все больших вычислительных мощностей. Он был поглощен наблюдениями — заглядывал в лица людям, ждал натуру — луч солнца, который появлялся на пять минут над крышами домов и выхватывал какой-то драгоценный ракурс; выслеживал образы: облако, похожее на гепарда или на Эйнштейна. Мало того что он таскал с собой фотоаппарат и камеру, при нем еще была складная рамка формата 16 на 9, которую он то и дело выставлял перед собой, направляя на возможный объект съемки, то поднося ее к глазам, то удаляя.

Барни утверждал: «Кино произрастает из театра в гораздо большей степени, чем из литературы. Если актерство — это выверенный эксгибиционизм, то в каждом режиссере зреет тиран. Режиссер, если он хорошо понял свою профессию, знает одно: кино — самый действенный способ изменить мир. Ничего более гипнотического, чем движущиеся картинки, цивилизация пока не придумала».

Проектов у Барни было множество, но все они были не вполне продуманы и находились в состоянии движимой наитием пробы. К такой импровизации относился и проект, посвященный озеру Берриесса. Барни намеревался рассказать документальную историю об этом искусственном горном озере, находящемся за долиной Напа, на месте которого в каньоне располагался один из лагерей для перемещенных лиц, где во время войны содержались японцы. В начале пятидесятых была возведена высоченная плотина с вертикальным турбинным сливом, который теперь являл жутковатое зрелище: в огромное круглое отверстие в поверхности озера головокружительно медленной воронкой ниспадала вода. Дыра в штилевой стекловидной поверхности озера выглядела с шоссе фантастически. Но более всего Барни увлекала история о маньяке, который в конце шестидесятых несколько лет терроризировал подростков, обожавших загорать на берегах этого озера. Маньяка этого так и не поймали, хотя он и проявил дезавуирующую дерзость: переписывался с полицией, требуя денег в обмен на прекращение преступлений.

Барни был уверен, что в одну из годовщин убийств престарелый маньяк вернется на место преступления. Вот почему они с Максом несколько раз выезжали на тот или иной участок озера, изобиловавшего песчаными пляжами, и пустынными тихими вечерами под кружащими в небе коршунами и струйками возвращавшихся в гнезда диких пчел поджидали неизвестность.

Еще один сюжет был связан с теми загадочными телами, которые городу поставлял океан: Барни хотел не упустить разгадку и всегда отправлялся отснять место, на котором было найдено очередное тело.

И вдруг горячка по утопленникам закончилась — Барни принес на занятия в колледж San Francisco Chronicle и уныло ткнул пальцем в заметку, написанную неким Майклом Смитом.

— Прочитай. Тут объясняется, откуда к нам заплывают утопленники.

Максим недоверчиво вчитался в заметку под заглавием Deeper Lake — Deeper Freezing: «Если у вас есть небольшая подлодка или вы знаете некоего эксцентричного богатенького дайвера, который имеет таковую в своем распоряжении, пожалуйста, дайте мне знать незамедлительно, — писал Майкл Смит. — Я хотел бы воспользоваться ею для одного дела. Раз и навсегда я хотел бы доказать или опровергнуть легенды, таящиеся в глубинах озера Тахо. Эта идея возникла, когда на прошлой неделе мне рассказали очередную непроверенную историю, самую мрачную из всех легенд. Один рыбак прямо напротив череды казино вдоль Южного берега зацепил блесной топляк, но, как ни странно, крючок легко сошел. Когда рыбак вытянул леску, на блесне он обнаружил верхнюю часть человеческого уха.

Это может показаться бредом, но за последние три года я слышал по крайней мере дюжину разных версий этой истории. В одном из вариантов рыбак получал глухой зацеп, освобождался от него и вытягивал на поверхность часть руки с двумя отрубленными пальцами, в стиле того, как это делали мафиози, пытая неугодных. История эта известна под названием „Легенда о трехпалом Тони“.

Итак, верьте на слово — если спуститься на подлодке на 900 футов у Южного берега, то можно увидеть сотни тел, висящих в воде, которые выглядят будто в подводном музее восковых фигур; большинство мертвецов одето по моде 1920-х, 30-х, 40-х годов. Легенда гласит, что это то самое место, куда мафиози-убийцы сбрасывали тела казненных. Рыбаки называют это место Могила. Местные жители запросто говорят об этом странном явлении — так, будто всем на свете известно, что там внизу — в ледяных глубинах — висит множество гангстеров в костюмах в тонкую полоску и их любовниц с презрительной усмешкой на губах и пулевыми отверстиями во лбу.

Объясняется все это просто. Тахо настолько глубокое (средняя глубина озера — 989 футов) и настолько холодное (температура воды чуть выше точки замерзания), что давление и холод предотвращают образование газов, которые в иных, более теплых водах раздули бы труп и вынесли его на поверхность. Геофизическая модель озера Тахо впервые была предложена прославленным геологом Дж. Уитни. Он предположил, что озеро возникло в результате колоссального землетрясения, когда центральный участок долины был сжат между двумя разломами. Возможно, очередное землетрясение нарушит подводные течения, и все висящие в глубинах озера трупы всплывут в одночасье на поверхность. Однако есть шанс, что тела эти останутся под водой навечно, подобно тому, как мохнатые мамонты Ледникового периода в течение четырнадцати тысячелетий оставались в целости и сохранности в вечной мерзлоте.

Прославленный океанограф Жак Кусто в середине 1970-х годов после погружения на дно Тахо сообщил, что столкнулся на дне озера с чем-то ужасным. „Мир еще не готов воспринять то, что находится там внизу“, — вот что обычно цитируют из объяснений океанографа. Кусто не обнародовал ни одной фотографии или каких-либо данных, собранных во время того погружения; ясно, что это только сгустило ореол тайны. Кто-то полагает, что Кусто говорил об ископаемом чудовище, наподобие лох-несского монстра, которого местные уже прозвали „Тахо Тесси“. Вряд ли. Но если бы я смог арендовать подлодку, я бы все тут же выяснил.

Максимальная глубина озера Тахо составляет полкилометра, и другая легенда сообщает о том, что где-то в самом глубоком месте есть разлом, соединяющий озеро с системой подземных рек, которые впадают в залив и океан. Как раз это и объясняет, каким образом тела, сброшенные в Тахо, иногда всплывают близ города.

На прошлой неделе я приценился. И обнаружил „семейную подлодку“ „Джемини“ стоимостью 845 тысяч, погружающуюся только на глубину 150 футов. Есть еще „Феникс“, „двухсотфутовая люксовая подлодка“ — всего за 78 миллионов долларов. Инженер из Сан-Ансельмо Грэхэм Хоукс изобрел „планирующую“ подлодку, способную погружаться до полутора тысяч футов. Это как раз то, что надо для исследования озера Тахо, но цена этого аппарата превышает миллион долларов. Я уже позвонил Хоуксу и попросил устроить мне демонстрационное погружение на дно Тахо. Вместе мы сможем проверить легенды этого озера.

Вы являетесь владельцем подлодки и желаете самолично принять участие в разгадке озера Тахо? В таком случае я призываю вас подать мне весточку, но только не такую, как у того рыбака на крючке…»

История о ледяных могилах на дне озера Тахо поразила Максима. Ему не раз потом снилось, как он погружается в глубину на батискафе. Сброшенные мафией тела висят у дна в самых разных позах — они замерзли на большой глубине, обросли слоистыми, сосульчатыми, остистыми могилами: ледяная лучистая паутина выхватывалась глохнущими в глубоководных потемках фонарями.

* * *

В какой-то момент Макс поддался уговорам Барни, мечтавшего подкараулить масонов, и устроился на подработку в охранное агентство. Работа была сменная, случалось попасть в ночь куда угодно: и в интересующее Барни здание AT&T, разгромленный изнутри ампирный дворец, где Макс восседал на кафедральной ресепшн у лифтов в холле, отделанном самоцветами, а в туалет выходил в разрушенную до восьмого этажа часть здания, полную строительных механизмов — бетономешалок, лебедок, экскаваторных каров, гор песка и ящиков с инструментами; могли его заслать и на разливочный завод «Кока-колы» — у черта на рогах, в конце улицы Pole, где то и дело из-за шастающих крыс срабатывала система сигнализации; дежурил он и при разного рода действах — например, во время школьной вечеринки, проходившей близ охотничьего клуба, откуда доносилось хлопанье выстрелов и долетали несбитые тарелочки; или — доводилось торчать всю ночь напролет в магазине Dunhill, вдыхая табачные ароматы и запах дорогой кожи, наблюдая за разгрузкой трейлера и общаясь со степенными рабочими, стаскивающими на ремнях по мосткам тяжеленные кофры и застекленные сундуки сигарных хранилищ.

Холл здания AT&T был облицован лабрадоритом, малахитом и яшмой и выглядел, как чертог. Однажды ночью Барни тайком привел к нему группу артистов, с которыми он познакомился на Янахойе. Они по одному пробирались по панели и скрывались в приоткрытой двери. Через пару часов в здании началось представление. Единственный зритель — Макс — сидел на кафедральном возвышении и наблюдал, как перед ним разворачивается действо, подобное тому, что поразило Хому Брута. Под музыку Филипа Гласса в длиннополых хламидах вышагивали козлоногие каменщики, спускались из-под потолка связки воздушных шаров с подвешенными за ноги сатирами, по натянутой проволоке скользили жонглеры с булавами, и полуголые девицы в звериных шкурах, вылетая из распахивающихся лифтов, время от времени подносили Максиму чаши с бутафорской кровью, которая пахла гуашью.

Наконец, Барни набросил на себя мантию мастера и стал обходить здание изнутри; по достижении определенного места он получал от кого-то из актеров удар циркулем, сколоченным из планок, метрической рейкой или молотком. После чего совершились похороны Барни-Адонирама, затем могилу искали подмастерья, наконец она была открыта, и по зданию пронеслось восклицание: «Мак-бенак! Мак-бенак!» — так передавали из уст в уста новый пароль мастера, означавший: «плоть отделяется от костей».

По сценарию от Макса требовалось спуститься с кафедры и совершить ритуал воскрешения мастера, что он и выполнил. Барни очнулся от мертвого сна, и случился праздник. Подмастерья, нимфы, балерины закружились в полупьяной карусели.

Под утро прибыли проверяющие и застали спящего Макса и Барни с нимфой в обнимку; все вокруг было усыпано конфетти.

* * *

Барни недолго горевал над разгадкой тайны трупов. Еще один свой проект он особо лелеял и мечтал продать каналу National Geographic. Это был его телевизионный кумир: когда он оказывался рядом с телевизором, немедленно переключался на NG, и просмотр сопровождался восторженным мычанием, тыканьем указательным пальцем в экран, — чтобы Максим сейчас же обратил внимание на всю гениальность операторской работы, было ли это выращивание акульего молодняка в африканских прибрежных мандрагоровых зарослях или путешествие в Кафиристан — по следам Николая Вавилова, искавшего в неприступном районе Афганистана родину пшеницы.

Козырной сценарий Барни, который он представил в качестве курсовой работы и получил за него пять с минусом, являл собой, скорее, художественный план фильма, чем реальный алгоритм его создания. Он, как всегда, уповал на импровизацию.

Сам по себе текст представлял собой цепочку интересных наблюдений. Сценарий был порожден страстным увлечением Барни казачеством и мечтой: влиться в казачий строй, оказаться на Кубани, посидеть в седле, побрататься с казаками.

Когда Барни все-таки заставит Максима выбраться в места этого сценарного действия, он будет бормотать свой текст наизусть. Сценарий начинался с обозрения знаменитой картины Репина, которая для Барни служила источником повествования.

Казаки коллективной диктовкой составляют письмо османскому султану Мехмеду IV. Барни в сценарии задается целью разузнать что-нибудь о могущественном, но безвестном для нас султане. Но прежде чем перенестись в Константинополь, он останавливается на одной интересной детали картины: это пороховница, прикрепленная к поясу казака-картежника, сидящего с обнаженным торсом. При серьезной игре казаки снимали рубахи, чтобы не иметь возможности подложить карты за пазуху или в рукав. У поясницы этого весело ухмыляющегося казака с залихватски закрученным вокруг уха оселедцем мы видим инкрустированную пороховницу с изображением шестиконечной звезды. Барни спрашивает: каким образом Щит Давида — символ мирных евреев — попал на оружейную принадлежность?

Единственная правдоподобная гипотеза состоит в том, что пороховница принадлежала или была изготовлена караимами, которые проживали в Крым- ском ханстве и исповедовали иудаизм фундаменталистского толка. Достаться казакам она могла, как и всевозможная прочая амуниция, в качестве трофея.

Одно из наиболее знаменитых мест проживания караимов — Чуфут-Кале — Еврейская Крепость — средневековый город, основанный в IV–V веках в Крыму близ Бахчисарая. Далее сценарий возвращается к султану и дополняет образ с помощью биографии его знаменитого современника — еврейского лжемессии Шабтая Цви. В 1666 году в зените славы Цви прибыл в Константинополь, чтобы убедить султана в своем великом предназначении. Однако султан Мехмед IVотказывает ему в аудиенции, арестовывает и предлагает выбрать между казнью и обращением в ислам. В результате 16 сентября 1666 года Шабтай Цви принял ислам, а султан пожаловал ему гарем, охрану и должность камергера.

На этом затейливая траектория киноповествования Барни обрывалась.

ГЛАВА 13. СЦЕНАРИЙ

За свой сценарий Максим получил «B» и остался очень доволен. Преподаватель — рослый усатый силач, с волосами, убранными в конский хвост, о котором говорили, что он работал вторым оператором на легендарном Blade Runner— сделал короткий комментарий: «Сценарий интересен. Но его невозможно снять».

Даже такой небольшой успех на Максима произвел большое впечатление — давно он не получал наград или отметок. На сон грядущий Максим перечитал свой сценарий и, довольный, блаженно заснул.

Историю братьев Абалаковых Максим впервые услышал от одного балагура динамовской команды Кисловодска. Тот вполголоса рассказывал небылицы о соперничестве знаменитых братьев и переходил на шепот, повествуя о таинственной гибели младшего, Евгения Абалакова, входящего в один подвижнический ряд с Валерием Чкаловым и Юрием Гагариным, которые воплотили в своих судьбах победительную мощь великого народа.

В дальнейшем Максим самостоятельно углубился в историю Абалаковых и в самом деле был поражен драматичностью, которая высекалась сближением и расхождением биографических плоскостей братьев. Дело усложнялось еще тем, что в альпинистской среде, пропитанной, как, видимо, нигде в спорте, — взрывчатой смесью сотрудничества и соперничества, братства и розни, авторитет Виталия Абалакова был беспрекословен. Да и чей голос мог быть возвышен против мнения мастера альпинизма, заслуженного тренера СССР, знаменитого конструктора спортивного инвентаря, руководителя первовосхождения на пик Ленина в 1934 году, инвалида I группы с ампутированными пальцами рук и частью стопы — следствие обморожения, полученного на Хан-Тенгри; знаменитого сидельца, арестованного в 1938 году по делу покровителя памирских экспедиций наркома юстиции Николая Крыленко? Виталий Абалаков чудом вышел на волю, в то время как десятки знаменитых альпинистов были расстреляны якобы за участие в террористических разведгруппах. За два года следствия он лишился зубов. Впоследствии Виталий совершил более ста пятидесяти восхождений и обрел множество регалий: руководитель спартаковской сборной по альпинизму, двенадцатикратной победительницы чемпионатов страны; автор классического учебника «Основы альпинизма», орденоносец и председатель многих экспертных комиссий…

История братьев Абалаковых завела Максима еще и потому, что он почуял в ней собственный запах. Будто, думая о ней, он надевал несвежую рубашку, запах которой вызывал в нем и брезгливость, и чувство родственности.

Нечто похожее он испытал еще в Москве, в университете. Однажды ему под руку подвернулась тетрадь Гриши Полищука, соседа по комнате в общаге. Гриша был способным, но без особого полета. Макс дружил с ним, поскольку находил в нем благодарного слушателя, которому всегда можно было рассказать о том, над чем сейчас работал, — ведь устное изложение помогало закреплению и развитию мысли. Гриша, хоть часто и не понимал того, что слышит, понемногу подтягивался за Максимом, поддавался его влиянию. И вот Макс, полистав его тетрадь, наткнулся на изящное решение задачи, над которой бился уже неделю. Он упоминал о ней при Грише только вскользь, лишь набросал в блокноте несколько строк. Получилось, что Гриша решил ключевую теорему, которая стала одним из крупных звеньев большой работы Максима, по сути, его диссертации. Года через три после защиты Полищук подошел к нему на конференции в Триесте. За ужином они крепко выпили, и Гриша вдруг робко, глянув исподлобья, пробормотал в стакан со льдом, залитым виски:

— Знаешь, я тоже работал над геометризацией с помощью потоков Риччи. И кое-чего решил. Был у меня результат… Но ты, конечно, корифей, двух мнений быть не может…

Макс протрезвел. Изящное решение наобум повторить в точности невозможно. Он это понимал даже лучше, чем Гриша. Макс вперился ему в лицо и строго спросил:

— Результаты, говоришь, были? И что, помогли тебе эти результаты?

Максим позвонил отцу и попросил его через старых знакомых выписать из Архызской библиотеки дневники Евгения Абалакова, опубликованные в 1950-х годах в книге «На высочайших вершинах Советского Союза». Дневниками Абалакова Макс зачитывался в девятом классе, но стянуть из библиотеки не решился. Отец обещал помочь, но скоро сообщил:

— Не могут они найти книжку, утащил кто-то из московских.

— Понятно, что ж поделаешь…

— Ты матери звонил?

— У нее телефон за неуплату отключен уже лет шесть.

— Надо проведать ее. Она приснилась мне вчера.

— Я скоро поеду в Москву.

— Когда?

— Пока не знаю.

Максим запустил поиск и был успешен. Он давно пришел к выводу, что Америка — это огромная библиотека, где можно найти любую изданную в мире книгу. Еще он выписал множество сборников и альманахов издательства «Физкультура и спорт», посвященных альпинизму. Оттуда он добыл воспоминания Виталия Абалакова о восхождении на Хан-Тенгри. Сценарий Максим назвал «Покорители неба» и составил из двух ракурсов, перемежая пересказ отрывков из дневника Евгения о восхождении на Хан-Тенгри мемуарным взглядом Виталия.

Английский требовал четкости, и основу пришлось сокращать многократно, оставляя только скелет, разделенный на эпизоды, movements.

ПОКОРИТЕЛИ НЕБА

Вступление

Виталий и Евгений Абалаковы погодки — 1906 и 1907 годов — родились в Енисейске, в семье забайкальского казака. Мать умерла при родах Евгения, отец — два года спустя. Юность братьев прошла на красноярских Столбах. Учились они в Москве (Евгений проявил склонность к изящным искусствам и поступил в Высший художественный институт), но на каникулы возвращались в Красноярск, где в 1929 году совершили первое выдающееся путешествие: дошли от Бийска до Телецкого озера, далее через хребет Корбу к реке Абакан, по которой спустились на плоту до Енисея, а там и до Красноярска. Путешественники жили на подножном корму, у ботинок Евгения оторвались подошвы и он их подвязывал, палатку заменял кусок клеенки, и однажды братьям пришлось спать на прогретой костром земле.

Первовосхождение на пик Сталина было совершено 3 сентября 1933 года двадцатипятилетним Евгением Абалаковым. Он был одним из сорока участников Таджикско-Памирской экспедиции Академии наук СССР. Шесть человек вышли на высоту 6900 метров, но вершины достиг лишь один, двое погибли. Руководитель экспедиции Николай Горбунов не дошел до вершины сто метров. Евгений Абалаков поднял на пик автоматическую метеорологическую станцию весом в два пуда.

Так он описывал последние метры: «Вершина!.. Вот она! На четвереньках вполз и лёг на чудесные, чуть тепловатые и защищенные от ветра плиты. Вытащил альтиметр. Делаю схемы и зарисовки ледников, вершин и хребтов».

С этого восхождения в альпинизме началась эпоха Евгения Абалакова. Завершилась она только в момент его смерти в Москве в 1948 году. Спортсмен с не имеющими аналогов физическими и психологическими данными, едва ли не сверхчеловек, на протяжении полувека остается легендой мирового альпинизма. Причины его смерти до сих пор покрыты завесой тайны. Он погиб в преддверии подготовки восхождения на К2 — на самую трудную вершину в мире, своего рода мрачно-величественный неприступный жертвенник, на который приносились жизни лучших из лучших альпинистов мира.

Драма взаимоотношений братьев продолжилась и после смерти Евгения. Виталий, по мнению некоторых, приложил немало усилий, чтобы затереть память о брате и остаться на пьедестале отечественного альпинизма в одиночестве.

В те времена экспедиции в район Хан-Тенгри требовали от восходителей — даже только для создания базового лагеря — титанических усилий. Дороги доходили лишь до Каракола, располагавшегося на восточной оконечности Иссык-Куля. Там покупались лошади, формировался караван, и дней через десять экспедиция сгружалась у подножия Хан-Тенгри. Двигались вдоль реки Сары-Джаз, из-за отсутствия точных карт иногда становились первопроходцами, преодолевая незнакомые перевалы.

Летом 1936 года на Тянь-Шань отправилась экспедиция ВЦСПС. Ее участниками были: Евгений и Виталий Абалаковы, Леонид Гутман, Михаил Дадиомов и Лоренц Саладин. Руководил экспедицией Евгений Абалаков. Перед альпинистами была поставлена задача: силами небольшой команды совершить восхождение на высочайшую вершину Тянь-Шаня — Хан-Тенгри.

Movement I. Угол зрения Евгения

2 июля. Поезд Москва — Ташкент. Ночь накануне прошла в сборах. В багаже едет полтора центнера снаряжения. На перроне остались возбужденные провожающие, на столике в купе стоит в банке букет роз. Покой и постукивание колес. Швейцарский антифашист Лоренц (Ленц) Саладин, Леонид Гутман и Евгений Абалаков удовлетворенно жмут друг другу руки: «Едем!»

6 июля. Сдали снарягу на хранение. Пошли посмотреть город. Билеты достали с трудом, еле погрузились.

7 июля. Почти не спали. Евгений скомандовал подъем неоправданно рано. Прибыли на место около полудня, едва дозвонились в Исфару, заказали машину.

Movement II. Угол зрения Виталия

Лоренц Саладин, Леонид Гутман и Евгений Абалаков в тот летний сезон планировали около месяца поработать на разведке олова на Туркестанском хребте, потом встретить Михаила Дадиомова и вчетвером пойти на Хан-Тенгри — «Повелителя Неба», на самый красивый пик среднеазиатских гор.

Movement III. Угол зрения Евгения

9 июля. Ровно в семь часов погрузились в машину. Чудесная видимость, кристалл гор раскрылся. В Варух прибыли в первом часу. Снаряжение отправили грузиться на верблюжий караван. Двинулись на трех верховых ишаках. Ишак Евгения ленивый, часто становился как вкопанный. Тем не менее скоро догнали караван. Решили назавтра ленивого ишака подбросить караванщикам, двух других навьючить рюкзаками и двинуться до Кара-су или до Тамынгена.

10 июля. Утром быстро обогнали караван. Спешились, отдали ишака и решили, что Евгений с Лоренцем идут до Тамынгена, Леонид — до Кара-су. В Джиптыке разошлись. Ишаки ленятся и останавливаются, требуя кормежки. В Тамынгене знакомые альпинисты накормили друзей жареной картошкой с мясом.

12 июля. Евгений с Ленцем отправились к месту базирования прошлогоднего лагеря. Нашли полезное: крючья и мазь для ботинок.

Movement IV. Угол зрения Евгения

Евгения Абалакова и в прошлом году, и нынче в преддверии Тянь-Шаня посещали видения: это некий небольшой высокогорный город, окруженный скалами прозрачного мрамора, его невысокие зубчатые здания сделаны из того же мрамора. Он интересовался у горцев, нет ли в округе каких-либо легенд о прозрачном городе. Ему рассказал один пастух, что где-то на Востоке за неприступными ледниками есть такой — не то ледяной, не то хрустальный город, живут там могущественные монахи, которые никого к себе не пускают. Питаются они ячьим молоком и медом, который приносят им пчелы с альпийских лугов, а пастухи их безъязыкие и отличные горовосходители.

Евгения необычайно увлекают рассказы Ленца о Гималаях, в которых тот побывал однажды в юности вместе с отцом. Евгений и Ленц мечтают об экспедиции в Каракорум, на К2. Историю о том, что эта самая сложная гора в мире есть Лестница в Небо и только оттуда виден путь в Шамбалу в ясную погоду, рассказывает Ленц как легенду-сказку, но Евгений затаенно относится к этому рассказу и иллюстрирует его несколькими акварелями.

Евгений снова и снова просит Ленца в подробностях рассказать историю первого штурма К2, предпринятого Алистером Кроули и Оскаром Эккенштейном. Очевидно, Евгений заворожен магической фигурой Кроули. Поэт и маг, знаменитый оккультист, пророк Телемы, глава ордена Серебряной звезды и астролог предстает в рассказах Лоренца баснословной фигурой, начавшей свой мистический путь именно в горах. Легенда о том, что в Гималаях Кроули искал Лестницу в Небо, захватила воображение Евгения. И он записывает:

Movement V. Угол зрения Евгения

«В 1898 году знаменитый альпинист своего времени Оскар Эккенштейн встречает Алистера Кроули, который вместе с альпинизмом практиковал курение гашиша, штудирование Библии и наблюдение за измененным высотой сознанием. Скалолазанием Кроули занялся еще в шестнадцатилетнем возрасте: на его счету было уже немало первопроходческих маршрутов в Шотландии. Успехи Кроули были твердо признаны британской аристократией. Несколько сезонов он проводит в Альпах и в альпинизме видит лучший способ доказать исключительность своей личности.

В 1900 году Кроули отправляется в Мексику: помимо гор, его привлекает возможность изучить местные магические практики. Однако там его охватывает хандра. Наконец к нему приезжает Эккенштейн, который дает Кроули несколько уроков медитации, после чего к тому возвращается способность ходить в горы. В Мексике они совершают несколько красивых восхождений и дерзко изучают действующие вулканы, даже лишаются обуви — лава сжигает подошвы. Именно в Мексике к альпинистам приходит идея следующую свою экспедицию направить в Каракорум, для штурма К2.

Кроули отправляется в Индию, Эккенштейн в Англию — формировать экспедицию в Каракорум. Его выбор пал на двух австрийцев: Генриха Пфанля и Виктора Уэсли, превосходных скалолазов, на швейцарца Жака Гиллярмо, военного врача и отличного восходителя, и на Гайя Ноулза — молодого и сильного альпиниста, сумевшего внести значительный пай в экспедиционную кассу. Все они познакомились с Кроули в Равалпинди.

По неизвестной причине (гипотезы — на выбор: неприязнь Мартина Конвея, воспользовавшегося своей приближенностью к вице-королю Индии лорду Керзону, или обвинения в шпионаже в пользу Германии) Эккенштейну было отказано во въезде в Кашмир. Место руководителя группы, которая отправилась в Сринагар, временно занял Кроули, в то время как Эккенштейн остался разбираться со сложной ситуацией.

В Сринагаре он догнал экспедицию, которая только в середине мая прибыла в Аскол, где Эккенштейн всерьез рассорился с Кроули, ибо последний настаивал на том, чтобы поднять в горы свою огромную мистико-поэтическую библиотеку.

На подступы к вершине ушло три месяца. Однако высотная пневмония, простуды, неврастения, плохое состояние штормовой одежды и окончательно испортившаяся погода (как и отношения между участниками) заставили восходителей после двух попыток отступить».

Movement VI. Угол зрения Евгения

13 июля. Евгений ужесточает режим — обтирается ледяной водой. Вместо зарядки вышли к обтаявшему леднику, чтобы полазить по стене его цирка. Спустились только к ужину, когда Евгений все-таки траверсировал весь снежник, прорубая по нему ступени.

15 июля. Солнце уже высоко в облачности, а каравана все нет. Ленц достал фотокамеру и отправился вперед — снимать пейзажи. Сквозь дымоход в юрте сыплется снежок. Наконец прибыли ишаки и, будучи навьючены, спустили команду в Тамынген.

В лагерь прибыла почта, свежие газеты. От Михаила Дадиомова, который должен присоединиться к группе для восхождения на Хан-Тенгри, — никаких известий. Завтра планируется маршрут на Кара-су. Погода скверная — и дождь, и снежная крупа.

17 июля. Утро ясное. Ленц ушел с рюкзаком на перевал Даван-сай. Евгений напрасно прождал погонщика с ишаком три часа. На перевале по следам Ленца вышел на него самого, который успел уже облазить все окрестные уступы, поранить палец и сфотографировать много панорам. Начался снегопад. Склоны побелели. То петляя, то спрямляя, по глубокой осыпи ринулись вниз. Спустились в дивный лес, состоящий из одного арчовника.

На окраинах кишлака, стоящего у слияния мутной Ак-су со светлой речкой Джау-пая, нашли пустую кибитку. Закусили. Погода не улучшается. Вершина Кара-су закрыта облачностью.

Перевалили гребень, отделяющий Ак-су от Кара-су. На закате гранитные стражи Кара-су теплы, искрятся и величественны.

Опять начался дождик, спрятались в кишлаке, где угостились кумысом у старых знакомых — прошлогодних рабочих. Киргизы смеялись, глядя на шорты восходителей. Уже в темноте и под дождем пришли на базу.

От Дадиомова никаких вестей.

19 июля. Гутман ушел в Тамынген.

22 июля. Тропинка вьется левым берегом, но скоро выходит из арчового леса и дальше идет над ледником. Справа нависают отвесные скалы. Вот уже и цирк. Но где же лагерь? Наконец обнаружили его: на моренном бугре пара палаток. Долго возились с костром и чаем. К вечеру подошли и остальные.

24 июля. В шесть утра Евгений вышел с Ленцем на северную стену. Особых трудностей не встретилось. Вдали виден пик Коммунизма. Спускаются к ужину, перед тем долго провозившись с первой крутой стенкой и перебравшись через два бергшрунда — разрыва толщи льда и плотного снега у основания склона.

Закадровая ремарка

Надо заметить, что из дневников (особенно предыдущих и последующих восхождений) ясно: Евгений гордится тем, что лучше всех переносит невзгоды горной жизни. В молодости все немного гипербореи, но заметно, что в Евгении бравурность успешно борется со скромностью.

Еще заметно, что любимцев в дневнике Евгений называет по именам: Юра, Петя, Коля. Остальные называются по фамилиям либо Алексеями и Леонидами. Это особенно бросается в глаза, ибо ни разу в дневнике родного брата он не назвал иначе как Виталием. Некий Саша массирует Евгению подвернутую ногу, но доктор велит холодный компресс, и Евгений с сожалением соглашается.

Еще одна черта гиперборейства. Евгений все время ищет те ракурсы, в которых горы до него никто на планете не видел. Он много рисует, осознавая ценность своего взгляда. В нем чувствуется культ тела. Особо замечает, что загорают все в трусах — чисто мужская компания.

Movement VII. Угол зрения Евгения

25 июля. Известие: заболел Гутман, лежит в Варухе. Сходили на базу. По радио узнали: Гутман в больнице в Исфаре с высокой температурой.

26 июля. Рассвет. Облака сели на вершины. В просветах обследуют ближние гранитные скалы.

Получили радиограмму от Дадиомова.

Заночевали под открытым небом, глядя на лунные просветы меж легких облаков.

27 июля. Ленц начинает терять терпение. Ни лошади, ни ишака для двух рюкзаков, только носильщик, который поначалу отказывается от такой ноши, но соглашается, услышав, что в помощь ему в колхозе непременно дадут ишака. Раздобыли на деле ишачиху с милым ишачонком. Вскоре погонщик взгромоздился поверх двух рюкзаков. Ленц: «Эй, уртак, ишак помрет!» Но уртак лишь улыбается.

Джиптык. Дальше уже знакомые места. Тучи надвигаются с хребта. Ишачиха начала сдавать, но тот самый уртак с помощью палки добился от нее рыси и скоро снова улегся поверх груза. Евгений с Ленцем ушли вперед, чтобы не видеть этого.

Поздно вечером пришли в Исфару.

28 июля. Днем случился град. Градины лупили оглушительно по крышам и щелкали пулями по земле, деревьям, людям, животным, занавескам, клеенкам на веранде ресторана, листья ливнем обсыпались вместе с плодами. Ленц метался беспрестанно с «лейкой», снимая ту или иную сценку бедствия.

Вечером встретились с Гутманом.

3 августа. Друзья уже во Фрунзе. На юге высится новый для них Киргизский хребет.

Их встречает Михаил Дадиомов.

Поселились в «Доме декханина»: чисто и просторно.

4 августа. Аудиенция в республиканском Совнаркоме закончилась предостережением: нынче в горах крутят бури и снежный покров непроходим.

Гутману стало лучше.

5 августа. Сдали снаряжение для отправки в Рыбачье.

В Совнаркоме получили карту-двухверстку и выехали в Рыбачье. Красивое Буамское ущелье проехали уже в темноте.

В Рыбачьем потемки и холодный ветер.

6 августа. Утром узнали, что ночью ушел пароход, и это было скрыто от нетерпеливого Ленца. До следующего парохода два дня. Сидеть и ждать невозможно, — вот почему выехали машиной: от Рыбачьего до Каракола 235 километров. Дорога вдоль северного берега темно-синего, как вечернее небо, Иссык-Куля представила тучные поля, луга и колхозы, которые, под стать малоросским, утопали в зелени садов.

В сумерках на склонах показались ельники.

В Караколе высадились около полуночи.

7 августа. Утром повстречались с группой Августа Андреевича Летавета, уже неделю как застрявшей в Караколе. Летавет советует лошадей не нанимать, а покупать на базаре.

Из газет известно, что группа из Алма-Аты отправилась к Хан-Тенгри 25 июля, минуя Каракол. Где они сейчас — сведений нет, но далеко уйти они не могли.

Вечером за пловом наблюдали местные нравы.

10 августа. Закупаются лошади, и караванщиком нанят юный киргиз. Плата трудоднями.

13 августа. Явились караванщики Тактасен и Израим. Второй отлично знает по-русски, юрок и сметлив, сообщил, что побывал в киноэкспедиции Шнейдерова, где даже снимался в качестве аборигена, и был еще поваром в походе Елщанского. Это и решило участь его и его товарища — присоединиться к группе восходителей на Хан-Тенгри.

В исполкоме составлены и напечатаны двенадцать продовольственных писем для отдаленных колхозов, с которыми посланы туда трое караванщиков.

16 августа. Караванщики явились только к вечеру. Болтун Израим был изобличен во лжи — уверял, что будто бы был в двух колхозах, в то время как на деле не посетил ни одного — и изгнан.

Обсудили положение и решили разделиться на две группы.

Поздно вечером прибыла группа Летавета. На Каракольский пик они так и не взошли: уперлись в цирк, поднялись на стену, лишь в конце примыкавшую к пику, но маршрут оказался слишком труден.

19 августа. Евгений не внес в дневник, что накануне, 18 августа, прибыл Виталий. В шесть часов состоялся выход первой группы. Виталий Абалаков и Михаил Дадиомов остались ждать задержавшегося караванщика.

Хребты покрыты подвижными кучевыми облаками. Альпинисты бодро шагают по дороге к Ак-су, за ними девять лошадей и караванщики.

После Ак-су начало темнеть, и друзья не растерялись — прыгнули в проезжавшую мимо бричку, на которой скоро въехали в совершенную дождливую темень; промокнув до нитки, решили искать ночлег в Киргизташе. Порыскав, натыкаясь то на арыки, то на кибитки, наконец поставили палатку и напились чаю.

Movement VIII. Угол зрения Виталия

Виталий на Хан-Тенгри не собирался. Летом на Кавказе он работал сразу в двух школах инструкторов. После восхождения на Дых-Тау он получил в Терсколе телеграмму из Фрунзе. Евгений просил выручить: экспедиция разваливается, потому что заболел Гутман. Втроем идти на Хан-Тенгри было безрассудством. Виталий колебался, ибо не был уверен в своих силах, в своей готовности к высокогорной экспедиции. Наконец, он решился и срочно собрался в дорогу. Со скудным снаряжением достиг Иссык-Куля. Все еще сомневаясь и переживая о своем решении, при штормовом ветре пересек на маленьком пароходике озеро и добрался до Каракола.

Movement IX. Угол зрения Евгения

20 августа. Поднялись не рано, дождались лошадей и киргизов и только в девять часов вышли по оставшейся со вчерашнего ливня сырости. Дорога ровно шла полями мимо утопавших в зелени поселков.

В Вознесеновке части каравана воссоединились, чтобы тронуться незамедлительно дальше. Остановились рано для закупки лошадей, и Евгений сварил варенье из облепихи и барбариса. К вечеру с населением ближайших юрт устроили товарообмен: меняли всякую мелочь на молоко, кумыс, дрова и барашка.

Movement X. Угол зрения Виталия

Евгений просит Виталия заняться оформлением для Ленца пропуска в погранзону: экспедиция была под угрозой срыва. Ленц приехал в СССР по поручительству Коминтерна, а экспедиция была организована отделом физической культуры ВЦСПС. Хлопоты во Фрунзе поручены Леониду Гутману, но он в больнице, известий от него нет, а время уходит.

Movement XI. Угол зрения Евгения

21 августа. Утром дождались, когда подкуют новых лошадей и приготовится шурпа. Одной лошади не хватает, и они надеются взять ее на сыртах, на водоразделе, за ущельем, густо заросшим еловым лесом. Ель там не очень высокая, но пышная, с длинными иглами. Ближе к сыртам дорога стала очень камениста и крута, здесь из табуна выбрали пегую крепкую лошадь, тринадцатую в караване.

От сыртов влево веером уходят на юг долины, каждая из которых венчается оснеженной вершиной.

Последовал вскоре пик Тамет-бек-тер-баши и перевал Аши-тер, на который они поднялись.

Опять еловый лес и широкая живописная долина Тургень-Ак-су, составленная каймой ельника, лугами, линиями гребней и снежной, ослепительной крутизной пиков.

У первой речки встали на ночлег и до ночи варили суп.

Movement XII. Угол зрения Виталия

Дорога во Фрунзе: грузовик, поднимая столб пыли, сигналя и расталкивая ишаков и лошадей, распугивая толпу женщин в паранджах, вкатился на базар.

Виталий нашел Леонида в самом дальнем углу больничного парка уткнувшимся в книжку. Он отлично выглядел и был готов к выписке. Леонид сообщил, что два раза был в комендатуре, безрезультатно: пропуски иностранцам оформляет только Москва.

Виталию удалось убедить дежурного коменданта погранкомендатуры отправить запрос в Москву на оформление пропуска в погранзону Лоренца Саладина, потратившего все свои сбережения на подготовку к восхождению на Хан-Тенгри. Характеристика Ленца была представлена следующая: «Два года проработал на разведке олова в Туркестане, поднимал на большие высоты грузы экспедиции и оборудование, был заместителем Виталия Абалакова во время восхождения роты Среднеазиатского военного округа на пик Трапеция. Вместе они организовали восхождение на шеститысячник воинского подразделения из 78 человек при полном боевом снаряжении и со станковыми пулеметами. На вершине был устроен парад, завершившийся салютным залпом из винтовок».

Когда был получен пропуск на Ленца, Леонид решил тоже идти.

Виталий опасается, что его снаряжение не годится для высокогорья: кошек у него нет, а идти на штурм в одних необитых валенках неразумно. Он надеялся отговорить брата от восхождения в связи с поздними сроками: на конец августа приходился перелом сезона, когда в горах устанавливалась непогода, беспросветные бури и холод.

Виталий аргументировал свои опасения так: нет слаженной в постоянных тренировках команды, экспедиция не подготовлена должным образом, сроки поздние, идут они без заброски и высотной акклиматизации, малой разношерстной группой, без вспомогательного отряда, без радио, без серьезного высотного снаряжения.

Евгений возражал: вернуться значило подорвать свой престиж. Деньги уже потрачены, чем отчитаться в Москве? На кону была и репутация первого восходителя на пик Сталина. Но перевесило все мнение Ленца: надо обязательно предпринять попытку восхождения на Хан-Тенгри, ибо тень надвигающейся на Европу войны уничтожает вероятность следующей попытки.

Решили: идут быстро, без предварительной заброски и акклиматизационных восхождений; в случае неудачи — просто повернут назад.

Movement XIII. Угол зрения Евгения

22 августа. Утро холодное и пасмурное, обледенелое. Лошадей долго искали и нашли в лесу на склоне.

Долину Тургень сплошь заволокло тучевым дождем, вверх по склону бегут волнистые облака, только что сформировавшиеся из тумана и испарений.

Лес кончился, открыв на востоке долгую безлесную долину, над которой справа виден перевал, однако достичь его удается не через первое ущелье, а через второе, ибо первое замыкается барьером белоснежных вершин.

Кругом скалистые гребни и снежные стены. Куда переваливать? Лошади скользят на снегу или срываются на сыпучем подъеме. Приходится их поднимать, вталкивать и втягивать по крутому склону. Погонщики не справляются, и каждый раз подъем лошади превращается в коллективную спасательную операцию. Непонятно, что ценней — груз или сама животина, его несущая.

Далеко остались поворот на перевал Беркут и путь с перевала Чоп-ашу.

За весь день не сделали ни одной остановки, тщетно надеясь набрести на арчовник. Миновали поворот Оттука, приблизились к долине Кашка-су и вблизи нее встали на ночь, хотя время было раннее. К вечеру прояснилось, стало прохладно (высота 2900 метров). Закусили мясом, напились чаю и залегли спать.

23 августа. Решили ехать через Беркут на Тюз. До реки Беркут километра четыре. Долина реки такая же безлесная, встречаются кибитки. Евгений ушел далеко вперед, чтобы поскорее увидеть панораму: Хан-Тенгри и другие семитысячники, в районе Куй-лю, над которыми Хан-Тенгри резко выделяется белым конусом с прожилками cкал.

Ленц фотографирует и снимает на кинокамеру, поджидая, когда вершины очистятся от облаков.

Ветер пробирает насквозь. Долина мутной и широкой Сары-джаса безлесна и пустынна. Евгений опять ушел вперед, но скоро искупнулся при переправе через реку, и пришлось ему вернуться к лагерю, расположившемуся на полянке вблизи зарослей карашивака — мелкого кустарника, пригодного для топлива.

24 августа. По утрам всегда приходится искать лошадей. Хоть и стреноженные, из-за скудности корма уходят они далеко.

Склоны долины постепенно понижаются и отступают, — принимая в себя широкое пасмурное, но не дождливое небо.

С плоскогорья вновь виден Сарыджасский хребет, и впадавшая в Сары-джас речка действительно оказалась Тюзом.

Тактасен увлек караван выше по течению в поисках брода. Ленц первым рискнул направить свою лошадь в стремнину. Поток захлестывает всадника до пояса, но он тут же высвобождается из водного плена. Оказавшись на ледяном ветру, Ленц приготовляется к съемке.

Долина Тюза унылая и голая, припорошенная снежной крупой. По дороге собирают карашивак. Снеговые тучи заволокли все вокруг.

Movement XIV. Угол зрения Виталия

Киргизы давно говорят о возвращении.

Movement XV. Угол зрения Евгения

26 августа. Перевал Тюз дался особенно дорого. Виталий исследовал вдоль и поперек снежный склон, который, однако, не стал от этого более пологим — и пришлось вырубать ступени, особенно упорствуя на поворотах, поскольку именно на них лошади срывались вниз и приходилось спускаться за ними на полсотни метров. Часто останавливаясь, чтобы отдышаться, гикая и понукая, люди тащили скользящих по льду лошадей сквозь сплошную завесу снега.

Отправились на разведку налегке, и пришлось заночевать под открытым небом без снаряжения. Каменная ниша, устланная травой, послужила убежищем. Друзья жались друг к другу, стараясь подавить дрожь.

26 августа. Встали рано, озаренные прояснившимся западом: тучи явно отступают на восток.

На равнине в трех километрах от ледника устроили стоянку и наслаждались чудесным днем: готовили обед, загорали, а Евгений сделал первую акварель пика Нансена. Прежнее дружелюбное настроение закрепилось после хорошего ужина.

27 августа. Сторожить лагерь оставили Тактасена, а сами в сопровождении шести груженых лошадей по пути меж моренных бугров — к кинематографической радости Ленца — направились к большому озеру.

К обеду караван вышел на рандклюфт (зазор между телом ледника и склоном горы) в трех-четырех километрах от языка ледника и скоро оказался у лагеря алмаатинцев, где был обнаружен только один проводник-киргиз, который сообщил, что алма-атинские альпинисты ушли на восхождение 12 августа с караваном из восьми лошадей. 24 августа, еще три дня назад, они должны были вернуться.

Дождались товарищей киргиза, которые ушли искать лошадей, и, взяв с собой провожатым находившегося среди них русского паренька, двинулись к леднику.

Скоро высоко показался самолет, который снизился и сбросил два вымпела с не очень ясным текстом, из которого следовало, что поисковики озабочены долгим отсутствием алма-атинской экспедиции: разведка в сторону Хан-Тенгри не принесла результатов.

Заночевали на луговине.

28 августа. Утром распрощались с проводниками, навьючили карашивака и двинулись. Ленц ушел вперед, и скоро снова показался самолет, но на этот раз ничего не сбрасывал. По черной ровной морене лошади идут, как по шоссе.

Хребет Хан-Тенгри разрезает Южный Инылчек, отделяя его от Северного, и сразу крутыми ребрами поднимается на большую высоту. Северный склон почти отвесными, но оснеженными стенами падает к леднику. Лавинные желоба громоздятся на склонах причудливыми, словно имеющими своего творца структурами.

Южный склон менее оснежен, но рельеф его тоже богат, а отдельные вершины внушительны крутизной своих склонов.

Неожиданно на леднике показалось облако. Оно разрослось бесшумно и перекинулось через весь ледник к противоположному склону: тихая лавина. Черная морена начала все более погружаться в снежный покров. Обнажения льда стали богаче, по обеим сторонам выпирая серраками — ледяными зубцами.

Вдруг лошадь рухнула в маленькое озерко. В середине его голова лошади и навьюченный куст карашивака. Отвязали два веревочных повода и с их помощью кое-как выволокли животину.

Сварили на подмокшем карашиваке суп и улеглись спать.

29 августа. Встали рано с намерением дойти до Хан-Тенгри. Вскипятили чай, позавтракали и уже хотели двинуться в путь, как услышали голоса. Алмаатинцы!

Зовут их в лагерь. Вначале они замялись, но затем подошли, оставив рюкзаки внизу. Вид у восходителей суровый: обросли, обгорели, оборвались.

Алмаатинцы сообщили, что 24 августа трое из них взошли на вершину Хан-Тенгри, что бросили много продуктов у подножья и в двух местах выше, а в верхнем лагере оставили палатки; восхождение было чрезвычайно сложным из-за непогоды и жажды; если бы не приказ — вершину бы не взяли; шли они прямо в лоб по ребру; путь технически прост — ступенчатые скалы и осыпи.

— Но все же было очень тяжело, — признался начальник группы Евгений Колокольников. — На вершине оказались в тумане, оставили банку из-под дымовой шашки, выложили тур из камней на западном склоне и оставили горку из крючьев и карабинов.

Ленц сфотографировал тройку героев, у одного из которых были сильно обморожены руки.

Показался самолет и сделал несколько кругов, удостоверяясь в благополучии алма-атинской группы.

Расстались тепло.

Выехали поздно. Хан-Тенгри уже виден, но расстояния в горах обманчивы.

Лошади вязнут в снегу, одна рухнула в трещину по голову. Особенно сильно увязли задние ноги: подкопались, подвели под живот веревку и выволокли измученное, трясущееся животное.

И вот, наконец, лагерь алмаатинцев. Сурово высится Хан-Тенгри.

Дали наставления киргизам, чтобы они 12 сентября были на полянке Мерцбахера, чтобы берегли лошадей, — и распрощались.

Виталий расщепляет найденную лыжу и мастерит сани. Остальные готовятся к завтрашнему походу.

Movement XVI. Угол зрения Виталия

Вот он наконец, Хан-Тенгри!

Movement XVII. Угол зрения Евгения

30 августа. Вышли к подножью ребра пика Чапаева, чтобы устроить лагерь чуть выше алма-атинского, ибо последний загажен. Кругом белым-бело, темнеют лишь отвесные скалы. Около самой палатки протекает ледниковый ручей.

К вечеру отсортировали питание.

В этот день была совершена главная ошибка восхождения — пренебрегли акклиматизацией: при сносной погоде и достаточно приличном самочувствии группа решила сразу же идти на вершину.

30 августа. Чудесной лунной ночью вышли на штурм.

Ледник волнообразно поднимается вверх. Миновали несколько глубоких трещин.

Луна закатилась за гребень, и группа застряла в нагромождении серраков и трещин: перед ними крутой склон и бергшрунд.

Влезли в палатки и заснули.

Высота 5450 метров.

31 августа. Встали до восхода солнца, чтобы обнаружить, что находились на верном пути: за бергшрундом и двумя крутыми склонами снова вышли на ровный ледник.

Высота 5650 метров. Часа за два вырыли пещеру, оттаскивая на палатке снег. Начавшаяся буря так и не дала обсушиться. В пещере тепло, но душно.

2 сентября. Ленц и Виталий фотографируют и торят дорогу. По обширным снежным полям заключительного цирка вихрями носится ветер. В тумане виден массив Хан-Тенгри: серовато-желтое ребро с круто вздымающейся верхней частью, а правее его — кулуар Погребецкого.

Проторенные следы почти сразу заметаются.

Снег выше колена, иногда проваливаются по пояс. Наконец выбрались на жесткий гребень. Пошла темная осыпь со скалами. В седловинке на сравнительно большой площадке устроили лагерь.

Евгений прошел выше до мраморной короны, пытаясь найти лучшее место.

На перемычке установили палатку, которая вскоре обледенела изнутри от выдыхаемых паров. Снег задувает в любую щель, приоткрыть полог для проветривания невозможно. Чтобы как-то дышать, Евгений устанавливает у лица черенок палатки, отстраняя для продыха ото рта и носа брезентовое полотнище.

3 сентября. Погода стала лучше. Палатка обледенела, мешки и вся одежда мокрые. Пологий черный гребень кончился, начался более крутой, — собственно массив Хан-Тенгри. Лишь иногда встречающиеся небольшие стенки несколько осложняют подъем, ибо рукавицы снять уже невозможно — холодно.

По западному гребню достигнута высота 6600 метров. Начинает сказываться отсутствие акклиматизации. Михаил апатичен, и вечером ему оттирают ноги, оборачивая бинтом, пропитанным керосином.

Закадровая ремарка

При обморожениях так поступать нельзя, ибо растирания только усугубляют заражение от омертвевших тканей.

Movement XVIII. Угол зрения Евгения

4 сентября. Утро ясное и ледяное: ноги подмерзают даже в валенках. Леонид и Виталий ежатся от холода. Ленц ходит по гребню, стараясь согреться. Евгений вглядывается в панораму: на севере глубоко залегает рукав ледника Инылчек, за ним круглые вершины хребта Сары-джас; запад и юго-запад заполнены белыми гребнями.

Решили выходить. И тут снова была совершена ошибка: Виталий внес предложение идти без рюкзаков и взойти сегодня же. Предложение встретило сочувствие большинства.

Вышли налегке.

Виталию трудно: его валенки скользят на скалах.

Евгений предложил вернуться в лагерь.

Михаил запротестовал.

Решили заночевать в новой пещере.

Всех мучает одышка, и до боли пересыхает в горле; глотают снег.

Роя пещеру в гребне, Виталий и Евгений вытащили большой камень.

Евгению места в пещере не хватило, и он улегся у самого входа, где его до утра трясло от холода.

5 сентября. Утром вокруг разлилось море облаков. Лишь над восходителями ясное небо и вершина Хан-Тенгри.

Снег глубок настолько, что через каждые десять-пятнадцать шагов делается передышка.

Вышли на жесткий снег, который необходимо подрубать: у Виталия нет кошек, он и так уже почти не может идти.

Снежный гребень вывел к группе скал — и… вот она, снежная шапка самой вершины!

Ветер яростно гонит снег и промораживает насквозь. Кругом облачный шторм, и лишь к югу видна одна вершина.

Люди с трудом сделали последние несколько шагов и сгрудились у камня, хоть как-то защищающего от ветра.

Евгений отправился искать следы алмаатинцев. Но ни шашки с запиской, ни тура в западных скалах не обнаружил.

Возвращается и констатирует абсолютное отсутствие признаков пребывания человека на вершине.

Евгений обходит всю вершину — гигантский снежный купол, наиболее приподнятый в северо-восточной части и спускающийся наподобие большого отлогого снежного плеча на юго-запад. До конца на восток он решается пойти с опаской, так как, по описанию Погребецкого (первовосходителя), там должен быть карниз. Однако выяснилось, что высшая точка пика карнизом не обрывается. Евгений сложил на скалистом островке юго-западного плеча тур, вложил в него кусочки сухой смоквы в обертке и вернулся к группе.

Составлена записка, вложена в жестяную банку и спрятана в камнях.

Высота по альтиметрам 7220 метров.

Ленц ничего не фотографирует, ибо руки у него сильно обморожены. Евгений берет у него «лейку» и делает несколько кадров.

Спускаются очень медленно: Виталий скользит.

У пещеры Виталий надел кошки.

Скалы занесло снегом.

Ослабленные Михаил и Ленц никак не могут одолеть стенку. Решили спускаться по всей сорокаметровой веревке по одному.

Евгений решает самостоятельно спуститься в лагерь и приготовить его для остальных. Тормозя ледорубом, он в несколько приемов соскальзывает вниз. Внимание, воля — все напряжено до предела.

Но сверху кричат, что не могут спуститься без его помощи. Виталий слез самостоятельно, а остальные настолько ослабли и перемерзли, что не могут ни спускаться, ни охранять друг друга.

Евгений возвращается и гонит всех вниз.

Но Михаил все же отстает.

Виталий считает, что они уже миновали лагерь.

Наконец лагерь нашли, но все, кроме Евгения, приняли его за верхний лагерь алмаатинцев.

Евгению не по себе от помешательства товарищей, и он с ними не спорит.

Кипятят чай и отпиваются.

Ночь тихая.

Приходится глубоко дышать, чтобы унять боль в груди.

От холода, пробирающего в промокшем спальном мешке, едва удается вздремнуть.

Movement XIX. Угол зрения Виталия

Михаил совсем плох. Сначала он спускался по крутому склону на страховке Виталия, потом подтягивался Виталий — в то время как Михаил закреплялся как-то, упираясь каблуками в скалы. Михаил просит Виталия оставить его на склоне, объясняя это тем, что хотя бы одному из них удастся спастись. Тогда Виталий решается на рискованный шаг. Он сматывает веревку и решает съехать вместе с Михаилом по кулуару.

Скорость нарастает. Вокруг бушует пурга, налетают клочья облаков. Виталий из последних сил налегает на рукоять ледоруба, ноги сводит судорога. Стоит только ослабить усилие торможения, как по склону вниз кувырком полетят два тела.

Остановились. Еле нашли и откопали пещеру.

Movement XX. Угол зрения Евгения

6 сентября. Утро сносное.

Евгений идет в связке с Ленцем и Леонидом.

Виталий, когда напьется горячего, выйдет с Михаилом.

Спуск казался коротким, но времени занял много, поскольку скалы засыпаны снегом, а люди очень ослабли.

Михаил и Виталий спускаются ближе к выходу на пологую часть гребня, к первому лагерю.

Ленц и Леонид часто садятся, особенно слаб Ленц.

Наконец дошли до лагеря. Греет солнце.

Вдруг шквалом разметало рюкзаки, бросились догонять, один упустили.

Шум ветра был принят за шум воды, и Евгений много времени потратил на поиски мнимого ручья.

Леонид сорвался, покатился. Его путь местами обагрен кровью.

Ленц без сил сел в снег.

Леонид лежит ничком. Пошевелился. Жив!

Перевернули Леонида: все на нем изорвано, лицо в крови, на лбу глубокая рана. Осмотрели руки, ноги — целы.

Ленц просит дать Леониду горячего чая.

Евгений бежит к пещере.

— Леонид разбился. Дайте горячего чаю.

Из пещеры долго не отзываются.

Наконец появляется кружка с чаем.

— Виталий, выйди, помоги дотащить Леонида, — просит Евгений.

— Не можем — обморожены, — говорит он в ответ.

Чай Леонид так и не смог выпить.

Завернули его в палатку. Он иногда стонет. Ничего не видит: глаза заплыли кровоподтеками.

Повезли Леонида. Через каждые тридцать—сорок шагов Ленц валится в снег. С трудом протаскивают Леонида в пещеру и устраиваются сами.

Ночью Леонид бредит, кричит: «Развяжите веревки!».

Михаил стонет.

Евгений у самого входа тщетно старается согреться.

С просевшего потолка пещеры все время монотонно капает.

Вход давно замело. Душно. А раскопать нельзя — замерзнут.

Ночь тянется бесконечно. Вход слегка засветился — видимо, взошла луна.

Movement XXI. Угол зрения Виталия

Леонид Гутман в одном месте снял рюкзак, который тут же порывом ветра сдуло вниз по склону. Гутман попытался его удержать и сорвался вслед за ним, пролетел метров двести по склону и потерял сознание. Михаил и Виталий настолько уже обессилели, что едва сумели подползти к Гутману, уложили его на палатку и волоком подтащили к пещере.

Movement XXII. Угол зрения Евгения

7 сентября. Дышать почти нечем. Михаил и Виталий задыхаются. Молят Евгения прокопать отверстие. Длины палаточной стойки не хватает, чтобы проткнуть толщу снега.

Евгений судорожно начинает раскапывать. Задыхается, весь в снегу, его тошнит. Неужели не выдержит? Неужели не прокопает? Тогда задохнутся все.

Работает лопаткой, головой, руками. Нужно докопаться во что бы то ни стало, иначе — всех постигнет гибель. Палкой на вытянутой руке ковыряет снег, и вдруг… дырка! Маленькая дырка. Тянется к ней, дышит, но облегченья нет. Еще и еще работает лопатой. Дырка становится больше. Чувствуется свежая струя. Спасены!

Снаружи ясный день.

Едва живые люди вылезают на солнце.

У Михаила, Виталия и Ленца пальцы ног и рук черные, они едва стоят на ногах. О Леониде и говорить нечего; хорошо, что хоть дышит.

Евгений сомневается, что они дотащат Леонида живым.

Упаковали Гутмана еще в одну палатку, протерли ему глаза и убедились — они целы. Леонид видит.

Через сто метров поняли, что никуда сегодня Леонида они не дотащат. Ночевать на снегу — значит рисковать всеми. О том, чтобы затащить Леонида обратно в пещеру, нечего и думать. Они укутывают его палатками, оставляют одного, а сами возвращаются в пещеру.

Весь вечер варят супы.

Евгений несколько раз спускается к Леониду, подкармливает его, последний раз уже в темноте.

Леонид жадно ест и бредит.

Спят крепко.

8 сентября. Евгений выспался. Погода пасмурная, но сносная.

Леонид чувствует себя лучше, встал на ноги.

Евгений ищет и торит дорогу.

У Михаила ноги сводит судорога.

Леонида в трудных местах стравливают на веревке.

Сходит облако лавины, оседает, в нем исчезает Ленц.

Затем находят следы, из чего понимают, что Ленц уцелел.

Полярным призраком с массой ледопадов, сбросов, гигантскими стенами хребтов спадает напротив широкий ледник. Облака покрывают стены, создавая картину грандиозного величия.

Внизу у лагеря все пьют из ручья.

Заработал примус.

Ночью разыгралась буря.

9 сентября. Лазарет среди снежной пустыни. Пять ног и шесть рук (у Ленца, Виталия и Михаила) — черны. Щиколотки распухли, ладони как подушки. Особенно они страшны у Михаила. Виталий бодрится:

— Это ничего, лишь бы живым остаться. А срежут кое-что — не пропадем.

Леонид распух, стонет.

Евгений здоров и работоспособен.

11 сентября. Утро ослепительно-ясное.

Евгений помогает всем с лечебными процедурами, промывает Леониду глаза.

В полдень идет с Ленцем на ледник фотографировать.

Вечером подъедают продукты.

12 сентября. Виталий ушел с восходом солнца.

Груз тянут на импровизированных санях.

Вдруг разглядели лошадей, а вместе с ними Карибая и Тактасена.

Предчувствие толкнуло караванщиков навстречу группе.

С Виталием они разошлись.

На лошадей посадили Михаила и Ленца, который пожаловался на нестерпимую боль в ногах.

Заночевали, так и не дойдя до остальных лошадей.

Лошади всю ночь простояли голодными.

13 сентября. Вышли в девять часов. Ленц и Михаил чувствуют себя плохо. Долго идут ровной мореной. Впереди лошадь Ленца.

Тактасен, рано утром ушедший за лошадьми, наконец появился с тремя из них и помог перегрузить вещи.

Евгений снова идет пешком.

Вскоре сделалось жарко.

Хан-Тенгри постепенно закрывается другими пиками.

К полудню встретили Виталия, который говорит, что чувствует себя лучше.

Ленцу все хуже, едва сидит в седле.

Михаил ко всему безучастен.

Movement XXIII. Угол зрения Виталия

Виталия одолевала высокая температура и слабость. До поляны Мерцбахера больше двадцати километров — по хаосу льда и камня, по ледниковым трещинам глубиной в сотни метров, заваленным по колено снегом. От почерневших рук Виталия стал исходить трупный запах. Гигантская тень хищной птицы преследовала его.

Movement XXIV. Угол зрения Евгения

14 сентября. Леонид на подъеме еще раз свалился с лошади.

Ленц просит сделать передышку.

Евгений в роли сиделки у Ленца, Тактасен помогает разбить лагерь. Остальные отправляются отдыхать в лагерь алмаатинцев.

Ленц лежит в мешке и не может шевельнуться.

Вечером посыпал дождик, но перестал.

Ленц спит спокойно, но дышит плохо.

15 сентября. Утро сносное.

Ленц не может шевельнуться.

Он часто зовет Евгения.

С места они не двигаются.

16 сентября. В девять часов приехали киргизы из нижнего лагеря, привезли жерди для носилок.

Ленца удалось поднять на специально связанное каркасное седло.

Добрались до нижнего лагеря.

Уложили Лоренца под каменный навес вместе с Михаилом.

Ночь прошла тревожно.

Евгений дежурит около Лоренца, под камнем.

Ночь теплая.

17 сентября. Встали с рассветом. Утро ясное.

Ленц перебирает свои вещи. Просит то об одном, то о другом.

Евгений плохо его понимает.

Говорит Ленц тихо, неразборчиво, заговаривается. Лицо его заострилось, взгляд мутный.

Наконец выехали.

По дороге Евгений заметил, что с руки Ленца спала варежка, и он вернулся ее подобрать. Он сказал Ленцу, что, если ему тепло, лучше снять и вторую варежку. Ленц ответил по-русски:

— Не понимаю…

Через несколько минут он уткнулся головой в луку седла.

Евгений поднял его голову.

Нос скривился набок.

Пульса нет.

Искусственное дыхание не помогло.

Приладили тело Ленца на седле, прикрутили веревками.

Тактасен поддерживает сбоку.

Решили похоронить Ленца на Инылчеке.

Евгений написал карандашом на надгробном камне:

«Саладин Ленц. Умер 17/IX—36 г.»

Высечь надпись не смог.

18 сентября. Отправлена радиограмма: вызываем самолет.

На Малый Талды-су пришли в темноте, остановились в лесу. У больных температура снизилась.

Movement XXV. Угол зрения Виталия

Ленц умер в седле. Покоритель вершин Альп и Пиренеев, Анд и Кавказа, крутых стен и пиков Туркестана закончил свой путь у подножия Тянь-Шаня. Он был обморожен менее Виталия и Михаила, однако стал энергично бороться за свое выздоровление — керосином протирать места обморожений — и умер от общего заражения крови. Мечта Лоренца Саладина сбылась — он взошел на гигантскую мраморную пирамиду, на Повелителя Неба.

Movement XXVI. Угол зрения Евгения

19 сентября. День хороший.

У Виталия температура нормальная.

Близ долины Куйлю на большой высоте появился самолет. Вскоре он повернул назад.

Ночевка у Беркута.

20 сентября. Снова высоко в небе появляется самолет. За ним показывается второй и начинает снижение.

Сбрасывает вымпел с поздравлением о покорении Хан-Тенгри и сообщением, что ищут посадочную площадку. Затем сброшен второй вымпел: «Посадочной площадки не нашел, улетаю. К вам идет помощь».

Наконец на Тургене самолет сел.

Попытка взлететь с Виталием и Михаилом не удалась: сорвало крестовую растяжку между крыльями и подкосило шасси.

21 сентября. Евгений греется на солнце и ждет караван.

Movement XXVII. Угол зрения Виталия

На следующий день самолет с Михаилом все-таки взлетел, а Виталий продолжил путь к Караколу на лошади.

Не повидав товарищей, Евгений с Леонидом уехали отдыхать в Каракольское ущелье — благо, от сбережений экспедиции осталась порядочная сумма. Евгений, хоть и горько переживал смерть Ленца и обморожения друзей, но уже думал о новых восхождениях.

Виталий и Михаил готовятся к худшему.

Movement XXVIII. Угол зрения Виталия

Нарком Николай Васильевич Крыленко, покровитель Виталия, жестко отругал его за эту экспедицию.

Всю жизнь Виталия мучил вопрос: «Кому и зачем я бросился помогать в этой экспедиции?»

Movement XXIX. Угол зрения Виталия

Виталий Абалаков впоследствии дважды встретится с Евгением Колокольниковым. Первый раз это произошло в кабинете Крыленко, куда нарком юстиции (старый большевик, один из организаторов большого террора, вскоре ставший его жертвой — смещенный и арестованный, первоначальное обвинение: «тратил слишком много времени на альпинизм, когда другие работали») пригласит братьев Абалаковых и руководителя алма-атинской команды, чтобы сверить их показания о том, как выглядит вершина Хан-Тенгри. Второй раз Виталий Абалаков встретил Евгения Колокольникова при трагических обстоятельствах, когда в 1955 году на склонах пика Победа погибли одиннадцать человек из экспедиции, которой руководил Колокольников.

Movement XXX. Фотография Виталия

Беззубый, с впавшей нижней челюстью, сидит, как доходяга, в мятой куртке и мятой шляпе, — на щебнистом склоне, с одной разутой ногой, рассматривает снятый горный ботинок — его собственной конструкции, подогнанный под обрезанную после обморожения ногу.

Movement XXXI. Гибель Евгения

Евгений Абалаков добровольцем прошел начало войны в составе бригады особого назначения. С 1943 по 1945 годы он занимался подготовкой командного состава альпийских частей Закавказского фронта. Работу эту Абалаков начал в партизанском отряде, базировавшемся в районе Домбая и Клухорского перевала. Потом, уже в звании капитана, Евгений был переведен в Грузию, в Бакуриани, где создавалась школа военных альпинистов. Там он и познакомился с Юрием Арцишевским, молодым талантливым альпинистом.

После войны Абалаков сосредоточивается на Бадахшане. В 1946 году он руководит картографической группой, исследующей в Юго-Западном Памире большой район между Рушанским и Шахдаринским хребтами. В те времена Абалаков уже планировал экспедиции на Гималаи. До броска на Эверест Евгений Абалаков собирался вместе с фронтовыми другом Юрием Арцишевским покорить открытый сразу после войны пик Победы.

Но Абалакову не было суждено взойти на Эверест. В ночь на 24 марта 1948 года, незадолго до очередной экспедиции на Тянь-Шань, в Москве на квартире врача и альпиниста Георгия Беликова погибли два поздних гостя — Евгений Абалаков и Юрий Арцишевский.

Гибель альпинистов в доме близ Сретенки малообъяснима. Их тела были обнаружены утром в ванной комнате с газовой колонкой. Беликов, который жил в коммуналке, дал следующие показания. Перед сном друзьям захотелось принять душ. Сам он с женой улегся спать. Но через час обеспокоился тем, что вода все еще льется в ванной (она была за стенкой) и вышел на кухню, пол в которой был весь залит водой… Беликов вспоминает: «Огонь в газовой колонке погас, потому что ночь была морозной и ветреной: видимо, порыв ветра через отдушину сорвал пламя горелки. Магистральный газ в Москву был проведен только недавно, и первые модели газовых колонок имели недоработку: огонь капризно гас, а газ продолжал поступать. Вскоре эти колонки сняли с производства и заменили другими».

Заключение о смерти констатирует отравление Арцишевского и Абалакова газом.

Уникальное сердце Евгения Абалакова, способное переносить немыслимые для человека нагрузки, отправлено после вскрытия в 1-й Медицинский институт для изучения.

Раскопав себя и друзей в заваленной бурей пещере на Хан-Тенгри, Евгений спасся и спас товарищей. Как же его угораздило погибнуть вместе с другом в московской квартире из-за неисправной газовой колонки?

Евгений Абалаков был талантливым скульптором, учеником Веры Мухиной. Скульптура Евгения Абалакова «Восходитель» находится в парковом ансамбле спортивного комплекса Лужники. В образе альпиниста запечатлен Юрий Арцишевский.

Конец сценария.

ГЛАВА 14. ЗА КАЗАКАМИ

Барни потом упорно обдумывал с Максимом проблему газовых колонок. Им обоим не верилось, что можно так глупо погибнуть. Вопросов у них было множество. Когда в Москве получили распространение газовые колонки? В 1930-е? В 1940-е? В чем состояла главная опасность при их использовании, кроме очевидной — взрыва? Пример современных бойлеров не годится, так как в 1940-е годы и газ был другой, и колонки другие. Всегда ли газ был одорированным?

Но почему Абалаков и Арцишевский отравились в ванной оба? Если человек принимал ванну и засыпал, а тем временем пламя потухало, то его будила холодная вода. Если закрыть кран, колонка не должна доводить воду до кипения. Таким образом, она должна быть или накопительной, или проточной, но с регулятором расхода газа, управляемым температурой. От накопительных колонок (если они были в послевоенной Москве) можно было запросто отравиться, поскольку надо было долго ждать, пока вода прогреется, а газ мог в это время подаваться с перебоями. «Проточные» колонки должны иметь надежный регулятор, который способен перекрываться и гасить пламя, а потом снова открываться.

В случае накопительных колонок в самом деле опасность велика — ветер мог дунуть в отдушину. Но все равно, считал Барни, неплохо было бы узнать мнение судмедэксперта: как происходит отравление здорового человека бытовым газом? Неужели человек не способен сообразить, что пора выскочить за дверь?

Максим предпринял изыскания, для чего отыскал телефон Музея истории развития газового хозяйства Москвы. Он дозвонился до его директора и кое-что разузнал. Музейщик оказался заикой, но словоохотливым. Он не удивился причине расспросов и был счастлив наконец рассказать то, что никому никогда не было интересно, но что составляло предмет его рабочей страсти. Выяснилось, что колонки широко распространились вместе с магистральным газом, который пришел в Москву уже после войны — газопровод Саратов—Москва был пущен в 1946 году. К саратовскому газу в 1951 году присоединился газ, шедший по маршруту Дашава—Киев—Москва.

«До этого использовались или индивидуальные котельные, или центральная система горячего водоснабжения, — рассказал музейщик. — С колонками была опасность отравиться газом при погасании пламени, поэтому их нельзя было оставлять без присмотра. А здание должно было иметь специальный дымоход, со всеми особенностями вроде отдельного ствола на каждую колонку, отсутствием горизонтальных участков, необходимой высотой трубы над коньком, — то есть конструкция дома должна была допускать установку колонок».

«Не знаю, особенно правдоподобных версий у меня нет, — добавил, подумав, директор музея. — Я сам как-то ночевал в квартире-общежитии, в которой потом отравились два человека, но там колонка барахлила — гасила пламя, а потом опять открывала газ… Автоматика после войны — человеческая воля. Можно отравиться, если выйти из душа, выключить воду, но забыть выключить газ. А в самом санузле сложно отравиться, поскольку там вентиляция хорошая. Природный газ плохо сжижается, поэтому его и сейчас предпочитают транспортировать по трубам, а не возить в цистернах. Само отравление газом происходит незаметно, по крайней мере так рассказывают при инструктаже: залез человек в колодец и не вылез».

* * *

Барни наконец уговорил Максима поехать в Россию, но тот настоял на том, что они выстроят маршрут, учитывая его желание проехать по местам предков — бабушки Акулины и прадеда Митрофана. Могилы предков он не надеялся найти. Но хотя бы взять землицы с полей. Максим готовился осенью приступить к решающему штурму задачи по популяционной генетике, и перед этим ему было необходимо увидеть ландшафт, запечатленный в сознании его предков.

Решено было отправиться на Украину, оттуда на Кубань, Ставрополье и в Калмыкию. Барни интересовался калмыками — древними монгольскими пришельцами: он считал, что принесенный ими буддизм особенный, поскольку хранит затерянные в веках обычаи и предания. Он верил, что именно калмыки со своими «Досками судьбы», древней книгой предсказаний, несут тайное знание о Шамбале. Барни считал, что калмыки недаром поселились близ Маныча — доисторического морского пролива, соединявшего некогда Каспийское и Черное моря, от которого сейчас осталась обширная система лиманов, озер, островов. Он мечтал побывать в одном из дацанов, находящихся близ Маныча, расспросить лам о Шамбале. «Вдруг Шамбала вовсе не в горах, а в степи — и калмыки, то есть монголы, как раз и пришли когда-то с Востока в степь для поисков Шамбалы… Что-то же их должно было увлечь за тридевять земель и заставить остаться!»

Прилетев в Москву, три дня они потратили на Кремль, музеи и ночные клубы, день отсыпались. Едва продрав глаза, Макс собрался ехать к матери в Долгопрудный, вскочил, умылся, и тут Барни появился на пороге номера с ключами от автомобиля: он взял напрокат «Ауди»; через час они выехали из города по трассе М2, держа направление на юг.

Переехали Оку, приблизились к Туле, последовали указателям «Ясная Поляна». На входе в усадьбу купили у старушки два пакета яблок и ступили на аллею из древних, огромных, как дома, деревьев. Перво-наперво отыскали могилу писателя, над овражком. Затем обошли постройки, поднялись во флигель, оказавшийся совсем небольшим. Максиму было странно представить автора «Анны Карениной» — романа размером с океан — обитающим здесь, в этом небольшом, слишком человеческом жилье. Толстой виделся ему прозрачным гигантом, выше деревьев вышагивающим по окрестным полям. Усадьба (сараи, дальние хозяйственные постройки, конюшня, где рядом с лошадью, распряженной и зарывшейся мордой в сено на возу, поддатый юный конюх шумно запрещал фотографироваться очередным посетителям, но неизменно соглашался за небольшую мзду) оказалась топологически надломленной — в ней не хватало центра — рельеф ее был подобен незамкнутой воронке. Вот почему Максим не удивился, когда краем уха услыхал донесшиеся от экскурсовода — долговязого, сутулого, с бородкой, в полотняном пиджачке, из коротких рукавов которого проливались при жестикуляции руки-плети, — следующие сведения. На центральной поляне, венчавшей возвышение ландшафта, — стоял когда-то большой барский дом, который был молодым Толстым утрачен — разобран и увезен; граф-писатель с тех пор тщился всеми силами на том же месте построить новый дом, за тем и ездил в Арзамас, хлопоча о лесе для него; для того же писал романы — однако, дом — колыбель покоя и счастья — так и не вернулся на прежнее место, оставив в Ясной Поляне зияние — и топологическое, и экзистенциальное…

«Какой умный экскурсовод…» — подумал Максим.

Пообедав в кафе, не спеша тронулись дальше и, проезжая полями, видели, как четырехкрылый этажерчатый самолет на вираже сыплет сверху одуванчиковых парашютистов.

В Орле покрутились в центре, выбирая подходящую гостиницу, ибо в муниципальный «Орел» (ампирное сумрачное снаружи и внутри здание с филенчатыми панелями, подоконниками полутораметровой ширины и холлом, похожим на храмовый вестибюль) Барни не желали селить по иностранному паспорту, ссылаясь на жесткие требования закона. Строгая дама в форменном темно-синем кителе и блузке с кружевной манишкой была неподкупна.

— Иностранцам нечего делать в муниципальной гостинице, — сказал Максим. — Иностранцам следует ночевать на берегу Орлика. Подогнать машину к удобному съезду, разложить сиденья и завалиться в спальном мешке. Утром проснуться по горло в речном тумане.

— Что значит муниципальная гостиница? — вопрошал Барни. — Почему мэрия не пускает в город иностранцев? Есть в этом городе другие, обыкновенные гостиницы?

Частных гостиниц в центре не отыскалось. Зато на автобусной остановке друзья расспросили благообразного мужчину, который сразу понял, в чем дело. Он чопорно отрекомендовался бывшим работником МВД и послал их в ведомственное общежитие-гостиницу.

Там тоже пришлось подискутировать с комендантшей. Но она сдалась при условии, что они оставят свои паспорта в качестве залога, и выдала ключ с номерным бочонком из лото вместо брелка. Рядом с общежитием нашли стоянку. Постучались в высоченные ворота. Их бодро открыла девочка-подросток. Машину поставили под высоченную темную стену с колючей проволокой, озаренную с обратной стороны прожектором. Прошли в конторку, где девочка при свете оказалась спившейся женщиной мальчишеского телосложения. Она быстро их оформила, и Макс успел подумать, что испитое лицо, полное теней и припухлостей, похоже на лицо, искаженное контрастным макияжем, к какому прибегают балерины, чтобы из глубины зала видны были черты.

Вернулись в общагу и поднялись на четвертый этаж. Ужаснулись затхлости. В комнате по стенам стояли койки с тумбочками, одна из них была увенчана телевизором, у входа — холодильник.

Они сели перекусить, и тут их внимание привлекли странные звуки, которые раздавались за окном. Не переставая жевать, Макс отодвинул занавеску.

Окна милицейской общаги выходили на тюрьму. Кирпичное угрюмое здание с рядами сводчатых узких окон, очевидно, еще дореволюционной постройки, было обнесено несколькими зонами отчуждения. По периметру стояли вышки, на них маячили часовые, под вышками располагались зарешеченные сверху камеры, спиралями разлеталась колючая проволока, и светили навылет прожектора. Лаяли собаки, слышались команды: «рядом», «сидеть»…

Но главным звуком был мелкий дробный стук — звук ложек, выскребавших миски.

— Проклятье, — выдохнул Барни.

У Макса наконец прошел кусок в горло. Есть расхотелось. Тело затосковало.

Вскоре завыли сирены, застучали клети и засовы. В окнах что-то замелькало. Сирены включались при открытии зоны прохода и замолкали, после того как дважды клацали замки. Макс рассмотрел в окнах на всех этажах силуэты. Потом вразнобой застучали засовы и настала тишина.

Барни мрачно смотрел на Макса со своей кровати.

— Ну что, сваливаем? — спросил Макс.

— У меня нет сил, — ответил Барни. Он снял рубашку, стянул джинсы, откинул одеяло, порылся в клапане рюкзака, достал пластмассовый пузырек и оттуда таблетку, запил снотворное водой из бутылки.

Через десять минут Барни посвистывал носом. Макс с завистью следил за его ровным дыханием.

Всю ночь Макс тосковал и с напряжением вслушивался в перекрикивания заключенных.

— Петро!

— Что?

— Сколько?

— Двадцать семь.

— Сколько?

— Тридцать пять.

— Сколько?

— Сорок четыре.

Время от времени принимались истошно лаять овчарки.

Прожектор с вышки наяривал прямо в окно и, несмотря на занавеску, в комнате было светло как днем. Время от времени Макс посматривал на профиль Барни.

Макс вышел в коридор. Отыскал уборную. Пока стоял над унитазом, кто-то ввалился в соседнюю кабинку и стал неудержимо блевать. Максим торопливо застегнул ширинку. Человек в милицейской форме, с выбившейся из брюк рубашкой, раскачивался, упираясь руками в тонкие стенки, и стонал.

Наконец под утро удалось заснуть.

Из Орла вылетели как на крыльях.

В Белгороде, который им понравился новенькой архитектурной композицией, сочетанием модных парусообразных мостов и стеклянных конструкций торговых центров, перекусили в «Пекинской утке», где им скормили комплексный обед из огуречной похлебки и кусочка рыбы.

На подъезде к пограничному контролю китайский обед попросился срочно наружу, но затормозить у кустов Максим не успел, потому что услышал от Барни, который до того дремал, такое:

— Слушай, брат, у меня с собой в рюкзаке коробок гашиша. Это ничего?

Пока Максим соображал, что делать, бампер машины уперся в номерной знак последней машины в очереди.

Подошел пограничник и, глядя строго в глаза и протягивая таможенные декларации, произнес:

— Оружие, наркотики имеются?

— Нет, не имеются, — нервно отозвался Макс.

— Заполняем декларации, открываем багажник, — приказал пограничник.

Максим, заледенев от ужаса, повиновался.

Пограничник заглянул в распахнутый багажник, всмотрелся сквозь стекло в кучу вещей и рюкзаков, сваленных на задних сиденьях, и отошел.

И тут Макс сделал ошибку.

Вместо того чтобы дать по газам, развернуть машину, откатить пару километров и выпотрошить из рюкзака Барни весь хэш, и даже от греха дать крюк и уехать на другую таможню, он подался вперед за отъехавшей под поднявшийся шлагбаум машиной. Испуг обнаружить свое волнение повлек его вперед.

Барни окаменел.

— Ты где его взял? — процедил сквозь зубы Макс.

— На дискотеке.

Еще сильней паника охватила их в очереди к украинской таможне.

Комплексный обед бурлил в кишечнике горным потоком. Барни задыхался от волнения и вышел из машины, чтобы на ногах подавить тревогу. Он приседал и подпрыгивал.

Макс ласково спросил таможенника:

— А где здесь туалет? Очень надо.

— Сортир на выезде есть, а здесь только в кусты. Но за это могут наказать. В погранзоне нельзя выходить из машины, — миролюбиво ответил парень в камуфляже.

— Ясно, — кивнул Максим, соображая, что лучше не дергаться, не копаться в рюкзаке Барни, не делать вид, что ищешь туалетную бумагу, а на самом деле — коробок, чтобы отвалить в кусты и там его сбросить: ведь кругом видеокамеры и — вон, пошли солдаты с двумя собаками… А собака все унюхает, только подпусти ее к машине.

Ротвейлер и овчарка пересекли пограничный коридор и вместе с солдатами скрылись за жестяным вагончиком.

Макс весь был мокрый, как пойманная мышь. Перед его глазами стояла орловская тюрьма, клацали засовы и подвывали сирены.

Барни приплясывал рядом с машиной. Слева подкатил «жигуль», из него вышел старик с живописными висячими усами. Он наклонился к Максиму:

— Сынок, слушай, будь добрым — пусти меня в очередь. У меня затычка вышла — поехали с женой к сыну, да документы дома забыли — нас обратно завернули, — старик показал на старушку в платочке, сидевшую на переднем сиденьи.

— Хорошо, давайте, — сказал Макс, решив, что лучше не привлекать внимание и хранить невозмутимость.

— Вот спасибо, сынок, — сказал дед и скоро втиснулся впереди Макса.

Барни вскинулся:

— Why you let’em get in line? — зашипел он.

— Заткнись. Сядь и сиди, — процедил сквозь зубы Макс.

После паспортного контроля ноги уже не слушались. Пошатываясь, Макс вышел из-за руля навстречу широкомордому верзиле в камуфляже с засученными рукавами.

— Так, молодые люди, — детина подошел вплотную. — Оружие, наркотики, все показываем, все досматриваем, выкладываем вещи вон на те столы, — таможенник показал пальцем на стоявший в стороне невысокий настил, крытый листовым железом. — Психотропные препараты или еще какая гадость есть? Все досматриваем.

Макс вспомнил про снотворное Барни.

— Но есть способ этого избежать, — добавил вполголоса детина.

Макс поднял свинцовую голову:

— Сколько?

— Миллион, — быстро ответил таможенник.

Макс нашел в себе силы улыбнуться.

— Или сколько не жалко, — добавил детина.

— А сколько не жалко? — спросил Макс.

Барни с вызовом смотрел то на Макса, то на таможенника.

— Вон тому, на «Тойоте», тыщи было не жалко, — кивнул в сторону шлагбаума детина.

Максим достал бумажник, вынул купюру.

— Так, — обрадовался таможенник, — садимся, едем, а я передаю по рации, — он поднес рацию ко рту и проговорил: — Серега, серебристая «Ауди», давай, пожелай им счастливого пути.

Макс старался не сильно жать на газ.

Он отъехал от границы километра три и затормозил у автобусной остановки с бетонным нужником позади.

Барни сунулся туда, но отскочил и пропал за кустами.

— Ну, что, приятель, дунем? — хохотнул он, когда выбрался на обочину.

— Нет. Ты сейчас же выкинешь эту дрянь, понял?

— Брат, я готов был сдаться. Если бы нас замели — я бы все взял на себя.

— Плевать. Выбрасывай, — сказал Макс.

Барни скис. Полез в рюкзак и с зажатым коробком в руке зашел за нужник.

По пути он вспугнул с края поля птицу, та беспокойно взвилась и все еще полоскалась по вертикали, пока Макс съезжал с обочины, наконец дождавшись, когда усядется Барни.

Харьков им запомнился косогорами и планетарием. Широкий, щедрый ландшафтом город изобиловал конструктивистскими титаническими постройками, гигантскими майданами и укромными двориками с множеством пристроек, сарайчиков, покосившихся уютных веранд с красными и синими стеклами.

Бывшая синагога, планетарий чернел замковым силуэтом над разверзтой прорвой городских огней. Максим поднялся на крыльцо, оказалось не заперто, и он заглянул в гулкие потемки холла.

Барни решился войти. Максим остался ждать снаружи. Барни не было уже целую вечность, когда вдруг кто-то поднялся с улицы, быстро прошел внутрь и исчез за массивной дверью. Теперь там было двое: Барни и этот нежданный молчун в бейсболке, чьего лица он не разглядел. Наконец внутри зажегся свет. Макс вошел. Барни мирно разговаривал со сторожем, который отвечал ему на сносном английском.

Посетили поле Полтавской битвы (буераки, дачи, огороды), были на Хортице (пустынный островной заповедник, никаких казаков, к печали Барни), нагрянули в Крым (поднялись на Ай-Петри и оттуда спустились лесным серпантином в Бахчисарай, где наняли проводника и посетили с ним Чуфут-Кале — пустынный полупещерный город, с замшелым кладбищем и выдолбленной в камне колеей), вернулись в Харьков, покатались по области и, увлеченные величественным обилием лиственных — дубовых, кленовых, вязовых — лесов, добрались в Краснокутский район, где отыскали село Козиевка.

Здесь жил прадед Митрофан. На въезде в село было установлено огромное бетонное яйцо с воссевшим над ним петухом, из гнутых и раскрашенных листов железа. Скульптурная композиция была обнесена оградой. Авангардная выдумка сельского ваятеля? Послание небес?

Максим не собирался надолго останавливаться в Козиевке, ему достаточно было набрать на обочине землицы — и того, что он видел из-за руля. Но Барни решил здесь приступить к кастингу. По договоренности с Максом он имел право один раз за двести километров пробега останавливать машину для своих личных нужд. Выставив перед собой камеру, он жестом останавливал прохожих и поджидал, пока Макс подоспеет завести с ними беседу. Барни всюду был сокрушен отсутствием должных характеров для его казаков. Он твердил, что казачество все вымерло — ни одной подходящей физиономии. Вся поездка по сути пошла насмарку, но Барни хоть и унывал, но дела не бросал.

В Козиевке они дольше всего беседовали с худым стариком в кепке, с кустистыми бровями, глазами, тронутыми мутью катаракты. Он проезжал мимо на велосипеде, и Барни преградил ему путь. Дед охотно отвечал на вопросы и рассказал, чему был свидетель в войну; как тут действовали партизаны, где на дороге подбитые танки стояли — предмет страстного интереса мальчишек, одним из которых он тогда и был. В ответ на вопрос, что в селе есть интересного, старик посоветовал сходить к сектантам.

Молельный дом адвентистов они нашли на соседней улице. Во дворе был накрыт длинный стол, женщины в газовых платочках пригласили их присесть, сказали, что ждут к обеду пастора. Макс поговорил и с ними. Барни снимал. Одна бабушка, услыхав, что хлопцы приехали из Америки, от избытка чувств расплакалась.

Затем сходили на кладбище, но могилы прадеда Митрофана Макс не нашел.

Происхождение железного петуха в Козиевке так и осталось неясным.

По пути в Харьков заехали в деревню Сковородиновку, где жил философ Григорий Сковорода. Присоединились к экскурсии и услышали рассказ, как философ бежал из Киева от чумы, в предчувствии которой имел видения: раскаленные потоки лавы, хлынувшие на него с высоты днепровского берега. Барни в доме-музее ахал и показывал на портреты: «Куда делась та Украина?»

Проезжали Луганскую область. Шел дождь. У автобусной остановки на газовой горелке вскипятили чайник. Открыли консервы, достали пряники. Вдруг перед их машиной остановился черный Land Cruiser. Из него вышел водитель — здоровенный бугай, который с заднего сиденья сдернул за руку на обочину девушку. Уехал.

Девушка с сумочкой в руках, балансируя на высоких каблуках, долго не могла выпрямиться.

Макс с Барни прихлебывали чай и наблюдали похмельную в дым, стройную девушку в красной кожаной куртке и красных туфлях. Она кое-как собралась и приосанилась. Сумела достать салфетку и шатко стереть с мыска туфли грязь.

Оглянулась на них. Снова выпрямила спину. Через некоторое время решилась заговорить:

— Ребят, издалека, поди, будете? — спросила она хриплым бабьим голосом.

— Ага, — сказал Макс.

— А то я и гляжу — печурку вон затопили, — обрадовалась девушка.

Она подождала еще.

— Ребят, до Антрацита подбросите? — попросила она жалостливо.

— Подбросим? — спросил Макс.

— У нас сзади все вещами завалено, — буркнул Барни.

— У нас сзади все занято, — сказал Макс.

— А-а, — протянула девушка.

Макс поставил чашку на скамью, вылез под дождик, подошел к машине и перекинул один рюкзак в багажник.

— Садитесь, — сказал он девушке.

Она кивнула, уселась — сложно, неуверенно — и смирно сидела, пока они с Барни сворачивали пикник. Капли дождя зашипели на горелке.

При подъезде к Антрациту они увидели на спуске тот самый Land Cruiser. Водила стоял у багажника, курил и говорил по сотовому телефону.

Девушка пригнуться не успела.

Красная куртка полоснула по зрачку громилы.

В зеркале заднего вида мелькнул кинувшийся за руль водитель.

На светофоре им удалось прорваться на желтый.

Land Cruiser загудел и проехал на красный.

Девушка всхлипывала:

— Колян меня убьет. Убьет суку!

Макс остановился в людном месте, возле придорожного базарчика.

— Выходите, — сказал он девушке.

Сзади остановился Land Cruiser.

— Коленька! — соскочив с сиденья, вскрикнула девушка.

Здоровяк даже не посмотрел в ее сторону.

Он дернул ручку двери в тот самый момент, когда Макс нажал кнопку блокировки замков.

Парень ударил в стекло кулаком.

Макс нажал на газ.

Въезжая в Ставрополье, долго искали переправу через Кубань. Кружили по плавням — высоченные стены тростника, грунтовая подмоченная дорога, пустынный хутор с развешанными повсюду рубахами и простынями — и наконец вынырнули к вратному зеву сахарного завода, куда мчались по развороченной дороге груженные свеклой «КамАЗы». Завод источал тошнотворную вонь.

Наконец выяснилось, что мост, который они искали, смыло половодьем в позапрошлом году. Пришлось объезжать через Гулькевичи.

Далее потянулись черные крылья полей чернозема — распаханной со жнивьем степи.

На въезде в Ладовскую балку, где когда-то жила бабушка Акулина, Максим сошел с обочины в поле. Постоял, растирая в руках жирную землю. Набрал немного в пакет. Село по балке пересекала неширокая речка. Они проехали вдоль речки до церкви. Весной после голодной зимы бабушка, которой в 1933 году было двадцать восемь лет, смастерила из оренбургского платка и крестовины, связанной из прутьев, снасть, с помощью которой ловила в этой речке мелкую рыбешку. Это была ее первая за полгода белковая пища.

Больше в Ставрополье они нигде не останавливались.

В Элисте — городке, расположенном в огромном степном распадке — друзья поселились на окраине, в мотеле близ новенькой заправки. Буфет мотеля днем был полон пьяных калмыков криминального вида — друзей хозяина, русского дородного мужика.

Из окна номера Макс рассмотрел у бензоколонки затянутую рабицей псарню, где содержались породистые собаки — гончие, бобтейлы. Вдруг все они разом начали заполошно, остервенело лаять: перед псарней неторопливо пробежал степной красный волк с пушистым поднятым вертикально хвостом, беловатым на кончике, в то время как его остальной мех был цвета степи, в которой он и исчез.

Хурул в Элисте — гора красного и золотого. Они долго бродили по нему разутые, а потом спустились в потешную кибитку, где луноликие калмыки, ясно говорящие по-русски, продавали туристам кумыс и лепешки на бараньем сале и позволяли за плату надеть национальную одежду, чтобы сфотографироваться.

Монах в штормовке с капюшоном поверх малинового облачения, похожий на женщину, вышел из хурула. Ветер затрепал и облепил вокруг ног его малиновую рясу.

У подножья хурула располагался пантеон статуй буддийских учителей, каждый в своей беседке, с краткими биографиями, все исполнено с тщанием, но и с очевидной кустарностью, с обилием недоделок: недоложенная плитка, бетонный разломанный заборчик с торчащей арматурой, отклеившиеся золоченые листы с описаниями.

Барни сел под одной из беседок, Максим пристроился к нему, достал бутерброды, сок.

— Вот скажи, почему удержался здесь в степи буддизм? — спросил Максим, жуя.

— О чем же еще думать посреди степи, как не о вечном покое? — пожал плечами Барни.

— Ты просто степь весной не видал. Так она цветет — дух захватывает, глядишь вокруг — сразу девушку хочется.

— Треплешься!

— Нисколько.

— Как может у тебя встать от одного только взгляда на пейзаж? — хохотнул Барни.

— Ты варвар. Понимаешь, я убежден — сознание представляет собой ландшафт. Это не просто совокупность мыслительной, рефлекторной системы, это не просто метафора. Сознание есть ландшафт личности, вот почему на картинах Ренессанса так важен задник портрета. Меня всегда на картинах Леонардо задник в виде прекрасного пустынного пейзажа интересовал едва ли не большее, чем изображенное лицо. Мне кажется, Леонардо писал лица как своеобразные оптические устройства духовного предназначения, с помощью которых можно разглядеть важный ландшафт сознания, свой собственный, созерцателя, зрителя. Заметь, место обитания героев Ренессанса — вершина горы, из которой мир предстоит ясным и видимым во все концы, и вот эта зоркость зрения есть залог спасения. Ренессанс предъявил человеку красоту как вершину наслаждения — показал, что человек может быть счастлив здесь и теперь, а не терпеть и уповать на жизнь загробную, на воскресение. Многие титаны Ренессанса искали и находили эту вершину. Петрарка взошел на гору Ванту в Провансе 26 апреля 1336 года и, будучи потрясен открывшимся видом, все-таки обращался к незримому, но ясному ландшафту человеческого духа, и гора Ванта казалась ему теперь пригорком. Когда я впервые прочитал об этом, я подумал, что, окажись Петрарка на K2, он бы не был столь категоричен. Потом я узнал, что и да Винчи, и Дюрер испытывали схожие ощущения. Скоро мне стало ясно, что и спуск Данте в ад есть подобное же восхождение, как сказано в пословице: «Чтобы построить колокольню, нужно выкопать колодец и вывернуть его наизнанку». Искусство стоит на том же приеме — искуплении нижнего мира, поиске искр божественной святости, очищении их от частиц нечистоты и преображении в мире вышнем. Подтверждений этому методу «спуска и подъема» множество, я уже приводил пример Данте: поэт спускается вслед за Вергилием к своей вершине и внезапно оказывается снаружи, в той же точке, но перевернутым с ног на голову; Орфей спускается за Эвридикой, чтобы вызволить возлюбленную из небытия; хищная птица в своем полете стремится все выше и выше — в безвоздушное, метафизическое пространство и превращается в снег и свет. Для искусства эта ситуация типична. И вот еще пример. При конструировании макета собора Святого Семейства Гауди использовал остроумную систему распределения весов: он подвешивал на нитях мешочки с песком, перераспределяя натяжение и тем самым имитируя реальную нагрузку. Затем он отражал всю эту конструкцию в зеркале и строил по отражению. Таким образом, собор получался вывернутой наизнанку реальностью. Таковую он и напоминает — непохожий ни на что, совершенно отчужденный от всей предшествующей архитектуры, словно взятый из ниоткуда, спущенный на землю, а не выросший из нее. И заметь, едва ли не любая культура начинается с культа мертвых. Один из столпов христианства — «Пьета» Микеланджело обращена к жизни в той же степени, в какой ставит вопрос перед смертью. Кладбища для меня — всегда гигантские вопросы молчания. Зияния речи. Ведь представь только — сколько народу на Земле померло, и никто не говорит с нами оттуда!

— Да как же! А Блаватская? А Кроули? Они ведь с мертвыми разговаривали. Я читал об одном художнике, французе, который очень хотел узнать, что думает срубленная голова. Он подобрался как можно ближе к гильотине и, когда голова скатилась в корзину, спросил ее, как она себя чувствует. «У меня во рту солнце», — сказала голова. И добавила: «Я вижу, как свежуют мою мать: плуг переворачивает ее кожу».

— Я не могу поверить в эти фантазии. Зато я знаю, что мертвые молчат, и молчание их огромно, оно великолепно, ибо есть источник жизни. Наверное, отчасти это и есть доказательство существования Всевышнего, ибо граница между жизнью и смертью незыблема, нет более крепкого оплота, неподвластного даже человеку со всей мощью науки.

— Это точно, — кивнул Барни, — если бы я знал, что будет со мной после смерти — неважно, хорошее или плохое, жизнь потеряла бы смысл. А так еще что-то теплится. Даже если ничего нет — все равно это прекрасно, потому что нет большего отдыха, чем небытие.

— Смерть притом огромная нечистота. После смерти душа не в силах уже ничего больше искупить. Она беспомощна без тела — есть она или нет ее… Заметь, едва ли не важнейшим в культуре являются памятники неизвестному солдату, памятники убитым XX веком. Эти надгробия могут стоять на полях сражений, над братской могилой. Надгробие это может быть стихотворением. Могила может быть воздушной ямой, в которой покоится просодия стиха. Это особенно важно, потому что XX век от людей избавлялся не ради каких-либо конкретных целей, а чтобы их просто не было. Земля удобрена солдатами эпох, и потому она святая. Леонардо да Винчи считал, что у земли, у ландшафта есть растительная душа, плоть ее — суша, кости — скалы, скелет — горы; сухожилия ее — туфы, кровь — вода; сердце — океан; а дыхание, пульс — прилив и отлив; а тепло мировой души — нескончаемый огонь в недрах. Он писал, что человек — малый мир, ибо составлен из земли, воды, воздуха и огня, подобно самой планете. Примерно то же относится и к сознанию человека, которое обретается в ландшафте. Вот почему горы так красивы. Человек среди них — ближе всего к собственному сознанию.

— Ты шутишь? — хмыкнул Барни.

— Меньше, чем когда-либо, — покачал головой Максим.

После обеда они собирались выехать в Волгоград. Перед отъездом зашли в кафе. Макс заказал баранину с картошкой. Барни — чай и шоколадку. Они сидели в открытом дворике, выходившем на одну из центральных улиц.

Наконец, внутри Барни произошло движение.

— Брат, я выпью пива.

«Для такого решения не нужно было так долго сосредотачиваться», — подумал Макс и спросил:

— А до Волгограда я один, что ли, вести буду?

— Брат, прости. Ты сам виноват. Кто заставил меня коробок выбросить?

Барни не стал дожидаться ответа и скрылся в кафе.

Оттуда он вернулся с пластиковыми пакетами, полными бутылок.

Через некоторое время официантка принесла ему на подносе два бокала с пивом. Барни достал из бумажника какие-то таблетки. Аккуратно положил перед собой две штуки. В его жестах читалась благоговейная, ритуальная сосредоточенность.

Барни запил таблетки двумя небольшими глотками пива.

И тут Макс понял, что обречен.

Стоило им только выехать из Элисты, как начался ливень.

В машине звякали пустые и полные бутылки.

От Барни ничего не осталось. Он лыка не вязал. Время от времени мычал, прося остановиться. Один раз, съезжая на размытую обочину, Макс едва удержал машину, чтобы не свалиться в кювет.

Он выбрался из-за руля. Дождь стих. Спина Барни светлела внизу. Слышно было, как широко и нескончаемо бьет струя.

Чуть освещенная далекими зарницами, уходящая к горизонту степь благоухала землей и полынью.

Макс распахнул заднюю дверь и вышвырнул все бутылки.

— You’re right, brother, — промычал Барни, сев на сиденье и пытаясь о порог соскрести с подошв налипшую землю.

Снова потянулась черная, разбухшая от дождя степь, снова полетело навстречу узкое шоссе, полное слепящих в лоб грузовиков.

Заночевали на окраине Волгограда, судя по карте, на берегу Волги, в поселке имени Сакко и Ванцетти — в гулком от шагов фанерном мотеле, шатко стоявшем на кирпичных сваях. Барни спал беспробудно. Макса мучило марлевое забытье и пожирали комары. Он ворочался, боролся со спальником, отмахиваясь от комариного звона и думал: «Lost in Russia. Lost in Russia… Где Вика? Пропала Вика».

Возвращались несолоно хлебавши по разбитой трассе «Каспий». К обеду Барни оклемался и потом вел машину десять часов подряд, отрабатывал.

В Москве оказались за полночь. Последние три часа отстояли в многокилометровой воскресной пробке на Каширском шоссе при въезде в столицу.

— Нет казаков у вас, — сказал Барни, перед гостиницей вынимая из багажника рюкзак и передавая его портье, которого он похлопал по плечу: — Ни единого, все вымерли.

ГЛАВА 15. ВОЗВРАЩЕНИЕ

В Москве назрела необходимость отдохнуть друг от друга. Максу неведомо было, чем занимался Барни в прозрачных дебрях столицы. Они жили в одном отеле у Белорусского вокзала, но виделись только изредка по утрам в ресторане. За завтраком они молчали и потом расходились.

Наконец Максим сказал, что летит обратно.

— Когда? — хмуро поинтересовался Барни.

— В эту среду.

— Не пойдет, — помотал он головой. — Мы идем на Хан-Тенгри.

— Когда? — испугался Макс.

— В это воскресенье.

Оказалось, пока Максим катался днями напролет по Москве-реке, пока город кружил его излучинами реки, по обоим берегам высоко заросшей деревьями и зданиями, пока столица обступала его пирамидальными высотками и пропускала под капсулами застекленных новых мостов и арочными горбами старых, пока он прогуливался с журналами и книжками по Воробьевым горам и Нескучному саду (к матери так и не решился поехать — слишком горько, слишком странно), друг его не терял времени и на август зафрахтовал два места под Хан-Тенгри.

Максим сдал билет в Сан-Франциско, и друзья вылетели в Алма-Ату.

Предложение Барни ошеломило Макса. В Калифорнии он исподволь начал мечтать о семитысячнике и осознал это, когда заметил, что стал рассказывать о горах и восхождениях Вике. Ни с того ни с сего вдруг вспомнил, как однажды на альпийских лугах встретил стадо без пастуха. Овчарки загнали его к овцам и продержали в стаде, пока вечером пастух не вернулся. Слушая, Вика втайне гордилась им, хотя, как всегда, ничем себя не выдавала. Лишь один раз спросила:

— Почему непальцы тысячелетиями жили у подножия Джомолунгмы и ни разу не решились подняться на ее вершину? И только европейцам пришла мысль о покорении.

— Вершины — удел цивилизации, — пожал плечами Макс.

К2 и Эверест были недостижимы даже в мечтаниях. Хотя современные методы восхождения и обжитость горных подножий всерьез приближали вершины восьмитысячников. Максим мысленно пошевеливал восточное полушарие планеты и примерялся то к Гималаям — к вершинам Пумори, Барунтзе, Тиличо, то к памирскому пику Корженевской. Во взятии семитысячника он постепенно стал видеть окончательное освобождение от неясного тяжкого морока, который владел его существом последние годы. Он был уверен, что сможет сбросить его только на вершине.

Крутая, холодная гора влекла его не только из-за истории с Абалаковыми, но и внятной доступностью. Теперь к Хану легко было добраться, теперь он весь был обвешен страховочными перилами, и в сезон по его склонам чуть ли не каждый день курсировали восходители.

Единственная проблема состояла в партнере. Барни неплохо проявил себя на скалах, технически Хан-Тенгри ему доступен. Но Максим не был уверен в его душевном состоянии, кто знает, какая муха укусит его на высоте.

И еще в одном партнере он не был уверен. В себе.

«Ничего. В крайнем случае соскочу с горы. Просто посидеть у подножия — уже хорошо».

— Ты уверен, что хочешь подняться на Хан?

— Хотел бы попробовать. Никогда так высоко не забирался. Но необязательно. Нам достаточно отснять иллюстративный материал, — сказал Барни.

Оказывается, он не терял времени и еще в Сан-Франциско обжился на альпинистском форуме, где обсуждались возможности и проблемы различных восхождений, — и теперь был готов к съемкам.

Ничего сверхсложного на Хан-Тенгри не ожидалось. Барни в Йосемити и на Снежной чаше показал, что умеет лазать по скалам и обращаться с веревками; куда бы он ни смотрел, всегда отслеживал каждое движение Макса. Веревку подавал без провисов, но и не тянул. Лазал Барни не слишком уверенно, но терпимо — страх не пересиливал осторожности. Он без спешки всматривался в скальную стену, раздумывая над путем наверх.

Но как раз на Хане владение вертикалью и не потребуется, ибо гора от подножья до вершины провешена веревками. То, что Барни не умеет страховать на снежно-ледовых полях, плохо, но терпимо. Главное — у него почти не было альпинистского опыта. Способность подолгу бродить по горным тропам не означает способности в бурю сутками висеть на полке в палатке, дожидаясь погоды для штурма вершины. Такого опыта не было и у Макса.

Оставшиеся дни они потратили на закупку снаряжения.

Воскресным утром Москва пуста и умыта. Всего несколько часов в неделю город предоставлен самому себе, приоткрывает подлинный свой облик. Таксист по дороге в аэропорт слушал Земфиру. Фонари на одном из участков шоссе все еще горели, — уныла бледность на бледном. Пустота звенела внутри Максима. Он обернулся. Барни на заднем сиденье дремал, заткнув уши наушниками плеера.

Вылетали из «Шереметьева». Стоя первым в очереди на регистрацию, Макс вдруг заколебался: а не метнуться ли в Долгопрудный, за час обернется… Но передумал. Он положил паспорт на стойку и вдруг вспомнил: близ платформы «Хлебниково» по обочинам дороги, идущей вдоль водохранилища, растет высоченный борщевик. В детстве он казался древовидным и похожим на хвощ доисторических времен, какой он видел на картине в палеонтологическом музее. Так жутко было войти в его великанские дебри…

При взлете Максиму особенно нравился момент, когда все внизу принимало вид карты. Это происходило вдруг, существовала точка вот такого фазового перехода, когда окружающее пространство в одно мгновение теряло соразмерность с человеческим телом, и ландшафт откидывался на диск горизонта топографическим кристаллом… Макс рефлекторно испытывал удовлетворение от такого абстрагирования, когда запутанная, сложная система объектов путем умозаключений превращалась в нечто преодолимое, осмысленное.

Стюардессы-казашки мило улыбались. Барни выспрашивал Максима об истории альпинизма, рассказывал то, что сам вычитал. Он говорил, что теперь горы нужно покорять на Луне, на других планетах.

— Арсия, Акреус, Павонис, Олимп — марсианские горы. Горы на Марсе в два-три раза выше гор на Земле, потому что сила тяжести там меньше в два с половиной раза. Ты только вдумайся! Высота Олимпа — двадцать семь километров по отношению к его основанию, которое шириной в полтысячи. Гора эта так велика, что целиком ее можно увидеть только с орбиты.

— Кроули, учитывая его увлечение астрологией, понравилась бы эта идея, — отозвался Макс и снова погрузился в какой-то журнал, вытащенный из кармашка кресла.

Внизу тянулась кисея облаков, сквозь которую темно проглядывала степь. У горизонта верхние перьевые облака реяли недвижимыми крыльями.

Барни вдруг вздумал разговориться со стюардессой — тоненькой, с точеными щиколотками и хрупкими запястьями, с льющимися, как шелк, вороными волосами. Максу не понравились вольности Барни. Девушка повела себя отстраненно, но вежливо.

«Как вас зовут?» — «Гульнар». — «Сколько вам лет?» — «Двадцать». — «Вам нравится летать?» — «Да». — «Вы жили в степи?» — «Нет». — «Это правда, что казахи пьют чай зеленый с бараньим жиром и солью?» — «Извините, мне нужно идти».

Барни потом еще раз порывался с ней заговорить, когда она с напарницей разносила обед. Казашка повела плечами, и ее волосы заструились. Вместо ответа она плотно сжала губы и аккуратно налила Барни в чашку кипяток.

Макс различил среди облаков снежные вершины. Туманные вихри грозно поднимались вверх по ним и сливались с облачным покровом.

В новеньком аэропорту пограничный контроль был оснащен несколькими эшелонами створчатых детекторов и видеокамер. На таможне их встречали девушки в элегантной униформе, которые, распознав на экране сканера снаряжение, с удовольствием спросили: «Собираетесь в горы?».

На выходе друзей ждал юноша с листком в руках, на котором готическим шрифтом были напечатаны их имена.

«Неужели мы в Азии?» — удивлялся Барни, глядя из окна микроавтобуса на город, окруженный горами, полный парков и высотных зданий, чья стеклянная чешуя была залита утренним солнцем… Европейски одетые молодые люди сидели у фонтанов, прогуливались по тенистым улицам.

Компания, выбранная Барни для транзита к подножию Хан-Тенгри, действовала слаженно. Пока сотрудники оформляли им киргизские визы, друзья закупались продуктами. Пришлось торопиться, ибо граница закрывалась на исходе дня. Наконец они выехали из города, наблюдая по обеим сторонам дороги бесконечные навалы дынь и арбузов. За окном, за рядами тополей началась неподвижная степь, вдали огражденная цепью гор. Макс задремал, а когда очнулся, увидел, что машина идет среди невысоких пестрых холмов. Миновав просторную долину, они въехали в предгорья, полные сочных трав и еловых островков, между которыми лились сердитые, бурливые ручьи. Несколько раз на обочинах им встретились всадники — белозубая улыбка сверкала на спаленных солнцем лицах. Их сухожильные неказистые лошадки норовисто отворачивали головы.

После поселка Каркара асфальтовая дорога перешла в грунтовую. Неприхотливая рука советского дорожного инженера пренебрегла границами между Киргизией и Казахстаном и не пустила дорогу в обход по казахской территории, а предпочла срезать уголок киргизской земли, из-за чего бампер джипа вскоре уперся в шлагбаум КПП. С казахской стороны пограничниками снова были соблюдены все правила немногословного цивилизованного приличия. В то время как киргизы долго и придирчиво рассматривали паспорта, не выпуская из внимания объемный ксивник Барни. Его явление — безмятежно заспанного и босого, вылезшего из машины с направленной на них видеокамерой, — пограничников раздражило.

В базовом лагере близ Каркара, откуда после дня акклиматизационных прогулок их вертолетом должны были забросить на Северный Иныльчек, друзей встретили радушно.

Удобный лагерь — просторные палатки, вкусная еда в опрятной столовой со скатертями и занавесками — располагался среди плавных горных склонов, поросших ельником.

На рассвете их разбудил трепавшийся над тамбуром тент. Ветер, полный солнца, одновременно грел и остужал. После сытного завтрака они отправились на прогулку. В планы входило набрать высоту хотя бы до трех с половиной километров и потренироваться в ходьбе. Барни проявил себя отличным ходоком, способным легко преодолевать крутые и затяжные подъемы. Наконец они выбрались на перевал, откуда открывался вид на первые снежные вершины. Макс долго не мог отдышаться. Барни снимал круговую панораму. Друзей одолели оводы, пришлось спуститься.

Утром вертолет поднялся в небо, чтобы перенести их на Северный Иныльчек. Машину оглушительно трясло; из нее хотелось выпрыгнуть. Но вид мощных темных пиков, облитых течением ледовых полей и обложенных снежными куполами, заворожил Максима.

Наконец показался Хан-Тенгри. Барни закричал, тыча пальцем в иллюминатор.

Отделенный от северной стены Хана ложем ледника, лагерь располагался на морене. Он состоял из нескольких десятков палаток. Деревянный мост, проложенный через трещину, рассекавшую лагерь на две части, соединял хозяйственную и жилую половины. По одну сторону располагались кухня, столовая, санчасть, палатки персонала и другие службы. По другую — жилые «кварталы».

Максу и Барни досталась палатка, стоявшая на самом краю лагеря, зато неподалеку от нужника — скворечника, сколоченного над ледниковой трещиной.

Хан-Тенгри поглощал все зрение. Великолепное, великое — вполнеба — драматическое зрелище предстояло перед глазами. От одного только вида горы перехватывало дыхание. А при мысли, что можно оказаться на ее вершине, кружилась голова. Покуда Барни мотался по лагерю, снимая все подряд, покуда он фонтанировал, предлагая свою дружбу каждому встречному, Максим грелся на солнышке у входа в палатку, с захватывающим чувством пустоты под ложечкой не отрываясь от горы. Он глядел на Барни и вспоминал Ленца, который, по словам Абалакова, тоже здесь сделал немало кадров.

Из общих рекомендаций следовало акклиматизационный период посвятить восхождению на пик Чапаева. Скальный пояс под самой вершиной пика Максим оценил как труднопроходимый. Он достал веревки, карабины, ледорубы, кошки, проверил жумары. Сжал зубы, снова глянув вверх, окидывая взором исполинскую громаду Хан-Тенгри. Он понял, что может смотреть на нее часами.

Пока Макс, поджидая Барни и то и дело поглядывая на Хана, занимался обустройством палатки, гора вдруг показалась ему матерью. Слабая, безвольная женщина, которую он оставил, так и не повидав, в Москве, — теперь занимала все его сознание, всю совесть. Это было необъяснимое ощущение — смотреть на гору, сознавать ее неприступность и величие и при этом думать о ней, как о пропащей матери — жалком, никчемном существе, которое вскормило его. Максим помнил ее запах. Помнил его всегда. Детский запах материнского тепла. Пропасть давно пролегала между ними. Он страшился матери все последние годы, потому и решил ее оставить — позабыть ради нее самой, чтобы она хранилась у него в памяти все еще полномерным человеком.

Но не только в этом было дело. Мать служила его проводником из небытия в жизнь. И она же была ответственна за его познание смерти. Максим не вполне понимал, что это значит. Он только упорно смотрел на эту слепящую гору — и искал мысль о матери, точней, не искал — осязал ее, стараясь к ней привыкнуть…

* * *

Звон корабельного колокола созывал обитателей лагеря на обед. В столовой — огромной палатке с целлофановыми окошками — всегда было оживленно. Кормили сытно, но главным блюдом был чай, который альпинисты, обезвоженные высокогорьем, поглощали литрами. Между столами ходила официантка с заварным чайником и кипятком, и каждый протягивал к ней свою кружку. Канадцы, испанцы, французы, финны, русские, британцы и множество корейцев, которые жили отдельной общинной жизнью и даже столовались с помощью своего повара, составляли многочисленное население лагеря. Среди всей этой кутерьмы Барни чувствовал себя как рыба в воде. С некоторыми корейцами он тоже сумел сойтись и выяснил, что компания их очень разношерстна — есть и новички, и два человека, побывавших на Эвересте. Сопровождаемые русскими гидами, корейцы строем шастали вверх и вниз по леднику, подбирались к седловине.

В первый вечер повалил снег, и наутро все вокруг стало белым-бело — под глубоким синим небом. Барни носился по лагерю и фотографировал эту сложно-геометрическую горную белизну — искристые громады ледника, склонов, вычерченную пирамиду Хан-Тенгри, дымившуюся под вершиной высотной, вьюжной погодой…

Барни рвался в бой, в то время как Макс чувствовал, что ему самому неплохо было бы посидеть в лагере еще денек, так как почти любое усилие вызывало у него одышку.

За дозаправкой газовых баллончиков для горелки Максу посоветовали обратиться к начальнику лагеря. Им оказался немолодой человек, чье лицо Максу показалось знакомым. Он подумал, что начальник лагеря — знаменитый в прошлом альпинист, чье фото он видел в каком-то репортаже о выдающемся восхождении, и решил при случае расспросить кого-нибудь из персонала.

Он не вытерпел, сходил на кухню, поговорил с поварами. Карнаухов. Ведь это сам Карнаухов! Человек, среди регалий которого еще в конце 1980-х годов имелись восхождения на все восьмитысячники мира…

В течение акклиматизационной недели Барни проявлял опасную смесь нетерпения и беззаботности. Маршрут Максу пришлось обдумывать самостоятельно. Из двух нахоженных путей наиболее простой начинался с южного подножья, шел по кулуару между Хан-Тенгри и пиком Чапаева — на седловину между ними. Единственный недостаток южного маршрута состоял в опасности лавин и ледовых обвалов, сходящих из-под купола пика Чапаева. Северный маршрут круто поднимался на пик Чапаева и уже оттуда спускался на седловину, где пути соединялись в один, тянущийся по скальному гребню на вершину Хан-Тенгри. Северный маршрут был безопаснее, но тяжелее южного.

На следующее утро друзья проснулись в половине шестого, позавтракали вместе с финнами и британцами и вышли к северному маршруту. Около часа в предрассветных сумерках переходили ледник. Дальше широкими зигзагами по фирновому склону, отклоняясь от валов лавинных выносов, они вышли к бергшрунду, пересекавшему склон в стороне от лавинного поля.

По мере продвижения солнце все сильнее нагревало снег, и он налипал на кошки, замедляя ход. Максим чувствовал себя прилично, держал темп. Барни от него давно оторвался и поджидал у бергшрунда, сидя на рюкзаке и жуя чернослив. Снежные уступы искрились под утренним солнцем, ниспадая вниз, к еще сизому ложу ледника. Барни снимал подъем Макса и теперь обводил объективом панораму. Вдруг он застыл, всмотрелся во что-то и спустился на несколько шагов вниз. Макс подтянулся за ним. На снегу лежала стрекоза. Слюдяные витражи ее крыльев подрагивали от ветра.

Они двинулись, подтягиваясь на зажимах за веревочные перила, которые от этого места вели до самой вершины пика Чапаева. Через сотню метров крутого подъема вышли к основному лагерю, расположившемуся десятком палаток на скальном участке. Еще ста метрами выше располагался первый верхний лагерь с более скромными условиями, куда они и направились, все еще радуясь своей утренней бодрости. Но высота наконец дала о себе знать, и Макс едва смог взойти в лагерь. Они поставили палатку, напились чаю, перекусили и растянулись на пенках. Сильное солнце нагревало скалы, и Северная стена плыла в мареве. Максим следил за рождавшимися и таявшими в небе облачками. Взгляд обегал контуры облака и, замкнув траекторию, обнаруживал, что облако изменилось. И вот это непрерывное становление, неотъемлемый признак красоты, взволновало Максима.

Вдруг угол исполинской Северной стены исказился неясным движением. Завеса лавины хлынула на скальные уступы, взорвалась и словно бы остановилась валом, который постепенно просел и продолжил движение мощной дугой. В этот момент донеслось тяжелое рокотание, замершее где-то в глубине грудной клетки.

Макс загорал и тянул время, потому что хотел как можно дольше пробыть на высоте для привычки. Барни не сиделось, и он ринулся вниз, чтобы поспеть к обеду. Так что Максим спускался в одиночестве, мимо стрекозы. Он шагнул к ней и провалился в снег по пояс.

«Группа Абалаковых шла по целине, — подумал он. — Любое шевеление горы могло их раздавить. Может раздавить и нас. Мы ничем не отличаемся от стрекозы…»

Все время Максима не оставляла одна и та же простая мысль: куда делась наука из его головы? Ему казалось непостижимым, что и после того как математика улетучилась из его мозга, он остался жив. Высохшее озеро не может быть озером. Сдувшийся воздушный шар — всего только эластичная тряпка. Образовавшаяся после математики пустота должна была его пожрать. Состояние мозга, не занятого математикой, невообразимо представить, как невообразимо представить потустороннюю жизнь. Когда Максим раньше пытался о таком думать, он пугался и ему чудилось, что он проваливается в пропасть. Он терялся в догадках, кем бы еще стать, и ему казалось, что выбор лежит между авантюрами на грани преступления и опасными путешествиями, первооткрывательством. Теперь же, когда уже больше года он почти не занимался наукой, ему казалось, что еще немного, и он почувствует себя новым человеком, но это чувство все никак не приходило. Только горькая мысль о матери иногда напоминала ему, что он человек.

На следующий день друзья продолжили тренироваться. В пять часов утра солнце озарило верхушки гор вокруг ледника. За ночь подморозило, и идти было легко. Погода стояла идеальная для штурма. Сразу отстав от Барни, Макс три с половиной часа добирался до основного лагеря. Уже на подходе он встретился с Барни, который, обеспокоенный его отсутствием, стал спускаться вниз. Он предложил Максу помочь нести рюкзак, но тот отказался и, сжав зубы, выбрался к палаткам. Здесь они провели остаток дня под солнцем, существовавшим словно бы отдельно от атмосферы, не напитывая глубоко-синее, с уже очевидной близостью космоса небо.

Ночь была беспокойной, Барни метался во сне, и Макс несколько раз вылезал под звезды. И снова убедился, как непросто сходить по нужде ночью в горах, когда в нескольких шагах от палатки километровая пропасть.

На следующий день решено было разделиться окончательно, и больше Барни не ждал Максима.

Нижняя часть ребра поднималась под углом в сорок пять градусов, что казалось на долгом протяжении почти отвесным уклоном. Пропустив веревку в зажим, Максим с переходами по двадцать—тридцать метров поднялся на полкилометра. Нагружая перила, он останавливался, чтобы оглядеться и снова почувствовать под ложечкой захватывающее ощущение высоты. Временами склон был такой крутизны, что по нему было удобней ползти на карачках. Не раз он пожалел, что оставил в палатке ледоруб. Обледенелая веревка иногда застревала в зажиме, и в этих местах приходилось проминать ее пальцами. Наконец дело дошло до первой скальной ступени — одной из многих на пути к вершине, о которых Евгений Абалаков мягко сетовал, что на них неудобно лезть в варежках. Кое-как преодолев ее с помощью перил, подолгу готовясь к каждому следующему рывку, Макс оказался совершенно без сил и долго отдыхал, чувствуя теменем всю набранную высоту. И еще он думал, как Виталий Абалаков шел по склону в валенках, как брат рубил для него ступени.

Спустя четыре часа после начала подъема Макс и вышел на более пологий участок ребра. Здесь была вытоптана площадка под палатку, где он сделал привал и разжевал горсть сухофруктов.

Над ним теперь нависал скально-ледовый купол, поверх которого слепило солнце. За куполом должен был располагаться второй верхний лагерь, куда Макс и направился, останавливаясь все чаще, а под конец и вовсе через два-три шага, плотно жмурясь от солнца. Едва переставляя ноги, он выбрался на снежный простор, посреди ослепительной белизны которого едва можно было различить цветные купола палаток.

Сразу за палатками снежный гребень восходил к темной скальной шее пика Чапаева. От гребня долгой дугой, обложенной толстыми лезвиями снежных карнизов, шла к Хан-Тенгри седловина. Вершина Хана господствовала над этой системой снежных мостов.

Максим еле добрел до палатки, возле которой валялся на пенке Барни, и рухнул в снег.

В эту ночь Барни долго не мог заснуть и мучил Макса нежданными рассуждениями о том, что приключается с душой после смерти. Что-то потихоньку стало происходить с Барни в горах. Днем он казался беззаботным, бодрым и самостоятельным, однако под вечер становилось заметно, что и на него по-своему действует высота.

— Как ты думаешь, что искал Кроули в горах? Разве не Шамбалу? А может, Абалакова как раз за это и убили, из-за тайного знания входа в Шамбалу? — вдруг спросил Барни, оторвавшись от камеры, на экране которой отсматривал снятый за день материал. — А вдруг душа без тела беспомощна, как сознание парализованного? Что если она просто дремлет и тоскует… где-то под землей, или вокруг пепла в застенке… Ты как бы хотел, чтобы тебя похоронили? — спрашивал Барни, и Макс мучился ответом, а тот все не успокаивался: — Вот ты говоришь: «Проберутся кости под землей к Иерусалиму, чтобы воскреснуть». А как же быть с теми, кого предали кремации? Разве они не воскреснут? Мою бабушку кремировали. Когда она умирала, я держал ее за руку. Она меня воспитала. И что — теперь я больше ее никогда не увижу? Зачем для воскрешения непременно нужно сохранение костей?..

Макс не был в силах вступать с ним в разговор. Ему своей привычной мысли хватало: куда делась математика? Он снова и снова вспоминал отрывок из писаний древних мудрецов, который цитировал в одном своем трактате Кроули: «Когда, путешествуя по высшим мирам, вы увидите скалы прозрачного мрамора, похожего на воду, то не кричите: „Вода! Вода!“. Если вам кажется, что вот она — живительная влага, вот оно — спасение, необходимо быть осторожным, ибо может быть, что перед вами не живительная влага, а просто скалы прозрачного мрамора — камня, о который можно разбиться, но пить его невозможно».

На вершинах, думал Максим, мы оказываемся в высшей точке жизненных сил и, следовательно, очень близко к смерти. Максим всегда сожалел, что в тех областях математики, где он достиг наивысших достижений, никто толком не бывал, они казались ему населенными ангелами, духами — чистыми и нечистыми, и он в этой точке одиночества ощущал странное мистическое чувство.

В полдень солнце лупило в упор, поджигая вокруг снега — нестерпимо глазам. Макс набросил на тамбур спальник и спрятался под ним. В три часа пополудни с пика Чапаева спустился, шатаясь, какой-то человек — коренастый, весь обгоревший, обмороженный, его бородатое лицо было покрыто лохмотьями кожи. Он сел на рюкзак и долго не мог выговорить ни слова, одну за другой принимая от Макса кружки с кипятком. Наконец махнул рукой и вымолвил:

— Не далась. Погода не пустила. Буря замордовала. Четверо суток нос из пещеры не показывал. Сегодня рыпнулся с утра, да кишка тонка. Не моя година.

Оказалось, это Белолобов — опытный альпинист из Карачаево-Черкессии, о котором Макс слышал в базовом лагере: Белолобов первым в этом сезоне штурмовал Хан-Тенгри.

Максим посмотрел на вершину, окутанную туманными вихрями, облачными струями — и ему стало понятно, что до нее еще необычайно далеко, что там наверху своя особая, отдельная работа ветра и непогоды, непознаваемая жуть; что близость вершины только кажущаяся, как иногда кажется близкой вставшая над горизонтом крупная луна.

— Откуда вы, ребята? — спросил Белолобов Барни.

— Из Америки.

— Эх-ма, не гора — война, — снова вздохнул альпинист. Он еще посидел немного и потихоньку, на поджатых ногах, как-то по-стариковски, но в то же время очень ловко, проворно — почти бегом стал спускаться вниз.

Скоро вернулись и оторвавшиеся вчера британцы. Передвигаясь так, будто несли на своих плечах по человеческому телу, они передохнули, выпили чаю, наскоро собрали палатку и двинулись вниз.

Длинный день завершился симфонией титанического заката, опалившего пик Чапаева, окрасившего вершину Хана и залившего снежно-ледовые окрестные поля, по кайме которых протянулись долгие синие тени.

Барни улегся спать в палатке канадцев, которые ушли на седловину, а Максим набрался до отказа чаю со сгущенкой и тревожно заснул. Сон ему дался тяжко — наутро он едва мог пошевелиться из-за головной боли. За ночь намело, он вылез из палатки, погружая руки в сухой колючий снег. Голый по пояс Барни делал зарядку. Нагибался, мельницей махал руками и приседал.

Макс посмотрел на вершину — почти вся она была сокрыта снежной мглой.

— Пойдем? — спросил Барни, кивнув вверх на помрачневший пик Чапаева.

— Я сегодня не ходок, башка раскалывается. Буду спускаться, — сказал Макс.

— А я сбегаю, пожалуй.

Макс стал кипятить чай. Пока возился с горелкой, Барни передумал:

— Там снегу намело, по целине я не решусь.

— Ну и правильно.

Барни прихватил с собой рюкзак Максима и на спуске снова скоро исчез из виду.

По пути Макса нагнал Белолобов, и они вместе не спеша спустились на базу.

В столовой послушать Белолобова собрались почти все обитатели лагеря. Он дал отчет о попытке восхождения, подвел итог:

— Наверху погоду ловить надо. У кого терпеж есть — тот и в дамках.

В столовой, где прибавилось новых лиц — за время отсутствия Макса и Барни в лагерь были доставлены новые клиенты, — шумно обсуждался рассказ Белолобова. Сам герой внимательно поглощал третью порцию обеда. И потом долго сидел над чаем, давая отрывистые комментарии.

Макс и Барни тоже перекусили и выпили столько чаю с кизиловым вареньем, что осоловели и пришли в состояние распаренной дремоты.

До конца дня они занимались хозяйством — перебирали снаряжение, вещи, носили их в кухню, где развешивали на просушку, ибо к вечеру зарядил дождик. Ночь прошла беспробудно — под шорох дождя Макса скосил глубокий сон, и Барни не помнил, как заснул.

Друзья проснулись и вышли в сырое туманное утро, умылись и плотно позавтракали. Поглощая яичницу, они рассматривали в столовой новоприбывших. Внимание Макса привлек скуластый, с сердитым взглядом, массивным подбородком и твердыми губами человек, который вчера внимательно слушал Белолобова, но не задал ему ни одного вопроса. На рукаве его штормовки красовалась эмблема с изображением трех горных пиков — символика какого-то особенного восхождения, некоего альпинистского достижения. Вместе с ним сейчас сидел его напарник — индус с чутким миловидным лицом. Изредка они о чем-то переговаривались.

За завтраком среди новеньких оказались швейцарцы. Главным у них был внушительных габаритов бородач, не снимавший неопреновой шапочки с наушниками. Отставив тарелки, он достал кофр со спутниковым телефоном и позволил двоим из его группы позвонить родным.

Пополудни повалил снег, а к ужину вдруг небо расчистилось целиком, и крупные сочные созвездия обступили исполинскую вершину Хан-Тенгри. Барни в бинокль высматривал Туманность Андромеды. Морозный космос опустился на лагерь.

Следующий день был отведен для отдыха. Утром проводили швейцарцев на пик Чапаева. Погода стояла ясная — ни облачка. Казалось, что и наверху тоже ясно. Однако Белолобов, выйдя из столовой и запрокинув голову, сказал:

— Вон видишь, видишь — кудрявится над седловиной? Отсюда кажется, что штиль, а там с ног валит. На Хане своя погода.

У Барни развилась странная слабость, иногда подкашивались ноги. Максим тоже не мог похвастаться хорошим самочувствием — два раза начиналось головокружение и возникло беспричинное беспокойство. На ровном месте он испытывал внутреннюю дрожь, переходившую в рвотные позывы. Сходили в санчасть. Доктор объяснил, что у каждого организма свои способности к акклиматизации.

Барни к вечеру разошелся. Назавтра он все-таки собирался идти на гору.

Макс спросил:

— Ты уверен, что справишься с высотой?

— Посмотрим.

— Ты как хочешь, а я останусь внизу еще на день.

— Брат, мне не сидится. Еще день я не вытерплю, — сказал Барни и, подумав, нерешительно добавил: — Брат, давай разделимся. Как ты к этому отнесешься?

— Я против, — покачал Макс головой. — Ты лучше меня лазаешь, ты в отличной форме, но поодиночке шастать по горам не годится.

Барни снова задумался.

— Согласен. А мы потом на озеро Мерцбахера сходим? По Алма-Ате потом погуляем?

— Сходим на озеро, конечно. И в городе погуляем. Еще как погуляем, — обрадовался Максим.

Он целиком подчинился самочувствию и пожалел, что отказал Барни. По горам тот ходил превосходно, и к тому же на маршруте уже были поставлены два лагеря. Все шансы у Барни имелись, уверен был Макс. А вот сам он уже чувствовал себя зыбко. Он никак не мог справиться с беспричинной тревогой.

Следующий день был посвящен сборам. Отбирались продукты, пополнялись запасы газа. Погода стояла переменная — то прояснялось, то набегала туча, из которой горстями порывистым ветром вышвыривался снег.

К ужину спустились швейцарцы. Погода их на горе не порадовала, и они повернули назад из-под пика Чапаева. Усталые и неразговорчивые, они скупо делились впечатлениями.

Закат освещал полное быстротекущих облаков небо. Живая картина света, тени и заревых форм проносилась над головой, окрашивала ледник, ложилась на склоны.

Ночь прошла бессонно.

Барни проснулся, долго ворочался и постанывал от удовольствия. Наконец, он выполз из спальника.

— Брат, — сказал дрожащим голосом Макс, — я не смогу пойти на гору.

Барни заспанно посмотрел на Макса, ничего не ответил и высунулся наружу. Набрал в горсть снега и умылся.

— Что случилось? — спросил Барни.

— Я боюсь, — сказал Макс. — Меня трясет всего. Чего-то боюсь. Наверное, горы боюсь.

— Но ты меня отпустишь? — Барни снова залез в палатку и стал запаковывать рюкзак.

— Иди. Что я могу с тобой поделать? Иди, — согласился Макс.

Макс очень хотел выйти на гору. Но странный неотвязный, мелкий, дребезжащий страх, который все тело превращал в дрожащую струну, не пускал его дальше лагеря.

Он помог Барни упаковаться, проводил его до морены и вернулся в палатку.

Есть не хотелось. Он вспоминал Вику. Ему казалось, будто она лежит на нем и перышком, которое они подобрали у соколиного гнезда на скалах над Берриессой, водит по его губам.

Выйдя из столовой, Макс отправился в санчасть, где спросил успокоительного. Доктор отсыпал ему из пластикового пакета горсть сухих корней валерианы, объяснил, как заваривать, и рекомендовал прихлебывать настой в течение дня.

Чтобы как-то успокоиться, Макс вышагивал по лагерю. Время от времени дрожь спадала, и тогда он мог оглядеться. Даже сквозь страх до его сознания пробивалась могучая красота гор: неподвижно бурлящие навалы ледника и снежно-ледовые стены. Макс проклинал эту затею, ему страстно хотелось вырваться отсюда, из объятий непонятного страха, ему хотелось увидеть мать. Он чувствовал раскаяние и жалость. Впервые во взрослой жизни ему хотелось обнять ее. Он сел на теплый, набравший солнца камень. Посмотрел наверх. Там, где-то далеко-далеко на склоне выпрямляется Барни и получает в грудь тяжкий удар порыва ветра со снегом; отшатнувшись, склоняется снова и продолжает свой муравьиный подъем. Гора Максиму показалась в этот момент математикой — ее частью, одной из вершин — и ему стало еще страшней оттого, что он там побывал, на вершине. Этот страх задним числом придавил Макса, ему стало совсем не по себе.

За обедом он не смог впихнуть в себя ни кусочка. В столовой Карнаухов устроил сеанс связи со всеми лагерями, расположенными на горе. Так Максим узнал, что Барни находится во втором лагере и вместе со всеми ждет погоды для дальнейшего продвижения к седловине.

Он вернулся в палатку и стал бороться с желанием выпить всю валерьянку залпом.

От беспомощности он ночью думал о математике, пытался формулировать и решать несложные леммы, вспоминал олимпиадные задачки времен своей юности и наконец довел свое сознание до спокойно пульсирующего состояния, когда оно сосредоточилось на сущностях абстрактных. Хоть они и были непосредственно связаны образным рядом с горами, но все же менее пугающими, менее осязаемыми.

К утру страх чуть отпустил, и ему удалось поспать.

В полдень с Хана спустились швейцарцы, которые все эти дни упорно штурмовали вершину, но повернули с шести с половиной тысяч, и теперь в столовой устроили попойку в ознаменование неуспеха, который предпочли счесть за достижение. Разговоры о дурной погоде, о разящем ветре, о легких обморожениях, которые ни в коем случае нельзя растирать…

Макс слушал и представлял себе, что он будет делать, когда его на горе охватит страх.

Погода внизу стояла снежная, наверху было не слаще: сеанс радиосвязи сообщил, что Барни намерен выйти из второго лагеря и засесть в пещере на седловине, чтобы выждать момент для штурма вершины.

В столовой многие интересовались, почему Максим не на горе. Он отвечал, что подвернул ступню и после не забывал приволакивать ногу.

Утром Карнаухов перед сеансом радиосвязи подвел итог: половина лагеря внизу, половина рассредоточена по верхним лагерям и седловине. Канадцы готовы штурмовать вершину. Американцы, французы и итальянцы населяют второй лагерь. Барни сообщил, что, невзирая на погоду, намерен выступить сегодня к седловине. Карнаухов рекомендовал не выходить в одиночку.

Большую часть дневного времени Макс проводил на одном из белых пластиковых кресел, установленных среди камней перед столовой. Обращены они были к Хан-Тенгри, и вид горы красноречиво заменял паузы в разговорах о том, когда закончится непогода.

Выход на седловину затруднен необходимостью преодоления пика Чапаева. На это уходит весь день, и маршрут очень чувствителен к состоянию погоды. Сидение в пещере на высоте некомфортно — вряд ли кому понравится несколько суток провести в ледовом карцере, когда снаружи беспросветно бушует буря, носа не высунешь. Причем для застрявших на седловине нет никакой возможности спуститься временно во второй лагерь, — купол Чапаева представляет собой труднопроходимое препятствие. Вот отчего на седловине сидят до последнего, пока не закончатся силы, физические или душевные. Корейцы на прошлой неделе ретировались с седловины после двух неудачных попыток восхождения.

Вечером пришло сообщение, что наверху погода окончательно разбушевалась. В базовом лагере ветер хлестал мокрым снегом. Тем не менее Барни с канадцами вышел на купол, но еще не отозвался с седловины. Как такового общего лагеря там нет — группы вразброс копают пещеры или занимают уже прежде выкопанные.

На следующее утро Барни на связь не вышел, а канадцы сообщили, что вернулись во второй лагерь, в то время как Барни принял решение спуститься на седловину. У Карнаухова, в отличие от Макса, это сообщение не вызвало большого беспокойства. Он объяснил: в одиночку вырыть пещеру большого умения не нужно, и Барни легко мог так поступить и завалиться на ночевку.

К обеду Максим был уже в первом лагере. Здесь он переговорил с британцами. Они верили, что к завтрашнему дню погода наладится.

Максим приготовил себе обед и лег передохнуть. Он прислушивался к порывам ветра, секущим палатку, и думал о том, почему Барни в одиночку полез на рожон.

Погода не прояснилась, и Максим после обеда так и не решился выйти во второй лагерь. Он отправился с утра и с облегчением заметил, что со склона сдуло свежий снег и теперь не надо тропить. Вскоре он оказался у первой скальной ступени. Здесь он встретил поляков, которые вчера ретировались с седловины. Он расспросил их о Барни, но поляки его не видели.

Во второй лагерь Максим приполз только к вечеру. Не успел отлежаться, как вскочил готовить ужин. На закате наступило затишье, и Максим прогулялся по лагерю, полному альпинистов, ушедших с седловины.

Ночью Макс подскочил оттого, что ему во сне Барни разломил о голову огромный глобус, из которого полилась огненная лава. Ветер трепал палатку. Он снова было задремал, думая, что надо учиться спать сквозь страх. К утру его стошнило от ужаса или от высоты, он не мог уже понять, так мучительно ему было думать о себе. Еле выполз, еле заполз обратно. На рассвете он откинулся в дрему, и привиделось ему, что все те альпинисты, что замерзли когда-то в горах, потихоньку освобождаются от ледового плена и, подобно ожившим статуям, собираются вокруг высоченного костра, у которого отогреваются и выступают к вершине.

Он вспомнил историю о том, как трое из группы великого Шеклтона, шедшие в связке сквозь снежную бурю за помощью через перевал, потом вспоминали, что видели четвертого человека в их связке. Кто это был? Ангел?

Утром Максим выбрался из палатки. Едва держась против ветра, согнувшись в три погибели, чтобы не парусить, он пришел к британцам. Они топили снег к завтраку. Сказали, что надеются, если утихнет немного ветер, все-таки выйти на седловину. Максим испросил позволения выйти вместе с ними.

К обеду ветер действительно стих, и несколько человек выдвинулись к пику Чапаева. Макс чуть попривык к страху, как-то научился справляться с рвотными позывами и внутренней дрожью. В покое помогали два-три глубоких вдоха, а в движении, когда каждый шаг давался тяжело, — дышалось неуемно, и уже было не до страха. Это подстегивало его.

На скалах растянулись. Максим обрадовал себя тем, что не слишком долго провозился на подъеме. После обеда совсем распогодилось — солнце показалось в редеющем стаде легких облачков. Тропа заметена: когда идешь первым, приходится нащупывать ее ледорубом, потому что, шагнув в сторону, проваливаешься по колено. Перильную веревку еще надо выдернуть из глубокого снега. Встречавшиеся время от времени ступени обледенелых скал изматывали. Выходя на купол, Макс заметил, что при каждом шаге издает хриплый стон.

С пика Чапаева открывалась огромно лежащая внизу седловина, и было ясно, что только отсюда начинается настоящее восхождение на вершину Хан-Тенгри.

Вечером сеанс связи принес дурную весть. Карнаухов сообщил, что на Южном склоне сошла лавина, погибли десять человек. Барни на связь не выходил. Южный склон Хан-Тенгри — почти обратная сторона Луны. Горы делают человека бесчувственным, так что сильно не горевали.

На седловину спускались, еле переставляя ноги. Глубокий лиловый сумрак наполнял долину, выходившую вверх волнами голубоватого снежного склона.

Только отпившись чаем, Максим смог осмотреться вокруг. Ничего подобного в своей жизни он не видел. Ни такого неба, ни таких гор. Вершина Хан-Тенгри вдруг на несколько секунд озарилась глубоким, рубиновым светом. Он украдкой оглянулся и встал на колени.

Британцы поставили палатку, а Максим спустился вниз по склону и обошел три пещеры. Одна из них оказалась вполне комфортной — можно выпрямиться во весь рост, был вырублен столик и спальная ниша. На столике лежали четыре конфеты. Макс приготовил ужин и заснул, наслаждаясь тишиной. Посреди ночи он снова подскочил. Чтобы успокоиться, представил на своем месте Барни. И в это самое мгновение он понял причину страха: смерть. Страх небытия выполз наружу из груди и теперь брал его за горло. Как только он это понял, стало легче дышать.

Утром пещера просвечивалась тихим светом.

Вход оказался завален, еле разгреб: снаружи мглистая метель, смешанная с туманом.

Макс залез обратно в пещеру. Перекусил, вздремнул, все еще прислушиваясь к себе — не карабкается ли снова страх к горлу. К обеду ветер стих, и он отправился искать Барни.

Светящийся туман облегал его. Скоро он потерялся на склоне.

Ночевал Макс в небольшой пещере, в которую провалился по пояс уже в потемках. Спал неглубоко, все время думал о Барни.

Но за это время что-то произошло с ним самим. Он впал в оцепенение. Знал, что его ищут, но был безразличен. Не мог даже пошевелиться. Снег перед его ртом вытаял и обледенел карамельным блеском. Он увидел в нем расплывшийся, отраженный замок «молнии» на куртке под горлом. У него и мысли не было двинуться, спугнуть могучую силу покоя, которая его охватила. И было все равно — замерзнет он насмерть или нет. Иногда ему казалось, что он видит себя со стороны — комок свернувшегося в спальнике тела…

Через четверо суток разъяснилось.

Макс выполз из пещеры на рассвете и встал перед Хан-Тенгри.

Вершина теперь не влекла так беспрекословно.

Он прошел по седловине до первых скал.

Снял перчатки.

Дотронулся до мраморного скола.

С Барни он встретился только в базовом лагере.

День они провели на озере Мерцбахера, два дня — на Иссык-Куле. Перед отлетом погуляли по Алма-Ате.

* * *

В Москве Макс проводил Барни в «Шереметьево», загрузил его в самолет вместе со всем снаряжением, а сам пешком отправился к матери.

По дороге он несколько раз спускался с обочины и входил в придорожные заросли «медвежьей дудки», — чтобы просто постоять и подивиться высоте растений.

У станции Водники выкупался в водохранилище.

Город Долгопрудный, который он пересек, благоухал теплым асфальтом и пылью.

В доме было чисто, прибрано, мебели, как у всех алкоголиков, почти никакой.

Мать ему открыла трезвая, с ясным старческим лицом. Не сразу узнав сына, она испугалась и заплакала.

Вечером постелила ему в детской. Засыпая, он трогал руками старый ковер, висевший на стене, чей узор — первое, что он запомнил в своей жизни.

Утром мать потихоньку пришла, и пока он не проснулся, сидела рядом.

Открыв глаза, Максим потянулся к матери, и та обняла его, а он словно стал меньше ростом, и весь как будто поместился на ее коленях.

На ней было любимое им с детства платье — крепдешин в ярких маках. Мать смотрела на сына, придерживала его полураскрытыми руками, и складки платья с широких рукавов текли на его небольшое тело.

2010

Примечания

1

Хотя все персонажи и ситуации романа вымышлены, а любое сходство повествования с реальными событиями случайно, необходимо признать, что воображение порой превосходит действительность в достоверности.

Content

Александр Иличевский
Математик

ГЛАВА 1. ПЕРВОЕ ЯВЛЕНИЕ ХАНА

ГЛАВА 2. НОВАЯ МЫСЛЬ

ГЛАВА 3. ОТЕЦ И ДЕД

ГЛАВА 4. ЧЕРЕЗ КОНТИНЕНТ

ГЛАВА 5. ГОРОД КАК ФИЛЬМ

ГЛАВА 6. БАРНИ

ГЛАВА 7. ТУМАН ПРИНОСИТ ТЕЛА

ГЛАВА 8. ИЗ ПЕНЫ

ГЛАВА 9. ИСТРЕБИТЕЛЬ

ГЛАВА 10. VICTORIA

ГЛАВА 11. МОСТ

ГЛАВА 12. КИНО

ГЛАВА 13. СЦЕНАРИЙ

ГЛАВА 14. ЗА КАЗАКАМИ

ГЛАВА 15. ВОЗВРАЩЕНИЕ

Примечания