Наталья Андреева

Истина в вине

МОИМ ЧИТАТЕЛЯМ

Этот роман — причудливый коктейль из вымысла и реальности, хитросплетение исторических фактов и моей фантазии. Описанные в нем события никогда не происходили, все персонажи вымышленные, место действия выбрано произвольно. Но зато вино — реальное действующее лицо с многовековым прошлым. Вокруг него все и вращается, в том числе и детектив.

Тема выбрана не случайно, коллекционирование вина постепенно входит в моду, все больше людей предпочитают его другим алкогольным напиткам, об этом много говорят и пишут. И, разумеется, спорят. О вреде и полезности, о том, вина какой страны лучше, а какой хуже и что следует предпочесть, если хочешь устроить себе и гостям настоящий праздник.

Что касается меня, я вот уже несколько лет пытаюсь во всем этом разобраться и наконец решила поделиться с вами своими маленькими открытиями. Перед тем как написать роман, я изучала и специальную литературу, и журнальные статьи, много полезной информации нашла в Интернете. Но не у всех ведь есть на это время, да и цены на книги о вине кусаются, видимо, тема «дорогая». Самое интересное, что я отыскала, использовала в этом романе. О том, к примеру, как делают настоящее французское шампанское и почему оно так дорого, особенности вин, названия которых у всех на слуху, какая информация содержится на этикетке и как ее правильно читать, и так далее.

Само собой, вся эта информация будет подана на фоне стремительно развивающегося детективного сюжета. Это ни в коем случае не продукт-плейсмент, никаких магазинов, бутиков, торгующих вином, и ресторанов, где его подают к столу, я не рекламирую. Да и за вино не агитирую. Я просто занимаюсь тем, что мне интересно, пишу об этом, а без упоминания вин, и без того известных на весь мир, тут не обойдешься. Но повторяю: никакой рекламы.

Мне просто хотелось, развлекая, рассказать и том, что мне лично кажется не только интересным, но и познавательным для читателя, расширить его винный кругозор. Получилось или не получилось, хорошо это или плохо, судить вам.

Что касается меня, работая над книгой, я получила удовольствие, узнала много нового и, поставив точку в романе, почувствовала сожаление.

Наталья Андреева

ПАРИЖ, ВИННЫЙ АУКЦИОН

Осень незаметно прокралась в город. Глоток за глотком, смакуя, выпила до дна янтарное летнее тепло с парижских улиц, и воздух зазвенел, как опустевший хрустальный бокал и слегка помутнел. Стало прохладно и сыро, прошел день, другой, и наконец хрусталь был обильно промыт дождем, после чего на город опустился густой туман. Приближался ноябрь.

Плохая погода огорчала туристов. Дожди и туманы затрудняли осмотр парижских достопримечательностей, да и холод был неприятен во время долгих прогулок по городу. Париж все ежился и хмурился под моросящим дождем и был не очень-то приветлив к своим гостям. Его тоже хотелось выпить до дна, этот город-праздник, до полного опьянения, весь, включая затерянные улочки и старинные особняки, каждый со своей историей. И вернуться уже не за новыми ощущениями, а за своей собственной историей, историей любви и грусти, потому что расставание неизбежно. Праздник не может продолжаться вечно, иначе он перестанет опьянять, и какой же тогда во всем этом смысл? В общем, это была глубокая осень, время печали. Приближался ноябрь…

Но зато светская жизнь в Париже бурлила. Из последних событий внимание привлек винный аукцион, который должен был состояться в конце недели. Слухи ходили разные. На торги выставлялась принадлежащая городу коллекция из пяти тысяч бутылок! И какого вина! Она была создана в периоде 1977 по 1995 год, когда мэром французской столицы был Жак Ширак. Он лично руководил закупками эксклюзивных вин, которые должны были подаваться к столу на торжественных приемах, для особе важных гостей, и, говорят, знал в этом толк.

Содержание редких вин — удовольствие дорогое. Никакое другое творение рук человеческих, с помощью Божьей, солнца и земли не является столь же деликатным продуктом, как вино. Разлитое по бутылкам, оно может сохранить тонкий букет и аромат на долгие годы, если будут созданы надлежащие условия хранения. Вино не переносит света и тепла, а также перекладывания тары, в которой оно находится, с места на место. От света портится благородный цвет напитка, от тепла — его вкус, от тряски появляется осадок. Знатоки съезжаются на винные аукционы прямо к месту хранения эксклюзивных вин, в старинные замки с прохладными погребами, дабы не потревожить благородный напиток перевозкой. Поэтому ревизоры и приняли решение избавиться от Парижской коллекции, пока она не пришла в полную негодность. Да не просто избавиться, а с большой выгодой.

Год назад также ушла с молотка коллекция вин экс-президента страны Франсуа Миттерана. В ней насчитывалось пятьдесят бутылок вина, многие из которых были ценными подарками главе государства. На аукционе некоторые вина уходили по цене в двадцать раз выше стартовой! К примеру, за бутылку арманьяка, разлитого в 1982 году лично Миттераном, неизвестный выложил почти две тысячи долларов. Поэтому коллекцию из пяти тысяч бутылок город рассчитывал продать не менее чем за миллион евро. Аукцион должен был идти два дня.

Что же касается слухов… Коллекционеры все равно что безумцы, ради редчайшего экземпляра готовы на все. И две тысячи долларов за бутылку далеко не предел. Есть ведь так называемые вина «с историей». Подаренные знаменитости знаменитостью. Или которые должны были быть выпиты по торжественному случаю лицами, известными всем, но этого по какой-либо причине не случилось. Еще дороже экземпляр, когда история эта, или причина, замешана на крови. К примеру, на убийстве из ревности или ограблении. Единственная бутылка в мире, уникальный экземпляр! Раритет! Эксклюзив! Понятно, что это вино никто и не собирается пить. Оно — жемчужина коллекции, ее гордость, украшение и стоит сумасшедших денег.

Так вот, что касается слухов… Была история, в которую мало кто верил. И бутылка вина, которую никто никогда не видел. Но все о ней слышали. И, по слухам, она осела именно в Парижской коллекции и должна была на днях выставляться на торги. Поэтому сюда и съехались знатоки вин со всего мира, всем известные коллекционеры, владельцы многотомных, читай — многолитровых, винонотек, уникальных экземпляров. Было много американцев, азиатов, а также русских, которые с середины девяностых проявляли все более активное участие в аукционах, касалось ли это драгоценностей, картин и антиквариата. Теперь дело дошло и до коллекционных вин. Это постепенно входило в моду в России. Каждый уважающий себя русский миллионер имел теперь нерядовое собрание вин, а в нем одну-другую бутылочку немалой цены, которую не зазорно распить по особому случаю либо подарить чиновному лицу, от которого зависит принятие жизненно важного решения. Дорогое французское вино стало непременным атрибутом богатой жизни, вопиющей роскоши и элитарности. О нем говорили, о нем писали, а дегустации собирали публику с туго набитыми кошельками.

Русских теперь опасались все, ведь именно они стали королями аукционов. Было ощущение, что карманы у них бездонные, а возможностям нет предела. Конкурировать с ними было трудно. Иностранцы пребывали в унынии, вид у русских был решительный. И хотя в России продажа спиртных напитков частными лицами запрещалась, все равно приезжали и покупали. Хотя заработать в своей стране на перепродаже коллекционных вин в открытую не могли. Для этого пришлось бы вновь вывозить вино из страны и выставлять, к примеру, на аукционе Сотбис. В последнее время в моду входили и онлайновские аукционы, где тоже можно было неплохо заработать, да и в самой России появлялись винные клубы, сообщества любителей этого изысканного напитка, коллекционеров, обменивающихся раритетами или же тайно продающих их друг другу.

Надежда у иностранцев была одна: вина много, хватит на всех. Пять тысяч бутылок не пятьдесят. Американцы, которые раньше правили бал на винных аукционах, оживленно что-то обсуждали, косясь на конкурентов из России, отчаянно жестикулировали, громко смеялись, в общем, вели себя нагло и шумно. Мы, мол, вас не боимся! Мы пришли сюда раньше и скупим все самое лучшее! Азиаты сосредоточенно изучали заявленные лоты, ожидая начала торгов. Из серьезных игроков на Парижском аукционе присутствовали пятеро русских. Все — люди известные, состоятельные, владельцы самых солидных в России винных коллекций, приблизительная стоимость каждой была от полумиллиона евро. И все они прекрасно друг друга знали. Четверо мужчин и одна женщина. Поздоровались, обменялись любезностями, посмотришь — лучшие друзья.

На самом деле все они были соперниками и втайне друг друга ненавидели. У истинного коллекционера друзей нет. Его лучшие друзья — коллекционное вино, уютно устраиваются в специальных шкафах, если он помешан на вине, ждут своего часа. Своей минуты. Момента, когда освобожденному из бутылки багряному цветку божественного нектара представится возможность раскрыться в бокале из тонкого стекла, оставив на его стенках маслянистые прозрачные лепестки и явив миру изысканный аромат. Лишь только хозяин слышит голоса своих любимцев, он же их преданный слуга, отважный защитник. Чем дальше, тем больше. Сначала коллекция отбирает деньги, потом время, а потом и время, и деньги, превращаясь в навязчивую идею. Мысль о том, что у кого-то есть то, чего нет у тебя, невыносима. Желание только одно: «Хочу».

«Я это хочу», — думали пятеро в ожидании начала торгов. И все они думали при этом о той самой, заветной бутылке вина. Неужели же она существует? Среди лотов, заявленных на аукционе, «Мутон Ротшильд» 1949 года не значился. На слух так ничего особенного, огромных денег не стоит и предынфарктным состоянием в случае потери не грозит. Если бы не уникальная история…

— Дамы и господа! Лот номер двадцать два! «Шато Мутон Ротшильд» миллезима 2000 года! Стартовая цена одна тысяча евро!

— Одна сто.

— Одна тысяча пятьсот.

— Одна восемьсот…

— Две тысячи…

— Продано!

— Лот номер пятьдесят…

…Аукцион подходил к концу. Большинство коллекционеров, приехавших сюда, ждало разочарование. Практически все лучшие вина парижской коллекции скупил господин лет сорока, сорока пяти, в отличном костюме и с отличными манерами, невозмутимо называющий запредельные цифры за эксклюзивные лоты. У него были темные волосы, густые брови, глубокие карие глаза, нос с горбинкой и смуглое лицо, тем не менее американцы переглядывались и пожимали плечами:

— Русский.

А в конце аукциона:

— Сумасшедший русский!

По их подсчетам невозмутимый господин потратил на эксклюзивное вино чуть ли не триста тысяч евро, скупив добрую часть всей Парижской коллекции!

— Дмитрий, может быть, ты остановишься? — кисло ска зала по-русски сидящая рядом с ним женщина средних лет при глубоком декольте и великолепных бриллиантах. Что ей, впрочем, не шло, она была некрасива. Лицо резкое, нос короткий, брови и ресницы редкие, а подбородок слишком уж крутой, его еще называют «волевой». Высокая вечерняя прическа ее не украшала, да и висячие сверкающие серьги казались приставленными от другого лица. Тем не менее она привлекала всеобщее внимание. Что-то такое в ней было.

— Я сегодня в ударе, — отмахнулся смуглый брюнет.

— Оставь что-то и мне.

— Ты еще не бросила пить?

— Представь себе, нет! — резко сказала женщина. — Только вошла во вкус! Я хочу бутылочку этого вина!

— «Шато Шеваль Блан» миллезима 1989 года, стартовая цена одна тысяча евро! На торги выставляется пять бутылок! — объявил ведущий аукциона.

— Этого добра здесь хоть отбавляй! — улыбнулся брюнет. — Пожалуйста, Елизавет Петровна, бери! Меня это не интересует.

— Одна тысяча двести…

Но как только на торги было выставлено очередное эксклюзивное вино, смуглый брюнет тут же дал такую цену, что все остальные отступились.

— Нет, это же откровенное свинство! — сказал сидящий за его спиной соотечественник. — Воронов хочет нас наказать на билет до Парижа и обратно плюс стоимость отеля! Зря, мол, приперлись!

— Да ладно вам прибедняться, Ваня, — пропел пожилой господин солидной комплекции, характерно картавя. — Вы летаете на собственном самолете. Вам вовсе не надо тратиться на билеты.

«Тратиться». Мелкий вздох. Тратиться всегда неприятно. Господин страдал одышкой и то и дело вытирал пот со лба, несмотря на то что в зале поддерживался комфортный умеренно прохладный климат. Народу было много, да и накал страстей был высок.

— А бензин? — хмыкнул Ваня.

— На бензин я тебе дам, — обернувшись, оскалился Воронов.

— Огромное тебе спасибо!

— Так и быть, подам на бедность Ивану Таранову. Небось, за президентские апартаменты в отеле последние деньги отдал?

— Маленько осталось.

— Скромнее надо быть, Таранов, тогда и на бензин у друзей стрелять не придется. Я знаю, чего вы все жметесь. Ждете ее. А если ее не существует? Торги-то заканчиваются! И лот не заявлен! Так откуда?

— Не заявлен, значит, не заявлен, — наконец подал голос и пятый король коллекционного вина, хранящегося в прохладных и необъятных российских погребах. Ничем не примечательная внешность, такой же безликий, серый костюм, стального цвета глаза, темно-русые редкие волосы, средний рост, среднего телосложения. Федор Иванович Сивко. Скромный человек нескромных возможностей, которые он не спешил реализовать. И на этом аукционе тоже.

— И последний лот, господа! Наше лучшее вино! Сотерн! «Шато Икем»! Вашему вниманию!

Русские переглянулись и разочарованно выдохнули. Неужели все?

— Зря деньги экономили, господа коллекционеры, — усмехнулся брюнет. — Можете теперь потратить их любимым женам на подарки. А Елизавет Петровна на себя, поскольку в данный момент не жената.

Женщина с огромными бриллиантовыми серьгами в ушах бросила на него злой взгляд и поджала губы.

— У меня в паспорте вроде бы штампа о браке нет, — усмехнулся Иван Таранов.

— Зачем тебе жениться, если у тебя гарем? Тебя, Таранов, непременно посадят за многоженство. И на подарках красоткам разоришься. Слушай, продай мне свою коллекцию, а? У тебя другая страсть, ты в коллекционное вино просто деньги вкладываешь.

— Я подумаю. Стоимость-то моей винотеки с каждым годом растет. Годика два подумаю, а потом поговорим.

— Вы и обо мне тогда не забудьте, Ваня, — тонко улыбнулся пожилой господин.

— Ни в коем случае, Лев Абрамович! — Коллекционеры переглянулись: а протянешь ты годика два-то? Все они знали, что Лев Абрамович серьезно болен.

— Ну что, господа? — встрепенулся Сивко. — Расходимся, пожалуй?

— Неудачный день, — пожевал губами Лев Абрамович и нервно затеребил манжет. — Крайне неудачный.

— Торги закончены!

— Ну, вот и все! Какой удачный день! — И смуглый брюнет с улыбкой поднялся.

Американцы шли к выходу, косясь на «сумасшедшего русского». Попробуй-ка, потягайся с таким! А русский и не спешил уходить. «Не может быть, что все вот так и закончится. Не может этого быть», — думал он и медлил. Но события не развивались вплоть до того момента, когда он подошел к своей машине. И тут его негромко окликнули:

— Месье!

Дмитрий Воронов обернулся. Молодой человек в смокинге и при бабочке подошел к нему и вежливо сказал:

— Я думаю, месье, что вам это будет интересно. Вы так активно участвовали сегодня в торгах…

Воронов не очень хорошо говорил по-французски, но понимал все. Главное он тоже понял: вот сейчас и начнется все самое интересное.

— Я вас внимательно слушаю.

— Месье говорит по-английски?

— Конечно!

— Через час состоятся закрытые торги, — на отличном английском сказал неизвестный. — Для очень узкого круга. На них выставляется всего одна бутылка вина.

— «Мутон Ротшильд» 1949 года?

— Да.

— Значит, это правда?

— Да, месье. Она существует. И вы ее сегодня увидите. Вот адрес. Если вам будет угодно…

— Угодно!

Воронов буквально выхватил из рук молодого человека визитную карточку и взглянул на нее с жадностью, тут же сказав:

— Я еду!

Молодой человек тут же исчез.

— Вот теперь-то и начинается все самое интересное! — вслух сказал Дмитрий Воронов и быстро сел в машину.

…Видимо, всех приглашенных знали в лицо. Когда Воронов прибыл на место, его ни о чем не спросили, тут же впустили и без всяких комментариев провели в маленькую, но очень уютную комнату, сплошь задрапированную бархатной тканью теплых, согревающих тонов, где попросили подождать.

— Месье желает чай, кофе? Или, может, бокал вина? Какое вино предпочитает месье, белое, красное?

— Воды. Минеральной, без газа. И все.

Он, слегка волнуясь, откинулся на мягкие диванные подушки и замер. Надо сосредоточиться. Скоро он увидит ее. Принесли минеральную воду, он сделал глоток и отставил стакан в сторону, тут же забыв об этом. Дмитрий Воронов был истинным коллекционером. Самым, пожалуй, страстным в этой компании, недаром он сегодня не скупился. А за этой бутылкой вина Воронов охотился давно. Потому что она была единственной в мире. Если, конечно, существовала. Легенда же гласила следующее.

Барон Филипп Ротшильд полвека добивался того, чтобы его вино под названием «Шато Мутон Ротшильд» перевели в высшую категорию, куда входили лишь четыре винодельческих хозяйства Франции. Изменить закон было трудно, практически невозможно. И никому это еще не удавалось. Но барон был неординарным человеком. Известный автогонщик, переводчик, театральный продюсер, свой досуг он посвятил восстановлению виноградников некогда знаменитого замка и созданию одного из лучших в мире вин. И цели своей он добился, хотя на это и ушел пятьдесят один год.

Для того чтобы его вино стало известным на весь мир и желанная цель была бы достигнута, Филипп Ротшильд придумал оригинальный ход. Начиная с 1945 года этикетку для «Шато Мутон Ротшильд» рисовали известные художники. По случаю окончания Второй мировой войны и в честь великой победы Филиппом Жулианом был изображен символ «V», Victory, Победа.

С тех пор на этикетках неординарного творения процветающего винодельческого хозяйства барона Ротшильда стали появляться оригинальные произведения. Сначала барон заказывал их своим друзьям, среди которых были талантливые художники, а в благодарность посылал несколько ящиков своего вина. Друзья были довольны и охотно рисовали для барона. Знаменитости же поначалу отказывались связывать свое имя с потребительским товаром. Впоследствии это стало настолько престижным, что создать этикетку для одного из лучших в мире вин вызвались великие Сальвадор Дали, Сезар, Василий Кандинский, Марк Шагал, Пабло Пикассо.

Но первые попытки барона связать гениальное вино с гением от искусства были неудачными. Легенда гласила, что в 1949 году Филипп Ротшильд обратился не к кому-нибудь, а к самому Анри Матиссу! Обратился с просьбой использовать фрагмент его произведения для винной этикетки. Гений был возмущен. Сороковые годы были не лучшими для Матисса. Он перенес тяжелую операцию, долго болел, а потом увлекся аппликацией из бумаги, создавая нечто. Барон справедливо считал, что они найдут общий язык. Его жена погибла в концлагере, а родные Матисса тоже были арестованы во время оккупации. И в самом деле, Матисс не смог отказать напрямую, но использовать любую свою картину для какой-то там винной этикетки категорически запретил. Вместо этого он подарил барону странную аппликацию из простой бумаги, наклеенные в беспорядке разноцветные кусочки, обозначающие нечто.

Барон на это ничего не сказал, но использовать «творение» гениального художника не собирался. Филипп Ротшильд считал свое вино неординарным и достойным уважения. Правда, впоследствии он простил Сезару, когда тот изображение для этикетки создал следующим образом: положил на лист бумаги несколько гаек и булавок и опрыскал из пульверизатора черной краской. А потом закрасил следы от иголок красным цветом.

Что ж, у гениев свои причуды, и не всегда они понятны простым смертным. Этикетку «Шато Мутон Ротшильд» 1949 года нарисовал один из друзей барона, Анри Динимонес, аппликацию Матисса он дополнил, все-таки использовав, написав от руки год урожая и свой девиз: «Первым быть не могу, вторым не хочу. Я — Мутон!», и собственноручно наклеил ее на бутылку. Он был человеком крайне амбициозным.

По слухам, эта бутылка была подарена бароном Жаку Шираку, когда тот подписал-таки указ о присвоении винодельческому хозяйству упрямого барона первой категории. Это было в 1973 году. И вот сегодня состоялась распродажа знаменитой Парижской коллекции. Предполагали, что раритет «заблудился» именно там. И пора бы ему предстать перед коллекционерами.

Все понимали, что уникальность этой бутылки вина в единственной в мире этикетке, которые давно уже и сами стали предметом коллекционирования. Впрочем, и вино было достойное, хотя его пригодность для пития еще надо было определить. Сухие вина не такие долгожители, как, к примеру, арманьяки или вина крепленые. Но ценности бутылки это не умаляло. Ведь этикетка на ней была уникальна.

— Прошу, месье.

Лакей откинул тяжелую занавесь и жестом пригласил богатого русского господина пройти. Одновременно с ним в зал вошли еще четверо. Увидев их, Воронов чуть не рассмеялся.

— Похоже, господа, мы рано попрощались! — с улыбкой сказал он.

Все его соперники были здесь. Невозмутимый Сивко пожал плечами, Елизавет Петровна тонко улыбнулась, Иван Таранов расправил плечи, а Лев Абрамович коротко вздохнул. Кроме них в зале присутствовал седовласый мужчина важного вида.

— Мы пригласили сюда наиболее активных участников прошедших торгов, — пояснил он, и слова эти тут же перевели. Не все из присутствующих знали французский. — Думаю, пятерых вполне достаточно, чтобы разыграть приз, которому нет цены.

— Цена есть всему, — негромко сказал Лев Абрамович и нервно поправил манжет белоснежной сорочки. Костюм его был хорош, но рукава отчего-то коротковаты.

Коллекционером он был страстным, поговаривали даже, что семидесятидевятилетний старец выжил из ума. И уже лет десять как. Его скандальная женитьба в преклонном возрасте на девятнадцатилетней порнозвезде повергла всех в шок. Особенно наследников. А уж когда девица родила сына… Ах, какой разразился скандал! Но Льва Абрамовича разрывали две страсти: коллекция вин и стяжательство. О его скупости тоже ходили легенды. О том, что он, имея миллионы, летает эконом-классом и ездит в автобусе бесплатно, предъявляя пенсионное удостоверение. За глаза называли даже «старым маразматиком». Но если уж он на что-то решался… Взять историю с порнозвездой. Насчет завещания Льва Абрамовича можно было выдвигать самые смелые предположения.

— Господа, прошу вас садиться.

Мебели в зале, куда пригласили именитых гостей, было немного, но вся она антикварная, словно бы господа собирались торговаться в каком-нибудь музее. В центре, под причудливой бронзовой люстрой находился стол, на нем две свечи, подле шесть кресел со спинками, украшенными затейливыми вензелями. Иван Таранов оглядывался с таким видом, словно приценивался. И был готов унести отсюда не только бутылку эксклюзивного вина, но и все остальное, включая стол и бронзовую люстру. «Тысяч этак сорок евро», — пробормотал он, окинув орлиным взором сей предмет. Первым к своему месту во главе стола прошел француз. И повторил:

— Прошу.

Четверо мужчин и одна женщина, не торопясь и не глядя друг на друга, прошли к своим местам. Подскочивший лакей отодвинул стул, чтобы дама могла сесть. Остальные молча подождали, пока Елизавет Петровна займет свое место, и только тогда расселись сами. Торжественность момента сделала их предельно вежливыми, заставляя соблюдать все тонкости этикета. Все понимали, что игра будет крупная, но одновременно тонкая. Кто кого перехитрит. Поэтому каждый из участников сохранял невозмутимый вид и полное спокойствие.

— С вашего позволения, господа, я начну, — медленно, с растяжкой сказал француз и зажег одну свечу. Аукцион он проводил согласно старинному ритуалу, что добавило моменту торжественности. — Полагаю, вы хотели бы взглянуть на лот.

— Да, хотелось бы увидеть, что это за штука, — сквозь зубы сказал Иван Таранов.

— Сделайте одолжение, — тоненько просвистел Лев Абрамович. После чего не удержался и жадно облизал сухие губы.

Елизавет Петровна еще больше выпрямила спину. Воронов молчал. Что же касается Сивко, то он, как и всегда, был незаметен.

— Принесите.

Во время минутной паузы никто не шелохнулся. Наконец лакей внес деревянный ларец и, подойдя к столу, открыл его.

— Осторожнее, — не удержался Лев Абрамович. — Не надо ее трясти.

— Красавица! — с чувством сказал Воронов, чуть подавшись вперед.

— И стоит, должно быть, немало, — хмыкнул Таранов.

Елизавет Петровна и Сивко промолчали.

— Неужели же это Матисс? — спросил Воронов, не отрывая взгляда от этикетки.

— Подлинность аппликации, а также подписи под ней проверена нашими экспертами, — ровным голосом сказал неизвестный.

— Почерк барона я узнаю, — кивнул Лев Абрамович. — У меня есть несколько подписанных им документов. И письма.

— Тогда приступим?

— Да. Пора.

— Итак, господа, — предложил неизвестный. — Каждый из вас напишет на визитке цену. После чего я соберу их, ознакомлюсь со всеми предложениями и выберу наиболее достойное.

— Миллион, — отрезал Воронов.

— Простите? — подался вперед ведущий аукциона.

— Миллион евро.

— Дмитрий, опомнись! — резко сказала Елизавет Петровна. — Таких цен нет!

— Вся моя коллекция столько не стоит, — пробормотал Сивко.

— Он пошутил, — усмехнулся Иван Таранов.

— Ну что, приступим к торгам? — тоненько просвистел Лев Абрамович.

— Я не хочу никаких торгов, — отрезал Воронов. — Я сказал: миллион. И я ее забираю.

— Господи, зачем тебе это! — отчаянно закричала женщина. Нервы у Елизавет Петровны сдали.

— Как-то это странно, — заметил Сивко.

— У моей жены завтра день рождения, — пояснил Воронов. — У нас традиция: в этот день я дарю ей бутылку замечательного вина. Которое достойно украсить наш праздничный стол. Я хочу провести завтра приятный вечер, господа. Я очень люблю свою жену, — весело добавил он.

— Уж не собираетесь ли вы ее выпить? — прошипела Елизавет Петровна.

— Именно! — оскалился Воронов.

— Дима, побойтесь Бога! — всплеснул пухлыми ручками Лев Абрамович. — Это же намного уменьшит ее стоимость!

— А мне наплевать. Этикетка-то останется. Мой маленький Матисс всего-навсего за миллион евро. Почти даром. И вообще: я не понимаю, я что, отчитываться перед вами должен? Я ее покупаю. За миллион. И все.

— Господа, будут какие-нибудь возражения? — без всяких эмоций спросил господин, сидящий во главе стола.

— Против безумия возражать бесполезно, — резко сказала женщина и поднялась.

— Отступаюсь, — вздохнул Таранов. — Силен ты, Воронов. А я сегодня не в ударе.

— Ну, что тут скажешь? — невозмутимо пожал плечами Сивко. — Дмитрий Александрович большой оригинал. Владейте.

— Боже мой, Дима! Зачем вам это надо! — волнуясь, спросил Лев Абрамович.

— А вам зачем?

— Но миллион евро! Таких цен на вино нет! — Губы у говорившего задрожали. Видно было, как он борется с жадностью.

— А теперь будут!

— Продано! — воскликнул ведущий торгов и торжественно зажег вторую свечу. По мере того как разгоралось ее пламя, лица четырех людей, сидящих за столом, мрачнели. Зато Воронов улыбался.

— Это самые короткие торги в моей жизни, — с чувством сказал француз. — Но хотелось бы наличными.

— Никаких проблем. Один звонок, и деньги сюда привезут.

— С вами приятно иметь дело. Аукцион окончен, господа!

На столе теперь горели две зажженные свечи, Воронов остался, остальные молча направились к выходу.

— Сумасшедший, — прошипела Елизавет Петровна, перед тем как сесть в свою машину, и со злостью захлопнула дверцу.

С Дмитрием Вороновым у нее были особые счеты. Когда-то (впрочем, это было давным-давно) она даже рассчитывала на роман с ним. Но — не получилось. Его страстная любовь к жене поначалу всех забавляла, даже пари заключались: сколько это продлится? Но лет через десять все успокоились и тему обсуждать перестали. На сегодняшний момент это записали в постулаты, доказательств не требующие, но всеми принимаемые на веру: Воронов любит свою жену. Постулат сей лежит в основе всех теорем, его касающихся. Не пересматривается и не обсуждается.

И вот безумец везет ей в подарок бутылку вина за миллион евро! Таких цен нет! Не существует! Самая дорогая бутылка, «Шато Лафит» 1787 года, ушла с аукциона за сто шестьдесят тысяч долларов, исторический факт. Возможно, что о сегодняшнем аукционе для пятерых никто никогда и не узнает. Возможно. Но слухи пойдут. Выходит, он делает историю, этот безумец? И все из любви к женщине! Елизавет Петровна от досады кусала губы. Мужей у нее было много, а вот любви ни одной. Она всегда владела, людьми ли, деньгами, имуществом, и получала за это уважение и страх. А заканчивалось все разводом. Либо она бросала наскучившую игрушку, либо очередной муж сбегал к любимой женщине, бросив богатую, но нелюбимую. В общем, получилось так, что добиться она могла всего, кроме любви. И это стало раздражать ее до крайности.

Елизавет Петровна всю свою жизнь положила на борьбу с мужским шовинизмом. И коллекционированием вин занялась, чтобы не отстать от заклятых врагов: мужчин. Борьба велась на равных, и сегодняшнее поражение было тем более обидно. Воронов не просто скупил все самое лучшее, он еще над ними и поиздевался всласть! Как же она была на него зла!

Что же касается остальных, то Лев Абрамович чуть не плакал от обиды, Иван Таранов был в бешенстве, а невозмутимый Сивко задумчив, что означало для него крайнюю степень волнения. Это был болезненный удар по самолюбию для всех. Воронов перешел границу. Это была демонстрация силы. Такое не прощается.

И только один человек из этой пятерки был в этот вечер по-настоящему счастлив — Дмитрий Воронов. Он летел домой, к любимой жене, и вез ей в подарок на сорокалетие уникальное вино. В самолете так и не смог заснуть. Сидел с закрытыми глазами и улыбался. Он представлял, каким прекрасным будет завтрашний вечер, когда они с Машей усядутся за стол, зажгут свечи, а на столе, в бокалах, будет играть великое вино. Вино для любимой женщины. Великой женщины, которая когда-то его спасла…

ГОД СПУСТЯ

Замок

Холодный и сумеречный ноябрь всегда неприятен. Вряд ли найдется месяц, более не любимый русскими, и вряд ли найдется русский, который по мере его приближения не впадает в тоску. Глубокая осень, деревья голы, трава пожухла, а снега еще нет. Вид, городской ли, деревенский, одинаково непригляден. До новогодних праздников еще надо дожить, на пути к ним стоит месяц ноябрь. Чем скорее начнется зима, тем скорее придет весна. И ничего ты с ним не поделаешь, с ноябрем. Это надо пережить. Это надо перетерпеть.

Но если у людей есть деньги, время года значения не имеет. Любой день может стать праздником. Но при условии, что у тебя есть деньги. Расцветить фейерверком беззвездное ноябрьское небо, а унылую жизнь чередой изысканных вечеринок, пара пустяков. Если у тебя есть деньги.

У дамы, сидящей за рулем белоснежного «Мерседеса», они, судя по всему, были. Холеное лицо, стильная стрижка, в ушах и на шее бриллианты, дорогая меховая накидка, небрежно брошенная нa заднее сиденье. Шикарная женщина, хотя и не красавица. Но что-то такое в ней есть. Эксклюзив, что выражается шестью нулями на банковском счете. Миллионеры-мужчины не редкость, но женщина, сама заработавшая такие деньги, уникальна. Не получившая состояние по наследству или в подарок от богатого спонсора, не начавшая дело под его крылом и при его поддержке, а заработавшая. Сама. Одна. Да, что-то такое в ней есть.

Но даже она, такая холеная и уверенная в себе, по мере того как удалялась от Москвы, начинала злиться. Машина, выехавшая из гаража чистенькой, сверкающей, теперь была забрызгана грязью. Серое небо сочилось мельчайшими, словно маковые зернышки, каплями дождя, воздух был пропитан влагой, как губка. Стоило выйти из машины, как вся эта вода мигом оказывалась на щеках, губах, волосах, одежде…

Женщина вела машину сама, хотя рядом с ней сидел мужчина. Молодой и красивый. Повернув голову в его сторону, женщина невольно улыбалась. Ей было приятно на него смотреть, и она не могла отказать себе в этом удовольствии. Скользнув взглядом по светлым волосам, останавливалась на глазах какого-то необыкновенного, редкостного цвета. Ей, отлично разбирающейся в драгоценностях, на ум приходило слово «астеризм». Так говорят о драгоценных камнях с лучистым блеском, похожим на свет звезды: явление астеризма. У него карие глаза, но вокруг зрачка золотой лучистый ореол, поэтому оттуда, из глубины, словно бы идет свет. Какие странные глаза…

— Какие у тебя странные глаза, — не выдержала она.

— Вы что меня рассматриваете?

— Могу себе позволить это удовольствие.

— Далеко еще? — спросил он после паузы.

— Ехать до имения Воронова порядком.

Слово «имение» она произнесла с иронией. Так же как потом сказала:

— Мишель, не надо нервничать. Мы едем на вечеринку.

«Мишель». Тонкая улыбка. Руки в лайковых перчатках на белоснежном руле. А вокруг грязь, сырость. Москва осталась позади, за окном мелькают дачные поселки и деревушки. Покосившиеся заборы, одноэтажные дома.

— Не надо нервничать, Мишель, мы едем на вечеринку.

«Кой черт тебе это надо? Белая машина, меховая накидка, перчатки и вечеринка? И кой черт тебе нужен там я?»

— Не надо нервничать, Мишель.

— Зачем мы туда едем?

— О! Разве ему можно отказать? Это закрытая вечеринка, только для членов элитного винного клуба. Для пятерых его самых богатых членов.

«Она разве член? — покосился на женщину. — Елизавет. Но Петровна. Член! Кто подумает иначе, получит пулю в лоб. Кой черт я с ней связался?».

— А поводдля вечеринки? Что празднуем?

— Дмитрий Воронов раздобыл очередную редкость на винном аукционе, — усмехнулась Елизавет Петровна. — Знаменитое бордо одного из лучших урожаев середины прошлого века. Одного из лучших в мире винодельческих хозяйств. И купил ее за тридцать тысяч долларов.

— Мы что, едем ее смотреть?

— Посмотреть на бордо я могу и у себя в винном погребе, — пожала плечами женщина. — Воронов сказал, что откроет ее.

— Ну и что?

— Мишель, ты не коллекционер. Он сказал, что откроет ее! Бутылку за тридцать тысяч долларов! Мы все покупаем вино. И дорогое тоже. Эксклюзивное в том числе. Но покупаем не для того, чтобы его пить.

— А для чего?

— Бог ты мой! Ты не коллекционер! Впрочем, тебе это и не нужно. — Она покосилась на его светлые, тщательно уложенные волосы и улыбнулась. — В общем, мы едем!

«Она родилась в Москве, в семье водителя автобуса и санитарки. А ее предки пахали землю. У нее большие руки и большие ноги. Широкое лицо. Белая машина, меховая накидка и перчатки. Ноябрь месяц. Кому она все это доказывает? Себе! У нее куча комплексов. Но кто об этом только заикнется, получит пулю в лоб».

— О чем задумался, Мишель? Замок на горизонте!

— Замок?

— А чего ты ожидал от Воронова? Он — большой оригинал.

Неожиданно она остановила машину. Повернулась к нему и повелительно сказала:

— Выйдем. Я хочу подышать воздухом.

Он нехотя стал вылезать из машины. Какая мерзкая погода! Меховая накидка осталась лежать на заднем сиденье, Елизавет Петровна стояла под моросящим дождем с непокрытой головой, в платье для коктейля, в туфлях на шпильках и задумчиво смотрела на зубцы смотровой башни. И в самом деле, замок!

Огромный, в три этажа, облицованный природным камнем, с окнами, похожими на бойницы, будто бы здесь собирались выдержать длительную осаду. Такой замок мог построить только безумец. Или же человек, начитавшийся в детстве рыцарских романов и всерьез увлекшийся ими. Это не было красиво, этим не хотелось владеть, здесь не хотелось жить. Но это было значительно и… странно. Да, все это было странно.

Он поправил белоснежное кашне на шее и вздохнул. Черное пальто в момент покрылось водяной пылью.

— Зачем надо ехать в грязную деревню в платье для коктейля и меховой накидке? — спросил, глядя на запачканные туфельки. Шоссе измазано рыжей глиной, со следами от гусениц тяжелой техники и нашлепками грязи, упавшей с огромных колес тракторов.

Елизавет Петровна обернулась и, глядя на него в упор, спросила:

— Надо объяснять?

— Да я уже понял, что объяснений от вас не дождешься.

— Привыкай, — улыбнулась она.

— Оденьтесь, холодно.

— Да, да. Подай мне накидку, — поежилась женщина, и он послушно полез в машину за предметом ее изысканного гардероба.

— Зачем Воронову это нужно? — тихо спросил, глядя на замок. — Такой огромный дом! В глуши! Он мог бы и за границей жить. Где-нибудь, где тепло и сухо. Мягкий климат, приятный взгляду пейзаж.

— Кто знает? Он и раньше был со странностями, а после того, как год назад случилась трагедия с его женой, и вовсе сошел с ума. Заперся здесь, в этом мрачном замке, ни с кем не общается. Как будто на свете нет других женщин.

— Вы что, к нему неравнодушны?

Она вздрогнула:

— С чего ты это взял? Холодно, поехали.

И Елизавет Петровна полезла в машину. Поехали. Он недоумевал. Но, по крайней мере, хоть что-то прояснилось. Она не только эксклюзивное вино едет пить. У Елизавет Петровны далеко идущие планы. Уж не матримониальные ли? Жаждет реванша. Неужели же слухи достоверны? Якобы когда-то, давным-давно, она была увлечена хозяином этого замка…

— Это первая его попытка общения с того самого дня, как… — она вздрогнула. — В общем, мы, его друзья, не смогли отказать. Напротив, обрадовались. Не думаю, что будет весело, но по крайней мере мы осмотрим знаменитые вороновские погреба. Странностям не удивляйся.

— А что, есть странности?

— А ты ничего не замечаешь?

Он глянул окно и с удивлением спросил:

— Что это?

— Ты имеешь в виду трактор с бороной?

— Да. Это похоже на государственную границу. Полоса заграждения. Перепаханная земля.

Она вдруг рассмеялась:

— И в самом деле! Как на границе! О! Это забавная история! Когда Воронов скупил у колхозников двадцать гектаров земли в дальнем Подмосковье и на этой земле построил замок, он попытался наладить отношения с местными жителями. Открыл магазин в деревне, провел газ, выплатил компенсацию колхозникам за захваченные огороды. Когда в погреба стали завозить вино, пошли слухи. Шофер сказал трактористу, тракторист жене… Ты представляешь, что такое в деревне спиртное? Это ж валюта! Главная ценность! И как-то ночью к Воронову наведались местные, сам хозяин был в это время в отъезде. Залезли в погреб, выпили арманьяк тридцатилетней выдержки, часть бутылок переколотили. Коллекционное вино! Зачем им пить кислятину с низким градусом? Они даже не представляют, сколько это может стоить! «Краснуха», и все. Воронов был в бешенстве. С тех пор он объявил деревенским войну. Поставил вокруг всего участка глухой забор, нанял охрану. Рва вокруг замка нет, как во времена средневековья, но есть пограничная полоса. Трактор постоянно ее перепахивает. Если на пашне обнаруживают следы, тут же поднимается тревога. Так Дмитрий Александрович борется с пьянством, — с иронией сказала она.

— А много у него людей?

— Хватает. Во всяком случае, они вооружены. И у них есть злые собаки. Как я его понимаю! Он, бедняжка, столько пережил.

— Да уж! Странностей у хозяина этого замка хватает! Я уже понял!

— Они зовут его Вороном, — тихо сказала Елизавет Петровна.

— Как?

— Вороном. Деревенские. Мрачный, черный, нос с горбинкой, похожий на клюв. Они его боятся. Поэтому ничему не удивляйся.

Они подъезжали к замку. Стоящие на обочине мужик с бабой, оба в резиновых сапогах, он в телогрейке, она в грязной куртке со свалявшимся мехом, провожали их машину недобрыми взглядами.

— Деревенские. Все, кто ездит к Ворону, их смертельные враги, — также тихо сказала Елизавет Петровна. — Да, не любят его… Ты должен войти в наш круг, Мишель. Прояви интерес. Покажи все, что ты знаешь. Я уже сказала, что приеду не одна. Воронов согласился. В этом году один из нас скоропостижно скончался. Хотя Льву Абрамовичу стукнуло восемьдесят, и слово «скоропостижно» здесь не уместно. Он умер от старости. Его вдове наплевать на коллекцию. Разумеется, завещание будут оспаривать дети от первого брака.

— И много их?

— Трое. Что же касается молодой вдовы, которой Лев Абрамович отписал все… — Елизавет Петровна поморщилась. — Ты ее увидишь. Бывшая порнозвезда. Тощая блондиночка, которая носит бюстгальтер пятого размера. Абсолютно без мозгов, зато какие буфера! — презрительно сказала она и равнодушно добавила: — Силикон, разумеется. Вылитая Памела Андерсон.

— О! Это шикарная женщина!

— Памела Андерсон не женщина, а конструктор, — отрезала Елизавет Петровна. — И эта такая же. Волосы крашеные, ресницы, разумеется, наклеенные, грудь и задница от пластического хирурга. Никто не помнит, как ее на самом деле зовут. То ли Люся, то ли Муся. Мы все зовем ее Бейлис, она не обижается.

— Бейлис? — слегка удивился он.

— По названию всем известного ликера. Она их обожает. И сама как дешевая карамелька. Приторная сладость в ярком фантике, радости на пять минут, зато потом замучаешься отмывать липкие пальцы. А вот вино Бейлис терпеть не может. И цену ему не знает. Похоже, Воронов пригласил ее, чтобы поговорить о продаже коллекции покойного Льва Абрамовича. Но думаю, он торопится. Ей еще надо отсудить наследство. Приехали, Мишель!

Она остановила машину и посигналила. Бетонка упиралась в огромные железные ворота, забор вокруг замка был глухой и высокий, на него было потрачено целое состояние. Подъезд к воротам похож на бруствер, по обеим его сторонам пашня. Земля влажная, жирная, наступи — увязнешь по щиколотку. Он смотрел, как медленно открываются ворота. Их впускали.

— Я понимаю Воронова, — сказала Елизавет Петровна. — Вина в подвалах его замка теперь много. И арманьяки в том числе. Не удивлюсь, если готовится штурм, местные давно уже точат зуб на вороновские погреба. Погоди, не вылезай из машины.

Он уже и сам слышал собачий лай. Глянул в окно: порода бойцовская, злая. Дюжие охранники поспешно отзывали собак, а из парадного, как черт из табакерки, выскочил мужчина средних лет с прилизанными волосами, одетый, несмотря на холод, в белоснежную рубашку и при бабочке. Стоял, дожидаясь, когда они подойдут.

— Дмитрий Александрович ждет гостей в приемной на первом этаже. Позвольте, я вас провожу.

— Я знаю, где это, — резко сказала Елизавет Петровна. — Отгоните мою машину, а дорогу я найду сама. Пошли, Мишель.

Мужчина направился к машине, он же невольно поежился: холодно, а этот в одной рубашке. Пиджак бы накинул, что ли.

— Это дворецкий? — спросил у напряженной спины Елизавет Петровны.

— Сомелье, — бросила та. Каблучки ее туфелек отбивали на мраморных плитах пола барабанную дробь. По длинному коридору с высоченным потолком разносилось эхо, и казалось, здесь проходит взвод барабанщиков, хотя на самом деле шла одна-единственная женщина. Но зато какая!

— Как-как? — переспросил он.

— Эксперт по вину.

— Эксперт по вину у Воронова в лакеях?

— У Воронова много странностей. Да, ему прислуживает сомелье. Зигмунд, кажется.

— Какое странное имя, — пробормотал он.

— О! Ты еще не слышал имени его жены! Кухарка, кастелянша и экономка в одном лице. Женщина с высшим образованием, между прочим. И вроде бы даже с ученой степенью…

Пока Елизавет Петровна это говорила, он осматривался. Не по себе. Откровенно не по себе. Замок был мрачен, как и место, где он находился. Или это были впечатления ноября? Влияла погода, унылый пейзаж и, разумеется, дождь. А летом здесь, должно быть, дивно. Барабанная дробь смолкла. Елизавет Петровна сама распахнула двери в приемную.

«Все берет на себя, — уныло подумал он. — Не надорвется ли?»

— Дима, здравствуй! Как я рада тебя видеть!

Елизавет Петровна уже подставила щеку хозяину замка, и тот равнодушно прикоснулся к ней губами, после чего тут же отстранился.

— Позволь тебе представить, — она обернулась и поманила его пальчиком. — Михаил Андреевич, начинающий миллионер и… коллекционер! Нашему полку все прибывает. Я взяла на себя смелость привезти его сюда…

— Очень приятно, — оборвал Воронов.

Он невольно вздрогнул: Ворон! Черный, мрачный. Это лицо когда-то было красивым. Резкая глубокая складка залегла над переносицей, виски поседели, рот отвердел. Взгляд какой-то тоскливый, страдающий.

— Разрешите вам представить остальных гостей, Михаил Андреевич, — сухо сказал хозяин. — Иван Таранов, ну, скажем, бизнесмен. И Федор Иванович.

— Коллекционер, — поспешил с комментариями Сивко. — Просто коллекционер.

— У нас закрытое заседание клуба, — пояснила Елизавет Петровна. — Только для избранных. Не хватает только…

В этот момент в коридоре что-то зазвенело, похоже, упал канделябр, потом пахнуло сладкими духами, и в приемную ворвалась ослепительная блондинка. «Может быть, это и конструктор, — подумал он, глядя на женщину, — но сборкой занимался далеко не ребенок. И большой любитель порнографии. Хорошая работа!»

— А вот и Бейлис! — с энтузиазмом сказал Иван Таранов и нетерпеливо шагнул к блондинке.

«Любитель прекрасного пола», — тут же отметил он.

— Ой, я опять пришла последней!

— Милочка, мы к этому давно уже привыкли, — кисло заметила Елизавет Петровна, с неприязнью глядя на блондинку. Потом взгляд ее уперся в безупречный пробор Таранова, склонившегося над ручкой красавицы.

— С чего начнем, господа? — спросил хозяин. — С осмотра достопримечательностей или с ужина?

— Есть хочется зверски! — распрямившись, заявил Иван Таранов. — Ты, Воронов, живешь в такой глуши! Пока добирался до тебя, проголодался, как волк! А погреба осмотреть мы всегда успеем.

— Я бы чего-нибудь выпила, — заметила Елизавет Петровна. — Хотя бы аперитив.

— Ну зачем же аперитив? — усмехнулся Воронов. — Можем начать с основного блюда. С главного напитка нашего вечера. Никто не хочет переодеться? Зигмунд покажет ваши комнаты. Сейчас он разносит багаж.

— Я остановлюсь там же, где и всегда, — поспешно сказала Елизавет Петровна.

— Твоя комната, Лиза, уже готова. Рядом будет находиться наш юный друг. — И Воронов посмотрел на него с усмешкой.

— Это не обязательно, — отрезала Елизавет Петровна.

— Я, как гостеприимный хозяин, постарался все предусмотреть. Ведь я тебя знаю столько лет, — с намеком сказал Воронов. — Твои милые привычки. Ну, так что?

— Я хочу переодеться! — заявила Бейлис. — В вечернее платье! Раз это ужин!

— А это, извините, что? — уставилась Елизавет Петровна на ее глубокое декольте. — Я понимаю, милочка, у вас с собой мешок нарядов и вам непременно надо их продемонстрировать. Ведь вы теперь вдова, — глубокомысленно заметила она.

— Где моя комната? — нетерпеливо спросила Бейлис, проигнорировав колкость.

— Эстер Жановна вас проводит.

«Эстер Жановна! Да уж, это куда круче Зигмунда! Где Ворон их откопал? Сразу видно, что хозяин замка большой оригинал» — думал он, подходя к дверям своей комнаты. Елизавет Петровна вошла в соседнюю со словами:

— К ужину спустимся вместе. Я тебе постучу.

«Да, это хоромы!» — невольно вздохнул он, осматривая комнату. Обстановка была выдержана в классическом стиле, причем под старину, кожаная обивка кресел потерта, позолота местами облупилась. Потолки высоченные, было ощущение, что при помощи машины времени отсчитал назад пару-тройку сотен лет. Но, толкнув дверь смежной комнаты, он увидел роскошную и вполне современную ванную. Потом подошел к окну. Вид открывался великолепный, летом здесь и в самом деле было красиво. Огромное поле, за ним лес: хоровод белоствольных березок на опушке, а за спинами русских красавиц зеленые широкие плечи молодцев — елей. Немного солнца, и ощущения будут иными. Это вам не Европа, это масштаб! Матушка Русь, женщина не привередливая, лаской и заботой не избалованная, но зато ее величественная красота повергает в трепет. Здесь можно только преклоняться, припасть к стопам и полюбить беззаветно. Ее потому и не сватают, что ровни ей нет.

И вдруг — замок! Французское вино в подвалах! Неудивительно, что Ворона не любят и не понимают. Здесь все это без надобности. Латифундист, понимаешь, нашелся!

Смеркалось. Его ждет либо поздний обед, либо ранний ужин. Он отошел от окна и открыл дорожную сумку. Надо ли переодеваться? Пожалуй, что надо. Багаж уже в комнате, костюм висит на плечиках в шкафу. Здесь стараются предугадать малейшее желание гостей. Он подошел к зеркалу в тяжелой бронзовой раме, пригладил чуть растрепавшиеся волосы, приложил к рубашке галстук. Этот или другой? А Сивко-то по-простому, в свитере и темных брюках. Правда, в вырезе углом виднеется белоснежная сорочка и тот же галстук. Зато Иван Таранов — орел! Богат, красив, импозантен. И костюмчик на нем сидит как влитой. Как метко охарактеризовала его Елизавет Петровна, «мужчина таранного типа». Стенобитное орудие. Императорский апломб, океан амбиций и бездна тщеславия. Но все по месту. Состояние-то у него, по слухам, колоссальное. Потому и гарем может себе позволить. Опять-таки, по слухам.

Что же касается женщины-конструктора… Нетерпеливый стук в дверь.

— Мишель! Спускаемся!

Она все в том же черном платье для коктейля, но уже без меховой накидки, и туфельки другие, чистые. Переобулась. Перчатки сняла, на пальцах обеих рук многочисленные кольца, лак на ногтях матовый, дабы их сияние не затмевало блеска бриллиантов. Женщина со средствами и со вкусом.

Они спускаются вниз по широкой лестнице, он в костюме, она в платье для коктейля, рука Елизавет Петровны зацепилась за его локоть. Похоже, ей сегодня нужна поддержка. Они идут на ужин, в парадную залу. Двери широко распахнуты, невольно он думает о кино. Это похоже на старый черно-белый фильм. Замок, дворецкий, парадная зала. Красиво и мрачно.

— Забыла тебе сказать… Здесь нет сети.

— Как-как?

— Мобильный телефон не отвечает. И позвонить нельзя.

— Совсем нельзя?

— Разумеется, телефон в доме есть. В кабинете хозяина. Но звонки на мобильники блокируются. Из замка позвонить нельзя. Разве только выйти наружу, но там собаки бойцовской породы. Ты и сам все видел. Хочешь рискнуть жизнью — иди, звони.

— Он что, сумасшедший, Дмитрий Воронов?

— Я же тебе говорила: странностям не удивляйся. На Дмитрия Александровича повлияла преждевременная смерть любимой жены.

— А что за трагедия случилась с его женой?

— Я тебе потом расскажу.

Бордо

Они рука об руку входят в парадную залу и на пять секунд останавливаются в дверях, выдерживая положенную по этикету паузу Трое мужчин расположились у камина и негромко о чем-то беседуют: Воронов, Сивко и Иван Таранов. Зал огромен, стол немалого размера, метрах в трех от камина, в нем теряется. Над столом тоже огромная антикварная люстра. На столе белоснежная скатерть и идеально разложенные приборы.

— Ну что? — улыбается Таранов. — Все в сборе, кроме нашей очаровательной…

В этот момент в залу врывается «очаровательная».

— Уф, я опять последняя!

— Милочка, без вас все равно не начнут. Вы — наша звезда, — с иронией говорит Елизавет Петровна.

— Вы что — лесбиянка? — лепит Бейлис.

— Почему вы так…

— А нечего на меня так пялиться! И говорить: звезда. Я не звезда, я вдова!

— Тогда приличнее было бы надеть черное.

Бейлис в откровенном алом платье и, разумеется, бриллиантах. Неизвестно, чего на ней больше, платья или драгоценностей. Ее платье — единственное яркое пятно в этом старом черно-белом фильме. Оно здесь и в самом деле неуместно, как и сама блондинка с неестественно большой грудью. Это не ее жанр.

— У меня траур в душе! — заявляет Бейлис в ответ на колкость Елизавет Петровны.

— Где-то очень глубоко. Так глубоко, что никто этого не видит. За вашей грудью вообще трудно что-либо заметить.

— А вам кто мешает сделать такую же? Хотите, дам адресок клиники? Анонимность гарантирована, если жадничать не будете.

— Спасибо, не надо. И вообще: есть темы, которые при мужчинах не обсуждаются. В частности, тема пластики и сексуальной ориентации.

— Подумаешь, секреты!

— Дамы, довольно, — обрывает перепалку хозяин. — Прошу всех к столу.

Новое лицо ведет Елизавет Петровну, Таранов — Бейлис. Красавица кидает в сторону светловолосого незнакомца заинтересованный взгляд и садится напротив. Рядом с ней присаживается Таранов.

— Ну, где же твое сокровище, Дима? — нетерпеливо спрашивает Елизавет Петровна.

— Зигмунд, принеси, — тихо говорит Воронов.

Когда на столе появляется бутылка вина, все в недоумении. Все, кроме Бейлис, она равнодушно смотрит на этикетку-аппликацию. Здесь же по-французски нацарапано несколько слов. Глубокая пауза, слышно даже, как потрескивают дрова в камине. Таранов смотрит на пламя так, словно бы там горит секрет его благосостояния. Молчание нарушает Воронов:

— Ну так что, господа? Приступим?

— Дима, ты что, это собираешься пить? — тихо спрашивает Елизавет Петровна.

— Фальшивка! — откидывается на спинку стула Иван Таранов.

— Нет, это я пить не буду, — усмехается Воронов. — Просто хотел показать. И напомнить всем, почему она так и не была выпита. О трагедии, случившейся год назад. А почему ты думаешь, Иван, что это фальшивка?

— Мне так показалось.

— Когда кажется, креститься надо, — бормочет Сивко. — Причем без комментариев.

— Может, и это фальшивка? — На столе появляется еще одна бутылка. Первую по сигналу хозяина Зигмунд поспешно убирает со стола.

— О! Это дело! — с энтузиазмом говорит Иван Таранов. — Узнаю! Это бордо, и отличное бордо! Я помню, что этот год был урожайным. Вино достойное. Правда, что ты отдал за нее тридцать тысяч?

— Правда.

— Ну а пить зачем?

— Я хочу, чтобы вы все это попробовали. Кто лучше вас разбирается в винах? Наш клуб лучший в России, а наши коллекции самые значительные. Это мой подарок друзьям. Зигмунд, налей господам вина. Сначала дегустация, а потом ужин.

Зигмунд нежно, словно лаская, белоснежной салфеткой, берет бутылку, тело которой старое, мутное, а этикетка затерта. Все завороженно следят за его действиями. Свершилось! Хлопок, и пробка вынута, Зигмунд показывает ее хозяину и гостям. Дно темное, почти черное, пропитанное вином, издает глубокий пьяный запах.

— Ну, как оно? — шепчет Елизавет Петровна. — Не разлаженное ли?

— Это вино, — торжественно говорит Зигмунд. — Оно сохранило свойства, аромат необыкновенный. И цвет.

— Отличное вино может жить до ста лет, — замечает Федор Иванович Сивко.

— А это вино лучшее! — заявляет Зигмунд.

— Бог мой! Какая минута! — волнуется Елизавет Петровна.

Бейлис зевает. Вино льется в бокалы, красавица разочарованно смотрит на жидкость глубокого, бархатно-бордового цвета, едва покрывшую дно. Почти одновременно все гости, кроме нее, берут в руки бокалы. Плавно покачивают их и заворожено смотрят, как вино стекает со стенок, на которых остается маслянистая пленка, оставляя на них «ножки». Потом чуть ли не засовывают носы в огромные бокалы, глубоко вдыхают.

— Ах, божественно! — восклицает Елизавет Петровна. — Чудо!

— Да, неплохо, — вздыхает Сивко.

— Черт возьми! Жалко пить такое вино! — говорит Иван Таранов. — Это надо пить в последнюю минуту жизни! Перед тем как отправиться в ад! Нектар в уста — ив пекло! К чертям!

— Что, грехов много, Ваня? — усмехается Воронов.

— А у кого их нет? Чем больше денег, тем больше грехов.

— Вот тебе и формула, по которой можно вычислить, кто из нас больший грешник. Стоит только заявить размеры состояния.

— Да ведь все соврут, — равнодушно замечает Сивко.

— Ну, так пить мы будем? — нетерпеливо говорит Бейлис.

— Милочка, дайте же ему раскрыться. Наслаждайтесь.

— Мне это не дано. Покойный Левчик тратил на эту кислятину сумасшедшие деньги, чего я никогда не понимала.

— А что скажет наш юный друг? — хозяин смотрит в упор на начинающего миллионера и коллекционера.

— Отлично!

— И это все? Что насчет платья и полноты?

— Дай же ему сначала сделать глоток, — вмешивается Елизавет Петровна. — Как он может определить полноту?

— Ну что, господа? — обводит сидящих за столом вопрошающим взглядом Сивко. — Я, пожалуй, решусь.

Он первым делает глоток, вслед за ним к дегустации приступают остальные. Глубокая и темная, как винная бочка, пауза. Оттуда, из глубины, хрипловатый голос хозяина:

— Нет, не усталое. Несмотря на возраст.

— И не короткое, — весомо говорит Сивко.

— Да уж, и плоским его никак не назовешь, — кивает Таранов.

— Характер вина достойный, — подводит итог Воронов. — Гармоничное и живое. А что наш юный друг скажет?

— Присоединяюсь к вашим словам. Достойное вино.

Бейлис хватает свой бокал, выпивает вино одним глотком и спрашивает у Зигмунда:

— А нет ли чего-нибудь покрепче?

— Удивляюсь, как с вами жил Лев Абрамович, — холодно говорит Елизавет Петровна.

— Половой жизнью!

— Налейте девушке водки, — усмехается Иван Таранов. — Жалко, что ли?

— Я не пью водку! Фу! Мне бы чего-нибудь сладенького.

— Желаете портвейн, мадеру? — почтительно склонившись, предлагает Зигмунд.

— Да хоть бы и портвейн.

— «Три семерки», — язвит Елизавет Петровна. — Тоже раритет. Зигмунд, поищи в подвалах.

— И карамельку на закуску, — смеется Таранов.

— Бычки в томатном соусе, — вторит ему Сивко.

— Все мы помним бычков, — замечает хозяин замка. — И «три семерки».

— На газете в темном подъезде, — подхватывает Елизавет Петровна.

— Потому что лампочку вывернули, — это Сивко.

— Я их сам выворачивал, — хмыкает Таранов.

— Значит, привычка с детства осталась, — усмехается Воронов. — Сначала по мелочи воровал, потом вошел во вкус, начал по-крупному. До заводов дело дошло.

— Я их не воровал, — обижается Таранов.

— Скажи: приватизировал.

— Да ну вас! Я в подъездах с девушками целовался. И мне нужна была темнота.

— Бог мой, Ваня! — всплеснула руками Елизавет Петровна. — Целовался! Скажи, заваливал!

— Елизавет Петровна, не делайте из меня негодяя!

— Ладно скромничать, — грозит пальцем Воронов. — Мы знаем твои способности.

— Нальет мне уже кто-нибудь? — просит Бейлис.

Зигмунд приносит бутылку ликера:

— Я знаю, мадам, чего вы хотите.

— Это уже лучше! — с энтузиазмом говорит Бейлис, разглядев этикетку. — А то с вашего вина все равно не забалдеешь, зато писать сильно хочется.

Пауза. На этот раз дешевая, как пластиковая бутылка. На нее наступает ногой Елизавет Петровна, раздается треск:

— Ну, это уже слишком! Дима, зачем ты ее пригласил? Это же не наш человек!

— Ха! Да у меня денег больше, чем у вас всех вместе взятых! — возмущается Бейлис. — И таких бутылок в подвалах — завались!

— Каких таких? — тихо спрашивает Воронов.

— Навроде той, что вы так быстренько убрали. Жалко, что ли? А мне вот не жалко! Эти ваши Матиссы… Фи! Захочу, и не продам ни одной! А захочу, вообще переколочу все! А вино спущу в канализацию! Что хочу, то и сделаю!

Зигмунд при этих словах содрогается. А Бейлис продолжает солировать:

— Вы все — помешанные! И Левчик был такой же! Жадина! На нас с ребенком экономил, зато на вино денег не жалел. Ладно бы он его пил, я бы поняла. Сама выпить люблю. Но запирать в подвалах? Если бы я знала, никогда бы не вышла замуж за старого козла!

Она хватает бутылку, сама наливает чуть не полбокала ликера и залпом пьет.

— Одно слово: порнозвезда, — презрительно говорит Елизавет Петровна. — Что ни слово, то стриптиз. Милочка, вы плохо кончите.

— А ты вообще кончать не умеешь! За меня не волнуйся, у меня с этим порядок.

— Испортила нам дегустацию, — жалуется Елизавет Петровна. — Ты сначала отсуди свои несметные богатства. Они пока не твои.

— У меня хороший адвокат.

— С которым ты спишь.

— Это мое дело. Я свободная женщина.

— А говорила — вдова.

— Это одно и то же! Овдовела, значит, освободилась.

— Но надо же соблюдать приличия! Хотя бы год вести себя скромно, носить траур, а не вызывающие яркие наряды и делать вид, что скорбишь об усопшем. Хотя бы в благодарность за те деньги, что муж вам оставил.

— Я свое богатство выстрадала. И не притворяюсь, как вы. Сами-то кто? Тоже подзаборные! И бычки в томате помните, и портвейн «три семерки». Я-то лампочки не тырила. И заводы не тырила. Зарабатывала на жизнь честным трудом. Да, да! И нечего ржать. Я лучше вас всех! И вообще: подавайте жрать.

— Даме надо закусить, — усмехается Сивко.

— И закусить тоже! — с вызовом говорит Бейлис.

Зигмунд приносит закуски, предлагает гостям. Все едят и понемногу успокаиваются. Вдруг в полной тишине Бейлис говорит:

— Я дико извиняюсь. Что-то на меня нашло.

— Ликер, должно быть, — усмехается Елизавет Петровна.

— Ты тоже водку глушишь, мадам. Когда тебя никто не видит. Дома, в одиночку. Все вы так. Запираетесь и глушите.

— Я? Водку?!

— Ну, коньяк. Или виски. Хватит уже. Левчик мне про вас такое рассказывал! Про вас всех! Придется вам меня терпеть. А вообще, я дико извиняюсь.

— Как мило!

— Бейлис, ты прелесть! — целует кончики пальцев Иван Таранов. — Приходи ко мне ночью.

— Обязательно! Ты тоже прелесть. Хотя он мне нравится больше, — кивает Бейлис на сидящего напротив светловолосого незнакомца. — Не обижайся, Таранов, тебя-то я знаю, как облупленного. Мы друг другу слегка поднадоели. Я на новенького. Тоже миллионер?

— Нет.

— Врать умеешь, значит, миллионер. Я вас по вранью распознаю. Миллионеры всегда прибедняются. У кого гроша за душой нет, тот орет во всю глотку и непременно дорогой мобилой размахивает. А кроме этой мобилы у него ничегошеньки и нет. Квартира в кредит, мебель тоже, машина принадлежит фирме, часики приятель одолжил. Одетый вроде бы человек, а как начнешь раздевать — взять с него нечего. Ну, показывай мобилу!

— Я не взял с собой мобильный телефон, потому что это бесполезно. Здесь сети нет, — скромно говорит он.

— А машина у тебя какая?

— Я приехал с Елизавет Петровной. На ее «Мерседесе».

— Точно: миллионер! Мой Левчик вообще на автобусе ездил. По пенсионному удостоверению.

— Бейлис, не все же такие, — не выдерживает Сивко. Что-то в тираде блондинки сильно его задело.

— Такие, такие. Уж я на вас насмотрелась! И в стриптиз-клубе, и потом, на закрытых вечеринках. Ох ты, Боже мой! Сколько же я про вас, мерзавцев, знаю! Мне надо книгу написать!

— Разве ты грамотная? — язвит Елизавет Петровна. — Никогда бы не подумала.

— Не сомневайся, грамотная.

— Плохие у тебя шутки, Бейлис, — морщится Таранов.

— Тебе-то чего бояться? Ты ж холостой!

— Может, я в депутаты баллотироваться собираюсь?

— Ну, туда-то тебя точно не возьмут.

— Это еще почему?

— Лампочки тырил, девок заваливал, а теперь гарем содержишь. Сначала женись и нарожай детей. Прими морально-устойчивый облик. Вот Федьку Сивко возьмут. За пролетарское происхождение. Это сейчас опять в моде.

— Я тебе не Федька, — еще больше злится Сивко.

— Да ладно! — И красавица подлила себе сладенького. — Ну, чего ж не пьете? Всех вас возьмут, если я книжку писать не буду.

— Господи, вот дура! — не выдержала Елизавет Петровна. — Сама ж напрашивается!

— К нему в спальню — да, — кивнула Бейлис на светловолосого визави. — Напрашиваюсь. Миша, да? Хочешь на мне жениться? Я богатая.

— Я подумаю, — улыбнулся он.

— Ну, думай. Только побыстрее. Желающих хватает.

— Мишель, не слушай ее. У нее ничего нет. Завещание оспаривают законные наследники.

— Ревнует! Вы слышали? Она ревнует! Ха! Вот зачем ты его сюда притащила! Опять мужа присматриваешь! Вином за тридцать штук соблазняешь! Так ведь это ж не твое!

— Нет, это уже невыносимо, — Елизавет Петровна поднялась и швырнула на стол салфетку. — Я вернусь, когда вы ее успокоите.

— Попала! Ай, попала! — захлопала в ладоши Бейлис. — Мишель, она на тебя глаз положила! Ай, положила!

— Извините. — Он тоже поднимается и идет вслед за Елизавет Петровной к дверям.

— Как вы думаете, спят они вместе или еще нет? — раздается за их спинами хрипловатый голосок Бейлис. — Предлагаю заключить пари! Хоть на меня, хоть на мои подвалы с вином. Ставлю на парня.

— Я ее убью, — шипит Елизавет Петровна, взбегая вверх по лестнице на второй этаж.

— Успокойтесь.

— Он мог бы договориться с ней о продаже коллекции и в другом месте!

— Но вы же сами сказали, что Воронов вот уже год никуда не выезжает.

— Мог бы в другое время. Не сейчас.

— У нее что, и в самом деле есть на вас компромат?

— О, Господи! Конечно! — резко развернулась Елизавет Петровна. — Похоже, старый похотливый козел в постели был болтлив!

— Мало ли кто что сказал? Нужно документальное подтверждение.

— Ха-ха! Если уж у него были документы, подписанные бароном Ротшильдом… — нервно смеется Елизавет Петровна. — Он раньше работал в торгпредстве, за границей. И в Министерстве внешней торговли был потом большой шишкой. В общем, и при социалистах процветал. А под старость спятил. Женился на этой… Я даже не знаю, как ее назвать!

— Успокойтесь.

— Денег у него и в самом деле было полно. Неужели же все достанется этой?… Ха-ха! Нет, это невыносимо! Я всю жизнь работала, чтобы… — И она словно захлебнулась. Потом отчаянно повторила: — Нет, это невыносимо!

Они стояли у двери в ее комнату. Елизавет Петровна нервно крутила платиновую цепочку с бриллиантовой подвеской, висящую на шее, и странно подсмеивалась. Он был в замешательстве: как поступить? Остаться с ней? Войти и утешить? Если бы это была обычная женщина, он бы знал, как поступить. Но предсказать реакцию Елизавет Петровны на тот или иной его поступок невозможно. Пусть сама решает.

— Мне спуститься к ним? — спросил осторожно.

— Да. Будь там, с ними. Я не могу. Воронов будет показывать свои закрома — иди. Во-первых, я там уже была. А во-вторых, я рассчитываю на персональную экскурсию. Только я и он. Нам есть о чем поговорить.

— А вы часто бывали здесь, в этом замке?

— Он ведь строился много лет. Да, бывала. Мы с его покойной женой были подругами, — равнодушно сказала она и добавила: — Иди к ним. И попроси Эстер Жановну принести ужин в мою комнату. Я голодна.

И Елизавет Петровна захлопнула дверь перед его носом. Хорошо, что утешать не стал. С объятиями не полез и милыми глупостями вроде «малыш, успокойся», «все будет хорошо», «со мной ты в безопасности». Она справится сама. Как, впрочем, всегда и со всем. Железная женщина. Утешения — это последнее, что ей понадобится в жизни. Посмеялся над собой и побежал вниз по ступенькам.

Винный погреб

К его удивлению, обстановка за столом больше не была напряженной. Оживленный разговор, звон бокалов, фривольные шуточки. Казалось, с уходом Елизавет Петровны напряжение спало.

— Ну, как она? — равнодушно спросил Сивко.

— Попросила ужин в комнату.

— Я распоряжусь, — поднялся Воронов.

— А не пора ли нам прогуляться? — потянулся Иван Таранов. — Я, похоже, дозрел до осмотра винных погребов.

— Что ж. Я отдам распоряжения Эстер Жановне и готов вас проводить. Одну минуту.

Воронов вышел. Красавица тут же накинулась на вошедшего:

— Миша, старая корова тебя что, отпустила? Как мило! У нее что, ха-ха-ха, мигрень? Или запор?

— Да вы, бабы, друг друга, похоже, ненавидите, — хмыкнул Таранов.

— Они слишком уж разные, — заметил Сивко.

— Но крайности-то, как правило, сходятся.

— Для того чтобы Елизавет Петровна сошлась с Бейлис, у нашей ослепительной блондинки слишком много денег, — тонко улыбнулся Сивко.

— Денег у меня много, это уж точно, — подтвердила Бейлис. — Мне наплевать, сколько Воронов дает за мое вино. Продам я его или нет, плевать. Давайте, мужики, дернем еще по одной! И пойдем в погреб!

— Бейлис, мы пойдем туда смотреть коллекцию, а вовсе не затем, за чем ты думаешь, — рассмеялся Иван Таранов.

— Я знаю человека, которому тоже наплевать на кислятину. Вот он меня и развлечет, — подмигнула Бейлис светловолосому визави.

— С чего вы взяли? — смущенно пробормотал он. — Я с нетерпением жду осмотра коллекции.

— Не заливай.

В этот момент вернулся Воронов, внимательно посмотрел на гостей и тихо спросил:

— Ну что?

— Идемте! — Хлопнув еще полбокала ликера, первой поднялась Бейлис: — Я готова.

Мужчины с усмешкой смотрели, как она покачнулась и оперлась рукой о стол.

— Что-то меня повело. Перебрала малость. Где моя сумочка? Я никуда без нее не пойду!

— У тебя там что, яд для Елизавет Петровны? — хмыкнул Таранов.

— Дурак! Там сигареты!

— Я попросил бы в погребе не курить, — тихо сказал Воронов.

— О, Господи! Еще один психопат! Ну что им сделается, твоим сокровищам, если я пару раз затянусь сигареткой?

— Я попросил бы.

— Хорошо. Мы с Мишей постоим на лестнице, пока я курю, а потом спустимся к вам. Как, Мишель?

— Не могу отказать даме.

Вслед за хозяином четверо гостей парами пошли по длинному коридору в левое крыло, Сивко с Тарановым, а он с Бейлис. Блондинка была навеселе и все пыталась прижаться покрепче.

— Я не буду запирать дверь спальни, — жарко шепнула она. — Ты не пожалеешь.

«Если она добавит любимого ликерчику, то наверняка отключится, — подумал он. — Надо попросить Зигмунда, чтобы отнес в ее комнату бутылочку. Интересно, выполнит он мою просьбу?»

— Пришли, — сказал Воронов, остановившись перед массивной железной дверью. — Там ступеньки крутые, Бейлис, осторожнее.

— Не беспокойся за меня. Я с Мишей.

— От этой женщины так просто не отделаешься, Михаил! — рассмеялся Таранов. — Учти это. — И нетерпеливо: — Ну что, пошли? Мне уже не терпится.

Хозяин торжественно отпер дверь и пригласил Таранова и Сивко:

— Прошу, господа.

Из-за двери пахнуло сыростью, запах был глубокий и острый, словно бы от выдержанного сыра с плесенью, свет тусклый. Трое мужчины осторожно начали спускаться по ступенькам, а они с Бейлис остались у железной двери. Красавица достала из сумочки пачку сигарет и зажигалку, которую протянула ему:

— Поухаживай за дамой.

Он щелкнул зажигалкой, Бейлис несколько раз глубоко затянулась, потом поискала глазами, куда бы стряхнуть пепел. Наконец ткнула дымящейся сигаретой в бронзовый канделябр и сказала:

— Уверена, когда Воронов идет сюда один, он велит зажечь свечи.

Сейчас горели не свечи, электрические лампочки, вмонтированные в натяжной потолок. Здесь, в конце коридора, он был заметно ниже, да и стены как будто сужались. Пока Бейлис курила, он осматривался. Наконец спросил осторожно:

— А до смерти жены Воронов тоже был таким странным?

— Нет, что ты! Нормальный мужик.

— А дети у него есть?

— Да. Сын. Ему лет восемнадцать, кажется. Но они все время собачатся.

— Почему?

— А кто знает? — пожала плечами Бейлис. — Есть мне дело до чужих семейных проблем? Своих хватает. Сейчас сынок Воронова живет за границей, то ли в Англии, то ли в Швейцарии, образование получает. Я думаю, ему на коллекцию папаши наплевать, в этом и причина. А хочешь, я тебе продам вино? А что? Если ты мне понравишься — продам. Там есть редкие экземпляры, Левчик говорил. И даже супер-пупер-эксклюзив. Приезжай — покажу, — подмигнула Бейлис.

— Что ж, это интересно, — пробормотал он. — А как умерла жена Воронова?

— Разве старая корова тебе не рассказывала? Лизка? — удивилась Бейлис.

— Нет.

— Странно.

— Она собиралась, но… В общем, так и не собралась. Может быть, ты…

— Ой, это ж такая длинная и скучная история! — перебила его Бейлис. — Давай потом, а? Я приехала сюда развлечься. Если бы ты знал, как скучно быть вдовой!

— Разве ты обделена мужским вниманием?

— Они все ждут, — пожаловалась Бейлис. — Достанутся мне деньги Левчика или нет. Буду ли я несметно богата или же вернусь обратно на панель. От этого зависит и цена моей ночи. От статуса, ха-ха! Они и в самом деле подали в суд. Его дети, — пояснила она. — Якобы мой сын не от Левчика! Ха-ха!

— А что, никаких сомнений?

— Пусть проводят генетическую экспертизу, — равнодушно сказала Бейлис. — Я не возражаю. Не такая уж я дура, чтобы рожать от кого попало. Здесь все чисто, не подкопаешься. Старый козел думал, что женился на девятнадцатилетней, ха-ха! А я подделала дату рождения в паспорте. На самом деле мне тогда было на пять лет больше. Только тс-с-с, — прижала она палец к пухлым губкам. — Никому. Ему было шестьдесят девять, когда он женился на девятнадцатилетней, ха-ха! Хотел всех удивить полувековой разницей в возрасте. А я ему слегка подыграла. Подумаешь! Не такой уж большой обман. Он меня кинул больше. Я думала, буду как сыр в масле кататься, а получила шиш! Без всякого масла. Но зато когда родила Левчику сына, он настолько расчувствовался, что переписал завещание. От первого брака у него три дочки. Ты будешь смеяться, но у них тоже дочери. И еще у Левчика есть правнучка. Ха-ха! Представляешь, что сказали все эти бабы, когда огласили завещание?

— Как они, должно быть, огорчились, — заметил он.

— Не то слово! Ох…ли! Но я, как законная вдова, имею право. Деньги мои. Так что подсуетись, — подмигнула ему Бейлис. — А много у тебя денег?

— А почему это тебя интересует?

— Я за нищего замуж не хочу, — капризно сказала она. — Мне так трудно все это досталось, что делиться я не желаю. Проще скинуться. Твои миллионы плюс мои миллионы, и мы шикарно заживем!

— В таком случае, тебе больше подходит Таранов, — пошутил он.

— Я над этим думаю, — серьезно сказала Бейлис. — У нас с ним уже давно, ха-ха! Отношения! Еще при Левчике… Ой, что я такое говорю? А, да он все равно уже помер!

И она с чувством затушила в бронзовой чашечке канделябра окурок.

— Ну что, пошли? — предложил он.

— Чего я там не видала? Плесень? — поежилась Бейлис. Потом вздохнула: — Ладно, пошли. Как-нибудь я это переживу. Ты помнишь, что я сказала?

— Что?

— Дверь запирать не буду.

— Это я помню, — улыбнулся он и пропустил красавицу вперед.

Бейлис, то и дело опираясь рукой о стену, начала осторожно спускаться по ступенькам. Пару раз споткнулась и чертыхнулась. Лестница и в самом деле была не только узкая, но и крутая. Погреб, в котором лежали сокровища Дмитрия Воронова, оказался глубоким. Он отчего-то заволновался. Оттуда, снизу, шел яркий свет, потом послышались голоса. Бейлис спустилась и обернулась, поджидая его:

— Миша, ты где?

— Иду.

Он ступил в погреб и осмотрелся. Это было огромное помещение с низком потолком. Куда ни глянь, стояли винные шкафы, в которых строго в горизонтальном положении лежали, дожидаясь своего часа, бутылки. Воронов что-то объяснял своим гостям.

— Вот эту редкость, господа, я приобрел почти даром, — он взял в руки темную пыльную бутылку. — Всего за пятьсот фунтов стерлингов. К употреблению уже не годится, потому я так к нему и отношусь. Беру в руки, спокойно перекладываю с места на место.

— В чем же тогда фишка? — спросил Иван Таранов.

— А ты посмотри.

Он тоже подошел поближе и взглянул на этикетку. Там была фотография Адольфа Гитлера в костюме и галстуке. Таранов рассмеялся:

— Глянь-ка, фюрер без френча!

— Из его личных запасов, — пояснил Воронов. — Случайная находка, раритет. 1943 год. Но к питию не пригодно. Пусть лежит.

И он положил бутылку на место. После чего подошел к другому шкафу:

— А вот здесь знаменитый сотерн. Есть и настоящие редкости. К примеру, вот эта бутылка. Присмотритесь, господа. Виноград для этого вина собирали еще до битвы при Ватерлоо. И оно сохранило вкус и аромат, как утверждают специалисты. Но я не собираюсь его пить. Хотя бы в память о Наполеоне, который в то славное время еще был императором. Война войной, а вино вином. Валюта Франции, ее никогда не отменят.

— Тиранов, значит, собираешь, — усмехнулся Таранов. — Мудро.

— Да-а-а… — протянул Федор Иванович Сивко и с чувством сказал: — Запасы у тебя солидные. Я на вино столько денег не трачу.

— Да у тебя и цель другая. Хочешь приобщиться к высшему обществу, — усмехнулся Воронов.

Да что вы весь вечер намекаете на мое пролетарское происхождение? — разозлился Сивко.

— А что ты заводишься?

— Да потому что надоело!

— Федя, не злись, — из-за спины мужчин сказала Бейлис, и Сивко бросил на нее злой взгляд. — Расслабься, — добавила красавица. — Слишком уж ты стараешься. Ха-ха! Асам, ха-ха, женскими трусами торговал. Али не помнишь, Федя?

— Заткнешься ты или нет, — прошипел Сивко. — Этого мне никто не смеет говорить.

— Да брось! Я помню нашу первую с тобой встречу. А было это лет эдак пятнадцать тому назад…

— Люда, перестань, — одернул ее Воронов.

— Как ты меня назвал?

— Разве ты не Людмила по паспорту?

— Ха-ха, по какому?

— А у тебя их что, несколько?

— Мы вино сюда пришли смотреть или обсуждать личную жизнь Бейлис? — вмешался Таранов. — Лично мне это неинтересно. А вот пошарить по шкафам… Сколько же все это может стоить? Воронов, признаю, ты удачно вложил деньги. На этом можно хорошо заработать.

— Я не собираюсь продавать свою коллекцию, — резко сказал тот.

— Собираешься еще вина прикупить?

— Да. — И Воронов бросил выразительный взгляд на Бейлис. Вот для чего здесь она, мол. Я терплю, и вы терпите.

Они пошли вдоль длинного ряда шкафов вслед за хозяином, который продолжал показывать имеющиеся у него сокровища. Иногда называл цену.

«Сумасшедший, — думал он. — Нет, не сумасшедший. Коллекционер. Похоже, после смерти жены вся его страсть досталась коллекции. Тем более с сыном не ладит. Он проводит здесь часы, в подвале, один, среди винных бутылок. Быть может, разговаривает с ними. У него странные глаза. Сумасшедший. Нет, коллекционер. Интересно, как погибла его жена? Что с ней случилось?»

Экскурсия затянулась надолго, Бейлис начала скучать. И даже спросила:

— А нельзя ли чего-нибудь открыть? Ну не свинство: ходим среди вина и не пьем!

— Наверху стол с закусками, — холодно сказал Воронов. — Если ты устала, можешь подняться наверх, выпить и закусить.

— Я так и сделаю, — кивнула Бейлис. — Миша, пойдем?

Он разочарованно вздохнул и под внимательным взглядом хозяина развел руками: мол, что тут поделаешь? Дама просит.

— Михаил Андреевич, я организую для вас персональную экскурсию, — пообещал Воронов. — И даже с дегустацией. Хотите?

— Да, очень хочу!

— Завтра. Я вижу, вы разбираетесь в коллекционных винах.

— О, да! Стаж у меня небольшой, но я стараюсь. Изучаю литературу, собираю свою собственную коллекцию.

— И много насобирали?

— Я их не считал. Я имею в виду бутылки.

— А где вы их храните?

— Где храню? В подвале, разумеется.

— У вас специальное оборудование? В загородном доме? Вы их в шкафах-холодильниках храните или же в обычных шкафах? А может, в бочках?

— Я… э-э-э…

— Миша, пойдем же! — нетерпеливо потянула его за рукав Бейлис.

— Извините.

— Мы завтра продолжим, — мрачно пообещал Воронов.

— Хорошо. — Он шагнул на лестницу и вытер пот со лба, хотя в подвале было прохладно: уф!

Она опять шла первой, точнее, поднималась по ступенькам, то и дело опираясь рукой о стену.

— Успокойся, — сказала вдруг, не оборачиваясь.

— С чего ты взяла, что я волнуюсь? — пробормотал он.

— Я тебя не выдам.

— Не выдашь?

— Брось, — она остановилась и обернулась. В упор посмотрела на него.

Глаза у нее были темные, но не синие, а карие. Он попытался представить Бейлис с натуральным цветом волос, скорее всего, шатенкой, без наращенных ресниц, силиконовых губок и огромного бюста. Заурядная внешность. Она вся искусственная. Но, похоже, добрая баба. Выстрадавшая свое богатство и натерпевшаяся.

— Я не знаю, зачем ты сюда приехал, но с Вороновым поосторожнее, — предупредила она. — С ним шутки плохи. Я тебя не выдам. Если, ха-ха, это не вопрос жизни и смерти. Все ж таки Воронова я знаю много лет, а ты, красавчик, непонятно, что за фрукт.

— Я…

— Ночью. Ты все мне расскажешь ночью. Я буду тебя ждать.

И она вдруг резво побежала вверх по ступенькам. «Здесь все играют, — подумал он. — Это не замок — театр. Сплошь фальшивка. И она играет. Что ей здесь нужно? Или… кто? Деньги? Хочет продать коллекцию покойного мужа? Или Таранов. Вновь замуж хочет? Тогда зачем же Бейлис их злит?» Он терялся в догадках, поднимаясь по крутой лестнице.

Остаток вечера прошел без эксцессов. Елизавет Петровна так и не спустилась больше к столу, Бейлис, в отличие от других гостей, с аппетитом поужинала, ей прислуживал хмурый Зигмунд. Не пристало сомелье предлагать и разливать банальный ликер.

— Я ем от пуза и ни капельки не поправляюсь! — похвасталась Бейлис, налегая на закуски. — Конституция такая.

— Приятного аппетита, мадам, — хмуро сказал Зигмунд.

Иван Таранов был задумчив, а Сивко неожиданно для всех разозлился. И даже попросил водки.

— Ты разве пьешь? — удивился Воронов.

— Бывают моменты.

— Я ж говорю, что все вы притворяетесь, — не удержалась от комментариев Бейлис. — Коллекционеров изображаете. А вам просто деньги девать некуда. Живете и мучаетесь: куда бы еще их потратить? Вот и придумали себе коллекцию, — презрительно выделила она последнее слово. Потом, не стесняясь, широко зевнула: — Пойду к себе, пожалуй. Уже поздно. Надеюсь, завтра нас ждет интересная культурная программа.

— Можешь не сомневаться, — сквозь зубы сказал Сивко.

— Я бы потанцевала.

— Будет тебе и оркестр, — мрачно пообещал Федор Иванович.

— Я на это надеюсь. Спокойной ночи, — со значением сказала красавица и направилась к выходу.

— Я слышал, у тебя и лошади имеются. — Таранов задумчиво смотрел в спину уходящей Бейлис.

— Да, есть конеферма.

— Неплохо было бы и на лошадок посмотреть. Оседлать какого-нибудь резвого скакуна, а? А лучше кобылку.

— Что ж, — пожал плечами Воронов. — И это можно.

— И вертолетная площадка на территории замка есть, — задумчиво сказал Сивко.

— А ты, Федор Иванович, наблюдательный, — усмехнулся хозяин.

— С размахом строился. А жена хотела здесь жить?

Воронов помрачнел. Потом сам налил в бокал вина, сжал ножку так, что пальцы побелели:

— Выпьем за Машу. Пусть земля ей будет пухом.

— Да, да, — закивали мужчины и потянулись к своим бокалам.

Выпили молча и не чокаясь. После чего Таранов сказал:

— Я тоже пойду. До завтра.

— И мы двинемся.

Они с Федором Ивановичем Сивко тоже встали и потянулись к дверям. Господа бизнесмены стали подниматься по лестнице на второй этаж, где были их спальни, он же заскочил на кухню. Высокая, худая женщина, прямая как палка, с лицом, словно скованным льдом, разбирала столовые приборы. Обернулась на звук шагов, холодно спросила:

— Вам кого?

— Мне бы…

Из кладовки появился Зигмунд.

— Нельзя ли бутылочку ликера в комнату Бейлис? Светловолосой дамы, — пояснил он.

— Уже распорядились, — неожиданно улыбнулся Зигмунд.

— Кто?

— А вам что-нибудь угодно? — не ответил на вопрос сомелье. — Печенье, напитки?

— Нет, все есть, — смутился он и отступил в коридор. Супруги переглянулись.

— Завтрак будет накрыт в девять, — предупредил Зигмунд.

— Мне что, надо спуститься к девяти, иначе не накормят? — попробовал пошутить он.

— Вас накормят в любом случае. Но накрыто будет к девяти, — невозмутимо ответил Зигмунд.

«Что за порядки в этом доме? То ли сплю, то ли брежу. Какое старое кино!» Он хотел было подняться наверх, но тут увидел, как по ступенькам сбегает Елизавет Петровна, уже не в платье для коктейля, в полупрозрачном пеньюаре. Дабы не смутить ее, прижался к стене, спрятавшись за мраморную статую. Бизнесвумен ринулась в парадную залу. Он подошел поближе, к самым дверям, и прислушался.

— Лиза, ты разве не спишь? — равнодушно спросил Воронов.

— Зачем ты ее пригласил? — зашипела Елизавет Петровна.

— Ты же знаешь, я хочу купить коллекцию покойного Льва Абрамовича.

— А я думаю, ты сделал это мне назло! Ты знал, что мне будет неприятно!

— Ты преувеличиваешь свое значение в моей жизни, — все также равнодушно сказал Дмитрий Воронов.

— Ах, так… — Она, похоже, растерялась.

— Иди спать.

— Зачем ты меня позвал?

— Допустим, я заскучал. Все ж таки год прошел. Захотел увидеть своих друзей.

— Расследование закончено?

— Да. Они скоро предстанут перед судом.

— Надеюсь, все получат по максимуму.

— Но Машу этим не вернешь, — заметил Воронов.

— Дима, это была трагическая случайность. От которой никто не застрахован.

— Но случилось-то с ней. Потому я не думаю, что это была случайность.

— На что ты намекаешь? — насторожилась Елизавет Петровна.

— Иди спать, — повторил Воронов.

— В конце концов, это я вас познакомила. И если бы не она…

— Если бы не она, ничего не было бы, — резко сказал Дмитрий Воронов. — Ни этого замка, ни погреба с вином, ни… меня.

— Ты преувеличиваешь, Дима, — теперь она говорила так тихо, что он еле разбирал слова. — Ты знаешь, как я к тебе отношусь. По-моему, мы с тобой идеальная пара.

— Я тебя не люблю.

— Никто и не говорит о любви. В нашем возрасте и с тем, что мы оба пережили, это смешно. Но у нас общие интересы и могло бы быть общее дело. Это намного больше любви.

— Светловолосый юноша, он кто?

— Ты ревнуешь?

— Зачем ты его сюда притащила?

— Может, как раз для того, чтобы ты ревновал?

— Мне все равно.

— Я завтра уеду, — резко сказала Елизавет Петровна.

— Мне все равно, — повторил Дмитрий Воронов.

— Тогда я тем более не понимаю.

— Истина — в вине, — загадочно сказал он.

— Как-как?

— Иди спать.

Ему опять пришлось спрятаться за статую. Елизавет Петровна выскочила из залы и побежала вверх по ступенькам. Похоже, она разозлилась, полы пеньюара развевались, каблучки отороченных мехом сабо отбивали на мраморной лестнице барабанную дробь, как при исполнении приговора о высшей мере наказания.

— Девятнадцатый век.

Он вздрогнул и обернулся. Зигмунд с пустым подносом.

— Я не… не совсем понимаю.

— Статуей интересуетесь? — насмешливо спросил сомелье. — Девятнадцатый век.

— Да, я большой любитель антиквариата.

— Здесь ничего не продается.

— Но посмотреть-то можно?

— В вашей комнате есть нечто лучшее, — намекнул Зигмунд.

— Вы кого имеете в виду?

— Статую, разумеется, — невозмутимо сказал сомелье и направился в парадную залу, видимо, убирать посуду со стола.

«Попался! — подумал он и быстро зашагал к лестнице. — Интересно, как здесь наказывают за шпионаж? Травят собаками? Или же просто лишают сладкого за обедом? А если я захочу выйти из дома и позвонить?»

Рисковать он не стал. Интуиция подсказывала, что происходит что-то странное. Похоже на заговор. Но против кого? Истина — в вине. Что имел в виду Дмитрий Александрович Воронов?

Проходя мимо комнаты Бейлис, прислушался. Тихо. Она сказала, что не будет запирать дверь. Осторожно положил ладонь на дверную ручку и слегка нажал. Дверь поддалась. И в самом деле не заперто. Так же осторожно отпустил ручку и на цыпочках пошел по коридору. Мимо спальни Елизавет Петровны. Тоже тихо. Близится полночь.

Следующая комната его. Вошел потихоньку и осторожно прикрыл за собой дверь, после чего огляделся. Похоже, что без него здесь побывали Зигмунд или Эстер Жановна. Кровать, которая раньше была примята, теперь идеально заправлена, его одежда аккуратно разложена и развешана в шкафу, окно зашторено, портьеры тяжелые, из плотной, расшитой золотом ткани. А вот это ему никогда не нравилось. Даже в безлунную ночь хочется видеть небо. Не стоит запирать себя в клетке, пусть даже и большой комфортабельной комнате, когда за окном такие просторы! Луны сюда! И звезд! Хотя бы одну, маленькую звездочку…

Он подошел к окну, резко раздернул занавеси и вздрогнул от неожиданности.

— Ой!

— Что за черт?

Неизвестно, кто больше испугался, он или же хорошенькая рыжеволосая девушка, абсолютно ему незнакомая. Она стояла за портьерами и невольно ойкнула, когда они вдруг резко раздвинулись. Не на этот ли раритет намекал Зигмунд? «В вашей комнате есть нечто лучшее». Ай, угадал! Юное создание с глазами, сравнимыми разве что с переспелыми вишнями и таким же темным, округлым ротиком, спелым, сочным, с аппетитной запекшейся корочкой губной помады. Не говоря уже о рыжих кудрях, похожих на гору пружинок, в беспорядке вываленных на голову девушке. Ей лет двадцать, не больше. Юная и хорошенькая. И пахнет от нее то ли булочками с корицей, то ли еще какой-то сдобой. Сладко и навязчиво, так, что пробуждается зверский аппетит. Само очарование!

— Ты кто такая? — строго спросил он. — А ну, выходи на свет!…

Аперитив

…Субботнее утро выдалось мрачное, что вовсе не удивительно для ноября. Дождь кончился еще вчера, но небо по-прежнему было затянуто тучами. Он потянулся, посмотрел сначала в окно, потом на часы. Половина десятого! Проспал! А почему Елизавет Петровна его не разбудила? Мгновенно вскочил и побежал в ванную комнату. Через пятнадцать минут он уже сбегал по ступенькам, приглаживая волосы.

К его удивлению, за столом, по-прежнему накрытом в парадном зале, но уже к завтраку, сидел один-единственный человек. Невозмутимый Федор Иванович Сивко.

— Доброе утро, — сказал Сивко без всяких эмоции и принялся намазывать масло на тост. Потом положил сверху ломоть ветчины и с аппетитом стал есть.

— Утро доброе.

Словно из-под земли вырос Зигмунд и предложил:

— Чай, кофе? Омлет, яичницу с беконом, овсянку?

«Сэр», — невольно улыбнулся он. Обитатели замка начали его забавлять.

— Яичницу с беконом и кофе, — сказал, покосившись на Сивко. — А где остальные?

— Дмитрий Александрович к завтраку еще не спускались, — позволил себе реплику Зигмунд.

— Что странно, — заметил Сивко. — Я знаю, он рано встает.

Словно в ответ на его слова в зале появился Воронов. Подтянутый, энергичный, похоже, давно уже на ногах, то ли пробежку совершал, то ли в тренажерном зале разминался.

— Доброе утро, господа. Зигмунд, мне крепкий горячий кофе. Очень крепкий и очень горячий.

Зигмунд тут же исчез.

— Как спалось? — спросил Воронов словно бы для проформы. По долгу гостеприимного хозяина.

— Отлично! — ответил он за обоих.

Едва появился Зигмунд с кофейником, в зал вошел Иван Таранов. Он был теперь в светлом джемпере и модных джинсах и так же хорош в повседневной одежде, как и в дорогом костюме. Темные волосы уложены, волосок к волоску, будто бы перед тем, как спуститься к завтраку, красавец полчаса провел перед зеркалом.

— О! Почти все в сборе! — сказал Таранов с энтузиазмом и потянул носом: — Кофе! Крепкий, горячий кофе! Я без него свое утро и не начинаю!

Зигмунд тут же налил ему кофе и предложил яичницу с беконом.

— С удовольствием! — сказал Таранов. — У меня с утра зверский аппетит!

— Как спалось? — равнодушно спросил Сивко.

— Неплохо. Но часов до двух ночи мне мешали привидения.

— Привидения? — удивился Воронов.

— А что, нет в доме таких?

— Это новый дом. Я сам его строил. Какие здесь могут быть привидения? — пожал плечами хозяин.

— Ночью кто-то ходил по дому, плакала женщина. А потом смеялась. У тебя в замке отличная акустика, — пожаловался Таранов.

Зигмунд при этих словах вздрогнул и пролил кофе, а он невольно покраснел.

— В доме три женщины, — задумчиво сказал Дмитрий Воронов. — Елизавет Петровна, Бейлис и Эстер Жановна, экономка. Интересно, которая из них плакала, которая смеялась, а которая крепко спала?

— Моя жена спала, — поспешно сказал Зигмунд. — Не сомневайтесь.

— Смеялась девчонка еще, — задумчиво сказал Таранов. — Так звонко, заливисто, я даже позавидовал, ей-богу!

— Это Бейлис перепила, — усмехнулся Сивко.

— А завидовал ты чему? — спросил Воронов.

— Парню, который был с ней.

Он покраснел еще больше. И в это время был брошен спасательный круг: появилась Елизавет Петровна, которая сухо сказала:

— Доброе утро.

Воронов посмотрел на часы и пожал плечами: половина одиннадцатого, поздновато. Но ничего не сказал. Елизавет Петровна выглядела неважно, бледный цвет лица, под глазами залегли глубокие тени. Уж кто этой ночью точно не смеялся, это она. Видимо, так подумали все, и вопрос с женским плачем отпал. Хотя… Не слишком ли поспешил с репликой Зигмунд? Усевшись, Елизавет Петровна попросила кофе и наотрез отказалась от завтрака.

— На диете? — усмехнулся Таранов.

— У меня нет аппетита, — холодно ответила та.

— Бейлис, как всегда, опаздывает, — заметил Воронов после долгой паузы.

— Что ж тут удивительного? — скривилась Елизавет Петровна.

— Она вчера перепила, — заметил Сивко.

— Тем более ей надо прогуляться, — сказал хозяин замка. — Я планировал показать вам конеферму. Есть породистые скакуны.

— Предлагаешь устроить скачки? — рассмеялся Таранов.

— Предлагаю воздухом подышать, нагулять аппетит перед обедом.

— Погода плохая, — заметила Елизавет Петровна. — Ноябрь — самый отвратительный месяц в году.

— Не считая божоле, — заметил Сивко.

— Да, господа! — оживился Иван Таранов. — Ведь в третий четверг ноября праздник божоле! В этот день шестинедельное вино из винограда сорта гаме лучше всего и пить. Мне его привозят самолетом прямо из Бургундии. Можно сказать, еще тепленьким.

— Как так тепленьким? — удивился он.

— Божоле — вино уникальное, — пояснила Елизавет Петровна, выразительно глядя на него. — Оно не подлежит долгой выдержке. Его пьют молодым. Лучше всего шестинедельным. И живет оно два-три года, не больше.

— Вся прелесть божоле в его сиюминутности, — улыбнулся Дмитрий Воронов. — Есть вина, предназначенные для торжественных моментов в жизни, парадные и значимые сами по себе. А божоле нужно для короткой, но яркой радости. Оно скрашивает унылые дни ноября, этот праздник для того и придумали: третий четверг. И ведь каждый год оно неповторимо. В прошлом году было красное, почти алое, и имело вкус свежего винограда.

— А в позапрошлом фиолетовое, — заметил Сивко. — Смородина и вишня. Да, каждый раз разное!

— В этом то и прелесть, — неглубоко вздохнула Елизавет Петровна. — В неожиданности и яркости. Этот день ждешь, как праздник.

— Значит, в ноябре мы пьем только божоле! — с энтузиазмом сказал Иван Таранов.

— Ты сегодня в прекрасном настроении, — заметила Елизавет Петровна.

— Да, похоже, решил проблему.

— Деньги? — в упор посмотрела она.

— Что ж ты, милая, все сводишь к деньгам? — рассмеялся Таранов. — Главная проблема — это человек. Деньги молчат, а попробуй-ка, заставь молчать его.

— На то есть деньги, — пожала плечами Елизавет Петровна.

— А коли не берет?

— Все берут.

— Не надо обобщать, — раздраженно сказал Таранов. — Из всякого правила есть исключения. Это неприятно, но тут уж ничего не поделаешь. Россия, как никакая другая страна, богата идейными людьми. У нее больше исключений, чем правил. С этим надо считаться.

— Чем больше исключений, тем больше возможностей для маневра, — заметил Воронов. — По правилам можно доехать только из пункта А в пункт В.

— А тебе куда надо?

— Какой смысл ехать в пункт В, если туда едут все? Прибыл — а там уже целая толпа! Да еще и подъезжающие напирают. Зато есть смысл нарушить правила и оказаться там, где нет никого.

— Так можно и в тюрьме оказаться, — мрачно пошутил Сивко. — В одиночной камере.

— Однако, господа, одиннадцать, — глянув на часы, заметил Воронов. — Бейлис срывает нам культурную программу. Без нее пойдем на конеферму или же разбудим?

— Без нее, — тут же откликнулась Елизавет Петровна.

— Э, нет, — не согласился с ней Таранов. — Дмитрий прав, девушке надо прогуляться. Хмель выветрить. Если мы хотим, чтобы красавица сегодня уехала, вновь не испортив нам вечера и аппетита за ужином, надо подготовить ее к рулю. Или же ты ее подвезешь, Елизавет Петровна?

— Упаси Боже! — вздрогнула та. — Три часа в одной машине с Бейлис! Да я с ума сойду!

— Решено, — подвел итог Воронов. — Зигмунд, пойди, разбуди спящую красавицу.

— Слушаюсь.

— Я, пожалуй, выпью еще чашечку кофе, — вздохнула Елизавет Петровна. — Мишель, поухаживай за мной.

— С удовольствием.

Зигмунд вернулся минут через пять, вид у него был странный.

— Что случилось? — спросил Воронов.

— Я не знаю, как это сказать… э-э-э… — мялся сомелье.

— Ну?

— В общем, она, кажется, умерла.

— Что ты имеешь в виду?

— Сначала я стучал, — начал оправдываться Зигмунд. — Долго стучал. Потом несколько раз сказал: «Мадам, вас ожидают к завтраку». Но никто не отвечал. Тогда я толкнул дверь, и… Она была не заперта. Я не сразу ее увидел. То есть… Я увидел ноги. Голые ноги… и деликатно отвернулся. А ее лицо… В общем… На нем лежала подушка. То есть, лежит. Я не стал ничего трогать.

— Что ты несешь? — вздрогнула Елизавет Петровна.

— Женщина не шевелилась, и эта подушка… В общем, я думаю, что она умерла.

Дмитрий Воронов вскочил, за ним остальные.

— Черт знает что! — выругался Таранов, швырнув на стол салфетку.

— Позвать охрану? — спросил бледный как смерть Зигмунд.

— Сначала я сам взгляну. Вдруг у тебя галлюцинации, и она просто спит?

— Да, надо подняться, — согласился с хозяином дома Сивко. — Елизавет Петровна, может, останешься?

— Вы сомневаетесь в крепости моих нервов? Я хочу знать, что случилось!

— Ты всегда все хочешь знать, — бросил Иван Таранов, направляясь к выходу. За ним потянулись остальные.

Первым по лестнице поднимался Дмитрий Воронов, последним шел Зигмунд. Волнения, как ни странно, никто не проявлял. Как будто убийство в жизни этих людей было рядовым событием, таким же, как завтрак, обед и ужин. Подали труп, так что ж? И это переварим! У двери в комнату Бейлис Воронов остановился и, обернувшись, велел Зигмунду:

— Дай мне носовой платок. Или салфетку.

— Зачем?

— На дверной ручке могли остаться отпечатки пальцев убийцы, если это все-таки убийство. Я не хочу до нее дотрагиваться.

— Но я только что входил в комнату! — испугался Зигмунд.

— Не беспокойся, мы это отметим. Когда нас будут допрашивать.

— Я вовсе не хочу, чтобы меня допрашивали! — запротестовал Таранов.

— Да, нельзя ли как-нибудь уладить это мирным путем? — поддержал его Сивко. — Без вмешательства властей.

— По-моему, денег у нас достаточно, — присоединилась к мужчинам Елизавет Петровна. — Давайте будем заодно, господа. К чему нам милиция?

— А чего вы все так заволновались? — усмехнулся Воронов. — Мы еще не вошли и ничего не увидели. Вдруг она просто спит?

После чего он, аккуратно обернув дверную ручку белоснежной салфеткой, открыл дверь и первым вошел в спальню Бейлис. За ним остальные. Огромных размеров кровать стояла посреди просторной светлой комнаты. Видимо, привычки Бейлис здесь хорошо знали, а также какое значение имеет в ее жизни кровать. Первое, что бросалось в глаза, — длинные стройные ноги. Голые. Она была в трусиках-стрингах и кружевном бюстгальтере алого цвета. Лицо закрывала подушка, как и сказал Зигмунд. На столике, рядом с кроватью, стояла наполовину пустая бутылка ликера, рядом лежала пачка сигарет, в пепельнице окурки со следами губной помады. Видимо, Бейлис курила и пила ликер в ожидании кого-то, а потом заснула. В этот момент в комнату тихо вошел (или вошла) убийца и удушил ее подушкой. Бейлис была сонная и пьяная, сопротивлялась она недолго.

— Черт возьми, — пробормотал Иван Таранов.

— Теперь уж она никогда не напишет свою книгу, — тихо сказала Елизавет Петровна.

Дмитрий Воронов подошел к кровати и снял с лица Бейлис подушку. Все вздрогнули. Лицо женщины было искажено гримасой удушья, алая помада, которой были жирно накрашены губы, размазана подушкой, отчего та казалась теперь окровавленной. Над худеньким телом с выпирающими ребрами неестественно возвышались бугры ее огромной силиконовой груди. Было такое ощущение, что на кровати лежит сломанная Барби.

— Ну, что будем делать, господа? — тихо спросил Воронов.

— Надо подумать, — сказал за всех Иван Таранов. — Может, концы в воду, а? Спрятать ее тело и… Никому не говорить.

— То-то родственнички обрадуются, — усмехнулся Сивко и пояснил: — Я имею в виду дочерей Льва Абрамовича.

— Она наверняка сказала подружкам, куда направляется, — заметила Елизавет Петровна. — Но я за внутреннее расследование.

— Что ты имеешь в виду? — в упор посмотрел на нее Воронов.

— В замок ночью никто не входил, ведь так?

— Разумеется, это невозможно, — резко сказал тот. — Снаружи охрана и злые собаки. На ночь их спускают с привязи. А дверь была заперта.

— Значит… — Елизавет Петровна выразительно обвела взглядом коллекционеров.

— Один из нас, — хрипло рассмеялся Таранов.

— Есть еще прислуга, — тут же отреагировал Сивко. — Кстати, где Зигмунд?

Сомелье и в самом деле не было в комнате.

— А вы заметили, с какой ненавистью он вчера смотрел на Бейлис, господа? — спросила Елизавет Петровна.

— Особенно когда она сказала, что выльет в канализацию коллекционное вино, — подхватил Таранов.

— Да, Зигмунд — фанатик, — согласился с ними Воронов. — Для него слова Бейлис — святотатство. Его жена большой специалист в купажировании вин. Они всю жизнь прожили в Молдавии, при известном винодельческом хозяйстве Пуркарь. Можно сказать, идеальная пара. Оба отлично разбираются в вине, мечтали о собственном винограднике, но вынуждены были эмигрировать в Россию. Зигмунд долгое время оставался без работы, у них ведь были проблемы с российским гражданством.

— И не напрягает их быть у тебя в услужении? — усмехнулся Таранов.

— Я об этом не задумывался, — резко сказал Воронов.

В этот момент появился Зигмунд и взволнованно сказал:

— Дмитрий Александрович, вас хочет видеть начальник охраны.

— Что случилось?

— Вам лучше спуститься.

— Мы все спустимся, — сказал Сивко. — Теперь это наша общая проблема.

— Да, да, — кивнула Елизавет Петровна. — А ты, Мишель, что молчишь?

— Что я могу сказать? — развел он руками. — Я ее почти не знал.

— Однако это тебя она приглашала ночью в свою спальню, — заметил Сивко. — И, дожидаясь, потягивала ликерчик.

— Но зачем мне ее убивать?

— Может, она и про тебя что-то знала? — подмигнул Таранов.

— Идемте, — нетерпеливо сказал Воронов. — Не будем терять время, господа. Я хочу знать, что случилось.

Хозяин замка вышел последним и аккуратно прикрыл дверь в комнату Бейлис, все так же обернув руку салфеткой. Гости цепочкой пошли по длинному коридору и стали спускаться вниз по ступенькам. У начала лестницы переминался с ноги на ногу здоровенный детина в камуфляже. Вид у него был растерянный. Пахнуло едким мужским потом, кожаными ремнями и крепкими сигаретами.

— Что случилось? — нетерпеливо спросил Воронов уже с середины лестницы.

— Я прямо не знаю, как вам сказать, Дмитрий Александрович, — замялся детина.

— Говори!

— Поутру на пашне обнаружены следы. Парни делали обход, как обычно, и…

— Что?!!

— Вот такое дело, — развел руками детина и добавил: — Вы уж извините.

— Когда обнаружены? — резко спросил Воронов.

— Я ж сказал: поутру.

— Назови точное время.

— Как только рассвело, так и пошли делать обход… В начале девятого.

— Почему сразу не сказали?

— Так вы ж спали.

— У вас есть инструкции: обо всех происшествиях докладываться мне тут же, — отчеканил Воронов. — Обо всех нарушителях. Вы прекрасно знаете, что мы находимся с местными жителями в состоянии войны.

— Тут такое дело… — полез рукой в бритый затылок начальник охраны.

— Какое? Ну? Что ты мнешься? — закричал Воронов. Остальные тоже заволновались.

— Следы-то женские!

— Как-как?

— Я говорю: женские. От модельных сапожек. У-узенькие. Вот такие, — пальцами одной огромной лапищи показал детина. — Потому мы и не стали вас беспокоить. Ну не будет же дамочка здесь хулиганить, в ваших подвалах? Бутылки бить да элитный коньяк хлестать.

— Смотря какая дамочка, — хмыкнул Таранов. — Взять нашу Бейлис…

— Она умерла, — резко оборвала его Елизавет Петровна.

— Пардон. О покойниках либо врать, либо никак. Промолчу, — усмехнулся Таранов.

— Значит, на территорию замка проник посторонний, — задумчиво сказал Воронов. — То есть посторонняя. Но почему же собаки ее не тронули?

— Да мы и сами голову ломаем: почему? — засмущался детина.

— Может, вы их и не спускали? — подозрительно спросил Воронов.

— Да что вы такое говорите, Дмитрий Александрович! Как можно!

— Тогда что же это за собаки такие? Какой-то особой, доброй породы? Где вы их взяли?

— Собаки нормальные. Злющие, мы их сами боимся.

— Тогда что с ними случилось этой ночью?

— Может, она секрет какой знает? Или заговор.

— Дурак, — бросил Воронов. — Еще какую-нибудь чушь скажи. Как она вошла? Через забор перелезла? В модельных сапожках? Сама госпожа Никита сюда пожаловала? Коньячку выпить захотелось?

— Зачем же через забор? Она вошла в заднюю калитку.

— Она же всегда заперта! — заорал Воронов.

— В том-то и дело. Заперта, да. И сейчас заперта. Но следы ведут через пашню к калитке и возле нее обрываются. По нашу сторону нашлепки грязи на тропинке. Дамочка вошла и ногами потопала, сапожками модельными, чтобы грязь с них стряхнуть. Судя по тому, как лежат комья и грязь подсохла, дело было вчера вечером, не сегодня поутру. Она вчера приехала. Машину, видать, оставила в деревне. Или на рейсовом автобусе добралась. На подъезде к воротам мы бы ее засекли. Она и дернула пехом через пашню. Там, где темень и грязь непролазная.

— А потом куда она делась?

— А я почем знаю? — развел руками начальник охраны.

— Значит, кто-то ее впустил. У нее был сообщник, господа! — заявил Воронов гостям. — Кто-то в замке. Но кто?

Ответом ему было молчание.

— Коля, твои парни вне подозрений? — вновь накинулся Воронов на начальника охраны. — Может, к кому-нибудь из них любовница пожаловала?

— Дмитрий Александрович! — взмолился тот. — Обижаете! Вы ж им столько платите! Я каждого из них лично проверял!

— Тогда кто?

— А я почем знаю? У гостей своих спросите, — сказал детина, глядя в потолок.

— Дмитрий, ты что, нас подозреваешь?! — вскрикнула Елизавет Петровна.

— А что мне остается? Вчера приехали вы, и ночью же на территорию проник посторонний. Которого сюда впустили. Что мне остается, господа?

— Уж не думаешь ли ты, что мы хотим тебя обокрасть? — зло спросил Сивко.

— А что вы тогда от меня хотите? Что?!

— Это ты от нас что-то хочешь, — негромко сказал Таранов.

— Я пригласил вас в гости. А вы чем ответили на мое гостеприимство? Воспользовались моментом, да?

— Нам всем надо успокоиться, — устало сказала Елизавет Петровна. — Успокоиться и подумать.

— Некогда думать и успокаиваться, — резко сказал Воронов. — Надо ее найти. Эту женщину.

— Постойте, господа, — сообразил вдруг Таранов. — Но если в замок проник посторонний… Если его, то есть ее, нет на территории, которую, я не сомневаюсь, за несколько часов уже обшарили… Это значит… Значит, что она и сейчас в замке!

При этих словах Зигмунд вздрогнул.

— Да, это так, -¦ кивнул Воронов. — Эта женщина в замке.

— Вот вам и убийца Бейлис, господа! — с энтузиазмом сказала Елизавет Петровна. — Вот вам и решение проблемы! Никто из нас ее не убивал!

— А ведь и верно! — заволновался Сивко. — Нам-то это зачем? А вот тому, кто, крадучись, ночью, приходит в дом…

— Мы ее поймаем и сдадим милиции, — с энтузиазмом сказал Таранов. — И проблема решена, господа.

— Я извиняюсь, — вмешался начальник охраны. — Вы о чем говорите-то? О каком трупе?

— Одна их моих гостей задушена ночью у себя в спальне, — сухо сказал Воронов.

— Так дозвольте, Дмитрий Александрович, милицию вызвать.

— Не надо, — поморщился хозяин замка. — Погоди с милицией. Это всегда успеется. Перекройте все ходы и выходы, будьте бдительны. И спустите собак. Хотя… Какой от них толк?

— Собаки нормальные, — заволновался начальник охраны. — Я лично…

— Все, иди, — оборвал его хозяин. — Когда надо будет, я тебя позову.

— Есть!

Как только дверь за начальником охраны закрылась, Воронов спросил у своих гостей:

— Как вы думаете, кто бы это мог быть, господа? Я имею в виду женщину, тайно проникшую сюда ночью для того, чтобы задушить Бейлис?

— Как кто? — сказал Таранов. — Наследница!

— Наследница? — переглянулись Сивко и Елизавет Петровна.

— Конечно! Вспомните завещание Льва Абрамовича! У него три дочери от первого брака. А он все отписал второй жене и ее сыну. Который, мол, неизвестно от кого рожден. Ведь к тому моменту Льву Абрамовичу перевалило за семьдесят!

— Это надо обсудить, — взволнованно сказала Елизавет Петровна и покосилась на Зигмунда. — Но не на лестнице же?

— Лиза права, — поддержал ее Воронов. — Пройдемте ко мне в кабинет.

— Но надо ж ее ловить! — закричал Таранов. — Какой толк обсуждать, кто бы это мог быть? Убийца, вот что главное! Поймать и…

— Замок огромен, — заметил Воронов. — Надо распределиться. Какой толк носиться по этажам, тем более вам, которые здесь плохо ориентируются?

— A y тебя есть план замка? — спросил Сивко.

— Я вас за тем и приглашаю в кабинет. Она отсюда не выйдет. На смотровой башне до темноты будет стоять человек из охраны. Даже если ей опять удастся перехитрить собак, ее увидят, когда она пойдет через поле. И догонят, не сомневайтесь. До вечера уйма времени, господа. Мы ее непременно поймаем. А где Зигмунд? Зигмунд!

Сомелье опять исчез. Зато появилась Эстер Жановна, которая выглядела уставшей и больной, но держалась как и всегда прямо. Сдвинув брови, она холодно отчиталась:

— Зигмунд делает ревизию в кладовой. Какие будут распоряжения насчет обеда, Дмитрий Александрович?

— Ах, нам сейчас разве до еды! — воскликнула Елизавет Петровна.

— Мы вчера составили меню, — поморщился Воронов.

— Но, может, в нем будут какие-то изменения?

— Нам всем не до того. Что будет, то и будет. Я имею в виду, на столе.

— А что насчет вина?

— После. Обо всем этом после. Идемте, господа.

Бургундское

Кабинет хозяина замка был на втором этаже, и они вновь стали подниматься по лестнице. Иван Таранов, едва очутившись в кабинете, возбужденно потер руки и с энтузиазмом воскликнул:

— Охота, господа! Это будет поинтересней скачек! Воронов, а у тебя шикарная культурная программа!

— Скажи еще, что я устроил это убийство, чтобы вас развлечь, — усмехнулся тот.

— С каким удовольствием я изловлю диверсантку! — не унимался Таранов. — Уверен, она хорошенькая!

— Сексуальный маньяк, — бросила Елизавет Петровна, усаживаясь в кресло.

Воронов тоже присел и обвел взглядом гостей:

— Итак, кто из вас лучше всех знал покойного Льва Абрамовича? Новичок отпадает, он его вовсе не знал. Так, Михаил Андреевич?

— Разумеется! — Он огляделся. Стол, стул, полки с книгами. На столе фотография в рамке: женщина лет тридцати пяти — сорока. Рыжеватые волосы, круглое лицо, полная белая шея… Перехватив его взгляд, Воронов взял фотографию и положил ее на стол, изображением вниз. Спросил:

— Ну? Кто начнет?

— Я его знала неплохо, — поежилась Елизавет Петровна.

— Я тоже, — неохотно сказал Таранов.

— Да, ты бывал в его доме частым гостем, — с усмешкой заметил Сивко и не удержался: — Особенно в отсутствие хозяина.

— Что ты имеешь в виду? — вскинулся Таранов.

— Бейлис была болтлива, — вздохнула Елизавет Петровна. — О вашем с ней романе знали все.

— Да не было никакого романа! — запротестовал Таранов. — Я просто с ней спал! Иногда, — добавил он.

— А у тебя, выходит, был мотив, — пристально глянул на него Воронов.

— Господа, господа, — заволновалась Елизавет Петровна. — Мы же решили, что Бейлис убила женщина, тайно проникшая ночью на территорию замка. Если копнуть, так мотив был у каждого из нас. Вспомните вчерашний вечер!

— Да, Бейлис разозлила всех, — согласился с ней Сивко. — Но душить ночью подушкой? Как-то это… неприятно.

И Федор Иванович поморщился.

— Торговать женскими трусами тоже неприятно, — усмехнулся Таранов. — Но ты же это пережил. Или, скажешь, не было?

Сивко бросил на него злой взгляд, но промолчал.

— Наш Федя тихушник, — заметила Елизавет Петровна. — А в тихом омуте, как говорится…

— Мы здесь не для того, чтобы устраивать разборки, — вмешался Воронов. — И вовсе не для того, чтобы обсуждать наше прошлое и личную жизнь. А для того, чтобы вспомнить всех родственников Льва Абрамовича и выяснить, кто эта женщина.

— У него три дочери, — медленно сказала Елизавет Петровна. — Старшей лет пятьдесят. Я ее хорошо знаю. Это не она. Вторая дочь Льва Абрамовича на пять лет моложе сестры. Мы с ней ровесницы…

— Наконец-то я с точностью узнал, сколько тебе лет! — рассмеялся Таранов. — Сорок пять! Ай, проговорилась!

— Я никогда не скрывала свой возраст, — зло сказала Елизавет Петровна. — И дату в паспорте не подделывала.

— Бейлис подделывала, — вмешался он.

— Что ты имеешь в виду, Мишель?

— Она подделала дату рождения, и сам паспорт у нее вроде бы был фальшивый. Она сама мне вчера проболталась.

— А с какой стати она с тобой откровенничала? — подозрительно посмотрела на него Елизавет Петровна.

— Потому что напилась.

— Что ж… Я всегда знала, что она фальшивка! И тело ее, и душа, и уж, конечно, биография! Все — фальшивка! Но вернемся к наследницам. Третьей дочери Льва Абрамовича тридцать пять, и она еще не замужем. У старших ее сестер по дочери. Одной около тридцати, а другая совсем еще юная. Студентка, насколько я помню. И одна правнучка. Но она еще малышка, ее мы со счетов сбрасываем. Старшую дочь Льва Абрамовича тоже.

— А старшую-то почему? — не согласился с ней Таранов.

— Потому что она носит обувь сорокового размера, — резко сказала Елизавет Петровна. — Начальник охраны это отметил бы. Но он сказал, что ножка узенькая. И маленькая.

— Значит, две дочери и две внучки, — подвел итог Воронов. — Итого четверо. И всех он обделил в своем завещании.

— Его первая жена давно умерла, — задумчиво сказала Елизавет Петровна. — У них был крепкий брак, я бы даже сказала, добротный. Трое детей. Он, в общем-то, был счастлив.

— Почему же женился тогда на Бейлис? — спросил Воронов.

— Седина в бороду, бес в ребро! — рассмеялся Таранов. — Лично я его понимаю. А вот почему он переписал завещание, убей, не могу понять. Наказать, что ли, их хотел? Дочерей? А за что? Первая жена служила ему верой и правдой.

— Они, разумеется, будут судиться за наследство, — все так же задумчиво сказала Елизавет Петровна. — Его дочери. Именно потому, что они его дочери. Лев Абрамович своего не упускал. Никогда.

— А каковы шансы? — тихо спросил Воронов.

— Если честно, все по закону, — вздохнула Елизавет Петровна. — Завещание составлено в присутствии нотариуса, подписано при двух свидетелях, Лев Абрамович был в здравом уме и твердой памяти.

— Сдается мне, Лиза, ты была одним из этих свидетелей? — пристально глянул на нее Воронов.

— Господи! Что уж теперь скрывать? — И Елизавет Петровна посмотрела на Таранова.

— Ну и что? — пожал тот плечами. — Да, я подписался под завещанием Льва Абрамовича. Мы с ним тогда тесно сотрудничали. Только бизнес, ничего личного. Я и Елизавет Петровна, лица, не заинтересованные в наследстве, вот он и пригласил нас в свидетели. Мы гостили у него в тот день, осматривали коллекцию вин. И вдруг он вызвал нотариуса и сказал: «Раз уж вы здесь, господа, подпишем завещание». Хотя я, признаться, рассчитывал на кое-какие экземпляры из его коллекции. Хотя бы в память о нашем долгосрочном сотрудничестве. Но Лев Абрамович нас с Елизавет Петровной ловко надул. Не оставил ничего! — весело сказал Таранов. — Хотя бы на память! Старый скупердяй, — беззлобно добавил он.

— А кому он все оставил? — тихо спросил Воронов. — Раз вы подписывали завещание, то знаете подробности. Недвижимость, деньги, уникальную коллекцию вин?

— Все — своей законной жене, Бейлис, в том-то и штука! Или как там ее? Я никогда не видел ее паспорта и не спрашивал настоящего имени.

— А в случае ее смерти?

— Вот если бы она вступила в права по истечении полугода, как и положено, по закону, тогда в случае ее внезапной смерти наследником стал бы сын. Но он несовершеннолетний. В общем, черт их разберет!

— Даже если все унаследует он, будет решаться вопрос об опекунстве.

— Разумеется! Он же еще ребенок! Опекуншей на сто процентов будет одна из его, ха-ха, сестер. Можете представить, старшей сестре пятьдесят! А ему восемь! Они ровесники с ее внучкой! Ха-ха!

— Всякое бывает, — пожала плечами Елизавет Петровна.

— Значит, это одна из них, — подвел итог Воронов. — Ну что? Посмотрим план замка? Отметим крестиком места, где бы она могла спрятаться.

— Как будем охотиться на девушку, господа? — весело спросил Таранов. — С оружием или без?

— Иван! — возмутилась Елизавет Петровна. — Все ж таки она нашего круга!

— Ставлю на младшую внучку! — рассмеялся тот. — Потому что сегодня ночью я слышал в замке юный смех! Кто знает в лицо его внучку, господа? Я, признаться, застал в доме Льва Абрамовича только Бейлис. Первая его жена к тому времени умерла, а дочери разъехались.

— Она учится в институте, — сказала Елизавет Петровна. — Умненькая, хорошенькая. Это все, что я про нее знаю.

— Студенты нынче пошли активные, — подал наконец реплику и Сивко. — Вполне может быть…

— А кто же ее сообщник? — тихо спросил Воронов. — Кто открыл ей дверь? Кто нейтрализовал собак?

— Не хотела тебя огорчать, — вздохнула Елизавет Петровна. — Но… Ты уверен в прислуге?

— Зигмунд? Чепуха! Зачем ему это надо?

— Деньги, — пожала плечами Елизавет Петровна.

— Зигмунда нельзя подкупить. Тем более Эстер Жановну. Нет, полная чушь! Я уверен в этих людях!

— Зигмунд ведет себя странно. И его жена тоже. Что же касается нас… Дима, ну кто из нас на такое способен? Вступить в сговор с наследницами Льва Абрамовича, впустить одну из них сюда, ночью, тайно, чтобы она убила Бейлис?

— Да все способны! У вас у всех был мотив, мы это уже выяснили! Она вам всем мешала! К тому же среди нас есть человек, которого я совсем не знаю.

— Мишель? — тонко улыбнулась Елизавет Петровна. — Ну уж нет! Я за него отвечаю!

— Спасибо, — сказал он.

— Ты так хорошо его знаешь? — не унимался Воронов.

— Не беспокойся, знаю.

— Что ж… Тогда приступим к плану замка. Где бы она могла спрятаться? Господа, прошу поближе к столу.

Они придвинули кресла и склонились над планом.

— Это надо же так нагородить, — пробормотал Таранов.

В замке и в самом деле было полно укромных мест. Проект Воронов разрабатывал сам, потом долго согласовывал с архитектором. По слухам, строительство обошлось ему в десять миллионов долларов, и то лишь потому, что он постоянно недоплачивал рабочим. Строительство мрачной каменной громадины напоминало возведение египетских пирамид, с той только разницей, что здесь была отнюдь не пустыня. Подмосковные леса. Особенности климата затрудняли сначала земляные работы, потом возведение каменных стен, наружную отделку. Сюда в течение нескольких лет нагоняли гастарбайтеров из Украины, Молдавии, Средней Азии. Их-то и кидал хозяин без зазрения совести, давая денег вдвое меньше обещанного. Работа, мол, некачественная. А то и вовсе не платил. Меж тем каменная громадина все росла и росла. И прямо пропорционально росла ненависть местных жителей к ней и Ворону — колдуну. Ходили даже слухи о черной мессе, а местная знахарка предрекала конец света, как только Ворон поселится в замке, и называла его Антихристом. Никто не понимал, за каким чертом Воронову это нужно? Такие хоромы, в таком месте? Но он платил деньги и в итоге своего добился: стройка благополучно закончилась, к замку потянулись фуры, груженные антиквариатом. Покои постепенно заполнялись мебелью, а подвалы вином.

Но перевезти сюда жену Воронов не успел. Одна мечта сбылась, другая разбилась вдребезги, и непохоже было, что он счастлив. Большая удача зачастую равна потере такого же размера. Дмитрий Воронов заплатил сполна. Казалось, он до сих пор не верит в то, что случилось, и не может с этим смириться. Если бы черная месса смогла вернуть ему жену, Воронов пошел бы и на это. Но он не был колдуном, он не был Антихристом. Он был обычным человеком и страдал сейчас безмерно, это видели все.

И вот — новая драма, на сей раз уже в стенах замка. Теперь его гости с трудом разбирались во всех этих комнатах, кладовых, подсобных помещениях и лабиринте длинных коридоров. Замок был трехэтажным, а смотровая башня находилась на уровне шестого этажа. Особое внимание хозяин уделил погребам.

— Это ж надо так нагородить, — повторил Иван Таранов и ткнул пальцем в подсобное помещение первого этажа рядом с кухней: — Вот здесь неплохое местечко.

— А я выбрала бы чердак, — не согласилась с ним Елизавет Петровна.

— Погреба, — пробасил Сивко.

— Погреба я запираю, — резко сказал Воронов.

— Она же раздобыла ключ от калитки? Не факт, что не раздобыла и от твоих погребов.

— Это невозможно!

— Ну, если у нее был сообщник…

Раздался сдавленный то ли всхлип, то ли стон. Оказалось, что дверь в кабинет приоткрыта, а подле нее стоит сомелье. Воронов вздрогнул и поднял голову от плана:

— Зигмунд? Чего тебе?

— Бургундское, господа, — еле слышно сказал тот.

— Что? Как?

— Время к обеду. Не угодно ли бургундского?

— И в самом деле, уже за полдень, — бросив взгляд на наручные часы, заметил хозяин замка. — Может быть, выпьем вина?

— Неплохо бы, — энергично кивнул Таранов. Остальные с ним согласились.

Зигмунд тут же вкатил в кабинет сервировочный столик. На нем в ряд стояли прозрачные, как слеза, бокалы, над ними гордо возвышалась темная, почти черная бутылка вина, словно королева среди подданных. Ее маленькую гордую голову украшала сургучная корона, а платье было хоть и простое, но со всеми положенными регалиями, включая медали всемирных выставок. Подле хрустальных туфелек бокалов — придворных дам притулились тарелочки с сыром разных сортов, от твердого, как камень, до нежнейшего слезоточащего бри, с плесенью, вазочка с маслинами. В кабинете остро запахло сыром. Зигмунд ловко открыл бутылку, показал пробку. Все его жесты были отработаны до автоматизма, лишь руки еле заметно дрожали.

— Давно ты здесь стоишь? — тихо спросил Воронов, когда сомелье принялся разливать по бокалам темное, густое вино.

— Я только что поднялся, — с огромным трудом выдавил из себя Зигмунд, и все поняли, что он соврал. — Господам угодно что-нибудь еще?

— Нет, спасибо. Ты можешь идти.

— Но… разливать вино…

— Мы сами. Иди, Зигмунд.

Сомелье неохотно вышел из кабинета.

— Вот видишь, Дима, — сказала после паузы Елизавет Петровна. — Я не так уж и не права. Он же напуган до смерти!

— Да, это правда, — кивнул Таранов, и Федор Иванович Сивко с ним тут же согласился.

— Я и сам это вижу, — задумчиво сказал Воронов и взял в руки свой бокал. За ним к столу потянулись остальные.

— Бургундское! — с чувством сказал Таранов. — Божественно вино!

— Я предпочитаю бордо, — флегматично заметил Сивко.

— Это потому, что у него репутация, — тонко улыбнулась Елизавет Петровна. — Для тебя важнее всего послужной список и мнение экспертов. А также престиж. Промахнуться боишься, Федя. А если этикетки содрать? Сам сможешь определить, что хорошо, а что плохо? Или и здесь тебе понадобится консультант?

— Не беспокойся, смогу, — нахмурился Сивко.

— Спор между бургундским и бордо вечен. Знаете известную шутку? Бургундский винодел как-то сказал: «Бордо прописывают врачи, из чего я сделал вывод, что это вино для больных. Пейте бургундское, и вы никогда не заболеете!» — процитировал Дмитрий Воронов.

— Ха-ха! Хорошая шутка! — рассмеялся Таранов.

— Мы пьем вино, потому что хотим жить не просто хорошо, но и долго, — заметила Елизавет Петровна. — Его польза для организма давно уже доказана. А бургундское это или бордо, значения не имеет. Главное, чтобы оно было хорошее.

— Качественное, — весомо добавил Сивко. — Не разведенный водою спирт, подкрашенный и отравленный ароматизаторами, а чистый продукт, только перебродивший виноградный сок и ничего больше. И — никакого сахара!

— Я уверен, это вино отличное! — Воронов первым сделал глоток. — Grand Cry. Вино высшей категории.

— Бургундское пили мушкетеры, — заметил он и тут же понял, что сказал глупость. Таранов хмыкнул, а Елизавет Петровна глянула с укоризной.

— Вы увлекаетесь творчеством Дюма, Михаил Андреевич? — в упор посмотрел на него Воронов.

— Хорошая же книга. Я имею в виду «Трех мушкетеров», — попробовал выкрутиться он.

— Да, бургундское имеет древнюю историю… Но не увлеклись ли мы вином, господа? С чего начнем осмотр укромных местечек замка?

— С того, что вызовем крепких парней из охраны, — сказал Федор Иванович Сивко, поддев на серебряную вилочку кусочек остро пахнущего сыра и положив его в рот. Аппетитно причмокнув, Сивко заметил: — Наше дело зарабатывать деньги и пить вино, а их — ловить преступников. Мне нравится здесь, в кабинете, в этом уютном кресле. Я выпил бургундского и расхотел носиться по этажам.

— Вызвать с десяток парней, чтобы поймать одну женщину? Фи! — сморщила носик Елизавет Петровна.

— Я спущусь вниз, — допив вино, сказал Таранов. — И осмотрю кладовые. Вызвать охранников мы всегда успеем.

— Нет уж, — не согласился с ним Воронов. — Первый этаж осмотрю я, а заодно проверю, заперт ли винный погреб. Это для меня важно. Поднимись наверх.

— Как скажешь, — пожал плечами Таранов. — Наверх так наверх! Не беспокойся, я ее выманю.

— Никто и не сомневается в твоих способностях, — тонко улыбнулась Елизавет Петровна. — Я уверена: охрана нам не понадобится, если за дело берется Иван Таранов. По девушкам ты большой специалист.

— Ха!

— Я хочу остаться в кабинете, — заупрямился Сивко. — Сами ее ловите.

— Тогда я, Ваня, пойду с тобой, — поднялась Елизавет Петровна.

— Мне помощь не нужна, — запротестовал Таранов. '— Вы что думаете, я женщину испугаюсь?

— Я думаю, что тебе не надо отказываться от моей помощи, — выразительно посмотрела на него Елизавет Петровна. Таранов понял и кивнул:

— Ну хорошо. Идем!

— Михаил, вы не откажетесь еще раз осмотреть винный погреб? — пристально глянул на него Воронов. — Помнится, я обещал вам персональную экскурсию и дегустацию.

— Момент не слишком подходящий.

— Для бокала хорошего вина момент всегда подходящий.

«Иди», — взглядом приказала Елизавет Петровна, и он послушно встал и кивнул:

— Хорошо, Дмитрий Александрович, я иду с вами.

Так они и поступили. Прихватив с собой план замка, Елизавет Петровна и Иван Таранов поднялись наверх, он вместе с хозяином спустился вниз, а Федор Иванович Сивко остался в кабинете, невозмутимо потягивая бургундское. Что же касается Зигмунда, то сомелье исчез, испарился.

«Шато Петрюс» 1991 года, или Первое разоблачение

Дмитрий Александрович Воронов невозмутимо спускался вниз по лестнице. Он шел следом, раздумывая о событиях сегодняшней ночи. О неожиданной гостье, спрятавшейся за портьерой, о смерти Бейлис, об узких следах модных женских сапожек на пашне… Черт возьми, как изо всего этого выпутаться? Из кухни, также находящейся на первом этаже, так аппетитно пахло пряностями и острыми соусами, что он почувствовал голод, хотя и плотно позавтракал. Но бокал вина разжег аппетит.

— Вам готовит Эстер Жановна? — спросил у хозяина замка, почувствовав, как болезненно сжался желудок. А когда здесь, интересно, обед? Кусочек сыра, который поддел с серебряной тарелочки, голода не утолил.

— Да, она неплохо с этим справляется, — кивнул Дмитрий Александрович. — Эстер Жановна и Зигмунд у меня на хозяйстве с тех пор, как я въехал в этот замок. А вам не показалось, Михаил, что Елизавет Петровна не просто так напросилась в попутчицы к Таранову? Она хочет поговорить с ним по душам, без свидетелей.

— Может быть, может быть.

— Не будем им мешать. Пока не будем, — значительно добавил Воронов.

Они вновь, как и вчера, шли по длинному коридору, и теперь он был уверен: да, потолок опускается, а стены сужаются. Этот коридор, а точнее галерея, с наклоном. Хозяин замка шел впереди, он на полшага позади. Дошли до тяжелой железной Двери, Воронов подергал за ручку и, повернувшись к нему, сказал:

— Вот видите, Михаил Андреевич, погреб по-прежнему заперт. На мое вино никто не покушался, значит, дело не в этом. Она не затем проникла в замок.

— Послушайте, не зовите меня по отчеству! — взмолился он. — Мне неловко. Я ведь намного моложе.

— А сколько вам лет? — В голосе хозяина послышалось любопытство.

— Тридцать.

— О! Тридцать! В тридцать я заработал свой первый миллион, и меня с тех пор не называли иначе как по имени-отчеству, — заметил Воронов.

— Не все же такие удачливые. То есть, я хотел сказать, что уважаемым людям, которые старше меня, не обязательно обращаться ко мне по имени-отчеству, — попробовал вывернуться он.

— Как скажете, — пожал плечами Воронов, достал из кармана ключ и вставил его в замочную скважину.

— И обращаться на вы вовсе не обязательно. Кстати, раз в винном погребе никого нет, зачем же мы туда спускаемся?

— А как же дегустация?

— Разве не важнее поимка преступника?

— Это успеется, — невозмутимо сказал хозяин. — Вчера вам помешала Бейлис, и я хочу хоть как-то это компенсировать. Прошу.

Хозяин замка взглядом указал на дверь. Пришлось подчиниться. Крайне неохотно он ступил туда, откуда тянуло холодком и какой-то особой, известковой сыростью. И вспомнил пещеры, в которые приходилось когда-то спускаться, темные, опасные. Ощущение было такое же. Но тогда на нем была страховка, а впереди и позади шли в связке его друзья. На этот раз на крутую лестницу он шагнул первым, а следом шел Дмитрий Воронов, которого он не отнес бы к своим друзьям. Спустились в погреб.

— Я хочу угостить вас исключительным вином, Миша, — доверительно сказал хозяин замка. — Присаживайтесь.

Он огляделся. Подле огромной бочки с вином заметил низенький столик, рядом простую деревянную скамью. Присел на краешек, Воронов же в это время из недр ближайшего к нему винного шкафа достал пыльную бутылку и, показав ему, торжественно сказал:

— «Шато Петрюс» 1991 года.

После чего на столе появились два бокала.

— Дмитрий Александрович, мне, право, неловко, — заволновался он.

— Вас смущает стоимость? Или что-то еще?

— Меня все смущает. Не стоит этого делать.

— Пустяки!

Воронов ловко открыл бутылку и с видом заправского сомелье показал ему пробку:

— «Шато Петрюс». Позвольте за вами поухаживать?

После чего налил вина в оба бокала и тоже присел за стол.

— Подождите минутку, пусть оно раскроется.

Желудок у него болезненно сжался. Неужели из вежливости придется это отведать?

— А чем вы зарабатываете на жизнь? — спросил Воронов. — Я имею в виду, как вы нажили многомиллионное состояние?

— Я занимался перепродажей земельных участков.

— Да, это дело доходное.

— Если же вы хотите подробности…

— Ни-ни, что вы! Кто ж такими секретами делится?

— Дмитрий Александрович! — взмолился он. — Не надо на вы, я же просил!

— Настал момент, Миша. Пробуй, — предложил ему хозяин замка и кивнул на бокал. — Это тебя достойно.

Он еле заметно вздохнул и сделал глоток, после чего воскликнул:

— О! Замечательно!

— Нравится вино?

— Конечно! Это великое вино! Не плоское, гармоничное.

После чего произошло нечто странное. Дмитрий Воронов взял его бокал и выплеснул вино на пол. Образовалась рубиновая лужица. Он даже подпрыгнул:

— Что вы делаете?!

— Потому что это дерьмо. Подделка. Отвечай: кто ты такой?

— Я друг Елизавет Петровны! Миллионер!

— Да ты такой же миллионер, как я водитель такси! В 1991 году владельцы, «Шато Петрюс», приняли решение не выпускать в продажу ни одной бутылки своего вина. Потому что урожай не позволял получить вино отличного качества. Они дорожат своей репутацией, ведь «Шато Петрюс» самое дорогое и самое лучшее в мире вино. Самое престижное. Урожая 1991 года не существует. А ты этого не знаешь!

— Я начинающий коллекционер, — попытался оправдаться он. — Неопытный.

— Да ты вообще человек не нашего круга. И нет у тебя никаких денег. Не можешь отличить дешевое столовое вино от марочного, поддельную этикетку от настоящей, пластиковую пробку от подлинной, с тиснением. Ты не знаешь, какой она должна быть, потому что дорогого вина ты никогда и не пил.

— Может, я трезвенник?

— Ну, хватит! Отвечай: кто ты такой? Зачем здесь?

Он вскочил и сделал движение в сторону лестницы. В руке Дмитрия Воронова тут же появился пистолет.

— Ну, попробуй, — равнодушно сказал тот. — Тебя здесь же и закопают.

«Подготовился, — подумал он. — Пистолет спрятал за бочкой, фальшивую этикетку на бутылку наклеил. Он еще вчера меня разоблачил и подготовился. Может, потому и к завтраку так поздно спустился?»

И, подняв руки вверх, он примирительно сказал:

— Сдаюсь! Поймали вы меня, Дмитрий Александрович!

— Сядь, — велел тот.

— Хорошо, хорошо, только вы опустите пистолет. Я уже знаю, что у вас в замке убивают.

— Хорошо держишься, — одобрительно усмехнулся Воронов. — А ситуация-то безнадежная. Тебе ни при каких условиях отсюда не выбраться. На территории замка полно охраны. Тебе не уйти. Если только я тебя не выпущу. А я тебя не выпущу, пока не узнаю все. Кто ты такой, зачем сюда приехал, на кого работаешь? Сядь и рассказывай.

Он послушно уселся на деревянную скамью. Попытаться, конечно, можно. Но, как выяснилось, Дмитрий Александрович — человек предусмотрительный. Какие у него штуки еще есть в запасе? Может, за одной из бочек припрятан пулемет? От этого человека всего можно ожидать, так что лучше не дергаться.

— Кто ты?

— Меня наняла Елизавет Петровна.

— Лиза? Зачем?

— В качестве охранника.

— У нее что, охраны мало? — удивился Воронов.

— Охраны хватает. Но не могла же она приехать с ними сюда?

— Стесняется, значит. Что ж, это на нее похоже. Она тебя наняла. Где, как?

— Раньше я работал в милиции, потом открыл частное детективное агентство. Решил заняться бизнесом, как и вы.

— Частный детектив? Как просто! — рассмеялся Воронов. — А я-то думал, что это шпионаж! В пользу моих конкурентов! А не врешь ты мне?

— Какой мне смысл врать, Дмитрий Александрович? Мне не нужны ваши секреты.

— Ну и как бизнес? Я имею в виду твое детективное агентство? Доходный?

— Увы! О миллионах, про которые я плел, и речи нет! — весело сказал он. — Мне следовало заняться спекуляцией земельными участками!

— Значит, ревнивые жены, мужья-рогоносцы? Грязные фотографии? Сляпанные на скорую руку бракоразводные процессы?

— Да, это так. И бракоразводные процессы. А также пропавшие люди, угнанные машины. Но в основном банальная слежка. Интересной работы мало.

— А Лиза как на тебя вышла?

— Я помог одной ее хорошей знакомой. Мой маленький бизнес держится на рекомендациях. Елизавет Петровна приехала в агентство по рекомендации подруги, и я ей понравился.

— Что не удивительно, — усмехнулся Воронов. — Ей всегда нравились блондины. Большинство ее мужей были светловолосыми.

— Значит, у нее изменился вкус, — тихо заметил он.

— Ты на что намекаешь? — насторожился Дмитрий Александрович.

— Мне показалось, что она приехала сюда ради вас.

— Это она тебе сказала или ты сделал такие выводы, наблюдая за ней?

— Я навел справки у ее знакомой перед тем, как согласился на эту работу, — пояснил он.

— Догадываюсь, что это за знакомая. Известная сплетница, причем любительница приврать. Ладно, этот момент прояснили. А чего она так боится, раз взяла тебя с собой?

— Этого я не знаю.

— Как так?

— Она не сказала. Клянусь! Вопрос стоял так: она едет на закрытую вечеринку, и ей нужен сопровождающий. Причем никто не должен знать о том, что она приехала с охраной. Это, мол, неприлично. Тогда подумают, что она членам клуба не доверяет.

— Да, это правда, — задумчиво сказал Воронов. — Охрану мы оставляем у дверей. Значит, она сильно напугалась. Но кого? Чего?

— Она не сказала. Говорила о каком-то преступлении, но намеками. Это, мол, еще надо доказать. Ведь речь идет не о простых смертных, о людях богатых и влиятельных. Поэтому я должен был притвориться одним из вас, все время находиться рядом, во время прогулок, за столом, в подвале с вином, и внимательно за всеми следить.

— Как же ты не уследил за Бейлис? — язвительно спросил Воронов.

— Меня наняла Елизавет Петровна. Я в первую очередь ее должен был охранять. И ничего подозрительного не заметил. Разве только она нервничала. Моя хозяйка.

— Но чего же она так боится?

— А может, кого? Вот мы с вами здесь, а она наверху, с Тарановым…

— Почему же ты это допустил?

— Она взглядом сказала: «Иди». И я пошел. Я же работаю на нее и должен подчиняться приказам.

— Как все просто, — пробормотал Воронов. — Как же просто…

— Так кто же тогда убил Бейлис? Раз все так просто?

— Тебе же сказали: надо поймать женщину. Ты вот что… Какова твоя цена?

— Я не понимаю…

— Сколько тебе заплатила Елизавет Петровна? — нетерпеливо спросил Воронов. — Я даю вдвое больше.

— Но…

— Втрое. Я тебя перекупаю.

— Но я должен выполнить контракт.

— Ты же хотел интересную работу. Вот и найди убийцу.

— Но…

— Да или нет?

— Хорошо, я согласен. В конце концов, это и в ее интересах тоже. Моей хозяйки.

— А в моих интересах, чтобы ты выяснил, кого боится Лиза? Кто преступник? И о каком преступлении идет речь?

— Но зачем вам это?

— В моем доме убили человека. Ночью, тайно. Задушили подушкой. Я хочу, чтобы до заката завтрашнего дня убийца был вычислен. Дальше я сам решу, что с ним делать. И мне не нужна милиция. Потому что я знаю цену правосудия.

— Вы говорите о своей жене?

— Откуда ты знаешь? — вздрогнул Воронов.

— Извините, я случайно подслушал ваш разговор с Елизавет Петровной. Вчера вечером. Я заглянул на кухню, за печеньем, и…

— И случайно проходя мимо двери в зал, совершенно случайно прислонил ухо к замочной скважине, — усмехнулся Воронов. — Может быть, так же случайно ты зашел потом к Бейлис? По ошибке. И совершенно случайно положил на ее лицо подушку. А потом случайно ее передержал. Снял — а бедняжка уже не дышит.

— Мне не за что было ее убивать. Я ее совсем не знал.

— Что ж, верю. Итак, Миша, мы с тобой договорились? Ты работаешь на меня. Раз ты сыщик, делай то же, что и всегда. Собирай улики, выявляй мотив. Я тебя подстрахую. Остальным необязательно знать, кто ты такой.

— Вы имеете в виду Сивко и Таранова?

— А также Зигмунда и Эстер Жановну. Я им больше не доверяю. Елизавет Петровне о нашем разговоре тоже ничего не говори. Значит, она хотела выдать тебя за миллионера и начинающего коллекционера вина, — усмехнулся Воронов. — Сразу скажу: у тебя не получилось.

— Я читал. О вине читал.

— Он читал! — рассмеялся Дмитрий Александрович. — Изучал литературу по теме! Милый ты мой, так не становятся коллекционерами. Когда-нибудь я расскажу тебе свою историю.

— Почему не сейчас?

— Потому что сейчас у нас нет времени, — резко сказал хозяин замка и поднялся. — Я не могу задерживать гостей дольше, чем до завтрашнего вечера. Завтра уик-энд закончится, и все разъедутся. Если же до этого времени ты не найдешь убийцу, я вынужден буду обратиться к властям, и тогда разразится скандал.

— Вы боитесь скандала?

— Его все боятся. Чем богаче человек, тем больше он боится огласки. Я — меньше всех. Мой страх давно уже кончился. Теперь я знаю, чего надо бояться, увы! Но Сивко, Таранов, Елизавет Петровна… Братству членов нашего клуба придет конец. Я этого не хочу. Наши отношения выстраивались годами. Мы — друзья-соперники, — усмехнулся Воронов. — Без соперничества коллекционирование потеряет всякий смысл. Нам, как говорится, вместе тесно, а врозь скучно. Пойми, это все, что у меня осталось, после того как умерла моя жена. Пойдем наверх, Миша. Шерше ля фам. Интересно, где бы она могла спрятаться?

Хозяин в упор смотрел на него, а он невозмутимо — на винную бочку. И в самом деле, где? Один скандал уже зреет. Покосился на Воронова: тот положил пистолет обратно за бочку. И не удержался:

— У вас здесь не только погреба, но и оружейный склад?

— У меня здесь все, — со значением сказал Дмитрий Александрович. — Кстати, если ты попытаешься сбежать… Я сейчас же отдам на этот счет соответствующие распоряжения.

— Кому? Собакам?

— И им тоже, — невозмутимо ответил хозяин замка. — Ну, пойдем наверх.

Поднявшись, Воронов запер тяжелую дверь, а ключ положил в карман. Он с тоской подумал, что там, в подвале, осталось оружие. Шанс на спасение. А дверь надежная, попробуй, выломай! Интересно, а когда сюда забрались местные, как им это удалось? Проникнуть в подвал, выпить коньяк, разбить бутылки с вином? Или дверь была другая? Воронов не всегда находился с колхозниками в состоянии войны, была ведь и дружба. Какие времена настали! Верхи хотят и могут жить по-старому, а низы это начинает сильно напрягать. В недрах деревни, дома которой хорошо видны из окон замка, похоже, зреет заговор. Да еще знахарка подливает масла в огонь. Ходит из дома в дом и бормочет: «Истребим Антихриста…»

И вновь они шли по длинному коридору.

— Едой пахнет, — со вздохом сказал он.

— Обед непременно будет.

— Это хорошо! И хотелось бы поскорее!

— Если невтерпеж, зайди на кухню, попроси у Эстер Жановны чего-нибудь перекусить. Ты молод, а у молодых аппетит зверский. Помню себя в тридцать! Ел, сколько влезет, ни о каких диетах не думал, и жирок не завязывался.

— Вы и сейчас в отличной физической форме, — слегка польстился он.

— В замке есть тренажерный зал.

— А тира нет, случайно?

— Интересуешься, много ли в замке оружия?

— Скорее, как метко вы стреляете.

— Хочешь вызвать меня на дуэль? — усмехнулся Воронов. — Не советую.

— Да и я неплохой стрелок, — не удержался он.

— Может быть, может быть. Но у тебя нет оружия. А я не так глуп, чтобы тебе его дать. Ты будешь работать мозгами.

— Зажали вы меня в угол, Дмитрий Александрович! — рассмеялся он.

— А что ж ты тогда так веселишься?

— Молодой еще, да и миллионов у меня нет, вот и веселюсь. А и в самом деле: загляну-ка я на кухню!

— Заодно осмотри кладовую. И подсобные помещения. А вдруг она там?

— Есть!

Воронов не спеша стал подниматься по лестнице, а он задержался в холле, раздумывая над тем, что случилось. Выходит, весь этот цирк с осмотром винного погреба и дегустацией был затеян только затем, чтобы разоблачить новичка? И Воронов прекрасно знает, где спряталась таинственная незнакомка?…

— Михаил Андреевич…

— Что такое?

— Михаил Андреевич… Можно вас… На минутку.

Зигмунд, бледнее собственной белоснежной сорочки, губы трясутся. Тянет его за рукав.

— Куда? Что такое?

— Я вас прошу…

Утянул на кухню, а там воровато оглянулся: не слышит ли кто? На плите в огромных кастрюлях что-то варилось, на кухонном столе лежали глянцевые, вымытые до блеска овощи, горкой — душистая зелень, остро пахло специями. Эстер Жановны здесь не было. Зигмунд, прикрыв дверь, поспешно сказал:

— Я вас прошу, не выдавайте меня!

— О чем вы?

— Вы знаете, о чем, — отвел глаза Зигмунд.

— Можно попросить у вас бутерброд?

— Михаил Андреевич…

— Я есть хочу!

— Да, да. Сейчас.

Зигмунд идет к огромному холодильнику, хлопает дверца, и он говорит его спине:

— Успокойтесь. Обойдется.

— Вы думаете? В руках у Зигмунда окорок, бутылка с острым соусом, а взгляд отчаянный.

— Ну, что он вам сделает?

— О! Вы не знаете Воронова! Это страшный человек! Страшный! Злобный и мстительный. И… он сумасшедший! Теперь я уверен, что он — сумасшедший! Я сделал глупость… Но она так просила…

— Да уж, когда она так просит, ей трудно отказать, — намекнул он.

Зигмунд дрожащей рукой отрезает окорок, режет пополам багет и дрожащими руками делает сэндвич. Кетчуп проливается на стол. Сомелье хватает тряпку.

— Не надо так нервничать, Зигмунд.

— Я боюсь.

— Обойдется.

Он впивается зубами в сэндвич. Уже легче. Еда — это здорово! Перед тем как начать расследование, надо бы подкрепиться. На зубах аппетитно хрустит маринованный огурчик, энергично орудуют челюсти. Зато Зигмунд его энтузиазма не разделяет. По-прежнему бледен от страха. Надо его подбодрить. Ну что такого страшного может случиться? Он так и говорит:

— Ну не убьет же вас Ворон? Ну, уволит. Что вы себе, работу не найдете?

Зигмунд пытается еще что-то сказать, но в это время в кухню заходит Эстер Жановна с пустым подносом в руках.

— Зигмунд, надо спуститься в погреб, и… Кто здесь? — Она от неожиданности роняет поднос на мраморные плиты пола, раздается звон, эхо которого разносится по гулким коридорам замка. Словно бы один из невидимых оркестрантов ударил в литавры. Оркестр обещал красавице Бейлис Федор Иванович Сивко. И надо же! Не ошибся! А марш-то похоронный…

— Я пришел за бутербродом.

— Боже! Как вы меня напугали!

Поднос поднимает Зигмунд, бормоча при этом:

— Все в порядке, у нас все в порядке.

— Я, пожалуй, пойду, — говорит он. — У вас суп выкипает.

— Господи! — она кидается к плите.

А и в самом деле: что теперь будет? Как милой девушке выбраться из замка? А ему как отсюда выбраться? Судя по начальнику охраны, здесь работают профессионалы. Парень дело знает, и если бы он был здесь такой один! Но оловянных солдатиков, всерьез играющих в войну, на территории замка хватает. Это уже не кино. Здесь убивают по-настоящему. Эх, если бы оружие…

Он поднимается по лестнице, на ходу доедая сэндвич. До заката завтрашнего дня не так уж много времени. А что будет, если он так и не узнает, кто убил Бейлис?

А что будет, если узнает?

Шабли

В то время как в винном погребе хозяин замка разоблачал миллионера-самозванца, Иван Таранов и Елизавет Петровна поднялись на третий этаж.

— Где ж она может прятаться, а? — озадаченно спросил Таранов. — Это ж надо такого понастроить! Катакомбы! А главное: зачем?

— У тебя, что ли, нет загородного особняка?

— Так у меня ж на Рублевке! В заповедной зоне! И у Сивко тоже. И у тебя. А здесь зачем?

— Места красивые, — пожала плечами Елизавет Петровна.

— Красивые, — кивнул Таранов. — А толку? По-моему, Воронов слегка не в себе. Как думаешь?

— Слегка! Скажи лучше, что он помешанный!

— А ты помнишь, с чего началось?

— Все началось, когда он купил на аукционе в Париже эту чертову бутылку вина, — задумчиво сказала Елизавет Петровна и бросила на Таранова внимательный взгляд.

— «Мутон Ротшильд» с аппликацией Матисса? Точно! Все началось тогда.

— Ему не надо было этого делать.

— Точно! Не буди лиха, пока оно тихо, так, что ли? Ну, с чего начнем? — нетерпеливо спросил Таранов. — На чердак поднимемся?

— Можно и на чердак.

Иван Таранов идет к лестнице на чердак, но Елизавет Петровна вдруг останавливает его резким окликом:

— Иван! Погоди!

Таранов оборачивается и в нетерпении спрашивает:

— Ну? Что еще?

— Ты сам-то в это веришь?

— Во что?

— Что какая-то женщина прокралась ночью в замок и задушила Бейлис?

— Конечно!

Елизавет Петровна нервно смеется. Таранов начинает злиться:

— Что за намеки? Зачем ты меня сюда позвала?

— Потому что… Потому что этой ночью спали далеко не все.

— Ну, я не спал до двух часов. И что?

— Это я хотела спросить: и что же тебе мешало?

— Я ж сказал об этом за завтраком! Ах, да. Тебя ж не было. Мне мешал женский плач, — все больше раздражался Таранов. — А потом смех. Воронов чего-то не додумал, когда строил свою громадину. Здесь отличная акустика.

— Я ничего не слышала, — поспешно сказала Елизавет Петровна.

— Я не понял: ты на что намекаешь?

— Ты не спал ночью.

— И что?

— Ты ходил по замку!

— Ну, допустим, — сквозь зубы сказал Таранов. — Я хотел узнать, кто ж там так весело смеется? И по какому поводу? Мне показалось, что женщина очень хорошенькая.

— Ты по смеху это определил? — тоже начала злиться Елизавет Петровна.

— Да! По смеху!

— Сексуальный маньяк!

— Я ж не мог привезти девочек с собой! Мне даже охрану пришлось завернуть, — пожаловался Таранов. — Меня сопровождали только до ворот замка. Воронов не выносит посторонних на своей территории.

— Здесь и так полно охраны.

— Но это же его люди!

— А ты что, их боишься?

— С чего ты это взяла? — набычился Таранов.

— Ты боишься, — злорадно сказала Елизавет Петровна. — Но не хочешь, чтобы он об этом знал. Хорошо держишься, Ванечка, только это тебе не поможет.

— В каком это смысле?

— Он все равно узнает.

— Слушай, хватит делать мне намеки! Достала. Если я ночью захотел женщину, то, естественно, пошел ее искать.

— К Бейлис в спальню ты пошел. Дорожка-то проторенная.

— Она не меня туда звала, — сквозь зубы сказал Таранов.

— А с каких пор ты, Ваня, разрешение спрашиваешь? Тем более у Бейлис? А наутро она была мертва.

— Даже если это сделал я, и что?

— Дмитрий не отвяжется, пока не узнает, кто именно ее задушил. Я хорошо его знаю.

— Ну, так пойдем искать эту девку!

— Ну, найдешь ты ее, и что? — передразнила Елизавет Петровна.

— Слушай, ты свое дело сделала: задолбала меня вконец. Давай разойдемся по-хорошему, а? Я буду решать свои проблемы, а ты свои. Слава богу, они у нас разные.

— А когда-то мы были друзьями…

— Дружили наши деньги, не мы. Но Лев Абрамович умер. Ты к нему когда-то с одной стороны прилепилась, я с другой. Дуб сгнил и упал, а то, что по бокам стояло, в разные стороны качнулось, как только ветерок подул. Но даже в этом случае играть против меня тебе не резон. Знаешь — молчи. И я молчать буду. Нет ее — и проблем больше нет. Ни у тебя, ни у меня. Нет, чтобы спасибо сказать…

Таранов резко развернулся и направился к лестнице. Елизавет Петровна немного постояла на площадке третьего этажа и, подумав, начала спускаться. Но вдруг увидела, как снизу поднимается Эстер Жановна с полным подносом в руках. Похоже, что кому-то понадобился ланч. Елизавет Петровна замерла, потом осторожно, на цыпочках, сделала два шага назад. Ей было интересно: в какую же из спален зайдет экономка? Увидев результат, она чуть не рассмеялась. А когда дверь за Эстер Жановной закрылась, уже не спеша спустилась на второй этаж и направилась в кабинет Воронова.

Федор Иванович Сивко невозмутимо попивал бургундское, развалившись в кресле, и откровенно зевал.

— Скучаешь, Федя?

— Отдыхаю. Что, тоже набегалась? — усмехнулся тот.

— Я не думаю, что она спряталась на чердаке, — сказала Елизавет Петровна, присаживаясь на диван.

— Уж не знаешь ли ты, где на самом деле она спряталась?

— А если и знаю? — Елизавет Петровна потянулась к бутылке вина.

— Не возражаешь, если я не буду ухаживать за дамой? — лениво потянулся Сивко.

— Чего еще от тебя ожидать? Я сама о себе позабочусь.

— Позови лакея. Или горничную.

— Я не хочу, чтобы нам мешали.

Федор Иванович понял намек и насторожился. Поджал ноги, сгруппировался и приготовился к обороне. Она налила в бокал вина, не торопясь, с чувством, выпила. Держала паузу, и долго держала. Федор Иванович какое-то время с усмешкой за ней наблюдал, потом спросил:

— А не заигралась ли ты, Лиза? Пережимаешь. Я-то знаю, зачем ты сюда приехала: на Воронова охотишься. Думаешь, после смерти жены он рассиропился и начнет рыдать у тебя на груди? А потом предложит руку и сердце. Ты же всегда своего добиваешься. Терпения тебе не занимать. Ждешь, момент ловишь. Думаешь, это оно? Плохо же ты его знаешь. А Таранов, значит, побежал искать девчонку? Бабник!

— А тебя это не волнует? По дому бегает убийца!

— Меня волнуют две вещи, — зевнул Сивко. — Первая: скоро ли обед? И вторая: как скоро я смогу отсюда уехать? Я бы уехал сейчас, но, во-первых, выпил. А во-вторых, моя охрана прибудет только завтра. Я бы ее вызвал по телефону, но, во-первых, для этого надо выйти на улицу, а мне лень, а во-вторых…

— Какая ж ты зануда! Бедная твоя жена!

— А вот жену я попросил бы не трогать, — позеленел Сивко.

— Говорят, ты держишь ее в черном теле. И при разводе она не получает ни-че-го. Ты благоразумно переписал имущество на своих родственников. Несчастная! Потому что, во-первых, она женщина, а во-вторых, она женщина Сивко. Две беды в одном флаконе. Она живет на выселках, где-то в Европе. Она и двое ваших детей. Элитарный поселок, денег куры не клюют, но какая ж скука! Бедняжка! Ты сделал это, чтобы она молчала? Чтобы интервью журналистам не раздавала? — намекнула Елизавет Петровна. — Хорошо законспирировался. Никто не знает ее в лицо и даже фотографий ни ее, ни детей в глаза не видел.

— Как поживает твой последний муж? Говорят, он счастлив с новой женой. И, говорят, она беременна. Что не каждой женщине дано.

— Что ты имеешь в виду? — насторожилась Елизавет Петровна.

— Да так. Как твоя дочка поживает?

— С моей девочкой все в порядке. Она сейчас с няней.

— Оно конечно, — бросил на нее ироничный взгляд Сивко. — Только Бейлис была уж больно болтлива.

— Что ты имеешь в виду?

— Я говорю, пила она много. А выпив, много болтала. Так что нам нет резона выяснять, как, что и за что. И нельзя допустить, чтобы другие это выясняли. Я бы устроил несчастный случай. Спустил ее тело на время в ледник, а потом организовал бы, ну, скажем, автокатастрофу. С местными ментами договориться не проблема. Я думаю, у Воронова здесь все схвачено. Наследнички Льва Абрамовича только обрадуются. Никто не будет выяснять: как, что и за что.

— Ты повторяешься.

— А это чтобы ты запомнила.

— У Таранова было больше проблем с Бейлис, чем у меня.

— А какая разница? Извини, но я не верю в таинственную незнакомку. Это сделал кто-то из наших. Выяснять, кто именно, не резон. Но в случае чего, и девица сойдет. Договоримся.

— В таком случае, и я кое-что знаю. Бейлис как-то упоминала, что впервые вы встретились лет пятнадцать назад. Интересно узнать, где?

— Пятнадцать лет назад Бейсли была еще ребенком, — равнодушно сказал Сивко. — Девочкой четырнадцатилетней. Ну, где мы могли встретиться? Я бизнес зачинал в городе столице, а она жила с родителями в глубокой дыре, далеко от Москвы, ходила в школу, да на дискотеки бегала по вечерам.

— А если она подделала паспорт? И не ты ли ей помог, Федя?

— Я? — вздрогнул Сивко. — Чушь!

— Пятнадцать лет назад… А мы с тобой лет десять как знакомы. Не было тебя на Рублевке — и вдруг высигнул. Откуда? Что за бизнес ты зачинал? Боюсь, женские трусики — это пустячок. Или намек? А также пролетарское происхождение. А почему не рассказать правду? Мы с тобой могли бы договориться.

— А не пошла бы ты на х…? — грубо сказал Сивко.

— У нас с Тарановым общее дело. Я имею в виду, что оба мы вылетели из гнезда Льва Абрамовича. Воронов тоже свой. Мы вместе учились в МГУ. А Таранов в Плешке. А вот кто ты такой? Откуда прибился? Я не знаю. И Таранов не знает. Никто ничего о тебе не знает. А вот Бейлис, похоже, знала. Ну не странно это?

— Давай, вали с больной головы на здоровую, — криво усмехнулся Сивко. — Я, пожалуй, выйду, позвоню. Охрану свою вызову. Пусть за мной приедут.

— А зачем тебе, Федя, охрана? Кого боишься?

— Да никого я не боюсь! Чего пристала?

— А ты грубишь, — задумчиво сказала Елизавет Петровна. — Успокойся, я не собираюсь давать интервью журналистам.

— Еще бы! Ха! Интервью! Журналисты! Ты еще няню им покажи.

— А при чем здесь моя няня? — побледнела Елизавет Петровна.

— Давай договоримся: ты не трогаешь меня, я тебя, — вновь зевнул Сивко. — У каждого есть скелет в шкафу. И если бы Бейлис на самом деле взялась за книгу… Мало не показалось бы никому. Она вчера на это непрозрачно намекала.

— Я…

В этот момент раздался грохот. Дверь в кабинет была приоткрыта, и они отчетливо услышали, как внизу что-то упало. Что-то металлическое, причем на мраморные плиты пола. Оба вздрогнули, Елизавет Петровна вскочила с криком:

— Что это?! О, Господи!

И вылетела в коридор, нос к носу столкнувшись с Вороновым.

— Дима? Ты здесь? Давно? А где…

— Что случилось? — крикнул с лестницы Иван Таранов.

— Я полагаю, ничего страшного, — равнодушно сказал Дмитрий Воронов. — В холле на первом этаже упал канделябр.

— Фу ты! — перевел дух Таранов. — Я же сказал: чего-то у тебя тут недоделано. Займись на досуге звукоизоляцией.

— А вот и Михаил, — кивком указал на другую лестницу Воронов и не удержался: — Ха-ха! Красивая картинка! Сверху спускается брюнет, снизу поднимается блондин. Оба молоды, хороши собой. Вас бы в кино снимать. Миша нам сейчас расскажет: что же случилось там, внизу?

— Эстер Жановна уронила поднос, — сказал он, выравнивая дыхание.

— Кстати, как наш обед? — из кабинета крикнул Сивко.

— На подходе. Но я на всякий случай перехватил бутерброд.

— А ведь ей тоже надо что-то есть, — задумчиво сказал Воронов.

— Девушке? — спросил он.

— А может, женщине? — пристально глянул на него хозяин замка.

— Мы же решили, что это девушка, — улыбнулся он.

— Причем хорошенькая, — спускаясь с лестницы, подхватил Таранов. — Я бегло осмотрел чердак, там никого.

— Когда ж ты успел, Ваня? — усмехнулась Елизавет Петровна.

— Пахло бы духами. У меня нюх, как у собаки, — похвастался Таранов. — Я мигом бы ее учуял.

— А не пройтись ли нам по спальням, Мишель? — спросила Елизавет Петровна.

— По спальням? Но почему она должна быть у кого-то в спальне? — запротестовал он. — Место ненадежное.

— А если ее сообщник кто-то из гостей? — не унималась Елизавет Петровна. Воронов внимательно прислушивался к разговору.

— Я бы посмотрел в комнате Бейлис, — сказал Таранов.

— Девушка? В одной комнате с трупом? — фыркнула Елизавет Петровна. — У нее что, не нервы, а канаты?

— Раз она ее задушила, значит, канаты!

— Что ж, пойдем по спальням, — подвел итог Дмитрий Воронов и крикнул: — Федор Иванович, вы с нами?

— Мне и здесь неплохо, — отозвался Сивко. — А впрочем…

И он тоже вышел в холл.

— Федор Иванович проголодался, — усмехнулась Елизавет Петровна. — Потому и злится.

— А потому что вы ерундой занимаетесь, — сердито сказал Сивко. — Я ж сказал: зовите сюда охрану. Девчонку поймают мигом. Она ли убила, не она — без разницы. Труп из замка вывезти. Концы — в воду. То есть кинуть ее в реку и точка. Никому из нас не нужна огласка, господа.

— Разумно, — заметил Таранов. — Давайте так: до обеда не будем портить себе аппетит. Но если девушка не найдется и после…

— Да куда она денется? — тонко улыбнулась Елизавет Петровна. И намекнула: — Дело-то выеденного яйца не стоит, так, Мишель? С какой спальни начнем?

— Начинать надо с начала, — зевнул Сивко.

— Первая по коридору спальня — твоя, — заметил Таранов.

— Ну и что?

— И ты не будешь возражать, если мы туда войдем?

— Вы мне что, не доверяете? — набычился Сивко.

— Тогда и наши спальни осматривать не будем, — заявила Елизавет Петровна. — Таким образом, четыре комнаты исключаются из списка, где могла спрятаться девушка, автоматически. Так, Мишель?

— Конечно! — с энтузиазмом откликнулся он. — Спальни гостей осматривать не будем!

— Ну уж нет, — запротестовал Сивко. — Если уж делать, то делать по правилам. Прошу в мою комнату.

— Ты не возражаешь, Мишель? — в упор посмотрела на него Елизавет Петровна.

— Я? Н-нет.

«Что ж делать?»

Вслед за остальными он поплелся к апартаментам Федора Ивановича. Тот распахнул дверь и показал друзьям-коллекционерам огромных размеров комнату. Окно было занавешено, и здесь царил полумрак.

— Не люблю яркий свет, — пожаловался Сивко и рывком раздвинул шторы. — Но раз так — смотрите! Сами видите: здесь никого нет.

— В ванной бы поглядеть, — задумчиво сказал Таранов. — Спальни-то мы не запираем. Ключей от комнат у нас нет. Ты-то, Федор Иванович, ее, может, и не прятал. Но ведь она и сама могла сюда войти.

— Вполне! — весомо сказал Дмитрий Воронов. И спросил у гостя, который расположился в этих покоях: — Как, Федор? Не возражаешь?

— Да смотрите, — пожал плечами Сивко. — Порядок есть порядок.

В ванной комнате никого не было. На всякий случай, осмотрели и встроенные шкафы, а энтузиаст Таранов даже под кровать заглянул. Сивко при этом выдавил из себя что-то похожее на «хе-хе». Как бы посмеялся.

— Ерундой занимаемся, господа, — сказал с кривой усмешкой.

— Но где-то же она есть, диверсантка? — возразил Таранов.

— Если бы ей надо было спрятаться в чьей-то спальне, она выбрала бы молодого и красивого мужчину, — глубокомысленно заметила Елизавет Петровна.

— Было бы неплохо! — рассмеялся Таранов. — Черт! Мне уже неохота пускать вас в свою спальню! Представляете ситуацию? Я вхожу, а окно, ха-ха, занавешено. — Он вздрогнул, а Таранов не унимался: — Рррраздвигаю шторы, бац! Юная красавица! Хорошенькая, как майское утро! И мне сразу счастье!

— Которое продлится ровно до завтрашнего утра, — тут же съязвила Елизавет Петровна. — Женщины у тебя надолго не задерживаются.

— Ну и что? Еще никто из них не жаловался.

— Ай, Ваня, врешь!

— Ну, пойдем, что ли, дальше? — напомнил Сивко. — Следующая комната чья?

— А вот как раз моя! — закричал Таранов. — Чур, я первый!

И побежал по коридору. Но его ждало разочарование. Обшарив все, в том числе и шкафы, хорошенькой юной незнакомки он так и не обнаружил. И запаха духов не уловил, как ни принюхивался. Следующей была спальня Бейлис. Елизавет Петровна войти туда категорически отказалась.

— У тебя всегда были стальные нервы, — заметил Воронов. — Что случилось, Лиза?

— Я туда не пойду, и все, — отрезала та.

— А говорят, преступника тянет на место преступления, — заметил Таранов

— Значит, я не преступница.

Мужчины переглянулись. Первым в комнату Бейлис вошел Воронов и тихо сказал:

— Все без изменений.

— Нам надо было поутру здесь все осмотреть, — вздохнул Сивко. — И ванную комнату. Вдруг она была здесь, когда мы вошли?

— Но мы же еще ничего не знали о следах на пашне, — из коридора напомнила Елизавет Петровна. Войти она не решилась, но внимательно прислушивалась к тому, что происходит в комнате.

Осмотр ничего не дал. Бейлис по-прежнему лежала на кровати, рядом подушка, испачканная губной помадой. На мертвую женщину старались не смотреть. Таранов не выдержал, поднял подушку и положил на лицо Бейлис, после чего все вздохнули с облегчением. Вот здесь приторно пахло духами, но то были сладкие, как патока, духи Бейлис. Она обожала не только сладкие напитки, но и карамельные ароматы, кукольную одежду. Несмотря на принадлежность известному на весь мир бренду и немалую цену, соприкасаясь с ее кожей, духи все равно становились дешевкой. Бейлис обладала странным свойством обесценивать вещи. Есть женщины, на которых дорого смотрится даже одежда с рынка. Была бы хорошая фигура и умение это преподнести.

Бейлис же, наоборот, убивала то, что стоило немалых денег. Хотя и фигура у нее была отличная, и денег на косметику она тратила немало, ходила и к косметологу, и на массаж. Но непостижимо! Алое платье, валяющееся на полу, рядом с кроватью, было похоже на половую тряпку, бриллиантовое колье на туалетном столике — на дешевую бижутерию, а сама хозяйка — на сломанную куклу. Ширпотреб, растиражированная и захватанная руками Барби.

— Ей не надо было столько пить, — заметил Иван Таранов.

— Вчера? — уточнил хозяин замка.

— Вообще, — отрезал Таранов. — Это ее и убило. Здесь тоже никого нет, пойдемте дальше.

И гости Воронова перешли в другое крыло. Процессию возглавлял хозяин. Здесь были спальни Елизавет Петровны и ее светловолосого спутника. Она подошла к двери в свою комнату последней и замялась.

— В чем дело, Лиза? — спросил Воронов.

— Там беспорядок. Я хочу войти первой и кое-что убрать.

— Быть может, позвать прислугу?

— Не стоит. Пара пустяков. Женское белье и…

— Мы тут подождем, раз ты стесняешься, — усмехнулся Сивко.

И Елизавет Петровна скрылась за дверью.

— Женская деликатность или женская хитрость? — негромко спросил Таранов и прислушался.

— Не будет же она прятать женщину, — заметил Сивко.

— А может, улику?

— Какую улику? Сигареты Бейлис? Ее духи? А может, ха-ха, у нее и яд припасен? Опасная женщина, господа, опасная. Бойтесь ее.

В это время дверь открылась, и Елизавет Петровна сухо сказала:

— Прошу.

Осмотр и этой комнаты ничего не дал. Елизавет Петровна равнодушно открывала шкафы, а ее сосед в это время собирался с силами. Надо что-то придумать. Причем срочно. Может, пожар? Упасть и сломать ногу? «Господи, пошли мне помощь! Чего-нибудь или кого-нибудь!» — мысленно взмолился он.

— О чем думаешь, Мишель? — в упор посмотрела на него Елизавет Петровна.

— Я думаю, что все здесь надо тщательно осмотреть. Не пропустив ни одной детали.

— Ну что ж, осматривай!

«Неужели знает? — вздрогнул он. — Откуда?» Елизавет Петровна следила за ним с откровенной усмешкой, он же, как мог, тянул время. Осмотр этой комнаты занял в два раза больше времени, чем предыдущих. Все уже успели утомиться.

— Ну, хватит! — первым не выдержал Таранов. — Осмотрим спальню Михаила и покончим с этим! Время обедать. Она где-нибудь внизу. Или наверху.

— Да, господа, пойдемте, — встрепенулся Воронов. — Михаил, ведите. Надеюсь, вы не стесняетесь разбросанного по комнате нижнего белья?

— В общем-то… да… — смущенно пробормотал он.

— Я могу не заходить, — усмехнулась Елизавет Петровна.

«Как жаль, что моя комната в двух шагах, а не на другом этаже! В другом крыле! Что ж теперь делать? Но кто тебе сказал, что она здесь? Ты же ее ночью выпроводил. Она спустилась на первый этаж, и…»

— В чем дело, Мишель?

— Да, да, сейчас, — пробормотал он, нехотя взявшись за дверную ручку.

И в это время… О, спасение! Мольба о помощи была услышана! В конце коридора появился запыхавшийся Зигмунд:

— Господа!

В голосе сомелье было отчаяние. Елизавет Петровна невольно вздрогнула.

— Ну, в чем дело? — раздраженно спросил Дмитрий Воронов, оборачиваясь. — Опять что-нибудь стряслось?

— Господа! Обед, господа!

— А я думал, пожар! — рассмеялся Иван Таранов.

— Или еще один диверсант тайно перешел границу, — вторил ему Сивко.

— Нам осталось чуть-чуть, — напомнила Елизавет Петровна. — Всего одна спальня.

— Да пошло бы оно все к черту! — махнул рукой Таранов. — Я есть хочу!

— Все остывает, господа, — жалобно сказал Зигмунд. И губы у него задрожали.

— Свершилось! — хмыкнул Федор Иванович. — Обед подали!

— Шабли, господа! Устрицы! — словно в мольбе протянул к ним руки Зигмунд.

— Устрицы, да под шабли! Все! Финиш! Вы как хотите, а я иду! — первым шагнул навстречу сомелье Таранов. Следом за ним потянулся Федор Иванович Сивко.

— Значит, не судьба, — пожал плечами Дмитрий Воронов.

— Мы можем осмотреть мою комнату и после обеда.

— Можем, — веско сказала Елизавет Петровна. — Но мне лично и так все ясно.

И она вслед за Сивко и Тарановым пошла прочь.

— А не врешь ли ты мне, Миша? — тихо спросил у него Воронов.

— Скорее, недоговариваю.

— Ну, ну. Это ты зря. Ладно, парень, после. Как гостеприимный хозяин я не могу оставить гостей за обедом одних. Мы поговорим об этом после. Не думай, что ты меня провел.

«Уф! Пронесло! Но долго так продолжаться не может. Где же девчонка? Выпороть бы ее. Но жалко. Она ж еще девчонка! Но отчаянная». И вслед за остальными он пошел к лестнице на первый этаж. Там стоял бледный как смерть сомелье, пропуская вперед гостей. Переглянулись. Взглядом спросил:

— Она там?

Зигмунд еле заметно кивнул.

— Спасибо, — одними губами сказал он.

— Тебе спасибо, — чуть слышно ответил сомелье.

В этот момент Дмитрий Воронов обернулся. Зигмунд вздрогнул и вытянулся в струнку.

— Михаил Андреевич, вы идете? — спросил хозяин, скользнув взглядом по прислуге и сделав для себя какие-то выводы.

— Я не голоден, — пробормотал он. — Сэндвич на кухне перехватил.

— Но шабли… — с усмешкой напомнил Воронов.

«И как это пить? — думал он, сбегая по ступенькам. Втравила меня в историю Елизавет Петровна! Обещала, что все пройдет как по маслу. Она, мол, поможет, прикроет. А Воронов все равно догадался».

От коллекционного вина он на самом деле был также далек, как Плутон от Солнца. Последняя планета, где могла бы зародиться жизнь, то бишь интерес к французским винам. Во-первых, он пил редко, поддерживал форму, а во-вторых, если и пил, то пил водку. В уголовном розыске, где он когда-то работал, других напитков и не признавали. В крайнем случае, коньячок.

Задание миллионерши поначалу показалось легким. Поехать вместе с ней на вечеринку под видом начинающего коллекционера и оградить от опасности. Где именно опасность, Елизавет Петровна не сказала. Лишь загадочно бросила:

— Может быть, и обойдется.

Не обошлось. Вчера вечером он прокололся на дегустации, сегодня ляпнул про мушкетеров, комментируя бургундское. Воронов тут же зажал его в угол и перевербовал. А если и остальные догадаются? Таранов с Сивко не дураки. Федор Иванович так и сверлит взглядом. Краткие курсы этикета помогли лишь наполовину. Пользоваться ножом и вилкой родители-интеллигенты с младых ногтей научили, в бокалах и столовых приборах кое-как разобрался. Теперь надо вспомнить, чем есть устрицы и что такое шабли? Вдруг его, как и божоле, пьют еще «тепленьким»? Не ляпнуть бы чего. Вчера Елизавет Петровна подсказала, но сегодня она уже не союзник. Скорее враг. Догадалась, где прячется девчонка, и собирается учинить допрос. Намек непрозрачный: «Я бы выбрала спальню молодого красивого мужчины». Б-р-р…

Шабли. «Район Шабли — родина самых известных в мире белых вин…» Стоп! Это здорово, что у него отличная память! Мысленно открываем страничку и читаем. Настоящее шабли на вкус сухое, жесткое, твердое. Твердое, это как? Хорошо им там, во Франции, у них тепло. Вот они и пьют кислятину. Им этого хватает. Но попробуй ты в двадцатиградусный мороз согреться вот таким, сухим и жестким! Крепостью в десять градусов! Стоимостью тысячи в полторы-две кровных отечественных рубликов! И это еще не лучшее вино, и не самое дорогое. Это, господа, болезнь. Называется «беситься с жиру».

Воронов — маньяк. Зачем у него в подвале бочки? Никогда ему, бывшему оперу, этого не понять. Как и большинству русских не понять, зачем надо тратить такие деньги на вино? Что в этом хорошего? И, собственно, за что столько платить? Виноградников у них, во Франции, завались. Говорят, они его даже выливают, вино. Чтобы цены держать. Вино — это миф. Самое ценное во всех этих бутылках — легенда. И цена тоже легендарная. Не стоит оно того, нет, не стоит.

Итак, шабли. Стоп! Сосредоточиться. А то опять пойдут в ход мушкетеры и Воронов с усмешечкой спросит: «Вы поклонник творчества Дюма, Михаил Андреевич?» А они, то есть мушкетеры, вовсе не то пили. Давай, вспоминай! Сивко… Где-то ты его видел. Вспоминай… Лучшие вина шабли желательно выдержать от трех до восьми лет, тогда они полностью смогут раскрыться. Остальные, то есть второсортные, хотя бы полгода, а лучше от года до трех. Какая ж это статья? От года до трех. Смотри, не ляпни, Михаил Андреевич. Что-нибудь из УК. Тогда конец тебе. Ментов они не любят.

Но чего ж так дорого? Перед отъездом он ради интереса забежал в супермаркет, глянул на цены. Эти бутылки стояли на самой верхней полке, видимо, покупательского ажиотажа на дорогое вино не наблюдается. Ходовой товар стоит на уровне глаз или на уровне груди, чтобы не напрягаться, руку не тянуть, глазами по полкам не шарить. Значит, дорогое вино — товар не ходовой. Даже тот, кто не скупится для праздничного стола, берет ром, текилу, виски и прочую экзотику. В общем, литро-градусы. Если шабли стоит больше тысячи рублей за бутылку, см. год урожая. Вычесть из года текущего и см. разницу. Сколько выдерживали это вино? Чем дольше, тем оно дороже. А также см. категорию. Grand Cry — высшая категория. Но это запредельные цены. Premier Cry попроще, но все равно дорого. Остальное вино — это просто шабли. «Крю» — это, кажется, виноградник, если слово есть на этикетке, это хорошо. Если нет, не смертельно, но и не престижно. Внимательно читай этикетку, в том числе и мелкие буковки. Елизавет Петровна так говорила. Это он запомнил. Пакетированное вино у них вообще не котируется. Он честно заучил все, что она распечатала. И мелкие буковки. Но все равно ж прокололся! Подробности надо бы у Воронова спросить.

Шабли — название города. Суровые климатические условия. Гм-м… Что они имеют в виду под словом «суровые»? Плюс пять градусов зимой? «Всего» пять? Легкий ветерок летом? Виноград поэтому не сладкий? Кислятина, в общем, из него получается. А ключевое слово — «уникальный». Если веками лепить его к тому, что и гроша ломаного не стоит, а на вкус паршиво, можно добиться желаемого результата и заработать кучу денег. Главное, это терпение и постоянство. Нет, не понять ему этого. Не понять…

— О чем задумался, Мишель?

Елизавет Петровна ждет его у входа в парадную залу, обед накрыт там.

— О вине.

— Мне надо с тобой поговорить. — Ее пальцы впиваются в руку, чуть повыше локтя. Больно.

— Да, конечно.

— После обеда.

— Как скажете.

Они торжественно усаживаются за стол. Зигмунд открывает вино, торжественно разливает его по бокалам, потом предлагает закуски. Здесь главное — делать то же, что и все. Они берут, и ты бери, они лимончик, и ты лимончик. Нет, никогда тебе этого не понять, Миша. Буржуйской еды и буржуйского снобизма. Напротив сидит невозмутимый Федор Иванович Сивко и одну за другой глотает устрицы. Как лягушки проскакивают, разве что не квакают. Ага! Судя по выражению лица, ему это тоже не нравится! Ну, нет в его глазах стального цвета неизъяснимого блаженства от приема пищи! Тогда зачем он это делает? Ляпни водки и огурцом соленым закуси. Стоп! Уже близко. Где-то ты его видел. Или слышал. Что-то знакомое. С бокалом шабли в руке и перед блюдом с устрицами Федор Иванович неузнаваем. А вот если приложить к нему соленый огурчик…

— Как устрицы, Мишель?

— А? Что?

— Как устрицы?

— Как устрицы, — бормочет он и, стараясь не морщиться, запихивает в рот что-то склизкое, пахнущее рыбой. Терпение, мой друг, терпение. Не гурманы мы, нет, не гурманы. Но улыбайся! Изображай удовольствие!

— Отличное вино! — восклицает Иван Таранов. — Право слово, отличное!

— Других я и не держу, — сухо замечает хозяин. И Зигмунду: — Подавай суп.

Тот исчезает.

— Эстер Жановна неплохо готовит, — нарушает молчание Елизавет Петровна.

— Я бы сказал, замечательно, — подхватывает Сивко. — Где ты ее откопал?

— Я же уже сказал: они эмигранты. — Воронов терпелив. Медленно ест, медленно говорит. — Я помог им получить гражданство. Раньше они жили в Молдавии, при большом винограднике. Зигмунд — знатный винодел, его жена — специалист по купажированию вин. О своем винограднике Зигмунд может говорить часами. О том, как в советское время боролся с обработкой лозы химикатами, за чистоту вина й против добавления в него двуокиси серы. Это, мол, вредно для здоровья. Зигмунд — фанатик экологической чистоты благородного напитка. Но с ним никто не соглашался. Обработка пестицидами повышает урожайность, а добавление в вино двуокиси серы — срок хранения. Экономическая выгода против фанатизма истинного ценителя. Как вы думаете, господа, кто победил?

— Я за экономическую выгоду! — рассмеялся Таранов. — Я ж бизнесмен!

— Однако пьешь лишь то вино, в котором уверен, — заметила Елизавет Петровна. — Не молдавское, а французское! Жить хочешь долго.

— Кто ж не хочет? Да, я эгоист. Могу себе позволить. С деньгами можно все, и при любой власти.

— То-то твои заводы так дымят, — пробурчал Сивко. — Сам весь в белом, а пашут негры.

— Ну, поучи меня жизни, — добродушно сказал Таранов и сделал внушительный глоток вина, после чего промокнул салфеткой сочные, плотоядные губы.

Появился Зигмунде супницей. Открыл крышку, и сидящие за столом невольно принюхались. Ароматный парок, клубившийся над супницей, был на «ах!».

— Суп с раковыми шейками, господа, — объявил Зигмунд.

Господа переглянулись и кивнули:

— Знатно, — сказал за всех Таранов.

Разлив суп, Зигмунд исчез, и разговор продолжился.

— Ну, а что она? — спросила Елизавет Петровна. — Его жена?

— Эстер Жановна всю жизнь занималась энологией. Наукой производства вина.

— Это серьезно, — кивнул Таранов.

— Отличный специалист. — Воронов поднял свой бокал и сделал глоток. — Кандидатскую защитила. У нее французские корни. Эстер Жановна из дворян. Ее предки жили в Санкт-Петербурге, но потом прадед увлекся виноделием и переехал в Молдавию. Хотел создать достойное вино, не хуже французских, выйти с ним на мировой рынок. Революция помешала. Она училась у деда, потом у матери, которая тоже занималась энологией. Купажирование — наука тонкая. Ведь в каждой емкости из одного и того же сусла рождается вино разного вкуса и аромата. Важно правильно выбрать момент: в каких пропорциях смешивать и когда разливать. Поторопишься — вино не раскроется. Передержишь — потеряет свежесть. Я могу разговаривать с ними часами, с Зигмундом и ЭстерЖа-новной. И хотя он большой знаток вин и тоже специалист в своем деле, она все равно главная. Это элита виноделия. Если бы вы знали, господа, как Зигмунд уважает свою жену! И слушается ее беспрекословно.

— А дети у них есть?

— В том-то и дело. Один ребенок. Эстер Жановна мечтает дать ему достойное образование. Если бы вы знали, какая трагедия случилась с ними во времена сухого закона! Они не могут говорить об этом без слез. Виноградники ведь вырубали. И все пошло на спад, так что в конце концов они решили уехать в Россию. Она какое время работала няней, за гроши. Он пристроился в московский ресторан, сомелье. Там я его и зацепил. И, господа, не жалуюсь. Его интересно послушать.

— То-то я смотрю, лицо знакомое, — пробормотал Таранов. — А в каком ресторане он работал?

Воронов не успел ответить, потому что в зале вновь появился Зигмунд. На этот раз с горячим.

— В каком ресторане ты работал, Зигмунд? — спросил Таранов, косясь на сомелье. — Отчего-то мне знакомо твое лицо.

Зигмунд пробормотал что-то неразборчивое.

— Как-как?

— Вряд ли вы там бывали.

— Не скажи! Раз Воронов бывал, значит, и я заглядывал. Мы с ним одного поля ягоды.

— Извините, мне надо отлучиться. Форель остывает.

И Зигмунд исчез.

— Не будем отвлекаться, господа, — подняла свой бокал Елизавет Петровна. И с вызовом сказала: — Давайте выпьем за любовь!

— Я определенно где-то его видел, — пробормотал Таранов, поднимая свой бокал. — Но где? Черт меня возьми!

— Это что, тост? — прищурилась Елизавет Петровна;

— Да типун тебе на язык! Я еще поживу. На Зигмунда засмотрелся. Где же я его видел?

— Для тебя это так важно? — усмехнулся Воронов.

— Нет, но… А, черт с ним!

Выпили. Вновь появился Зигмунд. На горячее была форель, запеченная целиком со специями и поданная с рисом, желтым, словно яичный желток. Поверх лежали креветки и мидии. Предлагая ему горячее, сомелье взглядом попросил аудиенции. Кивнул еле заметно, не отводя взгляда от Сивко. Потом посмотрел на Таранова. И вновь на Сивко. И вдруг едва не рассмеялся. Такое чувство, что смотрит в зеркало! Таким же взглядом, как он на Сивко, Таранов сейчас смотрит на Зигмунда. Словно пытаясь что-то припомнить. И, кажется, нервничает. «Где же я его видел?» А Елизавет Петровна напряжена. Ждет подходящего момента.

Наконец трое мужчин с бокалами в руках отходят к камину, что-то обсудить. Хозяин замка, Сивко и импозантный Иван Таранов. У них, похоже, дела. Елизавет Петровна смотрит на него со значением, и они остаются за столом.

— В чем дело, Мишель? — раздраженно спрашивает она.

— Я не понимаю.

— Да все ты понимаешь! Кто она? Зачем ты ее прячешь?

— Я никого не прячу.

— Врешь! Я видела, как экономка заходила с подносом в твою спальню! На подносе был ланч!

— Это я попросил Эстер Жановну принести в комнату еду, потому что проголодался.

— Врешь! Ты не знаешь, как обращаться с прислугой! И ты не мог такое заказать! Заскочил бы на кухню и сделал себе бутерброд! Экономка несла завтрак женщине. Той самой. Что происходит? Почему ты ее прячешь?

— Потому что она ни в чем не виновата, — пробормотал он.

— Другому кому-нибудь расскажи. Если бы она была не виновата, то не стала бы прятаться.

— У нее другая причина.

— Интересно узнать, какая?

— Это не моя тайна.

— Ага! Девчонка-то, видать, хорошенькая! Вот ты и растаял! Все вы, мужики, кобели! Все одинаковы! — всерьез разозлилась Елизавет Петровна.

— Я бы подумал, что вы ревнуете.

— Много чести!

— Тогда почему вы так нервничаете?

— Я не обязана тебе ничего объяснять! Пойдем! — Она решительно поднялась.

— Куда?

— К тебе. Я хочу знать, кто это.

— Но… — Он тоже поднялся. — Я сам ее приведу.

— Давай! Тащи ее сюда!

— Тише! Они же все слышат!

Воронов и в самом деле обернулся. Разговор у камина смолк.

— Елизавет Петровна, сядьте! — взмолился он.

— Все равно мы сейчас же все узнаем.

— Тише! Пожалуйста! Я вас прошу.

— Давай! Иди! — И она неохотно опустилась обратно на стул.

— Сегодня все такие нервные, — вздохнул он. — Я же говорю: вам не надо ее бояться.

— Я сказала: иди! И притащи ее сюда! Помни, на кого ты работаешь и кто платит тебе деньги! Иначе я создам твоему агентству такую репутацию, что ни один клиент к тебе больше не зайдет! — пригрозила она.

— Елизавет Петровна!

— Когда со мной по-хорошему, то и я по-хорошему. Но я не выношу, когда меня используют. Ты будешь делать то, что я скажу.

— Хорошо. Я понял.

Он кивнул мужчинам, стоящим у камина, на минутку, мол, и вышел из залы. Елизавет Петровна после минутного раздумья потянулась к бокалу вина. Мужчины вернулись к прерванному разговору.

В коридоре он столкнулся с Зигмундом.

— Что случилось? — дрожащими губами спросил тот.

— Елизавет Петровна видела, как в мою комнату несли ланч. Пора бы все объяснить.

— Ни в коем случае! Нет, нет и нет! — замахал руками Зигмунд. — Дмитрий Александрович мне не простит!

— Зигмунд, послушай…

— Никогда!

— Да что ж ты его так боишься?

— Потому что эта работа — мой единственный шанс! Он ведь все может! Захочет — и я не устроюсь больше ни в один московский ресторан! И куда мне тогда? Чем кормить семью?

— Ты преувеличиваешь его возможности.

— Ничуть! Это всесильный человек! Всесильный! Михаил Андреевич, помогите мне!

— Как?

— Помогите ей выбраться отсюда.

— Но как?

— Как-нибудь, — отвел глаза Зигмунд.

— До наступления темноты нельзя, — покачал он головой. — Не получится. На территории замка полно охраны, на смотровой башне дежурит охранник. Ее заметят, когда она пойдет через поле. А ночью на территории злые собаки.

— Собак я подержу.

— Ах, вот оно что! Это ведь ты нейтрализовал собак!

— Я их подкармливаю, приношу тайком остатки еды. Собаки не лают на тех, кто ближе всех в кухне.

— Слушай… — Он задумался. — Давай дождемся темноты. Зигмунд, пойми, сейчас никак нельзя. Я обязательно что-нибудь придумаю. Отвлеку гостей, и ты ее выведешь тайком из замка. Собаки на твоей совести. Об охране я подумаю. Но нужен какой-то ход…

— Спасибо вам, Михаил Андреевич! Огромное спасибо!

— Да погоди ты благодарить, — с досадой сказал он. — Надо еще выбраться из этой крепости. Слушай, бросай ты эту работу!

— Я бы рад, но… — отвел глаза Зигмунд. — Дмитрий Александрович много платит. Мы на квартиру копим, приходится терпеть. Жилье бесплатное, питание тоже, форменную одежду выдают. А цены на жилье все выше и выше. Ну никак за ними не угнаться! Приходится терпеть. Там, в Молдавии, у нас был дом, но здесь за эти деньги и комнаты не купишь. Мы работаем в замке всего год. Все деньги откладываем на покупку квартиры, но этого мало. Приходится терпеть, — в третий раз сказал Зигмунд. — Дмитрий Александрович человек интересный, образованный. И с ним можно поговорить. Он слушает меня и жену с удовольствием и в самом деле разбирается в винах и виноделии. Я скучаю по своему винограднику. А он… Он все может!

— Виноградник может для тебя купить? — усмехнулся он. — Ладно, жди. Мотай срок на галерах. А что у тебя с Тарановым?

— Я не…

— Вы раньше встречались? Когда? Где? Сдается мне, эта встреча была для вас обоих не особо приятной.

— Я не…

— Что за инцидент, Зигмунд?

— Нет, нет, ничего не было! — замахал руками тот. — Не было! Забудьте! Сейчас надо о девочке подумать! Где же ей спрятаться до темноты, Михаил Андреевич? Они сказали, что вызовут охрану и весь дом прочешут. Сверху донизу.

— Ты что, подслушивал?

Молчание. Зигмунд переминается с ноги на ногу.

— Ладно. Мы с тобой вот что сделаем. Я буду говорить, а ты внимательно слушай.

И он довел до сведения сомелье свой план. Сначала Зигмунд не соглашался и весь дрожал. То и дело говорил:

— Нет, нет! Невозможно!

— Другого выхода нет, — убеждал он. — Либо мы говорим Воронову правду. Хочешь, чтобы ее в милицию забрали? Посадят, помяни мое слово. Ой, посадят девчонку!

Наконец уломал.

— Хорошо, — кивнул Зигмунд. — Я попробую.

После чего почти побежал на кухню, а он вернулся в зал. Едва подошел к столу, Елизавет Петровна нетерпеливо спросила:

— Ну, как? Почему ты один? Где женщина?

— А ее там нет! В моей комнате!

— Как так: нет?

— Ушла, — пожал он плечами. — Она же слышала, как мы стояли под дверью. И спряталась в другом месте. В моей спальне ее больше нет. Только грязные тарелка и чашка. Не верите — идите и посмотрите сами.

— И кто ж она? Давай, Мишель, рассказывай! — повелела Елизавет Петровна.

— Елизавет Петровна, я ее имени не спрашивал. Лет двадцати, и в самом деле очень хорошенькая. Она пришла ко мне вчера вечером, спряталась за портьерами. Я нашел ее и выпроводил. Но сегодня она вернулась. Видимо, ей показалось, что самое надежное убежище в этом доме — моя спальня. Я-то здесь при чем? — весело спросил он.

— Надо было еще вчера мне об этом сказать!

— Ну, откуда ж я знал, что наутро в замке найдут труп?

— Я тебя об этом предупреждала! — резко сказала Елизавет Петровна.

— Я вижу, у вас серьезный разговор, — усмехнулся Дмитрий Воронов, подходя к ним. — Как обед?

— Обед великолепен, — сквозь зубы ответила Елизавет Петровна.

— Отчего же ты тогда так раздражена?

— Потому что… — Она осеклась. — Не пора ли нам вызвать милицию? Или охрану? Мне все это надоело! Отдых испорчен, настроение отвратительное!

— Ну, Лиза. Все поправимо, — добродушно сказал Дмитрий Александрович. — Или тебе жалко Бейлис? По-моему, здесь никто не скорбит по поводу ее преждевременной кончины. Напротив, все довольны, обедают с аппетитом. Если же тебя так волнует спрятавшаяся в доме девица, то и эта проблема разрешима. Я, кажется, знаю, где она.

— Я тоже, кажется, знала, — усмехнулась Елизавет Петровна. — Но она очень хитрая. И проворная, К тому же у нее есть помощник.

— Шпионаж, значит! — оскалился Воронов. — Давай-ка, мы выпьем кофе и пойдем решать проблему. Зигмунд? Где Зигмунд?

— У тебя нерадивая прислуга. Он исчез. Почему ты не наймешь еще лакеев?

— Потому что одного вполне достаточно. Я живу один.

— Но твоего обожаемого Зигмунда не докричишься.

— Раньше с ним этого не случалось, — пробормотал Воронов. — И в самом деле, где он? Зигмунд!

— Лакея потеряли? — рассмеялся подошедший к ним Иван Таранов. — Ай, проблема! Я ж говорю, Воронов, что-то у тебя тут недоделано.

— Зигмунд! — раздраженно закричал хозяин.

Вскоре в зал вбежал запыхавшийся сомелье.

— Что вам угодно, Дмитрий Александрович?

— Где тебя черти носят?

— Я… жене помогал.

— Подавай кофе!

— Слушаюсь.

Сомелье опять исчез. И опять его не было долго, Воронов все больше раздражался. Он же вдруг начал сыпать анекдотами, чтобы отвлечь внимание гостей. Таранов принялся хохотать, подтянулся Федор Иванович Сивко и тоже прислушался. Потом выдавил из себя что-то похожее на «хе-хе». Посмеялся над анекдотом, в общем. Обстановка разрядилась, даже Елизавет Петровна соизволила улыбнуться. Когда появился Зигмунд с кофе, его тут же простили. «Все в порядке», — взглядом сказал сомелье.

— Ну что? Будем смотреть спальню Михаила? — спросил Федор Иванович, допивая эспрессо. — Порядок есть порядок.

— Конечно, будем! — радостно воскликнул он.

— Да, нам надо подняться на второй этаж, — подхватил Дмитрий Воронов. — Поиски затянулись. Пора бы и точку поставить.

— Идемте! — решительно поднялась Елизавет Петровна. — И вообще… Я хочу поскорее отсюда уехать. Из этого дома.

— А как же ужин? — спросил хозяин. — Ты хочешь меня обидеть?

— На ужин я останусь, — сказал Сивко. — Готовят здесь исключительно!

— Я тоже, — подхватил Таранов.

— А проблему мы сейчас решим, — пообещал Воронов.

«Дмитрий Александрович думает, что девушка в моей спальне, — усмехнулся он, поднимаясь по лестнице вместе с хозяином и остальными гостями. — Дудки! Ее надежно спрятали. А я здесь ни при чем…»

Шампанское, господа! Шампанское! или Второе разоблачение

Он надеялся, что Зигмунд в точности выполнил данные ему инструкции. Хватит ли на это смелости у сомелье? А у девчонки? Хватит! У нее-то уж точно хватит. Отчаянная. Черт ее знает, отчего эта оторва так ему симпатична? Выпороть бы ее… Ан нет, помогает. Он первым подошел к двери в свою комнату и рывком распахнул ее:

— Прошу!

Воронов вошел и равнодушно осмотрел покои.

— Надо бы убрать грязную посуду, — бросил, скользнув взглядом по тарелке и чашке.

— Вот кто хорошо устроился! — рассмеялся Таранов. — За столом ест, в спальне тоже ест! И с прислугой подружился. Яйца «пашотт», судя по остаткам ланча. Это тебе не яичница с беконом и не банальный омлет. На заказ для тебя готовят, Михаил. Стараются. Как тебе это удалось?

— Я долго улыбался экономке, — натянуто ответил он и подумал: «А посуду можно было бы и убрать».

— Здесь никого нет, — подвел итог Федор Иванович Сив-. ко. — Впрочем, я так и думал. Дохлый номер. Ну что, господа, наигрались в сыщиков?

— Да, развлеклись, — кивнул Таранов. — Теперь я сыт, ленив и тоже склоняюсь к мысли о прочесывании дома охраной. Неудобно, конечно, но придется потерпеть. Закроемся в каминном зале и попросим подать чего-нибудь этакого. Воронов, есть у тебя в подвалах какая-нибудь экзотика для услаждения вкуса?

— Экзотики полно, — мрачно ответил хозяин. — Что ж, пойдемте. Я сейчас распоряжусь.

Но вместо того чтобы направиться к лестнице, Дмитрий Александрович задержался в конце коридора. Остановился и прислушался:

— Господа, тихо! Остановитесь! — сказал повелительно.

— Почему мы здесь стоим? — переглянулись гости.

— Одну минуту, господа. Есть у меня догадка. Хочу проверить.

Все случилось неожиданно и быстро. Он даже не успел ничего предпринять. Они стояли у двери в спальню Бейлис. И вдруг… Воронов резко толкнул дверь. Она со стуком распахнулась. Все вздрогнули.

— Что ты делаешь, Дима? — спросила Елизавет Петровна.

— Хорошая шутка! — мрачно сказал Воронов.

— Что? Где? Я ничего не вижу!

— А ты присмотрись.

Бейлис по-прежнему лежала на кровати, на лице подушка. Голые, бесстыдно раскинутые ноги, алые стринги. В ее комнате все было без изменений, все тот же бардак, на туалетном столике пепельница с испачканными губной помадой окурками и початая бутылка ликера, на полу валялось алое платье. Никто ничего не понимал.

Воронов стремительно вошел в комнату, подскочил к кровати, снял подушку с лица лежащей на ней женщины и отбросил в сторону:

— А ну! Вставай!

— Боже! — ахнула Елизавет Петровна. — Это же не Бейлис!

— Кто это?! — в один голос сказали Таранов и Сивко.

Рыжеволосая девушка стремительно вскочила и выпалила:

— Привет!

Все замерли. Она была в одном лифчике и крошечных стрингах, но ничуть не стеснялась этого. Причем стринги алые и, похоже, принадлежали задушенной Бейлис, а вот бюстгальтер был второго размера и другого цвета. Точеная фигурка, молочно-белая кожа, рыжие волосы, а плечи, нос и щеки усыпаны веснушками, что добавляло пикантности ее яркой, цветущей красоте. Разоблачения она не испугалась, на гостей смотрела с вызовом и улыбалась. Видимо, Воронов заметил, что нижнее белье, выглядывающее из-под подушки, не того цвета, и заподозрил обман.

— Эта особа ночью проникла в замок и задушила Бейлис, — мрачно сказал хозяин.

— Никого я не душила!

— Ты кто такая? — спросила Елизавет Петровна.

— Доминика. Ника.

— Я ж говорил, хорошенькая! — рассмеялся Таранов.

Девушка стрельнула в него глазками и кокетливо улыбнулась.

— Я не спрашиваю, как тебя зовут, я спрашиваю: кто ты? — раздраженно сказала Елизавет Петровна.

— Господа! — откуда-то издалека раздался голос Зигмунда. Он бежал по коридору и кричал: — Господа! Это моя дочь! Я вам сейчас все объясню!

— Какая еще дочь?! — резко повернулся к нему Воронов.

— Моя! Наша! Эстер! Иди же сюда, Эстер! Разрешите…

Зигмунд отодвинул плечом Сивко и вошел в спальню Бейлис.

— Ника! Немедленно накинь на себя что-нибудь! — закричал сомелье. — Что ж ты стоишь голая перед господами?! Ника!

Рыжеволосая Ника неохотно взяла с дивана покрывало, повернувшись при этом к мужчинам спиной и показав маленькую упругую попку. Алый треугольник стрингов ничего не прикрывал, но зато подчеркивал прелесть белоснежной кожи и округлых ягодиц. Таранов присвистнул и разулыбался, Сивко буркнул что-то неразборчивое. Сверкнув ягодицами, нахальная девица кое-как задрапировалась в покрывало и затараторила:

— Никого я не убивала! Я к маме с папой приехала погостить. Мне просто захотелось посмотреть, как живут богатые. Вы ведь никого сюда не пускаете. Я уже год на съемной квартире живу, одна. А мама с папой здесь. Мы только в городе и встречаемся, а вы их почти не выпускаете! Я по маме с папой соскучилась…

— Стоп! — велел Воронов. — Остановись!

Девица была рыжая и нахальная, то и дело стреляла глазками в молодых и красивых мужчин, блондина и брюнета. Стоящий рядом папа ее не интересовал. Соскучилась она, как же! Никто из присутствующих в это и не поверил.

— Зигмунд, как это понимать? — строго спросил хозяин замка у сомелье.

— Дмитрий Александрович, я все объясню, — забормотал тот. — Простите нас!

— Дмитрий Александрович! Дмитрий Александрович! — раздался отчаянный женский крик.

По коридору стремительно шла экономка. Высокая, прямая как палка, брови сдвинуты, зато рот широко открыт. «Дмитрий Александрович!» — кричала она. Елизавет Петровна невольно посторонилась, мужчины тоже.

— Это я виновата! — заявила Эстер Жановна, входя в спальню Бейлис. — Я ее впустила! Ника! Девочка моя… Если бы я знала, что все так будет… Я виновата… Только я одна…

— Эстер! — закричал Зигмунд. — Ведь это я держал собак!

— А у меня был ключ от калитки!

— Но ведь это я отпер им калитку! Я один во всем виноват!

— Я ее прятала!

— Это я ее прятал!

— А я кормила ее завтраком! И устраивала на ночлег!

— Замолчите! Оба! — велел Воронов. — По порядку. Значит, это ваша дочь?

— Да! — хором сказали сомелье и экономка.

— Единственная, — тихо добавил Зигмунд. Его жена ничего не сказала, но по ее лицу и так все было видно. Поздний ребенок, единственный, желанный и любимый, а потому избалованный до крайности. Ради дочери Эстер Жановна готова была на все, на любые подвиги и любые жертвы.

— Я — Ника! — заявила девица.

— Это мы уже поняли, милочка, — ехидно сказала Елизавет Петровна, которая сразу же начала ревновать к молодости и красоте нахальной рыжей. Все внимание мужчин переключилось на Нику. — А вот что ты здесь делаешь?

— Я приехала к маме с папой!

— Хватит врать!

— Мне что, к родителям в гости нельзя? — заканючила Ника. — Подумаешь, преступление!

— Зачем же ты тогда пряталась? — вмешался Воронов. — Если никого не убивала?

— Это мы ее прятали! — закричал сомелье. — Работу боялись потерять, Дмитрий Александрович!

— И правильно делали. Я ведь вам русским языком сказал: никого. Никаких гостей.

— Но ведь это же наша дочь!

— Никаких детей. Никакой дочери.

— Дмитрий Александрович! — взмолился Зигмунд. — Но что нам было делать? Ника — наша единственная дочь, мы по ней скучаем! Мы же ничего такого…

— Ночью произошло убийство, — оборвал его Воронов. — Она была в это время в замке.

— Так вот кто ночью смеялся! — сообразил Таранов. — Я же сказал: юная и хорошенькая! Ну? Кто мне не верил? Ника, значит. И кто ж тебя развлекал? Анекдоты рассказывал?

— Есть тут у нас специалист по анекдотам, — усмехнулся Сивко.

И все посмотрели на «специалиста».

— Мишель? — прищурилась Елизавет Петровна. — Может, ты наконец объяснишь нам?

— Вы себе даже не представляете! — весело заговорил он. — Забавный случай, ха-ха! Прихожу я ночью к себе в спальню, рррраздвигаю портьеры, а там…

— А там я! — рассмеялась и Ника.

— Разумеется, она мне тут же все рассказала. Что она дочь Зигмунда и Эстер Жановны, решила проведать родителей, но в замок никого не пускают. Вот мама с папой и устроили тайное свидание.

— И почему-то в тот вечер, когда на пати съехались члены клуба, — ехидно заметила Елизавет Петровна.

— Я учусь и работаю, — затараторила Ника. — Вчера у меня был выходной, а сегодня я взяла отгул. Я ж не знала, что кого-то собираются душить. Когда нашли эту, как ее? блондинку с большой грудью, папа испугался.

— Я хотел вам все рассказать, — вмешался Зигмунд. — Сегодня. О том, что к нам приехала дочь. Но убийство…

— Мы подумали, что если приедет милиция и найдет Нику, ее и обвинят в этом убийстве, — подхватила Эстер Жановна.

— Правильно подумали, — кивнул Воронов.

— Но я никого не убивала! — закричала Ника. — Мы с Мишей поболтали немного, а потом я пошла к маме с папой. И крепко уснула. Мама устроила меня в комнате для прислуги. У вас такой огромный дом! — с восторгом сказала она. — Мне все здесь нравится!

— Дмитрий, она тебе льстит! — прошипела Елизавет Петровна.

— Кто придумал спрятать тебя в спальне Бейлис? — строго спросил тот.

— Я, — скромно сказал он.

— А мы с Зигмундом перенесли труп в ванную комнату, — призналась Эстер Жановна.

— А я, хи-хи, стянула с нее трусики, — колокольчиком залилась Ника.

— С трупа! — передернулась Елизавет Петровна.

— А что? Весело! А вот лифчик мне не подошел, — с сожалением сказала Ника. — Ну, ничего! Я себе тоже такую грудь сделаю!

— Ника! — закричала мать. — Не смей уродовать себя!

— А вы отважная женщина, — заметил, глядя на экономку, Дмитрий Воронов. — Никогда бы не подумал, что вы способны хладнокровно перетащить труп из спальни в ванную комнату. На это надо мужество.

— Зигмунд мне помогал.

— Веселая семейка, — криво усмехнулся Сивко. — Однако смело же вы обращаетесь с трупами! И что ж нам теперь делать?

— Шампанское пить! — весело сказал Иван Таранов. — Это дело надо обмыть! Пропажа нашлась!

— И что с ней теперь делать? — в упор спросила Елизавет Петровна.

— Как что? Взять с собой! Поить шампанским!

— А с Бейлис что делать?

— Федор правильно сказал: спустить в ледник. И забыть об этом.

— Об убийце тоже забыть? — в упор посмотрела на него Елизавет Петровна.

— Не беспокойтесь, господа, убийца Бейлис завтра вечером отправится за решетку. Мы скажем милиции, что провели собственное расследование, — вмешался Дмитрий Александрович Воронов.

— И кто будет отвечать за все это безобразие? — хмуро спросил Сивко. — Раз она ни в чем не виновата? — кивнул Федор Иванович на рыжую.

— Тот, кто виноват, — загадочно сказал хозяин замка.

— А если я хочу уехать сейчас? — напряженно спросила Елизавет Петровна. — Сию же минуту. Ты что, мне этого не позволишь?

— Лиза, я тебе не рекомендую уезжать сейчас, тихо, но твердо сказал Дмитрий Александрович.

— О как! — расхохотался Таранов. — Выходит, мы все под домашним арестом? А не много ты, Воронов, на себя берешь?

— Я сначала хочу во всем этом разобраться. И даю вам слово, что не задержу дольше завтрашнего дня. Вечером вы все сможете уехать.

— Вот так вечеринка, — криво усмехнулся Сивко. — Это же тюрьма, а? Позвонить нельзя, из дома выйти нельзя, уехать нельзя. А ты не думаешь, Дмитрий, что после этого наши с тобой отношения сильно осложнятся?

— А ведь мы тебе доверяли, — слегка попеняла Елизавет Петровна.

— Цену вашему доверию я знаю.

Повисла напряженная пауза. В истерике никто не бился, сцен не устраивал. Молча искали выход из создавшейся ситуации. Первым высказался Иван Таранов:

— По крайней мере, сутки под домашним арестом я хочу провести приятно. — И красавец поманил пальцем Нику: — Иди сюда, прелесть. Шампанского хочешь?

— Очень хочу! — И та шагнула прямо в объятья к Таранову.

— Ника! — закричал Зигмунд. — Ты бы сначала оделась!

— Она и так хороша, — сказал Таранов, приобняв рыжую красотку. — Зачем ей одежда?

— Иван! Соблюдай приличия! — одернул его Воронов.

— Все, игра по правилам закончилась, — оскалился тот. — К черту приличия! Я сейчас напьюсь и пойду к себе в спальню, трахаться. И не забывай: ты нам слово дал. Завтра мы отсюда уедем. Валяй, проводи свое расследование! Мне по фигу! Пойдем, радость моя!

И Таранов в обнимку с хихикающей Никой вышел из комнаты. Все опешили и какое-то время стояли молча, потом Эстер Жановна бросилась вслед за парочкой с криком:

— Ника! Немедленно оденься! Не ходи по дому в одеяле! Ника!

После чего из комнаты поспешно вышел и Зигмунд.

— Ну что, Мишель? Бросили тебя? — усмехнулась Елизавет Петровна. — А ты слюни распустил. Таковы женщины. Таранов-то орел! Куда тебе с ним тягаться! Поманил девушку пальчиком, она и побежала за ним, как собачка.

— На мою долю девушек тоже хватит, — пожал он плечами.

— Не ревнуешь, значит?

— Хе-хе, — проскрипел Федор Иванович. — Прав Михаил. Такого добра… — И Сивко презрительно скривился. — Обычная б…

— А ты, я вижу, большой по ним специалист? — тут же вцепилась в Сивко Елизавет Петровна.

— Да уж, насмотрелся, — скривился Федор Иванович.

— Я ж говорю: ты товарищ с темным прошлым! На это все время намекала Бейлис? На твои похождения в борделях?

— А не пошла бы ты на х…? — И, оттеснив плечом Елизавет Петровну, Сивко не спеша вышел из комнаты.

— Шампанское подадут ко мне в кабинет! — крикнул ему вслед Воронов.

— На х… твое шампанское, — из коридора отозвался Сивко.

— Ты нас там собираешься держать, Дмитрий? В кабинете? Взаперти? — спросила Елизавет Петровна.

— Ваше передвижение по замку я не ограничиваю. А ты разве не хочешь шампанского?

— Только и остается, что напиться, — бросила Елизавет Петровна и тоже вышла из спальни: — Федор! Подожди! Федор!

Они остались вдвоем.

— Как же так, Миша? — укоризненно спросил Воронов. — Это называется, ты на меня работаешь?

— Но девушка же ни в чем не виновата, Дмитрий Александрович! Если бы я не был в этом уверен, я не стал бы ее покрывать!

— Но я должен был знать, кто она и где она. Разве не так?

— Да. Так. Извините.

— Бери пример с Таранова. Он никогда дело с удовольствием не мешает. Еще ни одна женщина не смогла заставить его на себе жениться. Таранов с ними не церемонится.

— Есть у меня на этот счет догадка.

— Ну? — подался вперед Воронов.

— Вам не кажется, что это не лучшее место для серьезного разговора?

— Ты имеешь в виду труп в ванной комнате? Куда уж серьезнее! Или ты из робких? А как же уголовный розыск? Или вы там искали пропавших болонок, старушек через дорогу переводили? На улицах столицы все спокойно, криминала нет? Не трупы тебя пугают. Темный ты человек, Миша. Хотя и блондин. Говори!

— Я думаю, что Бейлис хотела заставить Таранова жениться на себе. Сделать то, чего еще никому не удавалось. Она мне вчера недвусмысленно на это намекнула. Я, мол, над этим работаю. Она что-то про него знала.

— Грехов за Иваном числится много, — задумчиво сказал Дмитрий Воронов. — Интересно, что именно она раскопала?

— Она же много лет была замужем за Львом Абрамовичем.

— Который и вывел Ваню в люди, — подхватил Воронов. — Таранов раньше работал управляющим в банке Льва Абрамовича.

— Вот видите! А если они на пару деньги отмывали?

— Ваня на такие вещи мастак. Умный. Плешку с красным дипломом закончил. Кто как свои первые миллионы заработал, а Ваня головой. Не одну схему придумал. Как увести огромные суммы из-под налога, как обналичить деньги, полученные по липовым договорам, и как «отмыть» черный нал, перевести на легальные белые счета. Банковскую систему долго лихорадило, вот Ваня и намыл золотишко. Но со Львом Абрамовичем всегда делился, конфликта между ними не было. Скорее, мир и дружба. Таранов вскоре отделился, заводы стал приобретать. Может, черное рейдерство? И это он проворачивал. И лихо, я тебе скажу!

— Эти документы могли перейти к Бейлис по наследству. Компромат на Таранова.

— Ну и какой смысл Ивану ее убивать? — пожал плечами Дмитрий Александрович. — Не возила же она их с собой? Эти бумаги?

— Кто знает?

— Решила, значит, повторно замуж выйти… За Таранова. Да уж, он жених завидный! Это была бы сенсация! Орел Таранов, которому в невесты заморскую королевну прочили, не иначе, женился на вдове с ребенком! Бывшей порнозвезде! Нет, этого он не мог допустить. Да над ним все стали бы смеяться! И для кого ты, Ваня, себя берег? Стоило ли оно того? Нет, он бы на это никогда не согласился.

— Вот и я говорю.

— Они ведь были любовниками, — задумчиво сказал Воронов. — Все об этом знают. Бейлис была болтлива. Похоже, Лев Абрамович закрывал глаза на их связь, старик последнее время тяжело болел. Думал небось: пусть молодая жена развлекается. Иван — человек осторожный. Да и девок у него полно. Видимо, была договоренность.

— А после его смерти вдовица разошлась не на шутку. Мотив налицо. Если Таранов слышал, как Ника смеялась в моей спальне, значит, разгуливал ночью по замку. Я проверял: из его спальни этого не услышать. Невозможно. Значит, он выходил из своей комнаты. А куда он шел? К Бейлис! Куда же еще?

— Значит, Таранов. Ай, Ваня! Сорвался, значит.

— Но как вы собираетесь его разоблачать?

— Это мое дело.

— Он никогда не признается в убийстве.

— Это мое дело, — повторил Воронов. — А твое — собирать доказательства.

— Есть еще один момент… — замялся он.

— Ну? Говори!

— Мне откуда-то знакомо лицо Федора Ивановича Сивко. Что-то связанное с криминалом. Я это обязательно вспомню. Это раз. Таранов и Зигмунд раньше встречались. Это два.

— Не существенно. Ну, встречались они, и что?

— Да так. Момент интересный, но Зигмунд отпирается, а Таранов, похоже, никак не может его вспомнить. А вы что, и в самом деле намерены силой задержать своих гостей до завтрашнего вечера? — с любопытством спросил он.

— Если нет другого выхода…

— А не боитесь, что они на вас заяву накатают? В милицию? Насильственное удержание в заложниках на сутки. Это, Дмитрий Александрович, статья! У вас есть адвокат?

— У меня все есть, и адвокат тоже. Но это без надобности. Ничего они не напишут. Проглотят.

— Но с вами после этого рассорятся. Конец вашему «винному братству». А кто-то говорил, что эти отношения ему дороги.

— Я найду способ уладить конфликт, — пообещал Воронов.

— Уж не компромат ли собираете? Зачем вам знать, кто убийца Бейлис? Шантажировать его собираетесь?

— Ты слишком много хочешь знать, — грубо сказал хозяин замка. — Тебя наняли, вот и работай. Остальное не твоего ума дела.

— Что ж… Тогда шампанского?

— Я бы не советовал тебе пить. Голова нужна ясная.

— А я хочу шампанского! Правда, она хорошенькая?

— Кто?

— Ника.

— Я не заметил.

— Вы что, вообще не замечаете женщин?

— Не лезь, куда тебя не просят!

— Дмитрий Александрович, как умерла ваша жена?

Так и не ответив ему, Воронов вышел из спальни Бейлис и стремительно зашагал по коридору к своему кабинету.

Он же в спальне красавицы задержался. Пробормотав: «это моя работа», заглянул в ванную комнату, куда, по словам Эстер Жановны, они с Зигмундом перенесли труп. Мертвая блондинка и в самом деле лежала в ванне, абсолютно голая. Придумывая план спасения Ники, он ясно представлял, с какими трудностями придется столкнуться семейству. Одно то, что женщины будут иметь дело с трупом, перенесут его, разденут… Но они справились. Он задумался: а Воронов-то прав, Эстер Жановна женщина решительная и хладнокровная. И сильная. Ее нельзя сбрасывать со счетов. Хотя ей-то, зачем убивать Бейлис? Или как там ее по паспорту? Вот именно: как там ее. Может, Эстер Жановна это знала? Он задумался.

Ванна была огромная, черного цвета. Мертвая Бейлис и эту роскошь превратила в помойку. В мраморной чаше валялась поломанная дешевая кукла. Без одежды, без украшений. Он не выдержал и, сняв с вешалки полотенце, прикрыл им мертвую женщину. Так-то лучше.

Потом бегло обыскал ванную комнату и саму спальню. Ему никто не мешал. Никаких записей, ксерокопий документов или самих документов, а также компакт-диска он не обнаружил. Ничего, чем Бейлис могла шантажировать Таранова. Но документы она могла и припрятать. Ключ от банковской ячейки? Шифр от сейфа? Ни-че-го! Похоже, у Таранова просто нервы сдали.

Он представил себе, как тот вошел ночью в спальню Бейлис. Просто хотел поговорить. Образумить ее. Сбавь, мол, обороты, никогда я на тебе не женюсь. Красавица не его ждала, потягивая ликер и покуривая сигареты с ментолом, но так и не дождалась, задремала. Таранов вошел и увидел заманчивую картину: спящая Бейлис, за окном глубокая ночь, в комнате никого, в коридоре тоже тихо. Взял подушку, положил блондинке на голову, придавил и держал так, пока она не затихла. Шансов у Бейлис не было.

Неужели же все-таки Таранов? «Тебе ревность мешает, Миша», — усмехнулся он. То, с какой легкостью Ника променяла его на красавца миллионера, задело. А ведь права Елизавет Петровна! Не случайно рыжая девица оказалась здесь в тот вечер, когда в замок на закрытую вечеринку съехались господа коллекционеры. Могла бы и в другое время навестить папу с мамой. Ой, что-то здесь не то!

А времени у него мало. До завтрашнего вечера. Что будет, если он не выполнит поручение хозяина замка? Об этом лучше не думать. Надо идти к гостям. И он вышел из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь.

…Гостей он нашел в кабинете. Вообще-то странно: почему кабинет хозяина находится на втором этаже, там же, где и спальни для гостей? Ведь в доме полно места. А меж тем весь третий этаж пуст. Воронов хочет держать ситуацию под контролем, а руку на пульсе событий, вот он и расположился на втором этаже. Ощущение такое, что помещение было переделано в рабочий кабинет на скорую руку, но вовсе не для того предназначалось. Изначально это была одна из спален. Здесь, в кабинете, стоит удобный диван, обтянутый черной кожей, и несколько таких же удобных, глубоких кресел. Спальня хозяина замка на третьем этаже, но он туда, похоже, и не заглядывает. Стелют ему на диване, засиживается он за работой над документами допоздна. Компьютера на рабочем столе нет, видимо, Воронов пользуется ноутбуком. Или компьютер находится в другом месте? Все это странно.

Картина, которую он увидел, была следующей: Таранов поил Нику шампанским, Сивко о чем-то секретничал с Елизавет Петровной в самом дальнем и темном углу. Самого хозяина в кабинете не было. Зато Зигмунд крутился тут же, не отрывая взгляда от парочки, и все больше мрачнел. Ника теперь была в коротком зеленом платье, в туфельках на высоких каблучках, рыжие кудри рассыпаны по плечам. Она пила шампанское и громко призывно смеялась.

— Вообще-то меня зовут Доминикой, — нараспев сказала Ника, когда он вошел.

— Какое красивое имя! А главное, редкое! — рассмеялся и Таранов.

— От французского слова «домен», что означает имение, территория, — мрачно пояснил Зигмунд. — Так называются небольшие винодельческие хозяйства в Бургундии.

— Слушай, тебе еще повезло! — тут же прокомментировал красавец миллионер. — Мама с папой могли назвать тебя Мадерой. Или Малагой. Или в честь какого-нибудь замка во Франции с труднопроизносимым названием.

— Ха-ха!

— Трудно жить, когда родители фанатики, да?

— Ха-ха!

— Бедняжка! У тебя было суровое воспитание… Трудное детство, недостаток витаминов, деревянные игрушки?

— Ха-ха! Смешно!

— Доминика Зигмундовна! Бедняжка!

«Зачем он злит Зигмунда? Или для Таранова прислуга — не люди? Типичная ошибка снобов. У всех есть душа. И у лакеев, и у личного шофера, и у секьюрйти. С этим надо осторожнее. Но нет на свете больших снобов, чем русские богачи, — всерьез разозлился он. Променяла! Права Елизавет Петровна, стоило только Таранову пальчиком ее поманить! И невольно стал себя накручивать, глядя на воркующую парочку: — Все дело в его деньгах. И только в деньгах. Они никого не замечают, эти богачи, вечно надутые, как индюки, единственный знак внимания с их стороны — чаевые. Поэтому самые большие чаевые оставляют именно русские. Они по-другому не умеют. Доброе слово — это уже обязательство. Раз уж сказал — надо общаться. А общаться мы не умеем. Зато умеем надуваться спесью и делать каменное лицо. Любимая фраза: "Да ты знаешь, кто я такой?!!" Конечно! Проще сделать щедрый разовый взнос. Денежный. Молча. За это русских и не любят. Но деньги-то берут! А как не брать? Проклятая вещь деньги, чем больше берешь, тем больше унижаешься. И улетучиваются из твоей жизни покой и счастье, а рано или поздно наступает предел, следующий вслед за этим поступок непредсказуем. А Зигмунд обиделся. И крепко обиделся! Таранов, мне за тебя неспокойно…»

— Как тебе шампанское, Ника? — спросил тот, подливая искрящегося вина в бокал своей соседки.

— Супер!

— А ты знаешь, милая, что мы с тобой пьем?

— Шампанское!

— Шампанское, милая, бывает разное, — ласково сказал Таранов, поглаживая тонкие пальчики. — Вот это, к примеру, одно из лучших в мире. Метод производства игристых вин был открыт во второй половине семнадцатого века монахом Домом Периньоном.

— Как интересно! Ой, и на бутылке так написано! По-французски!

— Ты знаешь французский?

— Ну… чуть-чуть, — потупилась Ника.

— Дом Периньон был большим специалистом в купажировании и ферментации шампанских вин. Ты знаешь, что такое купажирование?

— Ну… чуть-чуть. Смешение различных вин, кажется.

— Верно! Так вот, монах всю жизнь этим занимался. Даже в глубокой старости, при почти полной потере зрения мог распознавать вина только по их аромату. Дом Периньон первый стал закреплять пробку металлической оплеткой. В честь него и назвали одно из лучших французских шампанских.

— Ваня, ты что, решил нам лекцию прочитать? — спросила из угла Елизавет Петровна, прервав разговор с Сивко.

— Вам не интересно, так вы и не слушайте! Иван, продолжайте, — попросила Ника. — Вы так интересно рассказываете!

— Это шампанское изготавливалось в течение десяти лет.

— Так долго?!

— Качество игристого вина зависит от способа получения и удерживания углекислого газа, — наставительно сказал Таранов. — Настоящее шампанское требует проведения ферментации в каждой отдельно взятой бутылке. Потому оно столько и стоит. Процесс трудоемкий, занимает не один год. Сначала в бутылку с вином добавляют дрожжи и сахар, плотно закрывают и кладут на хранение в темное и прохладное помещение. Периодически бутылки переворачивают, чтобы осадок скапливался в горлышке. Для удаления осадка горлышко вместе с ним замораживают. Потом открывают бутылку, и — бац! — Таранов резко хлопнул в ладоши, и все невольно вздрогнули. — Из нее вылетает замороженный осадок!

— Можно потише? — попросила Елизавет Петровна.

— Интересный способ уложить девушку в постель: рассказать ей, как делают настоящее шампанское, — ехидно заметил Сивко. — Зря стараешься, Ваня. Ей это как мертвому припарка. Думаешь, она запомнит хоть слово?

— Запомню, не дура, — фыркнула Ника. — Иван, продолжайте. Мне интересно.

— А дальше — финал. В бутылку добавляют вино, сахар, иногда коньяк. Отсюда зависит и тип шампанского: сладкое, сухое, полусухое. Вся фишка элитных вин в том, что для них виноматериал готовят с особой тщательностью. Во-первых, климат. Истинное шампанское производят только во Франции, на северо-востоке. Зима холодная, лето теплое, но не жаркое. Во-вторых, там, на севере Франции, специальные погреба. Огромные, известковые, некоторые сохранились еще со времен Римской империи.

— Да что вы? — ахнула Ника.

— Сам видел. Я там бывал, в тех краях, — похвастался Таранов. — Причем неоднократно.

— Не ты один, — сказала из угла Елизавет Петровна.

— Слушай, помолчи, а? — не выдержал Таранов. — Вот уж в каждой бочке затычка!

— В каждой бутылке пробка, — подхватила Ника.

— Ты что себе позволяешь? — взвилась Елизавет Петровна.

— Потому что, Лиза, ты нам мешаешь. Мы пьем замечательное шампанское и культурно беседуем. На чем я остановился?

— На погребах, — напомнила Ника.

— Ах, да! Я бывал в тех краях, наблюдал процесс. Виноград они собирают вручную, тщательно отбирают все испорченные ягоды. Собранные гроздья кладут в специальные корзины, чтобы ягоды, не дай бог, не полопались.

— А почему?

— А потому что, милая, шампанское производят из белого и красного винограда, а не только из белого, как ты наверняка думаешь. А чтобы из красных ягод вышло белое вино, надо, чтобы в сок, из которого оно делается, не попала кожица. Поэтому и прессом виноград давят по особой технологии, очень быстро. Вообще, господа, доложу я вам, все это очень интересно. Особенно смотреть.

— И пробовать.

— И пробовать, само собой, — добродушно сказал Таранов. — А мы еще удивляемся: почему это столько стоит? А потому что оно того стоит! Ручной труд, процесс, который занимает не один год. Раньше даже бутылки переворачивались вручную. Можно ведь изготовить шампанское и за несколько недель. Произвести ферментацию в больших, герметически закрытых цистернах. Добавить в вино дрожжи, сахар, ферменты и держать под давлением, в холоде. Потом под давлением профильтровать, чтобы удалить осадок, а перед тем, как разлить в бутылки, добавить сахар. И — опа! Стройные колонны сограждан маршируют вдоль ящиков с «шампанским» в канун Нового года или, скажем, Восьмого марта. Но это вино не может называться шампанским. Просто «игристое». И к экспорту запрещено.

— Ты еще о способе Фролова — Багреева расскажи, — посоветовала Елизавет Петровна. — Чтобы девушка знала, что пьет.

— А, это ты о знаменитом «Советском», которое получают за несколько дней?

— Именно. Я уверена, что она лучшего и не знала, пока ты ее не угостил. Благородный напиток плюс лекция. Позволю себе маленькое дополнение: не все так радужно. Зачастую в обычное дешевое вино просто-напросто закачивают углекислый газ. И называют этот напиток «шампанским». И стройные колонны наших сограждан маршируют вдоль ящиков, перекладывая сей предмет в корзины для покупок. Лучше уж не пить ничего, чем такое.

— Не все же такие богатые, как вы, — фыркнула Ника. — А праздника хочется всем!

— Вот и знай свое место. Твой праздник — это дешевка.

— Послушайте, моя дочь и без вас прекрасно знала технологию производства специальных вин, — не выдержал Зигмунд. — Ника, перестань кривляться! Ты же им сама можешь лекцию прочитать! Ты же два года училась на сомелье, сейчас работаешь в баре, в шикарном ресторане…

— Папа!

— Стоп-стоп-стоп… — напрягся Таранов. — Я, кажется, начинаю припоминать…

— Мы из потомственной династии виноделов, — напыщенно сказал Зигмунд. — Я в своем хозяйстве знал каждую лозу…

— Папа!

— Значит, милая девушка, вы пудрите мне мозги? — расхохотался Таранов.

— Всегда приятно послушать умного человека, — скромно сказала Ника.

— Ваня, она пытается тебя подцепить, — прокомментировала Елизавет Петровна. — Ха-ха! Милочка, вы крайняя в этом списке. Можете и дальше хлопать ресницами, делая вид, что слышите все это впервые, только завтра утром он с чистой совестью закроет за вами дверь своей спальни и отправится на поиски новых приключений. В крайнем случае, вас ожидает денежная компенсация. Но на большую сумму не рассчитывайте.

В этот момент раздался грохот. Зигмунд уронил поднос, на котором стояли наполненные бокалы. Элитное шампанское пролилось на персидский ковер.

— Какая жалость! — вскрикнула Ника. — «Дом Периньон»!

— Какой же ты неловкий, Зигмунд, — поморщилась Елизавет Петровна. — Ты весь день что-то роняешь и проливаешь. Удивляюсь, как Дмитрий Александрович тебя терпит? Я бы не стала.

— Не беспокойтесь! Я сейчас все уберу! Не беспокойтесь! — засуетился сомелье.

— Тащи еще бутылку! — велел Таранов. И Нике: — Ладно, провела ты меня. Может, сама что-нибудь расскажешь?

— Я всего лишь теоретик, — скромно сказала Ника. — Попробовать отличное вино случается редко. У нас в баре каждая рюмка эксклюзивного коньяка на вес золота. Откроем бутылку и цедим по каплям. Для знатоков. Или для тех, кто притворяется. Пыль в глаза пускает девушке, которая с ним пришла.

— Значит, ты работаешь в ресторане, — задумчиво сказал Таранов.

— А где ж еще? Я больше ничего не умею, — простодушно ответила Ника.

— А давно ты там работаешь? — бросил на нее внимательный взгляд Таранов.

— Я…

Но она не успела договорить, вошел Дмитрий Воронов. Спросил:

— Ну как, дорогие гости? Успокоились? Всем довольны?

— Если ты думаешь, что нас можно напугать, взяв в заложники, то ты ошибаешься, — сказал за всех Таранов. — Рано или поздно нас хватятся. И вообще: все это похоже на цирк.

— Пусть убийца признается, и можете ехать на все четыре стороны.

— Ну, признаюсь я, и что? — зевнул Таранов. — Что ты мне сделаешь? Ну, посади меня в тюрьму.

— Сначала надо выиграть судебный процесс, — намекнул Сивко. — Доказательств-то нет. Я ж говорю: договоримся по-хорошему и разойдемся.

— Договоримся! — согласился Воронов. — Пожалуйста, вам слово. Ну, кто из вас? Говорите!

— А меж тем уже темно, — заметила, бросив взгляд за окно, Елизавет Петровна.

— Что ты хочешь? Ноябрь! — пожал плечами Федор Иванович.

И пауза, черная и сырая, как ноябрьская ночь. Оттуда, из темноты, короткий вздох Ники. Она бы сказала, только не знает, что?

— Если ничего интересного больше не ожидается, то мы, пожалуй, пойдем. — И Таранов поднялся с дивана, потянув за руку Нику.

— Извините, моя дочь никуда не пойдет, — тихо, но твердо сказал Зигмунд.

— Папа!

— По-моему, мы с тобой обо всем договорились.

Ника нехотя высвободила свою руку.

— Я не понял: о чем договорились? — спросил Таранов.

— Мы договорились, что моя дочь не будет надоедать гостям.

— Полный порядок, — заверил Таранов. — Она мне не надоедает.

— Я хотел бы поговорить с девушкой, — вмешался Дмитрий Александрович, и Зигмунд посмотрел на хозяина с благодарностью. — В конце концов, это мой дом. И я веду расследование. Нику сюда никто не звал, выпроводить ее отсюда до завершения расследования я не могу, но и позволить свободно ходить по дому не могу тоже.

— Я за нее отвечаю! — усмехнулся Таранов. — Можешь запереть ее в моей спальне. Тем более она не против.

— Она против, — ответил за Нику Зигмунд.

— Да что, черт возьми, происходит?!

— Ваня, остынь, — бросила из угла Елизавет Петровна. — Тебе же сказали: ее хотят допросить.

— Ну, она-то уж точно ничего не видела и ничего не слышала!

— Ты-то откуда знаешь?

— Да, в конце концов… Вашу мать! Я вам кто?!!

— Иван, успокойся.

— Так. Все. Достали вы меня. Если что, я у себя.

— А если что?

Таранов выругался и вышел из кабинета, громко хлопнув дверью.

— Хе-хе, — проскрипел Сивко.

— Ника, пойдем, — позвал девушку Воронов.

— Можешь допросить ее здесь. Мы не будем подслушивать, — пообещала Елизавет Петровна.

— Зато девушка будет стесняться. Идем, Ника.

— Иди, — велел дочери Зигмунд. И та послушалась.

Когда Воронов вместе с Никой вышли из кабинета, Елизавет Петровна в полной тишине спросила:

— Ну и что все это значит? Мишель?

— Телефон, — указал он взглядом на стоящий на столе аппарат.

— Что?

— Надо позвонить.

— Куда позвонить?

— В милицию!

Все посмотрели на Зигмунда. Тот затряс головой:

— Нет, нет! Дмитрий Александрович не велел!

— Не будь идиотом, — резко сказала Елизавет Петровна и бросилась к аппарату, пробормотав: — Как неосмотрительно с его стороны… Черт!

— Что такое?

— Не работает! — она стиснула в руке трубку.

— Как так? А ну, дай! — подскочил к ней Федор Иванович Сивко. Схватил трубку и поднес к уху, после чего выругался.

— Ха-ха! — рассмеялась Елизавет Петровна. — Я опять его недооценила! Стал бы он оставлять на столе исправный аппарат! Что, Мишель? Теперь понял, кто такой Воронов?

— Но почему Дмитрий Александрович так боится милиции? — спросил он.

— Скорее, не доверяет, — сквозь зубы сказал Сивко.

— Но почему?

— О! Это такая длинная история… — протянула Елизавет Петровна. — Впрочем, времени у нас полно. До завтрашнего дня нам только и остается, что пить вино и сплетничать. И ждать. Ну что ж, давайте посплетничаем! О хозяине этого замка. Начну я. — И она, удобно расположившись в кресле, начала свой рассказ: — Ты уже знаешь, Мишель, что год назад умерла его жена.

— Да, знаю, — кивнул он. — Но подробностей добиться ни от кого не могу. А сам Воронов только хмурится и молчит.

— Ему больно об этом вспоминать, — вздохнула Елизавет Петровна. — И в самом деле: такая трагедия!

— Да ладно тебе сокрушаться, — усмехнулся Сивко. — Ты-то обрадовалась.

— Перестань! Мы с Машей были подругами! Наши родители жили в одном дворе, в одном из тихих московских переулков, Мы ходили в одну школу, она, правда, была на пять лет моложе, но со временем разница в возрасте сглаживается. Последнее время мне даже казалось, что мы ровесницы. Мы играли в детстве на одной детской площадке, потом ходили по вечерам в один и тот же кинотеатр, в одно и то же кафе. Это я познакомила ее с Вороновым. Мы с Димой вместе учились. Никогда бы не подумала, что он на ней женится! Красавец, умница, завидный жених! А она… Серая мышка. Тихая, застенчивая, некрасивая. Но не прошло и года, как он сделал ей предложение. Я была поражена. Как и все. Э, да что теперь вспоминать, — махнула рукой Елизавет Петровна. — В общем, Миша, ее убили.

— Убили?!

— Дело было так, — коротко вздохнула Елизавет Петровна. — В конце октября прошлого года мы встретились на винном аукционе в Париже. Члены нашего клуба. Париж распродавал коллекцию вин Жака Ширака. Пять тысяч бутылок. А на следующий день Воронов собирался отмечать день рождения любимой жены. Ей должно было стукнуть сорок. Какая была любовь! — усмехнулась Елизавет Петровна. — Гостей Дмитрий не звал, они собирались уехать сюда, в почти достроенный особняк, и побыть вдвоем. К их приезду как раз закончили отделку каминного зала. В честь такого праздника на парижском аукционе Воронов разошелся. Скупил чуть ли не полколлекции, а главное… — она осеклась.

— А главное? — подался вперед он.

— Да так. Пустяки. В общем, он загрузился вином и полетел к любимой жене. А на следующий день уехал сюда, в замок, подготовить все к ее прибытию. Усыпать спальню лепестками роз, зажечь повсюду свечи, распорядиться насчет ужина.

— Моя жена должна была его приготовить, — тихо сказал Зигмунд, внимательно прислушивающийся к разговору. — Мы только-только начали работать в доме у Дмитрия Александровича.

— Во время его отсутствия все и случилось, — продолжила рассказ Елизавет Петровна. — Маше зачем-то понадобилось выйти из дома. Вроде бы ей кто-то позвонил. Она выскочила, но забыла на столе мобильный телефон. А она все время ждала звонка. Они же с Димой жить друг без друга не могли. Звонили по поводу и без, сто раз на дню. Вскоре Маша спохватилась и побежала домой за телефоном, А в это время в квартиру наведались грабители.

— Разве квартира была не на сигнализации? — удивился он.

— Конечно же, на сигнализации! Под охраной! Еще бы! Столько ценностей! Милиция приехала через тринадцать минут. Но этого хватило. Маша появилась некстати, они только-только начали обшаривать квартиру. Один из грабителей вынул пистолет и выстрелил в нее. Она лежала в прихожей, истекая кровью, когда приехала милиция. Тут же вызвали «скорую», но по дороге в больницу Маша скончалась. Воронов, который не мог до нее дозвониться, к вечеру примчался в Москву и узнал о смерти жены. Вместо юбилея — похороны. От горя он просто помешался.

— Но как же так? — пробормотал он. — Квартира на сигнализации, подъезд наверняка под наблюдением. Как же они решились?

— Миша, если профессионалы что-то хотят украсть, не помогут никакие запоры. Ничего, — покачала головой Елизавет Петровна. — Звания и заслуги жертвы значения не имеют. Значит, надо было. Знали, на что идут. Огромный куш хотели сорвать. Разумеется, они не хотели убивать хозяйку. Скорее всего, и звонок был отвлекающим. Чтобы она вышла из дома. Кто ж знал, что Маша забудет мобильный телефон? И что непременно захочет за ним вернуться? Трагическая случайность, причина которой — любовь. Да, да, любовь! Люби она его чуть меньше, махнула бы рукой. Ну, не услышит ее какое-то время любимый муж, и что? Но Маша знала, что он будет переживать, если ее мобильный телефон замолчит в день рождения. В общем, как греху быть.

— Но их ведь нашли? — спросил он. — Убийц?

— Нашли! — хмыкнул Сивко. — И быстро нашли. Ты прав: подъезд под наблюдением, квартира под охраной. Хотя на видеопленке изображение смутное. Они были в бейсболках, козырьки надвинуты на глаза, в темной бесформенной одежде. За углом ждала машина с заляпанными грязью номерами. Конец октября, темнеет рано, дворик тихий, место уединенное. Все по законам жанра. Классика!

— А человека нет, — тихо сказала Зигмунд.

— Кто ж знал? — пожала плечами Елизавет Петровна. — Трагическая случайность. А дальше началось расследование. Воронов подключил всех своих влиятельных знакомых, задействовал все каналы. Дело было взято на контроль в Генпрокуратуре. Тем не менее искали их полгода. Один исчез, вроде бы его убили.

— Не тот ли, который стрелял в Марию Воронову? — спросил он.

— Может быть. Дима не любит об этом рассказывать. На какое-то время он забыл обо всем: о бизнесе, о сыне, даже о любимой коллекции. Был одержим желанием найти убийцу. И вот грабители оказались за решеткой. Началось следствие. И тянется до сих пор. И будет тянуться.

— Но откуда тогда обида на правосудие?

— Воронов чем-то недоволен, — проскрипел Федор Иванович Сивко. — У него трения со следователем. В подробности нас не посвящает. Говорит только: «Теперь я знаю цену правосудию».

— И милиции отныне не доверяет, — добавила Елизавет Петровна. — Мол, истинный преступник всегда остается на свободе, а сажают того, кто крайний. И это не приносит морального удовлетворения.

— Что, не тех взяли? — спросил он.

— Они во всем признались, — усмехнулся Сивко.

— Еще бы! Дело на контроле у Генеральной прокуратуры! Не захочешь — признаешься! — развел руками он. — Галочку-то надо поставить. Да-а… Если уж такой богатый и влиятельный человек, как Дмитрий Александрович Воронов, не смог добиться правды, чего уж хотеть нам, простым смертным? Я, кажется, начинаю понимать…

— А все из-за той злосчастной бутылки вина, — в сердцах сказала Елизавет Петровна. — Не надо было ее покупать.

— Какого вина? — насторожился он.

— Да так. Не бери в голову.

— Вот, значит, как дело было, — задумчиво сказал он. — Да, нелепость. И охрана не помогла.

— У нее не было охраны, — вздохнула Елизавет Петровна. — Зачем? Маша была тихой, доброй женщиной. У нее не было врагов. Да и Воронов давно уже ни с кем не конфликтовал. Единственные страсти в его жизни разгорались вокруг коллекции.

— Каких-то тринадцать минут, — тяжело вздохнул Зигмунд.

— Интересно, на что они рассчитывали? — все так же задумчиво спросил он.

— Рисковали, — пожала плечами Елизавет Петровна. — Времена такие. Жизнь дорожает, она же дешевеет. Я имею в виду жизнь человеческую. Грабители оказались гастарбайтерами. Приехали с Украины, работать на стройке, их вроде бы кинули, денег не заплатили. А дома жены и дети ждут. Папу с деньгами.

— А пистолет откуда?

— Самопал, — пояснил Сивко. — Дело не хитрое. Вроде бы из газового пистолета переделали.

— Ну а что взяли из квартиры?

— Что успели, то и взяли, — хмуро сказал Федор Иванович. — Деньги, которые на виду лежали, какие-то побрякушки. Напугались они. Никто не хотел убивать хозяйку.

— Она, наверное, кричать начала, — вздохнула Елизавет Петровна.

— Свидетеля убрали, обычное дело, — кивнул Сивко и с чувством добавил: — Надо выпить. Зигмунд?

— Что господа желают? — встрепенулся тот.

— Шампанского? — сделала движение бровями Елизавет Петровна.

— Да ну его, — отмахнулся Сивко. — Кислятина! Водочки не желаешь?

— Не время напиваться, Федя, — резко сказала Елизавет Петровна. — Ты помнишь наш разговор?

— Не беспокойся, — кивнул Сивко. — Справимся.

— Время к ужину, — напомнил Зигмунд. — Подадут седло барашка с приправами и острые горячие закуски. А вино будет разное. На выбор.

— Ты думаешь, кто-нибудь спустится к ужину? — грустно усмехнулась Елизавет Петровна. — Вряд ли.

— По-моему, все уже наелись, — бросил Сивко.

— Дмитрий Александрович будет недоволен, — покачал головой Зигмунд. — Он планировал этот ужин с особой тщательностью, самолично составлял меню. И моя жена старается. Обидится хозяин.

— А никто и не обязан играть по его правилам, — криво усмехнулся Сивко. — Таранов прав: время политеса закончилось. Мы больше не гости, мы пленники. Так, Лиза?

— Абсолютно!

— Значит, будем предпринимать контрмеры.

— Именно!

— А почему не посвящаете меня в свои планы? — спросил он. — Я тоже хочу отсюда выбраться!

— Тогда найди способ позвонить. Только не в милицию.

— А куда?

— Нашей службе безопасности, — ответил Федор Иванович. — Моей и Елизавет Петровны. Нам люди нужны.

— Собираетесь организовать штурм? — насторожился он.

— Мы чувствуем себя неуютно без всякой защиты. Оставить охрану за воротами замка было нашей ошибкой.

Они с Елизавет Петровной переглянулись, и та еле заметно усмехнулась. «Вот кто здесь самый умный», — подумал он об этой женщине. «Интересно, Сивко в курсе, что она прихватила-таки охрану, или же до сих пор считает меня человеком своего круга?»

— Ну что? Насплетничались? — сладко потянулась Елизавет Петровна. — Хватит для начала?

— Мертвых обсудили, пора бы и к живым перейти, — намекнул Сивко.

— Что ты имеешь в виду, Федя?

— А тебе что, и рассказать нечего?

— А тебе? — не осталась в долгу Елизавет Петровна.

— Мы ж не на допросе. Чистосердечное признание хе-хе, вины не смягчает. И срок заключения нам не скостит. Время пребывания в этом доме. Разве что посплетничать…

«Где-то я его видел… Стоп! С этого места поподробнее». Он попытался сосредоточиться, но в этот момент в кабинет вошел Воронов, следом плелась заплаканная Ника.

— Что случилось? — кинулся к ней Зигмунд.

— Ничего, — всхлипнула та.

— Допросил с пристрастием, — усмехнулся хозяин замка. — Однако какие интересные вещи можно узнать!

— Дмитрий Александрович! Она же еще ребенок! — губы у Зигмунда дрожали.

Воронов скривился. Елизавет Петровна и Сивко переглянулись и хмыкнули. «Ребенок» одернул короткое платье и облизал пухлые губки.

— Ужинать будешь с нами, — велел Нике Воронов. — И вообще: будь при мне.

— Ну, уж нет! — Елизавет Петровна резко встала. — Вчера Бейлис, сегодня эта… С меня довольно! Я не обязана терпеть за столом всякое отребье!

Зигмунд посмотрел на нее с ненавистью.

— Лиза, — укоризненно сказал Воронов.

— Мало мне вчерашнего испорченного вечера! Эта девка будет строить глазки мужчинам, как какая-нибудь уличная…

— Лиза!

— Я не буду сидеть с ней за одним столом! Никогда!

— Лиза!

— Ужин пусть подадут в мою комнату.

И Елизавет Петровна резко хлопнула дверью.

— Что я ей сделала? — притворно всхлипнула Ника. — И вовсе я не уличная.

— Хе-хе, — проскрипел Сивко. — Я, с вашего позволения, тоже не спущусь к ужину. Сыт, спасибо. И вообще: комедия сильно затянулась.

— Комедия? — ощерился Воронов. — Человека убили. Если тебе кажется, что это смешно…

— Мне никак, ни смешно, ни грустно, — пожал плечами Сивко и тоже вышел из кабинета.

— Выходит, мы будем ужинать втроем? — посмотрел Воронов на них с Никой.

— А разве Иван не спустится? — с надеждой спросила та.

— Таранов? Вряд ли. Он упрямый, как баран.

— А вы не хотите дать им телефон, Дмитрий Александрович? — спросил он.

— Что значит дать? Я телефонов ни у кого не отбирал.

— Но позвонить-то нельзя! — он взглядом указал на аппарат, стоящий на столе. — Не работает.

— Куда позвонить?

— Хотя бы родным. Сказать, что все в порядке. Обычное дело.

— Вы находитесь в гостях, — резко сказал хозяин замка. — Здесь с вами ничего не случится, вокруг полно охраны. А звонить никому не надо. Незачем. Зигмунд, когда будет ужин?

— В восемь, как мы и оговаривали.

— Отлично!

«Интересное кино! Он все за всех решил! И что мне делать до ужина? Допрашивать подозреваемых?»

— Они в своих комнатах, — сказал ему Воронов, словно мысли подслушал. — Удобный момент. Встретимся в восемь, в каминном зале. Ника, ты умеешь играть в карты?

— В карты? Да-а.

— Отлично!

«А ты иди, работай», — взглядом сказал ему хозяин. Он еле слышно вздохнул и вышел из кабинета.

Кьянти

Первым он постучался в дверь Таранова.

— Иди к черту! — раздалось оттуда.

Подергал за ручку: дверь заперта изнутри. Ключей от спален у гостей нет, воровство исключается, и запирать их нет надобности. Но и нарушать покой важных персон никто не имеет права. Поэтому изнутри запереться можно, чем Таранов и воспользовался. Решил отсидеться в спальне до завтрашнего дня?

— Иван! Это я, Миша!

— Чего тебе, Миша?

— Поговорить.

— Не хочу.

— Как бы нам отсюда выбраться?

Дверь распахнулась.

— Выбраться? — уставился на него Таранов. И поманил пальцем: — Иди сюда.

Подошел к окну, резко раздвинул портьеры. Потом крутанул шпингалет. Подергал за него, пытаясь открыть окно, но тщетно. Таранов тряс раму так, что посыпалась штукатурка, потом, резко повернувшись, спросил:

— Видишь? Окно не открывается! Хотя по логике вещей должно бы. Зигмунд сказал, что окна задраили на зиму, на улице, мол, стало холодно. А в доме работает климат-контроль, нет нужды проветривать помещения. Но это чушь собачья!

— Зигмунд сказал? Когда?

— Я еще вчера пытался открыть окно. Подумал, что со второго этажа удастся поймать сигнал мобильной сети. Дудки! — рассмеялся Таранов. — Единственный выход — подняться на смотровую башню.

— Но там охранник!

— То-то и оно. Одного я бы снял.

— И я бы снял. А дальше?

— Есть шанс, что они приедут быстро.

— Они?

— Моя охрана.

— Ну и как они войдут в замок?

— То-то и оно, — вздохнул Таранов. — Стрельбы не хочется, зачем внимание привлекать? Да и сама операция по освобождению заложников — дело рискованное. Мы-то остаемся в замке. Кто знает, на что еще способен этот маньяк? Тут надо подумать.

— Но что случилось с Вороновым?

— Помешался на правосудии, — хрипло рассмеялся Таранов. — Вишь ли, не тех посадили! Не смог отомстить за смерть любимой жены. Крыша поехала. А мы крайние. Ну, какая ему разница, кто задушил Бейлис? Она-то ему никто! Так нет: желаю торжества справедливости. А справедливости нет. Ну нет ее. Ни на земле, ни выше. Дурак он. А лучше сказать, сумасшедший. Нам же надо как-то решать проблему. Надо дождаться темноты, — решительно сказал Таранов. — И выбираться отсюда.

— За окном уже темно.

— Я имею в виду — ночи. Никто не собирается торчать здесь до завтра. Надо что-то делать. Я ему не кролик. Пусть ставит свои эксперименты над кем-нибудь другим.

— Бейлис тебя шантажировала?

— Что ты сказал? — прищурился Таранов. — А я думал, ты со мной. Давай, вали отсюда.

— Я…

— Иди, иди. — И Таранов решительно подтолкнул его к двери. — Союзничек. Девчонке скажи, что я ее жду. Да она и сама сообразит. Нам есть, о чем поговорить. И с папашей. Я их наконец вспомнил! Пусть приходят. Объяснимся.

— Но…

— Все. Гуляй.

Дверь за ним захлопнулась. Он услышал, как задвинулась щеколда. Да, этот до завтрашнего утра ждать не будет. Надо вернуться сюда ночью, вместе они что-нибудь придумают. Таранов в отличной физической форме, да и он подготовлен к боевым действиям. Два бойца, не уступающих охранникам, им бы еще оружие. Хотя бы одно на двоих. Пистолет в подвале, а ключ от железной двери у хозяина замка. Попытаться вскрыть дверь? Попробовать выкрасть ключ? И то и другое рискованно.

Он задержался перед дверью в спальню Сивко и прислушался. Тихо. Спит, что ли? Федор Иванович выпил больше всех. И вчера, за ужином, и сегодня. До обеда и за. Причем мешает вино с водкой. Сколько же в него влезает! Решил вздремнуть перед очередными возлияниями, не иначе. Постучаться? После минутного раздумья пошел дальше, в другое крыло. И остановился перед дверью в спальню Елизавет Петровны.

Едва постучал. Дверь распахнулась.

— Заходи, — велела она. — Я тебя жду.

— Ждете?

— Забыл, на кого работаешь? Ни на шаг от меня не отходи, слышишь?

Дверь за ним закрылась.

— А как же ужин? — спросил он.

— Ужин?

— Воронов приглашал нас всех к ужину. Если и меня не будет, он разозлится.

— Чудовище! — с чувством сказала Елизавет Петровна.

— Воронов?

— Сказку вспомнила. Мультфильм. «Красавица и чудовище». Он запирает девушку в заколдованном замке. Ешь-пей, что хочешь, ходи, куда хочешь, кроме западного крыла, — она усмехнулась. — Никто тебе ничего не сделает. Но полюби чудовище, деваться тебе некуда. Финал известен.

— Вы смотрите мультфильмы? Похоже, что вы эту сказку знаете наизусть.

— Дочка смотрит. Засыпает под этот мультфильм, ее любимый. И все время плачет, когда чудовище превращается в прекрасного принца.

— Почему плачет-то?

— Ребенок, — пожала плечами Елизавет Петровна. — Кто ж знает? Я и сама теперь стала плакать, когда чары рассеиваются. К плохому, так же, как и к хорошему, быстро привыкаешь. Я уже успела приспособиться к чудовищу. И даже его полюбить. А принц, что принц? Он неинтересен.

— Странная логика. Ну, так что с ужином? Я, конечно, могу остаться с вами…

— Нет, иди. Я передумала. Будь там. Смотри, слушай. Я хочу знать, о чем вы будете говорить. Все подробности.

— Вы уверены? А не боитесь остаться одна?

— Я запрусь в своей спальне.

— Таранов так и сделал.

Елизавет Петровна фыркнула.

— А Федор Иванович, похоже, спит.

Она молчала.

— Можно сесть?

— Ах, да, — спохватилась она. — Садись, конечно.

Он расположился в кресле, она напротив. Сидела, положив ногу на ногу, покачивая туфелькой.

— Вы не хотите отсюда выбраться? — спросил он.

— Выбраться?

— Все хотят.

— Мы не выйдем отсюда, пока он этого не захочет. Неужели непонятно?

— Но почему он так поступает? Таранов говорит, что Дмитрий Александрович помешался на правосудии. После трагического случая с его женой.

— Да, это так, — кивнула Елизавет Петровна.

— Кто же тогда осмелился убить Бейлис?

Она вздрогнула. И молчала.

— Я полагаю, что Таранов, — нарушил молчание он.

— Иван? Может быть.

— А вас это не интересует? Вы не на это убийство намекали, когда ехали сюда? Боялись, что это вас ночью задушат? А почему?

— Да. Боялась. Боялась, что он перепутает.

— Что перепутает? Спальни? Но почему же вы тогда поехали? Если боялись? Если знали, что планируется убийство?

— Я ведь ни в чем не виновата, — вздохнула она. — Совесть моя чиста. Я верю в справедливость.

— Вы? В справедливость? — он чуть не подпрыгнул. «А справедливости нет. Ни на земле, ни выше».

— По-твоему, я тоже чудовище?

— По-моему, вы женщина, но…

— Что но?

— Как-то все это странно.

— Странно? Нет, Миша. Я тоже человек. Он позвал — я приехала. Правда, подстраховалась в отличие от остальных, приехала с охраной. Потому что я знаю чуть больше,

— Не хотите мне рассказать? Что за преступление? Что за тайна?

— Истина — в вине, — загадочно улыбнулась Елизавет Петровна.

— Я уже не в первый раз это слышу.

— Истина — в вине! — повторила она. — Иди, Миша, я хочу побыть одна. Мне надо бы прилечь. Мигрень.

«Мигрень! Пить надо меньше, — подумал он. — А то перед обедом бунгундское, в обед шабли, в полдник шампанское, а на ужин к услугам весь винный бутик. Она все-таки женщина». Он с сомнением посмотрел на Елизавет Петровну. Женщина? Половые признаки налицо, но характер нордический, стойкий. И не женский, это уж точно.

— Почему вы не хотите, чтобы я предпринял решительные действия?

— Это какие?

— Освободил бы-вас.

Она расхохоталась. Сквозь смех сказала:

— Силами одного человека?

— Таранов готов со мной объединиться. Вместе мы бы сняли часового на смотровой башне.

— А дальше что?

— Позвонили бы. В милицию или в службу безопасности. Его, вашу, Сивко, какая разница?

— И в самом деле, никакой. Ну, действуй.

— Значит, вы этого хотите?

— Ну, разумеется, хочу!

— Мне ночевать в вашей комнате? — в упор спросил он.

— В моей? Почему в моей?

— Вы же хотите, чтобы я вас охранял.

— Но ты же рядом, за стенкой.

— Здесь надежнее.

— Да, наверное, так.

— Тогда я приду после ужина. До ужина с вами ничего не случится?

— Ничего. И вообще, что может случиться?

— Что, больше убийств не планировалось? — усмехнулся он.

— Какие планы? О чем ты говоришь? — рассеянно спросила Елизавет Петровна. — Нет, ничего не будет.

— Хочется в это верить. Нечего сказать, веселенькие выходные вы мне устроили! Я запомню это на всю жизнь! Всякое бывало, но быть запертым в замке, вместе с трупом силиконовой блондинки и членами элитного винного клуба? Это круто! Расскажу — никто не поверит!

— Вот и не рассказывай никому, — посоветовала Елизавет Петровна. И вдруг сказала отчаянно: — Боже мой! Ну зачем он купил это вино?

— Какое вино?

— На винном аукционе, в Париже. Год назад. Ему не следовало этого делать.

— Что за история? — деловито спросил он.

— Так, пустяки. Вспомнилось вдруг. Забудь. Иди, Миша, — мягко сказала она. — Я хочу побыть одна.

— Кстати… — Перед тем как уйти, он подошел к окну, вгляделся в темноту. — Из вашей комнаты отлично видно площадку, на которой стоит вертолет. Интересно, Воронов им пользуется?

— Возможно.

— Как интересно! Если бы туда добраться…

— А ты умеешь управлять вертолетом?

— Приходилось. Я увлекаюсь экстремальными видами спорта. Альпинизмом, к примеру. Горными лыжами. Умение управлять вертолетом всегда пригодится.

— О! Да ты супермен!

— Да что вы! Современный молодой человек, — скромно сказал он.

— Много же ты успел в свои тридцать лет, — усмехнулась Елизавет Петровна.

— Только денег заработать не успел! — рассмеялся он. — А потратить успел! Дачу продал!

— И купил вертолет?

— Не у всех такие дачи, как у вас. На вертолет мне не хватило, — с сожалением сказал он. — Я просто потратил деньги в свое удовольствие.

— Ладно, я запомню.

— Запомните что?

— Что ты умеешь управлять вертолетом. Иди, Миша. Я хочу отдохнуть.

«Интересно, сколько человек охраняет вертолетную площадку? — думал он, спускаясь вниз, на первый этаж. — И сколько человек отсюда можно вывезти? Трех, не считая меня? А потянет? Толстяков среди нас нет, но один все равно лишний. И кого ты оставишь за бортом? Сивко или Таранова? А если они устроят аукцион? Миллион долларов за спасение. Неплохо можно заработать. Денег нет только у Ники, но ее-то ты точно не бросишь. Нику ты посадишь в вертолет первой. А Сивко будет отстреливаться до последнего патрона, пока вертолет взлетает…»

— У тебя фантазия разыгралась, Миша, — сказал он вслух и рассмеялся. Сивко с автоматом в руках защищает подступы к вертолетной площадке! Забавно! — Завтра все и закончится. Мы все разъедемся по домам, а бедняжку Бейлис увезут в морг. И когда-то еще закончится расследование…

…К ужину он спустился первым. В каминном зале еще никого не было. Потрескивал огонь, было тепло и уютно, над накрытым на шесть персон столом сияла бронзовая люстра. Сегодня он ее наконец рассмотрел. Настоящее произведение искусства! На четырех цепях покачивался улыбающийся бронзовый амур, целясь в сидящих за столом из лука.

— Вы пунктуальны, Михаил.

Он обернулся: в дверях стоял Дмитрий Александрович Воронов под руку с Никой. Хозяин замка был в смокинге, элегантный и даже помолодевший, она все в том же коротком зеленом платье. Но на тонкой белой шее сверкало бриллиантовое колье. Он слегка напрягся: вещь дорогая, ни вчера, ни днем на Нике ее не было.

— Я выиграла колье в карты, — хихикнула Ника, поймав его взгляд.

— Кстати, девушка прилично играет в карты, — сказал Воронов. — Я был удивлен. Ваша дочь не только красива, но и умна, — сказал он вошедшему в каминный зал Зигмунду.

— Если бы это еще кто-нибудь оценил, — буркнул тот.

— Вы что, срочно решили выдать ее замуж? — улыбнулся Дмитрий Александрович. — Потому она и здесь?

Ника зарумянилась. А, похоже, попал! И на кого идет охота? На всех без разбору или она имеет в виду конкретный персонаж?

— Может, начнем? — выручил он девушку.

— Да, пожалуй, — кивнул Дмитрий Александрович. — Остальных ждать не будем.

— Вы их голодом морить будете или прикажете отнести ужин в спальни? — поинтересовался он.

— Прикажу.

Дмитрий Александрович самолично отодвинул стул, чтобы Ника села.

— Благодарю, — чинно сказал та и, усевшись, одернула короткое платье. После чего развернула белоснежную салфетку и закрыла ею голые колени.

Он сел напротив девушки, а сам хозяин — во главе стола.

— Ну, что будем пить? — весело спросил Дмитрий Александрович. — Михаил? Ваши предложения?

— Поскольку здесь собрались отнюдь не знатоки, можно и чего-нибудь попроще! — весело сказал он.

— Михаил, вы не правы. Девушка в винах разбирается.

— Ой, мне все равно! Я не пью, — тут же заявила девушка.

— А давайте тогда оставим в покое Францию, — предложил он. — Или вы, Дмитрий Александрович, другие вина и не пьете?

— Я пью лучшие, — пожал плечами Воронов.

— Я слышал, чилийское сейчас в моде. Или вот еще… Аргентинское!

— Где это ты нахватался? — нахмурился хозяин замка.

— Все говорят, — пожал плечами он. Ника посмотрела на него с любопытством.

— А что девушка скажет?

— Климат потеплел, — серьезно сказала та. — Это во вред виноградникам Франции. Вино получается слишком уж сладкое. Вот виноделы и осваивают другие территории. В США, к примеру, оно бурно развивается. Виноделие. Четвертое место в мире по экспорту.

— Замечательно! — сказал Дмитрий Александрович. — Но высококачественного и дорогого всего десять процентов.

— А остальные? — спросил он без всякого интереса. Надо же как-то поддержать беседу.

— Семьдесят процентов — дешевое вино, — ответила Ника. — Десять долларов за бутылку. Еще двадцать процентов — по двенадцать долларов. Вино массового потребления. Его еще называют вино «кувшинного типа», потому что оно разливается в литровые бутылки с широким горлом. Видели, небось, в магазинах?

— Я по магазинам не хожу, — сказал Дмитрий Александрович. — И такое вино не покупаю. Американское вообще не покупаю. Даже лучшие выдержанные вина США уступают своим бордоским собратьям.

— У вас предвзятое отношение, — не согласилась с хозяином замка Ника. — Недавно во Франции проводилась дегустация вслепую. То есть этикетки были закрыты. Бордоские вина против калифорнийских. Так вот, знатоки отдали победу последним. Когда открыли этикетки, выяснилось, что лучшими были признаны именно они.

Зигмунд с гордостью смотрел на дочь. Он же только вздохнул:

— Ну, а есть и пить мы сегодня будем? Или умными разговорами ограничимся?

— Ах, да! — спохватился хозяин. — Увлеклись беседой. Зигмунд, принеси что-нибудь из винного погреба. На твой вкус.

— Значит, девушка, вы изучаете виноделие? — спросил Дмитрий Александрович, когда сомелье вышел из зала.

— Мама с папой так хотели, — равнодушно сказала Ника.

— А вы?

— Они хотели сына, — девушка еле слышно вздохнула и вызовом сказала: — А родилась я! Пришлось мне стать потомственным виноделом. Что ж тут поделаешь, когда в доме только и разговоров, что о виноградниках, филлоксере, купажировании и марочных винах? Вообще-то я хотела стать врачом. Или учительницей.

— Жалеете, что работаете в баре, в ресторане? — улыбнулся Дмитрий Александрович.

— Я не собираюсь там задерживаться.

— А чем собираетесь заняться?

— Замуж выйду! — тряхнула рыжими кудрями Ника.

— И жених есть?

— Найдется!

Вернулся Зигмунд и предложил гостям вина.

— Нет-нет! Закрой этикетку! — велел Дмитрий Александрович. — Пусть нам девушка скажет: что мы пьем?

Зигмунд послушался. Ловко обернул бутылку салфеткой, вынул пробку, но не показал, а тут же убрал. Налил в бокалы вино, по чуть-чуть.

— Достаточно? — спросил у Ники Дмитрий Александрович. Та кивнула.

Потом с серьезным лицом взяла свой бокал, поднесла ко рту. Но пить не стала, подержала так, прикрыв глаза, вдохнула аромат, покачала бокал, рассматривая маслянистые ножки. Потом сделала маленький глоток, подержала во рту. Медленно проглотила. После чего сказала:

— Это итальянское вино.

— Папа подсказал? — улыбнулся Воронов.

— Зачем? А то я не знаю! Это ж кьянти! И, по-моему, классико. «Riserva». Выдержка не менее пяти лет.

— Зигмунд, покажи! — велел Воронов сомелье. Тот убрал салфетку и показал винную этикетку.

— Браво! — сказал Нике Дмитрий Александрович. — Действительно, «Chianti Classico», 2000 года. Родители не зря заплатили деньги за твое обучение.

Ника порозовела от удовольствия, а Зигмунд счастливо улыбнулся. Похоже, не было для него высшей похвалы.

— Могу я предложить гостям закуски? — мягко спросил сомелье.

— Да пора бы! — вздохнул он. Вот люди! Какая им разница, что пить? Вино и вино.

Он жадно смотрел, как Зигмунд перекладывает ему в тарелку нечто, похожее на слоеное желе: внизу мелко порубленное мясо, потом слой овощей, зелень и что-то ярко-красное, похоже, жгучий перец. Красиво, будем надеяться, что и вкусно. Из-за регулярных возлияний аппетит зверский! И готовят здесь исключительно!

— Рулетики из ветчины с…

— Давай! Все давай!

— Михаил, у нас еще горячее, — напомнил хозяин.

— Седло барашка с приправами, — с почтением сказал Зигмунд.

— Не забудь о гостях, которые заперлись в своих спальнях, — напомнил Дмитрий Александрович и поднял свой бокал: — Ну, выпьем за очаровательную даму? Ника, я не жалею, что здесь нет остальных моих гостей. Давно уже я не получал такого удовольствия от ужина.

Ника с улыбкой подняла свой бокал и пригубила вино.

«Он что, решил за ней поухаживать? Рыжая барышня пользуется бешеным успехом! Оказывается, миллионеры любят не только хорошеньких, но и образованных! А как она ловко притворялась!»

— Зигмунд, а зажги-ка свечи, — с улыбкой попросил Дмитрий Александрович. — А люстру погаси.

— Слушаюсь.

«Оттаял, гляди! Если сейчас они начнут обсуждать вина Чили или какой-нибудь ЮАР, я взвою от тоски!»

Зигмунд торжественно зажег свечи, бронзовая люстра погасла, амур вместе со своим луком скрылся во мраке, но свою стрелу он уже выпустил. Дмитрий Александрович Воронов ласково беседовал с рыжеволосой Никой, которую еще пару часов назад был готов упрятать за решетку за убийство Бейлис. Хитрая рыжая лиса!

— А что вы скажете, Ника, о винах Испании?

«Ну вот! Началось! Чума на мою голову», — затосковал он.

— Они слишком уж жгучие, на взгляд знатоков, но я их обожаю! Особенно замковые!

— Вот как?

— Я вообще люблю все страстное и горячее!

— Какая огненная девушка, — улыбнулся Дмитрий Александрович. Похоже, настроение у него все больше поднималось. Зигмунд кашлянул:

— Не пора ли барашка?

Рыжая козочка стрельнула в хозяина замка глазками и кивнула.

— Еще кьянти? — спросил тот.

— Да!

Зигмунд укоризненно посмотрел на дочь, но та сделала вид, что ничего не замечает.

— Зигмунд, — строго сказал хозяин. — Мы сказали, что хотим вина. И барашка.

Сомелье нехотя разлил вино, после чего отправился на кухню за горячим.

— Я вижу, Ника, отцу не нравится, когда за вами ухаживают, — сказал Дмитрий Александрович. — Он, видимо, боится, что вас обидят. Но не все же мужчины лгуны и обманщики.

— Все!

— Зачем же вы тогда замуж собираетесь?

— Надо же как-то устраиваться, — пожала плечами Ника.

— По-вашему, устроиться можно только за счет мужчины?

— Да! За счет богатого мужчины!

— А устроиться, это как? — с любопытством спросил Дмитрий Александрович.

— Все иметь, и ничего не делать!

— Только что я беседовал с умной и образованной девушкой, а сейчас она говорит чушь, — сердито сказал Воронов. — Вы получили хорошее образование, надо работать, делать карьеру.

— Я училась вовсе не для того, чтобы работать. Чтобы соответствовать.

— Чему?

— Не чему, а кому. Богатому мужу. Я умею поддерживать разговор, разбираюсь в драгоценностях и коллекционных винах, умею водить машину, я красива и у меня хороший вкус. По-моему, я идеал!

— От скромности вы не умрете, — буркнул Воронов.

— Скромные в девках сидят. Сейчас не девятнадцатый век. Можно всю жизнь дожидаться, пока тебе сделают предложение, да так и не дождаться. Надо себя предлагать.

— Лучшего места, чем мой дом, и лучшей компании, чем здесь собралась, и не найти, — усмехнулся Дмитрий Александрович.

— Да! Ой… Я вовсе не то хотела сказать!

— Сказали уже. Вот мы и выяснили, зачем ты здесь.

— Ну и что? — пожала плечиками Ника. — Вы бы меня в гости никогда не позвали. И никто бы не позвал. А я вот сижу здесь, за столом, с миллионерами, пью вино и светски беседую! Значит, я права! Все способы хороши для достижения цели, а под лежачий камень вода не течет. Я часто так делаю: достаю приглашения на презентации, на модные премьеры и подслушиваю, где потом будет банкет. Хитростью туда пробираюсь и делаю вид, что я — одна из гостей. Знакомлюсь. Иногда мне везет. Среди моих знакомых много богатых и влиятельных мужчин, только вот замуж пока не зовут, — с сожалением сказала она. — Но ничего! Это вопрос времени.

— По крайней мере, вы откровенны.

— А чего стесняться? Я знаю, какие девушки вам нравятся. Не скромные, это уж точно. Молоденькие, красивые. Но не дурочки и не бездельницы. Те, которые могут вам помогать. В работе, устраивать приемы, светские рауты. Я, к примеру, разбираюсь в винах и виноделии. Могу и секретарем работать. Я много чего могу. А еще я красивая!

— Михаил, как? — посмотрел на него Воронов. — Возьмешь девушку в секретари?

— Возьму!

— А в жены?

— Надо подумать, — улыбнулся он.

Вошел Зигмунд с подносом, и Ника замолчала. Аппетитно запахло специями.

— Зигмунд, мы выяснили, зачем Ника здесь, — сказал хозяин, когда сомелье клал ему в тарелку кусочек барашка. Тот вздрогнул.

— Дмитрий Александрович шутит, папа, — сказала та. — И я пошутила. А вы и поверили? Ха-ха! Скажите, а колье и в самом деле мое?

— Ну, ты же его честно выиграла в покер.

— Но оно же такое дорогое!

— Сам виноват: нельзя недооценивать противника. Мы же ставили колье против твоих серег.

— Но серьги-то копеечные!

— Но для тебя-то они ценные?

— Да. Очень. Это подарок, — тихо сказала Ника.

— Значит, все правильно. Мы поставили на кон вещи равноценные. Ты честно выиграла колье. Владей!

— Спасибо! — Ника нежно погладила лежащие на шее камни. — Красивое. Это вашей покойной жены, да?

Воронов помрачнел. «А вот этого не надо было говорить».

— Печеный картофель? — подскочил с подносом Зигмунд. — По особому рецепту моей жены.

— Клади, — мрачно сказал хозяин.

И замолчал. В каминном зале сразу же стало неуютно. Под потолком напрягся амур, опасаясь за свое оружие, не раз проверенное в деле: стрела летела мимо Цели. Но, может быть, все еще можно исправить? За десертом разговор шел вяло, Ника поняла, что сделала ошибку, и пыталась это исправить, но тщетно. Тем не менее после ужина Воронов предложил ей осмотреть коллекцию вин.

— С удовольствием! — ответила девушка и вскочила.

Поскольку его не позвали, он поднялся наверх и постучался в спальню Елизавет Петровны, как и обещал. К его удивлению, та не открыла. Нажал на ручку и увидел, что дверь не заперта. Елизавет Петровны в комнате не было. Он решил подождать у себя, когда она вернется. Прилег на кровать и не заметил, как задремал.

Пиво

Разбудили его голоса в коридоре. Машинально посмотрел на часы: около одиннадцати. Но, похоже, что этой ночью никто в замке и не собирается спать. Он прислушался: разговаривали мужчины. Потом голоса затихли, и он сообразил, что мужчины либо поднялись на третий этаж, либо спустились вниз.

Выскочил из спальни и побежал к лестнице. Вниз или наверх? Наверх! Один голос принадлежал Таранову, а тот собирался на смотровую башню.

Едва поднялся на третий этаж, как вновь услышал голоса мужчин. Они стояли на площадке перед лестницей, ведущей на чердак. Смотровая башня находилась в другом крыле. Судя по плану, похожее на шахматную ладью сооружение было обращено окнами-бойницами к деревне. С башни все, что там происходило, было как на ладони, особенно если вооружиться биноклем. Не туда ли собираются мужчины?

Один из них был Таранов, а второй голос принадлежал… Зигмунду! Разговор между ними был напряженный.

— Чего ты от меня хочешь? — зло спросил Таранов.

— Я? Ничего не хочу!

— Тогда зачем она здесь? Вы что, решили меня шантажировать?

— Но…

— Я с вами расплатился! Какие претензии?

— Никаких, но…

— Я тебя не сразу вспомнил. Только когда увидел девчонку. Предупреждаю: меня на такие дешевые штуки не купишь.

— Она так просила…

— Напрасно она сюда заявилась, — сердито сказал Таранов. — Если денег хотите подзаработать — это одно. Да и то сказать, я за сводничество много не плачу.

— Какое сводничество? — отчаянно сказал Зигмунд.— Она хорошая чистая девочка!

— Ха-ха! — рассмеялся Таранов. — Кому-нибудь другому расскажи! Я передумал: вообще ничего не заплачу.

— У вас совести нет!

— Слушай, папаша…

Видимо, Таранов применил силу, потому что Зигмунд захрипел. Он дернулся было, решил вмешаться, но потом передумал. Интересно дослушать разговор. Да и Таранов Зигмунда вскоре отпустил. Но заговорил угрожающе:

— Ты перестарался. Отстаньте от меня, слышишь? Я не выношу, когда мне навязываются. Урезонь свою рыжую сучку, иначе…

Зигмунд застонал от отчаяния. Его дочь оскорбили! Его обожаемую Нику! Но Таранову было наплевать.

— Хотя… Есть вариант. Я тебе заплачу, если поможешь отсюда выбраться, — сказал тот. — Или дашь позвонить. Немедленно.

— Но как?

— Хочешь сказать, здесь нет исправного телефона? Чушь! Все здесь есть! И телефон, и компьютер. Где?

— Я не знаю.

— Врешь! Хочешь денег? Я знаю, тебе деньги нужны. А мне нужно немедленно отсюда уехать. Сколько ты хочешь?

— Но я ничего не могу сделать!

— Сучку рыжую провел в замок? Смог?

— Но…

— Где ключ от калитки?

— Дмитрий Александрович его забрал!

— Ну, хорошо. Поднимемся на смотровую башню. Ты ведь знаешь часового.

— Мне с охраной не дозволено общаться.

— Опять врешь! Т-с-с…

Он тоже прислушался. Звонкий девичий смех. Похоже, Ника. С кем? С хозяином замка, с кем же еще!

— Я вижу, твоя дочка времени зря не теряет, — прошипел Таранов. — Ловкая! А ты еще в ее невинности клянешься! Она же б…!

— Да как вы…

— Тихо! Не ори!

Голоса хозяина замка и Ники все ближе.

— Я иду к ней! — отчаянно сказал Зигмунд.

— Давай! Беги! Поучи ее манерам! Дочка-то, видать, совсем от рук отбилась. А лучше им не мешать. Пока Воронов с ней, мы можем делать все, что угодно. Куда?! Стой тут, дурак!

Но Зигмунд, видимо, направился к лестнице, потому что Таранов сказал:

— Жду тебя у лестницы на смотровую башню, слышишь? А девчонка пусть отвлекает хозяина. Пусть поработает.

Шаги были все слышнее, он понял, что Зигмунд сейчас спустится, и отступил в тень.

— Ника! — закричал сомелье. — Ника!

— Папа, я здесь! — раздался голосок Ники.

Они с Вороновым стояли на площадке второго этажа и беседовали. Судя по обрывкам разговора, о вине, хранящемся в погребе. О раритетах.

— Дмитрий Александрович показывал мне винный погреб, папа! Это потрясающе!

— Мама хочет тебя видеть.

— Но мы с Дмитрием Александровичем…

— Ника, ты что, не слышала? Тебя мама хочет видеть!

— Иди, Ника, — мягко сказал девушке Воронов.— Увидимся за завтраком.

— Экскурсия была потрясающей! Спасибо!

— Не за что.

Он замер у стены, в тени (спасибо мраморному изваянию!), и увидел, как хозяин замка направился к своему кабинету. А Зигмунд схватил дочь за руку и потащил вниз по лестнице.

— Папа! Я уже не маленькая! — сопротивлялась та. — Куда ты меня тащишь?!

— Идем! Тебе кое-что надо знать!

— А здесь нельзя сказать?

— Нет!

Они скрылись из виду. «А мне что делать? — подумал он. — И где Елизавет Петровна?» Он направился было к ее спальне, но передумал и свернул направо, к кабинету. Надо бы переброситься парой слов с хозяином замка. С работодателем. Обещанным вознаграждением, в три раза больше против гонорара Елизавет Петровны, пренебрегать не след. К его удивлению, оттуда, из кабинета, слышались голоса. Один из них женский.

«Так вот она где! Дожидалась Воронова в кабинете!» Он прислушался.

— Значит, ты устраиваешь-таки персональные экскурсии для хорошеньких женщин? — язвительно спросила Елизавет Петровна.

— Она моя гостья.

— А я кто?

— Ты друг.

— Друзья этой чести не удостаиваются?

— Лиза, ты же сама отказалась спуститься в винный погреб!

— Когда это я отказалась?

— Вчера!

— Вчера было вчера. А сегодня — это сегодня. К тому же я не хотела общаться с этой нахалкой. С Бейлис.

— Почему ты ее так не любила?

— Мне не нравятся нахалки.

— А мне кажется, что дело тут вовсе не в ее нахальстве, — загадочно сказал Воронов. — И вообще не в ней.

— А в чем?

— У вас с Бейлис были какие-то дела. Говорят, она вела себя так нагло, потому что кое-что про тебя знала. Что вроде бы она тебя шантажировала.

— Откуда ты знаешь? — подозрительно спросила Елизавет Петровна.

— Ходят такие слухи.

— Чушь!

— А говорят, правда. Вроде бы за тобой был должок.

— Что за намеки?!

— А нечего валить все на Таранова. Ты, Лиза, ловко переводишь стрелки. Но раз ты слышала, как Иван ходил ночью по замку, значит, и сама не спала. А что тебе мешало войти ночью в ее спальню и задушить подушкой? А потом свалить все на Таранова.

— Я не хочу говорить сейчас о Бейлис, — резко сказала Елизавет Петровна. — Я хочу говорить о нас. Давай спустимся в погреб.

— Я только что оттуда.

— Я не видела новинок. Твоих последних приобретений, — продолжала настаивать Елизавет Петровна.

— Там нет ничего интересного.

— Я сама это решу.

— Какая же ты… Ну, хорошо. Идем.

В кабинете раздались шаги. Он поспешно отскочил от двери. И вовремя. Из распахнувшейся двери стремительно вышел Воронов, следом широко, по-мужски шагала Елизавет Петровна. Добилась-таки своего! Идти следом за ними? Его никто не звал. Во-первых, в узком коридоре не спрячешься, да и света там достаточно. Его тут же заметят. А если они спустятся вниз, то железную дверь прикроют, и услышать, о чем они говорят там, в погребе, не удастся. Это во-вторых. Значит, затея пустая. Пусть идут туда вдвоем. Воронова Елизавет Петровна не боится, идет с ним в погреб одна, охрану не зовет. Не он убийца. С убийцей она бы без охраны никуда не пошла. Тут дела амурные. Пусть идут.

Он постоял в коридоре, прислушался. Тихо. Таранов наверху ждет Зигмунда. А сомелье-то сейчас внизу, на кухне, там семейная сцена. Сивко? Из его комнаты по-прежнему ни звука. После минутного раздумья направился туда и осторожно постучался:

— Федор Иванович? Вы не спите?

— Кто там?

— Михаил.

Не быстро, но Сивко ему таки открыл. Спросил хрипло, протирая заспанные глаза:

— Вздремнул я. А что случилось?

— Да пока ничего. Вы поужинали?

— Да.

Он бегло оглядел комнату поверх головы Федора Ивановича, тот был намного ниже. Ничего подозрительного, постель примята, на столе посуда с остатками еды, бутылка водки. Дегустацией мы, значит, в компании богатых друзей занимаемся, а за закрытой дверью водочку употребляем. Когда нас никто не видит. Все они лицемеры. Думает, французское вино заставит забыть о неприглядном прошлом. А прошлое у него… Мама дорогая? Неужто он? Тот самый Федор Иванович?

— Я отдыхаю, — зевнул Сивко. — В чем дело?

— Скажите, Федор Иванович, а мы раньше не встречались?

— Раньше? Не помню.

— Мне знакомо ваше лицо.

— Хе-хе, лицо как лицо, — проскрипел Сивко.

— Да уж… Извините, — спохватился он. — Чем собираетесь заняться?

— Как это чем? Спать!

— Намек понял. Ну что ж, спокойной ночи, Федор Иванович!

— И тебе того же, — хитро посмотрел на него Сивко и закрыл дверь.

«Никто не собирается спать. И Федор Иванович тоже. Похоже, они о чем-то договорились с моей хозяйкой. Но меня в свои планы не посвящают. Ну, что ж… Если бы Елизавет Петровна хотела, чтобы я к ним присоединился, она бы об этом сказала. А если инструкций нет, то… То надо их подождать!»

Поскольку заняться ему было нечем, он вернулся в свою комнату и улегся поверх покрывала. Надо подождать. Кто-нибудь, да постучится в его дверь. Кто-нибудь, да…

…Ждать пришлось около получаса. И не постучались, а поскреблись. Он сразу понял: женщина. Но на Елизавет Петровну не похоже. Та скрестись в дверь не умеет, барабанит в нетерпении кулаками, не хочет терять драгоценные секунды.

— Миша, открой, пожалуйста.

Он вздохнул и крикнул:

— Не заперто!

Дверь приоткрылась, и в комнату впорхнула Ника. Все в том же коротком зеленом платье, на шее сверкающее колье, в руках сумка. Не сумочка, а именно сумка. Хозяйственная. Ника поставила ее на пол у двери, подошла и уселась на кровать, у него в ногах. Спросила, моргнув длинными ресницами:

— Ты на меня сердишься?

— Ничуть!

— Сердишься. Ты обиделся.

— На что?

— Я же не виновата в том, что красивая! Ну да, мужчины за мной ухаживают.

— И в том, что спальни перепутала, тоже не виновата?

— Какие спальни? — округлила глаза Ника.

— Вчера. Когда спряталась за портьерой. Ты думала, что вошел Таранов, а это был я. Ты ему готовила сюрприз. А тебе не кажется, что папа тебя подставил? И сделал это нарочно?

— Какая чушь! — сверкнула глазами Ника.

— Папа нарочно отправил тебя не в ту спальню. Я ведь знаю, зачем ты приехала.

— И зачем же? — насмешливо спросила рыжая.

— У вас с Тарановым что-то было. Не роман, а так, романчик. Он тебя даже не помнит. Переспал, а наутро забыл. А ты планы строила. Представляла, как идешь под венец с красавцем миллионером, на зависть всем подругам и брошенным им девицам. А Таранов про тебя и думать забыл. То-то тебе было обидно! Но ты сдаваться не привыкла. Узнала о вечеринке для членов элитного винного клуба и уговорила родителей тайком провести тебя в замок. Ты знала, что Таранов здесь будет. Ты долго за ним следишь. Знаешь все его привычки.

— Сообразительный! — прошипела Ника.

— Я случайно подслушал его разговор с твоим отцом, — признался он. — Только что, у лестницы на чердак.

— Ах, так?

— Я в курсе, что Таранов тебя бросил. Вы в ресторане познакомились, в котором ты работаешь. Он тебя подцепил или ты его? В общем, интерес был взаимным, но не долгим, — насмешливо сказал он. — Зигмунд что, пытался с ним поговорить? Убедить его в твоей любви и преданности?

— Я страдала, плакала. А папа этого не выносит. И мама тоже. Это она велела отцу.

— И он подкараулил Таранова у дверей ресторана и сказал, что, как честный человек, тот обязан теперь на тебе жениться. То-то Иван смеялся! У него таких, как ты, вагон и маленькая тележка!

— Замолчи! — Ника метнулась к нему, выставив острые розовые коготочки. Прямо как кошка!

— Спокойно, — перехватил он ее руки и несильно сжал.

— Ой!

— Не надо так волноваться. И врать не надо. Таранов дал твоему папе деньги, да? Компенсация за моральный ущерб. И перестал заезжать в ресторан, где ты работаешь. А ты стала искать с ним встречи. Но он же повсюду с охраной. Секретарям не велено с тобой соединять, охране не велено тебя пускать. Ни в дом, ни в офис. Номер мобильного телефона изменился. Странно, что он тебя не сразу вспомнил. Но, видимо, у него длинный список. Таких, как ты. Персон нон грата. И поэтому ты пришла ко мне. Мириться. Не пропадать же выходным?

— А если и так? Руки отпусти.

— Царапаться будешь?

— Ты злой! — надула губки Ника.

— На правду не обижаются. Ну скажи, зачем тебе это надо? — спросил он, отпустив ее руки. На тонкой белой коже остались красные следы его пальцем. Скажите, какая нежная!

— Я не понимаю: что во мне не так? — спросила Ника, потирая запястье.

— Все так, — заверил он. — Ты красивая умная девушка. Предприимчивая.

— Тогда почему? Почему не получилось?

— Видимо, у него свои планы. Насчет женитьбы. Хочет что-нибудь этакое… — он щелкнул пальцами.

— Но что?

— Откуда я знаю? Звезду экрана, известную модель. Заморскую принцессу. Вопрос принципиальный. Для начала стань кем-нибудь, и у тебя появится шанс. Или перестань за ним гоняться.

— Уже перестала, — вздохнула Ника.

— Вот и умница!

— Я подумала, что тебе скучно. Я пива принесла!

— Пива?

— Надоело кривляться. Ах, вино, ах, какой восторг! Я простая девчонка, такая же, как все. Мы с подружками ходим в кино, лопаем поп-корн и обожаем пиво!

— Вот это дело!

— Я заметила, что тебе не нравится вино. Ты почти не пил за столом. А как же тогда коллекция? Тоже деньги вкладываешь?

— Да, — кивнул он, вспомнив: Ника же принимает его за миллионера! За члена того самого элитного винного клуба, которые собрались здесь на закрытое заседание и дегустацию. Надо поддержать реноме.

— Я могу тебя консультировать. Хочешь, буду при твоей винотеке? — Ника нежно погладила его пальцы. — Я в этом действительно разбираюсь.

— Верю! Раз уж Воронов проникся…

Она вскочила и метнулась к двери, где стояла сумка. Потом быстренько выложила на прикроватную тумбу чипсы, соленые орешки, вяленую рыбку и выставила темные бутылки с пивом.

— Вот это дело! — обрадовался он. — А почему ты меня угощаешь, не хозяина замка? Мне показалось, что вы с ним подружились, — подмигнул он Нике.

— На него мои чары не действуют.

— А мне показалось…

— Он однолюб. Стоит только упомянуть о его жене… В общем, мрак!

Ника с ногами уселась на кровать, скинув туфельки, схватила бутылку, ловко крутанула пробку, и из открытой бутылки шапкой полезла пена.

— Ой! Видать, я ее трясла! Сумку! Мишка, ты глянь! Где тряпка?

Он схватил полотенце и кинул ей.

— А ты чего ждешь? Ну?

Он тоже взял бутылку, ловко открыл.

— А у тебя не пролилось! — хихикнула Ника. — Ну? Дернем?

Они чокнулись бутылками с пивом, Ника отхлебнула первой. Видимо, поторопилась или сделала слишком уж большой глоток, белая пена выступила на губах, тоненькой струйкой потекла из уголка темного и сочного, как переспелая вишня, рта. Он завороженно смотрел, как это белое капнуло на нежную шею с тонкой, почти прозрачной кожей. Что-то это напоминает. Так напоминает, что о пиве думать уже невозможно. Она это нарочно сделала?

— Ну? — тихо спросила Ника, поймав его взгляд.

Девушка сама себя предлагает. Почему бы нет? Самое глупое, что можно сейчас сделать, это сказать, что никакой он не миллионер, и начать разбираться в своих и ее чувствах.

Он осторожно поставил обратно на тумбочку свою бутылку и разжал ее пальчики, сжимающие темное стекло. После чего попробовал на вкус сладко пахнущую губную помаду. Коричневую и коричную. Белое на вкус оказалось пивной пеной, ее губы горчили, зато язычок был острым, твердым и сладким. Она очень ловко выскользнула из платья и расстегнула молнию на его брюках так, что он этого и не почувствовал.

— Мы забыли закрыть дверь, — вспомнил вдруг он и вскочил.

Щелкнул задвижкой, а когда обернулся, Ника совсем уже разделась и растянулась на кровати, показывая себя всю. Она и в самом деле была хороша: талия тонкая, грудь высокая, а бедра еще по-девичьи узкие, гладкие и белые. Потому она и демонстрировала свое тело с таким удовольствием, закинув за голову руки и по-кошачьи выгнув спину.

— Иди сюда…

Любовью она занималась страстно и с большим удовольствием. Не думала в этот момент ни о чем другом, что не так уж часто бывает с женщинами. Тысячи мелочей, которые их занимают, в самый неподходящий момент, словно булавочные уколы на полотне любовных ласк: «ой, я туалетную бумагу забыла купить…», «завтра бы не проспать…», «у него в носу волосок…», «а так ли я все делаю?». Ника слишком уж себя любила, чтобы это ее занимало. Особенно последнее: а так ли я все делаю? Ему даже казалось, что все ее небольшое, стройное тело — одна сплошная эрогенная зона, где ни дотронься, откликается охотно. Она сосредоточена только на своих ощущениях, на том, чтобы получить удовольствие. Мужчина же особое удовольствие получает, когда женщина в его руках тает.

В конце концов они так увлеклись, что оба сознательно затягивали ласки. Она не выдержала первой, движения ее бедер стали все чаще и чаще, наконец она выгнулась дугой в его руках, застонала, забилась, а потом затихла. Он почувствовал, что проник в ее расслабленное тело так глубоко, как только возможно, и кончил сам. После этого какое-то время лежал у нее на груди, выравнивая дыхание. Потом почувствовал, как Ника подула ему на лоб, на слипшуюся прядь волос и тихо сказала:

— Раздавишь. Слезай.

Он спрыгнул с кровати и исчез в ванной комнате. Когда вернулся, Ника пила пиво прямо из горлышка и хрустела орешками. Настроение у нее было прекрасное! Молочная кожа лоснилась, рыжие кудри блестели, а глаза сияли. На тумбочке, в пивной луже валялось бриллиантовое колье. Видимо, она опять неловко открыла бутылку.

Пока Ника тоже принимала душ, он и сам отведал наконец пива, которое она принесла, открыл пакетик с чипсами. Не такой уж скверный уик-энд. Есть и положительный момент. Она вышла из ванной, накинув на плечи полотенце. Бюстгальтер и трусики по-прежнему валялись на ковре.

— Красивая я? — спросила, усевшись на кровати и поправляя прическу.

— Очень! — Потом спохватился: — Черт! Меня ж хозяйка ждет! Я имею в виду хозяйку фирмы. Елизавет Петровну. Мы с ней деловые партнеры.

— А-а-а… Ну и что? Подождет!

— Я обещал к ней зайти после ужина.

— Да нужен ты ей! — фыркнула Ника. — Она Вороновым занята. Видал, как она на него смотрит? Будто съесть хочет. Подавится!

— Слушай, а ты не боишься?

— Чего?

— В одной из спален замка, в соседнем крыле лежит труп, — сделал он страшные глаза.

— Мне лечь рядом и готовиться к похоронам? — насмешливо спросила Ника.

— Какой цинизм!

— Ха! По телеку еще не то показывают. Как ни включишь — кровища! Так и хлещет! Все уже привыкли. Еще?

— Пива?

— Любви, дурак!

— Какая ты ненасытная… Не понимаю, как Таранов мог тебя забыть? Пьяный был, что ли? Или под кайфом?

— Да ну тебя! Он не колется.

— Может, кокс нюхает?

— Да ну тебя! — рассмеялась Ника. — Он не такой.

— Видать, ты хорошо его знаешь, — почувствовал он укол ревности.

— Но тебя я хочу узнать еще лучше.

А приятный выдался вечерок! В соседней комнате было тихо, видимо, Елизавет Петровна еще не вернулась. Может, и она неплохо проводит время? Чем черт не шутит.

— О чем думаешь? Думать не надо, — хихикнула Ника. — Иди сюда. Будем целоваться!

Любовная возня продолжалась до часу ночи. Потом он спохватился: надо бы и хозяйку проведать. Глянуть, что и как. И кто где? Высказал крамольную мысль вслух. О другой женщине в присутствии женщины.

— Тебе больше всех надо? — зевнула Ника, показав розовый язычок. — Не парься.

— Ты здесь будешь спать? В моей комнате? Или к папе с мамой пойдешь?

— Я уже взрослая девочка. Папа с мамой думают, что я у себя в комнате. Мне Воронов выделил помещение. Проникся. Так что я теперь здесь на законных основаниях. Пожелала родителям спокойной ночи и поцеловала в щечку. Здесь останусь. А ты что, возражаешь?

— Мне надо глянуть, что там?

— Там — это где?

— В коридоре. И на площадке у смотровой башни.

— Я с тобой!

Она проворно вскочила и натянула платье. Он тоже оделся, выбрав джинсы и свитер, нашел в шкафу удобные кроссовки.

— На дело, что ли, собираешься? — хихикнула Ника. — Могу на шухере постоять.

— Годится! Идем.

Они вышли в коридор. Первым делом он толкнулся в спальню к Елизавет Петровне. Без изменений. То есть комната пуста. Потом направился в соседнее крыло. Нажал на ручку одной двери, потом другой. К его удивлению, обе они открылись. Ни Сивко, ни Таранова в их спальнях не было. Что за черт?

— Где все? — озадаченно спросил он у Ники.

— А я почем знаю?

Он решил подняться на третий этаж. Ника не отставала, шла следом. Хотя ей бы сейчас надо к папе с мамой. Вдруг да гости что-то затевают? Начнется свара, девчонке там не место. Он остановился у лестницы на чердак и задумался. Подпяться туда? А смысл? На смотровую башню? С Никой? Он с сомнением посмотрел на ее туфельки. С одной стороны, приятно, когда с тобой хорошенькая девушка, в коротком платье и обуви на шпильках, а с другой…

И вдруг… Сначала он подумал: почудилось. Посмотрел на Нику и увидел, что та тоже замерла, прислушиваясь.

— Ты ничего не слышала?

— Вроде бы…

— Кричали, да?

— Это далеко, — тряхнула кудрями Ника.

— А мне показалось…

— Нет, не ходи! — вцепилась в него Ника. — Не оставляй меня одну! Я боюсь!

— Ты ж ничего не боишься!

— Мне страшно! Вдруг кого-то убили?

— Но надо же посмотреть!

— Нет!

И Ника потянула его к лестнице. Похоже, и в самом деле испугалась. Он тоже не был уверен. Вроде бы кричали. Но словно издалека. Откуда-то сверху. Сверху?

— Ника, — мягко сказал он, — иди к себе. А я пойду наверх, посмотрю, как и что.

— Зачем тебе это надо? — заупрямилась та. — Идем со мной.

— Ну все, хватит, — разозлился он. — Отстань от меня!

И принялся отцеплять ее руку. В это время в коридоре раздались шаги. Из правого крыла стремительно шла Елизавет Петровна.

— Мишель? Что ты здесь делаешь?

— Это вы что здесь делаете? Ночью, на третьем этаже? Я стучался к вам в спальню, но…

— «Но» было против, — насмешливо сказала она, окинув взглядом Нику. — Предприимчивая девица. Всегда найдет, кому себя предложить. Ты подумай! Одна дрянь умерла, так на ее место тут же заступила другая! Видимо, это свойство дряни. Дрянь всегда найдется. Ну нет мне покоя в этом доме!

Ника зашипела. Не в первый раз эта дама ее оскорбила.

— Ну зачем вы так, Елизавет Петровна? — вздохнул он, потому что назревал конфликт. И в этот момент услышал:

— Что случилось?

Из того же правого крыла к ним стремительно шел Дмитрий Александрович Воронов.

— Почему вы все здесь? — сердито спросил тот, подойдя вплотную к своим гостям. — Ночь на дворе!

— А вы что здесь делаете в такое время? — не остался в долгу и он.

— Здесь, на третьем этаже, моя спальня!

— Ах, спальня-а…

Он покосился на Елизавет Петровну. Неужели?

— Я услышал голоса и решил посмотреть, кому там не спится? — сердито сказал хозяин замка.

Они с Никой переглянулись.

— А больше ничего не слышали? — спросил он.

— Нет, а что такое?

— Да так. Похоже, что нам с Никой показалось.

— Что показалось-то? Может, охрану позвать?

Елизавет Петровна вздрогнула и поспешно сказала:

— Нет, нет, не стоит. Я думаю, все в порядке. Нам надо лечь спать. Дима прав: на дворе глубокая ночь. Давайте дождемся утра.

— Остальные-то спят? — зевнув, спросил Воронов.

— Конечно! — ответила за всех Елизавет Петровна. Они с Никой опять переглянулись. А ведь соврала!

— Ну, тогда спокойной ночи, — насмешливо пожелал Дмитрий Александрович.

— Спокойной ночи! — хором сказали они с Никой.

— О! Я вижу, вы спелись! Хорошая девушка, не зевай, — подмигнул ему Воронов.

— Мишель, идем, — потянула за рукав Елизавет Петровна. Нике ничего не оставалось, как пойти следом.

Дмитрий Александрович вернулся к себе, а они спустились на второй этаж.

— Спокойной ночи, — Елизавет Петровна выразительно посмотрела на Нику. Та замялась. — Девушка нуждается в провожатом? Я тоже. Извините, но я не могу его вам уступить. Он приехал со мной, со мной и уедет. Мишель, идем! Ну же?

Ника рассмеялась и побежала вниз по ступенькам. Каблучки ее туфелек забарабанили по белому мрамору. Невольно он улыбнулся. Но потом спохватился: Елизавет Петровна! Тянет его по коридору! К себе в спальню! Вот весело!

Но та повела себя странно. С такой настойчивостью выпроваживала Нику, но у дверей свой комнаты отпустила его руку и пожелала все того же:

— Спокойной ночи.

Его и не собирались приглашать на чашечку кофе.

— Елизавет Петровна, вам одной не страшно?

— А чего мне бояться? — пожала плечами та.

— То есть вы не хотите, чтобы и ночью я вас охранял?

— Нет, иди к себе.

— Как скажете.

Елизавет Петровна вяло улыбнулась и скрылась за дверью. Он все больше убеждался, что она вышла из спальни Воронова. Иначе как объяснить ее поведение? То приглашала, намекала. Я, мол, жду, эту ночь ты проведешь в моей спальне. А теперь все поменялось. Добилась своего? Невозможно! У Ники ничего не получилось! С ее-то способностями! А рыжая так старалась. Но, как говорится, чужая душа потемки. Измученный одиночеством Дмитрий Александрович сопротивлялся вяло и в конце концов сдался. Что ж, этой ночью в замке разыгралась драма. Вкупе с комедией и в сопровождении любовной серенады. В общем, что-то случилось. А кто же тогда кричал?

Он прислушался: в замке было тихо. Все, что могло случиться, уже случилось, можно с чистой совестью отправляться спать. Спать… Он почувствовал, что смертельно устал. Денек выдался напряженный. Посмотрел на часы: половина второго!

Упал на кровать без сил и закрыл глаза. Ему показалось, что за стеной раздались шаги, потом осторожно открылась дверь в соседней комнате и кто-то крался по коридору. Но сил уже не было. И минуты не прошло, как он крепко спал.

Утренний кофе

— Миша, вставай!

— А? Что?

— О, Господи! Поднимайся же! Миша!

Елизавет Петровна энергично трясла его за плечо. Он вспомнил, что устал вчера так, что забыл запереть дверь. Рухнул на кровать без сил и тут же отключился. Она вошла беспрепятственно и теперь пытается поднять его с постели. Глянул в окно: светает. Но для завтрака еще рановато. Что ей надо, этой женщине? И почему у нее такое лицо?

— Я спать хочу, — пробормотал он и вцепился в подушку. — Еще рано.

— Поднимайся! У нас беда!

— Что такое?

— Таранов разбился!

Он сел на кровати:

— Как так — разбился?

— Упал ночью со смотровой башни!

— За каким чертом его туда понесло? — Он осекся. В голове начало проясняться. Так вот кто кричал около часу ночи! Но если Таранов падал с башни, крик они с Никой вряд ли бы услышали. Что за черт? Драка, что ли, была там, наверху? На смотровой площадке?

— С кем же он сцепился? — спросил у Елизавет Петровны. — С часовым на башне?

— Часовой спал, — сквозь зубы сказала та.

— Но…

— Подробности у Воронова. Я сама только что узнала о случившемся. Меня разбудил Зигмунд.

— Зигмунд?

— Да! Да что ты как вареный! Я зачем тебя нанимала?! Вставай!

— Он насмерть разбился? — спросил глупо. — Таранов?

— Да! — заорала Елизавет Петровна. — Он упал с высоты шестого этажа! А там, внизу, каменные плиты!

— Тот, кто его столкнул, должно быть, хорошо об этом знал, — пробормотал он. — О каменных плитах внизу.

— Это был несчастный случай, — поспешно сказала Елизавет Петровна.

— Вы-то откуда знаете?

Она позеленела. Сказала резко:

— Я жду тебя в кабинете. Все уже там.

И поспешно вышла. Он вскочил и торопливо стал одеваться. Джинсы, свитер, кроссовки… В голове не укладывалось: Таранов разбился! Вот уж кто не должен был попасться на крючок! И именно его ведь подозревали в убийстве Бейлис! Выходит, не Таранов? Или Елизавет Петровна права: произошел несчастный случай. Иван просто хотел позвонить.

Мелькнула мысль: а ведь Таранов договаривался встретиться с Зигмундом! У лестницы, ведущей на площадку смотровой башни! Зигмунд должен был вступить в переговоры с часовым. Таранов разбился, упав с башни. А часовой спал. А Таранов упал и разбился… Просыпайся, тупица!

Он чуть не бегом рванул к кабинету. Елизавет Петровна сказала правду: все уже были в сборе. Заплаканная Ника сидела на диване, рядом стояли ее перепуганные родители. Впрочем, напуган был только Зигмунд, застывшее лицо Эстер Жановны выражало глубокое удовлетворение. Сидящий в кресле Федор Иванович Сивко заметно нервничал, Елизавет Петровна тоже выглядела не лучшим образом, похоже не выспалась. Их осталось только трое, считая хозяина замка. Членов элитного винного клуба. А еще позавчера было пятеро. Учитывая скорость, с которой они мрут, к вечеру останется…

— Наконец-то! — прервал его мысли Воронов. Сам он сидел за столом. — Крепко спишь, Михаил! В доме так кричали, что проснулись все!

— Кто кричал?

— Я кричал, — поспешно сказал Зигмунд. — Видите ли, я встаю рано…

— Охрана тоже, — сквозь зубы напомнил Воронов. — Они делали утренний обход, едва рассвело. Как и вчера. Только вчера были обнаружены следы на пашне… — Дмитрий Александрович выразительно посмотрел на Нику. — А сегодня труп.

— Я здесь ни при чем, — всхлипнула девушка!

— Все неприятности начались с вашим появлением в доме, — прошипела Елизавет Петровна.

— Но как я могла столкнуть его с башни?! — закричала Ника. — Я же такая маленькая! А он высокий и сильный!

«К тому же у нас алиби, — чуть не ляпнул он. — Мы ночью были вместе, в моей спальне, и когда раздался крик, тоже были вместе». Потом спохватился: не время еще объявлять об этом во всеуслышание. Вместо этого он сказал:

— Я слышал крик около часу ночи. Судя по всему, кричал Таранов. На смотровой башне была драка.

— Надо допросить часового, — хмуро посоветовал Сивко.

— Он ждет внизу, — сказал Воронов. — Зигмунд, вели парню подняться в кабинет.

Минуты три все молчали. Вернулся Зигмунд в сопровождении парня лет двадцати — двадцати пяти. Широкоплечий, в традиционном для этих мест камуфляже. Лицо у парня было растерянное.

— Как же так случилось? — строго спросил у него Дмитрий Александрович. — Что ты уснул? Рассказывай!

— Да я и сам не знаю, хозяин, — развел руками тот. — Как пыльным мешком по башке ударили! Сам не заметил, как отключился! Спал как убитый! Никогда со мной такого не случалось! Мамой клянусь!

— Может, снотворное? — задумчиво спросил Сивко.

Он тоже так подумал и кивнул:

— Похоже на то. А что ты ел, пил?

— Мне ужин принесли, — парень посмотрел на Эстер Жановну.

— А что такого? — пожала плечами невозмутимая экономка. — Я действовала согласно инструкции.

— Насчет ужина я распорядился, — подтвердил Воронов. — Все мои люди должны быть накормлены. Охране готовят отдельно, на территории замка есть домик для отдыха, а в нем кухня, но, поскольку вечером я лично запер все двери в доме, часового на башне накормили здесь.

— И хорошо накормили! А зачем он остался ночью там, на башне?

— То есть как это зачем? — удивился Дмитрий Александрович. — В доме произошло убийство!

— Вы думаете, убийца мог сбежать, связав веревку из разодранных простыней? — усмехнулся он. — Как романтично!

— Я думал, что ситуацию надо держать под контролем, — резко сказал Воронов. — С башни хорошо видно деревню и поле. Хватит с меня сюрпризов!

— Надо подняться наверх и все осмотреть, — сказал он. — Охрану вызывали? Среди этих людей наверняка есть профи.

— Пойдут мужчины, — решительно высказался Воронов. — Ника, Лиза и Эстер Жановна остаются в кабинете. Зигмунду тоже на башне делать нечего. Ты вот что… Свари-ка нам, Зигмунд, кофе. Вид у всех заспанный. Надо бы взбодриться. На башню поднимемся мы с Михаилом.

— Я тоже пойду, — вызвался Федор Иванович.

«Взыграло ретивое, — злорадно подумал он. — Вот ты себя и выдал! Маска, я тебя вспомнил!»

— Охрану позовем потом, — поднимаясь из-за стола, сказал Воронов. — Это успеется. Сначала сами глянем.

«Хочет, чтобы я увидел это первым. Место происшествия. Разумно. Я ведь тоже профи. Женский табун не берет, следы затопчут, Зигмунд там тоже лишний. Разумно. Сивко бы притормозить, но Федор Иванович как приклеился. И нервничает. Заметно нервничает, а тайком поглядывает на часы. В чем дело?»

На третий этаж они поднялись втроем. Он тоже заметно волновался. Так вот ты какая, смотровая башня! Издалека похожа на шахматную ладью, с такими же зубцами. Только вот мелкая или глубокая? От этого зависит, возможен ли несчастный случай: перегнуться через перила и в темноте не рассчитать.

Лестница была узкая и крутая, в три пролета. Первым шел Воронов, последним Сивко. Дмитрий Александрович по крутым ступенькам поднимался без видимых усилий, даже дыхание не сбилось. Хорошая форма. В тренажерном зале бывает, факт. А вот Сивко через два пролета остановился и перевел дух. Они с Вороновым ждать его не стали, поднялись наверх. Дмитрий Александрович воспользовался моментом, чтобы спросить:

— Ну как, Михаил? Что думаешь?

— Надо осмотреть место происшествия, — скороговоркой сказал он. — Но не думаю, что это был несчастный случай. У Таранова здесь была назначена встреча.

Воронов вздрогнул:

— С кем?

Он обернулся: на башню поднялся Сивко.

— Я вам потом скажу. — И бодро: — Ну-с, Федор Иваович! Что скажете?

— А что я? — пробормотал тот, а сам цепко окинул взгля-дом площадку смотровой башни.

«Он!» Место происшествия, то бишь драки, было размеромм метра три с половиной на те же три с половиной. Квадрат. У самого края каменной ограды красовался телескоп, нацеленный на звезды. Еще с его помощью удобно наблюдать за деревней. Для удобства же был грубо сработанный деревянный табурет подле. Вот и вся мебель на заказ. У другой стены свален строительный мусор: кирпичи, доски, мешок цемент, подсыпка…

— А вот и поднос с остатками еды, — сказал, указав в угол, где стояла пара ящиков, «стол» и «стул».

— Я велел ничего здесь не трогать, — пояснил Воронов.

— Фляжка, — взглядом указал Сивко.

— Да, фляжка, — кивнул он.

Подошел к ящику, осторожно взял в руки фляжку, открыл, понюхал. Фляжка была стальная, плоская, очень удобная, что называется походная. В нее помещалось грамм двести пятьдесят жидкости. Или, как говорят в народе, «чекушка».

— Виски, — сказал он и протянул фляжку Сивко. Тот тоже понюхал и кивнул.

— Насчет виски тоже вы распорядились? — спросил он у Воронова. Тот кивнул:

— Ноябрь месяц, ночи холодные. Я забочусь о своих людях.

«Как трогательно!»

— Если и подсыпали снотворное, то в виски, — размеренно сказал Федор Иванович. И весомо добавил: — Предположительно. Надо дождаться результатов экспертизы.

Он усмехнулся и подошел к краю, к самым зубцам. Зубчатая ограда заканчивалась чуть ниже его груди, а он был высокого роста. Таранов примерно такой же. А вот Сивко пониже. Воронов? Тоже высок. Перевесился через каменную ограду и посмотрел вниз.

— Тело уже убрали, — тихо сказал Дмитрий Александрович.

— Куда? — так же тихо спросил он.

— В ледник. Помещение, где стоят холодильные установки. Не могли же мы оставить его там, внизу.

— Какие повреждения? — деловито спросил Сивко. — Я имею в виду потерпевшего.

— Разбил череп о каменные плиты, — мрачно сказал хозяин замка.

— Его могли ударить по голове перед тем, как столкнуть, — предположил он. И заметил, как пристально смотрит на него Сивко. Словно узнает. Они с Федором Ивановичем говорят на одном языке.

— Нужна экспертиза, — весомо сказал тот, словно камень бросил.

— Я думаю, что была драка. — Он посмотрел на Воронова.

— Почему?

— Мы слышали крик. Похоже, со смотровой площадки.

— А может, он кричал при падении? — предположил Сивко.

— Судя по звуку… Нет, не похоже. Драка была! Гляньте, доска! Валяется отдельно! И пятно на ней!

Он подошел, нагнулся над доской. И в самом деле, бурое пятно. Похоже на засохшую кровь. Ему даже показалось, что к доске прилипла пара-тройка черных волос. Спросил у Воронова:

— Откуда здесь доски?

— Строители оставили, — пожал плечами тот. — Доски, цемент, кирпичи. Обычное дело.

— Обычным делом его и звезданули, — прокомментировал Сивко. — С Ваней не так-то просто было справиться. Удара он не ожидал, потому и растерялся. Ну и чувствительно было. Болезненно. Поплыл. Его и кинули через ограду.

— Мужчина? — тихо спросил он.

— Могла и женщина. Высокая, сильная. Они, видимо, стояли близко. У самой ограды…

— Звездами любовались?

— И это может быть. Но думаю, что звезды их не интересовали. Разговор, видать, был серьезный.

Он вспомнил лицо Эстер Жановны. Чувство глубокого удовлетворения. Зигмунд слабак, находится под каблуком у жены. Невысокий, щуплый. Хотя и он мог. Все могли. Елизавет Петровна тоже мужик в юбке. Решительности ей не занимать. Силы? А много ли нужно силы ударить доской по голове? А потом подтолкнуть человека, пребывающего в состоянии болевого шока и опершегося об ограду, не доходящую ему до груди? Всего лишь подтолкнуть…

— Здесь все понятно, — вздохнул Сивко.

— Ну и кто? — спросил Воронов, глядя на Федора Ивановича.

— Да все могли, — задумчиво сказал тот.

— То-то и оно… Мы-то думали, что Бейлис убил Таранов.

— Мы?

— Мы с Михаилом это обсуждали.

— А… Но почему вы думаете, что убил один и тот же человек? Таранова и Люську? Мотивы могли быть разные. И люди разные.

«Люську! Вот он и проговорился!»

— Все могло быть. Ну и что, Федя, делать будем?

— Ты хозяин, ты и решай, — усмехнулся Сивко.

— А при чем тут хозяин замка? — уставился на него Воронов.

— Хозяин положения. Хочешь — снимай осаду. Звони в милицию, приедут опера. Не хочешь — не звони.

— А что же тогда делать?

«Неужели Воронов растерялся? Не ожидал, что убьют Таранова? А чего он тогда ожидал?»

— Раскручивай! — рубанул воздух Сивко. — Сам же вчера сказал: убийца к вечеру будет найден. Вот и ищи. Хочешь сам, а хочешь, с помощником.

«Темнит Федор Иванович. Какую игру он ведет? И нервничает. Бери, Миша, паузу». И вдруг подумал: а если… Если позвонить? Отсюда можно поймать сигнал мобильной сети и вызвать милицию. Но одному не справиться. Надо нейтрализовать хозяина замка. Вдвоем они бы с Сивко скрутили Воронова, момент подходящий, а если Федор Иванович и есть убийца? И пойдет ли на такое? Посмотрел на Сивко: виду не показывает, что хочет напасть на Воронова, что ищет союзника. Нет, не пойдет. Так и самому можно доской по голове получить, да и телефона при нем нет. Не пойдет.

— Кофе хочется, — сказал он Воронову. — Надо бы проснуться.

— А у тебя, я вижу, была бурная ночь, — усмехнулся тот.

— Почему у меня? Все не спали.

— Я спал, — сказал Сивко.

— Да бросьте! Я толкнулся и к вам, и к Таранову. За пять минут до того, как услышал крик. Его в спальне не было понятно почему. А вас?

— Я спал, — упрямо повторил Сивко. Воронов глянул на того в упор и усмехнулся. Нехорошая усмешка, это называется взять на прицел.

Вниз спускались в обратном порядке. Федор Иванович шел первым, Воронов последним. В кабинете аппетитно пахло кофе, на столе стояли чашки, вазочка с печеньем, сахарница и молочник. Ранний завтрак. Картина мирная, но в одном из кресел сидел парень из охраны, в камуфляже. И тоже пил кофе.

— Ты еще здесь? — хмуро спросил Воронов.

— Так вы ж меня не отпускали!

— Можешь идти. Похоже, тебе и в самом деле подсыпали снотворного. В виски. Виски пил?

— Хлебнул глоток, — смущенно сказал парень, поднимаем — Холодно ж было!

— Иди.

— Слушаюсь!

Когда он ушел, Воронов спросил у экономки:

— Эстер Жановна, поднос на башню относили вы?

— Я.

— И спиртное?

— Да. Как вы и велели.

— Никто не входил на кухню без вас?

— Нет, никого не было.

— Вы уверены?

— Нет, никого. Вы хотите сказать, что я… — Эстер Жановна еще больше выпрямилась.

— Но кто-то же подсыпал в виски снотворное?

— Может, когда поднялся на башню?

— На глазах у часового?

— Вы меня в чем-то обвиняете, Дмитрий Александрович? — холодно спросила экономка. Самообладания она не теряла.

— Я пытаюсь выяснить, как было дело.

— Ничем не могу вам помочь: на кухню никто не заходил, ни я, ни муж снотворного в виски не подсыпали. Нам это ни к чему.

Пока продолжался допрос, он смотрел на Зигмунда. Вот кто мог подсыпать снотворное часовому! Запросто! Кто ближе Зигмунда к кухне? И к спиртосодержащим напиткам? И мотив налицо. За дочь отомстил. За унижение. Или его жена. Выключили часового и разделались с Тарановым. Спланированное убийство. А экономка врет. Еще бы! Никто же не знает, что у Ники с Тарановым был роман! Или… Воронов знает? Он же ее допрашивал! Нику! Но как хорошо держится Эстер Жановна!

И поразительное спокойствие Елизавет Петровны удивляет. Та пила теперь кофе с просветлевшим лицом. Словно бы случилось то, чего она ждала, и теперь ей стало так легко на душе! Словно бы она избавилась от кошмара. Или это следует приписать ночи любви, которой она таки добилась? Надо с ней поговорить.

Такая возможность ему вскоре представилась. Воронов дал ему карт-бланш.

— Я хочу знать, кто это сделал, — сказал тот, отозвав на пару слов. — Убил Таранова.

— А если все-таки несчастный случай?

— Это удобно всем, но…

— Человек упал с башни, накачавшись спиртным. Сорвался ночью, в темноте. Хотел рассмотреть, что там, внизу, и…

— Сразу видно: парень работал в милиции, — резко оборвал его Воронов. — Первое, что вы стараетесь доказать: он сам. Или сама. А когда не удается, хватаете кого попало и сажаете в тюрьму.

— Ох, как вам насолил следователь! Нельзя же всех под одну гребенку! Ведь экспертиза покажет наличие в крови у Таранова изрядной дозы алкоголя! Мы все пили. И пили много. С пятницы, с вечера. Вино, водку, пиво…

— Таранов пил только вино.

— Но ведь пил!

— Он себя контролировал. И вообще, кого ты выгораживаешь?

— Мне надо допросить Елизавет Петровну. Поговорить, — поправился он.

— Почему ее?

— А вы заметили, какое у нее лицо? Счастливое.

— Я бы не сказал, что счастливое. Но… радостное, ты прав!

— Вот поэтому.

— Действуй, — кивнул Дмитрий Александрович.

— Елизавет Петровна, когда мы едем? — спросил он, подойдя к хозяйке.

— Едем?

— Ну да! Домой!

— А разве… Разве Дмитрий Александрович нас отпускает? — посмотрела она на хозяина замка. Тот занялся теперь Никой, они о чем-то тихо говорили.

— Я же сказал, что не задерживаю своих гостей дольше, чем до вечера воскресенья. Сегодня воскресенье, — откликнулся Воронов.

— Еще пара часов, и разъезжаться будет некому, — буркнул Сивко. — Нас всех здесь укокошат.

— Не говори ерунды, Федор, — бросила Елизавет Петровна, поднимаясь. — Пойдем, Миша. Я тоже хотела тебе кое-что рассказать.

Федор Иванович провожал их взглядом, нахмурясь.

— Еще кофе? — торопливо спросил Зигмунд. Слишком уж торопливо.

— Да, свари мне крепкий, — велел хозяин. — Эстер Жановна, не пора ли подумать о завтраке?

— Господи, — всхлипнула Ника. — Неужели же кто-то будет есть?

А еще вчера она говорила об убийстве Бейлис так равнодушно! Видимо, в сердце рыжей девушки теплилась любовь к красавцу-миллионеру. И все, что Ника в последнее время делала, она делала ему назло. Внимание хотела привлечь, заставить ревновать. Оплакивает свои разбившиеся надежды. Какое искреннее горе!

— Идите, Эстер Жановна, — велел хозяин. — И все-таки займитесь завтраком.

— Хорошо.

Таким образом, в коридоре они оказались вместе с экономкой, а потому оба молчали. Так и дошли до дверей спальни Елизавет Петровны.

— К вам, ко мне? — спросил он.

— Лучше уж к тебе.

— Хорошо.

Сотерн

«И с чего же мне начать?» — невольно вздохнул он, покосившись на Елизавет Петровну. Эта женщина хорошо умела держать удар, раскрутить ее на чистосердечное признание было не так-то просто.

— А у тебя здесь бардак, — размеренно сказала Елизавет Петровна, оглядев его спальню. И насмешливо: — Что, ночь была бурной?

— С чего вы взяли? — пробормотал он.

— Все мужики одинаковы, — усмехнулась она. — И все, как один, кобели.

Он перехватил ее взгляд: Елизавет Петровна смотрела на бриллиантовое колье, валяющееся на тумбочке. Торопливо сказал:

— Я взял его на сохранение, вещь дорогая.

— Отличное место, особенно если учесть, что комната не запирается.

— Но…

— Хватит врать! — оборвала она. — С кем ты спишь, это твое личное дело. Только думать надо мозгами, а не этим самым местом. Дурак ты, Мишка, — в сердцах сказала она. И, вздохнув, уселась в кресло. — Что стоишь? Садись!

— Дозволяете, значит.

Он присел на кровать. Что она имела в виду? Почему дурак? Спросил:

— Я вижу, вы больше не боитесь?

— Чего?

— Смерти. Здесь же убивают.

— Этого больше не случится, — спокойно сказала Елизазет Петровна.

— Почему?

— Правосудие свершилось. Отныне я спокойна.

— А не хватит темнить? За что убили Таранова и кто убил? Я вижу, вы знаете.

— Может быть, и знаю. Все кончилось, Миша, — грустно сказала она. — Я в твоих услугах больше не нуждаюсь. Мне было приятно с тобой работать, но…

— Но другого раза не будет, так?

— Так, — кивнула она.

— Я вас разочаровал?

— Когда я ехала сюда, думала, что у нас с тобой что-нибудь получится.

— Уж не предложение ли вы собирались мне сделать? — рассмеялся он.

— А что в этом странного?

— Вы всегда так выходите замуж?

— А что в этом странного? — повторила она.

— И когда свадьба? — в упор спросил он.

— Какая свадьба? — удивилась Елизавет Петровна.

— Вы переменили свое решение не из-за того, что я переспал с Никой, а потому что получили то, что хотели. Вы ведь из спальни Воронова шли вчера ночью, когда мы столкнулись в холле на третьем этаже. Начали с осмотра винного погреба, а закончили в спальне. Обычное дело. Вы умеете своего добиваться. Так когда же свадьба? Или же вы просто развлеклись? Потешили уязвленное самолюбие? Я слышал, что у вас когдато был роман, но Дмитрий Александрович предпочел вашу подругу.

Поскольку его уволили, можно было теперь не церемониться и не подбирать слова. Она молчала, о чем-то напряженно раздумывая. Долго молчала.

— Так когда? — настойчиво спросил он.

— Думаю, что скоро, — улыбнулась вдруг Елизавет Петровна. — Теперь скоро. Спасибо тебе.

— Да за что?

— Если бы не ты… В общем, спасибо!

— А чем вы занимались в погребе, Елизавет Петровна? Вино дегустировали?

— Откуда ты знаешь, что мы с Вороновым там были?

— Я случайно подслушал ваш разговор в кабинете. Вы ревновали его к Нике, а потом добились-таки персональной экскурсии.

— Да, мы смотрели новинки, — кивнула Елизавет Петровна. — Тот самый сотерн…

Она вздрогнула.

— То самое вино, виноград для которого собирали еще при жизни Наполеона? До его поражения при Ватерлоо? — вспомнил и он.

— Откуда ты знаешь?

— Воронов рассказывал, когда мы в пятницу вечером спускались в погреб, только я не понял, в чем фишка?

— Видишь ли, Миша, сотерн — долгожитель среди вин, — пояснила Елизавет Петровна. — Это сладкое белое вино, качество которого с годами только улучшается. Плоды снимают вручную, и только те, которые поразил грибок. Плоды от этого сморщиваются, усыхают, в них концентрируется сахар, оттого и получается такое сладкое вино. Сборщики неоднократно, порой до ноября месяца, возвращаются и выискивают эти испорченные ягоды, похожие на изюм. Сам понимаешь, что урожай маленький, в редкие годы винограда собирается достаточно для производства качественного вина. Отсюда и цена. Но зато оно может жить до ста лет и более, я имею в виду лучшие вина.

— Я вам признателен за лекцию, но почему вы при слове «сотерн» всегда вздрагиваете? Я это заметил. Фразу «истина в вине» я слышу постоянно. И от вас, и от Дмитрия Александровича. Объясните же, наконец!

— Да, у меня с этим вином связаны неприятные воспоминания, — кивнула Елизавет Петровна. — Я уже рассказывала, как убили жену Воронова.

— Да, рассказывали.

— Ладно уж, признаюсь тебе. В тот день я ехала к ней. У Маши был день рождения, а мы ведь были подругами. Разумеется, я не могла не поздравить ее. Я позвонила, и Маша сказала, что вечером они с Димой уезжают за город, смотреть новый дом. И сказала: «Если хочешь, приезжай сейчас». И я поехала. Мы ведь были подругами, — повторила Елизавет Петровна. — Так вот, я везла ей подарок: бутылку вина. Сотерн. Она его обожала! Я отдала за эту бутылку несколько тысяч долларов, но мы ведь были подругами.

— Вы слишком уж часто это повторяете.

— И что? Я ведь до сих пор не могу прийти в себя. Какая ужасная трагедия! — Она передернулась. — Но кто ж знал? Ее никто не хотел убивать. Это была трагическая случайность.

— Вы ведь так и не выпили вино?

— Нет. Не выпили. Господи, да мы и не собирались его пить! Это был мой подарок ей к сорокалетию. Она отлично разбиралась в винах, и именно с ее подачи Дмитрий начал собирать свою коллекцию.

— Так это вы ей звонили? Что-то случилось по дороге?

— Да, — кивнула Елизавет Петровна. — Поэтому она и выскочила из дома. Вот почему мне так неприятно об этом вспоминать. Получается, что я косвенно виновата в ее смерти. Я до сих пор с содроганием вспоминаю тот ужасный день. Я ждала ее на шоссе, у меня сломалась машина. Маша должна была подъехать и подхватить меня. Мы бы посидели, отметили ее день рождения и дождались моего шофера с машиной. Я ждала на шоссе час, а потом позвонила ей на мобильник. Трубку взял незнакомый мужчина, представился следователем. И сказал, что квартиру пытались ограбить, но внезапно вернулась хозяйка и в нее выстрелили. В упор. Я закричала: «Она жива?!!» Мне ответили, что ее отвезли в больницу. Я, естественно, тут же принялась звонить в больницу. И там сказали… «Она скончалась еще в машине» — вот что мне сказали.

— А что стало с той бутылкой вина? — тихо спросил он.

— Да ничего не стало.

— Где она сейчас?

— У меня дома. А что ты так разволновался?

— Я пытаюсь понять… Похоже, мне надо проконсультироваться с Дмитрием Александровичем.

— На предмет?

— У меня вопрос специальный. Касается вина.

— Я могу тебя проконсультировать. Я в этом отлично разбираюсь.

— Скажите… — Он задумался. — А что это за бутылка вина, которую Воронову не следовало покупать на аукционе?

Она вздрогнула:

— Вино? Какое вино?

— Вы же сами об этом говорили!

— Ах, это… Запомнил, значит. Молодец. Память у тебя профессиональная. Хорошо, и это скажу. Год назад в Париже прошел винный аукцион. Закрытый, для нас пятерых. На торги выставлялась одна-единственная бутылка вина, «Мутон Ротшильд» 1949 года. И Дмитрий Александрович назвал запредельную цену. Миллион евро, — сказала она равнодушно.

— Ого!

— Вот и мы так сказали: ого! Это уж слишком! Он хотел сделать подарок любимой жене к сорокалетию.

— Да? Ну тогда я его понимаю!

— А я — нет. И никто из нас его тогда не понял. Разве что Матисс…

— Как-как?

— На ней аппликация Матисса, — пояснила она.

— Постойте-ка… Как вы сказали? Аппликация? Постойте-ка… Я что-то подобное видел… Ну, да! За ужином в пятницу! Вы еще сказали: «Ты это собираешься пить?» Я же прекрасно помню!

— Ну и что? Согласись, что пить такое вино — глупость.

— Воронов ее и убрал. Бутылку. Я так понял, что это была шутка.

— Правильно понял. Ну что? Я ответила на все твои вопросы?

— Почти. Но мне все равно надо спуститься в погреб. Это важно.

— Постой… Ты что, решил провести собственное расследование?

— Но надо же знать, кто убил Таранова и Бейлис?

— Кому надо? — в упор посмотрела на него Елизавет Петровна.

— У нас два трупа. Если Таранов вполне мог сам сорваться с башни, то Бейлис сама себя задушить не могла. Будет возбуждено уголовное дело по факту насильственной смерти, — пояснил он.

— Воронов что-нибудь придумает, — равнодушно сказала Елизавет Петровна. — Скандал никому не нужен.

— Но…

— Я посоветовала бы тебе собрать вещи, — сказала она, глянув на часы.

— Но до вечера ещё далеко!

Он тоже посмотрел на часы. Десять утра. Интересно, ужин в программе предусмотрен? Или это вновь будет поздний обед?

— Думаю, мы уедем отсюда раньше, — Елизавет Петровна поднялась. — Гораздо раньше. Но надо бы позавтракать.

— Вы у себя в комнате будете завтракать? — Он тоже поднялся. Аудиенция Ее Королевского Величества окончена.

— Зачем же? Спущусь вниз.

— Вас теперь и Ника не раздражает?

— Она всего лишь пешка в этой игре. Глупая, своенравная девчонка.

— А Воронов считает ее умницей, — не согласился он.

— Людьми, Миша, очень легко управлять. Если знаешь мотивы их поступков. Еще проще играть на их чувствах, если у тебя самого в душе не осталось никаких. Это цинично, но зато результативно. Если умный человек восприимчив и эмоционален, да еще и не умеет этого скрывать, он становится легкой добычей. И ум тут не поможет.

— Это вы о чем?

— Не в моих интересах называть имена. Я — лицо заинтересованное. Ты тоже не Дон Кихот. Не борец с ветряными мельницами. Твой интерес — деньги. Ты вполне современный молодой человек. Тебе хорошо заплатят.

— За что?

— За свидетельские показания.

— А что я должен буду показать?

— Тебе все скажут, — загадочно улыбнулась Елизавет Петровна и вышла.

«Я ничего не понимаю! Заговор? Кого с кем? Преступление? Кого наказали и за что? Ничего не понимаю!»

Единственное, что он понял, преступление, которое здесь совершено, нетривиальное. И мотив нетривиален. Что с них взять? Коллекционеры! Безумцы! А истина — в вине. Надо знать лицо истины. Начать надо сначала. С винной этикетки. Или, по-научному, с паспорта вина. Что-то он пропустил. Что-то очень важное.

Этикетка, она же ключ к разгадке

Пока они с Елизавет Петровной мило беседовали, гости разбрелись кто куда. Эстер Жановна и Зигмунд спустились вниз, на кухню, и занялись приготовлением завтрака, который сегодня сильно запоздал. Ника вызвалась им помогать. Хозяин замка и Федор Иванович Сивко вяло о чем-то беседовали в холле на первом этаже, разглядывая картину, висящую на стене. Ни тому, ни другому разговор об искусстве удовольствия не доставлял. Оба явно чего-то ждали. И Воронов, и Сивко то и дело поглядывали на часы.

— Когда завтрак? — стоя на ступеньках лестницы, спросила Елизавет Петровна.

— Я вижу, Лиза, убийства не испортили тебе аппетит, — усмехнулся Воронов. — Впрочем, я от тебя другого и не ждал.

«Что-то не похожи они на любовников. И на жениха с невестой тем более, — подумал он. — А Елизавет Петровна меж тем сказала: скоро свадьба. Нет причины ей не верить. Если уж эта женщина что-то задумала…»

— Прошу всех в зал, — торжественно сказал появившийся из кухни Зигмунд. — Завтрак будет подан через пять-семь минут.

— Вот это дело! — обрадовался Сивко.

Федор Иванович был деловит и сосредоточен. Экскурсия на смотровую площадку его успокоила, осенняя прохлада и ветерок взбодрили. Они вчетвером пошли в каминную залу, где Воронов взглядом указал ему на место рядом с собой.

— Ну как? — спросил, улучив момент.

— Есть контакт, -¦ кивнул он. — Мне надо с вами поговорить. Лучше спуститься вниз, в погреб. Мне нужна ваша консультация.

— Хорошо, — кивнул Воронов. — Сразу после завтрака.

Елизавет Петровна изо всех делала вид, что их переговоры вполголоса ей безразличны, но слишком уж старалась. Он уже знал эту ее манеру: за рассеянной улыбкой скрывать свой интерес, нарочно отвернувшись и сосредоточившись на другом человеке или предмете. Она умела подслушивать, почти не разбирая слов не и видя артикуляции губ. Черт ее знает, как она это делала? Кожей, что ли? Полученную таким образом информацию Елизавет Петровна выкладывала внезапно, давала ей ход, когда этого никто не ожидал. И все удивлялись: а разве вы это помните? Разве знаете? А мы думали, вам это неинтересно! Вот если ей и в самом деле было неинтересно, она «внимательно» слушала, улыбалась и кивала, со всем соглашаясь. Вела себя не так, как сейчас. И он понял, что все происходящее между ним и Дмитрием Александровичем для нее крайне важно. Елизавет Петровна прокручивала в уме какую-то комбинацию.

Вошла Ника с подносом в руках. Волосы аккуратно уложены, глаза опущены, губы не накрашены. Подурнела, потому что плакала.

— В чем дело? — спросил Воронов. — Ты здесь гостья, не прислуга. Садись за стол.

Та послушалась. Заменивший ее Зигмунд сделал вид, что все так, как и должно быть. Появление Ники за столом никто из гостей не прокомментировал. И Сивко, и Елизавет Петровна были заняты своими мыслями. Она почти не ела, а вот Федору Ивановичу аппетит ничто не могло испортить. Как и вчера, Сивко намазал маслом кусок хлеба и положил на него ломоть ветчины.

За завтраком молчали. Ника была печальной, Елизавет Петровна задумчивой. Она и нарушила молчание:

— И какие у тебя планы, Дмитрий? Чем нам заняться до вечера?

— Делайте, что хотите.

— То есть, ты хочешь сказать, что в семь часов вечера я смогу выйти из дома, сесть в свою машину и уехать?

— Да, если только не ты убила.

Елизавет Петровна вздрогнула:

— А если я?

— Тогда тебе придется проехать в другое место. И не на своей машине.

— Какая чушь! — раздраженно швырнула она на стол салфетку.

— Отчего же? — пожал плечами Воронов. — Все в рамках закона. Убийца чистосердечно раскаивается, пишет признание, и приехавшая сюда милиция его забирает.

— А я уж подумала, что ты собираешься устроить суд Линча, — усмехнулась Елизавет Петровна.

— Я что, сумасшедший? Просто на этот раз я хочу, чтобы был наказан истинный виновник. Не крайний, и не тот, кто случайно оказался под рукой.

— И как он, по-твоему, должен быть наказан?

— Меня вполне устроит пожизненное заключение.

— И после этого он говорит, что не сумасшедший! — рассмеялась Елизавет Петровна.

— Но Дмитрий Александрович прав, — тихо сказала Ника. — Раз убил — значит, должен отвечать.

— Пока самого это не коснулось, его это почему-то не волновало, — хмуро сказал Сивко, глядя в тарелку. — Все пользовались, и он пользовался.

— Чем это я пользовался? — в упор посмотрел на него Воронов.

— Дырками в законе. А как жену любимую убили: караул! Правосудие продажное! Следователи купленные! Менты ленивые! Пора наводить порядок! Запру у себя в доме ни в чем не повинных людей и буду ставить над ними эксперимент. Виноват-то один. А сколько пострадавших? Все правильно: лес рубят, щепки летят, — сердито сказал Сивко. — Идиотизмом ты занимаешь, Дмитрий.

— Чистосердечное признание еще никто не отменял, — тихо сказал Воронов. — Пусть тот, кто убил, прямо сейчас нам об этом скажет, все тут же и закончится. Ну что, господа? Кому дать слово?

Ответом ему было молчание.

— Вот видите. Вы молчите. И опять вы молчите. Один, тот, который виновен, является причиной страдания остальных. Убийца был уверен, что ему все сойдет с рук. Приедет милиция, следователь, который непременно что-нибудь придумает. За деньги. Которых у вас всех в избытке. Ан нет! Не получилось! — злорадно сказал Воронов.

— А если… Если это Таранов? — тихо спросила Елизавет Петровна. — Если Иван задушил Бейлис?

— А потом что? Покончил с собой? Спрыгнул с башни? Чушь! Его ударили доской по голове и столкнули вниз. Он размозжил себе голову. Его гениальные мозги оказались на каменных плитах, у подножия смотровой башни.

Ника вздрогнула. Потом встала из-за стола, с колен упала на пол салфетка.

— Извините… — Она всхлипнула и выбежала из комнаты.

— Вот видишь? — с усмешкой спросил Сивко хозяина замка. — Добился своего. Одну уже сделал несчастной. Ведь она его любила. Так же, как и ты свою жену. Если бы Ваня уехал вчера, ничего бы не было. Но тебе на это наплевать. Странное у тебя правосудие. Ты глаза-то развяжи, Дмитрий Александрович, да посмотри вокруг-то.

— Он все равно никогда бы на ней не женился, — хмуро сказал Воронов.

— Но откуда ты все знаешь? Кто ты такой? Господь Бог? И черт меня дернул сюда приехать! — в сердцах выругался Сивко. — Как чувствовал: не хотел. Думаю, человек год прожил взаперти, страдает, надо его поддержать. По-дружески. А человек-то из ума выжил. Нехорошо это, Дмитрий Александрович. Нехорошо.

— Да, Дима, — кивнула Елизавет Петровна. — Мы приехали тебя поддержать в трудную минуту…

— Попрошу без пафоса, — поморщился Воронов.

— Ну и черт с тобой!

С этими словами Федор Иванович поднялся, аккуратно положил на стол салфетку и вышел из комнаты.

— И я пойду, — вздохнула Елизавет Петровна. — Прилягу. Не выспалась, — пожаловалась она.

Они остались в комнате вдвоем.

— Ну, а что ты мне скажешь, Миша? — спросил Воронов.

— Федор Иванович прав. Мы-то здесь при чем? Я лично ни в чем не виноват, однако вынужден сидеть взаперти, в ожидании очередного трупа. Или вы думаете, что убийство — это развлечение?

— Однако ты неплохо проводишь время, — усмехнулся Воронов.

— Это вы о чем?

— О рыжей девушке. Ночью вы были вдвоем, когда я вас встретил. Только не говори, что это была случайность. Ты здесь затем, чтобы делать свою работу. Так же, как раньше. Только раньше над тобой было начальство, да время поджимало, да показатели портить не хотелось, а теперь этого нет. Я тебя от всех этих условностей освободил. А ты чем занимаешься?

— Я работаю, — пробормотал он.

— Ну и каковы результаты?

— Я же сказал: мне нужна консультация.

— Ну, хорошо, — Воронов поднялся. — Спустимся в винный погреб. Но времени у тебя немного. Я дал слово, что задержу их до вечера, не дольше.

— Да вы еще хуже начальства! И как мне разговорить этих людей? Ну, не хотят они откровенничать! И признаваться не хотят! Вы же сами все видите!

— Идем.

И опять они шли по коридору. Он вспомнил Бейлис. У той ведь и в мыслях не было, что ее могут убить. Не в первый раз она напилась и не впервые болтала, что в голову взбредет. И не в первый раз в этой компании. Они знали друг друга много лет, раньше ей это сходило с рук, а на сей раз почему-то не сошло. Что она такого сказала? А ведь сказала!

— Прошу, — хозяин открыл перед ним железную дверь.

Спустились в подвал.

— Ну и зачем это надо? — сердито спросил Воронов. — Наверху нельзя было поговорить?

— Мне нужна консультация, касающаяся винной этикетки.

— Как-как?

— Просветите меня, Дмитрий Александрович! — взмолился он. — Я уже понял: истина в вине.

— Как-как? — повторил Воронов. Кажется, тот был сильно удивлен.

— Истина — в вине. А я в этом ни черта не понимаю!

— Ты ж читал, — с усмешкой сказал Дмитрий Александрович.

— Я готовился. Но в голове все перемешалось. Столько всего написано! Вот и объясните мне, бестолковому, то, чего я не понял. — Он протянул руку и вытащил из шкафа темную пыльную бутылку: — Разрешите?

— Осторожнее! — закричал Воронов. — Разве можно так обращаться с вином тридцатилетней выдержки!

— А где это написано?

— Дай сюда, — сердито сказал хозяин замка и осторожно взял из его рук бутылку, бережно опустив ее на стол.

Он бросил взгляд на винную бочку: интересно, пистолет на месте? Как бы его заполучить?

— Что ты хочешь узнать? — сердито спросил Воронов.

— Я хочу знать, что здесь написано. — Он ткнул пальцем в этикетку. — Это по-французски, да? А если я ни слова не знаю по-французски? Просветите меня.

— Хорошо. Сядь.

Он поспешно сел. Воронов тоже присел напротив, на деревянную скамью, и ласково провел ладонью по бутылке, снимая слой пыли.

— Все просто, — сказал Дмитрий Александрович. — На этикетке — обязательный набор сведений. Во-первых, производитель. Не только страна, но и где, в каком именно хозяйстве вино сделано и разлито по бутылкам. Указывается тип: столовое, десертное или игристое, содержание алкоголя и емкость. Это понятно?

— Да, — кивнул он.

— Большое значение имеет сорт винограда и урожай того года, из которого изготовлено вино. Или еще говорят — миллезима. Если же года урожая нет, то это обычное столовое вино, на котором я тебя и купил, — злорадно сказал Воронов. — Помнишь «Шато Петрюс»? В европейских странах год урожая запрещено ставить на столовых винах, к тому же их разливают в бутылки с плоским дном. У бутылок с качественным вином на донышке всегда имеется углубление.

Он осторожно взял бутылку и поставил ее на ладонь:

— С углублением!

— Еще бы! Это отличное вино тридцатилетней выдержки. Не тряси бутылку, поставь ее на место.

Он послушался.

— Дальше, — взмахнул рукой Дмитрий Александрович. — Категория. Лучшие европейские вина подпадают под категорию QWPSR. Что означает: «Качественные вина, изготовленные в определенном районе». Но у каждой страны классификация своя. Это вино французское. Видишь буквы «АС»? Что означает «контролируемое по происхождению». Это вина лучшего качества. «Appelation Contrôlée». Похуже, но тоже достойные трапезы AC VDQS. В Италии DOC. В Испании тоже самое. И на лучших португальских винах те же три буквы для обозначения лучших вин. «Наименование, контролируемое по происхождению», вот что они означают. Или гарантированное качество. Вообще, информативные этикетки содержат до четырнадцати сведений о вине.

— Четырнадцать не надо! — взмолился он. — Я все не запомню!

— Есть еще слово «Superior», что означает высшее качество. Однако к качеству вина это не имеет никакого отношения, означает лишь, что в нем содержится больше алкоголя, чем в винах того же типа, но без этого слова на этикетке. «Vin de Pays» — местное вино. Так же как «Vin de Таblе». Простое, столовое. Низшего качества. На него идет последний отжим или весь, без разбору, виноград. После того как из лучшего путем первого отжима получили виноматериал для вина высшей категории. На итальянских пишут «Vino da Tavola», в Германии столовое вино обозначается словом «Tafelwein». Но это все тебе знать не надо. Здесь этого нет. Разве что на будущее… — насмешливо протянул Воронов. — Но имей в виду, что Ника в этом разбирается. Не вздумай поить ее столовым вином. Или ординарным. Это вино с выдержкой около года, очень уж простое. Она это не оценит.

— А каким надо?

— Выбирая вино, предпочтение следует отдавать тем, которым более трех лет. Лучшим красным винам требуется не менее восьми, чтобы созреть и достичь пика формы. Все зависит от года урожая. И сорта винограда. Разговор надо вести по каждому в отдельности. Но это разговор долгий, не на один день и даже месяц. Вот Зигмунд все это знает. Есть еще слово «Riserva», тоже встречается часто. Означает «выдержанное». Это значит, что до поступления в продажу вино было выдержано в винодельческом хозяйстве, стало лучше качеством и обладает потенциалом старения. На французских винах, кстати, встречается редко, французы чтят кодекс. Уж если написали, это должно быть подтверждено качеством вина. Если же не подтверждается, то перед тобою скорее всего фальшивка. Сейчас этим грешат, если покупаешь вино не в специализированных магазинах. Поэтому если на бутылке французского вина из никому не известной деревушки видишь слово «Riserva», осторожнее с ним. Возможна подделка. По вкусу это можно определить мгновенно. Известных же на весь мир шато пять. Винодельческие хозяйства первой категории, Premier Cry, гарантированное качество. Шато Марго, шато Лафит Ротшильд, шато Латур, шато О-Брион и шато Мутон Ротшильд. Это надо выучить. Лично я всем винам предпочитаю бордо. Лучшие винодельческие хозяйства расположены в районе Медок. Так и написано, видишь? «Medoc». Там за качество борются и отвечают за продукт. Зато американцы любят вписывать «выдержанное». Или «Special Reserve Vine». Или же «Selection». Мол, лучшее, отборное, выдержанное. Расчет на психологию потребителя.

— Вот почему вы их так не любите!

— Да, не люблю, — согласился Дмитрий Александрович. — Для них это бизнес, а для французов — искусство. Понятно, что в споре между ними проигрывает искусство. Мощная пиар-поддержка, денежные вливания, красивые этикетки, и вот вам, пожалуйста, они — короли рынка! Разбираться во всем этом утомительно, а потреблять упоительно. Нам ведь легко внушить, что делать и когда делать. И как делать. Спросом пользуется то, что особо не напрягает. Зачем думать, когда за нас уже все придумали?

— Значит, дно у бутылки, год урожая и выдержка не менее трех лет, — подвел итог он.

— Ну, в общих чертах, — вздохнул Воронов. — Одно дело, когда пьешь вино ради вина, другое, когда выбираешь его к трапезе. Бывает, что вино не нравится, слишком уж сладкое или кислое. А в сочетании с определенным блюдом, или сыром меняет вкус и становится божественным. Надо также обращать внимание на дату разлива вина по бутылкам, если хочешь насладиться только им, а не пищей, которую запиваешь. Созревание в бочках улучшает вкус и продлевает срок хранения вина. Тогда оно полное, сильного тела, пропитанное древесным духом и хорошо само по себе. А вообще, это долгий разговор. О том, что с чем употреблять. Ориентироваться надо на вкус блюда. Вина легкого тела — для легких кушаний, плотного — для тяжелых. «Травяные» к травяным, «фруктовые» к фруктовым. Белое вино пьют перед красным, молодое после старого. То, что знают все: белое сухое вино подают к рыбе, красное к мясу, сладкое к десерту. Хотя есть и другой подход: на контрасте. То есть выбирается вино того вкуса, которого нет в кушанье. К примеру, к гарниру из картофеля с грибами вино с фруктовым вкусом. Но об этом тебе Ника расскажет. За полчаса я сделал из тебя потребителя более или менее грамотного, но не сделал эстета. На это нужно время.

— А как вы к этому пришли?

— О! Это длинная история!

— Но вы обещали мне ее рассказать.

— Рассказать… — Дмитрий Александрович тяжело вздохнул. — Рассказать…

— Вы ведь не родились знатоком и любителем коллекционного вина. Или… Родители, да? Они вас приобщили?

— Нет, что ты! — грустно рассмеялся Воронов. — Родители мои были людьми обеспеченными, но, скажем прямо, не интеллигенты. Голубой крови во мне нет ни капли. Торгаши, — пожал плечами Дмитрий Александрович. — Отец — директор универмага, мать заведовала продуктовым складом в дорогом ресторане. Дом у нас был — полная чаша, но все как-то без эстетства. Золото, камни — да. Холодильник забит дефицитом. Но по-простому. Пироги, студень, водка да сервелат с икрой. Обильные застолья, много гостей. Все — люди нужные. Отец мой пил много, поэтому и я, собственно… — Он осекся.

— Вы что, пили?

— Было время — пил. И крепко пил. Ребенком я был избалованным до крайности. В институт меня тоже «поступили». — Он усмехнулся. — Хотя учился я всегда хорошо. У меня от природы отличная память, хорошо развита интуиция. Но для элитного вуза одних знаний и памяти мало. Да и я был с ленцой. Помогли. Папа хотел сделать из меня юриста. Ему очень уж нужен был адвокат, — Дмитрий Александрович улыбнулся. — На спиртное я крепко подсел еще в школе. В старших классах. В доме его было — залейся! Да и отец всегда приглашал: иди, Димка к столу, посиди с нами. Наливали. Вино отец не признавал, только водку. И пиво.

— Водка без пива — деньги на ветер!

— Вот-вот. Есть у меня друг — француз. У себя на родине большой человек, владелец сети магазинов. Так вот это была первая фраза, которую он выучил по-русски. Я его встретил в аэропорту, поселил в лучшую гостиницу, организовал экскурсию по городу. На следующий день приходит ко мне в гости и с порога говорит на ломаном русском: «Водка без пива — деньги на ветер!» Я ему изысканную трапезу готовил, с лучшими французскими винами, а он закатился ночью в ресторан, подцепил там девочку, мигом обзавелся «друганами» и наутро уже был в доску русский. А лучше сказать, в стельку. Иностранцы моментально проникаются русским духом, не они нас, а мы их в свою веру перекрещиваем. У них культ работы, у нас культ отдыха. А отдыхать всегда приятнее.

— А вы-то почему на вино перешли?

— А сколько можно пить? — сердито спросил Воронов. — Чувствую: пропадаю. Еда, машины, женщины — ничто не доставляет удовольствия, если не полито обильно водкой. В турпоездке из бара в бар. Достопримечательности не интересны. Музеи, картинные галереи… Отдых — это когда тебе не мешают пить, когда утром не надо на работу. Вот как мы понимаем отдых. Во время экскурсии в Каир чуть с ума не сошел, было такое. Не подумал, что Египет страна мусульманская, не подготовился. Только и думал, что о возвращении в отель, где все включено, в том числе и спиртное в неограниченном количестве. На Машу наорал, на экскурсовода, на водителя. Раздобыл пива, но что мне тогда было пиво? — он усмехнулся. — Правда, давно это было. Очень давно. Маша, конечно, страдала. Никто не понимал, почему я на ней женился. Ведь столько было женщин!

— Елизавет Петровна рассказывала.

— Лиза? Я всегда знал: далеко пойдет, — усмехнулся Воронов. — Умница, круглая отличница, сила воли огромная. И предприимчивая. Только парни ее не любили. Так она однажды сказала: «А мне на это наплевать! Заработаю кучу денег и куплю любого!» Ох, как она меня добивалась! Напоить пыталась…

— Да ну?

— Пыталась… Нрав у меня был буйный, я знал, что с Лизой мы не уживемся. Хотя маме она нравилась. Но это невозможно. Даже если бы она осталась единственной женщиной на земле, я бы к ней не подошел. Она ж не женщина — полководец. Вечно на войне, вечно чего-то добивается. Рядом с ней не будет покоя, здесь либо встать под ее знамена, либо сбежать. А Маша была доброй женщиной. И очень умной. Лиза тоже умна, но она эгоистка. Это ум другого свойства. Такие люди всего добиваются, они правят миром, но они одиноки. Рядом с ними холодно. А у меня всегда была развита интуиция. Две сильные личности — это не семья, даже если они состоят в законном браке. Лизе надо искать человека мягкого, покладистого, который согласен стать номером два. И мне тоже. Я понял, что сильнее, чем Маша, меня любить не будет никто, и женился на ней. И оказался прав. Только она знала мою тайну. Знала, что я пью. Плохо мне стало, когда бизнесом занялся. Я не знал другого способа расслабляться, только водка. А нервы трепали. И здорово. Один визит в налоговую чего стоил. А уголовное дело, которое на меня завели? Я ведь чуть в тюрьму не сел. И все нервы, нервы. И — водка. Выпить, забыться. В конце концов сердце не выдержало. Инфаркт. Маша жила у меня в палате, выхаживала. Скольким я ей обязан, Господи-и-и! И вот ее нет. У меня такое ощущение, что я долг свой так и не вернул. Не успел.

— Я видел у вас в кабинете ее фотографию, — тихо сказал он. — Красивая женщина.

— Не надо врать, — устало вздохнул Дмитрий Александрович. — Красавицей она не была. Обычная. Но у нее был свой стиль, отличный вкус, и ее все любили. Ее доброта притягивала. Она была похожа на ангела. Ангел Терпения. И Прощения. Честно сказать, я ей поначалу изменял. И даже хотел развестись, загуляв. Вокруг ведь столько девушек, много хорошеньких, а я был парень красивый, из семьи обеспеченной. С квартирой, на машине. В общем, закрутило. Но она быстро забеременела и родила мне сына. Мать меня уговаривала: Дима, подожди. Пусть мальчик подрастет. Остался. А потом… Потом я понял, как мне повезло. В каком бы виде я не приходил домой, меня любили, мне все прощали, меня всегда выслушивали,

— А вы кодироваться не пробовали?

— Кодироваться? — Дмитрий Александрович усмехнулся. — Во-первых, стыдно. А во-вторых, не помогает. Алкоголизм — это болезнь, и люди нечестные стремятся на ней нажиться. Большинство из предлагаемых ими способов полный бред, выкачивание денег. Вылечиться может только человек с огромной силой воли, здесь не таблетки нужны, а желание и самовнушение. Даже если и удается бросить пить, после периода воздержания наступает депрессия, а потом срыв. И хочется наверстать упущенное. А здоровье — оно не железное. И вот когда я вышел из больницы, Маша придумала, что со мной делать. Без спиртного я жить не мог, это она знала прекрасно. Врачи посоветовали меня чем-то отвлечь. И увлечь. И разрешили красное вино. Но — больше ничего. И она придумала коллекцию. Сама, кстати, кроме вина не пила ничего, да и то очень умеренно. Не больше двух бокалов. Настоящая леди. У нее и в самом деле были дворянские корни. О вине она знала много, покупала книги, справочники, отслеживала информацию о винных аукционах в Интернете, ездила на выставки-продажи, на дегустации. Ей это и в самом деле было интересно. А рассказывать она умела. Я же в то время чувствовал пустоту в своей жизни. И прекрасно понимал: еще немного — и сорвусь. Лучше уж умереть молодым, вкусив все радости жизни, чем прозябать до старости от скуки. В общем, я был на грани срыва и тогда уж точно не выкарабкался бы. И она это понимала. И повезла меня во Францию, показала, как делают вино, показала погреба, где оно хранится, старинные замки. Много рассказывала. Я ни на секунду не оставался один. И знаешь, мне вдруг стало интересно! И потом: мне это было можно, врачи не возражали. Бокал-два красного вина за завтраком, столько же во время ужина. Маша превратила процесс выбора вина к трапезе в священнодействие. Я же говорю: она была очень умной женщиной. И где еще лечиться вином, как не во Франции? В общем, увлекла меня. Мы путешествовали месяца три. Денег я к тому времени заработал достаточно и взял отпуск по болезни. Бордо, Бургундия, Шампань…

— Управляющие вас не разорили?

— Не успели, — рассмеялся Воронов. — Через три месяца я захотел собрать винотеку и научиться разбираться в винах. Меня увлекла дегустация, процесс вкушения и сравнения. Я впервые осматривал местные достопримечательности не через туманную дымку, трезвым, все подмечающим взглядом. И мне это понравилось! Головные боли прошли, здоровье поправилось. Я стал бегать по утрам, делать гимнастику. В Россию вернулся нормальным человеком и стал тем, кто я сейчас. Водку я не пью вообще, да и вином не увлекаюсь. Мне этого больше не хочется. Я теперь его собираю. Десять лет назад я придумал этот замок и эту жизнь. И Коллекцию. Я хотел всего лишь тишины и покоя. И долгих лет жизни. Для себя и, прежде всего, для нее. Она это заслужила. Но не получилось. Как только я своего добился, все и закончилось.

— Но ведь жизнь на этом не закончилась, — осторожно сказал он.

— И что ты предлагаешь? Жениться? И на ком? На Лизе?

— По-моему, она вас любит.

— Любить она не умеет, — резко сказал Воронов. — Она так называет странное чувство, которое к любви отношения не имеет. Потому что ни одной жертвы ради нее принести не готова. Елизавет Петровна хочет объединить усилия. Хотя куда уж ей больше денег? И уж, конечно, это ущемленное самолюбие. Она же сказала, что купит любого. А тут незадача! Я тоже заработал много денег, следовательно, не продаюсь. И надо искать другой способ. Она, конечно, женщина изобретательная, но…

— Но Елизавет Петровна почему-то так уверена, что у нее получится. Мы только что с ней беседовали.

— О чем?

— О вашей покойной жене.

При слове «покойной» Воронов помрачнел. Он поспешно сказал:

— Извините, сорвалось с языка. Елизавет Петровна сожалела о том, что невольно стала причиной ее смерти.

— Причиной? Лиза? — откровенно удивился Дмитрий Александрович. — Она-то здесь при чем?

— Это ведь она звонила вашей жене утром, в тот роковой день рождения. Да вы ведь знаете.

— Ну да. Знаю, — кивнул Воронов вяло.

— Елизавет Петровна везла ей в подарок бутылку сотерна, когда у нее машина сломалась. Она позвонила и попросила подругу подобрать ее на шоссе. Вместе с подарком. Это вино так и не выпито до сих пор. Как и то, что показывали позавчера за ужином. А Елизавет Петровна при слове «сотерн» всегда вздрагивает.

— Ну, Миша, к делу, — резко сказал вдруг Дмитрий Александрович. — Лирическое отступление закончилось, поговорим об убийстве, которое ты должен раскрыть. Об убийствах, — быстро поправился Воронов. — Какие у тебя мысли?

— Мысли мои простые, — бодро отрапортовал он. — Я думаю, что Бейлис задушил Таранов.

— А его кто с башни столкнул?

— Зигмунд.

— Зигмунд?!

— Таранов хотел подняться ночью на смотровую башню и позвонить в свою службу безопасности. Вызвать охрану. Он предлагал мне взять на себя часового. Напасть на него, пока он будет звонить.

— И что ты?

— Сказал, что подумаю. Но пока я думал, он нашел другого союзника. Я случайно подслушал его разговор с Зигмундом. Оказывается, Таранов переспал с Никой, подцепив ее в ресторане. Девушка надеялась на продолжение, но тут же была забыта. Тогда Зигмунд решил ему напомнить и пристыдить. Но Таранов над ним только посмеялся, правда сунул денег, чем сделал еще хуже. У Зигмунда и его жены есть чувство собственного достоинства.

— Да, они люди гордые, — кивнул Воронов.

— Вчера ночью Таранов с Зигмундом объяснились. Таранов вспомнил Нику и всю эту историю и круто поговорил с ее отцом. Отстаньте, мол, от меня, все равно ничего не добьетесь. Но предложил сомелье взятку, если тот договорится с охранником. Или выключит его каким-нибудь способом. Помните, мы встретились на лестнице? Вы с Никой вышли отсюда, из погреба, после дегустации.

— Мы встретились на лестнице? Разве?

— С Зигмундом. А я спрятался за статуей. У вас удобные ниши в стенах, Дмитрий Александрович, и, что еще лучше, полным-полно скульптур!

— Я покупал их не за тем, чтобы за ними прятались сыщики, — усмехнулся Воронов.

— Так ведь и убийства в замке не планировались.

— Да, это так. Продолжай.

— Зигмунд пошел к дочери, чтобы увести ее вниз, к себе. И передать разговор с Тарановым. А тот сказал вслед: «Я жду тебя у лестницы на смотровую башню».

— Кому сказал? Зигмунду?

— Ну да! Тот подсыпал снотворное в виски, как и обещал. А когда Таранов достал из кармана мобильный телефон, ударил его доской по голове, после чего столкнул с башни. Вы не в курсе, при нем не было мобильного телефона, когда его нашли?

— Я не обратил на это внимания, — пробормотал Дмитрий Александрович. — Миша! А ведь это мотив!

— Еще бы! Это сделал либо Зигмунд, либо… Эстер Жановна.

— Женщина столкнула Таранова с башни?!

— Да вы на нее посмотрите! Высокого роста, сильная, решительная. Как она обошлась с трупом Бейлис, когда надо было спрятать Нику? Ради дочери Эстер Жановна на все способна.

— Что ж… Но как заставить их признаться?

— А скажите в лоб: все знаю, мол.

— Думаешь, подействует? — задумчиво спросил Дмитрий Александрович.

— Ну, не знаю. Это же ваша прислуга.

— Вот потому что моя… — он тяжело вздохнул.

— Таранов сам виноват. Поаккуратнее надо с девушками.

— Хорошо. Я подумаю, как это сделать, — кивнул Дмитрий Александрович. — Я сейчас пойду на кухню, а ты отвлеки Нику, пока я беседую с ее родителями. Она-то уж точно никого не убивала, — усмехнулся Воронов.

— Да, это так, — кивнул он. — Мы с ней были вместе, у меня в спальне. И вчера и… в ту ночь, когда задушили Бейлис. Так получилось.

— Ловко у тебя получилось! Ты, смотрю, обеспечил себе алиби! Ладно, идем. — Дмитрий Александрович поднялся. — А пистолета здесь нет, не напрягайся.

— Да с чего вы взяли…

— Ты все время косишься на бочку. Я вчера забрал пистолет и отнес в свою спальню. Кстати, как ты хотел его заполучить? Напасть на меня? Может, ты хотел меня застрелить?

— Я еще не сошел с ума. В тюрьму мне что-то неохота.

— Тогда как?

— Да не нужен мне ваш пистолет! У вашей охраны «калаши», что против них «ТТ»?

— И это заметил? Молодец!

— Я все-таки сыщик. Вы уж совсем меня не опускайте.

— Сыщик, — усмехнулся Воронов. — Идем. Дела у нас, Миша.

«Значит, он забрал пистолет вчера, когда спускался сюда с Елизавет Петровной. Они поднялись в его спальню и там… Что-то не похожи они на любовников. И на жениха с невестой. Черт его знает! Все врут, и они врут. А истина — в вине».

Ружье, которое выстрелило

Они разошлись внизу, в холле. Воронов пошел допрашивать с пристрастием прислугу, а он — искать Нику. Сначала покричал на первом этаже — никого.

— Она поднялась наверх, — сказал выглянувший на крик из каминного зала Зигмунд. И вздрогнул, поймав взгляд хозяина. — Я прибираюсь, Дмитрий Александрович. Вы говорили, что перед отъездом гости у нас отобедают…

— Идем, — строго сказал тот. — Нам надо поговорить.

— Как скажете, — засуетился Зигмунд. — Если я чем-нибудь не угодил…

— Сейчас ты все узнаешь. Идем, — повторил Воронов, и они с Зигмундом пошли по коридору в сторону кухни.

— Ника! — крикнул он и взлетел по ступенькам на второй этаж.

Здесь было тихо. «Куда бы она могла пойти? За завтраком у Ники случилась истерика. Причиной этому Таранов. Его смерть. А на смотровой башне никого нет. Или есть? Хозяин сейчас внизу, беседует с прислугой. Вот удобный момент! Он, кажется, поверил в мою версию и раскалывает Зигмунда. Все разрешилось. Осада снята. А если?…»

Он оглянулся: никого. Елизавет Петровна и Сивко заперлись в своих спальнях. Затаились. Молчат. Ждут. А если Ника опять пошла к нему в комнату, искать утешения? Лежит на кровати, плачет и ждет его. А он в это время слушает исповедь Дмитрия Александровича. Что тоже полезно.

— Ника, — позвал он, приоткрыв дверь своей комнаты.

Ответом ему было молчание. Рыжей девушки здесь не было. Он подошел к шкафу, потянул за ручку и нашел в кармане пальто мобильный телефон. Проверил на всякий случай: сети не было. В замке стоит мощная «глушилка». Интернет, видимо, через модем, по телефонному кабелю. Воронов же выходит в Интернет, связывается с советом директоров, с банком, с биржей. Или отошел отдел? Наверняка связывается. Но мобильную связь отсекает. По причине не вполне понятной. Связь же в доме есть, ее не может не быть. Только где он, персональный компьютер? В какой из комнат? И на каком этаже?

Он сунул мобильник в карман джинсов, вышел в коридор и еще раз оглянулся: никого! Замок как вымер. После чего направился к лестнице. Поднялся наверх, на третий этаж. Здесь тоже было тихо. И здесь, на третьем этаже, он еще не был. То есть был, вчера вечером, у лестницы, подслушивая разговор Таранова с Зигмундом. И ночью с Никой. Но Воронов его перехватил. Захотелось узнать, как и чем живет этот странный человек? Здесь, наверху, должна быть его спальня. Та, которую он готовил для себя и жены. Интересно было бы взглянуть. Вещи порою гораздо красноречивей слов, если молчит Дмитрий Александрович, так, может, они расскажут о своем хозяине что-нибудь интересное?

Он медленно пошел по коридору, открывая двери и заглядывая в комнаты. На третьем этаже царило запустение, большинство комнат были нежилые и даже мебелью не заставлены. В них давно уже никто не убирался, на полу лежал толстый слой пыли. Но масштаб впечатлял! Интересно, зачем Дмитрию Александровичу столько комнат? Приемы он здесь, что ли, планировал устраивать? Охоту на лис? Скачки на приз Марии Вороновой? Хотел превратить этот медвежий угол в место, где кипит жизнь, куда съезжаются богачи и знаменитости, откуда ведутся репортажи для светской хроники. И в один момент все рухнуло. Выстрел из самопального пистолета гастарбайтера превратил этот замок в остров одиночества и отчаяния. Несправедливо. Вместо бурлящей жизни — запустение. Вместо счастливой семьи — убитый горем человек, который ни во что уже не верит и мучает людей из какой-то своей прихоти. Хотя Воронов, конечно, не ангел. Но его жена зла никому не делала. Говорят, она была женщиной доброй, охотно помогала людям, занималась благотворительностью. Несправедливо. Хотя у каждого своя правда. Тот гастарбайтер не от хорошей жизни в чужую квартиру полез. Тот же Воронов не раз кидал наемных рабочих, денег не доплачивал, а то и вовсе ничего не платил. Круг замкнулся. Зло порождает зло, так, что ли?

«Справедливости нет, — сказал Иван Таранов. И добавил: — Ни на земле, ни выше». Но есть закон сохранения вещей. Не надо кричать в отчаянии: «За что мне все это?!!» Надо просто вспомнить. Вспомнить…

Он толкнул следующую дверь и присвистнул. Комната была жилая. Похожая на часовню, только вместо алтаря — портрет женщины. Он ее сразу узнал: Мария Воронова. Поясной портрет, но не тот, который он видел в кабинете хозяина, на втором этаже. Здесь Мария Воронова была моложе, улыбающаяся, в венке из ромашек, рыжеватые волосы распущены по плечам. Снимок, видимо, сделан в окрестностях замка. Не в тот ли год, когда ее муж скупил здесь землю? Она была счастлива, что болезнь его прошла, жизнь налаживается, бизнес идет в гору.

Красавицей Марию Воронову и в самом деле назвать было трудно, но она была очень мила. Мелкие черты лица, а глаза большие, распахнутые. И улыбка замечательная! Просто она не была похожа на девушек модельной внешности, которых предпочитают брать в жены богачи. Не блондинка, не длиннонога и не худа. Маленькая, уютная, милая женщина, избегающая ярких обтягивающих нарядов, потому что они ей не шли. Не у нее ли Елизавет Петровна переманила портниху? А теперь и мужа хочет присвоить. Не могло у Елизавет Петровны быть красивых подруг, Машу она выбрала не случайно. И просчиталась. Та заполучила мужчину, которого будущая бизнесвумен хотела себе в мужья. Но Елизавет Петровна — женщина умная. Что толку беситься и стенать? Надо понять причину. Почему так случилось? Почему подруге это удалось? Взять на вооружение достоинства Маши и, дождавшись удобного момента… В общем, дождавшись. Он невольно вздохнул.

Комната была просторная, но визуально суженная при помощи плотных портьер, обоев и обивки мебели темного цвета. Здесь был траур. Ему пришлось зажечь свет, чтобы как следует все рассмотреть. Кровать двуспальная, широкая. Окно огромное. Видимо, покойная жена Дмитрия Александровича любила свет. Много света. На некоем подобии алтаря перед ее портретом стояла бутылка вина. Ее он тоже сразу узнал. Аппликация, говорят, Матисс. Миллион евро. И вспомнил сцену за ужином, в первый вечер.

«Ты это собираешься пить?» Елизавет Петровна спросила. Всем было не по себе. Всем, кроме… Бейлис! Силиконовой блондинке вообще было наплевать, что она пьет, какое именно вино. Но именно Бейлис и умерла ночью. Матисс? Жаль, что он не разбирается в искусстве. И в вине не разбирается. Он подошел к «алтарю» и внимательно осмотрел бутылку, не дотрагиваясь до нее руками. Почему она здесь? Елизавет Петровна недавно назвала цену. Миллион евро! Но почему Воронову не следовало ее покупать?

Рядом с портретом стояла ваза с цветами. Цветы были свежие, казалось, что на лепестках застыли капельки утренней росы. Стебли и листья упругие, бутоны плотные, но они почему-то не пахли. Потрогал пальцем: да живые ли? Живые! Хоть что-то здесь живое. Оранжерея в замке, что ли? Скорее всего, она в одной из пристроек.

Он попятился назад и осторожно прикрыл за собой дверь. Послышались шаги на лестнице. Кто-то поднимался на второй этаж. Не стоит терять времени. Он быстро пошел к узкой лестнице, по которой можно подняться на смотровую башню, прикидывая, как поступить? Вступить в переговоры с часовым, если он там есть, или же напасть на него? И чем закончится очередная драка за выход в эфир? Все это было бы смешно, если бы не было так грустно. Он невольно усмехнулся. Кажется, дело идет к развязке.

Прислушался: тихо. И вновь ощущение, что замок вымер. Очень уж тихо. Если бы на смотровой площадке был часовой, оттуда слышались бы хоть какие-нибудь звуки. Не может же парень замереть на месте и молчать, как рыба?

Но по узкой крутой лестнице он все ж таки поднимался, соблюдая все меры предосторожности, стараясь не привлечь к себе внимания. И так же осторожно выглянул из-за двери. Но на площадке и в самом деле никого не было. Он покачал головой: ну надо же! Воронов снял осаду? Выходит, конец?

Он достал из кармана мобильный телефон и набрал номер. Ему не скоро, но ответили.

— Але… — зевок.

— Гарик, это я, Мишка. Узнал? У меня труп. То есть два трупа.

— Постой… Какие трупы? Ты ж от нас год как ушел!

— У меня мало времени, слушай, не перебивай. Я в загородном доме спятившего миллионера. Здесь бабу задушили, вот он и запер гостей у себя в замке, выясняя, кто из нас ее грохнул. А этой ночью грохнули еще и мужика. Я нашел возможность позвонить. Мог бы местным, по 02, но они подумают, что я сам спятил. Тот еще антураж! Замок, подвалы с вином, красавица-блондинка с силиконовой грудью. Полный п…ц! Ты-то меня знаешь давно. Все, что я говорю, чистая правда! Клянусь!

— Ты где?

Он торопливо назвал адрес.

— Бля! Это ж у черта на куличках! — присвистнул приятель.

— То-то и оно. Я хочу, чтобы ты позвонил в милицию, местным. Все ж таки коллеги. Боюсь, здесь скоро будет заварушка.

— Какая заварушка?

— Стрельба. Пусть поднимаются по тревоге. Скажи им: замок Ворона, они поймут.

— Мишка, воскресенье же! Ну кого я подниму?

— Роту спецназа, — зло сказал он. — Здесь парни серьезные, все — с «калашами». Будет горячо.

— Ты думаешь, я где? — зло спросил приятель. — У меня выходной! Ты понял? Если нет, говорю по буквам: Вера, Ыще одна Вера…

— У меня мало времени. Гарик, это уже не смешно.

— Мне тоже не смешно. Я не один, с девушкой.

— Здесь будет бойня, — резко сказал он. — Интуиция меня редко подводит. Гарик, здесь пахнет порохом.

— Да с чего ты это…

И в этот момент он услышал выстрел. И невольно вздрогнул.

— Ну вот! Началось! — зло сказал в трубку.

— Что там?

— Стреляли, — мрачно пошутил он. — Пока одиночным. Но все равно: поднимай ОМОН!

— Ну, если ты меня подставил… Твою мать!… — выругался приятель.

— Все, я полетел. Жду.

Он отключился, сунул мобильник в карман и побежал вниз по лестнице. Стреляли. Одиночный выстрел, похоже, тот самый «ТТ». Ружье, которое висело на стене во время всего спектакля, которое должно было выстрелить и выстрелило. Но где? В одной из комнат? В которой? На втором этаже? Он несся вниз по лестнице.

— Что случилось?!

На площадке второго этажа он столкнулся с запыхавшимся Дмитрием Александровичем Вороновым.

— Миша, кажется, стреляли?

— Кажется!

— Где? Кто?

— Что случилось? — выглянул из своей комнаты Федор Иванович Сивко. — Я не ошибаюсь, или это был выстрел?

— Что случилось? — из соседней комнаты выглянула… Ника. Так вот где она была! В спальне Таранова!

— Стреляли, — сказал он. — Надо понять где?

— Мне показалось, в соседнем крыле, — в раздумье пожевал губами Федор Иванович.

— А где Елизавет Петровна? — сообразил вдруг он. — Она бы тоже…

Он рванулся по коридору в другое крыло, в ее спальню. Остальные за ним. Топот ног, тяжелое дыхание мужчин за спиной, последней бежала Ника. Добежав, он рванул на себя дверь и невольно отпрянул.

Она лежала на кровати, навзничь, грудь окровавлена, остекленевший взгляд — в потолок. Лицо Елизавет Петровны было спокойно, будто бы она получила наконец то, чего так страстно и долго желала. В правой руке — пистолет. Он сразу понял: мертва.

— Что… — послышалось за спиной прерывистое дыхание Сивко.

— Спокойно, — сказал он. — Все назад. Елизавет Петровна умерла.

— А-а-а! — тоненько закричала Ника.

— Дмитрий Александрович, уведите ее!

— Ника, идем вниз.

— Мне страшно…

— Ничего страшного, — попытался успокоить девушку Воронов. — Похоже, она застрелилась…

Застрелилась? Они с Сивко переглянулись.

— Что думаете, Федор Иванович?

— А что? — пожал тот плечами. — Похоже на самоубийство.

— А мотив?

Сивко оглянулся, чтобы убедиться: Воронов уводит Нику. И бросил:

— А ну, зайдем.

И слегка подтолкнул его в спину. Они вошли в спальню Елизавет Петровны, дверь осталась приоткрытой.

— Ну, что тут можно сказать? — Федор Иванович мельком оглядел комнату и усмехнулся. — Вроде бы все чисто. Следов борьбы нет. Мебель на месте, положение потерпевшего соответствует первоначальной версии о самоубийстве, выстрел сделан с близкого расстояния. В упор. Все признаки налицо. Я бы даже сказал… — Сивко подошел к кровати, на которой лежала Елизавет Петровна, и принюхался. — Порохом пахнет. Его следы на одежде. Дуло приставили к груди. Она или… Будем считать, она. Похоже, умерла сразу. Выстрел в область сердца. Крови немного. Попала аккурат в точку. Будем считать, что она.

— По прежней работе не скучаете, Федор Иванович? — поинтересовался он.

— Как ты сказал? — слегка растерялся Сивко. — По какой работе?

— Вы ведь следаком раньше были.

— А, похоже, мы с тобой коллеги, — усмехнулся Федор Иванович. — Были.

— Почти. Я по другой части.

— Узнаю опера. Но откуда ты…

— Я все гадал: где же я вас видел? Да на фотографии! На старой фотографии!

— На какой фотографии? — мрачно спросил Сивко.

— Вы работали следователем прокуратуры не в Москве, в областном центре, довольно далеко отсюда. Город, откуда родом и Бейлис. Или Людмила.

— А про Люську ты откуда… Врешь! — хрипло рассмеялся Сивко. — Блефуешь!

— Может быть.

Он перехватил взгляд Федора Ивановича, направленный на пистолет. К оружию они бросились одновременно.

— Отпечатки… — прохрипел он, когда рука Сивко потянулась к пистолету. — Нельзя…

— Нас…ть, — тот выругался и попытался завладеть оружием.

Этого он не мог допустить, завязалась драка. Федор Иванович сопротивлялся отчаянно, но он был моложе, физически сильнее и к схватке хорошо подготовлен. Провел бросок через бедро и, когда противник уже лежал на ковре, применил болевой прием. Сидя верхом на Сивко, заломил ему руку, потом надавил. Тот закричал от боли.

— Хватит? — спросил он.

— Пусти-и-и…

Федор Иванович застонал, захват и болевой прием были проведены профессионально. Он потянулся к пистолету, лежащему на кровати. И только когда оружие было уже у него в руках, отпустил Сивко и встал.

— Ну и что делать будешь? — спросил тот, сплевывая розовую слюну на персидский ковер. В драке Федору Ивановичу разбили губу.

— Так спокойнее, — сказал он.

— Значит, она нас всех перехитрила, — усмехнулся Сивко, поднимаясь. — Приехала с телохранителем. Ловко!

— Назад! — велел он и поднял пистолет.

— Неужто ты меня застрелишь?

— Первый выстрел будет предупредительным, как и положено по инструкции. Второй — в ногу.

— Все, все! Я понял. Форму потерял, — пожаловался Сивко. — Старею. Да и не мое это, кулаками махать. Может, поговорим?

— Поговорим. О чем?

— Нервы сдали. Этот «ТТ» ни тебе, ни мне не нужен, — вздохнул Сивко, присаживаясь в кресло. Он опустил пистолет.

— Тогда зачем ты к нему кинулся?

— Я ж говорю: нервы сдали. Ты ведь черт знает что подумал. Ну, было. Так когда это было?

— Я знаю, что тебя из органов поперли. И знаю, за что.

— Ну, ну. Успокойся. Сам-то почему ушел?

— Откуда ты знаешь, что ушел?

— Был бы ты ментом, она бы к тебе никогда не обратилась. Потому что ментов она боялась хуже смерти. Чуяла кошка, чье мясо съела.

— Я вижу, тебя труп не пугает, — кивнул он на Елизавет Петровну.

— Да уж… Насмотрелся, — скривился Сивко. — А хорошая компания подобралась! Бывший следователь, бывший мент… Эксперта только не хватает. А то бы мы и протокольчик сляпали, и…

— Вот именно: сляпали.

— Послушай, Миша…

Сивко не успел договорить, в коридоре послышались шаги. Вскоре в дверь заглянул Воронов.

— Ника внизу. А что у вас тут… — и осекся, увидев в его руке пистолет. — Ого! Сообразительный молодой человек!

— Предупреждаю: я буду стрелять на поражение.

— Если?

— В случае необходимости.

— Ну, стреляй, — скривился Воронов и пошел прямо на пистолет.

Он растерялся.

— Дмитрий Александрович…

— Стреляй!

Сивко встал и тоже шагнул к нему. Кулаки сжаты, взгляд недобрый. Выбора не было. Он нажал на курок. Раздался сухой щелчок, Воронов рассмеялся.

— Что за черт? — он с недоумением смотрел на пистолет, который держал в руке.

— Хе-хе, — проскрипел Сивко. — А патронов-то в магазине больше нет!

— Успокоился? — с усмешкой спросил Воронов.

Он выругался и отшвырнул пистолет.

— А купили тебя, — хмыкнул Сивко. — Что, сыщик? А хорошо ты потоптался на месте преступления и как грамотно обошелся с орудием убийства! Пять баллов!

— Вы знали, что в обойме больше нет патронов? — в упор посмотрел он на Воронова.

— Откуда, Миша? — ласково улыбнулся тот.

— Это же ваш пистолет!

— У меня была полная обойма. А вот куда дела патроны Елизавет Петровна, когда стащила его из моей спальни, и почему оставила только один, для себя, это следствие пусть выясняет.

— И ты знал, что пистолет не заряжен? — спросил он у Сивко.

Тот хмыкнул и потрогал разбитую губу.

— Мальчишка, — нежно сказал Воронов.

— Супермен, — ухмыльнулся Сивко.

— Да-а-а… — покачал он головой. — Челы вы, конечно, крутые, но доказать ее самоубийство будет непросто.

— А мы попробуем, — усмехнулся Федор Иванович.

— Я не верю, что вы были в сговоре!

— Миша, о чем ты? Какой сговор? У Елизавет Петровны сдали нервы, вот она и застрелилась, — вздохнул Дмитрий Александрович.

— А зачем ей было стреляться?

— Потому что она убила Бейлис, — весомо сказал Сивко.

— Но почему?

— Поскольку она умерла, я могу выдать ее тайну. Все равно история эта всплывет. Но не хотелось бы здесь, — Федор Иванович посмотрел на труп и поморщился. — Может, в другом месте?

— Хотелось бы знать подробности, — кивнул Воронов. — Я, например, не в курсе.

— А я все знаю со слов Люськи, — сказал Сивко. — Может, в кабинет пройдем?

— Миша, ты не возражаешь? — с улыбкой спросил Дмитрий Александрович.

— Не возражаю! — А что ему оставалось?

— Тогда идем?

Он в последний раз оглядел место происшествия. Ну и как теперь это объяснить милиции, когда она прибудет? Кровать, на которой лежит труп, сдвинута, его положение тоже изменилось, на рукояти «ТТ» и на курке его отпечатки пальцев, сам пистолет валяется черт знает где. В комнате бардак, следы драки, на ковре кровавое пятно: Сивко сплевывал слюну из разбитого рта. В общем, полный бардак. Его свидетельские показания против показаний Сивко. Да еще и Воронов примет сторону приятеля. Наверняка. Если тот докажет, что у Елизавет Петровны был мотив. А вид у Сивко решительный.

Не похоже, что они в сговоре. Они не могут быть в сговоре. Это случайность. И неужели же она и в самом деле застрелилась? Поди теперь, докажи обратное!

— Ты идешь, Михаил?

Он нехотя вышел из комнаты, и Дмитрий Александрович аккуратно прикрыл за ним дверь. Интересно, почему еще не приехала милиция? И о чем думает Гарик, черт его возьми?!!

Ликер

— Мне надо выпить, — хрипло сказал Сивко, усаживаясь в кресло. Вид у него был помятый, из разбитой губы все еще сочилась кровь.

— Что так, Федя? Трубы горят? — с иронией спросил Воронов.

— Нервы ни к черту.

— У всех нервы.

— Жалко тебе, что ли? Вели водки принести.

— Кому велеть? — в упор посмотрел на него Дмитрий Александрович.

— Где этот твой… Фриц? — поморщился Сивко.

— Зигмунд? Я его запер в кладовке. А ключ при мне. — Дмитрий Александрович похлопал по карману брюк.

— Запер? Почему запер? — оторопел Сивко.

— У Михаила спроси.

— Я подумал, что Зигмунд столкнул Таранова с башни, — поспешил пояснить он.

— Почему?

— Они довольно-таки напряженно выясняли отношения за два часа до этого. И договорились встретиться у лестницы, ведущей на смотровую башню. Таранов переспал с Никой, а потом ее бросил. Отец, понятное дело, на него разозлился.

— Ах, вот оно что… — протянул Сивко. — Я правильно понял: ты телохранитель бизнесвумен, которая только что застрелилась?

— Частный сыщик. Елизавет Петровна попросила меня об одолжении: сопроводить ее на вечеринку, прикинувшись одним из гостей.

— Ах, вот оно что… — повторил Сивко. — Ну и почему Елизавет Петровна вдруг приехала сюда с охраной?

— Она говорила о каком-то преступлении. О том, что боится ошибки.

— Ошибки, какой ошибки?

— Выходит, Федя, и ты не в курсе? — усмехнулся Воронов.

— В курсе чего? — продолжал недоумевать Сивко.

— Ее тайны? О каком преступлении она говорила? Чего боялась?

— Боялась она только одного: Люськи. Или Бейлис, как вы ее все называли. Огласки боялась. Люська не дура была выпить, а под мухой выбалтывала чужие секреты. Пока она была замужем, Лев Абрамович держал ее на коротком поводке, по гостям не водил, а если уж такое случалось, то пить не давал. Но как только Люська стала вдовой, она позволила себе расслабиться. А обид у нее накопилось много.

— Ты-то откуда знаешь? — подозрительно спросил Воронов.

— Да уж знаю, — усмехнулся Федор Иванович. — Это ведь я их познакомил. Льва Абрамовича с Люськой. Видел, что старик заскучал. Жалеет об упущенных возможностях. Тридцатъ с лишком лет в законном браке, трое детей, внуки, в будни работа с утра до ночи, все праздники с семьей. Ни в чем таком не замечен, не привлекался, не состоял. И вот жена умерлa от рака, а Лев Абрамович начал присматриваться: что и как? Как живут его собратья по трудам праведным, простые русские миллионеры? Оказалось, весело живут! Старик решил, так сказать, приобщиться. Вкусы его я знал. Ему нравились блондинки с большой грудью, девочки модельной внешности. И я подсунул ему Люську, знал, что девчонка — огонь, ему понравится. Я, правда, не знал, что он вздумает на ней жениться. Это был сюрприз так сюрприз! — хрипло рассмеялся Сивко. — И для меня, и для всех. Так что Людмила была обязана мне своим «счастьем». И время от времени позванивала. То совета спрашивала, то на жизнь жаловалась.

— Паспорт не ты ей сообразил? — в упор спросил он.

— Паспорт? Какой паспорт? — насторожился Сивко.

— Пять лет скостили.

— Это же мелочь! Хотел угодить старику. Ему непременно хотелось жениться на девятнадцатилетней.

— А не себе ли ты хотел угодить? Чтобы никто и не подумал, что вы с Людмилой — давние знакомые. В одном городе родились.

— Вот как? — удивился Воронов.

— Это к делу не относится, — резко сказал Сивко. — Не о том сейчас речь. О Елизавет Петровне.

— Ну и что между ними произошло? — спросил Дмитрий Александрович. — Между ней и Бейлис? Или Люськой, как ты говоришь?

— О ее многочисленных браках знают все, — сказал Сивко. — Я имею в виду Елизавет Петровну. А вот о ребенке…

— Все знают, что у нее восьмилетняя дочь.

— А вот откуда она взялась?

— Как откуда? Лиза родила дочку в законном браке, — медленно сказал Воронов.

— Ха! Родила! — хмыкнул Сивко. — Да она боялась отойти от дел хуже смерти! Выпасть из обоймы. Восемь лет назад, если вы помните, страна еще расхлебывала последствия дефолта и положение фирмы Елизавет Петровны на рынке было ох каким непростым! Какая уж тут беременность! Какие роды! А ей ведь было под сорок.

— Тридцать семь, — уточнил Воронов.

— Во-во. Врачи сразу сказали: беременность будет протекать тяжело. Первые роды в таком возрасте, серьезные проблемы со здоровьем. Сердечко у нее пошаливало, да и с почками были нелады. Елизавет Петровна быстренько подсчитала, во что ей обойдется материнство, и решила здоровьем не рисковать. Поручить это другой женщине. В общем, найти суррогатную мать. А где?

— Неужто она обратилась к Бейлис? То есть к Людмиле? — спросил Воронов.

— А к кому? Надо было найти девочку чистую, без особых запросов, послушную, сговорчивую. А такую можно найти только в провинции. Ехать самой? Еще нарвешься на алкоголичку или наркоманку. Или кинут. Тут надо действовать через знакомых. В дом Льва Абрамовича она была вхожа и с его молодой женой поначалу ладила. Делить им было нечего, и они даже стали, хе-хе, подружками. Разоткровенничались. Елизавет Петровна все говорила: «Понимаю, надо детей. Хотя бы одного ребенка. В молодости не успела, некогда было. Все карьеру делала. А теперь боязно. Возраст, здоровье не то, от дел отойти надолго не хочется. Привычный уклад жизни менять не хочется. Что делать?» Призналась она «подружке», что дважды была беременна, но токсикоз измучил, рвало, извиняюсь, через каждый пять минут, и было так тяжело, что дважды же она сделала аборт. На самом деле эта железная женщина боялась боли и крови. Не чужой, это ее не трогало, а своей. Так бывает. Посмотришь, не человек — кремень. А у него куча комплексов, вот он и пыжится, делает вид, что ему все нипочем. Такой была и наша Елизавет Петровна. Денег у нее было много, и свои проблемы она решала просто: если мне это надо, это надо купить. За меня готовят, стирают и убирают, пусть за меня и рожают. Из детдома брать ребенка она не хотела. Мало ли что подсунут! Надо свое. Кровиночку. Как чужое-то любить? Брезговала. От себя надо, от любимой. Тут целая философия. Есть категория обеспеченных женщин, которые до последнего тянут с родами и чем дальше, тем больше боятся этого. Тут уже по уму, не по чувствам, а умный человек просчитывает все риски. И чем больше подсчитывает, тем больше боится. Елизавет Петровна решила: купить ребенка! В общем, Люська сосватала Елизавет Петровне свою двоюродную сестру. Насчет суррогатного материнства есть закон. Можно прибегнуть к услугам суррогатной матери, если женщина забеременеть и родить сама не может. Насчет Елизавет Петровны врачи такого заключения дать не могли. Могла она. И забеременеть и родить. Да, на сохранении почти весь срок пришлось бы лежать. Терпеть. Люди ради детей и не на такое идут.

— Лиза на жертву была не способна, — покачал головой Воронов. — Своим здоровьем она бы не рискнула.

— Мне Люська звонила, рассказывала, — вздохнул Сивко. — Елизавет Петровна, мол, все никак не может принять решение. Колеблется. Хотела она рожать, но… Боли испугалась. Кровотечения. Болезней, которыми ее врачи напугали. Им ведь надо подстраховаться. «Вы хорошо подумали? Подумайте еще!» Люська над ней смеялась. «В тюрьму за махинации с банковскими счетами сесть не боится, а рожать боится! Как и не баба вовсе!» В общем, состряпали липовую справку, оформили договор. Елизавет Петровна объявила мужу, что беременна, и подала на развод. Их быстренько развели. Нашли донора, Елизавет Петровна лично его «отсмотрела», сделали все необходимые процедуры. Правда, операцию пришлось повторить трижды, пока суррогатная мать не забеременела. Эмбрион все не приживался. Ох, как она бесилась! Елизавет Петровна! Утекали денежки. Каждый «подход» не менее тридцати тысяч зеленых, плюс лекарства. А еще и в тайне все надо было сохранить. И за это приплачивать. Суррогатной матери опять же заплатить. Гонорар. И за хлопоты. Операция ведь!

— Ну и прогорела она? — рассмеялся вдруг Воронов. — Дорого же ей встало материнство!

— Кто знает? — ухмыльнулся Сивко. — Она изображала беременность, продолжая ходить на работу. Пахала день и ночь, перла, как танк, и ее фирма выстояла. Все только удивлялись ее лошадиному здоровью. Ни тебе токсикоза, ни обмороков, ни слабости. Пожалуется на тошноту, а с работы не уходит. Диван себе поставила в кабинете, на нем иной раз и спала. Не баба — лошадь! Суррогатную мамашу поместила у себя в особняке, кормила, поила, ни в чем не отказывала, но выходить за ворота запрещала. Когда пришло время рожать, они уехали за границу, в частную клинику. А оттуда приехали уже с ребеночком. Обе. Так в доме у Елизавет Петровны появилась няня.

— Постой… — Воронов наморщил лоб. — Так я ж ее видел! Тихая такая блондиночка, Анечка от нее не отходит. Дочка Елизавет Петровны. Я еще подумал: повезло Лизе с няней.

— Еще бы! И хотя биологически она ей не мать, но в девочке души не чает. Считает ее своей дочерью, девка простая, ей всех этих тонкостей не понять. Выносила, родила — значит, мое, кровное. Жили они душа в душу, каждый думал то, что хотел, и все были счастливы. Разумеется, Елизавет Петровне не хотелось, чтобы всплыла вся эта история. Подделанная справка, мнимая беременность. Отцом ребенка официально считается тот самый парень, за которым она была замужем в момент «зачатия». Он регулярно девочку навещает, считает ее своей дочерью. В общем, серьезный оказался парень. Кто бы мог подумать? Пока был «замужем», интересовался только дорогими машинами и гольфом. После развода устроился на работу, женился, и теперь у Анечки есть «братик». В общем, семья. И суррогатная мать при них. Все счастливы, все довольны. Потому что они — семья. Люська, в общем-то, была баба добрая, хотя и скандальная. Чужому счастью не завидовала. И не афишировала, что двоюродная сестра работает у богачки прислугой. Вроде как член семьи. А тут ее как сдернуло. Я имею в виду Людмилу. Посвященных-то было немного. Врачи в частной клинике будут молчать, как рыбы, на этом держится их бизнес. Предашь историю огласке — все клиенты разбегутся. Да и справки липовые рисовать — подсудное дело. Суррогатная.мать всем довольна, ей скандалить не резон. Да и Анечку она любит безумно, как свою дочь. За границей, где она рожала, и подавно будут молчать. У них с этим строго, с врачебной тайной. Остается Людмила, посредница. Самое слабое звено.

— Так вот почему Лиза так ее ненавидела! — покачал головой Воронов. — Теперь понятно!

Он бросил на Дмитрия Александровича внимательный взгляд. Ай, Америку открыл Сивко! Да, похоже, Воронов все это знал! Вспомнить его разговор с Елизавет Петровной в кабинете! Перед тем как та буквально-таки вынудила спуститься в погреб. «А говорят, что Бейлис тебя шантажировала…» «Какая чушь!» Так зачем притворяться?

— Я думаю, она Люську и задушила, — энергично взмахнул рукой Федор Иванович. — Кому нужен скандал? Если бы Людмила и в самом деле написала бы книжку или за нее написали, это была бы бомба! Представляете заголовки газет? «Семейные тайны миллионеров»! «Чего боятся нувориши?» «За них рожают детей суррогатные матери!» То-то желтая пресса порезвилась бы! А девочке каково? Ее дочке, Анечке? Елизавет Петровна задергалась. А тут — искушение! Она вошла ночью в спальню, может, поговорить хотела. Урезонить. Молчи, мол, хотя бы ради сестры. Деньгами-то ее было не взять, с завещанием Льва Абрамовича все чисто, что бы они ни говорили. Вошла, увидела Люську спящей и не удержалась. Задушила подушкой.

— А Таранов? — спросил он.

— И Таранова с башни она столкнула! Могла Люська ему проболтаться? Запросто! Они ведь были любовниками. Ляпнула сгоряча, и надо было знать Ваню. Вытянул из любовницы все, что та знала. Подпоил и вытянул.

— Но зачем ему это?

— Как зачем? — сердито спросил Сивко. — Лев-то Абрамович умер! А как империю делить? Вдовствующая королева дура дурой, это всем известно. Только жениться на ней Ване ох как не хотелось! Троица была тесно связана: Лев Абрамович, Таранов и Елизавет Петровна. Последние — его гнезда птенцы. И хотя они давно уже разделились, общие интересы остались. Ясно было, что, если Люська докажет свои права в суде, а так и будет, она примется распродавать имущество. Я имею в виду — акции. Все ее мечты были только об отдыхе от трудов праведных. Хе-хе, — проскрипел Сивко. — Наверстать упущенное. Она понятия не имела об истинной стоимости активов покойного мужа. А Таранов в уши лил, что надвигается кризис, надо, мол, все распродавать, переводить деньги на счета за границей, да и самой туда уезжать. Спешно. Делать ничего не надо, живи, развлекайся, наслаждайся благами. Он все хотел прибрать к рукам. И Елизавет Петровна ему мешала, потому что сама хотела того же. Вот Ваня и добыл на нее компромат. Видать, они там, на башне, круто поговорили. И что ей оставалось? Убить и его. Самой воцариться. Она была баба с та-а-кими амбициями! — развел руками Сивко.

— Версия стройная, — высказался он. — Но, во-первых, не понятно, почему же она тогда застрелилась. Не надо только говорить, что ее совесть замучила. Ни в жизнь не поверю! И, во-вторых, у Елизавет Петровны алиби.

— Это какое же? — удивился Сивко.

— В тот момент, когда убили Таранова, Елизавет Петровна была в… — он посмотрел на Воронова.

— Что такое? — поднял брови тот.

— Откуда она вышла? Мы ведь столкнулись на третьем этаже. Мне показалось, что она вышла из вашей спальни.

— Это мое личное дело! — резко сказал Дмитрий Александрович.

— Хе-хе, — проскрипел Сивко.

— Я был с Никой, она может это подтвердить. А вас никого в своих комнатах не было, — продолжал настаивать он. — Я толкнулся во все: Таранов был на башне, а остальные? Елизавет Петровна была с вами, Дмитрий Александрович?

— Ну, допустим, — сквозь зубы сказал тот. — Она же выкрала у меня пистолет.

— Хе-хе, — повторил Сивко.

— А где ты был, Федя? — в упор посмотрел на него хозяин замка.

— Я спал.

— Врешь! Тебя не было в комнате! — разозлился он.

— Я спал, — повторил Сивко. И выразительно посмотрел на Воронова. — Если Елизавет Петровна была в спальне у Дмитрия, то я спал.

Тот скрипнул зубами и промолчал.

«Что такое? Что за намеки?» — Он смотрел то на Воронова, то на Сивко. Оба молчали. И долго. Молчание нарушил Сивко:

— Ну так что? Моя версия принимается? Дмитрий, у тебя больше нет вопросов?

— В общем-то… — замялся тот.

Федор Иванович бросил взгляд на часы.

— А почему, Федя, ты все время смотришь на часы? — не выдержал Воронов.

— Да так.

— Ты кого-то ждешь?

— Вечера. Вечера я жду. Ты же дал слово, что вечером я уеду. Вот я и жду… вечера.

Федор Иванович выразительно посмотрел на хозяина замка.

«Что происходит?»

— И все-таки мне надо выпить, — со вздохом поднялся Сивко. — Раз ты запер лакея, пойду, налью себе сам. А кстати, где его жена? Эта, как ее… — Федор Иванович поморщился и щелкнул пальцами.

— Эстер Жановна, — подсказал он.

— Во-во. Та еще закавыка. Она где?

— Внизу, с дочерью.

— Их ты тоже запер, Дмитрий?

— Нет. Попросил наверх не подниматься. Здесь труп.

— Три трупа, — поправил Сивко. — В замке уже три трупа. А здесь, наверху, два. Во всем нужна точность. Калькуляция.

— Бейлис тоже спустили в ледник, — хмуро сказал Воронов. — Здесь только Лиза.

— Когда спустили?

— Утром. Рано утром.

— Хорошо, я не буду их трогать. Так где я могу взять водки?

— На кухне, в холодильнике.

— Ты не будешь возражать, если я туда пойду?

— Нет.

— Я скоро вернусь, — пообещал Сивко. — Мне и в самом деле надо выпить.

И Федор Иванович вышел из кабинета. Как только за ним закрылась дверь, Воронов нетерпеливо спросил:

— Ну? Ты ведь хотел со мной поговорить?

— Да. Хотел, — кивнул он. — Насчет Сивко. Ловко он все придумал. И мотив.

— Не думаю, что Федя его придумал.

— А вам не интересно, откуда он так хорошо знает Люську — Бейлис? И почему она ему то и дело «позванивала»?

— А какое это имеет отношение к делу?

— Имеет! Сивко — бывший следак!

— Ого! — прищурился Воронов. — Хорошая компания подобралась! Профессионалы!

— Я же вам говорил, что где-то его уже видел. Я вспомнил! Я видел его на фотографии. На старой фотографии. У меня в органах был наставник, майор милиции. Не москвич, перевелся к нам в Управление из того самого города, откуда родом Сивко и Бейлис. Я попал к нему сразу после юрфака, на стажировку. Умный мужик, он меня всему и научил. Так вот: я захаживал к нему домой. Опыт перенимал.

— Опыт? — прищурился Воронов.

— Ну, дочка у него была. То есть и сейчас есть.

— Хорошенькая?

— Симпатичная. Но не суть. Сами понимаете, дело семейное. Пока ее ждешь, с мамой-папой парой слов перекинешься, те, само собой, достают из шкафа толстенные семейные альбомы. А она у себя в спальне марафет наводит! Полчаса платье выбирает, в котором в кино идти, еще с полчаса штукатурится. «Ой, я только что из ванной! Погоди!» Это «погоди» иной раз так растянется… — Он тяжело вздохнул. — А в это время: «наша Сонечка в три годика», «а это в детском садике в костюме ромашки», «а это я в молодости, правда, Сонечка на меня похожа?».

— Влюбился? — улыбнулся Воронов.

— Было немного. Чуть не женился, каюсь. Рассорились из-за пустяка. Но зато как пригодилось! — с чувством сказал он. — Начальник, рассказывая о былом, частенько вспоминал родной город. Однажды увидел фотографию и помрачнел. Сказал: «А это Федька, оборотень в погонах». Я из вежливости спросил: что, мол, случилось? И услышал, что были они приятелями, Федор Иванович работал следователем в прокуратуре и был на хорошем счету. А потом выяснилось, что крышевал притоны с девочками. Помните, Бейлис все время намекала? «А ты, Федя, женскими трусами торговал».

— Так вот что она имела в виду…

— Происхождение его капитала. Бордель. Там-то Сивко ее и выцепил. Бизнес он делал на ночных бабочках, а прокуратурой прикрывался. Ездил на дешевой машине, всем говорил, что живет от зарплаты до зарплаты. Шифровался, в общем. А когда все открылось, ему удалось от суда отвертеться.

— Отмазался! — улыбнулся Воронов.

— Во-во. Ускользнул. Исчез. Из прокуратуры уволился, семью из родного города увез. Начальник сказал, что о Федьке ни слуху ни духу. А он, оказывается, на Рублевке всплыл! Вот они, денежки, где пригодились!

— Да, в Москву он приехал с капиталами, — кивнул Дмитрий Александрович. — А тогда никто и не интересовался, откуда, мол? Ну, купил человек участок, построил дом. Кстати, никто не видел ни жены его, ни детей. Говорят, что Федор их надежно спрятал.

— От прессы, должно быть. Чтобы слухи не просочились. Он же теперь «белый». Бизнесом занимается, налоги платит.

— Да, обелился. О прошлом, разумеется, забыл.

— Да только вот Людмила постоянно напоминала. Все время намекала на женские трусы, когда выпьет. И он ее за горло держал поддельным паспортом, но кто из них больше боялся скандала? Подумаешь, паспорт! А вот притон содержать…

— Да, Сивко все время держался в тени. К депутатскому мандату подбирался, да побаивался. Биография-то подмоченная. А ты молодец! Вот что значит иметь хорошую память! Когда ты видел-то эту фотографию?

— Да лет семь назад, — скромно сказал он. — Но я долго мучился: где? Пока не понял, что мы коллеги. Он профессионально осматривал место происшествия, руками старался ничего не трогать, да и проговаривался. В прокуратуре Сивко проработал долго, привычки остались на всю жизнь.

— Неприятно все это, — вздохнул Дмитрий Александрович. — А кто не без греха? Видишь, и Лиза скрывала, что не сама дочку родила. Хотя это, конечно, не бордель содержать. Но все равно неприятно.

— А вы что скрываете? — в упор посмотрел он на Воронова.

— Я?

— Тоже белые пятна в биографии? То есть темные.

— Я тебе все рассказал. Хотя мог бы этого и не делать.

— Когда я намекнул Сивко, что знаю о его бурном прошлом, он кинулся к пистолету. Нервы сдали. В общем, выдал себя. Дмитрий Александрович… — Он прислушался. — А вам не кажется, что за это время можно не то что стакан водки выпить, но и плотно пообедать?

— Да, Федя и в самом деле задерживается.'

— Ну и чем он может быть так занят?

— Идем, посмотрим, — Воронов поднялся. — Из дома он выйти не мог, снаружи охрана. Я велел никого не выпускать. Пока.

— А вдруг он поднялся на смотровую башню?

— Зачем?

Он тоже встал, и теперь Дмитрий Александрович смотрел на оттопыренный карман его джинсов. И вдруг рассмеялся:

— А слона-то я и не увидел! У тебя в кармане мобильный телефон!

— Да, телефон.

— Успел позвонить?

— Нет, — соврал он.

— И кому?

— Я никому не звонил.

— 02? И что тебе ответили?

— Я не звонил по 02, — твердо сказал он. И это была правда.

— Ай, врешь! — усомнился хозяин замка.

— А вам не кажется, что пора бы и точку поставить?

— Точку? — прищурился Воронов. — И кто убийца? Лиза? Федя Сивко? Или… Зигмунд? Час назад ты именно это и говорил. А может, Эстер Жановна?

— Дмитрий Александрович!

Она невольно вздрогнули. Кричали издалека, похоже, что кто-то поднимался по лестнице.

— Дмитрий Александрович!

Воронов вздрогнул:

— Похоже, что-то случилось.

И поспешно вышел в коридор, он — следом. В коридоре столкнулись с начальником охраны. Тот был взволнован, а увидев хозяина, скороговоркой сказал:

— В деревне неспокойно. Дозвольте мне, Дмитрий Александрович, подняться на смотровую башню, глянуть, что там?

— С чего ты взял, что неспокойно? — спросил Воронов.

— Вроде кричат, толпа собирается. Ветер со стороны деревни. Неспокойно там.

— Ну и какое это имеет отношение ко мне?

— Воскресенье же, — полез рукою в бритый затылок парень в камуфляже. Он попытался вспомнить имя начальника охраны. Коля, кажется. — Похмелье у них лютое. Звереют они с этого. Да и бабка по домам ходит, нашептывает. Вы же знаете, что о вас в деревне говорят. Боюсь, как бы…

— Они знают, что замок охраняется, — резко сказал Воронов. — И знают, что у моих людей автоматы.

— Ну не стрелять же в них, коли полезут? — добродушно сказал начальник охраны.

— Замок — это моя частная собственность! Ее защищает закон! При попытке вторжения имею право применить силу!

— Авось обойдется, — вздохнул Коля.

— Удивляюсь я тебе, — холодно сказал Воронов. — А говорят, что десантники — это убийцы. Наемники. Ты и в горячих точках успел побывать. А сейчас колеблешься. Что за детсад?

— Так это ж свои! Наши! И оружия у них нет!

— А ты почем знаешь?

— Ну, дак…

— Приказ один — стрелять! Не пустить их в замок! Авось пара автоматных очередей их отрезвит.

— Есть, — вздохнул начальник охраны и выполнил команду «кругом!». После чего направился к лестнице на третий этаж.

— А не сурово вы? — покачал он головой.

— Я знал, что рано или поздно это случится. Им мой замок все равно что бельмо на глазу. Я знаю, что они зовут меня Вороном. И Антихристом. Долго же они терпели. Ну, пусть попробуют. Пусть только сунутся. Эй, Федор! — В коридоре появился Сивко. — Ну что, все запасы спиртного уничтожил?

— Пару рюмок выпил, — добродушно ответил Федор Иванович.

Но когда тот подошел, запаха спиртного он не уловил.

— Парень, тебя рыжая девушка кличет, — с усмешкой сказал ему Сивко.

— Ника? Что ей надо?

— Тебе виднее. Она на кухне, с мамашей. Этой, как ее?…

— С Эстер Жановной?

— Во-во!

— Я сейчас.

Он торопливо побежал к лестнице, Воронов его не остановил. Они с Федором Ивановичем остались в коридоре вдвоем.

In Vino Veritas!

Разоблачение третье и последнее

— Ника! — он влетел на кухню.

— Что случилось?

Рыжая девушка сидела за столом и оживленно обсуждала что-то с матерью. Обе были взволнованны. На столе он увидел остатки еды, початую бутылку вина, наполненные бокалы. В общем, не скучают.

— Ты меня звала?

— Я? — удивилась Ника. — Я, конечно, рада тебя видеть, Миша, но я думала… Я думала, что ты занят!

— Где твой отец?

— В кладовке. Дмитрий Александрович его запер.

Она кивнул на дубовую дверь, на которой висел замок, похожий на амбарный. Кладовая как в настоящем замке. Впрочем, здесь все настоящее. И убийства тоже. Он подошел и потрогал замок. Такой враз не вскроешь, нужно перекусить дужку. А чем? Налег плечом на дверь — тщетно. Дубовая, прочная. Огляделся: чем бы ее?

— Федор Иванович тоже пытался, — вздохнула Эстер Жановна.

— Бесполезно! — тряхнула рыжими кудрями Ника.

— Федор Иванович? Значит, он был здесь?

— Только что ушел.

— А я думал… Зигмунд! Ты там?

— Да, — раздался из-за двери глухой голос сомелье.

— Как тебе там? — глупо спросил он.

— Бессовестный! — возмутилась Ника. — Он еще об этом спрашивает! Это ведь из-за тебя папу заперли!

— Почему из-за меня?

— А кто выдумал, будто Ваню столкнул с башни папа? Ты! Дмитрий Александрович так сказал!

— Меня обвинили в убийстве… — простонал из-за двери Зигмунд.

— Но папа не мог этого сделать! Они с мамой были у себя в комнате! Вместе!

«А если они вместе это и сделали? Убили Таранова? Муж и жена — одна сатана. Это не алиби».

— Что делал здесь Сивко? — спросил он.

— Федор Иванович? С папой разговаривал. Через дверь, — хмыкнула Ника. — Когда не удалось ее открыть. Мы все пытались.

— Мы увольняемся! — заявила Эстер Жановна. — Ни я, ни муж этого не заслужили! Чтобы с нами так обращались!

— Не надо паниковать, — пробормотал он.

— Кто паникует? — вскинулась Ника. — Просто мы разозлились и хотим немедленно отсюда уйти! Никто не имеет права нас задерживать!

— Я иду собирать вещи! — заявила Эстер Жановна и приподнялась.

— Погодите, — остановил он. Экономка послушалась и села. — Сюда с минуты на минуту приедет милиция.

— Милиция? — Женщины переглянулись.

— Мне удалось позвонить. Я… — Он осекся. Они ведь не знают, кто он такой на самом деле. Это объяснять долго. — В общем, милиция.

— И заберут моего мужа! — закричала Эстер Жановна. — Или мою дочь! Все только об этом и говорят! Что мы убили! А мы виноваты лишь в том, что работаем здесь в услужении! Что мы иммигранты! Что у нас прав меньше, чем у всех!

— Успокойтесь. Вы ни в чем не виноваты.

— Разумеется. Виноват тот, кто все это придумал, — уже гораздо тише сказала экономка. — Этот дом и эту позорную вечеринку. У меня язык не поворачивается назвать это дегустацией. Они сводят друг с другом счеты, а мы — крайние! Наша семья. Что мы ему сделали?

— Эстер… — простонал из-за двери Зигмунд. — Все не так…

— Я вам рекомендую оставаться в безопасном месте, — посоветовал он. — В деревне неспокойно. Если местные пойдут на штурм, мало не покажется никому.

— О, господи! — вздрогнула Эстер Жановна. — Не будут же в них стрелять? Это же мирные люди!

— Если эти мирные люди вздумают поджечь замок…

— Поджечь замок?!!

— Надеюсь, милиция приедет вовремя.

— И что же нам делать? — переглянулись женщины.

— Зачем я только сюда приехала! — вздохнула Ника. — Называется, сама напросилась.

Он оглядел кухню. Стены толстые, дверь… Не та, за которой заперт Зигмунд, а общая, из кухни в коридор. Хорошая дверь, надежная.

— Здесь довольно-таки безопасно, но я бы посоветовал вам найти другое место. Замок большой. Здесь два окна. А лучше, чтобы совсем не было окон. В них может угодить шальная пуля.

— Ты это серьезно? — спросила Ника.

— Если начнется стрельба… Не думаю, что деревенские пойдут на штурм с лопатами и топорами. Пара-тройка охотничьих ружей в деревне есть. Наверняка. Хорошо бы вам в винный погреб спуститься. Он надежен так же, как и бомбоубежище. Но у вас нет ключей.

— Есть! — сказала Эстер Жановна. — Есть ключи!

— Воронов доверил вам ключи от винного погреба? — удивился он.

— А что тут странного? Но они в кладовке! У Зигмунда! Он всегда их держит при себе, на случай, если придется спуститься в винный погреб.

Господи! Как просто! Спроси он об этом сразу, последней жертвы можно было бы избежать! И вообще…

— Надеюсь, вы не собираетесь охранять вороновское добро, если деревенские все-таки прорвутся в замок?

— Если они прорвутся, первое, что мы сделаем, — это выйдем отсюда и пойдем прямиком через поле на автобусную остановку, — заверила Эстер Жановна. — Чтобы как можно скорее уехать. У нас есть кое-какие сбережения. Мы все-таки проработали здесь год. Придумаем что-нибудь. Главное — это уйти отсюда. А там уж как-нибудь.

— Надеюсь, и ты нам поможешь? — намекнула Ника на его «миллионы». Рассказывать рыжей девушке правду времени не было, и он кивнул:

— Само собой! Ну что? Проводить вас?

— Куда?

— В погреб!

— Мы никуда отсюда не уйдем! Пока здесь папа! — заявила Ника.

— Никуда! — подтвердила Эстер Жановна.

— У меня нет времени вас уговаривать. Надо подняться на башню, посмотреть, что там? По крайней мере, не покидайте первый этаж. Здесь безопаснее.

— Мы никуда отсюда не уйдем! — хором сказали женщины.

Он еще раз налег плечом на дверь, за которой тосковал Зигмунд. Бесполезно. Топором ее, что ли? Вырубить петли, снести навесной замок вместе со скобой. Есть у них топор? Или есть другое решение проблемы?

— А окно в кладовой имеется?

— Увы! Оно узкое! И там решетка!

— Воров, что ли, боитесь? Эх, люди… Ладно, дамы, ждите здесь. Я скоро вернусь, — на всякий случай сказал он.

И так было понятно, что дело движется к развязке. Только какой-то она будет? Он вышел из кухни, прикрыв за собой дверь, и отправился искать Воронова и Сивко. В коридоре на втором этаже, где он их оставил, уже никого не было. В кабинете, куда он пошел первым делом, тоже. Кричать он не стал. «Федор Иваныч?! Дмитрий Александрович?! Где вы?!!» Бесполезно! Они где-то уединились, для чего Федор Иванович и отправил его вниз, к Нике. Сивко надо было поговорить с хозяином замка наедине. Неужели они все-таки в сговоре? Где был Сивко этой ночью? Что касается Бейлис, у Федора Ивановича тоже был мотив для убийства. Она слишком много пила в последнее время и говорила много лишнего. И кто обещал ей танцы с музыкой? Точнее, с оркестром? Сивко! А теперь Федор Иванович решил договориться с хозяином замка. Перевести стрелки на Елизавет Петровну, поскольку та все равно «застрелилась». Сивко же бывший следак! Версия получается красивая и стройная. От мастера своего дела.

Застрелилась? А ну-ка… Воспользовавшись моментом, он опять вошел в ее спальню. Пока хозяин замка и его гость заняты выяснением отношений, надо поработать. Здесь, в комнате Елизавет Петровны, все то же. Бардак, сдвинутая кровать, следы отчаянной схватки за оружие. Он огляделся. Женщина по-прежнему лежала навзничь на кровати. Подошел вплотную и подумал, что Сивко-то прав: выстрел сделан в упор. Она приставила пистолет к груди и нажала на курок. Самоубийцы, как правило, пускают пулю в висок. Она выстрелила в грудь. Но это на любителя, не факт. Записки нет. Это факт. Но не факт, что все самоубийцы оставляют предсмертные записки. Суд во внимание не примет. На «нет» и суда нет. Проехали. Дальше ищи.

А это еще что? Факт! Почему он раньше этого не заметил? На туалетном столике, перед большим зеркалом, где Елизавет Петровна накладывала макияж, среди груды косметики стояла бутылка вина.

Он подошел поближе и прочитал надпись на ней: сотерн. Год урожая — 1956. Должно быть, дорогое вино. Сорокалетней выдержки. Почему же бутылка здесь? Кто ее принес? Елизавет Петровна? Решила выпить перед тем, как застрелиться? Но почему-то не сделала этого, бутылка вина не открыта. И бокала на туалетном столике нет. Не из горлышка же она собиралась пить? Усмехнулся. Елизавет Петровна — женщина деликатная, хотя и родилась в простой семье. Но прошлое давно забыто, между ним и ею сегодняшней стоят ее огромные деньги. Она бы принесла бокал, если бы захотела выпить перед смертью. Она жила красиво, и умереть наверняка хотела так же. Он вспомнил меховую накидку на заднем сиденье белого «Мерседеса», ее руки в лайковых перчатках на руле, бриллиантовые серьги в ушах сидящей за ним женщины… Она бы принесла и бокал. Нет, бутылка вина здесь не за тем. Но что тогда? Истина — в вине! Вот в чем дело! А это — подсказка!

Он выдвинул один из ящиков туалетного столика. Скомканные колготки со стрелкой, использованные салфетки для лица, со следами косметики, синие, черные, бурые полосы на них. Выдвинул другой ящик и замер. В нем лежали патроны! Шесть штук! Это же для «ТТ», того самого! Неужели Воронов прав? Она выкрала пистолет из спальни хозяина замка, когда Дмитрий Александрович, допустим, отошел в ванную комнату. Разрядила обойму, оставив только один патрон. И выстрелила себе в сердце. Какой странный поступок. Но подтверждает версию о самоубийстве. Жаль, что записки нет. Зато есть бутылка вина.

И тут он сообразил. Ну, конечно! Теперь можно зарядить обойму, и у него будет оружие! Куда же он отшвырнул пистолет? Кажется, тот упал за кровать. Он кинулся искать оружие. Момент напряженный, дело идет к развязке. Сейчас ему, как никогда, нужен заряженный пистолет.

Что за черт? Может, «ТТ» в другом месте? Под кроватью или… Пистолет он искал долго и даже взмок от напряжения. Ничего. Пусто. Он даже разозлился. Это не замок, а дом с привидениями! Вещи появляются, вещи исчезают. Вот и пистолет исчез. Кто-то побывал здесь раньше и забрал оружие. А почему тогда не забрал патроны?

Сивко? Федор Иванович прекрасно умеет обращаться с оружием. Как резво он кинулся к пистолету! Как коршун! А почему патроны не взял? Не Сивко? Неужели Воронов? А зачем?

Разозленный, он выгреб из ящика все патроны и сунул на всякий случай в карман джинсов. Кто знает? В этом странном доме можно внезапно наткнуться на труп, а можно и на пистолет. Надо ко всему быть готовым. Они могли подняться на башню. Воронов и Сивко. Если готовится штурм…

Он вдруг сообразил: их же нельзя оставлять вдвоем! Потому что один из них убийца! Если все три убийства на совести одного человека, путем логических построений можно смело вычеркнуть Нику, Эстер Жановну и Зигмунда. Ведь если Зигмунд был заперт в кладовке, он никак не мог застрелить Елизавет Петровну. И тем более убить Бейлис. Зачем ему это? Если его жена не мстила за дочь миллионеру Таранову, зачем ей убивать Елизавет Петровну? Только как свидетельницу, другой версии нет. А с Бейлис они вообще не были знакомы. Ни муж, ни жена. Если это дело рук одного человека, супружеская пара отпадает. А похоже на то. Эстер Жановна говорила так искренне. «Мы — иммигранты, значит, мы крайние». Нет, они бы не стали так рисковать. Надо искать в другом месте.

Эта нелепая, запутанная история с бутылкой вина подошла к концу.

С бутылкой вина…

Он несся на третий этаж, перепрыгивая сразу через две ступеньки. Надо успокоиться и проанализировать ситуацию. У него все есть. Вся полнота информации. Мотив — есть. Бутылка вина — есть. Даже две. Осталось найти истину.

Он бежал в спальню Воронова. На третьем этаже было тихо, если они где-то и уединились, Воронов с Сивко, то на смотровой башне, не иначе. Черти их туда понесли! Ему пока не до них. Он должен проверить свою догадку.

Спальня Дмитрия Александровича была не заперта. Здесь не имели привычки запирать комнаты на ключ, поскольку не опасались воров. А если кому-либо из гостей охота запереться изнутри — пожалуйста! Сон — вещь интимная. Он вспомнил вчерашнее посещение Ники и невольно вздохнул. Осчастливила! Потому он и убийство Таранова проспал! Еще одно звено в цепи!

Вошел в спальню Воронова и откровенно обрадовался: на месте! Она на месте! Та самая бутылка вина, из-за которой весь сыр-бор! Стоит себе на «алтаре», перед портретом Марии Вороновой. Неужели же Дмитрий Александрович заплатил за нее миллион евро? Невероятно! Но Елизавет Петровна так сказала. Сумасшедшие деньги, простым смертным вроде него этого не понять. Разве что Матисс…

Он подошел к «алтарю» и внимательно стал осматривать бутылку. Он видит ее уже в третий раз. Первый — за ужином, в пятницу. Точка отсчета. Как все было?

Пятница, вечер.

— Ну так что, господа, приступим?

Это Воронов.

— Дима, ты это собираешься пить?

Елизавет Петровна.

— Фальшивка!

Таранов.

Стоп!

— А почему ты думаешь, Иван, что это фальшивка? — реплика Воронова.

А потому! Третье свидание с сокровищем за миллион евро, наконец-то с ним можно ознакомиться в подробностях! Все-таки Матисс! Он вспомнил недавнюю лекцию Воронова в винном погребе. Этикетка, или паспорт вина. Что-то с ним не то. Он напрягся.

«А почему ты, Иван, думаешь, что это фальшивка?»

Года нет! На этикетке нет года урожая! А он там быть должен, потому что это вино марочное! Коллекционное! Тот, кто изготавливал этикетку, сей факт упустил. Все хорошо, все отлично. Замечательно. Подделка неплохая, но… Внимание изготовителя было сосредоточено на аппликации. На «автографе» барона. А такая «мелочь», как год урожая, выпала из поля зрения. Этикетку делал не знаток. Но остальные-то были знатоки! Те, кто сидел в тот вечер за столом.

— Фальшивка! — сказал Таранов. А ведь он почти не смотрел на этикетку. Он смотрел на огонь в камине.

Первым делом в глаза бросается аппликация и по-французски написанный девиз. И Таранов ничего не объяснил. Отвел глаза и сказал:

— Мне так кажется.

— Когда кажется, креститься надо, — пробормотал тогда Сивко и зачем-то добавил: — Причем без комментариев.

Бутылку тут же убрали. Появилось настоящее вино, кажется бордо, и начался процесс дегустации. Тогда что же это было такое? Шутка Воронова? Не может быть, чтобы Дмитрий Александрович не знал о подделке! Воронов же отлично в этом разбирается!

Он попытался ногтем поддеть край этикетки. Поддалась. Да, ее наклеили на бутылку, довольно-таки небрежно обойдясь со старой. Возможно, что в ней и в самом деле неплохое вино, но только не то, за которое заплачено миллион евро. Значит, фальшивка!

Он аккуратно поставил бутылку на место. Значит, Воронова ограбили. И случилось это… О, Господи! Он вздрогнул. До него наконец-то дошло! Почему они все умерли. Бейлис, Таранов, Елизавет Петровна. Последнюю он, «великий сыщик», убил своими же руками. Лопух! Как же все просто!

Вышел из комнаты и задумался. И что теперь делать? Надо их найти. Воронова и Сивко. Не исключено, что драма из-за бутылки вина продолжается. Вот что значит коллекционеры!

На башню!

И вновь он несся по коридору. У лестницы на смотровую площадку перевел дух. Спокойнее. Ты можешь сделать только хуже, если поторопишься. Он прислушался: наверху голоса. Здесь, в каменном колодце, слышно все, каждое слово. Говорят двое. Воронов и Сивко. Стоят у самой двери.

Он осторожно начал подниматься по ступенькам.

— …они идут сюда.

— Пусть идут.

Это Воронов. О ком? О деревенских?

— Не боишься?

— Чего мне бояться? Стены толстые, охрана надежная.

— Не будешь же ты в них стрелять?

— Я? Конечно, не буду. Охрана будет.

— У тебя, Дмитрий, крыша поехала. — Сивко сердито.

— Я в порядке.

— Послушай, давай договоримся, а?

— Договоримся?

Он замер на площадке. Остался всего один лестничный пролет. Ситуация вроде бы под контролем. Затаиться и слушать. Итак, они вступили в переговоры. Они же бизнесмены! Стола нет, сейчас усядутся за ящик. Интересно посмотреть. А договор подпишут? Или рукопожатием ограничатся?

— Ни тебе, ни мне скандал не нужен. Люськи больше нет. Таранова и Елизавет Петровны тоже. Остались только мы с тобой. Это выгодная сделка, Дмитрий: договориться и разойтись с миром.

— Хорошо. Что ты предлагаешь?

— Согласовать наши показания. И… открыть ворота.

— Это невозможно! Ты сам видишь, что творится. Тебе отсюда все равно не выйти.

— Есть задняя калитка. Та, через которую вошла рыжая.

— Глупец! Ты думаешь, они про нее не знают? Послушай, почему ты все время смотришь на часы, Федор?

— Дай мне позвонить.

— Кому?

— Жене и детям. — Сивко раздраженно.

— Хорошо. Но сначала, как ты сказал? Надо согласовать наши показания.

— Это дело. Я слышу голос разума. Моя версия: Люську и Таранова убила Елизавет Петровна. А потом застрелилась сама.

— А чем тебя Зигмунд не устраивает?

— Твой лакей? Мелковат.

— Тогда Эстер Жановна?

— Экономка? Она же баба!

— А Лиза не баба? — Воронов с усмешкой.

— Убить их могла и женщина. Но у Елизавет Петровны был мотив. Поверь моему опыту: все пройдет гладко.

— Ну да. Ты же бывший следователь. Умеешь стряпать уголовные дела. Признайся Федор, взятки брал? Или только проституцией промышлял? Притоны крышевал?

— Кто тебе… — Сивко хрипло.

— Миша. Он тебя узнал.

— Мы никогда раньше не встречались.

— На старой фотографии. Его наставник когда-то с тобой работал. Фото в семейном архиве остались. Знаешь, как он тебя называет? «Федька — оборотень в погонах». Спокойно, не дергайся. Стоять.

«Пистолет. Воронов достал пистолет. Но в нем же нет патронов! Они у меня». — Он положил руку на карман джинсов, где лежали патроны, и сделал несколько бесшумных шагов вверх по лестнице. Остановился у самой двери, прислонившись к стене. Она была ледяная, но от напряжения он этого не чувствовал.

— Блефуешь! Он не заряжен, — хриплый смех Сивко.

— А ты попробуй. Помнишь, как я это сделал, когда мальчишка навел на меня пистолет? Единственный способ узнать, заряжен он или нет, заставить нажать на курок. Ну, давай!

— Ты знал, что пистолет не заряжен. Наверняка знал. Стал бы ты рисковать своей жизнью!

— Стал бы. Мне давно уже все равно: жить или умереть.

— Дурак! Ну, дурак! Из-за бабы! Столько дров наломать из-за бабы!

— Где ты был ночью? Отвечай!

— Я спал.

— Врешь! Где ты был?

— Э-э-э… Ты чего это?

— Нас ведь всего пятеро было. Помнишь аукцион в Париже? — Характерный лязгающий звук. Затвор передернули.

«Он сейчас выстрелит. Мать его! Он же сейчас выстрелит! Спокойно. Патроны-то у тебя. А вдруг в замке склад боеприпасов и Воронов успел туда сгонять? Он же сумасшедший!»

— Воронов, опомнись! Я ее не…

Он выскочил на смотровую площадку и вцепился в руку Воронова, в которой тот держал пистолет. С другой стороны подскочил Сивко. Завязалась борьба. Выстрел оглушил обоих. Пуля ударилась в каменную стену, после чего, срикошетив, ушла в небо, все ж таки вдвоем они были сильнее, и руку с пистолетом он держал мертвой хваткой, направляя оружие в сторону.

— Ах, ты… — выругался Сивко. — Он же мог меня убить, а?! Он же мог… Ах ты…

— Да помоги же ты мне!!! — заорал он. Все никак не удавалось отобрать пистолет. А тот был заряжен.

Сивко понял и истерику тут же прекратил.

— Силен… — прохрипел Федор Иванович, заламывая Воронову руку.

Он ударил по ногам, пытаясь повалить того на землю. Наконец Воронов сдался. Он завладел оружием и отшвырнул противника к самому краю смотровой площадки. Откуда только силы взялись! Хозяин замка головой ударился о каменное ограждение и на какое-то время затих.

— Дай сюда, — сказал Сивко, взглядом указав на «ТТ».

— Еще чего! Хватит уже. Наигрались.

— Щенок! — оскалился Сивко.

— Никакой благодарности! Я ведь тебе жизнь спас!

— Да пошел бы ты…

Воронов застонал и зашевелился.

— Надо его добить. — Взгляду Сивко был недобрый. Тот шагнул к краю площадки.

— С ума сошел?! Назад!

— Скинуть вниз. Как Таранова. И сказать — сам. — Назад, я сказал!

— Слушай, ты кто такой? А? Указывать мне будешь!

— Милиция будет разбираться.

— Милиция?

Сивко вдруг осекся и стал пристально вглядываться в даль. А Воронов медленно начал подниматься.

— Ты спрашиваешь, где я был ночью? — спросил у него Сивко. — А ну! Смотри туда!

Федор Иванович подскочил к ограде и указал пальцем на группу людей, пересекающих пашню. Они направлялись не к воротам, а к задней калитке в заборе, через которую в замок вошла Ника.

— Кто это?

— Мои люди! — с торжеством сказал Сивко. — Служба безопасности! Я связался с ними ночью. По компьютеру. Я нашел-таки, где он! Слышишь, ты? — Федор Иванович с ненавистью посмотрел на Воронова. — Елизавет Петровна мне помогла.

— Так вот о чем вы вчера договаривались! — сообразил он. — Ну, конечно! Она же прекрасно знала расположение комнат! Так вот о чем вы шептались!

— Что-то они припозднились, — сказал Сивко, кинув взгляд на часы. — Ну, все, господа. Финита ля комедия. Так, что ли? Я пошел.

— Стой! — крикнул он. — А ну! Глянь-ка туда!

И пистолетом указал в другую сторону. Толпа деревенских мужиков шла по шоссе прямо к воротам. Похоже, вся деревня собралась, да еще из соседних добавились. Бабка-знахарка была в округе популярной личностью, все бабы ходили к ней лечиться да делать отворот-приворот. Видать, подбили мужиков. Все они были возбуждены, кричали, размахивали руками. Людей, идущих через пашню, они тоже заметили. От толпы отделились человек десять и двинулись наперерез. Он не был уверен, но, кажется, пара-тройка охотничьих ружей при них была. Не с пустыми руками они шли на штурм замка.

— Погоди, Федор Иванович, — усмехнулся он. — Еще не вечер. Я слышал, о чем вы здесь говорили. Не ты ли сказал, что пальба никому не нужна? Твои люди как, решительно настроены?

— Черт знает что! — выругался Сивко. — Что им надо?

— Кому?

— Мужикам?

— Я думаю, выпить, — усмехнулся он. — Да и закусить бы не мешало. Похоже, что единственный ларек в окрестностях закрыли, а до города далеко. Ну и классовая вражда. Одни бутылки водки раздобыть не могут, а кто-то на складах со спиртным сидит, как собака на сене. Обидно мужичкам.

— Миша… — прохрипел Воронов, трогая разбитую голову. — Миша, ты зачем мне помешал?

— Убить Сивко? Да хватит уже, Дмитрий Александрович! Смотрите туда!

Он указал на поле,

— Что там?

— Похоже, сейчас будет штурм. Нам лучше спуститься вниз. Кстати, отдайте-ка мне ключ.

— Ключ? Какой ключ? — покачал головой Воронов. — Я не понимаю…

— Ключ от замка. От кладовой, где вы заперли Зигмунда. Отдайте.

— Зачем он тебе?

— Ключ?

— Зигмунд.

— Я понимаю, что вам он нужнее. Уж очень понравилась моя версия. Отец мстит миллионеру Таранову за брошенную им дочь. Красиво. Но глупо. Потому что неправда. Отдайте ключ, Дмитрий Александрович.

Воронов не шевелился.

— Забери у него ключ, — велел он Сивко.

Тот посмотрел на Воронова с опаской и сказал:

— Ну, посидит лакей еще часок в кладовке. Делов-то.

— Выполнять! — заорал он и поднял пистолет.

— Еще один псих, — пожал плечами Сивко. — Дмитрий, отдай ключ.

Воронов молча полез в карман, достал ключ и кинул ему.

— Вот так-то лучше, — он сунул ключ в тот же карман, где лежали патроны. — А теперь — все вниз!

— Да с какой стати ты тут распоряжаешься! — возмутился Сивко.

— Потому что оружие у меня!

— Не будешь же ты в меня стрелять?

— А ты попробуй! Единственный способ узнать — заставить меня нажать на курок. Так, что ли? — он посмотрел на Воронова.

— Ты подслушивал, — догадался Сивко.

— Давай, двигай к лестнице. — Он взмахнул пистолетом. — Воронов — следом.

— Взрослеет молодежь, — криво усмехнулся Сивко, направляясь к лестнице. — Глянь, как щенок обращается с уважаемыми людьми, которые намного его старше!

— Ты еще мораль мне прочитай. Пока спускаешься. О том, что в общественном транспорте надо место уступать людям пожилого возраста, инвалидам и женщинам с детьми. Может, я и проникнусь. Ах да! Ты же не знаешь, что такое общественный транспорт! Как я мог забыть!

— Миша, хватит, — поморщился Воронов. — Я понимаю, что ты собой доволен. Только оружием не надо размахивать. Не в кино.

— К лестнице! — велел он. — Сивко первый, вы — следом.

Он подождал, пока Воронов начнет спускаться, и только тогда шагнул на лестницу сам. Надо быть осторожнее. Двое сильнее одного. Сивко в драке на смотровой площадке был за него, и они победили. Но Федор Иванович вполне может переменить решение и переметнуться на сторону противника. От них, буржуев, всего можно ожидать. Это же не предательство. Ничего личного, только бизнес.

Он спустился с башни последним, Сивко и Воронов стояпи на площадке перед лестницей и ждали его. Бежать никто не собирался.

— И что дальше? — спросил Воронов.

— Идите вниз. На первый этаж.

Они цепочкой потянулись по коридору, Воронов и Сивко впереди, он сзади, на безопасном расстоянии. Спустились вниз, в холл первого этажа

— И что дальше? — повторил Воронов.

Он задумался. И в самом деле: а дальше что? Держать их под прицелом, пока милиция не приедет? А когда она приедет? А в это время на подступах к замку происходит черт знает что. С одной стороны идут деревенские. С другой — люди Сивко. Где-то на подходе и милиция. А за толстыми стенами замка наизготовку сидят люди, у которых приказ стрелять. И ни у кого из них нет ясного представления о том, что происходит, ни у нападающих, ни у тех, кто держит оборону. Кто есть кто? Не будут же они друг другу представляться перед тем, как сойтись в рукопашной? «Вы кто?» «А вы кто?» Им всем надо объяснить. Сивко должен отдать приказ своим людям, Воронов своим, он — договориться с милицией. А кто успокоит деревенских? У них-то начальника нет! Разве к знахарке обратиться…

— Что замер? — недобро посмотрел на него Сивко.

— Я думаю. Ты вот что… — Он левой рукой достал из кармана джинсов ключ и кинул его Сивко. Тот поймал. — Иди на кухню и отопри Зигмунда. Будь с женщинами. Если начнется пальба… У тебя есть связь с твоими людьми?

— Была, — зло сказал Сивко. — Пока я был на башне. Кто заставил, меня оттуда уйти? Умник!

— Не подумал. Ну, выйди из замка.

— Я пока не сошел с ума. Пусть сначала он уберет собак и охрану, — Федор Иванович кивнул на Воронова.

Тот покачал головой:

— Нет.

— Ладно. Федор Иванович, иди на кухню. Действуй по обстоятельствам. А мы сами разберемся. Идите по коридору, к погребу, — велел он хозяину замка.

— Куда? — удивился Воронов.

— В винный погреб! Где я еще могу вас запереть? Надежнее винного погреба ничего нет. Да и вам там будет приятно.

— У тебя ключа нет, — напомнил Воронов.

— Федор Иванович, пришли в погреб Нику с ключами! — крикнул он в спину Сивко.

— Чего-чего? — обернулся тот.

— У Зигмунда есть ключи от винного погреба. Когда ты его выпустишь, пусть он отдаст их Нике, а та принесет мне. Надо запереть Воронова до приезда милиции. И не допустить его контакта с теми, кто охраняет замок. А то будет бойня.

Сивко ничего не ответил, ушел молча. Они же с Вороновым ступили на знакомый маршрут: в галерею с потолком, который постепенно опускался.

— Сивко доверился? Зря! — не оборачиваясь, сказал Дмитрий Александрович.

— Шагайте, шагайте!

— Думаешь, он сделает так, как ты попросил?

— Я не попросил, я приказал.

— Тем более! Надо знать Федора.

— Вас надо было развести. Вместе вы опасны.

— А со мной справишься легко? — Воронов остановился. Он тоже.

— Дмитрий Александрович, я буду стрелять. Вы же знаете.

— Да. Я помню. Не понимаю только: зачем тебе это надо?

— Идите!

Воронов помедлил пару секунд, но все-таки пошел дальше.

— А кто взывал к правосудию? — сказал он вороновской спине. — Говорил, что все куплено? Все продажные? Менты, следователи, судьи? Справедливости хотите? Вот вам справедливость! Шагайте!

Они остановились у железной двери. Он на расстоянии трех шагов, чтобы предупредить бросок Воронова. По глазам видно: тот хочет отнять пистолет. Не получится.

— Ну и что делать будешь? — усмехнулся Дмитрий Александрович. — Ключа у меня нет. Здесь будем стоять? И ты все время будешь держать меня под прицелом?

— А ну, толкните-ка ее! Дверь!

— Зачем?

— Толкните! Сильнее! А ну!

Воронов нехотя нажал плечом на дверь, и та приоткрылась.

— Вот видите! Я как чувствовал, что дверь не заперта! Вы так торопились, что забыли ее закрыть. Когда брали отсюда бутылку вина. Сотерн.

— Какой сотерн? — Воронов вздрогнул.

— Тот, который оставили в комнате Елизавет Петровны. На туалетном столике. Кстати, зря вы это сделали. Я бы ни за что не догадался, кто убийца. Заходите.

— Послушай, Миша…

— Заходите!

— Позволь мне хотя бы объяснить…

— У меня времени нет.

— Пять минут.

— Я туда не пойду, — он с опаской посмотрел на дверной проем, из которого повеяло известковой сыростью.

— Боишься?

— Мне в отличие от вас далеко не все равно, жить или умереть. Я еще молодой. И холостой. Мне пожить охота, жену, детишек…

— Федор прав: ты подслушивал!

— Конечно! Сначала я не понял, кто из вас убийца. На Сивко грешил. Мотив-то у него есть! Мне надо было убедиться. Вы сами себя выдали, Дмитрий Александрович, когда забрали пистолет из спальни Елизавет Петровны. Сивко-то вы зачем хотели застрелить? За компанию, что ли?

— Там больше нет оружия, — кивнул Воронов на узкую крутую лестницу. — В погребе. Только вино. Слово даю.

— Знаю я цену вашему слову! — разозлился он. — Вы меня дважды купили!

— А что мне оставалось? Ты мне мешал.

— Идите вниз! Ну? Шагайте!

— Пойдем со мной. Я же сказал: пять минут. Я тебя дольше не задержу.

Он замялся. Потом вздохнул:

— Ну, хорошо. Не знаю почему, но я вас уважаю. Даже несмотря на то, что вы сделали. В конце концов, вы ее любили.

— Я рад, что ты это понял, — тихо сказал Дмитрий Александрович.

— Так и быть: я вас выслушаю. Но… Вы спуститесь вниз, а я сяду на ступеньку и подожду Нику с ключами. Думаю, она придет минут через пять. И мы пойдем улаживать конфликт с местным населением. Я пойду, — уточнил он.

— Боюсь, что тебя не поймут. — Голос Воронова был глухим, потому что тот начал спускаться вниз по лестнице.

Он помедлил, но потом пошел-таки следом. Банальное любопытство. Уж очень интересно узнать подробности. А верна ли его догадка? В этом ли вине истина?

— Идите прямо, — велел он хозяину замка с верхней ступеньки лестницы. — Сядьте за стол. Э, нет! Подальше от бочки!

— Я же тебе сказал: здесь нет оружия.

— Вы много чего говорили. А я, дурак, верил.

— Ты просто не знаешь всей правды.

Воронов послушно сел на край скамьи, подальше от бочки. Он помедлил и спустился вниз еще на пару ступенек. Предупредил:

— Дмитрий Александрович, вы меня знаете. Одно движение в мою сторону — и я буду стрелять. По конечностям. А стреляю я хорошо.

— Это вас так в милиции учили?

— И этому тоже. Убивать вас я не хочу.

— Хочешь посадить?

— Вы сами так решили. — Он присел на ступеньки.

— А что мне оставалось? — усмехнулся Воронов. — Что мне оставалось, когда я понял, что справедливости не добьюсь? Разве у меня был выбор?

— Я уже понял, что на закрытом аукционе, где вы за миллион евро купили бутылку вина с аппликацией Матисса, вас было пятеро. Вы, Елизавет Петровна, Таранов, Сивко и Лев Абрамович, который в прошлом году скончался. Кто-то из них позавидовал вам смертельно. Так позавидовал, что…

— Откуда ты это знаешь? — подозрительно спросил Дмитрий Александрович.

— Та бутылка вина, что стоит у вас в спальне… Уж извините, я туда заглянул. Это фальшивка. На этикетке нет года урожая. А ведь это марочное вино!

— Да, промазали малость, — пожал плечами Воронов. — Но переделывать времени не было. Никто ничего и не понял.

— Ту бутылку вина, за миллион евро, у вас украли. За ней-то, собственно, и лезли в вашу московскую квартиру. Ваша жена вернулась некстати. Им нужна была всего-навсего бутылка вина. Это был заказ. Потому они и полезли в охраняемую квартиру. Им достаточно было пяти минут, чтобы взять то, что им велели. Наводчик, он же заказчик, прекрасно знал, что раритет пока еще находится у вас в квартире, но вечером его увезут. Знал, что ваша жена дома одна. Знал, где лежит бутылка. Потому что… Дальше сами скажите?

— Потому что это мог быть только один из нас, — глухо сказал Воронов. — Таранов, Сивко, Елизавет Петровна или Лев Абрамович. Которые у меня бывали неоднократно.

— Вот! Один из коллекционеров! В точку попали! У кого-то взыграло ретивое. Этот человек быстренько подсчитал, что дешевле нанять гастарбайтеров и украсть раритет, нежели выкупить его. Тем более что вы эту бутылку вина продавать не собирались.

— Я собирался ее выпить. Вместе с Машей.

— Вас оправдывает только то, что вы ее любили. Но зачем дразнить гусей, Дмитрий Александрович? Ведь это же коллекционеры! Этот человек был уверен, что спасает сокровище. И… Он не хотел, чтобы ваша жена умерла. Это была трагическая случайность.

— Но ее убили. Пусть случайно. А человек, который организовал это преступление, остался на свободе. Что мне исполнители? Мне нужен заказчик! Тот, из-за кого все и случилось. Я понял, что имя его не узнают никогда.

— Елизавет Петровна рассказывала эту историю, — кивнул он. — Преступников задержали. Кроме одного. Того, который стрелял. Видимо, он знал и заказчика. Концы в воду, вот как это называется. Вы правы, Дмитрий Александрович: следствие его имя не узнает никогда. Они все возьмут на себя, грабители. Заказчиков не выдают, если у них так много денег.

— Я все это понял. Не надо объяснять, — поморщился Воронов.

— И решили узнать истину. Устроили дегустацию. Они все клюнули на приманку и приехали. Кроме Льва Абрамовича, который недавно умер. Но у него осталась вдова. За тех, кто не дожил, расплатятся наследники, так, что ли? Ближайшие родственники?

— Это справедливо.

— Об истинной причине, по которой вы собрали гостей, догадывалась Елизавет Петровна. Которая в тот роковой день звонила вашей жене. Она поняла, что вы хотите отомстить. И боялась, что подозрение падет на нее, потому и приехала с охраной. Но она вас любила и не выдала тайну. Никому о ваших планах не рассказала. А вы это не оценили. Вы соорудили фальшивку, чтобы за ужином бросить пробный камень. Надеялись, что заказчик себя выдаст. Он-то знает, где находится подлинник. Да у него в погребе! Или в кабинете, в винном шкафу. Поэтому, когда Таранов, не глядя на бутылку, сказал «фальшивка», он вынес себе смертный приговор. А что сказала Бейлис? Что она такого сказала, что ночью вы ее задушили?

— Она сказала: «Таких бутылок у меня полным-полно».

— Боже! — хлопнул он себя по лбу. — И вы спросили: «Каких таких?» «Эти ваши Матиссы… Фи!» — добавила Бейлис. А поскольку она в вине не разбиралась, вы поняли, что она видела раритет. А где? Ведь ее не было на аукционе! Значит, Матисс; скорее всего, осел в коллекции Льва Абрамовича. И ночью Бейлис была задушена.

— Я не был до конца уверен, что это не Таранов, — хрипло сказал Воронов.

— Я тоже. Он знал наверняка, что у вас нет подлинника. Либо сам был организатором преступления, либо Бейлис проболталась. Терять вам было нечего, и вы столкнули его с башни.

— Я вызвал его, чтобы поговорить, — усмехнулся Воронов. — Иван пошел охотно, он все свои проблемы привык решать за столом переговоров. У него и в мыслях не было, что я на него нападу. Это я подсыпал снотворное в бутылку виски. Часовой спал, а мы беседовали. Это было легко.

— А Елизавет Петровну я убил своими собственными руками. Ну зачем я передал вам наш разговор?

— Я понял, что Лиза была в сговоре с убийцей Маши. Ее попросили позвонить. Узнать, в квартире ли еще бутылка вина, и выманить мою жену из дома. Попросил либо Таранов, либо Лев Абрамович. Человек, который мог на нее надавить.

— Либо Сивко.

— Сивко? — удивился Воронов.

— Он ведь тоже знал ее тайну. От Людмилы — Бейлис. Теоретически и Сивко мог. Елизавет Петровна просьбу выполнила. Она же не предполагала, что подруга вернется за мобильным телефоном. Поверьте, это для нее был удар! Когда вашу жену застрелили!

— Это ничего не меняет, — быстро сказал Воронов. — Она — соучастница.

— Вы до последнего не знали, кто именно звонил. Исполнители все взяли на себя. Это я вам сказал. И вы пошли убивать Елизавет Петровну. Вы ей что, в любви объяснились? Обняли ее? Как вам удалось приставить пистолет к ее груди?

— Это не твое дело.

— А не от вас ли она аборты делала, Дмитрий Александрович? Все ли вы мне рассказали?

— Это опять-таки не твое дело.

— Молодость у вас была бурной, — усмехнулся он. — А сотерн вы оставили как напоминание. Нечто подобное Елизавет Петровна везла в подарок вашей жене в день ее сорокалетия. В общем, вы разделались со всеми. И Сивко хотели на тот свет отправить за компанию. А вдруг он? Я понял! Елизавет Петровны не было в вашей спальне! Вы с Тарановым были на башне! А Сивко с Елизавет Петровной в это время нашли компьютер и связались со службой безопасности. Странно, что люди Сивко так задержались. То-то Федор Иванович все время смотрел на часы! Он ведь понял, что вы убийца. Потому что у вас не было алиби. И она это поняла. И решила вас пошантажировать. То-то она говорила: «Да, свадьба будет!» Купить вас нельзя, а вот переиграть…

— Наивная, — усмехнулся Воронов. — Думала, мне не все равно, что со мной будет дальше.

— И что будет? Как вы предполагали дальнейшее развитие событий? Ну вот: все они мертвы. Заказчик, он же фактический организатор убийства вашей жены, на сто процентов покойник.

— Сивко…

— Федор Иванович? Нет, это не он.

— А если он?

— Вряд ли. По-моему, он к коллекционному вину равнодушен. Это для престижа. Ему очень уж хочется быть одним из вас, человеком из высшего общества.

— Согласен. Но я должен быть уверен.

— А поговорить с ним не пытались?

— Он все равно соврет.

— Логично. Никто из вас не говорит правду. Это Бейлис правильно подметила. И что дальше?

— В тюрьму я не сяду.

— Сейчас вы попросите меня оставить пистолет с одним патроном… Э, нет! — Он достал из кармана мобильный телефон и посмотрел на таймер. — А заболтались мы с вами! Прошло гораздо больше пяти минут! Что-то Ника задерживается!

Он занервничал. Время-то идет! Где ее черти носят? Передал ли Сивко его наказ? Или выкинул коленце?

Порту

— Я же тебе говорил: не доверяй Сивко, — подлил масла в огонь Воронов. У хозяина замка была отлично развита интуиция, да Воронов и сам об этом говорил. Дмитрий Александрович тонко чувствовал настроение людей и его нервозность уловил сразу же.

— Она придет.

— Не надейся на это.

— Она придет, — повторил он.

И в этот момент послышались шаги.

— Ника! — крикнул он и с торжеством посмотрел на Воронова.

— Миша! Дмитрий Александрович! — раздался ее тоненький голос.

— Иди сюда! Ключи с тобой?

— Да, — сказала она с верхней ступеньки.

— Стой там! — крикнул он. — Не ходи дальше! Кидай мне ключи!

— Что происходит? — спросила Ника.

— Надо запереть здесь Воронова.

— Что?

— Ника! — крикнул Дмитрий Александрович. — Ты слышала, что он хочет сделать?

— Но почему?

Она стала спускаться вниз по лестнице.

— Стой! — крикнул он.

— Что случилось, Миша?

— Это Воронов их убил!

— Кого?

— Всех! Бейлис, Таранова, Елизавет Петровну.

— Чушь! — хрипло рассмеялся Воронов.

— Да вы же сами только что признались!

— Да ну?

— Ника, не ходи дальше!

— Иди сюда, Ника, — ласково позвал Воронов.

— Федор Иванович сказал, что меня ждут в погребе, с ключами, — защебетала девушка. — А сам вместе с папой пойдет улаживать конфликт.

— Какой конфликт? С папой? Почему с папой? — удивился он.

— Я не знаю, — растерянно сказала Ника. — Я забежала к себе в комнату, волосы растрепались.

— Черт возьми… — простонал он. — Сивко хочет им закрыться, как живым щитом! Он хочет выйти из замка! Он всех нас кинул!

— Ха-ха! — рассмеялся Воронов. — Я же тебе говорил!

— Где тебя черти носили, кретинка! — заорал он. — Вот они, бабы! Ты бы еще вечернее платье надела, перед тем как спуститься в винный погреб!

— Я не понимаю, — пролепетала Ника. — Что происходит?

— Ника, этот парень тебя обманул, — сказал Воронов. — Он не миллионер. Он секьюрити.

— Как-как?

— Охранник Елизавет Петровны. Это Сивко всех убил. Парень провалил задание и теперь отыгрывается на мне.

— Ника! — закричал он. — Не слушай его!

— Миша, это правда?

— Да, — сказал Воронов. — Он нас всех обманул. И тебя, и меня. На самом деле у него ничего нет. Ни фирмы, ни денег. Ни машины.

— Ну машина-то у меня, положим, есть…

— Миша! Это правда?

— Да, я не миллионер. Не член элитного винного клуба. Ну и что?

— Значит, ты воспользовался моментом, — прошипела Ника, враз превращаясь в злющую рыжую кошку.

— Я тебе не навязывался. По-моему, это ты ко мне пришла.

— Почему же ты мне ничего не сказал!

— Кто ж откажется переспать с красивой девушкой? — усмехнулся Воронов. — Вот они, современные молодые люди! Как послушаешь, сплошь олигархи, на худой конец банкиры. Лишь бы в постель уложить. Таранов, по крайней мере, был с тобой честен. А этот врал. Он — ноль. Пустое место.

— Значит, ты меня обманул, — зашипела Ника. — А я-то рассчитывала на твою помощь! Ты же обещал!

— Когда?

— Да только что! Мне и маме!

— Ника…

— Это нечестно!

— Послушай…

— А теперь он хочет запереть меня в погребе, — вмешался Воронов. — А я-то могу помочь. И тебе, и маме. И отцу. Я-то в отличие от него не фальшивка. Я богат, очень богат, — вкрадчиво заговорил хозяин замка. — Да ты и сама все видишь. Ты же умная девочка, ты понимаешь, сколько все это стоит. Понимаешь, чью сторону надо принять. Ведь я могу все. Мне показалось, девочка, что мы с тобой подружились.

— Ника, не слушай его!

— Отчего же? Продолжайте, Дмитрий Александрович.

Ника сделала еще несколько шагов по ступенькам и подошла вплотную. Он поднял пистолет:

— А ну! Стой там!

— Вот такая короткая у него любовь, — усмехнулся Воронов. — Теперь он уже наводит на тебя пистолет. Между прочим, он выстрелит, я его хорошо знаю.

— Дерьмо, — зашипела Ника. — Да я тебе глаза выцарапаю!

— Ника!

Рыжая кошка кинулась на него. Ну не мог же он в нее стрелять? Пусть даже и по конечностям. По ее стройным ножкам, обутым в туфельки на шпильках. Она кричала и царапалась, а Воронов, естественно, воспользовался моментом. В него-то он стал бы стрелять без колебаний и даже попытался навести пистолет. Но Ника заорала и вцепилась в его руку. Руку-то он вырвал, потому что был намного сильнее, но тогда она попыталась закрыть ему ладонями глаза. Орала:

— Дрянь, дрянь, дрянь! Не смей! И-и-и!!!

— Так, так, так. Держи его, — подначил Воронов.

Борьба за оружие была короткой, девчонка ему мешала. Она была просто бешеной и какой-то особенно цепкой, а злость придавала ей силы. Он все никак не мог отцепить Нику от себя и все боялся, что девчонка и в самом деле выцарапает ему глаза, так она отчаянно визжала. Воронов отобрал пистолет и толкнул его вниз со ступенек. Он скатился на пол, больно ударившись обо что-то головой.

— Ника, дай мне ключи, — устало сказал Дмитрий Александрович.

— Пожалуйста! Ну что, получил? — с торжеством посмотрела на него Ника.

— Дура! — зло сказал он, трогая огромную шишку на затылке.

Воронов забрал у нее ключ от погреба и побежал вверх по лестнице. Ника показала ему язык и рванулась следом. Но на последней ступеньке Воронов обернулся, резко сказал:

— Ты остаешься!

И слегка толкнул девушку в грудь. Ника оступилась и упала.

— Не трогай ее! — заорал он. — Все! Конец тебе! Я тебя пристрелю!

— В другой раз, — насмешливо сказал Воронов. — Приятно провести время, молодые люди.

Дверь захлопнулась, в замке повернулся ключ. Они остались вдвоем в винном погребе. Это было бы романтично, если бы не было так трагично. Если бы не начинался штурм замка, если бы его хозяин не был убийцей.

— Дура! Видишь, что ты наделала?! — со злостью сказал он. — Мозги твои куриные!

Она заплакала.

— Перестань реветь!

— Не ори на меня!

— Потому что ты дура!

— Обманщик!

— Кретинка!

— А ты, ты… И-и-и… Мне больно-о-о… Я коленку разбила-а-а…

— Иди сюда.

Она с трудом поднялась и заковыляла вниз по лестнице.

— Миша…

— Чего тебе? Туфли сними! Вырядилась!

— Ой, и правда! Но есть же выход? Ведь можно его найти?

— У тебя только вход. Потому что ты баба. Им и ищи, — грубо сказал он. Внутри все кипело от злости, хотелось орать и материться.

— Перестань меня оскорблять!

— А что с тобой делать? Что?!!

Он с трудом поднялся, голова трещала. Потолок был низкий, к тому же здесь, в погребе, было прохладно. Сколько им с Никой тут сидеть? Так и замерзнуть можно. Если только винцом согреться. Ишь! И вина ему не жалко! Коллекционного! А если они примутся колотить бутылки? Вряд ли Воронов это услышит.

— Здесь холодно, — заскулила она. — Здесь страшно. У меня нога болит. Может, это перелом?

— Дай, гляну.

Она села на деревянную скамью и вытянула ногу. Он опустился на колени и попытался определить: что там? Говорил при этом:

— Ну вот что ты наделала? А? Тебе надо было просто-напросто кинуть мне ключи. Воронова надо было запереть здесь, в погребе. И идти спасать папу.

— Папу? А что с ним? Ой!

— Так больно? — он слегка нажал на колено.

— Да!

— А так?

— Да!

— А так?

— Больно, больно, больно!!!

— Нету тебя никакого перелома, — сказал он, поднимаясь.

— А что есть?

— Обычный синяк.

— А почему же тогда так болит?

— Потому что синяк! Глянь, какая у меня шишка на затылке? Тоже, между прочим, болит.

— Где?

Он нагнулся, и Ника пощупала шишку.

— Огромная!

— Тебе спасибо! — сказал он, распрямившись. — А все-таки какой же он хитрый! Воронов! Как же! Исповедоваться он мне хотел! Тебя дожидался! Это был его единственный шанс на спасение. Вот придет глупая рыжая девушка и выкинет коленце. Надо только сказать ей, что не того подцепила. Не миллионера. Кой толк в белой лошади, если ты не принц? Если у тебя нет замка и миллионов? Вы, бабы, сначала делаете, а потом думаете. Подумала бы своей башкой! Ведь он же тебя купил! И как дешево!

— А ты соврал! Дмитрий Александрович был ко мне добр. Когда папа передал мне разговор с Тарановым, это он посоветовал: «Иди к Мише. Он тоже молодой, красивый и богатый. И ты ему нравишься. По глазам видно. Он парень честный, женится на тебе».

— Что?!! Когда он так сказал?!

— Вчера вечером!

— Да он уже тогда знал, кто я! Он послал тебя в мою спальню, чтобы без помех разобраться с Тарановым! Он же тебя использовал!

— Не может быть! Так это он всех убил?!

— А я тебе о чем толкую!

— Да не может этого быть… — понурилась Ника. — Он же такой хороший. Внимательный. Он мне погреб показывал, мы с ним беседовали о винах.

— Дурочка ты, дурочка, — вздохнул он. — Ну кому ты поверила, а? Знаешь, сколько у него таких было? Таких же дурочек, как ты. Представляю, как он тебе обрадовался! Комплименты говорил, ухаживал. Умницей называл. Старый хитрый лис! Поверила! И не такой уж я ноль, как говорит Воронов. Я не секьюрити, у меня частное детективное агентство, — важно сказал он.

— Фи, — наморщила носик Ника. — Агентство! Сказал бы: магазин.

— Что ж ты такая меркантильная?

— А для чего я все это учила? Я себя готовила к жизни с богатым человеком! А вовсе не с тобой! У тебя же нет ни загородного дома, ни винного погреба!

— На хрена мне это надо? — разозлился он. — Подумаешь, вино!

— Ты ничего не понимаешь!

Ника прошлась взглядом по полкам винных шкафов и наугад вытащила оттуда бутылку.

— Оп-па! Порту! Настоящее! Видишь, что написано? «Porto». Потому что настоящее! Это вино появилось на свет благодаря многочисленным войнам Англии с Францией. Когда поставки вина из Франции прекратились, англичане срочно стали искать замену. И нашли ее в Португалии. Однако на побережье вина были кисловатые и слишком уж тонкие, и только в глубинке нашлось более или менее годное вино, темное, танинное, хотя и столовое. Тебе не интересно?

— Времени у нас полно, — вздохнул он. — Так что рассказывай. Мне хорошо думается под твою пустую болтовню.

— Но эти вина надо было сначала доставить на побережье, а потом уже морем в Англию. Путь неблизкий, и португальское сухое вино его не выдерживало. Оно портилось. Вот в него и стали добавлять бренди. А назвали новый напиток порту. У нас называют портвейном, но это совсем не то. В Англии к портвейну было особое отношение. Родители покупали бутылку при рождении ребенка, чтобы открыть ее в день совершеннолетия, через 21 год, — щебетала девушка. — У процесса его производства имеются особенности: собранный виноград помещают в огромные емкости, сделанные из камня или гранита. Его давят босыми ногами и по сию пору. Человеческие ноги — это лучший пресс, между прочим. Они способны раздавить кожицу, но горькие зернышки остаются целыми. Лучшее вино — конкретного года сбора урожая. Видишь надпись? «Vintage Port». Ого! Вот это я выцепила! Глаз-алмаз! 1878! Это же раритет! У Дмитрия Александровича здесь целое богатство!

— Да, вижу,!— рассеянно откликнулся он, занятый своими мыслями.

Раритет раритетом, но как отсюда выбраться? Поискать инструмент? Топор или молоток? Отвертку? Он стал оглядываться.

— Такое вино производят всего три-четыре раза за десятилетие, — с уважением сказала Ника. — Когда урожай достаточно большой. Два года выдерживают в бочках, потом разливают по бутылкам. В них оно за десять-двадцать лет теряет жесткость и приобретает изысканный сладкий фруктовый вкус и неповторимый аромат. 1878! Ты подумай! Интересно, каково оно на вкус?

— Возьми да попробуй.

— Ты что!!! Ты знаешь, сколько это стоит?!!

— Не дороже, чем твоя разбитая коленка.

— Это вино перед дегустацией надо декантировать несколько часов, — с сомнением сказала Ника.

— Что делать?

— Открыть за несколько часов до того, как подавать к столу, балда! Дать ему возможность пообщаться с кислородом, чтобы раскрылись его лучшие качества.

— Времени у нас много, — тяжело вздохнул он. — Так и быть: декантируй. Воронов не обеднеет.

— С ума сошел! А если оно не успеет раскрыться? Если мы раньше отсюда выйдем?

— Ты предлагаешь мне ради того, чтобы оценить вкус порту, торчат здесь до завтрашнего дня? — съязвил он.

— Оно того стоит, — пожала плечиками Ника.

— По истории тебе — пять баллов. По всем остальным предметам двойка. Ты не понимаешь, что происходит! Дай сюда! — Он отобрал бутылку и засунул ее обратно в шкаф.

— Осторожнее! Что ты ее так трясешь! Ей же больше ста лет!

— Да потому что это всего лишь вино! А там, наверху, бойня! Люди гибнут. Если, конечно, Воронов не образумился. И Сивко не спятил. А твоего отца… — Он осекся.

— Что ты сказал? Что с папой? — насторожилась Ника.

— Среди охранников замка есть люди?

— Они все — люди.

— Я не имею в виду профессиональных убийц. У Зигмунда были с кем-нибудь дружеские отношения?

— Папа добрый. Он ни с кем не ссорился.

— Я не имею в виду ссору, — с досадой сказал он. — Я имею в виду дружбу. Чтобы его приняли в качестве парламентера. Переговорщика. Может, он дружил с деревенскими?

— Я-то откуда знаю! Может, и дружил.

— Не может же ситуация быть такой безнадежной!

Он взлетел по ступенькам и плечом надавил на дверь. Бесполезно. Он еще в первый раз заметил, что дверь надежная. На совесть делали. Со злостью пнул ее ногой.

— Давай, я тебе помогу, — сказала снизу Ника.

— Обойдусь, — он спустился вниз. — Помощница! Вес бараний, мозги куриные. Толку-то от тебя? — Он все еще на нее злился. Кто виноват, что они очутились в таком положении? Ника! — Топора здесь, разумеется, нет.

— Только штопор.

— Штопор? А ну, дай!

Он выхватил у нее штопор и вновь поднялся к железной двери. Может, удастся что-нибудь сделать с замком? Но штопор был слишком уж толстый, в замочную скважину не лез. Но попыток он не оставлял. Надо же что-нибудь делать! Не сидеть же сложа руки?

— Может, здесь есть другой выход? — крикнул он. — Ты не в курсе?

— Вряд ли. Зато мы можем открыть бутылку.

— Да уж, это плюс. Сидеть здесь и пить.

— Все не так скучно.

Он вновь спустился вниз. Сказал со вздохом:

— Незабываемое порту, неповторимое бордо. И незабываемые выходные. Дмитрий Александрович, я снимаю перед вами шляпу! Вы гений, а я лох! Ника, открывай бутылку! Нам надо выпить!

— Только не порту. Я бордо открою, его здесь полно.

— Что угодно. А лучше бы водки.

— Водки нет. Есть коньяк.

— Давай.

Она встала и пошла вдоль ряда винных шкафов.

— Жаль, закуски нет, — прокомментировал он. — Сопьемся мы здесь с тобой. Надо успокоиться, Миша. Ты в винном погребе, в компании красивой девушки. Об этом можно только мечтать. Сейчас мы выпьем и займемся любовью.

— Еще чего! — фыркнула Ника.

— Неужто ты мне откажешь? После того что между нами было?

— Ты обманщик!

— Спорим, часа через два тебе будет на это наплевать? Ты посмотри на эти запасы спиртного!

— Я не буду пить.

— Будешь. От скуки. Все в мире глупости делаются от скуки. Людьми, которым больше нечем заняться. От скуки влюбляются, от скуки разводятся, от скуки ложатся в постель с малознакомыми мужчинами.

— И не мечтай!

— Уж и помечтать нельзя, — надулся он. — Что ты там копаешься? Тащи скорее выпивку! Я начинаю скучать, сейчас буду делать глупости.

— Я выбираю. Ах, сколько здесь всего! Вот это возьму!

Она вернулась к столу с двумя бутылками: вино и коньяк.

— Где-то здесь были бокалы, — сказал он, поднимаясь.

Бокалы нашлись. Ника ловко открыла бутылки. Разлили вино и коньяк, он поднял свой бокал:

— Ну, за скорое освобождение!

Они чокнулись, Ника пригубила вино, а он сделал основательный глоток из своего бокала, где затаил до поры до времени все свои немалые градусы ароматный коньяк, после чего сказал с чувством:

— Дмитрий Александрович — гуманный человек. Мог бы и свет выключить, чтобы нам было страшно. А мог бы и пристрелить. Чтобы долго не мучились.

— Дурацкие шутки! — вздрогнула Ника.

— Это не шутки, — серьезно сказал он. — Мы же свидетели. — И зловеще: — Мы слишком много знаем. Нас надо прикончить. Я все понял: он хочет уморить нас голодом. Мы будем пить, пить, пить… Потому что есть нечего. И в конце концов умрем. От отравления алкоголем.

Перестань!

— А кто знает, что мы здесь?

— Мама и папа, — неуверенно сказала Ника. — Федор Иванович.

— У нас есть шанс! Надо за это выпить! — Он сделал еще глоток и сказал: — Мне это начинает нравиться. А хороший коньяк!

— Еще бы! Столетней выдержки! И вино отличное!

«Нельзя напиваться. Но ведь и выбраться отсюда нельзя. Когда-то нас хватятся? Сидеть и пить, что нам еще остается? Воронов — гуманный человек. Позаботился о том, чтобы нам не было скучно. Тормози, Михаил. Что-то сейчас происходит там, снаружи?»

— О чем задумался? — настороженно спросила Ника. — Ой, не нравится мне, Мишка, выражение твоего лица! Симпатичного, надо заметить. — Она прищурилась. Выпила еще вина и сказала: — Кажется, и мне это начинает нравиться.

— Правильно говорят: если женщина пьет, уложить ее в постель вопрос времени. Но-но! Не надо на меня кидаться! Не так быстро! Я все думаю, когда же нас хватятся? Приедет милиция, я им звонил. Они наверняка будут меня искать. Есть другие ключи от винного погреба? Ах, да! У Воронова есть! Они, должно быть, в его спальне. Лишь бы кто-то сюда пришел. Они будут стучать в дверь, и мы им скажем, где ключи. И тогда…

Штурм

…И тогда раздался удар в дверь такой силы, что они вздрогнули, а Ника даже закричала. Звук разнесся по винному погребу. В дверь ударили еще раз, и еще. Теперь в погребе гудело, как в винной бочке.

— Нас нашли! — закричал он и ринулся вверх по ступенькам.

— Эй! Мы здесь! Возьмите ключи в спальне у хозяина! Это на третьем этаже!

В дверь ударили с новой силой. И еще раз. Было ощущение, что ее терзают чем-то железным, и со страшной силой. Причем не один человек, а несколько.

— Открывай! — заорали из-за двери.

— Что вы делаете?!! Возьмите ключи!

Его никто не слушал, атаки на дверь продолжались. Он невольно зажал уши. Теперь казалось, что в ход пустили стенобитное орудие. Грохотало, гремело, гудело. За дверью орали и матерились.

— Что это, Миша?!! — закричала Ника. — Что это?!!

— Боюсь, все не так радужно, как я предполагал, — пробормотал он, сбегая вниз по ступенькам. — Это не милиция. Спокойно.

Он крепко обнял Нику. Девушка дрожала.

— Тихо, тихо.

Дверь ходила ходуном, теперь топором (а это был топор) лупили в косяк. Потом другой человек набросился на дверные петли.

— Открывай!!!

Раздался выстрел. Целились в замок. И еще один. Ника отчаянно закричала. Он стиснул ее в объятиях и вжался в стену. Прошло какое-то время, и дверь рухнула. Оттуда, сверху, как горох, посыпались люди. По виду это были деревенские мужики, некоторые на взводе, то есть в состоянии сильного алкогольного опьянения. В руках у двоих охотничьи ружья, у остальных ломы и топоры. Он крепко прижал к себе Нику. Пока они спускались, выйти отсюда, из погреба, было нельзя. Лестница была слишком уж узкой.

— А! О! У! — заорали мужики.

— Вот это бля, да бля!!!

Меж собой они общались исключительно матерными словами, а связками служили междометия и личные местоимения.

— Глянь, парень с девкой! — заржал кто-то. От комментариев Ника побагровела. Мужики ржали, как кони. Он напрягся: спокойнее. Их много, а он один. К тому же в руках у них топоры и ломы. Спокойнее.

Наконец все они ссыпались в погреб, и он осторожно сделал шаг по направлению к лестнице, сказав:

— Нас запер здесь Ворон.

— Во м…к!

— …!!!

Он разжал объятия и тихонько подтолкнул Нику по направлению к лестнице. Сказал сделанным восторгом:

— А коньяка здесь — завались! — И добавил для убедительности: — Бля. Налетай, мужики!

Они с гоготом кинулись к бутылкам, а Ника — к лестнице. Мужиков в данный момент интересовало только спиртное, за тем они и ломились с таким энтузиазмом в винный погреб.

— Беги. Жди меня наверху, — шепнул он Нике и прикрыл ее бегство спиной. Крикнул: — А где Ворон?!

В ответ раздался залп ругательств в адрес хозяина. Потом дуплетом вылетели комментарии более или менее адекватных товарищей, одного с ломом, другого с ружьем. Из чего он понял следующее: Сивко взял в заложники Зигмунда, угрожая ему ножом. Эстер Жановну, угрожая тем же ножом, запер в кладовке после того, как отправил Нику в винный погреб. И потребовал, чтобы его пропустили к калитке. На вопрос «где хозяин?» ответил, что тот заперт в погребе, а ключи у него, у Федора Ивановича. И все это, ключи и Зигмунда, начальник охраны получит, как только он, Федор Иванович Сивко, окажется в чистом поле, за стенами замка, окруженный сотрудниками собственной службы безопасности.

В общем, разыгралась драма. Поскольку Воронов не появился (он и в самом деле был в этот момент в винном погребе, под прицелом) и связи с хозяином не было, начальник охраны вступил в переговоры. Он согласился на условия Сивко и пропустил того к калитке. Прикрываясь Зигмундом, Федор Иванович пошел на воссоединение со своими людьми. И в тот момент, когда он уже был у цели, на сцене появился Воронов.

Дмитрий Александрович заорал:

— Все назад!

И выхватил у начальника охраны автомат. После чего дал очередь в сторону Сивко.

«Хорошо, что Ника этого не слышит», — подумал в этот момент он. Потому что Сивко прикрывался её отцом. Он понял, что завязалась перестрелка между людьми Воронова и Сивко. Что драма в самом разгаре.

Воспользовавшись моментом, деревенские, те, что шли по пашне наперерез людям Сивко, частью вломились в калитку, частью перелезли через стену и очутились на территории замка. Охрана не знала: как быть? Скидывать с крепостных стен деревенских или же вступить в схватку с людьми Сивко? А те оказались профессионалами, и их было много. В общем, как он и предполагал изначально, началась заваруха.

Части мужиков удалось просочиться в замок, воспользовавшись неразберихой, и они, ясен день, кинулись к винному погребу. Цель была достигнута, и бессмысленно было орать:

— Это грабеж! Остановитесь!

Творилось черт знает что! Все словно обезумели. А милиция не торопилась. Он понял, что надо спешить, и побежал вверх по лестнице. Ника стояла в коридоре и тряслась от страха:

— Что делать, Миша? Что делать? Где мама? Где папа?

— Идем! — крикнул он и потащил ее за руку.

Они влетели на кухню, он закричал:

— Эстер Жановна!

— Я здесь! — раздалось из кладовки.

— Почему мама заперта? А? — растерялась Ника.

Он осмотрелся: может, Сивко оставил здесь ключи? Дудки! Федор Иванович наверняка кричал, что это ключи от винного погреба, где заперт Воронов, показывая их охране. А Зигмунд… Зигмунд молчал, потому что к его горлу был приставлен нож.

— Оставайся здесь! — велел он Нике.

— Но…

— Послушай, девочка… — Он обнял ее и крепко прижал к себе. — Тебе там делать нечего. Там страшно. Здесь тоже страшно. Но я не могу взять тебя с собой. Пока не могу. Ты останешься здесь, с мамой, но тебе надо запереться изнутри, поняла? Здесь надежная дверь…

Он с сомнением посмотрел на дверь кухни и вспомнил другую, еще более надежную, которая рухнула под ударами топоров. Вот что значит классовая вражда. Они словно озверели. Они могут в любой момент сюда ворваться. Но тащить Нику наружу, под пули? Выбирай!

В конце концов, здесь ее мать. Эстер Жановне тоже нужна поддержка.

— Сидите тихо, — велел он. — Я за тобой вернусь. За вами.

— Миша, когда? — вцепилась в него Ника.

— Скоро.

— Я боюсь!

— Брось! Ты ничего не боишься! Запрись, — велел он и направился к двери.

— Миша!

— Запрись!

Он, не оглядываясь, пошел по коридору. К входной двери, которая сегодня была распахнута настежь. Более того: висела на одной петле. Он шел и слышал стрельбу. Все-таки и до этого дошло. Начал Воронов, который схватил автомат. Вожак подал пример, остальным ничего не оставалось, как ввязаться в драку. Воронов не хотел, чтобы последний член элитного винного клуба ускользнул от расправы. Он хотел быть уверен на сто процентов, что его заклятый враг мертв. Все правильно: столько народу положить и упустить заказчика! А Сивко мог быть заказчиком ограбления. Теоретически мог.

Он остановился у двери и осторожно выглянул наружу, пытаясь оценить обстановку. Вспомнил вид с башни: вторая группа деревенских, более многочисленная, шла по шоссе к воротам. Там сейчас и пальба. Автоматные очереди перемежаются с одиночными выстрелами, похоже, из охотничьих ружей. Залегли они, что ли? Или это уже милиция? А что делается у калитки?

Он набрал в грудь побольше воздуха и вышел на свет. Надо на что-то решаться. Огляделся: чем бы вооружиться? Но под рукой ничего не оказалось. Он короткими перебежками рванул в глубь участка, а оттуда — к задней калитке.

И там столкнулся с начальником охраны.

— Стоять! — поднял тот автомат.

— Парень, спокойно! — он поднял вверх руки. — Ты меня знаешь. Я один из гостей.

— А… — опустил автомат Коля. Он тоже опустил руки и спросил:

— Что происходит?

— А х… его знает! — выругался начальник охраны.

— Хозяин где?

— А х… его знает!

— Жертвы есть?

— А…

— Докладывать по всей форме! — рявкнул он…

— Есть! — вытянулся парень и с опаской спросил: — А ты кто?

— Я из милиции.

— Из…

— Они должны подъехать. Мои люди. Наши.

— Так какого…

— Я тебя спрашиваю: жертвы есть?

— Мы больше пугали, — хмуро сказал начальник охраны. — Это хозяин палил в террориста.

— В какого террориста?

— Который взял заложника. В нарушение инструкций.

— Заложника взял в нарушение инструкций?

— Палил в нарушение. Надо вступать в переговоры. Спасать заложника.

— А где сейчас заложник? — осторожно спросил он.

— Когда началась пальба… В общем, х… его знает!

— Пойду, посмотрю.

— Ну, давай, — оскалился парень в камуфляже.

— Дай автомат.

— Еще чего!

— Ну, что-нибудь?

— Гранату хочешь? В ближнем бою вещь необходимая.

— М…к! — он вихрем налетел на шутника, но ударился о каменный утес.

— Тихо, тихо. Ишь, резвый какой! На пистолет. — И парень в камуфляже сунул ему «ТТ». Похоже, тот самый.

— Откуда?

— У двери подобрал. В общем, черт знает что! И как будут разбирать эту кашу? Они вроде бы напали. Мы оборонялись. Взят заложник. Стрельба на поражение оправдана.

— Ты бы остановил своих людей.

— Да? А других кто остановит? Мне сдать своих людей? Чтобы их порубили в лапшу топорами? Ну уж нет! — оскалился начальник охраны.

— На принцип, значит, идем? За кого воюешь? За частный капитал!

— Да пошел бы ты на х… — беззлобно сказал парень.

— Ладно, пошел. Ты вот что… На кухне сидят две женщины. Одна заперта в кладовке, другая — ее дочь. Пригляди за ними.

— Женщины?

— Именно. Надеюсь, это не противоречит твоим принципам? В замок ворвались пьяные мужики, они сейчас громят винный погреб. У них топоры и охотничьи ружья, зато у тебя есть автомат. Защити женщин.

— Ладно. Это дело.

Начальник охраны выполнил команду «налево, кругом!» и с автоматом наперевес зарысил к входной двери. Он немного успокоился. Сразу видно: парень умеет вести переговоры, это его специфика. До того как работать на Воронова, занимался освобождением заложников и, видать, преуспел в этом деле. Переговоры с Сивко начальник охраны провел грамотно, и если бы не сумасшедший хозяин…

Нику и ее мать на растерзание пьяным мужикам парень не отдаст. На то есть автомат. А его ждет другая работа. Он сжал «ТТ» так, что рука заныла, и решительно направился к калитке. То есть к проему в ограде, который образовался, когда ее снесло взрывом. Видать, здесь было жарко. Сейчас боевые действия разворачивались в чистом поле. Но, увы! Он пришел к шапочному разбору!

Человек, из-за которого и разгорелся весь сыр-бор, лежал на земле, вокруг суетились люди. Сотрудники его службы безопасности. Шефа они не спасли: Федор Иванович Сивко был прошит автоматной очередью. Когда он подошел, Сивко еще был жив. На заднем плане шла разборка одетых с иголочки секьюрити с деревенскими мужиками в телогрейках и резиновых сапогах. Тоже на принцип, не за идею. В общем, это была обычная драка. А люди Воронова отступили за толстые стены.

Он подошел и нагнулся над Сивко.

— Федор Иванович…

— Кончается, — хмуро сказал кто-то.

— Во… ро… — зашевелил губами Сивко. Он нагнулся к самому его лицу:

— Что?

— Не я… Лев… Абрамович… Не я…

— Я понял.

— Не дай… уйти… — с трудом выговорил Сивко, собрав последние силы.

— Воронову?

— Не… дай…

Этот человек боролся за жизнь до конца, и последнее желание, которое он высказал, было: отомсти! Не дай ему уйти! Бессмысленная жертва, потому что на раритет позарился Лев Абрамович. Именно это и силился сказать Сивко. Не он заказал ограбление квартиры, не он причина гибели Марии Вороновой. Это было несправедливо и не по правилам. Но у сумасшедших своя логика.

— Федор Иванович…

У того на губах запузырилась кровавая пена. Сивко дернулся и затих. Он поднял голову и увидел на краю поля машину с крытым верхом и микроавтобус с синей полосой. Милиция приехала. И, похоже, ОМОН. Театр военных действий пополнился свежими силами. За исход операции теперь можно быть спокойным.

— Как кстати, — сквозь зубы сказал он и стал шарить по карманам покойника.

— Эй, мужик, ты чего! — запротестовала охрана.

— Мне нужен ключ. Там заперта женщина. Ключ-то я могу взять?

Охранники Сивко переглянулись. Старший неохотно сказал:

— Ну, бери.

Он нашел ключ, сунул его в карман и тут спохватился:

— Зигмунд! Где Зигмунд? Заложник где?

— Да вон он лежит, — кивнул через плечо старший.

Отец Ники лежал на боку в глубокой борозде, глаза у него были закрыты. Он вздрогнул, потому что увидел кровь. «Как я ей скажу?!» Лицо у Зигмунда было спокойное, а сам казался таким маленьким, каким может быть только ребенок. Сивко взял в заложники его, а не жену, потому что почувствовал слабину. Прикрываться Зигмундом было проще.

Он подошел, чувствуя, что ноги подгибаются. «Как я ей скажу?» И в этот момент Зигмунд открыл глаза. Взгляд у него был просветленным. Сомелье коротко вздохнул и подтянул ноги к груди, скрючившись еще больше. И тихо сказал:

— Хорошо.

— Ты не ранен?

— Нет, нет, все хорошо.

— А кровь?

Зигмунд улыбнулся и закрыл глаза. «Это не его кровь», — догадался он.

— Хорошо. Тихо, — не открывая глаз, сказал Зигмунд.

— Тихо?

Он прислушался. Там, у ворот, была стрельба, в нескольких метрах хрипели деревенские, припечатывая кирзу к отутюженным брюкам и пиджакам москвичей, орали омоновцы, увязая на бегу в пашне, работали моторы подъезжающих машин. Влажный воздух был до предела насыщен звуками, его можно было резать пластами, как мармелад, и объедаться. Но он тоже подумал: «Тихо». Для Зигмунда все уже закончилось, тот отходил от шока, потому что не каждый день тебе к горлу приставляют нож и прикрываются тобой, как живым щитом. После такого сильного стресса наступает полное безразличие ко всему. Зигмунду сейчас и в самом деле хорошо. Жить всегда хорошо. — С Никой все в порядке, — сказал он. — И с вашей женой тоже.

— Хорошо.

— Скоро придет врач. А… где Дмитрий Александрович?

— Он улетел.

— Улетел?

— Он всегда хотел улететь. Его зовет небо.

«Вертолет!» — сообразил он. Зигмунд был похож на ребенка, на маленького ребенка. И говорил также. Но это пройдет. И скоро. На него же, как ливень, вдруг обрушились звуки. Крики, стрельба, работающие моторы… Он словно очнулся.

— Небо, говоришь? Ну, я тебе сейчас подарю небо! В алмазах!

Он передернул затвор «ТТ» и побежал к проему в стене, увязая по щиколотку во влажной земле. Туда, к вертолетной площадке. Надо быстрее… быстрее… И здесь он опоздал: Воронов уже сидел в вертолете и пытался взлететь. И это получилось.

— Стой! — заорал он и дал выстрел по вертолету.

За прозрачным стеклом кабины он увидел Воронова в летном шлеме. Тот улыбался. «Супермен», — понял он эту улыбку и словно услышал ласковое: «Мальчишка… Щенок…» Он захлебнулся потоком воздуха от работающих лопастей. Кидаться на вертолет было бессмысленно. Пришлось лечь на землю. Он попытался собраться. Поднял «ТТ» и выстрелил. Еще раз. И еще… Воронов улыбался. Нет, смеялся! Он чуть не застонал от досады. Так тяжело было только в горах, на обледенелом склоне. Ветер сбивал с ног, ботинки скользили, руки ныли, а обожженное морозом лицо горело. Он ничего не соображал тогда, работали только инстинкты, главный из которых — инстинкт самосохранение. Выжить. Только бы выжить. Все остальное потом. «Вот это был экстрим!» — говорил он потом с упоением девочкам, открывшим рты. Но тогда он так не думал. Об экстриме и вообще. Вообще не думал. Потому что спасал свою жизнь.

Сейчас экстрима добавил Воронов, высунув из кабины вертолета дуло автомата. Целиться тому было неудобно, потому что надо было набирать высоту. Вертолет задергался, а он проворно перекатился к самому краю площадки. Тоже на инстинкте. Воронов бил не прицельно, но пуля — она же дура. Да и страху надо нагнать. Но страха у него почему-то не было. Не получалось бояться.

«Либо в него, либо в мотор… Либо в него…»

Одна очередь, другая. Все? Запал кончился? Или патроны? Надо было подождать. Он понимал, что надо подождать. Сколько осталось патронов в обойме? Он пытался сосчитать, но попробуй сосредоточиться, когда в тебя лупят из автомата с пятиметровой высоты! Мать его так! И тут он вспомнил. Патроны, которые нашел в спальне Елизавет Петровны! Ай, кстати! Лежа на земле, на спине, перезарядил «ТТ». Теперь у него была полная обойма.

«Надо подождать. Либо в него, либо…» Он даже подумал: да черт бы с ним, пусть летит. Милиция потом разберется. Ну, куда Воронов денется? Вертолет — это от отчаяния. Воронов в безвыходной ситуации. Если только у берегов Москвы-реки у сумасшедшего миллионера не припрятана подводная лодка. Пусть летит.

«Пусть летит, — подумал он, поднимая пистолет. — Пусть летит».

Поток воздуха стал гораздо слабее, вертолет набрал высоту. Да и Воронов стрелять перестал. Пока. И он спокойно, как на стрельбище, на тренировке, выпустил всю обойму в вертолет.

Дальше все было страшно. Вертолет задергался, потом накренился. Похоже, на время стал неуправляемым. Пилот был либо ранен, либо видимость затруднена, либо возникли неисправности. Его понесло прямо на башню, которая возвышалась над каменной громадой замка. Секунда, другая — и они столкнулись, башня и вертолет. Раздался взрыв. Это было страшно. Башня на глазах стала осыпаться, словно была не из камня, а из речного песка. Над ней заклубился черный дым, показались языки пламени.

Горящий вертолет упал на землю. А в замке начался пожар. Какое-то время он смотрел, не отрываясь, на пламя, на черный дым. Это был конец. Конец всему. Вяло подумал: «Он погиб. Во время взрыва. Его больше нет…» Потом вдруг опомнился: Ника! Отшвырнул бесполезный теперь «ТТ» и побежал к замку. Надо вывести оттуда людей, надо найти Нику.

Он бежал и задыхался, потому в воздухе пахло гарью. Огонь распространился быстро, пламенем уже был охвачен весь третий этаж. Пока приедут пожарные… До города далеко. Слишком уж далеко… В общем, это был конец.

Он ворвался в дом, где столкнулся с начальником охраны.

— Что случилось?!! — закричал тот.

— Вертолет взорвался.

— Что?!!

— Воронов. Он погиб. Где Ника?

— Что?!!

— Где женщины, говорю?!!

— Она не открыла мне дверь.

— Что?!!

— Она не открыла. Откуда дым?

— Башня горит. В замке пожар. Выводи людей!

— Что?!!

— В погреб! Быстро! Бегом!!!

Они побежали в разные стороны.

— Ника!!! — закричал он.

Здесь тоже пахло гарью, клубился дым. Огонь еще не добрался и до второго этажа, но дыма все равно было много. И он был каким-то едким. В носу щипало, глаза слезились.

— Ника!!! — орал он. — Открывай!!!

Надо было хоть что-то сделать… Пистолет, автомат. Сбить замок, снести дверь с петель. Все, что угодно. Он беспомощно огляделся: где начальник охраны? Где Коля? У парня есть оружие. А дыма все больше. Успеть бы. Кто бы знал, что здесь так много дыма? Проклятая дверь! Он орал и бросался на нее раз, другой, третий… «Ника! Это я! Открой!!!» Он уже не верил в чудо, когда дверь открылась. Ника упала в его объятья.

— Почему, почему, почему? — забормотал он. — Почему ты не открыла дверь?

— Сюда кто-то ломился. Мама…

Она не договорила и закашлялась. В кухне уже полно было дыма.

— Беги, — подтолкнул он Нику в коридор. — Беги отсюда.

— Я никуда не уйду!

Он кинулся к запертой двери, на ходу доставая из кармана ключ. Руки дрожали. Это хорошо, что он взял у Сивко ключ. Сил больше нет. С дверью ему не справиться. Кто ж так строит? Ну кто?!

— Эстер Жановна!

Дверь открылась. Она была без сознания. Здесь, в небольшой кладовке, было совсем мало воздуха, а дым по вытяжке шел сюда, вниз. Он даже застонал от отчаяния: женщина была слишком тяжелой. Схватил ее под мышки и поволок в кухню.

— Мама! — закричала Ника.

— Беги отсюда!

— Нет!

Она кинулась ему помогать.

— Дура, рыжая дура! — орал он, пытаясь ее оттолкнуть.

Вдалеке послышались крики. Похоже, мужики поняли, что в замке пожар, и покинули погреб. Башня рухнула, нижние этажи и выход могло завалить кирпичами. Все ли спаслись? И где они, люди?

— Эй!!! — заорал он. — Помогите кто-нибудь!!!

Сил у него уже не было. Он почти ничего не видел и дышать мог с трудом, в горле першило, глаза застилали слезы. Ника упала в коридоре, куда им удалось вытащить ее мать. «Ну же! Соберись, экстремал!» — велел он себе. Ему надо было вынести отсюда двух женщин.

И в этот момент появился ангел, правда, не в белом, а в камуфляже, за спиной не было крыльев, а в руках ангел держал автомат. Но и обстановка была соответствующей. Ангел без лишних слов легко, как перышко, поднял Нику, закинув ее на плечо, а другой рукой зацепил ее мать и широко зашагал к выходу. Обернулся и оскалился:

— Шагай! Я тебе не нянька!

Он закашлялся и поплелся следом, на ходу попытался подхватить Эстер Жановну за ноги, которые волочились по земле.

В холле первого этажа столкнулись с деревенскими. Они были в стельку, глаза стеклянные, за пазухой и во всех карманах бутылки, в руках тоже.

— М…ки, — сплюнул он, машинально пытаясь сосчитать мужиков.

Ему показалось, что в винный погреб их ссыпалось больше. Ангел в камуфляже указал дулом автомата, чтобы освободили проход. Женщин вынесли наружу.

— В безопасное место… — кашляя, еле выговорил он.

Его тошнило, от нагревшихся камней, которыми были облицованы стены замка, шел нестерпимый жар. Огонь стремительно распространялся по верхним этажам. Увидев женщин, к ним кинулись люди Воронова, которые тщетно пытались бороться с пламенем.

— Бесполезно… — махнул рукой он. — Сгорит все к черту!

— А где хозяин? — спросил кто-то.

— Он умер. Остыньте, мужики. С вас никто не спросит.

Женщин понесли за ограду, на поле, где воздух был почище и посвежее.

— Жива ли? — дрогнувшим голосом спросил он, глядя на Эстер Жановну. Ника уже пришла в себя. Он смотрел на ее личико, испачканное сажей, и думал: «Господи, как тихо! Как же тихо…»

— Откачают! — оскалился ангел. — Ну, так что тут случилось?

— Где?

— С хозяином?

— А… Вертолет упал.

— Техника надежная, — с сомнением сказал начальник охраны.

— Он врезался в башню.

— Воронов не справился с управлением? — удивился парень, мигом разжалованный из ангелов в обычные люди.

— Извини, мне надо к ней. К моей девушке. Я хочу ее обнять.

— Хоть бы дождь пошел, — сказал ему вслед начальник охраны.

— Мечтай…

Все понимали, что и дождь не поможет. Люди Воронова, правда, суетились, пытаясь спасти хоть что-нибудь из антиквариата, которым был набит замок. Сюда, на пашню, на влажную жирную землю бросали скульптуры, сваливали картины, напольные вазы и плюхали в грязь тяжеленные ковры ручной работы. Он увидел в глубокой борозде бронзового амура, который больше не улыбался. Его лук увяз в земле, на кончике стрелы красовалась грязная нашлепка. Здесь же лежала мраморная статуя: женщина со змеями. А рядом — кухонная утварь, металл, пластик, антипригарное покрытие. Тут же, в грязи, валялись бутылки с вином и коньяком. Все смешалось, новое и старое, бесценное и ломаного гроша не стоящее. Ведь истинной ценности всего этого не понимал никто, несли все, что попадалось под руку, но далеко не то, что, может быть, стоило спасать. И, словно бы удивившись этому, пламя сбавило темп. Второй этаж горел уже не так быстро. Огонь, похоже, смаковал подробности. Это было настоящее пиршество!

— Сколько же добра пропадает! — хмуро сказал кто-то.

— Твое, что ли?

— Культура, — носком грязного сапога один из защитников замка тронул мраморную статую.

— Культура в музее.

— Кому ж это все теперь?

— Сынку.

— А где сынок-то?

— А сынок его в…

Он недослушал. Надо идти. Туда. К Нике. Обнять ее наконец. Они спаслись. Возле Эстер Жановны суетился Зигмунд, на которого обрушились новые потрясения. И звуки. Ника уже окончательно пришла в себя и помогала отцу. Он тоже предложил свою помощь.

— Миша, Миша, — всхлипнула Ника, крепко к нему прижимаясь. — Мама… Что будет?

— Дыма наглоталась, — жалобно сказал Зигмунд. — Господи, где же врач?

— Все будет в порядке, — утешил их он и тут заметил Гарика. Тот шел к нему.

— Мишка! Я тебя обыскался!

— Ты вовремя. — Он отпустил Нику и поднялся.

— Ладно, не язви. Думаешь, легко было организовать выезд омоновцев на природу? А тут такое… Мать их…

— Чем кончилось? — вяло спросил он.

— Что именно?

— Драка.

— Драка?! Да это ж была война! Настоящая война! Говорят, в деревне бабка есть. Знахарка. Так она…

Послышалась сирена.

— Пожарные едут! — заорал Гарик. — Ну наконец-то!

— И, похоже, «скорая».

Теперь это был настоящий театр военных действий. Приехало три пожарных машины, и все «скорые», которые имелись в наличии в районной больнице. Приехала вся милиция, и, несмотря на воскресный день, постепенно подтягивалось все местное начальство. Масштабы операции впечатляли.

А огонь… Огонь уничтожал улики. Комнату — алтарь с портретом женщины, из-за которой все это и началось. Тело Елизавет Петровны, лежащее в спальне, на втором этаже. Женщину, которая влюбилась не в того человека. Или ей казалось, что она влюбилась. Несчастную Бейлис, вся беда которой была лишь в том, что она любила выпить. Самоуверенного Ивана Таранова, которому следовало быть чуточку осторожнее. И хозяина замка, которого еще никто не хватился и даже не пытался отыскать его тело. И коллекцию вин сумасшедшей стоимости. Или ее спасут? Если только они закрыли дверь винного погреба… Ах, да! Какую дверь? Ее же больше нет. Она рухнула под ударами топоров. От них же пострадали шкафы, бутылки побиты…

Сидящие на пашне, прямо на голой земле деревенские мужики пили элитный коньяк, они и за год не получали столько, сколько стоила одна такая бутылка. Но теперь социальное неравенство было устранено, они пили лучший в мире коньяк и стряхивали пепел с дешевых сигарет в античные вазы. Это была вакханалия.

— Дай хлебнуть, — протянул руку один из защитников замка, и тот, с кем он недавно сошелся в рукопашной, вложил в нее пузатую бутылку. Подтянулись и остальные.

Мир заключался здесь же, у стен горящего замка. Потом они вместе, и защитники частной собственности, и деревенские, пошли тушить пожар. Проявлять чудеса пьяного героизма. Участвовать в чем-то глобальном. Их тщетно отгоняли пожарные, потрясенные масштабами катастрофы. Все еще больше смешалось, милиция пыталась навести порядок, завязалась было новая драка, но потом всех примирил коньяк. Подтянулись и люди Сивко. Им, собственно, тоже нечем было больше заняться. Человек, за которым они приехали, умер. Возможно, что завтра все они останутся без работы. И что будет завтра, неизвестно. Как будут разбирать происшествие? Кого накажут? И за что именно? А пока все они тушили пожар, попутно уничтожая ту часть коллекции вин, которую удалось спасти…

Он понимал, что правды никто никогда не узнает. Да и кому она теперь нужна? Огонь уничтожил все следы. А Воронов погиб…

И он вернулся к Нике. Потому что, когда рушится все, среди ложных ценностей остается одна лишь истинная: человек. Родной человек, с которым можно начать все заново, посреди пепелища. И если даже ты потерял все, что у тебя было, а его нашел, это значит, что ты нашел гораздо больше, чем потерял.

Content

Наталья Андреева
Истина в вине

МОИМ ЧИТАТЕЛЯМ

ПАРИЖ, ВИННЫЙ АУКЦИОН

ГОД СПУСТЯ Замок

Бордо

Винный погреб

Аперитив

Бургундское

«Шато Петрюс» 1991 года, или Первое разоблачение

Шабли

Шампанское, господа! Шампанское! или Второе разоблачение

Кьянти

Пиво

Утренний кофе

Сотерн

Этикетка, она же ключ к разгадке

Ружье, которое выстрелило

Ликер

In Vino Veritas! Разоблачение третье и последнее

Порту

Штурм