Наталья Андреева

Стикс

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

Восход

Первое, что он почувствовал, — идти больно. Голова гудела, но хуже этого был маленький камешек, попавший в ботинок. Небольшой, но очень острый кусочек асфальта. Он нагнулся, чтобы вытряхнуть досадную помеху, в глазах снова потемнело, пришлось присесть, и вдруг асфальт, еще не прогретый как следует утренним солнцем, шершаво коснулся щеки. Но сознание не потухло, как прежде, когда едва теплилось в нем тоненьким фитильком чадящей свечки, а вспыхнуло вдруг, словно костер, в который щедро плеснули из канистры бензина. Вспыхнуло, и все тело затопило новой, оглушающей болью. Он застонал, отполз на обочину, стал ощупывать себя.

Сначала голову. Огромная шишка на затылке, но болит уже не остро, а глухо, тупо. Боль уходящая, как от удара, не достигшего цели. Но тошнит. Сильно тошнит. Во рту кисло. Он сплюнул на дорогу, потом застонал от стыда. Показалось, что все это чужое: и дорога, и одежда, и боль, и тело. Руки-ноги были на месте, целые. Мимо проехала машина. Он понял, что никто не остановится, даже если лечь посреди дороги. Объедут. И не остановятся.

Впереди была только дорога. Полоса серого асфальта, посредине прочерченная белыми штрихами, а по обеим сторонам ее лес. Больше всего хотелось свернуть туда, в лес, лечь под одну из березок с гладкой, тонкой, как у красивой женщины, кожей, упереться взглядом в бездонное небо и вместе с облаками, белыми и стерильными, словно вата, отдаться ветру и уплыть, уплыть, уплыть…

Он знал только, что нельзя. Надо идти. Если жить, то идти. Если умереть, то туда, под белую березку. «Умереть», — подсказал измученный болью разум. «Жить», — выстрелило тело, и он поднялся и снова прилепился к дороге. Побрел.

Шел долго. Не думал ни о чем, потому что еще не ощущал себя, как человека с будущим и прошлым. Знал только, что он есть, он существует. Что были у него когда-то и папа, и мама, потому что другим путем нельзя появиться на свет. Имя было. Какое? Нет вариантов. Идти. А во рту по-прежнему кисло. Впереди дорога разветвлялась. Возле указателя с надписью, которую он пока не в состоянии был понять, сидела баба в телогрейке и цветастом платке. Перед ней стоял деревянный ящик, на ящике пластмассовые полуторалитровые бутылки с чем-то белым. Он догадался только, что это белое можно пить, и кислого во рту станет меньше. Может быть, пройдет совсем.

Когда он подошел, баба испуганно ойкнула. Отшатнулась, заблажила. Он схватил бутылку с белым, поднес ко рту, стал жадно глотать. Теплое, живое.

— Да что ж ты, паразит, делаешь-то!

Баба схватила с земли большую, сукастую палку, замахнулась. Он отнял бутылку ото рта, белое, теплое и живое пролилось на грудь, на грязную рубашку. «Молоко, — вспомнил он и счастливо засмеялся: — Молоко!»

— Вася! Василий! — взвизгнула баба.

Из кустов, что поодаль, застегивая на ходу штаны, бежал бородатый мужик и кричал слова, которые ему не понравились. Плохие слова, как мама говорила. Нельзя так. Плохо это. Нехорошо. Прижав к себе бутылку с молоком, он пошел прочь. Мужик же, добежав до бабы и ящика, остановился, стал оглядываться по сторонам. Мимо проехала машина, даже скорость не сбавила. Мужик неуверенно сказал:

— Може, больной? Блаженный? Ну, его, Нюра. Пусть идет.

— Милицию бы позвать! Глянь, какой чернявый! На цыгана похож, ворюга! У-у-у! Отродье!

— Какая тебе тут милиция? Вот поближе к столице подойдет, там его и завернут. Или в каталажку загребут, или в психушку. Глаза-то, какие, Нюрка, глянь! Психованный, точно.

Он уходил от этих двоих все дальше и дальше, уходил улыбаясь, почти счастливый, прижимая к себе еще не совсем пустую бутылку с молоком. Теперь он точно знал, что это молоко, и ему стало легче. Метров через двести заметил большой синий щит и теперь уже понял, что на нем написано:

«Москва — 78 километров»

И стало совершенно ясно, что ему надо идти туда, вперед. Что жить придется, потому что он должен сделать что-то очень важное. Вспомнить все и сделать.

Полдень

Молоко кончилось, солнце давно взошло, сделалось жарко и душно. Машин на шоссе стало много, но внимания на него по-прежнему никто не обращал. Люди, которых изредка стал встречать, шарахались прочь, хотя ничего плохого он не делал. Просто шел.

Окликнули его возле белой с синими полосками машины. На крыше у машины была мигалка.

— Эй, мужик! Документы у тебя есть?

Из машины, зевая, вылез огромный парень в милицейской форме. Другой парень, сидящий за рулем, крикнул:

— Да ну его, Серега! Это ж не наше с тобой дело, бомжей подбирать!

— А вдруг он террорист? Премию дадут.

— Да самый обычный бомж! Воняет от него, наверное! Противогаз надень!

Он сначала стоял, слушал, потом вдруг развернулся и побежал.

— Стой! — кинулся за ним тот, которого назвали Серегой.

Догнал быстро, повалил на землю, заломил руки, обшарил.

— Нет у него никаких документов, а рожа, глянь — черная!

— Да, может, он цыган бродячий? — подошел и второй парень в милицейской форме.

— Да типичное лицо кавказской национальности! Поехали, сдадим его, куда следует. Точно говорю: премию дадут.

Вечер

Допрашивали его долго. Он закрыл на всякий случай голову руками, но бить не стали.

— Да ты кто такой-то? — все допытывался дежурный в местном отделении милиции, в маленьком городке с незнакомым названием: до Москвы он так и не дошел.

— Не помню.

— Совсем не помнишь?

— Нет. Ничего.

— Тебя что, по голове били?

— Не помню.

— Документов нет у тебя никаких. Ты хоть кто по национальности? Грузин? Чеченец? Армянин? Цыган?

— Русский.

— Да ты ж черный, как головешка! Русский.

— Я русский, — упрямо повторил он. И вдруг добавил: — Иван. Меня зовут Иван.

— Ишь ты! Ваня, значит! И что мне делать с тобой, русский Ваня?

В это время мужчина средних лет в форме, на каждом погоне по звезде, вошел в дверь.

— Товарищ майор! — вскочил дежурный, вытянулся. — Тут без вас экземпляр доставили. Думали — террорист. Когда документы спросили — побежал. Ну, ребята догнали и…

— Били?

— Какое там! У него и так шишмарь огромный на голове! И память отшибло напрочь. Ни документов, ни…

— Ну-ка, ну-ка… Из столицы ориентировка пришла, террористов ловят. В кабинет его ко мне. Быстро.

И снова началось по кругу. Вопросы, вопросы. Одни и те же. Он отвечал, не упрямился: «Не помню». Уже когда совсем стемнело, молодой парень в штатском вошел в кабинет:

— Разрешите?

— Входи, Игорь.

— Я слышал, у вас тут мужик, который ничего не помнит. У меня друг в соседнем районе работает. Тоже опером. Так там уже двух таких подобрали. Шли по шоссе, без документов, без денег. Говорят, что ничего не помнят. Когда потрясли как следует, один сказал, что последним, что запомнил, был вокзал и чемодан, который он должен был кому-то передать. А другой вспомнил какую-то крытую брезентом машину. Его везли, везли, а потом выкинули на шоссе.

— И где сейчас эти двое?

— Как где? В психушку отправили. А куда их? Ничего не помнят.

Парень, которого назвали Игорем, повернулся к нему:

— Ты машину помнишь? Или вокзал?

— Нет. Бутылки помню. Много бутылок.

— Пили, что ли?

— Нет. Я не пил. — И добавил, старательно выговаривая слова: — Меня зовут Иваном. Я не террорист.

— А мне сказали, что побежал, когда окликнули. Зачем? Не помнишь?

— Как побежал, помню. Зачем побежал — не знаю.

— А почему ж ты черный такой? С юга, что ли? Армянин? Чеченец?

— Не помню.

— Ладно, пусть его врачи попробуют в чувство привести, — сказал майор.

— Эх, если б не черная физиономия!

— Да-а-а… Проверить надо бы.

— Да русский он! Никакого ж акцента!

— Да и черт с ним! Сейчас скажу, чтобы отвезли в психушку. Дело-то расследуют об этих Иванах непомнящих?

— Кажется, да.

— Вот и подкинем им. Пусть объявление в газете дадут. И по телевизору. Что это за мужик, кто знает? Может, личность какая известная.

— Отмыть ее надо для начала, эту личность, товарищ майор, а там поглядим.

— Ты, Игорек, возьми на контроль.

— Есть!

ДЕНЬ ВТОРОЙ

Утро

Он проснулся чистый, в чистой постели. Поел с большим аппетитом, после завтрака осмотрелся. Вспомнил, что накануне его отмыли, подстригли, побрили, одели в чистую больничную пижаму. Пожилая нянечка, возившаяся с ним в душевой, даже умилилась:

— Экий ты ладненький да хорошенький у нас! Как звать-то хоть, помнишь?

— Иван.

— Ванюша, значит. Красавчик ты у нас, Ванюша. Цыганистый да ладный. Хочешь чего? Может, покушать?

— Спать.

Теперь он в обществе таких же больных сидел в огромной, светлой комнате с решетками на окнах, бессмысленно улыбался и ловил на себе заинтересованные взгляды молоденькой медсестры. Наконец она подошла, поправила ему черные, курчавые волосы, достала из кармана маленькое зеркальце:

— Так хорошо? Гляньте.

Он глянул. Да, это его лицо. Теперь его, когда отмыли и побрили. Худое, смуглое, с жесткими, но очень правильными чертами. Глубокие, карие глаза, взгляд горячий и впрямь какой-то дикий, цыганский. Нос прямой, губы узкие, темные. Пальцем потрогал — твердые на ощупь, трещинка, которой невзначай коснулся, тут же заныла. Он поморщился.

— Дайте, я вазелином смажу.

Он понял, что нравится женщинам. Красавчик? Что-то знакомое всплыло в памяти. Нежные женские пальчики, ласково касающиеся его тонких губ. Ему это, кажется, нравилось. Вот и сейчас молоденькая сестричка трогает ласково трещинку, застенчиво улыбается.

— Легче?

— Маша, новенького к главврачу!

Она тронула за плечо:

— Ну, пойдемте. Провожу.

Он встал, медсестричка оказалась по плечо. То ли она такая маленькая, то ли он высок ростом. Верхняя пуговица больничной пижамы расстегнулась, он глянул на черные курчавые волосы у себя на груди, потрогал их пальцем: жесткие. Тело, которое надо заново вспомнить. Худое, смуглое, но, похоже, красивое и ловкое тело. Вон она как смотрит! Почему-то он застеснялся, пуговичку верхнюю тут же застегнул. Мужчина. Медсестричка зарумянилась, поторопила:

— Пойдемте, пойдемте! Владимир Степаныч ждет!

В кабинете несколько человек. Самый старый, в очках, смотрит очень внимательно:

— Ну-с, присаживайтесь. Иван, говорите?

— Да.

— Это все, что вы пока вспомнили?

— Кажется, все.

— Бывали в нашей практике такие случаи. Да-с, бывали… Травма у вас на затылке имеется, но, похоже, что не в ней дело. Стукнули чем-то тяжелым по голове, но такие удары приводят к временной потере сознания, но не к полной амнезии. Она явилась следствием чего-то другого. Пили что-нибудь?

— Не помню.

— Значит, вливали насильно, пока вы были без сознания. Да-с… На бомжа не похожи. Такого ладного какая-нибудь баба, да подберет. Женские персонажи в памяти не всплывают, нет?

— Пока нет.

— Что ж. И речь грамотная. Акцента нет. Боли какие-нибудь мучают?

Он поморщился:

— Что-то не по себе.

— А меж тем общее состояние организма вполне удовлетворительное. Ничего не говорит о том, что вы наркоман со стажем. И печень не увеличена. Значит, алкоголем не злоупотребляли. Давление в норме, анализы еще не готовы, но я так думаю, что и гемоглобин у вас в норме, и белка в моче нет.

— А лейкоциты?

— Простите, что вы сказали?

— Не знаю. Вы сказали «анализы», и в памяти всплыло слово «лейкоциты».

— Неплохо, уже неплохо. Еще какие слова знаете? Из области медицины?

Он замялся. Пожилой врач поправил очки:

— Так. Понятно. Что ж, я думаю, что родные у вас есть. Поживите пока на попечении у нашего женского персонала. С такими-то внешними данными… Да-с… Довольны, говорю, будут очень. Тут еще вами милиция интересуется. Желаете поговорить?

— Милиция? — Он вдруг испугался.

— Что ж вы так дернулись?

— Не знаю. Боюсь.

— Милый вы мой. Вам не милиции надо бояться, а тех, кого она ищет. Не милиция же вас наркотиками пичкала до полной потери памяти.

— Это были наркотические препараты?

— Что-то вроде того. Какой-то очень умный человек изготовил сие зелье. Химический состав пока, увы, определить не можем, хотя вы не первый к нам в таком виде. Так как насчет милиции?

— Если надо…

— Надо узнать, кто вы такой. Сколько вам лет, тоже не помните? Тридцать, тридцать пять, сорок?

Он поморщился. Снова вспомнил нежные женские пальчики на своих губах, потом они порхнули на веки, ласково закрыли глаза. «С днем рожденья, любимый! Закрой глаза, я приготовила тебе подарок!»

— Кажется, тридцать пять.

— Я так думаю, что память к вам вернется. Вот увидите жену, детей…

— Детей?!

— А что вы так испугались?

— Не знаю. Что-то с детьми. Неприятное. Больно. Здесь. — Он пальцем показал на голову.

— Ладно. Сейчас приглашу молодого человека из органов. Сделаем ваши фотографии, отдадим в газету, на телевидение. Вот у предыдущего случая родные-то нашлись. Полгода у нас лежал, всех нянечек извел: «Кто я да что я». Но — нашлись. Оказалось — московский. Вы зачем к столице-то шли? Не домой?

— Не знаю. Помню только, что очень важно было дойти. Зовите вашего милиционера.

Вошли трое. Один в штатском, с фотоаппаратом, двое в форме. Замялись в дверях. Один был тем самым Игорем, который вчера доказывал майору, что он, Иван, не террорист.

— Добрый день, — сказал этот Игорь. — Я оперуполномоченный Майоров Игорь Алексеевич. Лейтенант.

Он улыбнулся. Похоже, с чувством юмора все в порядке. Майоров — лейтенант. Смешно.

— Здравствуйте.

— Да вас и не узнать! Я ж говорил: не террорист!

Тот, что был в штатском, вдруг взволнованно сказал:

— Постойте! Да я вас, кажется, видел!

— Где? — в один голос воскликнули все, кто находился в комнате.

— Да на совещании областном, вот где! Кажется, так. Да. На совещании.

— На каком совещании? — напряженно спросил лейтенант Майоров.

— Работников правоохранительных органов. Нашему прокурору там благодарность выносили. Меня откомандировали снимки делать для стенда. Я еще подумал: какое интересное, запоминающееся лицо!

— У кого, у прокурора? — спросил Майоров.

— У какого прокурора! Вот у этого… Простите. Вы были в форме. Вот насчет чина, извините, точно не припомню. Я еще подумал, что вы не на следователя похожи, а на киноартиста.

— На следователя? — напряженно переспросил Майоров.

— Ну да. Я точно знаю, что этот человек — следователь районной прокуратуры. Кто-то за спиной так и сказал. Вот, мол, идет знаменитость, самый удачливый следователь, бандитов на допросах раскалывает на чистосердечное признание, как орешки. Фамилию вот только не припомню.

— Извините. — Лейтенант Майоров вытянулся. — Так вы, выходит, свой? Выходит, работник правоохранительных органов? Ну ни хрена ж себе! Следователь! Вот это номер! Извините. Так надо ж срочно запрос делать по районам! Это мы быстро. Как же так? Следователь где-то пропал, а у нас ничего не известно?!

— Может, и известно, — сказал тот второй, что был в форме, и козырнул: — Младший лейтенант Петренко. Только вы, извините, были вчера в таком виде…

— Да, я бы никогда и не подумал, что вы следователь, — с сожалением сказал Майоров. — Лицо в грязи, щетина многодневная, одежда…

Лейтенант махнул рукой, потом поспешно добавил:

— Так мы свяжемся. Мигом. Сейчас все проясним. Извините.

И этот Майоров козырнул, потом чуть ли не строевым шагом направился к телефону. «Быть тебе когда-нибудь майором», — подумал он и почувствовал вдруг, что сильно устал.

— Я бы полежал. Можно пока в палату?

— Да, конечно, конечно, — засуетился вдруг главврач. И добавил: — Может, в отдельную?

Уже выходя вслед за женщиной в белом халате, он услышал за спиной:

— Надо же! Вот тебе и террорист! Вот тебе и номер!

Полдень

Его тронули за плечо бережно, словно очень дорогую и хрупкую вещь. Точно он мог вдруг невзначай разбиться, а меж тем представляет собой большую ценность.

— Иван Александрович, вставайте!

Александрович, точно. Другого отчества рядом со своим именем он и представить себе не мог. Но в голове было по-прежнему пусто.

— Вставайте, надо ехать!

Вот ехать-то как раз никуда не хотелось. Он даже глаза не стал открывать, но тот, кто тряс его за плечо, был настойчив:

— Ну, Иван Александрович! Вас же ждут! Жена волнуется! Жена! Он тут же сел на кровати:

— Какая жена?

Вот жены он как раз и не помнил. Надо же, а ведь такая важная деталь — жена. Интересно, любил он ее? В душе, как и в голове, пусто. Встал, одернул пижаму. Все-таки женщина, надо выглядеть аккуратно:

— Я готов.

— Вам бы переодеться.

Его вчерашняя одежда была в ужасном состоянии. Даже если ее отстирать как следует, все равно останутся лохмотья. Чистые, но почти лохмотья. Вошедшая в палату медсестричка застенчиво протянула сверток:

— Вот, собрали вам. Вернете.

Брюки были немного коротки, пиджак, напротив, висел мешком. Но последнее время все у него было с чужого плеча. И жизнь, в которую его сейчас возвращали, тоже казалась чужой. Жена. Может, и дети есть?

— Кто я? — спохватился он и внимательно посмотрел на лейтенанта Майорова.

— Вы — Мукаев Иван Александрович, следователь Р-ской районной прокуратуры. Это не соседний район, как оказалось, а тот, что на самой окраине Московской области. Последний. За ним уже другая губерния начинается. Вас ищут уже с неделю.

— Мукаев? Не помню.

— Ну, как же так, Иван Александрович? — с тоской сказал лейтенант. — Дети же. Жена.

— Что ж. Значит, Мукаев. Пойдемте. Где она?

— Приехала.

— На чем приехала?

— На машине. На вашей машине.

— Она что, водит мою машину? — Отчего-то ему вдруг сделалось неприятно. А меж тем ассоциации, связанные со словосочетанием «моя машина», он к неприятным не отнес бы. «Моя машина» — это звучало очень здорово. Да, машина у него была, это точно.

Он мельком глянул в зеркало на стене в коридоре. Что ж, в костюме, даже таком безобразном, он чувствовал себя гораздо увереннее, чем в больничной пижаме. Костюм — это было его. Рабочая одежда. Но хороший костюм. А этот, как мешок. Что ж, значит, так надо, придется стерпеть и плохой костюм. Не в пижаме же к ней идти.

Она стояла у машины. Недовольно поморщившись, он отметил, что машина не новая и не иномарка. И женщина не очень молодая, лет тридцати — тридцати пяти. Волосы короткие, светлые, ему показалось, что крашеные. Фигура не полная, стройная еще, но уже не по девически, а зрело, по-женски. Невысокого роста, приземистая женщина, внешности самой заурядной, широкобедрая, но с маленькой грудью. Он сразу же подумал, что такие женщины ему никогда не нравились. Увидев его, эта женщина зарыдала, кинулась с криками «Ваня, Ваня, где же ты был, родной?!»

Он сначала отступил, потом оглянулся, увидел высыпавший на крыльцо персонал больницы. Неудобно как-то получается. Позволил ей подбежать, но сам так и не сделал ни шага навстречу. Когда повисла на нем, терпел. Когда стала горячо целовать, отстранился. Спросил осторожно:

— Извините, как вас зовут?

Она вдруг шарахнулась, схватилась за голову, завыла уже совсем по-бабьи, в голос:

— Господи, да что же это такое?! Да что же с тобой сделали?! Ваня!!

— Зоя, Зоя, -вдруг прошипел ему в ухо стоящий рядом лейтенант Майоров.

— Зоя, — послушно повторил он.

— Вспомнил? Господи, неужели вспомнил?

Она снова кинулась на шею, ему стало мокро и неприятно от ее поцелуев и слез. Подумал вдруг: «Не то. Не то. Ни губы, ни пальчики».

Та, которую звали Зоей, оторвалась от него и побежала в больницу, подписывать какие-то бумаги и улаживать формальности. Он понял только, что его повезут в родной район, наверное, тоже в больницу. В другую, поближе к дому. Лейтенант Майоров помог ему сесть в машину, сочувственно сказал:

— Ничего, обойдется. Хорошая женщина.

Он не ответил, сидел на заднем сиденье, смотрел в окно. Эта Зоя все суетилась, все благодарила кого-то, всхлипывала, сморкалась, вытиралась белым носовым платочком, косилась на него, сидящего в машине, снова всхлипывала. Он же, глядя на все эти мелкие, суетливые ее жесты, думал только об одном: «Господи, как же я буду жить? Это же совершенно чужая мне женщина!»

Потом она села за руль, обернулась, заботливо спросила:

— Тебе хорошо, Ваня? Удобно?

Он кивнул молча, не найдя для нее ни единого слова. Майоров, Петренко и тот, третий, в штатском, сели в другую машину. Ему хотелось крикнуть: «Не надо! Не оставляйте меня с ней! Я же совершенно не знаю, что с этой Зоей делать! Не знаю, о чем говорить!»

Но, должно быть, являлся он человеком сильным, помощи просить не привык, а потому скрипнул зубами, промолчал. В конце концов, он мужчина. Разберется, что делать с женщиной, тем более с женой.

— У нас есть дети? — спросил он, когда машина тронулась с места.

Эта Зоя снова зарыдала, машина дернулась в сторону, он испугался, что вот теперь, когда все более или менее прояснилось, не хватало еще только врезаться в какой-нибудь столб. Да бог с ней, пусть будет Зоя. Жизнь. Да, именно жизнь. Откуда-то он знал, что так переводится с греческого ее имя.

— Зоя, не надо. Я все вспомню.

— У нас девочки, близнецы. Маша и Даша, — взяв себя в руки, сказала она.

— Да, наверное, так оно и есть.

Они выехали на шоссе, повернули в противоположную от Москвы сторону. В душе у него вдруг поднялась какая-то муть. Закрутило, завертело, хотя вспомнить он по-прежнему ничего не смог. Совершенно точно знал только одно: ему надо было сейчас ехать совсем в противоположную сторону. Дело, ради которого он с таким упорством еще вчера утром брел по дороге, надо было сделать там, в Москве. Но, как и многое другое, как всю свою предыдущую жизнь, он никак не мог вспомнить, что же это было за дело.

Вечер

Когда эта Зоя ушла наконец, он почувствовал облегчение, перевел дух. Хорошо, что хоть детей сегодня не привели. Нельзя же так сразу. Эта Зоя сказала, что завтра. Что ж, завтра так завтра. По крайней мере, он подготовится, соберется с силами. Что там надо сделать? Обнять их, поцеловать, прижать крепко к родительской груди? Считается, что именно в этот момент он должен умилиться от счастья и все вспомнить. Почему же ему все равно? При слове «дети» ничего, никаких чувств, кроме боли. Ни нежности, ни счастья. Маша и Даша, две девочки. Может быть, он хотел сына? И откуда вообще взялась в его жизни эта Зоя с ее детьми?

Городская больница, куда его привезли, самая обычная, не психушка какая-нибудь. Считается, что он нормальный, раз не кричит, на людей не кидается, головой о стену не бьется. Просто у него черепно-мозговая травма, приведшая к временной потери памяти. По-научному — амнезия. Про наркотический препарат, которым его пичкали неделю, все как-то забыли. Вот подлечат, укрепят ослабленный организм и выпустят на волю.

И тут он накрылся с головой одеялом и тихонечко, так, чтобы никто не слышал, взвыл: «Господи, а за что?! Лучше бы я умер!! Кто это со мной сделал?! Кто?! Убью! Совершенно точно: вспомню все, найду и убью его. Непременно убью».

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

Утро

В больнице он провел целый месяц. И как-то сразу вычеркнул его из жизни, потому что ничего важного для него за этот месяц не произошло. У него брали анализы, делали снимки, давали какие-то лекарства, кололи витамины, вливали внутривенно глюкозу, усиленно очищали организм, крутили и вертели, допрашивали с пристрастием и без, стараясь вернуть из небытия его память. В конце концов он понял, что надо признаться во всем. В том, что он — Иван Александрович Мукаев, следователь районной прокуратуры, муж этой Зои и отец двоих детей. Хотя, убей, ничего этого он так и не вспомнил.

Весь месяц эта Зоя таскала в больницу альбомы с фотографиями и детей. Две смуглые, черноволосые и очень хорошенькие девочки-близняшки десяти лет ему в целом даже понравились. Они были сдержанными, наверное, в него, на шею не вешались, «папа-папа» не пищали. Держались вместе, поближе друг к другу, рассматривали его очень внимательно глазенками-угольками и почему-то не улыбались.

— Они тебя раньше так редко видели, — всхлипнула эта Зоя. — Ты очень много работал, Ванечка.

Что ж, теперь дочки видели его каждый день и даже начали к этому понемногу привыкать. Начали садиться к нему на колени, Маша на правое, Даша на левое, сдержанно рассказывать об успехах в учебе. Вообще, они никогда не ссорились, без всяких споров и раздоров, так же как оба его колена, делили все, что доставалось им в этом мире. Ни одна из девочек не хотела правое колено вместо левого, розовый бант вместо голубого.

— Хорошие дети, — сказал он жене, и эта Зоя снова начала тихонечко всхлипывать.

— Ваня, неужели же ты не помнишь, как их всегда называл?

— Как?

— Ну, Ванечка, родной, вспомни! Пожалуйста, вспомни!

— Нет, не могу.

— Они родились такие махонькие, весом по два с половиной килограмма, я очень долго лежала в роддоме, потом в больнице, а когда привезла их домой… Ты помнишь? Они родились с густыми темными волосами. Я положила их в детскую кроватку, под белое-белое одеяльце. Они лежали, такие смуглые, темноволосые, в тебя… И я сказала: «Ванечка, какие хорошенькие темненькие головёшки». Помнишь? Что ты мне ответил?

Он молча покачал головой. Эта Зоя снова всхлипнула:

— Ты сказал: «Не головёшки, а головешки». Ты всегда был шутником. Мы так и стали звать их: Головешки.

— Да? Не очень-то это хорошо звучит, — жалко усмехнулся он.

— Но я никогда с тобой не спорила, Ванечка. Я любила тебя со школы. Мы учились в одном классе… Ты помнишь?

— Нет.

Так было почти каждый день. «Ты помнишь?» — «Нет». Какая-то игра, которую и он, и эта Зоя приняли охотно. Он послушно листал альбомы с фотографиями, говорил свое «нет» и думал только о том человеке, которого должен найти и наказать. То, что он никому никогда не прощал насилия над своей личностью, помнил совершенно точно.

— А это твоя мать… Ванечка, ты помнишь?

— Такая молодая? — удивился он. — Она, должно быть, еще жива?

Зоя снова зажала рот ладошкой, схватила в нее сдавленный всхлип, удержала. Потом сказала:

— Вы последнее время с ней не очень-то ладили, но она придет.

Действительно, женщина, которая никак не выглядела на свои пятьдесят два, пришла к нему, и не один раз. И не одна. С каким-то мужчиной.

— Это мой отец? — спросил он, и женщина отчего-то здорово разозлилась.

Ушла она быстро, и он спросил у этой Зои:

— Что-то не так? Отчего она обиделась?

— Ой, Ванечка, я уж и не знаю, надо ли тебе это говорить? Может, не помнишь, и не надо?

— Где мой отец? — спросил он.

Эта Зоя замялась:

— Ну, ты понимаешь… В общем, это не слишком веселая история. Ты сам ее раскопал недавно, мать не говорила. Но ты добился. Ты ж следователь. Всегда хотел все про всех знать… Неужели не помнишь?

— Нет.

— В общем, ее изнасиловали в шестнадцать лет. В семнадцать она родила. Потому такая молодая у тебя мать.

— Что-о?!

— Ты только, Ванечка, не волнуйся. Я знала, что ты будешь волноваться. Ты сам рассказал мне недавно эту историю и отчего-то здорово волновался. В общем, за год до твоего рождения к нам в город приехали иностранцы. Строители. Жили в городе лет десять, я их смутно, но еще помню. Болгары — это, конечно, не американцы, не немцы какие-нибудь, но все равно — иностранцы. Мы иностранцев-то в глаза раньше не видели. Они стали строить у нас в городе новый микрорайон, ну и все наши женщины, конечно, стали возле этих болгар крутиться. Мама твоя еще школьницей была. И на самом деле никто толком не знает, что произошло. Девочки, ее подружки, на танцы в болгарский городок бегали. Там, говорят, весело было. Ну и Инна Александровна, тогда, конечно, еще Инночка, с ними увязалась. После танцев на нее и напал этот мужик. Болгарин немолодой. Может, и не напал, а сама захотела. Говорят, выпили они немного после танцев, а мать твоя в первый раз в жизни… Сразу-то она не заявила, да и потом… — Зоя глубоко вздохнула. — А у того болгарина двое детей. И, как ни крути, — иностранец. В общем, потом уже поздно было заявлять, да и мать твоя сразу не сообразила, что же такое с ней произошло. Времена-то тогда какие раньше были, помнишь? Полуголых девушек по телевизору с утра не показывали, да и ночью тоже. Что мы знали? За руки держались да в подъездах украдкой целовались. Да что ты помнишь!

Она махнула рукой.

— Значит, мой отец — болгарин? — спросил он. — Никакой не цыган, не лицо кавказской национальности, а болгарин. И поэтому я такой смуглый?

— Конечно, Ванечка. Инна Александровна говорит, что его вроде Димитром звали. Но тебя записала по своему отцу — Александровичем. Долго ее уговаривали от ребеночка-то не отказываться. Все хотела в роддоме оставить. Да… А этот, что с ней приходил, — муж. Всего лет десять как повезло — встретила свое позднее счастье. А вы с ее мужем не ладили.

— Не помню, — привычно сказал он.

— Вот и славно, вот и хорошо, — заторопилась она. — Что плохое забыл — это хорошо. К чему оно тебе, плохое?

Он согласно кивнул. Записал в свою жизнь еще и мать с ее мужем. Потом пришел и этот человек. Пожилой уже, почти совершенно седой, со старческой тяжелой одышкой. Пришел вечером, одетый в обычные брюки и свитер домашней вязки, и, когда представился прокурором, его даже затрясло. Отшатнулся, побледнел.

— Иван Александрович, да что это с тобой? — Тяжелый вздох, дружеское похлопывание по плечу. — Ну-ну. Ты ж ко мне еще юнцом зеленым, сразу после юрфака определился. Я ж тебе целевое распределение подписывал. В родной район. Неужели и меня не помнишь? Я ведь тебе заместо крестного отца. Да и родного тоже. Хе-хе.

— Извините, — ему по-прежнему было страшно. Прокурор!!! Нет!!! — Извините.

— Ну, понятно. Цыпин я. Владлен Илларионович Цыпин. Начальник твой. Лучший ты у меня следователь в районе, Ваня. И не скажу «был». Не дождешься. Замены у меня тебе нет. Так-то.

— Владлен Илларионович… — Нет, такое же совершенно невозможно выговаривать! Или язык заплетается от страха? Надо попробовать еще раз: — Владлен Илларионович, боюсь, что я больше не смогу работать. Я ничего не помню.

— Ну-ну. Вспомнишь. Должен вспомнить. Обязан. Ты помнишь, как звонил мне в тот день, когда исчез?

— Звонил? Я? Откуда?

— Ваня… Ты уж прости старику фамильярность, почти десять лет тебя пестую. Так вот, Ваня, у тебя был мобильный телефон. — (Да, у него обязательно должен был быть мобильный телефон!) — Подарок на тридцатипятилетие. Ведь нехорошо: следователь и без связи. Скинулись на юбилей, подарили. Так ты мне позвонил и сказал, что вычислил того человека. Надо только кое-какие данные проверить. Кто он, Ваня?

— Какой человек?

Цыпин тяжело вздохнул:

— Ну-ну. Совсем, значит, плохо. Эх! Но верю я в тебя. Вспомнишь. Дело увидишь и вспомнишь. Этот злодей уже лет восемнадцать у нас в районе орудует. Первый труп нашли, когда ты еще школу заканчивал.

— Женский? — еле слышно спросил он.

— Женский. Ну, слава тебе! Вспомнил?

— Смутное что-то. И сколько их было?

— Нашли десять. Два мужика, остальные женщины. Раны характерные. Последний примерно полгода назад. Я еще когда тебя в район вытребовал после института, знал: ты найдешь. Способный ты, Ваня. Талантливый. Я потому на многое и глаза закрывал.

— На что?

— К чему о плохом? — махнул рукой Цыпин. — Забыл и забыл… И вот ты его действительно нашел. Ведь ты сам посуди: столько времени в нашем районе маньяк орудует! Делу-то, что у тебя в сейфе лежит, ни много ни мало восемнадцать лет. Вроде как уже местная достопримечательность — маньяк этот. Как совещание, так другим награды, а мне ворох оплеух: а вы не рассчитывайте ни на что, у вас, Владлен Илларионович, в районе маньяк, вот посадите его, тогда и наградим. Ну, вспомнил, Ваня?

— Нет. — Он с сожалением покачал головой.

— А хоть что-нибудь помнишь? Последнее что было?

— Бутылки.

— Пил много? — сочувственно спросил прокурор. — Ну, это ты любил. Бывает.

— Нет. Пустые бутылки. Без этикеток. Много. В ряд.

— Вот оно, значит, как, — напряженно сказал Цыпин. — Значит, ты и его нашел. А я не верил, что в нашем районе. Эх, эх. Никто не верил, кроме тебя. А ты, значит, нашел.

— Кого?

— Подпольный цех по производству «паленой» водки. У тебя последнее время два важных дела было: маньяк этот и водка. То есть я не про питие твое. Хотя, чего греха таить, осуждал. Но за талант все тебе, Ваня, прощал, даже в преемники хотел. Старый я уже. Да-а… Ты уперся, что заводик этот не где-нибудь, а у нас под носом. В самом городе. А ведь область — она большая. Значит, нашел. Где, тоже не помнишь?

— Нет.

— Значит, там они тебя и саданули по башке. Ну что, будешь работать?

— Не могу.

— Брось, Иван Александрович. Я тебе говорю: брось. Кем я тебя заменю? Ну, кем?

— Я все забыл. Ничего не помню о своей прежней работе. Кажется, я теперь должен подать… Как это называется? — Он поморщился. — Прошение об отставке, да?

— Забыл, как называется? Вот и не вспоминай. Я понимаю, что ты теперь человек больной. Возможно, что и придется тебя отпустить, раз все забыл. Но я тебя Христом Богом прошу: приди на работу. Только два дела от тебя хочу: вспомни, кто этот маньяк и где подпольный цех по производству водки. Или найди их снова. Вот это сделай. И — с миром иди.

Цыпин широко развел руками. Он согласно кивнул головой:

— Хорошо. Я приду.

— Вот и славно, вот и ладненько. Был бы ты здоровый, я бы тебе как начальник приказал: «Цыц! На работу шагом марш!» И дел бы на тебя, милок, навесил. Ох и навесил! А может, ты притворяешься? Ну-ну… Шучу… Иди отдыхай.

— Спасибо. То есть слушаюсь.

— Молодец! Ох, Ваня, Ваня, понимаю я, за что так любят тебя бабы! Хорош. Отъелся, отоспался. Хорош. Красавец.

Потом вдруг Цыпин подмигнул, таинственно сказал:

— Может, сигаретку хочешь? Не дают небось, а? Закурим?

— Я не курю.

— Бросил, значит? Молодцом! А я вот не могу. Может, и мне стоит глотнуть того зелья, которым тебя, а? Ну-ну. Шучу. — И после паузы: — А может, ты и с бабами завязал?

…Про баб он вспомнил потом. Когда в больнице появилась молодая, высокая, под стать ему, и очень красивая женщина. Правда, проникла она за больничную ограду тайком и все время оглядывалась. Нашла его в саду, вечером, когда эта Зоя с детьми уже ушла. Подкралась неслышно, присела рядышком, на скамейку, прижалась крепким, молодым, красивым телом. Его жаркой волной всего обдало. Вот такие женщины ему всегда и нравились, это точно!

— Ваня, Ванечка, а говорят, ты все забыл…

Уж этого он не забыл. Горячих, сладких поцелуев, от которых закружило всего, завертело. Мял руками ее тело и не мог оторваться. Потом увидел совсем близко загадочные, цвета воды морской глаза. Окунулся в них, поплыл, словно на ласковой волне закачался…

— Ну, как меня зовут? Ну, как?

— Оля.

— Ха-ха! Раньше Олесей звал. Оля! Ха-ха! Лучше уж тогда Аленой.

— Так ты не Ольга?

— Ну, Мукаев, ты даешь! Ты из чьей постели в то утро выпорхнул, когда памяти лишился?

— Ты кто?

Она разозлилась:

— Ваня, ты это брось! У нас с тобой любовь не первый год. Олеся я. Леся. Ох. Все равно я тебя люблю!

Украдкой оглянувшись, она снова стала его целовать. Горячо, жарко. Гладила его плечи, пальчиками забираясь за ворот больничной пижамы, нежными губами трогала курчавые волосы на груди. Потом зашептала:

— Соскучилась… А здесь никак нельзя?

— Где здесь? — хрипло спросил он. Жар уже затопил целиком, руки налились силой. Взять бы ее сейчас и…

— Ха-ха! Где! На мягкой травке! Ванечка… Ваня…

— Постой…

— Ладно. Постою. Когда выйдешь отсюда, ко мне придешь ночевать?

— Где ты живешь?

— Ноги сами приведут. Или это. — Она рукой игриво провела по его брюкам. Глаза цвета морской волны вспыхнули, заиграли. Он тут же подумал о юге, о жарком солнце, о его лучах на поверхности соленой зеленоватой воды. И снова поцелуи, жаркий шепот: — Ванечка, Ваня…

Всю ночь он не мог успокоиться. Значит, кроме жены была еще и любовница. В целом это нормально. И понятно теперь, почему эта Зоя показалась ему такой чужой. Любил он не ее, а другую женщину. Ночевал у нее. Да, надо было там, прямо на мягкой травке. Может, никто бы и не застал. Хотя, чего стесняться, весь город, наверное, и так знает про эту Лесю. Что ж, запишем в память и ее, красавицу-любовницу. А адресок как-нибудь сообразим. Все-таки хорошо, что он следователь. Так проще разобраться с человеком, который напичкал его этим зельем. Найти и убить.

…День, когда выписали из больницы, он отметил как третий важный день в своей новой жизни. Жизнь эта все еще жала, и было в ней неудобно, словно в костюме с чужого плеча. И еще она была явно ему мала. Он никак не мог втиснуть себя в рамки этого маленького провинциального городка на окраине Московской области. А говорят, что он провел здесь всю свою жизнь, за исключением нескольких лет учебы в институте. Учился, женился, работал. Любил. Но себе, в личный календарь, так и записал: день третий, утро.

Забирала его из больницы Зоя. Он полностью признал себя Иваном Александровичем Мукаевым тридцати пяти лет, следователем районной прокуратуры, проживающим по адресу, записанному в его паспорте и личном деле. Признал свою мать, свое детство, юность, высшее юридическое образование и тайно признал любовницу Олесю.

По городу из больницы пошел пешком, чтобы признать и его. В конце концов, город маленький, ориентироваться в нем несложно. Спустился вниз по дороге с холма, на котором находилась больница, за руку цеплялась эта Зоя. Они прошлись по площади, потом мимо платной автомобильной стоянки направились к своему микрорайону, к своему дому, где, как сказали, на втором этаже была его хорошая трехкомнатная квартира.

И тут, возле стоянки, его словно под дых толкнули. Он захлебнулся, остановился.

— Ты что, Ванечка? Нехорошо тебе? — заботливо спросила эта Зоя.

Он не ответил, повернулся резко и направился прямо к стоянке. Такая машина на ней была только одна. Черная, большая, блестящая, с тонированными стеклами. «Мерседес». Пятисотый «Мерседес». Машина была не на сигнализации, но он, кажется, знал, что на ее руле висит противоугонный «костыль». Хотя за черными стеклами не мог этого видеть. Но он про «костыль» знал. Подошел, подергал запертую дверцу, похлопал себя рукой по карману. Ключей, разумеется, не было. Откуда они там возьмутся?

— Ванечка, да что с тобой? — вцепилась в него эта Зоя. — Пойдем домой. Пойдем.

— Да-да, сейчас. — Он почему-то знал, что должен сесть в эту машину. Но ключей не было. Все равно стоял, не мог оторваться. Чувство гордости наполняло его. Хорошая машина. Но где же ключи?

Он обернулся: у кого бы спросить, давно ли эта машина здесь стоит? И не оставляли ли для него ключи? Нет, никого. Охранник, который на него подозрительно косится, не знаком. Что ж, это надо вспомнить.

И, послушно продолжая под руку с этой Зоей свой путь к трехкомнатной квартире на втором этаже, он не удержался и обернулся несколько раз. Черный пятисотый «Мерседес» очень прочно ассоциировался у него в памяти со словами «моя машина».

Полдень

Квартиру он не узнал, дома себя не почувствовал, и это не удивило. Эта Зоя сказала же, что здесь его раньше видели редко. Должно быть, часто ночевал у любовницы, у Олеси, а тут все чужое. Головешки только-только закончили учебный год, обе с отличными отметками, только у Маши «четверка» по русскому, у Даши по математике. Они очень вежливо сказали «здравствуй, папа» и убежали на улицу, наскоро пообедав.

— Почему мои дети так равнодушно ко мне относятся? — спросил он.

Эта Зоя кормила его обедом. Готовила она очень хорошо, он это отметил еще в больнице, когда с удовольствием поглощал домашние пирожки, плюшки и кисели. Вот и сейчас съел с большим аппетитом целую тарелку красного наваристого борща и собирался разобраться до конца с макаронами, обильно политыми мясной подливкой, и с компотом.

— А ты их хотел, детей? — вдруг сердито ответила она.

— Откуда же они тогда взялись, если не хотел?

— Не помнишь, да? Как переспал со мной по пьянке, не помнишь, как жениться тебя умоляла, не помнишь? УЗИ показало близнецов, и я поняла, что одной мне двоих детей не поднять. Пока прокурор не пригрозил, ты, Ванечка, ни в какую.

— Значит, я женился на тебе, когда ты оказалась беременной?

— Раньше, Ваня, ты говорил «по залету». Но ты мне всегда был нужен. Хоть такой, хоть ненадолго, хоть как…

— Не надо, не плачь.

— Я детей к родителям пока отправлю, на дачу. Мать с отцом с апреля на даче живут, вот Головешки у них и побудут, пока мы с тобой… В общем, давай сначала, Ваня.

— Давай, — легко и охотно согласился он.

Ведь в доме было чисто, везде вышитые и вывязанные салфеточки, комнатные цветы, уютно, красиво. Красота в его жизни и раньше была, а вот уюта не хватало. Не замечал, что ли, или не хотел замечать? А ведь женщина эта возилась с ним весь месяц, как с маленьким, и будет возиться до конца своих дней, что бы ни случилось. Вот она, значит, какая, любовь. Он нужен ей, этой Зое, любой нужен. Нужен детям, просто они боятся еще привыкнуть к такому, новому папе, который не торопится исчезнуть, не убегает с раннего утра, обедает с ними вместе за одним столом и даже собирается дома ужинать и дома же ночевать.

— Ты на работу завтра пойдешь? — Она мыла посуду, ловко вытирала тарелки полотенцем, ставила в сушку.

— Да. Пойду. А где ты работаешь? — спросил он.

— В школе. Учительницей биологии.

— Биологии? — Что-то шевельнулось в душе. Учительница биологии в его жизни раньше была, это точно. Значит, она, Зоя.

— Ты не волнуйся: у меня каникулы начались. Остались только дежурства в школе. Но это недолго, до обеда. И не каждый день.

— Что ж. Значит, когда я приду с работы, ты будешь дома. Она вся вспыхнула, кивнула головой, засуетилась, прибираясь на кухне. Вот этот уютный домашний мир пришелся ему как раз. В том, прежнем, было слишком просторно и пусто. Теперь же, когда все съежилось до размеров этого маленького городка и трехкомнатной чистенькой квартирки на втором этаже, он и сам весь как-то съежился и успокоился. Да, так проще. Надо переждать какое-то время. Просто успокоиться и переждать.

Вечер, ночь

Головешки прибежали с улицы, поели быстренько, до половины одиннадцатого смотрели телевизор, потом дисциплинированно улеглись в своей комнате в постель. Он зашел, посмотрел. Кровать двухъярусная, сверху спит Маша, снизу Даша. Нет, не спят. Шушукались, когда он подходил к двери, когда открыл, затихли. Легли, натянули на нос одеяла.

Он подошел на цыпочках, сначала посмотрел вверх, потом вниз. Улыбнулся отчего-то. Совершенно же одинаковые! И хорошенькие какие!

— Спокойной ночи, — сказал он и поправил одеяла. Сначала Маше, потом Даше.

Когда выходил, обе, словно две пушистые белочки, высунув из-под одеяла носы, смотрели на него очень внимательно и настороженно. И так же по-беличьи фыркнули и одинаково отвернулись к стене.

Эта Зоя посмотрела вопросительно:

— Ты где будешь спать?

— Как это где? В спальне.

Она обрадовалась, раскраснелась, потом побежала стелить, очень долго плескалась в ванной. Он лег первым, наволочка приятно пахла лавандой, одеяло оказалось не тонким и не толстым, в самый раз как он любил. Слышал, как эта Зоя заглянула в соседнюю комнату, к Головешкам. Потом вошла, таинственно, каким-то особым голосом сказала:

— Спят.

Легла она на краешек двуспальной кровати, очень осторожно. Полежала немного, потом покосилась на него. Что-то ей было надо. Вспомнил: она женщина, он мужчина. Муж и жена. Развернулся к ней, посмотрел:

— Зоя? Ты не спишь?

Она робко протянула руку, коснулась черных курчавых волос у него на груди:

— Можно?

— Как будто и не жена, — не удержался он. В конце концов, привык к ней за месяц. Хорошая женщина, правильно сказал лейтенант Майоров. Добрая. — Иди сюда, поближе, — позвал.

Целовала она его так, как будто боялась, что следующую ночь он проведет в другом доме, в другой постели. «Да, такие женщины мне никогда не нравились», — подумал он, руками ощупывая ее плотное, небольшое тело. Но, в конце концов, с этим у него все в порядке. Никогда никаких проблем. Жалко, что ли?

— Подожди. Ты разве не наденешь?

Ах да. Кажется, эта Зоя сказала, что он никогда не хотел детей. Что ж, не хотел, так не хотел.

— В верхнем ящике, в тумбочке, — подсказала она.

Он послушно полез в тумбочку, зашуршал пакетиком, доставая презерватив. Жест, отработанный до автоматизма: вскрыть, дунуть, пальцами сжать пустой резиновый кончик, надеть. В сущности, он не ожидал от нее такой страсти. Все сделала сама, как будто всю жизнь только этим и занималась: доказывала, что более надежной пристани, чем ее дом и ее тело, ему ни за что не найти. Что здесь ему никогда не позволят уставать, напрягаться, делать чрезмерные усилия. Он даже разозлился слегка. В конце концов, не мужчина, что ли? Резким движением опрокинул ее на спину, оказался сверху. Вот так-то лучше. Даже азарт появился. Тело было ловким, сильным, он начинал его потихоньку вспоминать. В конце концов, забылся, перед глазами что-то вспыхнуло, закружилось, Зоя вскрикнула, он тоже захрипел. Когда пришел в себя, увидел, что она счастлива. Лежит, улыбается.

— Что-то не так?

— Ванечка, милый…

Уже потом, когда он, еще чуть влажный, холодный, пришел из душа, она решилась и зашептала быстро-быстро и горячо:

— Мне сначала было не по себе. Муж память потерял! Ну, как же это? Я любила тебя всегда. Как же любила-то, Ванечка! Всю жизнь буду любить. Хоть и бросишь меня, все равно буду. Ты ж сколько со мной не спал? Даже в одной комнате, в одной постели. Ты был муж, который только зарплату жене отдавал. Чужие мы с тобой были. А теперь думаю… ты только, Ванечка, не обижайся. Может, это оно и лучше? Без памяти-то? А? Может, ты на меня теперь по-другому посмотришь? Ну, чем я так уж плоха? Ведь никогошеньки у меня не было. Ни до тебя, ни после. Ты меня прости…

— Да за что?

Она замолчала, придвинулась к нему, обняла так, как будто все еще боялась, что оттолкнет. Но он уже совершенно привык к этой женщине. Он быстро ко всему привыкал. И даже перестал про себя называть ее «эта Зоя». Зачем же? Просто Зоя. Жена.

ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ

Утро

Утром пришлось, как было заранее решено, отправляться на работу, в прокуратуру. «Здравствуйте — здравствуйте» направо — налево, оценивающие взгляды людей, якобы знакомых (он их никого не помнил), приветственные кивки. Маленький город, население двадцать с небольшим тысяч человек, как услышал вчера по радио, все друг друга знают. Две школы, одна больница, та, в которой лежал, один рынок, административное здание в центре. Все близко, все рядом. Зоя вела его под руку, ненавязчиво указывая дорогу. Довела до дверей, как маленькому ребенку слюнявчик, поправила на шее галстук:

— Ну, иди.

Он кивнул, шагнул вперед, набрав побольше воздуха в легкие. Зоя осталась на улице, он же очутился в прохладе, в здании с надписью «Районная прокуратура». В коридоре то и дело раздавалось:

— Здравствуйте, Иван Александрович, с выздоровлением!

— Иван Александрович, доброе утро!

— С возвращением, Иван Александрович!

Он кивал, кивал, пока не споткнулся взглядом о свой кабинет: «…Иван Александрович Мукаев». Вошел. Огляделся в недоумении. Память ничего не подсказала. Что же делать? Сел за письменный стол, снова огляделся, пожал плечами: кто-нибудь, да придет.

Пришел мужчина в штатском. Волосы рыжеватые, глаза шальные, веселые, крепкого коньячного цвета. С порога начал хохотать:

— Ваня, друг! Извини, что так панибратски! Скучал, честное слово! Скучал! Друг ты мой бесценный!

(Слава тебе господи, у него есть хоть один друг! А подумал было, что запутается теперь окончательно в этих бабах.)

— …Ну, дела! Неделю тебя искали! — Пауза, острый, внимательный взгляд, до нутра, до печенок и резюме: — Теперь говорят, у тебя амнезия.

— Амнезия, — машинально поправил он ударение.

— Вот не знал, что удар по голове способствует выправлению грамотности! Это ж прямо научное открытие, в самом деле! Честное слово: хоть за диссертацию садись! Ну, даешь!

— А что у меня с грамотностью?

— Что с грамотностью! Я тебе сейчас расскажу. Чай, в одном классе учились. Меня-то хоть признал? — Рыжеволосый по-прежнему смотрел на него очень внимательно. Можно сказать, профессионально, словно на допросе.

Он напрягся и вспомнил: Зоя показывала школьные фотографии. Попытался улыбнуться:

— Конечно, вспомнил. Вы — Руслан Свистунов.

— Оп-па! Амнезия, точно. В школе ты звал меня просто Свисток. Ничего, что на «ты»? Все-таки друзья детства. Хотя ты следователь, я — старший оперуполномоченный. Капитан, между прочим. При тебе. Выполняю указания. Что не при погонах, извини, не подумал, что все оно так здорово запущено. Вспомнил? А как тебя в школе звали, вспомнил?

— Не очень. Если не трудно…

— Оп-па! Еще и вежливость появилась! — Еще один долгий оценивающий взгляд. — Тебя звали Мука.

— Почему Мука, не Мука?

— А ты никогда не был хорошим и вежливым мальчиком для учителей. Да и для всяких прочих. Хам, грубиян, нахал. Мучились с тобой, одним словом. Тихим ты не был, нет… Если только теперь, после амнезии.

— Амнезии

— Ну да. А знаешь, что было, когда ты исчез? Вэри Вэл все следственные органы района на ноги поднял! Как же! Лучший следователь прокуратуры как в воду канул!

— Кто? — переспросил он. — Вэри Вэл?

— Владлен Илларионович. Ты же сам это придумал. Сократил имя-отчество, чтобы меж собой выговаривать было проще. Уж с чем, с чем, а с чувством юмора… Точно: надо диссертацию писать… Когда прокурор просто благодушный, то ты называешь его Вэри Вэл. То есть, переводя с английского письменного на русский устный, «очень хорошо». А когда хозяин в отличном настроении, то он Вэри, Вэри Вэл. Вспомнил?

— Разумеется. Но не очень.

— Тогда забираю авторство себе. Слушай, если ты это забыл, то, может, я еще кое-чем воспользуюсь? Присвою себе некие права, а?

— Ты о чем?

— О чем! О ком. Об Олесе.

И тут он впервые после болезни испытал это: сладкое бешенство. Волну, которая поднялась изнутри, захлестнула, подняла его высоко-высоко. Он встал из-за стола, свысока, с гребня этой волны глянул на Свистунова так, что тот испуганно попятился. Потом капитан вдруг кинулся с объятиями:

— Мука! Родной! Узнаю! Теперь ты. Точно ты. А то думаю: сидит, холодный, красивый, как мрамор. И весь в разводах. Теперь ты. Узнаю, — с чувством сказал Свистунов. Потом добавил: — Ну, темпераменту тебя после амнезии восстановился, вижу. Всегда говорил, что бабам нравится не твоя красивая физиономия, а темперамент. Темперамент в норме, а потенция?

Свистунов подмигнул. Он понял, что надо бы сострить, продолжить разговор с другом детства в такой же шутливой форме. Сказал то, что посчитал в данной ситуации уместным:

— Это ты у Зои спроси.

Друг детства Свисток просто глаза вытаращил. Кашлянул негромко, потом удивленно протянул:

— Точно, надо за диссертацию садиться. О влиянии удара по голове на человеческую личность. Надо же! Большой Хэ Иван Мукаев посылает справиться насчет своей потенции у жены Зои!

— А у кого?

— Раньше ты назвал бы мне с десяток фамилий и адресов! Это не считая Леси. У тебя ж, Ваня, кровь все время кипела.

И вот тут он вспомнил. Женщины, всю жизнь женщины. Конечно, их было в его жизни много! Перед глазами почему-то закружились колесо рулетки, блондинка в красном, брюнетка в черном, вспомнились приторные духи, кожаные сиденья в черном «Мерседесе» и под конец нежные женские пальчики на губах: «Ми-илый… Как хорошо!»

— А ты не можешь предположить, что мне это просто-напросто надоело?

— Тебе? Надоело?!

И тут он почувствовал, что сладкое бешенство подступило уже к самому горлу. Пузырь, в котором оно было заключено, лопнул. Никто не смеет обсуждать с ним его женщин! Никто. Никогда. Он сжал кулаки и отчеканил:

— Это мой рабочий кабинет. Я в нем работаю. Вы, будьте так любезны, приходите сюда по делу. А сейчас я занят, извините.

И Руслан Свистунов вдруг недобро прищурился:

— Ладно. Я уже понял, что ты вернулся. Друг мой, враг мой. Я думал: конец Ивану Мукаеву, Большому Хэ. Если честно, Ваня, я очень давно знаешь чему удивляюсь?

— Чему? — Он мысленно воссоздал вокруг бешенства прежнюю оболочку, затолкал этот пузырь внутрь, поглубже. Не стоит так скоро выдавать себя. Нет, не стоит.

— Тому, что тебя еще не пристрелили. А пришел я к тебе по делу. Дружеская часть беседы закончена, пошел официоз. Старший оперуполномоченный по тяжким преступлениям против личности Свистунов Руслан Олегович к следователю прокуратуры Мукаеву Ивану Александровичу. Разрешите?

— Слушаю вас.

Так ему было значительно легче. Оставался невыясненным один только вопрос: черный «Мерседес». Руслан Свистунов не только друг детства, а еще и старший оперуполномоченный, капитан милиции. И, глядя в лихие глаза крепкого коньячного цвета, следователь Мукаев негромко спросил:

— Как другу детства последний вопрос можно?

— Разумеется. — Свистунов тоже успокоился. Лихорадка первого впечатления прошла, они начали друг к другу притираться. — Спрашивай… те.

— Я брал взятки?

Свистунов даже поперхнулся от неожиданности:

— Оказывается, удар по голове пробуждает в человеке не только грамотность и вежливость, но и честность. Знаешь, я на ком-нибудь попробую. Обязательно. А насчет тебя, Мука… Мукаев. Как говорят: не пойман — не вор.

И он понял, что эту версию насчет того, откуда у него мог взяться черный пятисотый «Мерседес», надо еще проверять и проверять. Какие же надо было брать взятки чтобы, купить эту машину? И у кого брать?

— Ну, хорошо. Так, значит, мы с вами расследовали это дело вместе?

— Какое дело?

— Об убийствах. Серийных, так, кажется, говорят?

— Именно.

Свистунов пододвинул поближе к столу старое кресло, обтянутое черной искусственной кожей, сел, задумчиво сказал:

— Только, видишь ли, какое дело… Давай все-таки на «ты»? — Согласный кивок: ладно. — Дело в том, что сначала мы действительно работали вместе. Ты делал свое дело, я свое. Я ноги, ты голова. Я должен бегать, улики добывать, раскрывать преступление, ты — допрашивать свидетелей и подозреваемых, сопоставлять факты, вести уголовное дело, чтобы в итоге его довести до ума и отправить в суд. Только после того, как полгода назад обнаружили последний труп, ты вдруг резко замкнулся в себе. Бумаги стал от меня прятать.

— Почему?

— А вот этого я, друг детства, не знаю. Но мою оперативно-розыскную работу ты, следователь Иван Александрович Мукаев, вдруг взялся выполнять сам. Ездил по району, по тем местам, где нашли трупы, расспрашивал людей и что-то там себе думал.

— А завод? Подпольное производство водки?

— Это мы вместе. Ты очертил район, в котором, как предполагал, он находится, заводик этот. Район называется Нахаловкой. Это частный сектор, особнячки там стоят, дай боже! Вот в подвале (судя по всему) одного из особнячков и разливают эту дрянь по бутылкам, шлепают этикетки, акцизные марки и отправляют ящиками по всей области. Ночами, должно быть, вывозят. Тайно.

— Почему именно там? В Нахаловке?

— А это ты так решил. Ходил там с неделю перед тем, как исчезнуть, всех расспрашивал, выслеживал, в засаде ночевал.

— А ты?

— Я? Хочешь сказать, это мое дело, выслеживать по ночам, откуда вывозят ящиками «паленую» водку? Правильно, мое. Только я, Ваня, женатый человек, если ты еще это вспомнишь. По-настоящему женатый. И моя жена всегда думала, что если друг детства Иван Мукаев зовет ее мужа ночью сидеть в Нахаловке, в засаде, то это значит только одно: пьянку и женщин. Я не знаю, машину ты караулил по ночам или лазил в окна к неверным женам. А насчет заводика… Должно быть, ты его нашел. Какой дом, не припомнишь?

— Припомню. Обязательно. Я уверен, что память вернется. Только давай сейчас о другом. Об этих десяти трупах.

— Дело в сейфе, — спокойно сказал Свистунов. И посмотрел на него с большим интересом. Он понял этот взгляд: неужели, покажешь? И ответил:

— Покажу.

Полдень

Он так и не понял, почему, отстранив Руслана Свистунова, стал заниматься делом о серийных убийствах в одиночку. Совершенно ничего не понял, кроме одного. Разложив перед собой фотографии, почувствовал вдруг головокружение и подступающую к горлу знакомую тошноту.

Не было никаких сомнений в том, что он все это уже видел и раньше. До боли знакомые, много раз пропущенные через себя детали: исколотые ножами тела, мертвые лица, которые он, без сомнения, когда-то видел, безобразные подробности истерзанной плоти: «…десять проникающих ранений грудной клетки спереди — справа и слева, повреждены сердце, сердечная сумка, аорта, легкие, легочная артерия…» Да, он думал об этом много и долго. Думал и размышлял: почему? зачем?

— Ну, что? — спросил капитан Свистунов. — Что-нибудь прояснилось?

— Не знаю. Но я видел это, — с уверенностью сказал он.

— Конечно, видел. Мы вместе выезжали на осмотр места происшествия. Ты разрешишь, я взгляну?

— Да, конечно.

Свистунов пододвинул к себе дело. Сделался вдруг нервным, начал листать, морщиться, оттягивать ворот рубашки, словно тот душил и мешал двигаться и был собачьим ошейником, никак не воротником.

— Ты спросил, Ваня: «Не брал ли я взятки». А я ответил: «Не пойман — не вор». Так вот, Иван Александрович Мукаев: я понятия не имею, почему ты не посвящал меня в подробности своего расследования. Потому что ничего такого, чего бы я не знал раньше, здесь нет. Ты понимаешь?

— Нет.

— А я так думаю, что последние несколько листов здесь просто-напросто отсутствуют. Вырваны, изъяты.

— Как это?

— А так. Ты изъял их отсюда, Ваня. И где ж они теперь?

— Не знаю.

— Дома? Порвал? Сжег? Я хочу знать, где они?

— Клянусь тебе: не помню!

— Тебе заплатили? Кто заплатил? Как другу скажи, я ж никому. Все понимаю.

— Да не знаю я ничего! Да я полжизни бы отдал, чтобы хоть что-нибудь в голове прояснилось!

— Я видел, как ты уезжал в тот день, — сказал вдруг Свистунов.

— Следил за мной? Ты за мной следил?! — спокойнее, туда его, внутрь, этот пузырь.

— Ну что ты, Ваня! Присматривался. Последние дни очень внимательно к тебе присматривался. Машину свою ты из гаража не стал выводить. Выйдя на трассу, поднял руку, проголосовал, поймал частника и поехал.

— Куда?

— В сторону Горетовки.

— Горетовка? Что это Горетовка? — Вспышка перед глазами, и что-то теплое разлилось внутри. Горетовка… До боли знакомое.

— Большой поселок на самой окраине района, километрах в тридцати отсюда. Там нашли первый труп. Восемнадцать лет назад. Вспоминаешь?

— Женский, — прошептал он.

— Ну да. Женский. Вообще, странный тип этот наш серийный маньяк, и понять его очень непросто. На первый взгляд, кто под горячую руку попал, того и истыкал ножом. Причем выбирает какой-то отстой. Та, первая, была местная б… Пила, как сапожник. И сначала даже значения не придали: подумали, очередной хахаль ножичком животик почесал. Всю Горетовку перетрясли. Задержали одного. «Да, — говорит, — пили. Вместе пили. Больше ничего не помню». Ну, его и посадили. Что ж невероятного? Перепились, подрались. Никто ничего не помнит. Два года тихо было. Ты соображаешь, Ваня? Два года!

— А потом?

— Потом, осенью, нашли еще один труп. На этот раз мужской. Алкаш из местных.

— Тоже из Горетовки?

— Именно. Собутыльник той бабы, что была первой жертвой. Но на этом все. В Горетовке — все. Через год нашли труп километрах в трех, в Елях, потом в десяти, в Богачах, потом… В общем, в окрестных деревнях, а один здесь, в Р-ске. В городе.

— Дальше.

— Дальше? А дальше все. Прошло ни много ни мало десять лет. Тишь да гладь да божья благодать. Вэри Вэл совсем успокоился, стареть начал, добреть. Тебя пригрел, лелеять стал. Да и то сказать, Ваня: у тебя талант. Все грамотно, правильно, четко, бандиты сами чистосердечные признания пишут.

— Но я ж, говорят, пил.

— Пил, но никогда не напивался. Иной раз невозможно было с точностью определить, пьяный ты или трезвый. Пол-литровая бутылка водки в сейфе у тебя всегда стояла, факт. Но пьяницей тебя назвать… Нет, Ваня. Ты глушил какую-то странную, непонятную тоску в себе. Черную тоску. Недаром тебя прозвали Мукой. Что-то тебя за душу тянуло. Но что? Никому ты про себя правды не говорил. Вот и поди отыщи ее теперь, правду эту.

— Когда прошло десять лет, что случилось?

— Два года назад нашли еще один труп. Снова в городе. На этот раз тоже женщина легкого поведения. Следователь, на котором висело дело, со страху ушел на пенсию, и оно попало к тебе. Ты взял. А потом нашли еще три трупа с разницей в полгода.

— Раньше, значит, было в год.

— А болезнь, Ваня, с годами обостряется. Осень и весна — вот когда у них кризис. У психов тире маньяков.

— Значит, последний труп нашли этой осенью?

— Нуда. Вспомнил?

Он вспомнил: деревня. Да, именно деревня. Под ногами жидкая глина цвета ржавчины, листья еще цепляются за ветки деревьев, но края их съела та же противная ржа. Тоска, смутная, непонятная тоска. Идет дождь, все время дождь. Небо отвратительного стального цвета, солнца нет так долго, что кажется, будто на земле наступила одна долгая, бесконечная ночь. И в этой ночи, в этом сером, склизком месиве, которое называют туманом, смутные очертания человека. Кто-то кого-то ищет. Так и хочется стряхнуть с себя этот туман, такой он весомый, липкий.

Потом он помнит тело, лежащее в грязи. Все также холодно и мокро. А дождь хлещет и хлещет. Какие тут следы! Все смыто к черту! И кровь тоже. Какая-то сплошная серость, и название у деревни подходящее.

— Ржаксы, — выдавил он. — Деревня Ржаксы.

— Слава тебе, Господи! — счувством сказал друг детства Руслан Свистунов. Потом спросил: — Закурим, что ли?

— Я не курю, — привычно ответил он, глянув на пачку «Явы».

— Вот как? Ну что ж. А я вот закурю. Дым не помешает?

— Нет.

В это время в кабинет сунулся молодой человек в темном, мешковатом костюме, с любопытством глянул:

— Разрешите?

— Да, конечно.

— Вот и наша цветущая юность, практикант Алеша Мацевич. Заходи, Алеша, не стесняйся. Чего хочешь? Кофе? — Он давно понял, что Руслан взглядом показывает на стол, на открытое дело. Сообразил, захлопнул папку, отодвинул в сторону. Алеша обиженно, по-кроличьи фыркнул:

— Вот уж вы меня всегда высмеиваете, Руслан Олегович, а я, между прочим, сам с дарами.

— Бойся даров, которые от данайцев, так, что ли? Или от нанайцев? — подмигнул Свистунов. Глаза у Мацевича были черные, узкие, слегка раскосые. — Чего надо?

— Абсолютно ничего. — Алеша Мацевич тайком разглядывал его, следователя Мукаева.

— Значит, простое человеческое любопытство. Коллектив прислал. Ну и как следователь Мукаев?

— Иван Александрович, вы выздоровели? И все вспомнили, да?

Он не знал, что ответить. Помог Свистунов:

— Давай презент и чеши давать отчет коллективу. Мол, следователь Мукаев полностью здоров и готов снова тянуть лямку, готов повышать показатели районной прокуратуры, прикрывая вас, бездельников.

Мацевич снова по-кроличьи фыркнул, но не обиделся. Достал из кармана пачку «Данхилла», протянул:

— Вот. Мне подарили, а я не курю. И девушка моя не курит. Возьмите, Иван Александрович.

— А Иван Александрович тоже больше не курит, а раньше всем подобным изыскам иностранного производства предпочитал явскую «Яву».

— Так я помню. Может, знакомые ихние дорогие сигареты курят?

— Ты женщин имеешь в виду? Так?

Мацевич смотрел в упор, но глаза его были словно у зайца косого: в разные стороны.

— Ах, Алеша, Алеша, — сказал Руслан. — Будет тебе практика засчитана, будет. Хоть и не понял ты в следовательской работе ни черта. Что, Иван Александрович, взятку возьмешь?

Он уже несколько минут очень внимательно смотрел на пачку «Данхилла». Это было такое же знакомое, как Горетовка. Это было в его жизни раньше, без всякого сомнения, было.

— Да-да, — сказал он рассеянно, потом взял пачку, машинально снял прозрачную обертку, распечатал, открыл.

То, что он сделал дальше, произвело на присутствующих в кабинете сильное впечатление. Следователь Иван Александрович Мукаев вдруг легким щелчком вытолкнул из пачки сигарету «Данхилл», взял со стола зажигалку Свистунова, красиво прикурил, сделал всем корпусом изящнейший разворот, точно и бесшумно опустился в кресло, обтянутое искусственной кожей, закинул ногу на ногу, затянулся и улыбнулся очень довольно. В полном молчании сидел и курил в кресле несколько минут, покачивая носком ботинка, блаженно и бессмысленно улыбался. Это было его. Сигареты, жесты, ощущения. Только носки, выглядывающие из-под брюк, какие-то блеклые. Совершенно не те носки.

Друг детства Руслан Свистунов вдруг подошел со спины, положив руки на его плечи, надавил очень сильно и требовательно: сиди, так и сиди. Потом нагнулся к самому уху и тихо, одними губами, прошептал:

— Ты кто? А? Скажи: ты кто?

Он затянулся еще раз и ровным, спокойным голосом ответил:

— Я следователь Иван Александрович Мукаев тридцати пяти лет, проживаю с женой Зоей и двумя детьми по адресу…

И Свистунов вдруг дико засмеялся:

— Это шутка?! Да?! Шутка?! Ха-ха! Ну, ты даешь! Шутка, да? Мацевич, это же шутка! Поди всем расскажи, что это шутка! Ха-ха! Весело! Ха-ха!

Он тоже улыбнулся, потушил сигарету, поднялся с кресла.

— Мацевич, выйдем на пять минут, — позвал Алешу Свистунов. Потом обернулся: — Сейчас приду, и мы с тобой договорим.

Когда эти двое вышли, он, с потушенной сигаретой в руке, подошел к большому старому зеркалу, висевшему на одной из стен кабинета. Зачем-то ему раньше было нужно это зеркало. Быть может, так нравилось собственное лицо? Надо бы спросить, когда повесили, и он ли об этом попросил. Было такое чувство, что перед зеркалом он часто отрабатывал такие вот изящные движения, как разворот корпуса и точное приземление в кресло.

С лицом все было в полном порядке. Но костюм сидел как-то не так. Он понял, что это плохой костюм, дешевый. Уже не с чужого плеча, с размером и ростом все в полном порядке, но все равно одежда не его. Так же как того, кто должен был передать ключи от «Мерседеса», он беспомощно поискал глазами человека, который должен был позаботиться о его хорошем костюме. Ни по ту сторону зеркала, ни по эту человека, которого он хотел увидеть, не было.

Что же такое с ним происходит?! Раздвоение личности?! Была, точно была она раньше, какая-то другая жизнь. Теперь один Иван Мукаев полностью исчез, другой остался. Тот, что курил «Данхилл», ездил на черном «Мерседесе», играл по ночам в рулетку и носил дорогой, хороший костюм. Что это был за человек и откуда у него были на это деньги?

— Ванечка, ты здесь?

Она заглянула в кабинет, улыбнулась ярким ртом, засияли цвета волны морской глаза, аромат духов расправился мигом и с сизым облачком «Данхилла», и со стойким запахом слежавшихся от долгого хранения бумаг. Оттеснил, восторжествовал, приблизился к самому носу:

— Здравствуй, Ванечка!

— Ты?! Откуда?!

— Вообще-то я здесь работаю, — Леся кокетливо повела плечиком, показала ему всю свою стройную, обтянутую трикотажем фигурку, — секретарем.

— Тебя Варивэл зовет, — шутливое прозвище Цыпина Леся произносила слитно и почему-то заменяя «э» на «а».

— Да. Иду.

Тот же холодок, что и при первой встрече с прокурором. Да что ж это такое? Чего он так боится? Цыпин был с ним ласков, сказал, что чуть ли не отца родного заменил десять лет тому назад, пестовал, лелеял. Откуда же этот страх и неприязнь?

Прижавшись к нему в дверях грудью, Леся в самое ухо шепнула горячо:

— Когда?

— Что? — Он думал только о Цыпине.

— Брось. Когда придешь?

— После.

— Да? — Она отстранилась, но схватила его за руку, не давая открыть дверь: — А говорят, вы с Зоей под ручку по городу ходите, словно два голубка? Так?

— Когда ходим?

— Да все уж знают, — прошипела Леся. Скользко, гадко, словно змея. Шелковая, красивая, юркая змейка. Обтянутая, словно змеиной кожей, блестящим черным трикотажем. — Да что ж ты, Ванечка, так вдруг переменился?

Он вспомнил о «Мерседесе», о «Данхилле». Если он и вел другую, красивую жизнь, то, должно быть, с ней, с Лесей. А с кем еще? Красивая женщина и, без сомнения, дорогая. Наверное, он тратил на нее очень много денег. Леся должна все знать.

— Я зайду, — выдавил он. — Обязательно зайду. Сегодня.

— Умница. Прелесть. Люблю тебя, -сказала Леся поспешно и сама открыла дверь, пропела: — Иван Александрович, я вас провожу.

Свистунов посмотрел на нее и друга долгим соединяющим взглядом. Не надо было даже работать следователем, чтобы определить в нем жгучую зависть и ревность. Но ведь женат капитан Свистунов на другой женщине. Если так нравится Леся, мог бы жениться на ней. Кто ж мешал?

— Тебя здесь подождать, Иван Александрович? — спросил друг детства.

Он вдруг сообразил, что следует закрыть кабинет.

— Да, конечно. Мы не договорили.

Достал ключ, увидел усмешку Свистунова:

— Память возвращается, да? Что ж, в этом есть и положительные моменты, и отрицательные. Ладно, поглядим, каких окажется больше…

…Цыпин встретил, словно родного сына, вернувшегося из дальних странствий: крепкими родительскими объятиями.

— Рад, Ваня. Честное слово: рад. Ну, что скажешь?

— Я с самого утра смотрю дело. С Русланом Свистуновым.

— Вот оно как! Это хорошо, это правильно. А то у вас наметились какие-то нелады последнее время.

— Он стал меня в чем-то подозревать?

— Скорее ты его. Ты к сердцу-то, к сердцу, Ваня, близко не бери. Не стоит. И это пройдет. Царь Соломон говорил, а он был мудрец великий. Я как посмотрю сейчас на тебя, так сразу и подумаю: понял. Слава тебе, Господи наш всемогущий, понял. К чему горячился?

— Не помню.

— Вот и славно, вот и хорошо. Все у нас хорошо.

— Вэри Вэл, — не удержался он.

Цыпин гулко рассмеялся, пальцем погрозил:

— Ох, Ваня! Люблю я тебя. Хоть и язва ты, но — люблю. Так что с делом о серийных убийствах? — сразу стал серьезным прокурор.

— Я так думаю, что надо начать все сначала, Владлен Илларионович. Я вспомнил два названия: Горетовку и Ржаксы.

— Уже хорошо.

— Думаю, что со временем в памяти всплывет и все остальное. Мне надо только съездить в те места.

— Вот-вот. Съездить, поставить следственный эксперимент. С подозреваемым.

— С каким подозреваемым?

— Как же, Ваня? Сидит у нас один под следствием, тебя дожидается. Взяли как раз в этих самых Ржаксах.

— Да. Что-то помню. Кто-то кого-то выслеживал.

— Ты, Иван Александрович. Мужика-то этого ты в наручниках в прокуратуру привел, не Свистунов.

— Зачем я тогда поехал накануне исчезновения в Горетовку?

Цыпин тяжело вздохнул:

— Должно быть, за доказательствами. Кто ж тебя знает… И еще, Ваня. Неудобно как-то об этом, но… Где пистолет?

— Какой пистолет?

— За тобой числится пистолет. Табельный, «Макаров». Уж очень любил ты, Ваня, это дело. Оружие, говорю, любил. Ты мужика ведь под дулом сюда, в прокуратуру, привел.

— Может, он здесь, в ящике стола? Или в сейфе?

— Нет, Ваня. Ты, должно быть, его с собой взял. — Цыпин снова тяжело вздохнул. — Ну, это ладно. В розыск объявим. Это все понятно: ударили по голове, забрали оружие, опоили. Ты опиши все, как было. Ладушки?

— Да.

— Вот и хорошо. О пистолетике, значит, себе так и пометим. Ну, а насчет заводика подпольного?

— Вспомню. Мне надо в Нахаловку сходить.

— Только одного я тебя туда не пущу, — жестко сказал Цыпин. — Хватит самодеятельности. Пусть все теперь будет по закону. Кому положено, тот и ноги в руки. А ты за спинами за широкими затаись. Мозги, Ваня, надо беречь.

— Хорошо. Я со Свистуновым пойду.

Цыпин обрадовался еще больше:

— Ну, вот и славно. Вот теперь у нас все будет хорошо.

— Да, конечно. Я пойду, Владлен Илларионович?

— В гости-то зайдешь вечером как-нибудь?

— А это удобно?

— Ну-ну. Закурю, пожалуй. — Цыпин полез в стол, долго копался там, — видимо, отыскивал засунутые от греха подальше в самую глубь ящика сигареты. Когда Владлен Илларионович распрямился, прокурорский взгляд был усталым и немного обиженным.

Он понял этот взгляд:

«Кто ты теперь? Кто?!»

Вечер

Из прокуратуры они возвращались вечером вместе со Свистуновым. Руслан говорил без умолку, рассказывал о том, что произошло за время недельного отсутствия и долгой болезни друга в прокуратуре и в городе. Было в этом веселом трепе что-то ненатуральное. И смех друга детства звучал как поминальный колокол. То ли по дружбе прежней, то ли по тому, что Иван Мукаев все-таки вернулся.

Он не мог вспомнить, всегда они с Русланом были в таком соперничестве или это началось недавно, из-за Олеси.

— Она тебе отказала, да? — спросил он Свистунова.

— Кто?

— Леся.

— Откуда ты это… — Потом сдавленно: — Я женат уже три года. Три! На замечательной женщине. На молодой, замечательной женщине двадцати четырех лет. А Лесе твоей уже за тридцать перевалило. В девках она, похоже, уже давно засиделась.

— А давно мы с Лесей… встречаемся?

— О черт! Черт! — Свистунов достал сигареты, прикурил одну, затянулся глубоко, бросил на землю, достал другую, снова прикурил, затянулся. — Черт! Побрал бы черт твою потерянную память! Неужели же надо все сначала? Я забыл все, ты понял? Забыл. Все. Точка. У меня ребенок скоро родится. Я уже три года пытаюсь вести нормальную человеческую жизнь. Три года. А ты сейчас лезешь в старую рану. Причем грязными руками, причем ковыряешь ее, тащишь туда эту грязь и при этом невинно заглядываешь мне в глаза: «Не знаю, не помню, давно ли мы с Лесей встречаемся…» Встречаемся… О черт!

Руслан достал еще одну сигарету, прикурил, бросил.

— Курить много вредно, — машинально заметил он.

— Что?

— Нет, ничего.

Они проходили мимо школы. Номер один, как было написано на вывеске. Кажется, Зоя говорила, что они все трое учились в одном классе, в школе номер один. Он, Руслан Свистунов и сама Зоя. Здание не показалось ему знакомым. Что ж, наверное, давние воспоминания, о детстве, о юности, стерлись из памяти совсем. А ведь он бегал сюда с семи лет, с ранцем на спине, довольный, веселый, потому что учиться было легко. Он точно помнил и про ранец, и про то, что учиться было легко. А вот здание это совсем не помнил.

— Напрямик? Срежем? — спросил Руслан, видимо немного успокоившись.

— Да, конечно.

Они пошли через спортивную площадку возле школы. Услышав крики пацанов и звуки ударов по волейбольному мячу, он улыбнулся. Это знакомо: запах едкого пота, кожаного мяча, азарт игры, пьянящее ощущение собственной ловкости и силы. Да, спортивная площадка — это тоже его.

— А где мы занимались спортом, Руслан? — спросил он.

— Каким спортом? Литрболом, что ли? Где придется. У тебя в гараже, у меня, в кабинете, у Леси. Иногда.

— Нет, я не про это. Волейбол, теннис, бассейн.

— Ваня, откуда в Р-ске бассейн? Опомнись! Ну, в сауну с мужиками иногда ходили.

— А корт? Теннисный корт? Где у нас теннисный корт?

— Совсем с головкой плохо. Бо-бо, да? Конечно, в школе ты играл во все классно. Девочки просто визжали от восторга. И волейбол любил. Но, Ваня… Думаю, ты сейчас трех раз подтянуться не сможешь. А говоришь — теннис.

В ответ он легким движением скинул с плеч пиджак, бросил его на руки Руслану, уверенно подошел к турнику, подпрыгнул слегка, крепко обхватил пальцами нагретое солнцем железо, без всяких усилий подтянулся семь раз, потом почувствовал усталость. Восьмой и девятый раз себя заставил, десятый скрипнул зубами, но подтянулся все-таки, спрыгнул с турника, вернулся к Руслану и, приняв пиджак, с сожалением сказал:

— Да, ты прав. Потерял форму за этот месяц.

— Потерял форму?! Ты меня удивляешь! Откуда?

— Что откуда?

— Стрелял ты классно, признаю. И любил пострелять. Но у турника я тебя со школы не видел. Клянусь.

— Это плохо. Спорт — вещь необходимая каждому нормальному здоровому мужчине, — наставническим тоном сказал он.

Никак нельзя было сейчас терять форму. Кто знает, что это будет за война и с кем? По голове его ударили, явно застав врасплох. Он был уверен, что, случись драка или на него лицом к лицу напали бы несколько здоровых мужчин, голову он им просто так не подставил бы. Это был бы последний, завершающий удар — удар по голове. Но тогда на его теле остались бы многочисленные ушибы, да и парочка костей оказалась бы сломана. Значит, бил кто-то знакомый и в момент, когда он этого не опасался. Надо тренировать реакцию. Сила и ловкость есть, а реакция слабовата, раз по голове получил. Интересно, чем? Бутылкой, что ли? Или не в реакции вовсе дело?

— Ты домой? — поинтересовался Свистунов, оставив замечание друга о пользе спорта без всякого внимания. Они проходили мимо новой пятиэтажки, стоящей сразу за школьной спортивной площадкой, на пустыре. — И даже не зайдешь?

— Куда?

— Брось! Забыть ты мог все, но не такую женщину. Она живет здесь.

— Леся?

— Ну да. Первый подъезд, второй этаж, квартира номер пять. Вспомнил?

— Да. Конечно.

— Еще бы! Она уже дома. С работы пораньше ушла. Из-за тебя, наверное, — усмехнулся Свистунов. — Причесаться, подкраситься, ужин собрать.

— Откуда ты знаешь?

— Про ужин?

— Про то, что раньше ушла?

— Эх ты, Мука! Я же сыщик! Мне мелочь любая скажет многое. Как она на тебя смотрела сегодня в коридоре! — Тоску в голосе Руслан сдержать не мог, как ни старался. — А после того как ты от Вэри Вэла вышел, порхнула в кабинет к нему, как птичка, и такое у нее было при этом лицо… Загадочное. Оно у нее всегда загадочное, но в такие моменты особо. Отпрашивалась, чтобы уйти пораньше с работы, не иначе.

— У вас с ней что-то было. Скажи только, я знал, что делаю тебе больно, или не знал?

— Да иди ты на…

Руслан Свистунов швырнул на землю скомканную пачку «Явы», в которой оставалось еще несколько сигарет, развернулся и широко зашагал прочь. Он прислушался: почему-то пузырь, в котором были заключены его ярость и сладкое бешенство, из груди не поднимался. Толкнулся несколько раз о ребра, закачался, так что слегка замутило, и повис. Быть может, он и не знал никогда, что такое ревность?

…Леся открыла дверь сразу, так что он понял: ждала. Руслан был прав: отпросилась пораньше с работы, приготовила ужин, собрала на стол, подкрасилась, принарядилась. Прижалась крепко еще в прихожей, заглянула в глаза:

— Ночевать останешься?

Он вспомнил, что детей Зоя сегодня отвезла на дачу к родителям. Нет, перед ними не будет неловко и стыдно, если не явится домой ночевать. Но Зоя… Она сейчас в пустой квартире одна. Тоже приготовила ужин, накрыла на стол. Ждет.

— Не знаю. Там Зоя.

— Что-о?

Он прошел в комнату не разуваясь, снял пиджак, повесил на спинку стула. Было душно. Леся сердито загремела вилками.

— Садись, поешь.

Он послушно присел за стол. Леся принесла из холодильника бутылку водки:

— Ну?

Взял со стола рюмку, емкости не маленькой, повертел в руке, посмотрел через нее на свет, дунул внутрь, на невидимые пылинки. Потом глянул на запотевшую бутылку с белой жидкостью:

— Ты знаешь, что-то не хочется пить водку в такую жару.

— Так ты и в самом деле болен, бедненький, — пропела Леся. — Так что ж тебе? Вина? Воды?

— Тоник хотя бы есть?

— Что? Тоник?

— Ну да. Разбавить.

— Водку разбавить? Тебе?

— Послушай. Внимательно меня послушай. — Пузырь закачался внутри, начал потихоньку подниматься к горлу. — Я перенес очень тяжелую травму. Большую часть своей жизни забыл, остались только какие-то незначительные разрозненные детали. Я изо всех сил пытаюсь их собрать, пытаюсь вспомнить, кто я такой, чем жил, что чувствовал, что думал. И не надо мне без конца напоминать о старых привычках. Тем более не надо иронизировать. Ты женщина, и я этого не потерплю. Да, именно так, — повторил он с уверенностью. — Не потерплю, чтобы какая-то женщина смеялась над тем, что я в чем-то ослаб.

— Какая-то женщина! Ох! — Леся взволнованно, но стараясь не тронуть помаду прикрыла ладошкой рот. Потом сдержалась: — Ну, хорошо. Так, может, мы с другого начнем? Это-то ты хоть помнишь?

Она подошла, обхватила его горячими руками, наклонилась, крепко поцеловала несколько раз. Отстранилась, посмотрела внимательно, провела рукой по волосам. Залюбовалась его лицом, мизинцем погладила брови, губы, потом тыльной стороной ладони стерла следы своей яркой помады. Он почувствовал знакомую сухость во рту. Красивая женщина.

В голове вдруг что-то вспыхнуло, завертелось огненным колесом. После рулетки, блондинки в красном, брюнетки в черном и поцелуев на кожаном сиденье дорогой машины всплыло в памяти что-то неприятное, злое. Лицо, да. Женское лицо. Красивая женщина. И сразу же непонятно откуда взявшаяся злость. Он отстранился, захватил Лесины руки:

— Подожди.

— Что случилось?

— Я только одну вещь у тебя хотел спросить.

— Да?

— Ты сядь.

Она отошла, опустилась на краешек дивана:

— Ну?

— У меня была машина?

— Конечно, была. «Жигули».

— Я не про то. Черный «Мерседес», пятисотый.

— Что-что?! Ваня, ты с какого дуба упал?

— Мы с тобой ездили в казино?

— Ох! — Она зажала рукой рот, даже не побоялась теперь, что окончательно сотрет помаду.

— Ты куришь «Данхилл»?

— Я?! Курю?!!

— Не надо, я ничего тебе не сделаю. Я брал откуда-то большие деньги, мы вместе их тратили. Быть может, не здесь, не в этом городе. Покажи, что я тебе дарил. Быть может, вещи мне помогут вспомнить.

— Да совесть у тебя есть! — неожиданно очень высоко и визгливо крикнула Леся. — Он дарил! Цветочка-то к Восьмому марта не дождешься! На то, что Зоя не отбирала вдень зарплаты, водку покупал! «Мерседес»! Казино! Скажи еще, в Лас-Вегасе! Подарки! Дождешься от вас!

— Прекрати! Ты врешь мне!

— Я?! Вру?! Да ты душу мне всю вынул! Если бы не ты, я бы так замуж вышла! Так вышла! За миллионера! За Рокфеллера! За…

— Что ж не вышла-то?

— Да из-за тебя, придурка! Теперь уж точно, полный придурок! «Мерседес» пятисотый! Ха!

— Вот теперь я вспомнил. Все вспомнил.

Он вскочил, надел пиджак, сжал кулаки. Крепко сжал. Пузырь надавил на горло, и слова сами собой сочились из трещины в нем наружу:

— Я вспомнил. Меня тошнит. Да-да. Давно тошнит. От ваших длинных ног, больших грудей, от духов, от куриных мозгов. От любви к халяве и дорогим побрякушкам. От похоти кошачьей и кошачьей никчемной сути. Ото лжи, которой вы меня всю жизнь травите, словно ядом. От лживой любви. Вам всем нужны только мои деньги и мое тело. И то и другое устраивает. А на душу мою плевать. Всем плевать на мою душу. Но не дождетесь. Вон! Не дождетесь. Ни меня, ни моих денег.

Он выбежал в прихожую, выкрикнув все это, повернул ключ в замке, резко распахнул дверь. Сквозь рыдания Леся прокричала ему вслед:

— Да нету тебя никаких денег! Нет!!!

Он пришел в себя на улице, когда легкий летний ветерок облизал лицо. Облизал — и понесся дальше, забавляться с зеленой листвой деревьев. Но стало легче. Пузырь медленно опускался на свое прежнее место, грудная клетка сжималась, дыхание становилось реже. «Да что это я? Что это со мной? Откуда это? И при чем здесь Леся?»

Этот монолог, который он только что в запальчивости выдал, к Лесе не имел никакого отношения. Слова, тщательно отобранные из сотен, тысяч других слова, отсортированные так, чтобы остались самые обидные слова, проговариваемые им про себя так часто, что затвердели напрочь, камешек к камешку, замазанные цементом жгучей обиды, — эти слова так и остались в памяти. Он, похоже, долго готовил свою речь, но сказать ее так и не успел. И вот теперь под руку подвернулась Леся. Так почему именно ей? Что такое она вызвала в душе, что он все-таки сказал это?

…Он шел к Зое. Инстинктивно чувствовал, что в такой момент обязательно нужно к ней. Поднялся на второй этаж, сунул руку в карман, нащупал ключ от квартиры, открыл дверь. Она не ждала. Хотя ужин был готов, квартира убрана, вместо домашнего халата надет хороший брючный костюм бежевого цвета. Вообще, не так уж она была некрасива, Зоя. Просто такие женщины ему никогда не нравились. Не присматривался к ним, и все. А волосы у нее оказались не крашеные, свои, светлые, чуть выгоревшие на солнце.

— Ты?!

— Я с работы. Пойду руки помою.

— С работы и — сюда?!

— По-моему, я здесь прописан. — Он даже слегка обиделся.

— Это все? Только прописка тебя заставляет появляться иногда в этой квартире? И мои дети?

— Наши.

— Послушай, я вот сижу здесь весь день, сижу, думаю, думаю. Времени свободного много, дети на даче, и получается, что все оно заполнено тобой, мыслями о тебе. Голова просто распухла от этих мыслей. И вот что решила: никакого сначала не будет, если ты будешь поступать, как раньше. Хватит. От тебя снова пахнет чужими духами, очень мне знакомыми. Стоило с того света возвращаться.

— Откуда ты знаешь, что я был там, на том свете? — тихо спросил он.

— Чувствую. Я всего тебя чувствую.

— Не будет как раньше, Зоя. Я зашел к ней, потому что хотел узнать одну очень важную для себя вещь. Но ночевать я там не хочу. И в выходные мне больше всего на свете хочется поехать к детям. С тобой.

— Что? Что ты такое говоришь?!

— По-моему, это самая естественная на свете вещь.

И в ее удивленно распахнутых глазах он совершенно отчетливо увидел все тот же немой вопрос: «Кто ты теперь? Кто ты?!»

ДЕНЬ ПЯТЫЙ

Утро

Он проснулся очень рано, в шесть часов. Хотелось успеть сделать многое за этот день. Пятый день, который он записал потом в актив своей новой жизни. Теперь все прожитое время он делил именно так, на две графы: актив и пассив, сделал, что хотел, и не успел сделать.

Это утро он хотел начать с гимнастики и пробежки. Встал тихонечко, стараясь не разбудить Зою. Поздно вечером они помирились окончательно, и снова была ее страстная, молодая, похожая на вновь народившийся месяц любовь, и его молчаливое согласие: жалко, что ли? Он чувствовал, что месяц этот будет с каждым днем все полнее и полнее, будет зреть и зреть, потом воссияет огромной, ослепительной луной, и ночи его станут такими светлыми и яркими, какими никогда не были раньше.

Он не знал пока, что делать с этой молодой Зоиной любовью, просто, и в самом деле, не хотел сейчас никаких других женщин. Он хотел вспомнить что-то очень для себя важное. А главное, почему так упрямо шел в то утро по дороге, ведущей в Москву.

Зоя спала и даже во сне счастливо улыбалась. Но когда он начал потихонечку одеваться, проснулась мгновенно, подняла голову с подушки и совсем не сонным голосом спросила:

— Ты куда так рано?

— Гимнастику хотел сделать.

Это была Зоя, не Леся. Даже если удивилась, то и виду не подала, вскочила с постели, полезла в шкаф, с нижней полки вытянула, пыхтя, пыльную картонную коробку:

— Вот.

В коробке этой он, заглянув, увидел пудовую гирю, пару легких гантелей и еще две потяжелее.

— Сойдет.

Коробку отнес в другую комнату, там же начал, не спеша, разминаться. Зоя сюда заглядывать не стала, он оценил ее деликатность: движения его пока были деревянными, и много он добиться не смог. После долгого перерыва мышцы ныли, и чувствовалось, что завтра будут здорово болеть. После короткой гимнастики он надел спортивный костюм, вышел в прихожую. Зое сказал:

— Пойду пробегусь. Кажется, набрал лишних пару килограмм.

Зоя снова промолчала, и он так и не понял, волновал его раньше собственный вес или не волновал. Бежать по тенистой улочке в сторону городского парка ему понравилось. И город понравился. Теперь понравился. Утро было свежим, теплым, ароматным, как только что испеченный хлеб. Запахи этого утра возбуждали аппетит соскучившегося по активным движениям тела. Он открывал рот, глотал это утро кусками, глотал жадно, и жажда движений притуплялась до тех пор, пока не стало совсем лениво и сыто. Тут он остановился и посмотрел на часы. Все, на сегодня хватит.

Когда вернулся домой, на столе ждал завтрак.

— Тебя видел кто-нибудь? — спросила Зоя.

— Кажется, да. Не переживай: я здоровался на всякий случай, — улыбнулся он. Зоя на это ничего не сказала.

Он принял холодный душ, стал неторопливо бриться. И тут, глянув в зеркало на свое лицо, пришел в ужас от одной неожиданной мысли и стал себя торопливо ощупывать. Нос, рот, щеки, скулы, брови. Показалось вдруг, что все это, словно резиновая маска, надето на каркас какой-то иной, совершенно для другого лица предназначенной конструкции. «Кто ты теперь? Кто?!»

— Я должен уйти сегодня пораньше, — сказал, торопливо глотая обжигающий кофе. Не замечая, как лопается тонкая кожица на небе. Зоя все так же деликатно молчала, но он пояснил: — В больницу зайду.

— В больницу?!

— Мне надо взять справку. Вэри Вэл попросил.

Все необходимые справки ему дали при выписке, но Зоя в который уже раз ничего не сказала. Ему же хотелось успеть побывать в больнице до начала рабочего дня, так, чтобы никто этого не узнал. А вдруг? Что делать в случае, если его догадка подтвердится, он тоже не знал, но все равно пошел.

Повезло. Его лечащий врач, женщина пенсионного возраста, как раз в эту ночь дежурила и на работе задержалась. Идти ей, собственно, было не к кому: с мужем развелась еще в молодости, сын уехал в Москву, внуки приезжали редко, летом жили с матерью за городом, на даче. Она со снохой не ладила, а потому работала. И летом, когда многие брали отпуска, особенно охотно. Изредка звонила сыну, оправдывала свое отсутствие на даче, где жили его жена и дети, этой работой, своей нужностью здесь, в больнице, и полезностью. Это была ее жизнь: городская больница, пациенты с черепно-мозговыми травмами, похожие на беспомощных грудных детей, у которых еще не заросло темечко.

— Здравствуйте, Галина Михайловна, — вежливо сказал он.

— Добрый день. По крайней мере, все, что произошло после того, как вас подобрали на шоссе, вы помните прекрасно, — улыбнулась она, — в том числе и мое имя-отчество. Уже хорошо.

— У вас есть пять минут свободных?

— Да, конечно.

Она старательно закрашивала седину хной и носила затемненные очки, чтобы не было заметно сеточки морщинок под глазами и отеков. Пытаясь разглядеть, какого же цвета у доктора глаза, он спросил:

— Вы ведь тщательно исследовали мой череп, так?

— Да, конечно. Какие-то жалобы, вопросы?

— Нет. За лечение большое спасибо. Мне сказали в психиатрической больнице, что такие травмы не приводят к полной амнезии, так?

— Да, это так. Хотя человеческий организм — вещь загадочная и до конца не исследованная. Тем более головной мозг. Но я думаю, что вы принимали какой-то препарат. Быть может, вдыхали. Да, скорее всего, так. Но если это был одурманивающий газ, то точный состав его теперь определить невозможно.

— Я это прекрасно понимаю. Что это был именно газ, можно определить, только если сделать вскрытие и исследовать головной мозг, но это в случае, когда прошло не слишком большое количество времени после приема.

— Вы разве врач? Химик? — Он не мог уловить выражение ее глаз. Что в них? Удивление? Настороженность?

— Нет. Я следователь прокуратуры. И, если честно, у меня к вам есть более важный вопрос. Бог с ним, с этим препаратом. Скажите, Галина Михайловна, нет ли у меня на лице каких-нибудь швов?

— Швов?

— Ну да, шрамов, швов. Я хочу знать, не делали мне в недалеком прошлом пластическую операцию?

— С чего вы это взяли? — Она даже приподняла очки, показала ему свое неподдельное удивление. Зрение у докторши было не такое уж и плохое, все дело в маленьких обильных морщинках. Отсюда и очки с тонированными стеклами.

— Не знаю. Может быть, мне просто сделали это лицо?

— А вы им так недовольны? — Она улыбнулась.

— Нет, отчего же.

— Еще бы! Красивое, правильное лицо. Я старше вас на двадцать лет, могу себе это позволить.

— Что позволить?

— Сказать, что вы очень красивый мужчина. На редкость красивый. Такие чистые, изящные линии, особенно носа, бровей… Думаете, кто-то мог захотеть скопировать это лицо? Из-за его редкой привлекательности?

— Нет, причина, возможно, была другая.

— Все ищете объяснение тому, что никак не можете вспомнить себя Иваном Александровичем Мукаевым? Жену, детей не можете вспомнить?

— И друзей тоже.

— Нет, милый вы мой. Забудьте вы про шпионские страсти. Вот ведь какая странность: все забыли, а сюжет какого-то американского боевика помните. Пластическая операция, замена одного человека на другого. У нас не Голливуд, и даже не Москва. Провинция, тихая, дремлющая провинция. Даже такой красивый, кому вы нужны, копировать вас?

— Не знаю.

— Разочарую я вас или нет, но скажу совершенно точно: вы с таким лицом родились. Если что-то делалось, то скрыть это полностью невозможно. Я исследовала ваш череп вдоль и поперек. Это ваше лицо, следователь Мукаев Иван Александрович. Ваше с самого рождения, с самого первого дня. Примите это и не мучайтесь.

— Значит, родился такой. Что ж, тогда будем искать другое объяснение.

— Все-таки будем?

— Я не могу так жить. С чувством, что мне навязывают все чужое. То я никогда не делал, так никогда не поступал. А я поступаю так, как помню. Не головой, телом. А может, уже и головой.

— Успокойтесь.

— Я спокоен. На работу иду. У меня было дело в жизни. Какое-то очень важное дело. А я иду сейчас на работу и не могу с полной уверенностью сказать, оно это или же не оно. До свидания.

— Всего хорошего. На осмотр как-нибудь зайдите.

— Спасибо, но я здоров.

…Он снова проходил мимо платной стоянки. Его машина была по-прежнему там, черный пятисотый «Мерседес». Да и куда денется без хозяина? И снова не мог удержаться и не подойти к своей машине. Замочек на дверце ножичком, что ли, вскрыть?

— Ты чего здесь крутишься, мужик? — здоровый детина в камуфляже надвигался горой.

— Следователь прокуратуры Мукаев, — достал документ и вдруг впервые почувствовал сладостную власть этих слов. Он имеет право задавать вопросы.

— Извините. Я в городе недавно. Вас, наверное, многие знают в лицо. Что-то хотели узнать?

— Давно она здесь стоит? — кивнул на красивую машину.

— А кто ее знает? Может, с месяц, может, и побольше. Прежний охранник на другую должность ушел.

— Где ж он теперь?

— В Москве. Говорят, переехал. Жена квартиру в наследство получила. Везет.

— Жаль. Я не про квартиру. Что, деньги кто-нибудь платит за эту машину?

— Деньги давно никто не платит, но будьте уверены: как только хозяин явится за своей крутой тачкой, я уж с него слуплю! Ох и слуплю!

— А выставить вон со стоянки? Раз не платят?

— Выставить?! Пятисотый «мерс»?!

— Да, понимаю. Скажите, если бы у меня были ключи…

— Вы — власть. Вдруг хозяина давно пристрелили? У этих крутых жизнь короткая, как песня. Но что хорошо — веселая.

— Частушка, что ли?

— Ха! Точно! Веселый вы. Так что, какие-нибудь проблемы с этой машиной?

— Пока нет. Пусть стоит. Но я еще зайду. С ключами.

— Как скажете. Вы — власть.

Он ушел, потому что, даже сев в свою машину, в красивый черный «Мерседес», все равно не знал бы, куда на нем ехать. Ну, сел, дальше-то что? Нет, рано.

Полдень

Для следователя прокуратуры Ивана Александровича Мукаева это был очень тяжелый день. Обедать он так и не пошел: к нему на допрос привели подследственного. Руслан Свистунов пристроился в углу, отодвинув туда старое черное кресло, внимательно слушал и следил за всем, что в кабинете происходило. Большей частью молчал, изредка подсказывал другу, но не впрямую, а намеками, чтобы авторитет следователя в глазах подследственного ни в коем случае не подорвать.

Подозреваемый в десяти зверских убийствах, невысокий, хилый мужичонка лет сорока, на маньяка никак не тянул. Хотя был мужичонка весь какой-то нервный, суетливый, но словно бы уже мертвый и мучающийся остатком своей жизни, словно не зная, куда бы его деть. У подследственного был невысокий лоб с залысинами, там, где волосы выпали, на черепе виднелись два странных шишковидных нароста, вроде как жировика, по одному с каждой стороны. Глазки же были маленькие, бегающие, нос, напротив, большой. В целом мужичонка производил весьма отталкивающее впечатление. Так и хотелось определить этого типа в маньяки и разом со всем покончить. Но…

Мужичонка чуть не кинулся к следователю Мукаеву на шею, как к родному:

— Иван Александрович! Ну, где ж вы были? Я тут жду, жду…

— Чего? — не понял он.

— Так суда ж.

— Зачем вам суд? — снова не понял он.

— Так убил же.

Он сразу же заподозрил мужичонку в ненормальности. Свистунов из своего угла намекнул:

— Давайте по порядку. Как положено для протокола: имя, фамилию. Ну, да ты, Игнат, все уже знаешь.

— Акакже! — Мужичонка по-хозяйски расположился на стуле, с готовностью посмотрел на следователя Мукаева.

Он понял, взял бланк протокола, зачитал:

— Фамилия, имя, отчество, год рождения, где проживаете, по какому адресу?

— Хайкин Игнат Платонович, ржакские мы.

— Какие-какие? — машинально переспросил он, потому что понял одну важную вещь: сейчас ему придется писать.

Странно, но делать этого давно не приходилось. Он неуверенно царапнул ручкой на каком-то листе бумаги, попробовал. Рука была как деревянная. Совсем чужая. Попробовал было написать фамилию подследственного в протоколе, буквы получились неровные, кривые. Друг к другу никак не цеплялись, плясали вразнобой. Он был просто уверен, что это мало похоже на его прежний почерк.

— Странно, — сказал вслух, улыбнулся, глянул на Свистунова. — Что-то плохо получается.

Тот поднялся с кресла, подошел, глянул через плечо:

— Да-а… Проблема… — и покосился на Хайкина. — Погоди, секретаршу позову.

Руслан вышел, а Игнат Хайкин вдруг придвинулся вплотную к столу, горячо зашептал:

— Вот и слава Господу, слава Создателю нашему… Совсем уж меня измучили. Все равно не жилец. Они-то, в законе, чисто звери какие. Сажайте меня, гражданин следователь, куда на смерть. Согласный я. Только скорее сажайте.

— Приговор же должен быть. — Он отодвигался и отодвигался вместе со стулом от мужичонки, пока не коснулся спиной прохладной стены. — Как же без приговора?

— Убивец я. — Хайкин навис над столом. — Убивец.

Подозреваемый вдруг часто заморгал, и крохотные глаза забегали быстро-быстро. Маленькие, черные, словно надоедливые кусачие мушки. Пока он пытался поймать этот мечущийся взгляд, рука Хайкина потянулась к тяжелому дыроколу, стоящему на столе. Совершенно инстинктивно он рванулся вперед, схватил эту руку, дернул, сжал. Пузырь в груди закачался, начал медленно всплывать.

— Убивец… — прохрипел Хайкин. — Убивец… Вспомнил…

— Кто убивец? Кто?

Дверь открылась, вошли Руслан Свистунов и Леся. Он тут же отпустил Хайкина, тот отполз обратно на стул.

— Что случилось? — внимательно посмотрел на обоих Свистунов. Хайкин как-то сжался, нагнул голову, выставив вперед шишки. Сказал спокойно:

— Я. Пишите.

Леся, стараясь на подследственного и на него, следователя Мукаева, не смотреть, прошла к столу, села, придвинула к себе печатную машинку, вставила туда лист протокола допроса:

— Готова.

— Разве так можно? — Он кивнул на машинку.

— Леся печатает очень быстро.

— Да? — Он почему-то был уверен, что тоже сможет быстро печатать. Но каретка смущала. Почему-то не знал, сама она двигается или надо ее двигать рукой. Он ничего не понимал в печатных машинках. И цифры на клавиатуре. Казалось, что они должны быть еще где-то справа, отдельно. И совсем справа еще какая-то серая штучка с кнопками. Какая-то штучка…

— Мышь!

— Ой! Где?! — Леся вскочила, подхватила подол юбки. Он чуть не рассмеялся. Хайкин проворчал:

— Ну, откуда ж здеся мыши? Здеся чисто. И дух нехороший, бумажный. Вот у нас, в хлебном амбаре…

— Все, — вмешался Свистунов. — Давайте по делу.

Присутствующие как-то сразу вспомнили о своих ролях в этой комнате. Леся уселась за печатную машинку, брезгливо подобрав подол нарядной юбки, Хайкин сжался на стуле, он, следователь Мукаев, сделал очень умное и серьезно лицо, тоном доктора, ведущего прием в поликлинике, сказал:

— Ну, рассказывайте Игнат… Платонович. Да, Платонович. Все сначала.

…Рассказ Хайкина был прост. Родился Игнат в деревне Ржаксы и никуда оттуда отродясь не выезжал, только если в город Р-ск, на рынок. Мать и отец Хайкина были простые сельские люди, колхозники. И жизнь их была простая и безыскусная: каторжный труд на колхозном поле и в своем подсобном хозяйстве, с которого, собственно, и жили, а неизбежная от этого труда тяжелая, убивающая усталость утоплена в неисчислимом количестве выпитой самогонки. Сам Игнат Хайкин употреблял эту гадость с младых ногтей. И день, с которого начались нынешние мытарства, помнил очень смутно. В этот день Игнат отправился к куму в гости, в поселок Горетовка. Было Игнату двадцать с небольшим годочков, и тогда еще хайкинская кровь молодая кипела, а волосы были целы все.

Как это водится, рюмка за рюмкой, и очутились они с кумом и кумовым двоюродным братом в гостях у одной разбитной бабенки. Бабенка эта выставила на стол еще одну бутыль. Дальнейшее Игнат помнил совсем смутно. Помнил только, что, кажется, из-за этой-то бабенки они с кумом и подрались. А кумов двоюродный братец, не будь дурак, пока двое собутыльников выясняли между собой отношения, увел местную красотку в сарай, к реке. Был месяц май, самый его конец, и погода установилась удивительно теплая. Ночи светлые, запах свежей зелени и цветущей сирени ударял в голову не хуже спиртного. Спохватился Игнат, когда кум свалился под стол и замер. С перепугу подумал, что родственничка своего убил, потом зачем-то схватил со стола огромный кухонный нож с деревянной ручкой и выскочил на улицу. Кинулся к реке и там-то, по словам Игната, все и случилось.

Вроде как поначалу Хайкин вспомнил, что Светка была в сарае уже мертвая. И что, нагнувшись над ней и перепачкавшись в крови, с перепугу бросил в лужу крови нож и кинулся обратно в ее избу. Потом оказалось, что из троих собутыльников Игнат был самый трезвый. Кумов двоюродный брат, тот, что увел Светку в сарай, отработав на ней положенное время, там же, в сарае, свалился без памяти. Наутро нашли еще не протрезвевшего как следует мужика с убитой женщиной почти рядышком и, соответственно, во всем и обвинили. Нож валялся тут же, в луже крови, кумов двоюродный братец ничего, разумеется, не помнил. Того осудили, посадили, а через два года нашли убитым самого кума.

Теперь выходило, что Игнат тогда побежал с ножом в сарай, из ревности зарезал Светку, а уж кума потом, как свидетеля. Странно только, что зарезал спустя два года.

— Ну, а остальные?

— Какие, гражданин следователь, остальные? — моргнул Хайкин.

— Еще восемь? Три женщины здесь, в городе.

— С головой у меня что-то, — часто-часто заморгал Хайкин. — После того дня на голову стал больной. В город приезжал: признаю. Может, я и того их. Городских.

— Трупы были найдены не сразу, — сказал из угла Свистунов. — Он стал их прятать.

— Точно, — моргнул Хайкин. — Чего ж такое не прятать?

— Значит, точно определить, когда эти люди были убиты, невозможно? — спросил он, и голос отчего-то дрогнул.

— Приблизительно. — Руслан встал, подошел к столу. — Весьма приблизительно. В зависимости от степени разложения. Ты, Хайкин, про нож скажи.

— Да, — вдруг спохватился он. — Главное — это нож. Ты ж его взял. Почему не сказал, что, когда кумов братец увел эту Светлану в сарай, не было у него никакого ножа?

— Что ж я, глупый, в тюрьму садиться? — выставил вперед свои шишки Хайкин.

— А сейчас, значит, поумнел?

— Таперечи я с повинной. Каюсь. Как в Ржаксах вы меня взяли, так понял я: все, значит, конец пришел.

— А что точно произошло в Ржаксах?

— Огород с соседом не поделили. Я ему говорю: забор-то отнеси. На метр отнеси. Кажный год все ближе и ближе забор-то.

Свистунов прошелся по комнате взад-вперед, потом вернулся в кресло, оттуда пояснил:

— У него дом поделен на две половины.

— Ну да, — очень охотно сказал Хайкин. — На две, как же. Одна, значит, половина была моих родителей упокойных, царствие им небесное, а другая теткина. Вот, значит, одна мне досталась, а другая родственничку моему.

— Сколько ж у тебя родственников! — не удержался он.

— Почитай, полдеревни, — все так же охотно сказал Хайкин. — Кто ближний, кто дальний.

— Значит, убитый в Ржаксах — твой двоюродный брат?

— Точно.

— И ты его убил из-за забора?

— Может, и так, — охотно сказал Хайкин. — Может, из-за забора, а может, еще из-за чего.

— Жена его говорит, что вы вроде как обо всем договорились, — сказал Свистунов.

— Чья жена? — моргнул Хайкин.

— Брата твоего двоюродного, вот чья!

— Может, и договорились.

— Ты его убил где? Дома?

— Дома.

— А почему труп нашли в пруду?

— Значит, кинул в пруд.

Он, следователь Мукаев, с сомнением посмотрел на хилого Игната Хайкина.

— А далеко ли пруд? — спросил.

— В конце деревни.

— Адом твой?

— Тоже в конце. В другом.

— И ты его нес?

— Значит, нес.

— Через всю деревню?

— Значит, через всю деревню.

— И никто тебя не видел?

— Значит, никто. Вроде как дождь в тот день лил. Чего им, людям, по улице шататься?

— А может, ты его у пруда убил?

— Значит, у пруда. — Еще один согласный кивок. Потом вдруг: — А чего бы я с ним туда пошел, к пруду-то? Выпить-то мы и дома могли, по-родственному, по-соседски. Из одной половины в другую только перейти.

— Тогда как он оказался в пруду?

— Кто ж его знает.

— Послушайте, — он вдруг почувствовал ото всего этого дурноту, — Игнат… Платонович. Может, не вы его убили?

— Как же? Как же не я? Я — убивец.

— Ну, хорошо, — что-то вдруг всплыло в памяти, — наверное, надо ехать туда, в Ржаксы? Да?

Посмотрел в угол, на Руслана Свистунова. Тот утвердительно кивнул. Ободренный, он продолжил:

— Надо посмотреть на месте, что и как было. Так?

Тут уже Хайкин обрадованно закивал:

— Вот и я про то же. Вы уж меня отвезите, а я уж вам все покажу. Вспомню, как оно было. Со всеми подробностями вспомню.

— Наверное, завтра? — Он снова посмотрел в угол, на Руслана. Тот отрицательно покачал головой, потом пояснил:

— Завтра выходной.

— Ну, да, — спохватился.— Я и не подумал. Тогда в понедельник, да? Значит, в понедельник. А сегодня, значит, все. Можете идти.

Хайкин посмотрел вопросительно, с готовностью замер.

— Ах, да! Надо подписать, так?

Леся вытащила из машинки и пододвинула к подследственному протокол допроса. Хайкин, не читая, коряво махнул: «С моих слов записано верно». Теперь уже Свистунов посмотрел на него, следователя Мукаева, вопросительно:

— Можно увести подследственного?

— Да, конечно.

Пока Свистунов выкрикивал кого-то в коридор, он, не стесняясь Хайкина, перегнулся через стол к Лесе со словами:

— Ты извини. Ладно? Извини. Я не хотел.

Леся замялась, Хайкин смотрел в стену, часто-часто моргал. Он обошел Игната как вещь, приблизился к Лесе вплотную. Почувствовал запах ее духов, волос. Голова отчего-то закружилась. Может, зря он так вчера? Красивая женщина. А как же Зоя? Дети? Обещал же.

— Я… — начала было Леся.

Пришли за Хайкиным, увели. Капитан Свистунов снова очень надежно расположился в кресле, когда они остались в кабинете втроем, соединил обоих, друга детства и Лесю, внимательным взглядом:

— Мешаю?

— Нет, — сказала Леся. — К тому же меня Вэри Вэл ждет. Ведь это только следователю Мукаеву такое благоволение: личная секретарша. Остальные сами как-то обходятся.

«Не простила», — понял он. Но так же ясно понял, что все равно простит. Это какая-то игра между ними. Леся не жена, она должна уметь вызывать к себе постоянный интерес. Он должен каждый раз заново ее добиваться. Что ж, правила знакомы.

— Я потом зайду, — сказал. Она пожала плечиками, вышла, негромко, но с выражением хлопнув дверью.

— Поссорились? — спросил Руслан, оставшись с другом детства один на один.

— Если ты так этого ждешь — только скажи.

— И что будет?

— Не знаю.

— Вот и не бросайся глупыми фразами… Ну, что про Хайкина скажешь?

— Неужели же он тащил на себе через всю деревню труп? Сколько весил его сосед?

— Они примерно одинаковой комплекции. И, кстати, были очень похожи. Тот был такой же тщедушный, маленький. Так что насчет донести его до пруда…

— Странно. А как я на него вышел, на этого Хайкина? Или это было уже без тебя?

— Уже, — кивнул Руслан. — Ты привез его в прокуратуру за неделю перед тем, как тебе исчезнуть. Всю эту неделю долго и подробно с Хайкиным беседовал. Один на один. Протоколы этих допросов я не нахожу в деле. Кстати, что у тебя с почерком?

— Забыл, — вдруг рассмеялся он. — Ты представляешь? Забыл. Как писать — забыл. Глупость, да?

— Не скажи, — задумчиво протянул Руслан. — Короче, разговаривал ты с Хайкиным, разговаривал и вдруг метнулся в Горетовку.

— Да? Интересно.

— А вышел ты на него просто. Поднял старое дело и выяснил, что сосед убитого, с которым они в одном доме жили, на двух разных половинах, проходил восемнадцать лет назад свидетелем по первому делу.

— Ну, для этого не надо быть семи пядей во лбу.

— Не надо. А для того чтобы понять, что это мог быть не тот нож, надо?

— Как это не тот? Как не тот?

— Видишь ли, какая получается штуковина с этими кухонными ножами. — Руслан тяжело вздохнул. — Делал их лет так цать тому назад местный умелец, в тюрьме много лет отсидевший, и подобных ножей в Горетовке чуть ли не в каждом доме. Через точно. И не по одному. С резной деревянной ручкой. И инициалы на ней: «С. Ч», Саша Черный. Так умельца звали.

— Смешно! Как поэта.

— Какого поэта?

— Был такой поэт, Саша Черный.

— Ну, про поэта я не знаю, да и ты раньше не знал. С лирикой, Ваня, у тебя были проблемы.

— Да? Интересно.

— Я все о прозе. О ноже. Такой нож мог быть у любого (подчеркиваю) любого жителя деревни Горетовка.

— Только у горетовских?

— Эти ножики Саша обменивал у них на самогон. Дармовое на дармовое. Бартер. И дальше поселка ножи не уплывали. Как презент грубовато, а самогона и в Горетовке навалом, зачем Саше по соседним деревням ходить? Горетовка — это очень большой поселок. Почти город.

Он вдруг вспомнил совершенно отчетливо этот большой кухонный нож с деревянной ручкой. Из дуба. Да, точно. Рукоятка из дуба. А клеймо было выжжено. Не выпилено, не вырезано ножом, а именно выжжено. Буквы черные, неровные. У него тоже был скверный почерк, у этого Саши Черного, не поэта. Хороший нож, лезвие широкое, рукоятка удобная. Да, был такой нож. Сказал Свистунову:

— Да. Точно. Горетовский. Но остальные были убиты другими ножами. Причем разными.

— Вспомнил?! Что ножами вспомнил, уже хорошо, а вот что разными… Да, входные отверстия на других мертвых телах несколько иного размера. Молодец. Он, похоже, выбрасывал их, ножи эти. Как убьет — выбрасывал.

— Да. Так. Но почему ни одного не нашли?

— Почему ни одного? Один. «С. Ч.». Причем в луже крови.

— И это не показалось странным?

— Кому? Ты еще только десятый класс заканчивал, так что следователя Мукаева еще и в проекте не было. А тот следователь, что был тогда, со спокойной совестью посадил человека, которого утром нашли рядом с телом убитой женщины, еще не вполне протрезвевшего. Логично?

— Да. Вполне. А отпечатки?

— Вот с отпечатками ты потом, должно быть, сообразил. Ведь тот, кого посадили, нож в руки брал? Брал. Закуску резал. Хайкин брал? Брал. Он и принес нож в сарай. Этим ножом убили? Он был в крови убитой, это точно. И раны на теле нанесены подобным же ножом. Но вот тем или не тем…

— Что-то мне нехорошо. — Он стал вдруг поспешно развязывать галстук. — Ножи эти…

— Что? Водички? Водочки? Ваня?

— Жутко отчего-то.

— Надо думать! Десять трупов! И в каком виде!

— Да-да… Мутит… А ты?

— Что я?

— Тебе не плохо?

Свистунов вдруг скривился:

— А меня по голове не били. Чувствительность во мне еще, как видно, спит… Ну, открывай, что ли, свой сейф. Выпью я. Понедельник тяжелый день. Как тому быть и положено. Надо, Ваня, в Ржаксы ехать.

— А тебе не кажется, что на этого Хайкина кто-то оказывает давление? — В его голове стало вдруг пусто и ясно. Посмотрел на Руслана Свистунова очень внимательно, словно о чем-то догадавшись. И тот вздрогнул, отвел глаза:

— Давление? Кто это на него может оказывать давление?

— Не знаю. Тебе виднее.

— А почему это мне виднее? По-твоему, это я заинтересован в том, чтобы десять трупов повесить на тронутого Хайкина?

— А по-твоему, я?

— Не знаю, не знаю… Открывай, что ли, свой сейф.

— Хочешь проверить, там пистолет или нет? — усмехнулся он.

— Да иди ты… В самом деле. Это потом выяснится, кто кому друг, а кто кому враг. А сейчас открывай.

Он открыл. Действительно, на полке, в самом уголке, стояла наполовину пустая бутылка водки. Водка была хорошая, завода «Кристалл», но он посмотрел на нее почему-то с отвращением. Хотя, говорят, раньше пил, и пил много. Но теперь перед глазами встали ряды пустых бутылок. И после этого боль и забытье. А потом были только дорога, и вот он, теперешний день, день пятый.

— Я не буду пить, — твердо сказал он. — Не могу.

— Дело твое. Но я бы на твоем месте посадил этого Хайкина. Поверь, так нам будет проще. И тебе, и мне. И Вэри Вэлу.

Вечер

В конце рабочего дня он сам предложил Свистунову:

— Давай через Нахаловку домой пойдем?

— Так это ж какой крюк! Тю! — сложил губы трубочкой Руслан. Он невольно улыбнулся: точно, Свисток. Потом сказал:

— Я должен узнать дом, в котором на меня напали.

— Ты уверен, что его узнаешь?

— Да. Уверен.

— Тогда пойдем через Нахаловку. Вдвоем. Меня Вэри Вэл лично приставил к тебе повсюду сопровождающим, учти.

…Город он не помнил, чтобы ходил по нему, как по родному, не помнил, а вот этот район смутно начинал припоминать. Нахаловка. Начиналась с самовольных, не разрешенных законом застроек, потому так и называется. Именно здесь кто-то стукнул его бутылкой по голове и накачал наркотическим препаратом. В одном из больших кирпичных особняков, которых в Нахаловке было большинство. Деревянные дома, даже новые, добротные, как-то терялись среди двух— и трехэтажных строений, в каждое из которых хозяин привносил элементы собственной фантазии. То крылечко какое-нибудь затейливое соорудит, то башенку на крыше, а то и не одну, то круговую веранду. Участки здесь небольшие, каждый клочок земли использован с максимальной выгодой. И почти перед каждым домом — роскошный цветник.

Сейчас, в начале лета, пышно цветет шиповник, цветет колючий кустарник, покрытый сплошь одуряюще пахнущими белыми розочками, цветет жасмин. Он вспомнил вдруг, что любил это время года. Любил июнь, бордовые пионы на клумбе, выложенной по краю половинками красных кирпичей, любил запах жасмина и белых роз. Откуда он все это любил? И где?

— Ну, узнаешь что-нибудь? — напряженно спросил Свистунов.

— Кажется, да. Я здесь был.

— Конечно, был. Всю последнюю неделю сюда ходил, как на работу. В свободное от бесед с Хайкиным время. Смотри, как эта бабушка на тебя глазеет!

— Доброго здоровьишка! — услышали они из-за новенького, еще не покрашенного забора. Оттуда тянуло запахом свежей щепы и опилок.

— Здравствуйте, бабуля!

Свистунов решительно потянул друга в ее сторону. Ему же идти к бабуле отчего-то не хотелось. Сейчас опять услышит про себя что-нибудь злое, неприятное.

— Домик-то ваш? — спросил Свистунов, кивнув на кирпичный двухэтажный особняк. Не самый шикарный на этой улице, но весьма внушительный.

— Чегось?

— Домик-то, говорю, вам, бабушка, такой отстроили?

— А ты кто такой будешь? — подбоченилась бабулька. — Налоговая инспекция?

— Налоговая тебя посетит, если следственным органам помощь не окажешь, — ощерился Руслан. А бабулька вдруг глянула на него, следователя Мукаева, и в испуге закрыла рот ладошкой:

— Батюшки, не признала! Никак, сызнова следователь ко мне?

— Да, — нехотя кивнул он головой.

Хозяйка сразу же засуетилась:

— Чайку не хотите ли? А домишко не мой, нет. Зять построил. Заместо прежней халупы. В Москве он. С дочкой. А здесь, значит, отдыхают. Вот выходной будет, и нагрянут. С компанией, это уж как водится. Мясу на костре жарить. Добро переводить. Вот завтра и нагрянут.

— Чаю мы не хотим, — вздохнул Свистунов. — Не до чая. Значит, эта личность вам знакома?

Капитан полуобернулся в сторону друга. Бабка согласно закивала головой:

— Знакома, знакома. Как же! Только я уж говорила: ничего не знаю.

— Что, и машины крытые отсюда никогда не выезжают? — усмехнулся Руслан. — Из Нахаловки?

— Как не выезжают? И от меня выезжают. Материал-то все привозят. Строятся-то, почитай, в каждом доме.

— Строятся, значит. А в какой дом этот гражданин, то есть следователь Мукаев Иван Александрович, заходил примерно полтора месяца назад, в конце апреля, в среду, тоже не припомните?

— А мне, милок, что понедельник, что среда, все едино. Старая я. В церкву только по воскресеньям хожу. Но это колокольный звон подскажет. Как зазвонили к заутрене — значит, пора. Али к вечерне.

— Господу, значит, молишься?

— А как же, милок? Молюсь. За дочку молюсь. Как не молиться-то? Детей-то Бог не послал. Мужа послал, денег много послал, а вот утешения на старости лет ни ей, ни мне. Утешаются вот: строят. Построят — сломают, потом сызнова строят. А я в церкву хожу. Все Господа спрашиваю: за что, мол? Молчит, окаянный. Ох, прости, Боже, душу мою грешную! — Бабка несколько раз быстро-быстро перекрестилась. — Видать, как призовет, так и укажет за что… А про эту личность сказала бы, да умолчу.

— Почему же? — выдавил наконец он из себя. Выдавил с трудом, потому что понял: дальше услышит неприятность. Так оно и вышло:

— А ты, милок, сам должен понимать. Оно, конечно, дело следственное. Но из чужих окон вылезать по ночам — это как-то не по-людски.

— Из каких это я вылезал окон? — хрипло спросил он.

— Не ведаю из каких.

— Не знаете, а говорите.

— Люди говорят. А люди врать не будут. Я-то сплю ночами-то.

— А кто не спит?

Бабулька поджала высохшие губы. Покачала головой.

— Пойдем, — потянул он за рукав Руслана. И повторил: — Пойдем.

Свистунов не стал спорить, сказал хозяйке «до свидания» как можно вежливее, зашагал вслед за другом прочь от новенького забора. Он шел по улице и все ждал: сердце подскажет. Нет, не сердце — ноющая боль в голове. Не подсказало, не заболело, зато в окне одного из домов, на втором этаже, он увидел очень красивую женщину. И отчего-то задержался. Уж очень странно женщина на него смотрела. Испуганно и с ожиданием. Он остановился, поднял голову, улыбнулся:

— Мы знакомы?

У нее были белые, ну совершенно белые волосы. Тонкие, длинные пальцы, в пальцах сигарета. Глаза голубые, большие. Лицо странно бледное, а брови и ресницы угольно черные. Он еще подумал, что женщина красива, как вампирша. Какой-то неестественной, словно нарисованной по мертвому красотой. Но красива. Что, еще одна красавица в его жизни? Не многовато ли?

— Мы знакомы? — повторил он.

Женщина оглянулась назад, в комнату, потом выбросила окурок в окно. Окурок перелетел через забор, упал рядом. Отошла и исчезла в глубине. Он постоял, подождал. Руслан Свистунов нагнулся зачем-то, поднял окурок. Сказал задумчиво:

— «Данхилл». А у вас с красавицей, однако, одинаковые пристрастия. Что, хороша? А? Хороша?

И вдруг она появилась на крыльце. Высокая, худая, тонкая, словно натянутая струна, почти без груди, без бедер. Словно источенная какой-то постоянной тоской.

— Иван!

Он в третий раз повторил:

— Мы знакомы?

Она оглянулась, проверяя, нет ли кого поблизости, спросила негромко:

— Почему не отвечает твой сотовый? Я звоню, звоню…

И тут из дома раздалось:

— Лора! Куда ты делась? Лора! С кем ты там базаришь?

На крыльце появился плотный потный мужик с обритой головой и синей наколкой на плече. Был он по случаю жары в одних семейных трусах. На трусах резвились веселые разноцветные рыбки. Они наплывали на живот мужика и там, в районе его пупка, казались какими-то слишком жирными, раздутыми и готовыми в любой момент лопнуть.

— Ты, козел! — рявкнул мужик. — Тебе че, мало, че ли? Сейчас добавлю!

— Славик, перестань! — тут же схватила за плечо хозяина особняка платиновая блондинка.

— Это кто козел, мужик? — ощерившись, шагнул вперед Руслан и руками вцепился в чугунную решетку ворот.

— Да не ты, рыжий, дружок твой. А хочешь, и тебе навешаю — нецензурно выругался бритоголовый. Очень искусно, между прочим, выругался. — Давай иди сюда. Козел.

— Руслан, не надо, — негромко сказал он. — Я сам спрошу. Не надо.

Он подошел вплотную к решетке, замялся вдруг:

— Извините…

— Че? Извините? Я тебе сейчас извиню! Народ базарит, ты с неделю около моей бабы крутился! Че, опять дорогу вспомнил? Козел.

— Это уже слишком! — Свистунов рванул на себя калитку.

Он среагировал мгновенно:

— Назад! Капитан Свистунов, назад! Вы при исполнении!

— Ну уж нет! Мой рабочий день закончен! Я ему сейчас… — Замок был какой-то хитрый, разгорячившийся Руслан никак не мог с ним справиться.

— Из милиции, че ли? — Славик полез было рукой почесать затылок, но вспомнил про колючую бритую голову, отдернул руку: — Е! Лора? Этот козел, извиняюсь, мужик из милиции, че ли? Ну, ты нашла с кем спутаться! Е!

— Ты, а ну, выйди! — крикнул мужику Руслан. — Выйди разберись! Я тебе сейчас мигом организую ночь на нарах!

Славик ухмыльнулся:

— Ищи дурака! Давай иди отсюда, мент. У меня все по закону. Я честный предприниматель Бушуев, налоги государству плачу. У меня это… Личный адвокат, во. Я тебя козлом, извиняюсь, назвал, потому как ты не при погонах.

— Считай, что никто тебе так и не сказал, что я мент! Иди, я тебе как частное лицо частную буржуйскую морду разобью!

— Сука! — Славик сплюнул, рванул было резинку трусов, потом сдержался: — Давай проходи. Это мой дом и моя баба. А на вас, ментов, тоже управа есть.

— Слушайте, перестаньте, — не выдержала блондинка. — Иван Александрович заходил ко мне исключительно по делу.

— Александрович! Ха! — сплюнул в клумбу с розовыми кустами Славик. — Найдем методы и на Александровичей. А тебе, Лорка… А ну, в дом!

— Славик…

— В дом, я сказал.

Она исчезла, Славик, прищурившись, на него посмотрел:

— Значит, следователь, бабу мою обрабатываешь? Учти: я тебя предупредил. Тебе, видно, в прошлый раз мало показалось?

— Мы уже встречались? — спросил он.

— Ну, сука! — Славик снова щелкнул резинкой трусов. — Я те щас встречусь!

— Надо его в прокуратуру повесткой вызывать, — негромко сказал Свистунов. — Могла быть драка между вами на бытовой почве и, как следствие, ее удар по голове.

— В прокуратуру! Перебьетесь!

Славик громко хлопнул дверью. В окне, на втором этаже, мелькнуло бледное Лорино лицо. Она крутила в воздухе тонким пальчиком, словно набирая цифры на невидимом телефонном диске. «Позвони», — понял он. Кивнул, потом пожал плечами: а куда позвонить? Кому? Как ее фамилия?

— Ты думаешь, этот боров мог меня наркотиками неделю пичкать? — спросил он у Руслана. Тот вдруг разгорячился:

— Мука, я тебя не узнаю! Да если бы раньше кто-то назвал тебя козлом, ты бы его порвал! А сейчас: «Извините…» Да что с тобой?!

— Я просто, кажется, совершенно не знаю эту женщину.

— Я знаю, — уже спокойно сказал Руслан. — Это Лариска.

Он оглянулся на дом. Женщины в окне второго этажа уже не было, Славик со злостью задергивал шторы. Они с Русланом шли по улице, по очень знакомой улице, но он по-прежнему не мог вспомнить, какой именно это был дом. Тот самый нужный ему сейчас дом.

— Какая Лариска? — спросил машинально.

— Какая-какая! Тебе, оказывается, видней какая! Ладно, ладно, без намеков. Славик этот, должно быть, всплыл в нашем городке недавно. И уже нехилый особнячок себе отгрохал в Нахаловке. Или купил. Предприниматель Бушуев, ишь, ты! Ладно, выясним, что это за Бушуев и кто его крыша… А Лариска в нашем городишке родилась. Лора! Ха! Короче, фамилию ее я не помню, знаю только, что она училась вместе с моей женой. В параллельном классе. Следовательно, ей двадцать четыре года. Видная девица. Поступала в актрисы после десятого, разумеется, не прошла по конкурсу. Потом выиграла местный конкурс красоты. Ну, я тебе доложу, было шоу! Цирк.

— А ты ходил?

— Спрашиваешь! Вместе ж были!

— Не помню.

— Эх ты! Но тогда ты на эту Лору не запал. Короче, она выиграла конкурс, потом поехала на региональный. В Сочи, что ли. Ну, там ее притормозили. Места не дали. А дальше что? На Россию не попала, отборочный тур не прошла. Она подалась в манекенщицы, в какой-то заштатный дом моделей. И там, видать, подцепила этого Славика. Оно конечно: большие деньги лучше большого дерьма. Это я про ихнюю модельную жизнь.

— Откуда ты про нее знаешь?

Спросил это напряженно, потому что вдруг вспомнил: он имел дело с моделями, это точно. Во рту сразу становилось кисло от слов «подиум», «показ мод», «жуткая диета»… Именно с этим он смог сейчас связать свой монолог, выданный под горячую руку Лесе. Почему он болтался там, на показах? Ведь осточертело же все! Сплетни, слезы, нытье, зависть, бесконечные жалобы на тяжелую работу, в ответ на предложение бросить ее еще большие слезы. «Как ты можешь! Ведь это же моя жизнь!» И вдруг Славик?

— Руслан, ты не можешь узнать ее фамилию? Хотя что я говорю! Она же ее, наверное, поменяла, когда вышла замуж. Бушуева, да? Лариса Бушуева. Господи, какой я тупой!

— У нее ж наверняка мобильник есть. Хочешь, узнаю номер?

— Как?

— У тебя точно провалы в памяти. Ты ж следователь. При покупке телефона все паспортные данные записываются.

— Да-да. Только ты сам узнай. Сможешь?

— Бу сделано. Слушай, я вот о чем: а если тебя в ее доме тюкнули по голове?

— В ее? Почему в ее?

— Этот Бушуев что-то говорил насчет добавки. Что, мол, тебе в прошлый раз было мало. Значит, вы с ним уже раз сцепились. И наверняка это из ее окна ты ночью вылезал, Ваня.

— Славик и наркотики? Сложный препарат, точный состав которого даже невозможно определить?

— А что? Очень может быть!

— Я только одного не понимаю. Неужели так трудно найти подпольный завод по производству водки? Ведь привозят же сюда акцизные марки, деньги.

— Вот здесь ты в самую точку попал. Да. Привозят. Но сюда ли? Помнишь, что тебе в психушке говорили? А ведь я туда наведывался.

— Что говорили?

— Твой случай — не единичный. Я так думаю, что это они курьеров убирали. Тех, что перевозили деньги и акцизные марки. Поработает человек несколько месяцев курьером — и его опаивают тем же зельем, что и тебя.

— Зачем?

— Зачем, зачем! Чтоб память отшибло. Чтоб не сказал, от кого везет, кому везет. Что они помнят? Один железнодорожный вокзал, другой машину, третий чемодан с какими-то цветными бумажками.

— Акцизные марки?

— Именно. Потому что за всем этим делом стоит один человек — Хозяин. И делиться он, судя по всему, ни с кем не хочет. Даже с местной крутизной. Потому все так тайно. А между прочим, объявляется теперь и пиво, разбавленное шампунем, и вина поддельные, и ликеры. Спирт с сиропом мешают. Соображаешь?

— И все делают здесь?

— Вряд ли. Должно быть, по всей области. Это, Ваня, размах. Но нас с тобой сейчас интересует конкретно наш маленький городок и наш маленький заводик. Ну, вспомнил что-нибудь?

— Не знаю.

— А может, Славик за всем этим стоит? Надо бы проверить. Недаром же ты возле его бабы неделю крутился. Помню я твои методы. Или у вас была любовь?

— Я не помню эту женщину, — тоскливо повторил он. — Ну, не помню. Подиум помню, нытье это бесконечное помню, тряпки красивые, но глупые. А лица нет.

— Я бы тебе посоветовал позвонить этой Лоре, — осторожно сказал Руслан.

— Да-да. Обязательно.

Они замолчали оба. Свистунов полез в карман за сигаретами, задержался на секунду, прикурил. Он же невольно отвернулся, чтобы не смешивать с запахом «Явы» пьянящие ароматы цветущего кустарника. Жить-то, оказывается, хорошо. Жить надо. Улыбнулся невольно, вспомнил женщину с белыми волосами в окне второго этажа. Кто ее знает? Может, она умница необыкновенная, может, чуткая, добрая, милая. Может, он был влюблен до одурения, глупо влюблен, романтически, когда ночью лазил к ней в окно?

— Почему улыбаешься? — спросил Свистунов.

— Не знаю. Люблю.

— Кого?

— Жизнь. Жизнь люблю. Сколько красивого вокруг! Такое ощущение, что я проснулся. Весна.

— Лето, Ваня. Уже лето. Ты что в выходные-то делать будешь?

— Завтра? К детям с Зоей поеду.

Свистунов снова помолчал немного. Затянулся сигаретой, глубоко вздохнул:

— Знаешь, что я думаю? Совсем другие люди с того света возвращаются. Ты вот, говорят, бегать по утрам начал. Не перебивай, не надо. Я знаю, что начал. А отчего? Жить захотелось? Что ж раньше не жилось? Вечно тебя дергало в разные стороны. Говорил, что правду ищешь. Но правда твоя была какая-то странная. Для других одна, для себя другая. Тебе можно все, другим ничего нельзя. Я к тому, что такой ты мне нравишься больше. Хоть и на Славика этого с кулаками не полез. Но в тебе что-то человеческое появилось. Факт. И ты меня держишь этим просто-таки за глотку. — Руслан вдруг стиснул двумя руками горло, показал: — Во. Понял, как держишь?

— Я?

— Но если, Ваня, ты прикидываешься, если с памятью твоей все в порядке, то мстя моя будет ужасна. — Свистунов неестественно рассмеялся, подмигнул. — Понял?

— А с чего ты взял, что я тебя боюсь? С того, что Славику морду бить не полез? Так это не от слабости, а от силы. Я не только сильнее, я еще и умнее. Если это Славик мне амнезию организовал, будь спокоен: получит свое Славик. Покойник он, если это сделал. Но я не верю, что все это было из-за бабы. Не хочу верить. Я дело в своей жизни делал? Понял ты? Дело.

— Ну-ну, — покачал головой Свистунов. — Что я могу сказать? Молодец, Иван Мукаев. Молодец.

ДЕНЬ ШЕСТОЙ

Утро

Он потянулся сладко, посмотрел на часы: половина восьмого. А можно еще лежать и лежать, суббота ведь: выходной. Но нет, надо бы встать, пробежаться. Будни, выходные — все едино. День шестой, и точка. Покосился на Зою, улыбнулся невольно, вспомнив вчерашний вечер: что это с ней? Медовый месяц в середине жизни? Бедная женщина, до чего он ее довел! А точно он? Нет, это словно был какой-то другой человек. Потому что он-то теперь понимает: нельзя обращаться пренебрежительно с любовью кого-то к себе, пусть даже любовь эта кажется и глупой, и ненужной. Но когда все в жизни рушится, она единственное, за что можно хоть как-то зацепиться. Любовь и семья.

— Ты куда? — Зоя подняла голову с подушки. Снова удивился этой ее способности мгновенно просыпаться, стоит только ему подняться с постели.

— Полежи еще. Я пробегусь.

Зоя осталась лежать в постели, но он знал, что, когда вернется, на столе будет завтрак и крепкий кофе, и чистое полотенце она подаст ему на руки, с улыбкой заглянув в ванную комнату. И скажет:

— Какой же ты красивый, Ванечка! Почему ты такой красивый?

Меньше всего он хотел в себе сейчас этой красоты. К чему? Отчего? Был бы он жигало, альфонс, живущий за счет женщин, или киноартист, тогда пригодилась бы. А так красота его — вещь совершенно бесполезная. Женщины никогда не были самым важным в его жизни, он это чувствовал. Просто радовался, наверное, что все так легко, что не надо какими-то особыми усилиями добиваться их любви к себе, не надо тратить на это драгоценное время. Это было для удобства — его красота. А сейчас потеряло свою актуальность. Зоя будет с ним и так. Всегда будет. Она ему нужна. А до остальных сейчас нет дела. Он страшно занят. Вот сейчас должен добежать до парка, сделать несколько кругов, потом серию гимнастических упражнений и вернуться обратно. Опять же не для красоты, для дела. И плевать, что женщины смотрят, а потом сплетничают друг с другом. Может быть, думают, что это он нарочно: бежит, красиво бежит, старательно. Но он-то точно знает: для себя, не для них. Хотя спинку все равно выпрямил, бежать стал ровнее, дыхание, со свистом рвущееся из груди, постарался сдерживать. Ничего не поделаешь: природа. Инстинкт.

— Смотрите, смотрите: Мукаев!

— Хорошенький какой! Прямо Шварценеггер! Который Арнольд.

— Куда ему, Арнольду! Наш-то Ваня был силен по женской части. До того, как память потерял.

— А остальное?

— При нем, видишь?…

— Мукаев, гляньте!

— А-а, тот, которому память отшибло?

— Значит, девоньки, свободный. Раз жену не помнит.

— Он, говорят, теперь не пьет, не курит.

— И женщинами не интересуется?

— Ха-ха!

— А на вид, так все в порядке.

— А на ощупь?

— Подойди да проверь.

— Ха-ха!

Краска бросилась в лицо. Хорошо еще, что бежит. Эта краска не от стыда, а оттого, что как следует, разогрелся. Откуда их столько взялось в такую рань? Суббота же! На рынок идут. Вот попал. Ну и попал! Провинция. Забыл уже, что это такое. Вот сороки! Как соберутся вместе несколько баб, так одного мужика непременно заклюют!

— Здравствуйте! — поздоровался на всякий случай. Знает он их?

— Доброе утро.

Замолчали, улыбаются, разглядывают очень внимательно. В парк, скорее в парк! А вслед чей-то томный вздох:

— Повезло Зое…

Ему не повезло. Кто его таким родил? Как кто? Мама! Он вдруг вспомнил о матери. Как-то нехорошо получилось. Почему она кажется такой чужой? Почему, когда плохо, тянет не к ней, а к Зое? Надо бы сходить, проведать. Как она там, с новым мужем? Хотя почему это с новым? Муж у нее только один, он же новый, он же старый. Может, потому и неприятно видеть сына, который напоминает о плохом. О том, каким образом появился на свет. Но все равно: надо бы сходить. Спросить у Зои, где живет, и сходить.

Он вытер лицо, сняв с себя потную футболку. Оглянулся: не видит ли кто, что снял? Какой он, к черту, Шварценеггер! Еще работать и работать! Не для них, для себя.

Полдень и дальше

…Когда сел завтракать, Зоя стала торопливо одеваться.

— Ты куда?

— В гараж, за машиной.

— По-моему, я должен пойти.

— Ты кушай, кушай. Я сейчас.

Когда он через час вышел с сумками из дома, Зоя послушно уступила место за рулем. Он сел в «Жигули», неуверенно тронул рычаг переключения скоростей:

— Разве это так? Странно! Черт, похоже, что все забыл!

— Знаешь, давай-ка я, — сказала Зоя. — Ты еще не совсем здоров.

— Хорошо. — Он пересел на место справа от водителя. В конце концов, дороги-то не помнит. Где она там, их дача?

Ехали они с полчаса. Сначала по шоссе, потом по неровной проселочной дороге. Песок да сверху немножко щебенки. Хорошо, что дождей в этом году было мало по весне, а конец мая и начало июня выдались просто очень жаркими. Деревенька, куда они приехали, была небольшой. Дома старые, бревенчатые, новых современных построек и щитовых светленьких домиков по пальцам пересчитать. В основном везде темные от времени и дождей бревна, облупившиеся наличники, над первым этажом не мансарды — чердаки. Сверху — маленькое окошко в домике, похожем на скворечник.

Возле одного из таких домов они с Зоей и остановились. Он замер от восторга: настоящий деревенский дом! Родина. Он всегда помнил, что это его родина. Когда же бывал в деревне? В детстве? Надо бы у матери спросить.

На крыльцо под козырьком, покрытым зеленоватым, замшелым от времени шифером, вышла женщина лет шестидесяти (он догадался, что теща), радостно охнула, захлопотала:

— В дом проходите, в дом! Давно ж не виделись! Толя! Гости к нам! Толя!

Вышел и Зоин отец, буркнул что-то неразборчивое, подал руку. Он почувствовал, что родители жены не очень-то его жаловали. Из сада выбежали Головешки, еще больше посмуглевшие на солнце, увидев его, замедлили шаг, подошли степенно. Он нагнулся, поправил сбившиеся банты: один розовый, другой голубой. Точно помнил, что с розовым — Маша, та, что хорошо соображает в математике.

— Как дела? — улыбнулся. — Купаться пойдем?

Вот тут они оживились, две хорошенькие, смуглые девчонки. Он достал гостинцы из сумок, стал раздавать. Они, как всегда, не ссорились и, несмотря на то что и шоколадок, и прочих сладостей было по две штуки, причем все совершенно одинаковое, все равно разворачивали каждую конфету и делили пополам. У него сердце отчего-то заныло. Как будто в детстве был сильно обделен. Чем?

Теща пригласила обедать, выставила на стол бутылку водки. Он вспомнил, что зовут ее Анна Максимовна. Зоя говорила: Анна Максимовна и Анатолий Львович. Тесть разлил по рюмкам прозрачную жидкость:

— Ну, со свиданьицем!

Зоя выпила, закашлялась, он чуть глотнул и поставил рюмку на стол. Поймал удивленный взгляд тещи. Пусть. Не хочется. Гадость, определенно: водка — это гадость. Обед был простой: жареная картошка, салат из огурцов-помидоров, селедочка, посыпанная сверху зеленым лучком. Но ел он с аппетитом и все время оглядывался. Знакомый с детства деревенский дом: потолки высокие, русская печь, беленная известкой, в печи чугунная заслонка, пол из широких, толстенных досок.

— Жарко сегодня, Анна Максимовна, -улыбнулся. -Печь-то давно не топите, должно быть?

— Да, жарковато, — кивнул тесть, потом кашлянул: — Как со здоровьицем, Иван… кхе-кхе?…

— Поправляюсь, — коротко сказал он.

— Оно, конечно. Поберечься надо. Мать, а мне рюмочку еще можно?

— Да ну тебя! — махнула на него кухонным полотенцем теща. — Рюмочку! С рюмочки все у тебя и начинается! Иди вон лучше в огород, шланг налаживай. Поливать вечером будем.

— А чего его налаживать? Шланг как шланг, — подмигнул тесть. — Бери да поливай. Мотор, однако, барахлит. Смазать бы надо.

— Я тебе сейчас смажу! Полотенцем по загривку. Зять не пьет, и ты помолчи.

— Может, я чем помогу? — поинтересовался из вежливости. В моторах он ничего не понимал, это точно.

— Идите уж на речку! Девчонки заждались.

— Да-да. Пойдем, Зоя?

Она вышла первой, он же задержался в сенях и, прикрывая дверь, услышал глухой тещин шепот:

— Зятька-то, Толя, как подменили. Стал как человек. Ишь: Анна Максимовна! Уважительно. А то все мать да мать. Может, и наладится у них…

Он и сам вдруг поверил, что все наладится. И отчего-то записал себе в календарь и этот день, как день шестой. Хотя ничего важного он не сделал. Приехал с женой к детям, привез продуктов, пошел с ними на речку купаться, до шести часов лежал под солнцем, чувствуя, что на глазах смуглеет, учил девчонок плавать. Маша и Даша, визжа, висели у него на шее, барахтали ногами в воде. Он смеялся, брызгался, как мальчишка, в шутку затаскивал их поглубже, где было больше, чем по шейку, зорко в это время следя, чтобы девчонки не захлебнулись. Держал Головешек в воде под смуглые худые животы, и руки были удивительно сильными, словно из железа. Потом выжимал их черные, промокшие косички и объяснял, как легче научиться плавать. Зоя молча сидела на берегу, в темных очках. Когда девчонки убежали играть в песок с другими детьми, он снял с нее эти очки и увидел, что плачет.

— Что-то случилось? Я делаю что-то не так? Зоя?

— Где ж ты был все эти годы? — тихо спросила она.

— Где был? Как где? С тобой.

Она покачала головой. Солнце светило ярко, и он впервые очень внимательно разглядел Зоино лицо. Сказал вдруг с удивлением:

— А у тебя разные глаза! Один карий, а другой голубой! Надо же!

— Ой! Некрасиво как, да? — Она схватилась за темные очки.

— Нет, что ты! Очень оригинально! Никогда раньше такого не видел! Не надо, не надевай… А почему ты не купаешься?

— Старая уже. Стесняюсь. И плаваю, как лягушка.

— Да? А у меня, кажется, великолепный кроль! Смотри!

Он разбежался, бултыхнулся с берега в воду, почувствовал, как она оглушила, ударив по барабанным перепонкам, рванулся, вынырнул метрах в четырех от берега, поплыл размашисто, широко.

— Папа плывет, папа! — восторженно закричали с берега Головешки. — Ух ты! Смотрите, это наш папа!

Он чувствовал, что постепенно наберет ее, отличную физическую форму. Малышня на берегу визжит от восторга. В самом деле, кроль у него красивый. Роскошный кроль. Пусть девчонки гордятся тем, какой у них отец. Хорошо!

Когда вылез на берег, Зоя улыбалась. Сказала:

— А плавать ты стал совсем по-другому.

— А раньше как плавал? — поинтересовался он.

— Всегда хорошо, быстро, но не так красиво. Да я и видела-то всего пару раз, — стала вдруг оправдываться она. — Может, и так плавал. Ты на речку со мной не ходил, стеснялся, все говорил, что фигура у меня некрасивая.

— Бред какой! Из-за этого с женой на речку не ходить? Извини, я не имел в виду твою фигуру.

— Я некрасивая, — вдруг всхлипнула она. — Не пара тебе.

— Зоя, перестань! Ну, хватит же! Зоя! Дети смотрят. Ну, все, все.

И он, нагнувшись, поцеловал ее по очереди в оба глаза: один раз в карий, другой раз в голубой. Почувствовал вдруг, что в душе уже совсем другое. Нет, уже не «жалко, что ли?». Еще не любовь, но какая-то смутная, непонятная тревога. Предчувствие любви. «Где я был все эти годы? — подумал он. — Ведь как хорошо, спокойно. В душе тишина и полное равновесие. Как будто раньше она раскачивалась на двух чашах, между «хорошо» и «плохо», а теперь вдруг нашла эту единственную точку покоя и опоры и замерла. Надолго ли?» Пузырь внутри дремал или, может, исчез вовсе? Нельзя ему оттуда, никак нельзя.

— Твои родители не будут волноваться? — спросил он Зою.

И она опять не смогла сдержать удивленный взгляд: «Кто ты теперь? Кто?» А ведь он говорил такие простые, естественные вещи. Отчего же раньше никогда их не говорил?

ДЕНЬ СЕДЬМОЙ

Ночь

Все счастливые дни похожи один на другой, тут уж ничего не поделаешь. Это горе разное, и причины его каждый раз разные. То денег нет, то здоровья, то просто тоска забирает оттого, что горя впереди больше, чем счастья. А что счастье? Это когда все есть, а этого всего не может быть ни больше, ни меньше. Каждый раз одинаково.

Этот день он тоже занес в актив, обдумав все его события ночью, в постели. События мелкие, незначительные: звонкий смех Головешек, тихую улыбку Зои, тайные, счастливые взгляды тещи, молчаливое одобрение тестя. Это была его Семья, люди, которые приняли его в свой круг, за свой стол, люди, которым он был обязан редкими минутами покоя и простой человеческой радости — вещам обыденным и всем понятным.

Он чувствовал, что вечер седьмого дня — закат его душевного равновесия. Завтра будет день восьмой, день тяжелый, и не потому, что понедельник, а потому что придется решать важную для себя проблему: сажать Игната Хайкина или не сажать. Ведь мог Игнат убить. И ту женщину, что нашли восемнадцать лет назад в Горетовке, и кума, и своего соседа. И мог не помнить, как убил всех остальных. Психиатрическая экспертиза, которую до сих пор почему-то еще не проводили, наверняка определит отклонения от нормы. Этот Хайкин, без всякого сомнения, человек больной.

«Убивец», — вспомнил он хриплый шепот подозреваемого и руку, тянущуюся к тяжелому дыроколу. И в этот момент вошел Руслан. И Хайкин сразу сжался.

Впервые прозвенел в душе звоночек. Хайкин боится Руслана. Его, следователя Мукаева, слишком долго не было. И с подозреваемым работал капитан Свистунов. «Ну, да ты, Игнат, все уже знаешь», — вот как работал.

— Ваня, ты почему не спишь?

Они лежали в постели, Зоя физически устала и, кажется, была очень счастлива. И то и другое расслабило ее, разморило. Но заснуть раньше, чем он, Зоя все равно не могла.

— Думаю, — ответил он не очень охотно.

— О чем?

— Есть одна женщина…

— Женщина? — Зоя мгновенно приподнялась на локте. — Какая женщина?

— Ее зовут Лора. Лариса. Я никогда тебе о ней не говорил?

— Лора? Может быть, Леся?

— Значит, о Лесе ты знала.

— Весь город знал.

— А о Лоре? О той, что живет в Нахаловке, в частном особняке?

— Вот, значит, какие они были, твои ночные засады, — грустно сказала Зоя. — А я думала, ты, когда домой не являлся, у Леси ночевал. А была, оказывается, еще и Лора.

— Все прошло, — твердо сказал он. И повторил: — Прошло. А начал я этот разговор, потому что, возможно, скоро с этой Лорой встречусь. И я хочу, чтобы ты узнала это от меня. Еще до того, как встреча состоится. Потому что понял уже, что такое провинциальный городок. Если есть что-то в нем быстрее скорости света, то это скорость сплетни.

— Раньше ты тоже говорил, что это твоя работа: встречаться с разными людьми. Но почему-то люди эти были преимущественно женщины. И встречался ты с ними по вечерам.

— Я хочу поменять работу, — твердо сказал он. — Но мне надо закончить два важных дела. Вэри Вэл просил. А потом все будет по-другому.

— И чем же ты собираешься заняться?

— Не знаю. Может быть, уеду в деревню. С тобой.

— И что мы там будем делать?

— Не знаю. Но мне кажется, что я должен начать оттуда. Это моя отправная точка. Я должен вспомнить свою жизнь. С настоящего первого дня, а не с того, с которого началось мое мытарство. И еще я должен…

— Что?

Он не хотел пугать Зою. Про то, что надо будет кого-то убить, ей лучше не знать. Может быть, и обойдется. Спишут на самооборону, в крайнем случае, выгонят с работы. Но ему другого и не надо. Обойдется.

— Спи. Спокойной ночи.

— Ваня?

— Да?

— А ты ведь совершенно другой. Я думала — пройдет. Не может же человек забыть некоторые свои привычки. Но в тебе же ничего не осталось прежнего. А если ты все вспомнишь, оно вернется?

— Что вернется?

— Все то. Плохое.

— Если честно, я никак не могу представить себя бабником, пьяницей и хамом. И не могу представить, что когда-то писал «жи-ши» через «ы».

— Писал, писал, — рассмеялась вдруг Зоя. — И долго писал. Если бы я с тобой не занималась, вряд ли сдал бы вступительные экзамены на свой юрфак. Мы же учились в одном классе! Помнишь? Русский ты всегда списывал у меня, а математику у Руслана.

— А у меня тогда кто что списывал? — вдруг совершенно по-детски обиделся он.

— У тебя просили защиты от старшеклассников. Ты был отчаянным, ни с кем не боялся сцепиться. И еще ты был лучшим волейболистом, футболистом, баскетболистом…

— И все-таки у меня должен был быть в школе любимый предмет. И каким-то образом я же поступил в юридический.

— Милый, наверное, все вступительные экзамены у тебя принимали женщины, — улыбнулась Зоя. — А этот предмет ты всегда знал на «отлично». И даже с плюсом. Спокойной ночи. Да, если ты пойдешь к Лоре, по крайней мере вспомни все, что ты мне раньше врал, если останешься у нее ночевать. Ведь я целых десять лет тебе верила.

ДЕНЬ ВОСЬМОЙ

Это был какой-то сплошной тягучий, клейкий кошмар. Без отдыха, без редких проблесков солнца. Не в смысле погоды: здесь-то все было как раз в полном порядке. Светило солнце, и поэтому он сначала никак не мог сосредоточиться. Деревня Ржаксы в его памяти была намертво связана с холодом, туманом и мелким, противным дождем. Слово Ржаксы тянуло за собой паровозом труп, выпачканный в рыжей грязи, и долгие поиски кого-то в склизком тумане.

Рано утром в прокуратуру привезли Хайкина. Тот отчего-то был весел и почти счастлив. Хотя чему было радоваться? Хайкина везли на следственный эксперимент. Везли в наручниках, как особо опасного преступника, и народу ехать с подследственным собралось много. Хайкин же, казалось, радовался тому, что произвел такую суету. Радовался Игнат и возможности увидеть родную деревню и, кажется, совсем не понимал, какое приезд всех этих людей произведет там впечатление.

«Он не убивал», — подумалось тогда в первый раз за этот бесконечно длинный, тягучий и душный день. День-кошмар. В самом деле, как мог человек с такой легкостью и в таком отличном настроении ехать на место, где, по собственным же словам, убил родственника, двоюродного брата? Причем убил страшно, не одним ударом, а многими, с каким-то остервенением втыкая нож в мертвое уже тело. Но, Хайкин?

— Быть может, вы не понимаете, Игнат… Платонович, в чем вас обвиняют? — негромко спросил он перед тем, как Хайкина повели в машину, милицейский «газик», на котором подследственный должен был ехать в Ржаксы в сопровождении конвоиров.

— Как не понимать? Понимаю, — нагнул шишкастую голову Хайкин.

— Вы признались в том, что убили десять человек. Десять!

— Ну, убил, — согласно кивнул Хайкин. — Так что ж? Едем, что ли?

…Деревня Ржаксы была большой, с двумя центральными улицами, идущими почти параллельно, остальные улочки и переулки расходились в стороны, словно ветви диковинного дерева с двумя стволами, на концах расщеплялись, порой заканчивались захламленными тупиками, порой выбегали в поле, на простор. Одну центральную улицу называли почему-то Западная, другую — Восточная. В конце Западной и был дом Хайкина, тот, который Игнат делил пополам с семьей убитого теперь двоюродного брата. Фамилия того, кстати, тоже была Хайкин. Оказалось, что тетка, оставившая сыну дом, была женой родного дяди Игната Хайкина.

Наталья Хайкина, жена убитого, испуганно прикрывала концом грязного фартука рот с тех самых пор, как милицейский «газик» и черная «Волга» подъехали к воротам ее дома. Она никак не могла сообразить, что же такое происходит, и то и дело растерянно поглядывала на Игната.

— Так что, он, что ли? — спросила наконец, не выдержав. — Васю-то моего он? А мы-то всей деревней гадаем, за что ж Игната-то забрали? Так врет ведь, окаянный! Врет! Пьяный он был в тот вечер. И Вася мой не трезвее. Сначала-то все насчет забора лаялись, а потом вбили в землю два кола и помирились. Мол, так тому и быть во веки веков.

— А потом? — осторожно спросил он, следователь Мукаев.

— Потом. Потом за поллитрой пошли, это уж как водится.

— А вы?

— К соседке ушла. Не с ними ж сидеть. Дети на улицу ушли, взрослые они уже. Одному семнадцать, по осени в армию заберут, другому пятнадцать. Вот и болтаются. По девкам, должно быть. Так вот: я к соседке, а эти двое к нам, значит. Картошки жареной я им цельную сковородку оставила. Пришла — картошки-то нет. Всю ее съели, картошку-то. И огурцов соленых полбанки.

— Как же ваш муж оказался у пруда?

— Кто ж его знает? Водка, она такая, куда хошь приведет.

— Когда вы вернулись, что увидели?

— Чего увидела? Сковородка пустая, посуда грязная, поллитру, само собой, вылакали.

— А Игнат? Дома?

— А я к нему по ночам не хожу.

— А мужа почему не сразу хватились?

— Ну, вы скажете, гражданин следователь! — хихикнула Наталья в подол фартука, которым все еще прикрывала рот. Он успел заметить, что зубы у Хайкиной очень плохие, все изъеденные чернотой. — Делать мне нечего, как мужика своего искать, особливо когда выпьет! Подумала, что протрезвеет да утром придет.

Хайкин все это время молчал, согласно кивал головой.

— Так все было, Игнат? — спросил он.

— Так, так, — теперь уже часто и торопливо закивал Хайкин.

Руслан Свистунов вместе с участковым привели двоих понятых. Это были соседи, которые испуганно косились на милиционеров в форме и никак не могли сообразить, в чем признался Игнат Хайкин и почему из-за него происходит такая суета. Уладив формальности, приступили к главной части: следственному эксперименту.

— Так, где ты его убил, Игнат? Дома или на пруду? — спросил он.

— Дома, — уверенно сказал Хайкин.

Он глубоко вздохнул. Согласно данным экспертизы, следов крови ни на кухне, ни в комнате обнаружено не было. Не было их и на половине Игната Хайкина. Тот же уверенно прошел на соседнюю половину, принадлежащую двоюродному брату, в кухню.

— Вот, значит, сидели мы с ним. О заборе, значит, толковали. Ну и, слово за слово, я его и… того.

— Чем? — спросил капитан Свистунов.

— Ножом. Со стола взял и… того.

— Как? Показывай.

Один из милиционеров сел на стул. Хайкин тоже сел на стул. Потом неуверенно взял нож, столовый, тупой, с закругленным концом, махнул им куда-то вверх, над головой.

— Как бил? — внимательно посмотрел на Игната Руслан.

— Ну, как? Так. — Хайкин снова неуверенно махнул рукой.

— Сидя, значит?

— Ну, да. Само собой. Сидели мы, выпивали.

— А экспертиза показала, что смертельный удар был нанесен из положения стоя. Остальные же удары нанесены, когда тело уже лежало на земле. И следов крови здесь, на кухне, не обнаружили. А, Игнат? Так как же? Выходит, ты врешь? Давай вспоминай. Как следует вспоминай.

«Он не убивал», — второй раз за день мелькнуло в голове.

— Вспомнил, — вдруг охотно сказал Хайкин. — Все вспомнил, гражданин начальник. Ведите к пруду.

— Ох, Игнат, Игнат! — покачала головой Наталья. — Что ж ты на себя наговариваешь-то? Ну, зачем тебе Васю-то убивать? Зачем?

— Поспорили мы, — упрямо сказал Хайкин. — Дальше не помню.

— И как убил, не помнишь? — тут же спросил Руслан.

— Ведите.

Выйдя со двора, всей толпой двинулись на другой конец улицы, к пруду: Игнат Хайкин в сопровождении конвоиров, двое оперативников, сотрудник с видеокамерой, участковый, он, следователь Мукаев, понятные, Наталья и жители деревни Ржаксы, которыми процессия по дороге обрастала все больше и больше. Местные держались на расстоянии, переговаривались о чем-то негромко и то и дело качали головами. Постепенно разогревало, и чувствовалось, что если не набегут облачка, то всех вскоре охватит сонная одурь. Хотелось поскорее покончить с неприятным делом.

Дошли до пруда. Именно отсюда осенью выловили тело, когда к вечеру следующего после убийства дня Наталья все-таки хватилась мужа. Обежав всю деревню, попросила мужиков пошарить баграми в пруду. Сначала было подумали, что Васька Хайкин, напившись, поскользнулся на берегу да сам же и свалился в воду. Мелкий, беспрерывный осенний дождь смыл и кровь и следы. Только потом участковый, осмотрев тело, сообразил, что Ваську-то зарезали. И тогда уже закрутилось. Он, следователь Мукаев, не понимал только, отчего так долго все тянулось. Почему до весны и что он думал себе раньше, когда нарочно, судя по всему, затягивал это дело.

«Он не убивал», — в третий раз.

— Ну, Игнат? — вновь спросил Свистунов. — Так как все было? Показывай.

Вот тут, на берегу, Игнат чувствовал себя совсем неуверенно. Потоптался на одном месте, перешел на другое. Все как привязанные ходили за подследственным.

— Кажись, на том берегу, — тихо сказал Хайкин.

— Уверен? — настороженно посмотрел на того Руслан.

— Кажись, да.

Все, включая понятых, пошли на другой берег. Там Игнат остановился, притопнул ногой:

— Здесь.

— Так. И что?

— Спорили мы, вот что.

— Здесь-то о чем?

— О заборе.

— Все о заборе? — усмехнулся Свистунов.

— А об чем?

— Ну, не знаю. Тебе виднее. И что дальше?

— Дальше я его и… того.

— Чем?

— Ножом. Чем?

— Тебе виднее чем. Нож где взял?

— Из кухни. Как где?

— Тебе виднее, — повторил Руслан. И вдруг повернулся к Хайкиной, которая тоже отчего-то ходила следом. — Наталья, нож какой-нибудь из дома пропал?

— У меня все имущество целое.

— Так что, Хайкин? Где взял нож?

— Значит, у себя.

— Зашел на свою половину, взял нож и пошел с соседом на пруд. Так?

— Да.

— Значит, тогда уже задумал убить? Когда заходил за ножом?

— Значит, задумал.

— Ну и что? Показывай. Володя, подойди к нему. Ты — Василий Хайкин. Игнат, так как?

Тот засопел, затоптался на месте, потом с опаской приблизился к невысокому, но плотному, коренастому Володе в милицейской форме. Взмахнул рукой, ударил со спины. Володя, пожав плечами, упал. Свистунов посмотрел на Хайкина:

— Ну? А дальше?

Игнат присел на корточки и стал аккуратно и очень равномерно махать рукой. Пять раз махнул, поднял голову, посмотрел на капитана Свистунова: «Мол, хватит?»

И тут он не выдержал. Уже минут десять стоял отстраненно, давил, давил в себе поднимающийся к горлу пузырь. Жара, духота. И какая-то бессмысленность всего происходящего. Что они тут делают? Что?!

И вдруг резкая вспышка перед глазами. Полная, удивительная ясность.

— Он не убивал.

— Что? — Свистунов посмотрел на друга детства удивленно.

— Он не убивал, — повторил и решительно подошел к Хайкину и Володе: — Ты встань.

Тот послушно вскочил.

— Отойди в сторону. Хайкин, идите сюда.

Игнат с опаской приблизился. Он вдруг резко схватил Хайкина за плечо, развернул боком. Потом правой рукой чуть придержал, взмахнул левой, имитируя удар, ребром ладони тронул Хайкина за шею, слева, в область сонной артерии:

— Вот так. Слышите? Так. Сверху вниз. Потому что он маленький, очень маленький. И именно в шею, потому что здесь…

Хайкин вдруг громко заверещал. Потом вырвался и кинулся бежать. Руслан Свистунов, конвоиры, участковый и даже Наталья и понятые дружно закричали:

— Куда?! Стой! Стой! Куда?!

Милиционеры побежали за Хайкиным, Игнат же, вереща, как заяц, по-заячьи же и бежал, петляя. Потом вдруг споткнулся, упал и уже на карачках пополз прочь от пруда. Хайкина догнали быстро, вернули. Игнат дрожал и всхлипывал.

— В чем дело? — спросил он. — Ты все видел, что ли? Как убивали?

— Виновный я! И на голову больной! Пустите!

— Надо везти его на психиатрическую экспертизу, — сказал он Свистунову. Руслан кивнул, а Хайкин вдруг закрыл глаза, прижал кушам испачканные ладони и стал раскачиваться из стороны в сторону и скулить:

— И-И-И…И-И-И…

— Уведите. Он не убивал. Не так все было.

— А как? — спросил Руслан.

— Вы. — Он повернулся к участковому. — Пожалуйста, лягте на землю. Вот здесь. Нет. Это было совсем на другом берегу. Пойдемте.

Они вернулись как раз к тому месту, с которого начиналось Хайкинское топтание. К бревну, лежащему возле самых мостков. Он уверенно топнул ногой:

— Здесь.

Потом взял за плечо участкового, так же как Хайкина, развернул того боком, поморщился:

— Рост не тот. Слишком высокий. Да ладно. Первый удар я уже показал.

Он снова взмахнул рукой. Потом слегка подтолкнул участкового:

— Падайте.

Тот послушно свалился на землю. Кулем, будто взаправду. Он нагнулся и уверенно взмахнул рукой ровно десять раз. Все удары в грудь, в область сердца. Потом схватил участкового за ноги и поволок к мосткам.

— Иван!

Обернулся. Руслан смотрит и качает головой.

— Да-да. Я понял. Увлекся. — И вдруг улыбнулся, глядя на лежащего: — Не собираюсь я вас топить.

— Что ж, для следствия оно и можно, — добродушно улыбнулся участковый, пожилой дядечка с коротко стриженными волосами, с которых при падении упала милицейская фуражка. — Да и жарковато сегодня. Можно и в пруд.

Он посмотрел через плечо. Игнат Хайкин, которого под руки вели конвоиры, споткнувшись, несколько раз обернулся и снова тоненько заверещал:

— И-и-и… и-и-и…

Отчего-то стало не по себе. Что-то очень неприятное было связано с этим Хайкиным. Второй оперуполномоченный смотрел на него, следователя Мукаева, с немым восторгом. Да и Руслан Свистунов покачал головой:

— Ты гений. А? Все вспомнил. И число ударов, и про то, что преступник был ростом выше Хайкина. И сообразил, что сбросили его в воду с мостков. Точно ведь, а? Он за лестницу, конец которой в воде, должно быть, зацепился и не всплыл. Только когда мужики баграми нашарили. А место-то? Место-то как? Ведь дождем же все смыло? Как? Ваня, как?

— Не знаю.

— Ты гений, — повторил Руслан. — Но что теперь с Хайкиным делать?

— Это только эпизод, — устало сказал он.

— Ну да. Еще девять. Замучаешься следственные эксперименты проводить, — усмехнулся Руслан.

— А что делать?

— Не знаю. В психиатричку его. Заключение о невменяемости, и… Может, женщину-то в Горетовке он убил?

— Я устал. Жарко.

— Тогда, здесь — все. Поехали, что ли?

Местные стали потихоньку расходиться. Когда вернулись на исходную, увидели, что Хайкин забился в милицейский «газик» и сидит там, закрыв глаза. И все так же раскачивается из стороны в сторону:

— И-и-и… и-и-и…

— Ну, точно: псих. — Капитан Свистунов покрутил пальцем у виска. — Надо же!

— Он убийцу видел.

— Что?

— Что слышал. Голова сильно болит. Жарко.

— Водочки, может?

— Ты же знаешь…

— Все вы тут больные. Придурки.

В голосе Руслана послышалась неожиданная злость. Глаза коньячного цвета потемнели, и взгляд их словно бы сделался крепче, жестче. И тогда он, следователь Мукаев, позволил пузырю подняться чуть повыше к горлу и тоже жестко и очень зло сказал:

— А тебе, похоже, так удобнее. Больную голову ищешь? Чтобы со здоровой на нее переложить? Ты же давил на него. Самым настоящим образом давил. Почему ж ты так вцепился в этого бедного Хайкина? За что?

— А иди ты… — Руслан обернулся: вокруг были люди. Не место для выяснения отношений, хоть служебных, хоть личных. Рот у капитана Свистунова дернулся, но Руслан, стараясь быть спокойным, сказал: — А я в магазин. Посиди, Иван Александрович, в холодке. Остынь.

— Капитан Свистунов?

— Так точно, — усмехнулся друг детства.

— Будьте так добры уложиться в полчаса.

— А куда вы торопитесь, господин Мукаев?

— Работать.

— Ну-ну, — снова усмехнулся Свистунов и повторил: — Ну-ну.

Когда Руслан ушел, Наталья Хайкина вдруг засуетилась, начала поспешно вытирать руки о цветастый фартук:

— Ой, гражданин следователь, а чайку-то? Чайку? Время-то обеденное, за полдень перевалило.

— Какой уж тут чай! — махнул он рукой.

— Ну, как же? Не побрезгуйте. Чашечку-то на дорожку.

Хайкина все тянула его в дом, и он наконец сообразил: надо пойти. Конвоиры вместе с участковым рассуждали потихоньку, что неплохо было бы в такой жаркий день сбегать за пивом, и косились в его сторону. Он понял: всем мешает. Застегнутый на все пуговицы следователь Мукаев, не снявший пиджака даже в такую жару. Хотя уже давно и душно и дурно.

— Да-да, пойдемте, Наталья… Как вас по отчеству?

— Да уж! По отчеству! — махнула та фартуком. — Где оно, отчество-то? Подохло в канаве лет пять назад. А ведь шестидесяти еще не было! И пьют ее, и пьют, заразу… Беда.

— Вы что-то хотели мне сказать? — Он сел на табуретку в прохладной кухне, расстегнул наконец пиджак.

— Интересный вы мужчина, — застеснялась вдруг Наталья. — Ой, да мне как-то и неудобно.

— Что такое?

— Ведь спал в тот вечер Игнат дома. Точно знаю — спал. Перепил он и свалился под стол. Игнат последнее время на выпивку стал слабоват. Выпил он и уснул.

— Почему же вы не сказали?

— Ой, да что ж я скажу? Пришла — он в кухне валяется. Мужа нет. Я его на горбину — и тащить.

Он с сомнением посмотрел на Хайкину. Женщина, конечно, полная, видная, хотя и не высокая. А что? Очень может быть. Нормальная русская баба. Взвалила пьяного на горбину и отнесла домой, благо, что только угол обогнуть и войти в другую дверь.

— Ну, сами посудите, что в деревне-то скажут? С мужниным, мол, двоюродным братом спуталась. Неудобно как-то. Ну, отнесла и отнесла.

А муж?

— Мужа не было. И вот еще что. Я про рыжего хотела сказать. Он кто?

— Рыжий? Какой рыжий?

— Ну, тот, что малость пониже вас, зато в плечах пошире и покряжистей. Глаз такой лихой у него.

— Капитан Свистунов?

— Уж вам виднее, капитан, не капитан. Милиция, значит? — Наталья покачала головой.

— Что с капитаном Свистуновым?

— Видала я его уже.

— Когда? После того, как Игната забрали? Он приезжал? С вами разговаривал?

— Не после. До. И Вася мой еще был жив.

— Как это жив?!

— Жив, — с уверенностью сказала Наталья. — Васю-то по осени убили, когда уже дожди шли. А этот рыжий приезжал еще по сухому. Возле нашего дома все крутился.

— Зачем? Зачем крутился? — охрипшим голосом просил он.

— Кто ж его знает? — вздохнула Наталья. — Я в цветнике ковырялась, нагнувшись, так он и не приметил. Я гляжу — чужой. И потихоньку разглядела его через забор. А тут муж как раз идет. Этот рыжий его и спрашивает: «Ты Хайкин?» — «Хайкин, — отвечает. — Я Василий, а на другой половине Игнат. Вам которого? Если меня, то вот он я весь, а брата-то моего двоюродного дома сейчас нету». Этот рыжий ничего не сказал, пожал плечами и исчез. И то сказать: Вася-то был сильно навеселе.

— А потом? Потом он не приходил?

— Может, и приходил. Может, и не к Васе вовсе — к Игнату. Это вы уж у него спросите. Только рыжий этот — лихой мужик.

— Что ж. Только вы, Наталья, молчите пока об этом.

— А я уж и молчу. Я только вам. И то сказать: с милицией не надо бы связываться. Бог с ним, с рыжим. Я только вам. Уж очень вы мужчина симпатичный. И лицо у вас такое приятное.

И Хайкина вновь застенчиво прикрыла рот с плохими зубами уголком грязного фартука.

— Да-да. Спасибо. — Он и сам не понял, за что благодарит ее, за неожиданный комплимент или за рассказ.

— Чаю-то жарко. Может, квасу? Квасу своего хлебного?

— Хорошо бы.

Она вышла в сени, принесла огромную эмалированную кружку с квасом. Пока пил жадно, стояла, смотрела. Потом покачала головой, спросила:

— Жена-то небось счастливая?

— Отчего ж счастливая?

— Не пьете. И из себя видный. Должность опять же хорошая. Что ж. На то она жизнь.

И Хайкина вновь тяжело вздохнула.

…В прокуратуру добрались только к четырем часам. Да, собственно, никто и не спешил, даже он, следователь Мукаев, наконец сдался. В самом деле: работа не волк, в лес не убежит. А люди устали, да и жара разморила.

Еще какое-то время возились с Хайкиным, пытались хоть немного привести Игната в чувство, чтобы подписал протокол. Но Игнат глаз не открывал и на все вопросы отвечал тоненьким заячьим верещанием.

— Или придуривается, или в самом деле крыша окончательно поехала, — сделал вывод Руслан. От Свистунова чуть попахивало водкой, но движения друга детства были вполне координированные. — Хорошо, что следственный эксперимент провели до освидетельствования подозреваемого врачом-психиатром. А то бы началось: «Какое имели право, да…» Тьфу! В психушку его. Оформляй, Ваня, бумаги.

Два часа ушло на писанину. Разумеется, под руководством капитана Свистунова, который сидел рядом и то и дело заглядывал через плечо. Он же, следователь Мукаев, столько прочитал за последнее время протоколов, что освоился с их сухим, казенным языком вполне. Показалось вдруг, что другого-то никакого и не знал. А главное, наконец вспомнил, как это делается: писать. И вспомнил, что левша, потому и буквы получились в первый раз такие неровные. Пробовал писать правой, а, оказывается, надо было левой. Теперь же вдруг пошло. Свистунов отметил это с удовлетворением:

— Ну, вот. А я уж волноваться начал. Человек многое может забыть в результате амнезии, но то, что он из левши станет вдруг правшой — это вряд ли. Кстати, у всех левшей почерк похожий. С наклоном в левую сторону. И, кстати, там, на берегу, ты все правильно показал.

— Дался тебе мой почерк! Заладил: «кстати», «кстати»! На себя посмотри.

— А что я? Я двурукий, — подмигнул вдруг Свистунов.

— Как это двурукий? Отчего? — удивился он.

— А ты не помнишь? Неужели не помнишь?

— Нет.

— Да. Избирательно, Ваня, к тебе возвращается память. А мы ведь с тобой в один детский садик ходили. Ты был всегда главный: то Штирлиц, то маршал Жуков, то Василий Иванович Чапаев. А я при тебе Петькой. Когда в школу пошли, выяснилось вдруг, что ты левша. Ну, никак не хотел писать правой. А учительница была упрямая. Решила во что бы то ни стало тебя переучить. Но и ты был упрям. Коса на камень, что называется. Тогда-то тебя в первый раз назвали Мукой. В учительской. Билась она с тобой, билась, а ты правой писать ни в какую. Двоек хватал! Ну и хватал! И тогда я решил из солидарности к тебе присоединиться. От природы я правша, но, начиная с первого класса, стал развивать и левую руку. Годы упорной тренировки, Ваня.

— Но почему ты это делал, когда история с первой учительницей уже закончилась? Кстати, кто победил?

— Мы с тобой. Когда в классе появилось два левши, она сдалась. Я писал левой все три года. Раз уж начал врать, что по-другому не можешь, так надо стоять до конца.

— А у тебя, оказывается, характер! — удивленно сказал он.

— А ты думал? В нашей дружбе, Ваня, ты всегда был главным. А я смотрел, да на ус мотал. Например, сразу понял, что точный удар левой для противника всегда неожиданный и неудобный. Это когда мы в секцию бокса уже пацанами записались. Мне же надо было до тебя дотянуться. Ты был подвижнее, талантливее, бесспорно, как во всех видах спорта. А я зато бил одинаково сильно с двух рук. Вспоминаешь? Левый кросс? А? Как я тебя однажды приложил? А ты ведь не ожидал. Думал, что левая — это только твое.

— Разве мы были в одном весе? — негромко спросил он.

— Одно время были.

— И кто выиграл первенство города?

— Можно сказать, что ничья.

— Как это ничья?

— Победила дружба, называется. Я понял, что выигрываю по очкам, и прекратил бой, сославшись на травму. Бровь, мол, потекла. Не ложиться же было под тебя из дружеских чувств? У меня, знаешь, тоже — характер.

— Но зачем? Зачем?

— Ты никогда не умел проигрывать. Если бы первое место дали мне, а ты стоял бы на ступеньку ниже, это был бы конец нашей дружбы. Никогда бы ты мне, Ваня, этого не простил.

— А ты ей так дорожил? Дружбой нашей?

— Дорожу. Неужели ничего еще не понял?

— Понял. Теперь понял все. Значит, так же как первое место на городских соревнованиях, ты отдал мне любимую женщину? Сославшись на травму? А, Руслан? Или просто испугался, что на этот раз по очкам не удастся? Тут надо нокаутом: укладывать противника сразу. На спину.

— Да заткнись ты! Пошляк. Заткнись!

— Ладно, заткнусь.

— Давай лучше вернемся к делам.

— Подожди. Объясни все-таки, к чему был этот экскурс в прошлое?

— Подумай.

— А насчет левши? Ты, значит, и писать умеешь обеими руками, и бьешь с левой так же, как с правой?

— Хочешь проверить?

Капитан Свистунов шутливо встал в боксерскую стойку. Нет, это было совершенно не то. Бить человека по лицу? Дикость какая-то! Хотя если раскачать в себе этот пузырь, как следует раскачать, то…

— Я пошутил, — примирительно сказал Руслан. — Не таращи глаза. А то и в самом деле как вмажешь сейчас! У меня реакция не такая, сдаюсь. Ты легкий, подвижный. Я помню, как ты однажды под мою правую поднырнул, — он потер скулу, — на следующий день после моего левого кросса. Трещина, однако, была. Ничего, зажило как на собаке… На самом деле я с утра тебе сюрприз готовил.

— Какой сюрприз?

— Телефон. Ты хотел одной даме позвонить. Платиновой блондинке. Кстати, девичья ее фамилия Соловьева. Лариса Соловьева, я у жены справился. А теперь действительно Бушуева. И теперь уж Лора. Так как?

— Когда же ты успел?

— В выходные, мой друг, в выходные. Кто отдыхает, а кто работает.

— Похоже, у тебя с женой что-то не ладится? Так, Руслан?

— А вот это совершенно не твое дело.

— Давай телефон. Не хочешь откровенничать, не надо.

— А кто ты такой, чтобы я с тобой откровенничал? Кто ты?!

— Я? Кто я? Иван Александрович Мукаев, следователь районной прокуратуры, проживаю с женой Зоей и двумя детьми по адресу…

— Да хватит! Выучил, молодец. На, звони.

Он взял листок с цифрами, повертел его в руке. 8-902…

— Может, выйдешь?

Свистунов вышел, громко хлопнув дверью. Он набрал номер.

— Да. Говорите.

— Лора?

В трубке сдавленно:

— Я не могу сейчас говорить. Перезвони через пять минут.

— Но…

— Через пять минут.

Гудки. Он понял, что Лора не одна. Славик где-то поблизости Сейчас она выйдет в сад, спрячется где-нибудь, быть может в беседке. К чему такая тайна? Подождал немного, потом снова набрал номер.

— Лора?

— Иван? Это ты?

— Да. Я.

— Сотовый наконец включил?

— Нет, я с работы.

— С работы?!

— Нам бы поговорить.

— Да. Конечно. Слушай, Славик завтра уезжает по делам. Ночью его не будет.

— Ночью? Зачем же ночью?

— Да хватит уже! Я тебя жду. Только, пожалуйста, чтобы никто не видел.

— В окно, что ли, лезть?

— А ты разучился?

— Хотелось бы через дверь…

— Не валяй дурака! Как стемнеет, я буду тебя ждать.

— А ночи нынче светлые…

— Я замужем, понял? Все еще замужем.

— Хорошо. Во сколько он уезжает?

— Уезжает днем, но днем тебе сюда нельзя. После полуночи.

— Хорошо. Завтра после полуночи.

— Все. До завтра.

Гудки. Какой ужасный день! Но сдвинулось с мертвой точки. Много информации. И Лора. Он посмотрел на часы: рабочий день закончился. Зоя, должно быть, уже ждет. Убрал бумаги в сейф, запер кабинет. В коридоре Леся:

— Так что ж, Ваня? Кончилась наша любовь?

— У меня был тяжелый день.

— А теперь что? К Зое под бочок?

— Послушай, отстала бы ты, а? — прорвалась неожиданная злость. Ее только сейчас не хватало!

— Ну уж нет!

Она вдруг воровато оглянулась: нет ли кого в коридоре? Пусто. Народ уже разошелся. Понедельник — день тяжелый.

— Ваня, я только сейчас поняла, как тебя люблю! Как же без тебя? А?

— Ну, люби.

— Ты бы заглянул на минутку. Приласкала бы. Разве не жаркие были наши с тобой ночки?

— Я не помню.

— А ты посмуглел, похорошел. — Она все так же воровато провела рукой по его лицу, по волосам. — Трезвый. Бегаешь, говорят, по утрам. Ну? Может, поцелуешь?

— Ты специально задержалась? Меня ждала?

— А как же, Ваня?

— Но ведь я же не могу на тебе жениться! Не могу! — с отчаянием сказал он.

— А мне за тебя не замуж надо. Люби только.

— Леся, если мы пойдем домой вместе, нас увидят. С тобой вдвоем по улице… Леся же! Перестань!

— Ха-ха! А мы Русланчика возьмем.

— Где он?

— На улице. Ждет.

— Какая же ты…

— Ну, скажи, скажи.

У него в душе все вдруг как-то странно почернело. Дыхание сделалось тяжелым, перед глазами все поплыло. Что такое? Надо на воздух. На воздух надо. Не быть наедине с ней.

— Пойдем, — схватил Лесю за руку, дернул.

— А ты не психуй. Я не Зоя. Ты еще меня вспомнишь.

Руслан топтался у дверей, курил.

— Ну? Поговорили?

— Ты прямо как часовой на посту, — усмехнулся он. — И сколько лет уже так? Не надоело?

— Нет.

Пошли все втроем по улице, Леся посередине. «Добрый вечер». — «Добрый вечер». Что ж, Зоя узнает раньше, чем они дойдут до дома?

— Знаете, я… Мне надо тут.

— В чем дело, Ваня?

— Руслан, проводи, пожалуйста, Лесю. Я в одно место зайду. Надо.

— Ваня! Ваня, ты куда?! — вслед.

Зачем же так отчаянно кричать? Пошел вперед быстро, не оглядываясь. Никуда ему не надо было, просто не хотел этой многозначительной паузы возле ее подъезда, «зайдешь — не зайдешь?», послушное отстранение Руслана. Черт, этот-то что себе думает?! Или и такая бывает любовь? Леся нужна Руслану, а ей нужен он, Иван Мукаев. Что недоступнее, то сердцу милее. Выходила бы замуж и оставила его в покое.

Пошел кругом, в обход. И к дому подошел с противоположной стороны. Вбежал в подъезд, на ходу снимая пиджак. Дома. Звонок.

— Зоя! Я очень устал, Зоя. Какой ужасный день!

— Сейчас, Ванечка, сейчас.

Стоял под холодным душем, чувствовал, что становится легче. Зоя гремела сковородками. Нет, это замечательно, когда женщина умеет хорошо готовить! Только сейчас почувствовал, как проголодался. Весь день не хотелось есть из-за жары. Пахло молодой картошкой, целиком сваренной в кожуре, а потом очищенной и обжаренной на сливочном масле. Уже успела понять, как он любит. Вообще она очень понятливая, Зоя.

Вышел из ванной, вытираясь полотенцем, она стояла у двери, ждала.

— В чем дело?

— Скучала.

Он улыбнулся, поцеловал ее сначала в карий глаз, потом в голубой. Все. Дома. Теперь уже легче.

ДЕНЬ ДЕВЯТЫЙ

После полуночи

Предыдущий день был ужасным, а этот выдался просто бестолковым. Не помнил, как дотянул до обеда, а потом Вэри Вэл два часа донимал насчет Хайкина. Почему он, Иван Мукаев, не хочет закрыть дело, признав виновным Игната? Подследственный вину свою не отрицает, чего ж тянуть? Ведь судебно-психиатрическая экспертиза установила серьезные отклонения от нормы, определила человека с больной психикой. Именно из таких, как показывает практика, в большинстве случаев выходят маньяки.

— Доказательств не хватает, — мямлил он.

— Так ты ищи. Ищи. Свистунова подключи. Ты человек хваткий, грамотный. Я уж и наверх доложил, что готовим образцово-показательное дело. Мол, население района отныне может спать спокойно. Готовься, Ваня, на премию как следует погулять. Может, путевку хочешь в санаторий? Профсоюзную, с ба-альшой скидкой? А, Ваня? На курорт. — Цыпин многозначительно подмигнул.

— Но ведь вчерашний следственный эксперимент…

— А вчера он был не в себе. Врач это установил. Понимаешь? Врач. Случился у человека приступ, так он и себя забыл, и маму родную, не то что события полугодовой давности. Так что всегда можно повторить. Или не повторять.

— Хорошо. — Он понял, что выход только один: найти настоящего убийцу.

— Вот и славно. Вот и ладненько. Думаю, в заместители тебя назначить. На новую должность. И звание повысить. Пора тебе, Иван Александрович, расти. Давно пора.

— Так я же хотел в отставку! — с отчаянием сказал он. — Я же болен!

— Ишь! Болен! А говорят, к тебе память возвращается. Вчера как блеснул? А?

— Уже доложили?

— Оповестили. Ты давай думай. И работай.

— Есть.

— Ну-ну. Домой-то когда ко мне зайдешь? Младшая-то моя интересуется: что-то Иван Александрович не заходит?

— Младшая?

— Анечка. А по-домашнему Нюрка. Уж больно ты, Иван, девкам нравишься. Я-то своей Нюрке, понятное дело, сказал: «И думать не смей». Хотя хотелось бы тебя в зятья, ой как хотелось. Да жил бы ты раньше по уму, так… Эх, да что там теперь! Со старшей вы так и не сговорились, а меньшой, когда ты на Зое женился, двенадцать годочков только было. Поздний ребенок. Ты ей дядя Ваня был тогда.

— Совсем как у Чехова, — улыбнулся он.

— Какой еще Чехов?

— Антон Павлович. Письмо Ваньки Жукова на деревню дедушке.

— А, ты про это… Ох, Иван! — Цыпин добродушно погрозил пальцем. — Все шутишь. Ну, ступай… Да… Старый я теперь стал. Старый…

…Этот день он записал в актив только поздно ночью, когда возвращался от Лоры. Шел по ночному городу бодрый, скрученный в тугую спираль до конца, до упора, словно стальная пружина в часовом механизме. До утра часы эти будут потихоньку тикать, а потом, в нужную минуту, звоночек прозвенит, кнопка ударит по бойку, пружина распрямится, и бомба как рванет! Ох и рванет! Жаль, нельзя сейчас. Один он не справится. Но ничего. Никуда они теперь не денутся. Потому что не ждут.

Спасибо Лоре: все прояснила. Какая женщина! Красавица ведь. Все-таки нехорошо с ней получилось. Нехорошо. Муторно на душе, но не возвращаться же. Он настоящий мужчина, он не должен возвращаться.

…Он был уверен, что никогда раньше не лез в это окно. В то самое, где несколько дней назад в первый раз увидел ее: грустную, задумчивую, очень красивую, с сигаретой в тонких пальцах. Но ни любви ее, ни тела, ни духов он не помнил. Ни-че-го. Как целовала, как называла, когда случалось это между ними, что говорила потом. И сейчас ничего не вспомнил: ни опасный выступ на карнизе, откуда едва не соскользнула нога, ни условный стук, потому что она долго вглядывалась в темноту, прежде чем отодвинула шпингалет:

— Ты?!

— По-моему, мы договаривались. — Он спрыгнул с подоконника ловко, бесшумно: тайна так тайна. Света в комнате Лора не зажгла.

Она стояла у окна и словно чего-то ждала. Не дождалась: он отошел в глубину комнаты, сел в кресло, огляделся. Лора задернула плотные шторы и только тогда включила бра. Это была, судя по всему, ее спальня: большая примятая кровать, огромное зеркало, туалетный столик с кучей коробочек, флакончиков и множеством разбросанных женских безделушек. На спинке кресла, куда он сел, — черный кружевной бюстгальтер и прозрачные, почти невесомые женские колготки. Отчего-то стало неловко. Лора достала сигарету.

— И мне, — попросил он, поймал ее удивленный взгляд: — А что, собственно, такого я сказал?

Заметил изящную зажигалку на туалетном столике, поднялся с кресла, взял, повертел в руках. Щелкнул, протянул Лоре, которая все еще задумчиво держала в тонких пальцах сигарету. По тому, как она прикуривала, понял, что это не та женщина, которую он искал. Не королева. Несмотря на прошлое манекенщицы и первое место на городском конкурсе красоты, все равно: не та. Она была как-то рабски зависима от всего: от людей, которые раньше могли дать ей работу, а могли и не дать, от своего мужа, распоряжавшегося ею как вещью, и даже от тоненького огонька зажигалки, к которому Лора тянулась неуверенно, жалко, боясь, что может свою сигарету так и не прикурить. Как будто в последний момент мужчина вдруг рассмеется и зажигалку эту, потушив, уберет в карман. Зато он вдруг почувствовал себя в своей тарелке. Взял из пачки сигарету, прикурил сам, несильно затянулся, прошелся по комнате, тронул несколько вещиц, пожал плечами:

— Ну? Ты мне расскажешь?

— О чем? — удивилась Лора.

— О нас.

— Не понимаю.

— Последний мой визит сюда, в Нахаловку, закончился ударом бутылкой по моей бедной голове и частичной потерей памяти.

— Ты серьезно?!

— И мой лучший друг, оперуполномоченный Свистунов, всерьез считает, что это твой Славик мог меня приложить. Или его помощники.

— Славик?

— Но ты же со мной спала. Ведь так?

— А что я могла сделать? Что? Ты влез сюда, в это окно, когда я стояла, курила, и даже не спросил меня, хочу я или не хочу. Просто схватил, потащил на кровать, потом… — Она словно захлебнулась.

— Но надо же, наверное, было кричать, — сказал он как-то неуверенно. Никак не мог представить себя в роли крутого мужика, который поцелуем зажимает женщине рот и тащит ее в постель.

— Кричать?! Ты не представляешь, в каком аду я живу!

Он поморщился:

— Зачем же так театрально?

И она заплакала. Тоненько-тоненько заскулила:

— А что мне было делать? Что? Думала, я одна такая: красивая, необыкновенная. Королева красоты. Как же! Знаешь, сколько таких желающих? Думала: надо переспать с кем-нибудь из членов жюри, так пересплю. Ничего, перетерплю, лишь бы туда: наверх, к успеху. Так и таких желающих оказалось немало. Больше чем самих членов жюри. — Она громко всхлипнула. — А за мной никого. И никому не нужна. Пошла на подиум. Повезло, что взяли в заштатный дом моделей. Хоть туда. Но для того чтобы пробиться в этом мире, мире моды, нужна какая-то сумасшедшая удача. Ну, какой тут должен быть талант? Какой? В сущности, мы все одинаковы. Высокие, худые, смазливые, готовые на все. Не повезло. Ну, двадцать четыре. Что дальше? Двадцать пять — это уже почти закат карьеры, тридцать — конец. Грим съедает лицо, на бедрах появляется целлюлит. И какой закат, если никакой карьеры, собственно, и не было? Так, рядовая рабочая лошадка. А тут Славик. Богатый. В сущности, для чего все? Для чего женщина становится звездой? Чтобы удачно выйти замуж, обменять славу на деньги. Аплодисменты и восхищение толпы на звонкую монету и уверенность в завтрашнем дне. Потому что, как ни крути, она все равно — женщина. На всю жизнь — только женщина.

— А я?

— Что ты?

— За меня ты не хотела выйти замуж?

— За тебя?! Замуж?! Да мы близко знакомы месяца два, не больше! А сколько лет ты уже женат?

— Как это? — Он снова почувствовал, что голос внезапно охрип. Как это два месяца?! А рулетка, а большие деньги, а черный «Мерседес»? — Как это два месяца?!

— Иван, что с тобой?

— Разве я не на показе мод с тобой познакомился? Разве не там?

— Какой показ мод? Ты же следователь! И когда последний раз из города выезжал? Я же работала моделью в Москве! Понял? В Москве!

— Да-да. В Москве…

— Ты же появился здесь, в Нахаловке, где-то в конце апреля. Еще школьницей я знала: это следователь Мукаев, самый красивый мужчина в городе. Мне было семнадцать, когда я первый раз в купальнике ходила по сцене, а ты сидел в третьем ряду. Потом увидела тебя возле своего дома. Через шесть лет. Ты расспрашивал о том, из какого дома по ночам очень часто выезжают крытые машины. В основном расспрашивал Славика. Потом зашел еще раз. Ты ко всем заходил. А ночью вдруг влез в мое окно. Просто открыл его, влез, подошел, взял то, что тебе хотелось. А если бы вошел муж?

— Он все-таки вошел?

— Нет. Но не только ты по ночам не спишь.

Лора распахнула халатик. Под ним она была какая-то бесполая. Грудь крошечная, такая, что не нужно никакого бюстгальтера, соски тоже крохотные, светлые, нежно-розовые. Два маленьких, чахлых бутончика, которым никогда не суждено налиться соками и распуститься. Над ключицами глубокие впадины, словно две ямы на этом худом, бледном теле. Под одной из ключиц след от ожога. Небольшой, темный, размером с горошину и похожий на крупную родинку. Но он понял, что это был ожог.

— Славик?

— Сигаретой. Садист, но примитивный. Фантазии не хватает, — усмехнулась Лора. — То пробками от бутылок кидается, то по носу щелкнет. Какой-то детский садизм, честное слово. Жалеет, наверное, что у меня, как у кошки, нет хвоста. С каким бы наслаждением он навесил бы туда консервных банок! Мне даже жалко его иногда.

— Жалко?!

— А что ты хотел? — У Лоры была такая привычка: спрашивать у мужчин, как бы они хотели поступить с ней, с ее жизнью. — Ему, конечно, сказали, что ночью какой-то мужчина вылезал из моего окна. А кто у нас в Р-ске способен на такие подвиги?

— Что, только я один? — невольно усмехнулся он.

— Да ты вообще один такой. — Лора подошла совсем близко. На протяжении всего этого разговора они оба кружили по комнате, словно боксеры на ринге. Мужчина и женщина. Женщина упорно искала сближения, а мужчина все время уходил и уходил, стараясь держать дистанцию.

Теперь он понял, что зажат в угол. Она стояла совсем близко, глаза распахнуты, лицо бледное, в свете бра кажется совсем обескровленным. А брови и ресницы черные. Какая странная, непонятная красота! И духи ее были холодными. Искусственный запах, который никак не будоражил его воображение. И даже распахнутый халатик не действовал. Нет, это совершенно не та женщина. Не та.

— Ну?

— Чего тебе? — Он оглянулся: сзади была кровать.

— Он вернется только завтра. — Лора протянула руки, обняла. — А мне ведь было хорошо тогда. Ты горячий. Страстный. Согрей меня еще раз! А?

Он вдруг испугался, что укусит. Вопьется острыми зубами в шею, начнет взахлеб глотать кровь. Его кровь. Что ему надо было от этой женщины?

— Оставь.

— Что такое?

— Я не могу. Не хочу.

— Ты не можешь?! Не хочешь?! Ты?!

— Тише!

— Иван…

— Да отстань ты!

— Зачем же ты пришел?!

Он отступил к окну. Рассказывают про него какие-то легенды. Где тот человек? Куда делся?

— Ах, да… Я понимаю…

Лора тоже отступила. Глянула холодно:

— Понимаю. Вот, значит, они какие, твои методы.

— О чем ты?

— Тебе надо было вытянуть у меня, где находится тот дом. Или правду о Славике. О его бизнесе. Посадить его захотел. Вот, значит, как.

— А ты знаешь — где? Здесь? Да? Здесь?

— Убирайся!

Он подскочил, захватил обе ее руки, сжал крепко. Изнутри поднимался к горлу пузырь:

— Здесь? Говори, Лора! Здесь?

— Нет! Не здесь! Пусти!

— Где? Говори! Где?

— Да чем ты лучше Славика? Сволочь! Все вы сволочи!

Он ослабил захват, Лора тут же вырвалась, отскочила:

— Ая-то думала… Дура! Я-то думала… Боже, как же я рисковала! А ты только этого хотел… Только этого.

— Да скажешь ты, наконец!

— Да! Скажу! Только чтобы никогда больше тебя не видеть скажу! И — убирайся! Понял? Последний дом в конце этой улицы. Тот, что на правой стороне. Рядом начинается бетонка. Выезд на автотрассу.

— Ты точно это знаешь?

— Да.

— Откуда?

— От Славика.

— Он тоже в доле?

— Нет. Но хочет. Это все помимо городских. Помимо «крыши». Они и разволновались. Это же такой куш! А нюх у них острее, чем у милиции. Только вот все гадали: не под покровительством ли какой-нибудь крупной столичной группировки идет процесс? Кто-то же за всем этим делом стоит. Так что поспеши, следователь Иван Александрович Мукаев, если премию хочешь получить. И благодарность начальства. Интересные у тебя все-таки методы: как наркомана на иглу сажаешь на свою любовь.

— Дура. Теперь точно: дура. Какая же это любовь? Ну как ты живешь? Придушит он тебя когда-нибудь, и все.

— Теперь уж точно придушит, — усмехнулась бескровными губами Лора.

— Он не узнает, Славик твой. Кстати, ты точно уверена, что это не он меня? По голове?

— Во всяком случае, ушел ты отсюда последний раз на своих ногах. И хоть Славик и орет насчет добавки, но досталось-то больше ему, а не тебе. Потому и сигарету об меня потушил.

— Досталось? Ему?

— Он получил такой удар, что кулем свалился прямо в крапиву.

— Кросс левой, что ли?

— Не знаю, как это у вас называется. Но смотрелось эффектно. Я даже чуть не сказала «Браво!» и едва удержалась от аплодисментов. Но тогда так легко мне бы отделаться не удалось: одним ожогом. Крутой ты мужик, Иван Мукаев.

— Я?!

— Да ладно скромничать! Бедный Славик лишился переднего зуба. Если бы ты, Иван, так не был в себе уверен, то по чужим окнам никогда бы не полез. Тебя можно было свалить только внезапным ударом, исподтишка. Или если нанять нескольких здоровых мужиков.

— А твой Славик что, не мог этого сделать?

— Он уехал на следующий день в командировку. В Москву. Заодно и зуб себе вставил. В пожарном порядке, чтобы никто, не дай бог, не узнал. А поскольку ты больше у меня не появился, я думаю, что ты исчез именно на следующий день. Слухи-то по городу ходили. Но это навряд ли Славик. Без зуба? Нет, ему сначала надо было марафет навести. Ну?

— Что ну?

— Так и уйдешь?

Он тяжело вздохнул. Да что же я был раньше за человек? Пошел к Лоре, подрался из-за нее со Славиком, потом пошел ночевать к Лесе. Интересно, а по дороге ни к кому не заходил, ни в чьи окна не лазил?

— Знаешь, я как-нибудь потом, — пробормотал он.

— Да ты ли это, Иван?

— Не знаю. Честное слово: не знаю.

— Боже мой! Да что ж с тобой случилось-то такое?!

— В любом случае: спасибо тебе. Последний дом справа в конце этой улицы, я запомнил.

Он отдернул плотную штору, открыл окно, выглянул. Никого. Улица пустынна, а луна светит ярко, словно люстра. Висит высоко над землей и светит. Делать ей больше нечего, луне.

— Не боишься? — обернулся он к Лоре.

— Нет. Только сожалею.

— О чем?

— Так хоть было, за что муки принимать, — тонко улыбнулась она, — а теперь… Странный ты стал. Очень странный. Культурный. Порядочный. Даже «Данхилл» куришь, двигаешься как-то… интересно. Плавно.

— Это странно?

— Твоя прежняя непорядочность и какая-то нервная горячность притягивала и возбуждала больше. Куда ушла твоя сила, Иван?

— Не знаю. Но я найду.

Он свесил ноги с подоконника, посмотрел вниз: всего-то второй этаж, не высоко. Руки сильные, тело тренированное. Эта сила к нему вернулась. Потому спрыгнул ловко, уже там, внизу, махнул Лоре рукой:

— Пока!

Она закрыла окно и стала задергивать плотные шторы. А вдруг она все врет? Про то, что раньше не встречались, не были вместе на показах мод. Врет из-за Славика, пользуясь тем, что он, Иван Мукаев, ничего не помнит. Но манекенщиц-то он помнит, черт возьми! И всю эту суету, и запах лака для волос, и свое постоянное раздражение. Как он мог ко всему этому приобщиться, если не через Лору? И «Данхилл». Он чувствовал, что курением раньше особо не увлекался. Если вдруг накатывало раздражение, частенько брал сигарету из пачки своей девушки. Вот она как раз курила постоянно. И девушка эта была очень и очень дорогой.

Начать он решил с завтрашнего дня, дня десятого. Они обложат особняк со всех сторон и прикроют наконец эту лавочку. И он, следователь Иван Мукаев, кого-нибудь завтра непременно убьет.

Потому что злость, скопившаяся в нем, требует крови. Она была такая, его сила. Замешенная на крови. Кто ж тот человек, который сотворил с ним все это? Кто?!

ДЕНЬ ДЕСЯТЫЙ

Утро

Он встал четко, в семь ноль-ноль. Пружина раскручивалась, стрелка часов была все ближе и ближе к заветной цифре. Стараясь как-то снять внутреннее напряжение, чтобы до назначенного часа не выдать себя, он очень долго упражнялся с гирей и гантелями, потом бежал, бежал, бежал… В парке очнулся, почувствовал, что все, хватит. Вернулся не спеша. Зоя посматривала настороженно: вчера он пришел домой поздно ночью и духами все-таки попахивало. Не сильно, но попахивало — Лора побывала в опасной близости.

Объясняться с Зоей он не захотел ни ночью, ни сейчас. Не до этого. Всего через час-полтора на ноги будет поднята вся городская милиция. Как только Вэри Вэл узнает, что он, следователь Иван Мукаев, особняк, где делали «паленую» водку, все-таки нашел…

— Иди ты! — Цыпин вставал из-за стола, словно медведь, осваивавший на зиму уютную берлогу и вдруг услышавший звонкий лай охотничьих собак. — Иди ты! Ну, Иван Мукаев! Ну, молодец!

И за телефон:

— А ну-ка, быстренько ко мне…

Он оказался прав: всю городскую милицию подняли по тревоге. Как будто на маленькую, местного масштаба войну. Дело было крупным: «паленую» водку и другие спиртосодержащие напитки сомнительного производства изымали из магазинов и продуктовых палаток по всей области. Руслан Свистунов был чрезвычайно возбужден:

— Что, Ваня, память вернулась? Молодец! А ну-ка, парни, так твою этак! Э-эх!

«Парни» в камуфляже, возбужденные, деловито поправляющие амуницию, предвкушали настоящее дело, драку и стрельбу, а он боялся только одного: как бы не спугнуть. И еще: а вдруг Лора обманула? Хорош же он тогда будет! Ох и хорош! Такую суету поднял по бабьей наводке. А на женщин полагаться нельзя, нет, нельзя.

Особняк обложили со всех сторон, главное, перекрыли выезд на шоссе. Как только он, следователь Мукаев, оказался у ворот, сразу понял: Лора не обманула. Да, он вспомнил наконец. Вспомнил этот огромный дом, весь первый этаж которого занимал гараж. Потому что двери там только одни, такие, чтобы могла въехать и выехать машина, а окон нет. Окна вверху, на втором и третьем этажах, но за ними как-то странно тихо. Мертво, пусто. Занавески однотонные, почти везде плотно задернутые. И цветник возле дома какой-то не такой, его видно с шоссе через металлическую сетку с крупными ячейками. Растения насажаны наспех, небрежно. Порядка и ухоженности нет, грядок с зеленью и овощами тоже не видно. Почему этот дом раньше не показался подозрительным? Огромный ведь домина! И без всяких архитектурных излишеств. И ни балкончика тебе резного, ни беседочки. Конечно, всю суету, происходящую сейчас возле особняка, люди, там находящиеся, не заметить не могли. Но — пока тихо.

— Я пойду, — сказал Свистунову.

— Брось, Ваня, не дури! Сам пойду.

— Нет, я. Информацию мне дали. А вдруг липа?

— Кто дал информацию?!

— Никто. Сам вспомнил. Пусти.

— Я с тобой. — Руслан махнул рукой: мол, прикройте, если что.

А он действительно вспомнил. Все, до последней выщербленной плитки на дорожке, что вела к дому. Вспомнил маленький прудик, так, не прудик, яму, полностью затянутую ряской возле этого дома. Вспомнил две ивы над ней, высокий, глухой, кирпичный забор по переду, тяжелые чугунные ворота. Вспомнил тот момент, когда постучался в калитку и ему открыли. И даже свою первую фразу, сказанную там, на той стороне, вспомнил:

— Ну, мужики, где у вас тут спирт с водой по бутылкам разливают?

Он сказал ее бодро, шутливо, а потом хотел сказать что-то еще, очень важное, но не успел. Тот, кто стоял за спиной, ударил его по голове. Бутылкой? А с чего он взял, что бутылкой? Это было потом, в подвале дома. Или на первом этаже, в прохладном помещении без окон. Были бесконечные ряды пустых бутылок, головокружение и полный провал.

— Да, это здесь. Точно: здесь.

— Уверен?

— Да. На все сто процентов.

— Тогда, может, ребят вперед пустим? ОМОН?

— Погоди. Я сам.

Он постучался в калитку, что была прорезана в тяжелых чугунных воротах. Еще раз, потом еще. Открывать ему никто не спешил. Свистунов пожал плечами, отошел в сторону:

— Ну и что? Я же говорю, что надо…

А реакция у него всегда была лучше, чем у Руслана. Он уловил это движение в одном из окон всей своей кожей. Ее внезапно расширившиеся поры, пропустив больше воздуха, сделали тело удивительно легким. И почему-то подумалось не о себе, о Руслане. Опасность. Тренированное тело откликнулось мгновенно. Пружина распрямилась, ударила, и внутри словно бы все взорвалось. Кинулся, свалил Свистунова, покатил по земле в сторону, к прудику, к двум склонившимся ивам. Выстрел прогремел не один, несколько. Также всей кожей, инстинктивно почувствовал, что не зацепило. И Свистунова тоже. Свежая человеческая кровь пахла очень остро, специфически, это он тоже вспомнил. Мимо: значит, пока пронесло. Но и не закончилось.

— Ах ты… — выругался Руслан и потянулся за пистолетом.

Он же тряхнул Свистунова как следует, закричал:

— Дурак! Он сверху бьет! А ты лежишь тут! На открытом месте! Давай за ивы!

Вскочили, до деревьев осталось каких-то два шага. Он понял, что сейчас будет еще выстрел, и, рванув Руслана на себя, как-то дико, по-звериному прыгнул в сторону, к деревьям, к воде. Снова упали, одна его нога попала прямо в зеленую ряску, хорошо, что яма оказалась неглубокой. На всякий случай он прикрыл Свистунова.

— Да ты что?! Совсем сдурел?! Я сам! Сам!

— Заткнись!

И тут пошел ОМОН. Сзади, совсем с другой стороны. Стрелявший из окна, с третьего этажа, даже не успел поменять позицию. «Своих» было гораздо больше. И у тех, что в особняке, только один пистолет. Во всяком случае, больше оттуда не стреляли. За открывшимися наконец воротами он увидел уже рукопашную: парни в камуфляже заламывали руки двум отчаянно хрипевшим мужикам. Третий свалился сверху, с третьего этажа, покатился по земле, к мужику тотчас кинулись, тот завыл, заблажил что-то нечленораздельное, злое.

Руслан Свистунов вырвался из-за его, мукаевской, спины, размахивая пистолетом, кинулся вдому:

— Где он, это урод?! Который стрелял?! Где?!

Отошел в сторону, устало опустился на груду лежащих досок. Икры ног подрагивали от напряжения, во рту было сухо. Внутри все еще звенело, сердце выталкивало в артерию кровь, словно осколки: остро, больно. Сейчас они сами. Пока сами. А потом уже он.

Тот, что прыгнул с третьего этажа, ругаясь, жаловался на сломанную ногу:

— Ну что ж вы, суки?! Да за что-о?! Болит ведь!

— Давай-давай, там подлечат! — Ему защелкнули наручники на заломленных за спину руках, толкнули к воротам.

— О-о-о! Нога-а!

— Е…! Не на себе ж его тащить! — выругался кто-то.

Все так же устало он поднялся с досок, подошел:

— Подождите. «Скорую», наверное, надо. Вдруг у него, и правда, перелом?

Мужик вдруг замолчал, уставился на него, следователя Мукаева, не мигая. И вдруг прошелестел:

— С-сука.

— Что? Сказали вы что?

— Я ж тебя по башке. Я ж думал, что тебе теперь крышка.

— Так это вы меня ударили?

Недоумение, не больше. Его обидчик был похож на волка, которого охотники затравили, скрутили и теперь выставили на всеобщее обозрение, как существо отныне не опасное, хотя в глазах у хищника по-прежнему злость. Но в зубах-то палка. Вот пусть ее и кусает.

— Так это вы меня ударили? — повторил он.

— С-сука!

— Иван Александрович, разрешите я его… — сказал кто-то из мужиков, одетых в камуфляж.

— Отставить.

Руслан Свистунов стоял на пороге, вытирая грязное лицо. Сплюнул, подошел:

— Так что? Этот тебя, Иван? В машину его! И в управление. Всех остальных тоже. Сейчас проведем обыск в присутствии понятых, потом поедем разбираться. Однако, — покачал Руслан головой и повторил: — Однако.

— Надо было не газом тебя накачивать, чтоб память отшибло, а пришить, и точка, — просвистел задержанный. И глаза у того были волчьи, желтые. — С-сука. Пришить надо было, как я говорил. Да побоялись оставлять в уликах следовательское тело. Не пошли на мокрое. А ты вспомнил, значит. С-сука.

И тут он наконец почувствовал, как поднимается кверху пузырь. В самом деле, что это он? Так вот же. Все кончено. Он нашел. Это тот самый человек. Тот самый. И он рванулся. Никто не удержал. Он понял, что и не удержит. Можно было бы и убить.

— Ты-ы! Значит, это ты-ы?! Ты это сделал?!

Тряхнул как следует желтоглазого, потянулся пальцами к горлу:

— Ты-ы!

— О-о-о! Нога-а!

— Кто давал мне газ?! Ты?

— Нет! Пусти!

— Кто он? В доме?

— Нога-а-а…

Тот, которого он мял сильными руками, совсем ошалел от боли. Какой это, к черту, волк? Опоек. Все они здесь отравлены дармовым спиртом, все больные. Отшвырнул желтоглазого, кинулся в дом, но натолкнулся по пути на капитана Свистунова.

— Ладно, Ваня, остынь.

— Да отойди ты!!!

— Ну, хочешь задушить их всех, так задуши! Оформим как превышение власти, так тебе ж на это наплевать! Ты за этим сюда пришел. За трупами.

— Да не с тобой же это сделали! Не с тобой!

— Зайдем в дом.

Свистунов легонько подтолкнул его к дверям, парням, обернувшись, сказал:

— Везите. Мы подъедем.

Потом пальцами цепко сжал его плечо:

— Не стоит. Не сейчас. Давай, Ваня, дыши ровнее.

Он чувствовал, что Руслан держит крепко, и напрягся, борясь с пузырем. Прав друг детства. Не сейчас. Вошел, огляделся. Нет, здесь, в доме, уже не был. Никогда. Видимо, держали в подвале. Хрипло спросил Свистунова:

— Всех взяли?

— Кто был в доме — всех. Стрелка тоже. Оружие на экспертизу пойдет. Проверим, что за пистолетик такой.

— Ты думаешь, еще кто-то есть?

— А как же! Большой человек есть. Это так — шестерки. Да ты сам все понимаешь.

— Да. Понимаю.

— Вот потому и не стоит. Они небось и Хозяина-то никогда не видели. Тебе бы выпить. Чистого спиртику. Знаешь, сколько здесь этого добра?

— Да отстань ты!

— Ладно, это успеет. Сейчас надо все здесь осмотреть и оформить протокол. С чего начнем? С подвала?

— Да. С подвала.

— Тогда давай к лестнице. Направо, Ваня, направо. Там дверь и несколько ступенек вниз.

Он пошел вперед, Руслан следом. И его спине:

— Иван?

— Да?

— Ты зачем меня собой-то стал закрывать?

— Не знаю. У тебя ребенок скоро должен родиться. — Обернуться боялся.

— Так у тебя самого двое. И Зоя.

— Да? Я как-то про это забыл.

— Ну, ты скажешь! Все равно: спасибо.

— Да за что?

Наконец повернулся к Руслану лицом. Тот как-то странно морщился и моргал. Глаза отводил. Не понять, что в них. Неужели страх? Теперь наконец испугался?

— А умирать всегда страшно, — невесело усмехнулся капитан Свистунов. — Это мы так: бодримся. В горячке не понял, а теперь дошло. Убить ведь меня могли, Ваня. Как же ты его заметил-то?

— Не знаю. Хватит об этом. Сделал и сделал. Пошли подвал смотреть.

Свистунов к теме этой больше не вернулся. Они спустились на несколько ступенек вниз, и Руслан, глянув на полуподвальное помещение, привычно сложил губы трубочкой, присвистнул:

— Тю! Мать честная! Ну это они да! Это развернулись!

Полдень

Ящики из нижнего этажа все выносили и выносили. Грузили в машину, чтобы потом все уничтожить. Во всех ящиках была «паленая» водка, упакованная, как положено: на каждой бутылке этикетка, ярлык, акцизная марка. Вэри Вэл приехал, посмотрел на это дело и только руками развел:

— Ну нам теперь и работы!

В голосе прокурора послышалось явное сожаление. В самом деле: сколько надо было провести экспертиз, сколько написать бумаг, допросить людей! Дело обещало быть объемным, не один, а несколько томов. Потому что производство подпольной водки поставили на широкую ногу. И где? В городе, под самым носом.

Подпольный цех занимал весь первый этаж. Огромное помещение, которое находилось не только над землей, но и в ней: прохладный подвал, стены которого были образованы фундаментными блоками. И цех, и склад готовой продукции. Именно там и стояли рядами пустые бутылки. Там же были ящики с разными ярлыками и этикетками, два чемодана с акцизными марками. Экспертиза должна была установить, подлинные они или фальшивые, и, если фальшивые, каким способом и где отпечатаны. Там же, в подвале, на складе готовой продукции, его, следователя Мукаева, держали неделю, накачивая наркотическим препаратом, чтобы отшибло память. И, судя по всему, не только его. Следов этого препарата, как он предполагал, газа, в подвале не обнаружили. Ничего. Только несколько смятых прозрачных целлофановых пакетов и пустой баллончик без каких-либо опознавательных знаков. Но откуда-то же его брали, газ! И вещество это было из новых, сложной химической формулы, медицине пока неизвестное. Откуда оно у этих малограмотных, насквозь проспиртованных мужиков? Если бы они действовали самостоятельно, то наверняка обошлись бы методами попроще: нож, топор или удавка. Но, видно, Хозяин не любил крови. Отработанный материал, то есть выполнивших свою миссию курьеров, тот приказывал не убивать, а лишать памяти. Все равно ничего больше не скажут. Никогда. Но, видимо, разработчик препарата еще не до конца опробовал его на практике. Видно, времени было мало. Память все-таки возвращалась. Пусть не сразу и частично, но возвращалась.

Он с ужасом подумал, что будет, если исследования все-таки продолжаются? Если где-то есть такая же подпольная, как этот цех, лаборатория, в которой сидит человек, занимающийся доведением препарата до заданных параметров? То есть до одного параметра: после недельного (или меньше) приема газообразного наркотического вещества память не должна больше возвращаться никогда. Человек, принявший его, не должен больше вспомнить ни имя свое, ни маму, ни папу. Страшная, убийственная вещь. Остаться жить, но оказаться в середине жизни голеньким, новорожденным. И все начинать с первого дня, с первого крика.

Да какое они имеют право?!

Конечно, самым интересным в доме был этот первый этаж. Там работали до обеда и еще потом, после небольшого перекура. Он все думал об этой подпольной лаборатории: где же она? Где? Когда Руслан Свистунов спустился к нему с ликующим криком, вздрогнул от неожиданности:

— Что?

— Пляши! — Свистунов помахал в воздухе какой-то книжечкой.

— Что это?

— Твои документы.

— Мои документы?!

— Ну да. Утерянные. Служебное удостоверение на имя Мукаева Ивана Александровича. Видимо, изъято, когда ты был в бессознательном состоянии. Теперь совершенно ясно, что именно здесь ты и потерялся.

— А ты что, в этом сомневался?

— Знаешь, в твоем рассказе было много неправдоподобного. И потом: ты сам на себя был не похож.

— А на кого?

— А я откуда знаю? Но сегодня все прояснилось. Ты пришел в этот дом, потому что выяснил, что именно здесь делают подпольную водку. Документы — важная улика. Пусть-ка теперь объяснят, откуда они здесь взялись.

— А пистолет?

— Что пистолет?

— Не мой, случаем?

— Ах, пистолет! — протянул Руслан. — Тот, из которого в нас стреляли, что ли? Я глянул на него мельком, прежде чем на экспертизу отправить. Должен тебя разочаровать: это не твой пистолет. «Макаров», да. Табельный «Макаров». Только номера спилены. Должно быть, подобран на полях сражений.

— А если все-таки мой? Мало ли кто мог спилить номера?

— Не волнуйся: мы проведем экспертизу.

— В доме все осмотрели?

— Почти. Осталось несколько комнат на третьем этаже. Может, поднимешься со мной?

— Да зачем?

— Ну, что ты прилип к этому подвалу, Иван? Выйди, подыши.

— Хорошо. Да спасибо за помощь. Ты мне все эти дни как нянька. Я ведь из прежней своей работы ничего не помню.

— Однако неплохо справляешься, — заметил Руслан. — А бумаги, что бумаги? Дело наживное. Вспомнишь еще.

Они поднялись на несколько ступенек, в холл.

— Да, работы-ы! — тяжело вздохнул Руслан. — Так что, на улицу?

— Иди, я все-таки загляну наверх.

— Ну, загляни.

И зачем его туда понесло? Судьба, наверное. Именно до третьего этажа руки еще не дошли. Всех занимал первый. Он же поднялся по деревянной лестнице с красивыми резными перилами сначала на второй этаж, потом на третий. Хотелось минут десять побыть одному. Было какое-то чувство внутренней неудовлетворенности. Быть может, оттого, что не убил, не наказал? Да, собственно, за что? Заказчик-то виноват больше, чем исполнитель. Исполнитель так, шестеренка. Смазали — и закрутилась. Но тот, кто смазал, — тот и есть настоящий враг. Наладчик всего процесса, ответственный за то, чтобы этот процесс пошел.

На третьем этаже он увидел длинный коридор, несколько дверей: три на правой стороне, две на левой. Толкнулся в одну — не заперто. Открыл, глянул: две кровати, две тумбочки, стол. Казарма, неинтересно. Толкнулся в другую — то же самое. Похоже, и с другой стороны те же казарменные помещения. Здесь они жили, здесь пили. Надо бы посмотреть, нет ли документов в тумбочках. Личности-то надо устанавливать.

Следующую дверь открыл, вздохнул тяжело на пороге и вошел. Кровать здесь была только одна, хорошая, двуспальная. На полу даже постелен цветной ковер, довольно новый, неистоптанный. И не тумбочка — трельяж. Перед зеркалом лежат бритвенные принадлежности, стоит пузырек с дорогим одеколоном. Наверное, комната главного. Ишь ты! Чистюля! Здесь тоже должна быть своя иерархия. Эта комната — комната большой шестеренки, которая крутила в свою очередь шестеренки маленькие.

Он обратил внимание на эту вещь не сразу. Ну, лежит себе и лежит. Только потом сообразил, что это ключи от машины. И брелок на них примечательный. Вот тогда он и взял вещицу в руки. Да, ключи от машины, на кольце, к которому они прицеплены, болтается серебряный дельфинчик. А глаза у того из каких-то прозрачных зеленых камушков. Почему дельфин?

И вдруг услышал это: шум моря. Перед глазами что-то вспыхнуло: несколько дней какого-то ослепительного, безрассудного счастья, когда все есть, а этого всего не может быть ни больше, ни меньше. Всегда одинаково. И дельфинчика с зелеными глазами-камушками крепко сжал в руке. Так сжал, что стало больно. И вот тогда он совершенно отчетливо понял: это его ключи. Вернее, ключи от его машины, от черного «Мерседеса», что стоит на платной городской стоянке.

Он оглянулся на распахнутую дверь: никого. Группа работает сейчас на втором этаже, там же понятые. Как же это с ним все вышло? Теперь еще больше не понятно. Одно понятно: ключи он должен оставить себе. Никому не показывать, даже Руслану. До тех пор, пока все не выяснится.

И он опустил ключи в карман, вышел и аккуратно закрыл за собой дверь. Теперь мог думать только об одном: о том моменте, когда сядет наконец в свою машину. И, может быть, вспомнит, куда должен ехать.

Вечер

Работали долго: до вечера, до упаду. Поняли только, что допрашивать подозреваемых придется завтра. Или не спать ночь. Вэри Вэл махнул рукой: мол, никуда теперь не денутся, и уехал к себе на дачу. Глотнуть свежего воздуха, осмыслить происходящее. Руслан Свистунов вышел к другу, устало присевшему на доски, с какой-то бутылкой в руке:

— Во! Видал? Эксперт сказал: чистый спирт. Ну, что? Глотнем для бодрости духа, о великий гуру моей зарплаты? Ну и премии, разумеется.

— Я не…

— Ты меня уважаешь? — дурашливо спросил Руслан.

— Ладно, давай. — Он вяло махнул рукой. — Только не здесь.

— Боишься себя как начальство дискредитировать? Перед повышением-то, а? — подмигнул лихим глазом Руслан.

— С чего ты взял?

— Да ладно! Давно пора, чего уж! Вэри Вэл всегда хотел видеть тебя своим преемником, да твое… м-м-м… не совсем правильное поведение подводило. Может, и на дочке его теперь женишься, а? С Зоей разведешься и женишься?

— А что у меня было с его дочкой? — глупо спросил он.

— А ты будто и не помнишь! Ладно, как-нибудь расскажу. На десерт. Ну скажи, Ваня, зачем тебе столько женщин?

— Да не нужны они мне! — отчаянно сказал он. — Не нужны!

Свистунов хмыкнул, протопал в дом, он следом. Там, на втором этаже, была большая комната, видимо планировавшаяся строителями под гостиную. Теперь же было такое ощущение, что здесь произошло генеральное сражение какой-то маленькой войны. Вещи разбросаны, одно кресло лежит на боку, все дверцы хорошей, импортной стенки распахнуты, оттуда свешивается тряпье, ящики выдвинуты. Руслан поднял кресло, поставил, шутливо поклонился:

— Прошу-с.

Сам придвинул второе к журнальному столику, поставил на него бутылку:

— Погоди, водички принесу. И посуду.

Вернулся Руслан с двумя гранеными стаканами, полотенцем, графином с водой и парой желтых, похожих на восковые, яблок.

— На-ка протри, — протянул стаканы и полотенце другу.

— Слушай, гадость ведь, а?

— Одначе душу греет.

— Это иллюзия.

— Что-о?

— Иллюзия, говорю. Проблема-то все равно остается.

— Да ты, друг, никак, философом стал? Этим, мать, как его? Людвигом Фейербахом.

— Умное слово, — усмехнулся он.

— Не для меня, да? Одначе материалистическую диалектику в «вышке» проходили.

— Где?

— В Высшей школе милиции. Конечно, вылетело все мигом из головы, и, кроме этого треклятого Фейербаха, ничего не осталось. Билет я про него вытянул.

— Ну и?

— Списал, — пожал плечами Руслан. — Ты ж меня сам в школе учил, как это ловчее делать.

— Я?

— Ты. Виртуоз был. Прямо с учебника, и при этом нежно глядя преподавателю в глаза.

— А если мужчина?

— Ну, в нашей школе таковых не было. Только физкультурник. А там у тебя всегда без проблем. Ну, давай налью, что ли.

Руслан разбавил спирт водой из графина прямо в стаканах, взял свой, поднял, с чувством сказал:

— Ну, за то, что мы сегодня остались живы! С Богом, и чтоб и дальше не оставлял!

Выпил, глянув на Свистунова, и дух захватило. Только и смог произнести:

— Какая ж гадость!

— Да брось! С каких это пор?

Он же только морщился и кашлял. И чувствовал: где-то внутри запаян предохранитель прочнейшего материала. Крепко запаян. Не может он пить водку, и все тут. Ну никак не может.

— Все. Не надо больше, Руслан.

— Зое, что ли, зарок дал?

— При чем здесь Зоя?

— При чем? Когда она тебя добилась, так я было подумал, что и удержать сможет. И от выпивки, и от баб. Со школы ведь глаз не сводила. Но ты только после драмы с прокурорской дочкой пошел к ней отогреваться. И каких девок она тебе после этого родила!

— А что за драма?

— Да так. Вэри Вэл все сводил вас, сводил. То ужины домашние, то чаи. А потом мы с тобой сидели, и ты… Не вспомнил?

— Нет, — покачал он головой. — Дальше.

— Сидели, да. И ты вот эту гадость, — Свистунов поднял стакан, — эту гадость, не морщась, глотал, а потом мне по дружбе: «Ну не люблю я ее! Что хочешь делай — не люблю! Хозяйственная, домовитая, добрая, умная. Но — не могу, и все. Не могу». Налью я себе еще, пожалуй. Чтоб разговор легче шел.

Когда Руслан выпил, он, Иван Мукаев, с нажимом сказал:

— Дальше.

— Да что ж тебе неймется! Дальше. Дальше была у нее, у Валентины, подруга. Догадываешься, как зовут?

— Зоя?

— Ха! Зоя! Нет, Ваня. Не Зоя, Леся. Они с прокурорской дочкой с детства подружками были не разлей вода. Ровесницы, одноклассницы. Валентина-то Цыпина, конечно, поумнее. После школы она в институт поступила, а Леся — на секретарские курсы. Вот когда обеим было лет по двадцать с ма-аленьким хвостиком, все это и случилось. Валентина приехала на летние каникулы к родителям, и двинулись вы за город, на природу. Ты с ней как жених с невестой, и при вас подружка Леся. Ее жених, между прочим, был… Ну, не важно где. Важно, что поехать с вами не смог.

— Не надо. Не продолжай дальше, — хрипло сказал он.

— Вспомнил, что ли?

— Нет. Как-то все это гнусно.

— Гнусно? А раньше тебя вопросы этики не интересовали. Потому что там, на природе, ты без всяких угрызений совести поменял свою невесту на невесту лучшего друга.

— Так ты?! Ты и Леся?!

— Ба! А я думал, ты прикидываешься, что ничего не помнишь! Это я пьяный только такой добрый, что говорю сейчас об этом с тобой. Ну, не пьяный, не смотри так. Чуть выпимши. Да, я любил ее. Люблю. И если б она только сказала, что ты себе не то позволил… Если б не клялась, что сама, понимаешь, сама?! В общем, пока Валентина загорала, вы с Лесей пошли в лес, за дровами для костра. Какой еще костер в такую жару? Дура! Умная прокурорская дура. Ты ведь Цыпина побаивался. Женился же потом на Зое, которую не любил, и десять лет с ней прожил. Так же и на Валентине бы женился. Ан нет. В лесочке-то, на мягкой травке она вас с Лесей и застала. И — бегом. А придя домой, материных снотворных таблеток наглоталась.

— Умерла?! — в ужасе крикнул он.

— Свят-свят-свят! Что ты, что ты! Откачали.

— А… Цыпин? Узнал? — пересохшими губами спросил он.

— Что? Страшно? И сейчас еще страшно? Да ты и тогда, Ваня, здорово перепугался. Ох и перепугался! Цыпин-то был не то что сейчас. Не добрый старикан, жизнью замученный. На Зое-то жениться он тебя заставил. Пригрозил всю карьеру поломать. Раз сделал женщине двоих детей, не смей их по миру пускать. Грозный был мужик. Это сейчас болезни доконали, да и устал, конечно. А тогда… Но похоже, что Валентина родителям так и не призналась, из-за чего или из-за кого вдруг захотела на тот свет. Историю эту знаем только мы с тобой да Леся с Валентиной. Она потом отцу сказала, что передумала за тебя замуж. Другого, мол, полюбила.

— Другого? Так она, значит, давно замужем?

— Нет. Одна. Всю жизнь одна. Квартиру получила, живет отдельно от родителей.

— Не понимаю. А почему ж никому не сказала?

— А ты не догадываешься?

— Нет.

— Ну и не стоит. От страха ты и от Леси тогда шарахнулся, хотя здорово на нее запал. Я было к ней: «Вернись, я все прощу!» А она заладила, как чуть ли не все бабы в городе: «Хочу Ваню Мукаева». Ну что в тебе такого особенного, скажи?

— Ничего.

— Да теперь уж и я вижу, что ничего. В том смысле, что ничего особенного не осталось.

— Как же я попал к Зое?

— Как ко всем, так и к ней. «Здравствуй». — «Здравствуй». — «Зайдешь?» — «Зайду». — «Выпьешь?» — «Выпью». Посидели, наверное, поговорили, школу вспомнили. Дальше уж, Ваня, тебе виднее.

Он вспомнил вдруг Лору: «… подошел, взял то, чего тебе хотелось…» Наверное, даже не подумал, что жениться придется. А Зоя, наверное, только этого и ждала. Как же он, прежний, должен был на нее, наверное, злиться! Уж лучше б тогда прокурорская дочка.

— Почему же я тогда на Лесе не женился?

— Кто ж тебя знает почему. Ты три года от нее потом бегал. Да, видно, так и не убежал. Так что тренируйся, Ваня, по утрам тренируйся.

— Глупо как все получилось.

— Глупо?! Ты это называешь глупо?! Да у скольких людей жизнь пошла не туда, куда надо?! Валентина одна, Леся одна, я… Да, у меня вроде все теперь в порядке. Душа. Болит она, душа. Потому что любовь, она не цветок, ее не пересадишь из одного горшка в другой. И не вырвешь с корнем, чтобы потом взять да выкинуть, а другую на ее место посадить. Не приживается отчего-то. Хотя… Все проходит. Как Вэри Вэл любит говорить, на царя Соломона ссылаясь. И мы, Ваня, бываем философами. Значит, не судьба. Значит, все равно не любила. В этом смысле я бы тебе даже спасибо сказал…

— Замолчи!

— Что такое?

— Не хочу больше. Ничего не хочу.

Спирт все-таки его достал, хоть и выпил-то немного. Но не привык. Или отвык. Почему-то не радость кровь вспенила, а сгустила ее тоска. До черноты. Что ж это он был за сволочь? Захотелось зарыдать на плече у друга детства, зарыдать взахлеб.

— Плохо мне, Свисток. Ох как плохо!

— Ты это перестань, Ваня. Давай-ка я тебя к Зое отвезу.

— На чем?

— Как это на чем? Машина наша еще возле крыльца стоит. Поехали.

— Домой?

— Домой, домой. Да что ж ты так расстроился?

— Не знаю. Какая гнусность все это! Какая же гнусность! Гадость, дрянь. Женщины… Да, женщины. Это они… Они во всем виноваты. Та, первая. Я ее вспомнил. Надо же: вспомнил. Я потом их ненавидел. Всех ненавидел. Я их всех…

— Да что ж ты такое плетешь? Не налью я тебе больше ни грамма. Сволочи, что с человеком сотворили!

…Когда подъехали к дому, ему стало легче.

— Зое только не говори, что это я тебя на выпивку подбил, — виновато попросил Руслан.

— Ты боишься ее, что ли?

— Уважаю. Хорошая женщина.

Она смотрела сверху, из окна. Потом исчезла и встретила его уже на лестнице, в подъезде.

— Ванечка, да что ж это?

— Устал. Извини.

— Ничего-ничего.

— Все сейчас пройдет. Спирт это… Гадость. — Он почувствовал тошноту. Выдрать бы этот чертов предохранитель! Когда? Зачем?

Потом он лежал на диване, а Зоя прикладывала к голове мокрое полотенце.

— Какой тяжелый был день…

— Покушать ничего не хочешь?

— Может быть, супа горячего тарелку? Весь день на сухомятке, потом еще этот спирт. Б-р-р-р. — Даже передернуло всего.

— Да-да. Ты лежи, Ванечка, я принесу.

— Плохо мне, — пожаловался он Зое, хлебая через десять минут обжигающий вкуснейший суп.

— Болит? Где?

— Не знаю. — Когда желудку стало легче, он вспомнил и про ключи. Спросил осторожно: — Зоя, а мы с тобой ездили вместе на юг?

— На юг? Два раза ездили. Когда Головешкам было по пять лет и по семь. Тебе, Ванечка, путевку давали. Профсоюзную. Владлен Илларионович все семью нашу укреплял.

Значит, три года назад. Что ж, это подходит.

— А я там… Ну, в общем… — Он замялся. Как об этом спросить? — Женщины там не было?

— Какой женщины? — настороженно спросила Зоя.

— Ольга. — Он сунул руку в карман, сжал крепко серебряного дельфинчика и вспомнил: Ольга.

— Может, и Ольга была, — равнодушно сказала Зоя. — Кого только не было! И Маши, и Даши, и Светы. Ты же со мной и с Головешками не сидел. А танцами я и в молодости не увлекалась.

— Как же! Старуха! — улыбнулся он. Потом решился, достал из кармана брелок: — А эту вещь ты когда-нибудь видела?

— Ой, хорошенький какой! — По Зоиному оживлению он уже понял, что номер пустой. — А глазки-то, глазки! Камушки какие красивые! Нет, никогда раньше не видела. А что это? Ключи? Какие?

— От машины.

— От какой машины, Ванечка?

— Зоя, как у нас было с деньгами?

— В каком смысле? Я не понимаю.

— На что мы жили?

— На твою зарплату. И я работала. Две смены, полторы ставки. Подрабатывала. У меня мама на пенсии, она за Головешками присматривает. А что такое, Ванечка?

— Нет, ничего. Значит, дорогие вещи мы не покупали?

— Как это не покупали! А холодильник «Минск», а машину стиральную, а телевизор цветной, а гараж построили, а…

— Но бриллиантов я тебе не дарил.

— Ой, Ванечка! Да откуда ж им у тебя взяться, бриллиантам-то!

— А дома меня часто не было?

— Спроси лучше, когда был.

— Ладно. — Он тяжело вздохнул, отставил в сторону пустую тарелку: — Хороший суп.

— Еще?

— Нет, хватит. Спасибо. Надо бы как-нибудь поужинать вместе.

— А что мы каждый вечер делаем? — удивилась Зоя.

— Не так. Красиво. Свечи, шампанское. Ресторанов приличных, я так понимаю, в городе нет?

Зоя даже рот приоткрыла:

— Ресторанов?!

— Ты столько для меня делаешь. — Он взял Зоину руку, приложил к губам. Осторожно. И поцеловал не с чувством, с уважением. В самом деле: как нянька за маленьким ребенком. Если бы в прежней жизни от той женщины хоть крупиночку да этой бы Зонной любви! Ведь холодно было, пусто. Чем же он был так занят, что не разглядел этого и не оценил?

Снова положил в карман брелок с ключами. Потом вдруг сказал:

— Мне надо пойти. В одно место.

— Да куда же, Ваня?

— Ненадолго. И не к женщине, ты не думай. По делам.

— В засаду, что ли?

— Где ты слышала эти глупости? — слегка разозлился он. — В засаду!

— От тебя, — невинно посмотрела на него Зоя.

— Да-а… Просто по делу. Не больше часа, честное слово.

— Иди, чего уж.

Он просто не мог ждать до завтра. Какой важный в его жизни день! И закончить его надо достойно.

…На стоянке дежурит тот же парень, что и в прошлый раз. И опять:

— Эй, мужик! Ты куда?!

— Следователь Мукаев. Мы с вами уже встречались.

— А! Ну что, нашелся хозяин? — Парень кивнул на «Мерседес».

— Ключи нашлись. А насчет хозяина выясняем.

— Что, бандит оказался?

— Вроде того. Слушай, я его, быть может, в скором времени отгоню, этот «Мерседес». К прокуратуре. Ты уж извини, что денег больших получить не удалось.

— Бывает. Зато к закону подлизался. Мало ли что?

— Это точно.

Он достал ключи, посмотрел на парня. Тот пожал плечами: мол, делайте что хотите, и отошел. Да, ключи были от этой машины. Открыл дверцу, заглянул в салон. Дорого, красиво, сиденья обтянуты черной кожей. Его машина. В душе шевельнулось ласковым мохнатым зверьком чувство гордости, пушистой лапкой тронуло забившееся сердечко. Его машина. А на руле «костыль», точно.

Сел за руль, огляделся. Да, коробка-автомат, как он и предполагал. Сиденье отрегулировано точно под него. Хорошо, удобно. Кондиционер, руль с гидроусилителем, стеклоподъемники. Везде автоматика, и, кажется, он неплохо во всем этом разбирается. Вздрогнул вдруг: на соседнем сиденье черная кожаная куртка. Его? Он ездил в этом «Мерседесе» одетый в дешевую кожаную куртку с рынка? Странно. Пошарил в ее карманах: пусто.

Открыл «бардачок». Вот тут сердце снова дрогнуло. Не от радости, от тревоги. В «бардачке» лежал пистолет. Он вспомнил: «Макаров». Взял его, повертел в руках. Говорят, он был неплохим стрелком. Хотя почему это был? Но оружие не нравилось, не вдохновляло. Тяжелая, неприятная штуковина. Брезгливо поморщившись, положил пистолет обратно в «бардачок». Потом как-нибудь. В другой раз. С пистолетом из его воспоминаний связано что-то очень неприятное, больное. Потом заметил вдруг уголок пластиковой карточки, потянул за него. Это были водительские права. И теперь уже сердце быстро-быстро заколотилось.

Фотография была его, число, месяц и год рождения его, имя с отчеством тоже его. Все в полном порядке. И только потом он сообразил, что права эти выданы на имя Саранского Ивана Александровича. И фамилия эта незнакомой не показалась.

ДЕНЬ ОДИННАДЦАТЫЙ

Ночь

Лежал без сна и думал, думал, думал… Кожаную черную куртку он зачем-то взял с собой. Когда брал, сделалось вдруг неприятно. Что-то дурное было связано и с этой дешевой курткой. Заподозрил даже, что все эти неприятные вещи не хочет вспоминать нарочно. Потому что боится, вот и блокирует память. Невольно, но воспоминания, связанные с нехорошими, злыми вещами, отрезаны от прочих. Они словно заключены в капсулы. Капсулы эти все состоят из непрозрачной оболочки, и, чтобы она растворилась и содержимое подействовало на организм, надо приложить усилие. Но — страшно. Он, как упрямый больной, не хотел глотать эти капсулы. Мучился, но не хотел.

Во-первых, куртка. Когда он вернулся домой, Зоя удивленно воскликнула:

— Ванечка, ты нашел свою куртку?! Когда? Где?

— Какую куртку?

— Ну, как же! В тот день, когда ты потерялся, на тебе была именно эта куртка! Ты в ней пошел на работу! А я-то переживала! Хорошая вещь, жалко. Думала, что новую надо к осени покупать. А она — вот она, куртка.

— Я нашел ее в доме, когда делали обыск, — соврал он. — В том доме, где меня ударили по голове.

На самом деле там он нашел ключи от «Мерседеса», а куртку уже в машине. А ведь он ловил на шоссе попутку. Руслан так сказал. Когда же пересел на «Мерседес»? В Горетовке? Как все это странно. И Зое об этом знать не надо. Она, похоже, не в курсе всех его похождений. Итак, куртка — это первое.

Второе — пистолет. Возможно, это пистолет, который числился за следователем Мукаевым и теперь считается потерянным. Сейчас в розыске. В таком случае его надо принести в прокуратуру и отправить на экспертизу. Проверить по номерам, тот ли пистолет, и выяснить, стреляли из него в последнее время или нет. Но — страшно. Отчего-то очень и очень страшно.

И третье, самое важное — права. Потому что здесь, в его квартире, лежат еще одни права. Выданные на имя Мукаева Ивана Александровича того же числа, месяца и года рождения. Откуда же вторые? Вывод напрашивается сам собой: он вел двойную жизнь. Ездил на черном «Мерседесе» под чужой фамилией, и наверняка не в черте родного города. И сейчас он больше Саранский, чем Мукаев. Потому что привычки последнего не помнит вовсе. А вот «Мерседес», «Данхилл», хорошие костюмы, казино, рестораны и подиум помнит очень хорошо. И море. Женщину Ольгу тоже помнит. Она очень красивая. Почти такая же, как Леся. Даже похожа на нее чем-то. Не удивительно, что тогда в больнице он ошибся.

Вспоминать жизнь этого Саранского тоже отчего-то больно. Какие-то отрывки, но большая ее часть спрятана в непрозрачные капсулы. Причем капсулы эти рассыпаны в беспорядке. И надо не только вспомнить, что находится в каждой, но и составить из их содержимого цельную картину. Потому что про Ивана Мукаева ему рассказывали и рассказывают все: Зоя, Руслан, Леся, Лора… А вот про Ивана Саранского — никто. Ни слова. Потому что жизнь его была под запретом. Он, очевидно, занимался делами не слишком благовидными. Занимался в тени, там, где солнце не светит. Тайна. Его жизнь — тайна.

Но кто-то же должен про него рассказать, про этого загадочного Саранского?

Страшно.

Тяжелый день. Уже тяжелый, хотя еще только начался. Ночи сейчас короткие, за окном так и не стемнело до черноты. Видно, как за домами занимается заря. Словно где-то там, вдали, спит огромный городи его многочисленные огни подсвечивают ночное небо. Потом оно порозовеет, и это уже будет одна из его детских фантазий, Фата Моргана. Страна розовых облаков и воздушных замков.

Он знал, где искать концы и как выйти на человека, который расскажет про Саранского. Надо завтра, то есть уже сегодня, целый день вести допросы. Спрашивать, спрашивать, спрашивать… Ключи были в этом доме. Надо искать след. Тянуть за тоненькую ниточку. Потому что за чем -то очень важным он шел тогда в Москву.

Утро, полдень и дальше

Первым был желтоглазый. У мужика этого действительно выявили на рентгене двойной закрытый перелом голени, затем наложили гипс и прописали постельный режим. Допрашивать его пришлось в больнице. Оказался желтоглазый законченным бандитом, с двумя ходками, с изукрашенным синими наколками торсом и блатным жаргоном, каждое словечко из которого произносилось с особым шиком. Мол, я тертый калач и законы знаю. В переводе на нормальную человеческую речь показания желтоглазого на допросе, длившемся без малого три часа, можно было свести всего к одной интеллигентной фразе:

— Своих не выдам.

Скорее всего, что только «своих» он и знал. А за делом стоял кто-то образованный и, возможно, в милиции еще не засвеченный. Как тот человек, что жил в комнате с трельяжем и хорошей кроватью. Стреляли как раз оттуда. Не добившись ничего от желтоглазого, Руслан уже в прокуратуре предложил взяться за главного:

— Если кто и выведет на путь истины, то это стрелок. Остальные просто проспиртованные насквозь алкаши. А этот вроде был трезвый.

— Что ж так плохо стреляет? — усмехнулся он.

— Кто знает? — пожал плечами Руслан. — То ли Господь был на нашей стороне вчера, то ли нечистая сила. Так что? Вести?

— Давай.

Вошедший еще с порога повел себя странно. Смотрел на него, на следователя Мукаева, словно чего-то ждал. Внимательно смотрел, настороженно. Услышав предложение присаживаться, вдруг вздрогнул:

— Ты точно следователь?

— Вы, — спокойно поправил он, и повторил: — Садитесь. Пожалуйста, ваша фамилия, имя, отчество?

— А прошлый раз Илюхой называл, — усмехнулся мужчина, присаживаясь.

— Когда это прошлый раз?

Он внимательно стал разглядывать этого Илюху. Роста высокого, но очень худой и весь какой-то дерганый. Цвет лица неприятный, желтоватый, зубы тоже как будто прокуренные, закопченные табачным дымом. Волосы редкие, губы тонкие. И какой-то тот весь… несвежий. Да. Именно так. Зачуханный. Что-то шевельнулось в памяти. Слово знакомое. А производная? То, что вертится в голове? Знакомое ведь лицо. Когда видел? Где? Повторил:

— Фамилия, имя, отчество, год рождения?

— Сидорчук Илья Михайлович. Год рождения… Да почти в один день родились. Тридцать пять мне. Не помнишь, что ли?

— Те. Не помните.

— Значит, точно: следователь. Ну, извини, показалось. Те.

— Что?

— Извините, показалось. Память — штука тонкая, иногда подводит.

— Место рождения?

— Не понял?

— Где родились?

— Точно: следователь. Горетовка. Место рождения — деревня Горетовка.

— Что?! — Тут из любимого кресла привстал капитан Свистунов. Уставился на Сидорчука, пригляделся, потом протянул удивленно: — Однако как время людей меняет!

— А вас, простите, не знаю, — обернулся, скользнул безразличным взглядом по Свистунову, Илья Сидорчук.

— Да ну? — поднял брови Руслан.

— Может, мельком где и видел.

— Капитан Свистунов Руслан Олегович, будем знакомы.

— Мент?

— Старший оперуполномоченный. Горетовка, значит. Тот самый выпуск.

— Какой это тот самый?

— Интересный. Тот самый интересный. Но это я так: своим мыслям. Рассказывайте, Сидорчук Илья Михайлович, как вы дошли до жизни такой.

— А до какой такой жизни? — невинно поинтересовался Сидорчук.

— Ну как же? — Свистунов подошел к столу, стал рассматривать задержанного с интересом. — Ведь не только подпольное производство водки за тобой, но теперь еще и покушение на жизнь лица, находящегося при исполнении. Ты в кого ж стрелял? В кого попадешь?

— Вот в него, — кивнул в сторону следователя Мукаева Сидорчук.

— Интересно. А за что?

— Он знает.

— Да? Думаешь, знает? А наркотиками кто его накачивал? Кто? Ты?!

Руслан вдруг сорвался, приподнял Сидорчука со стула, тряханул как следует. Тот сжался, голова на тонкой шее задергалась:

— А что мне было делать?! Что?! Он, сволочь, все узнал!! У меня инструкция была! Инструкция!!

— От кого?

— От Хозяина! Пусти-и-и!

— Кто Хозяин? Кто?!

— Незна-а-ю!

— Адрес не знаешь? В лицо?!

— Адрес.

— А в лицо? — Руслан тряхнул Сидорчука так, что показалось: голова оторвется.

— Знаю. Скажу. Пусти-и.

— Капитан Свистунов, успокойтесь! Руслан!

— Сволочи. — Друг детства швырнул Сидорчука в кресло. — А ты сидишь мумией. Спроси, за что он в тебя стрелял! Спроси!

— Старший оперуполномоченный Свистунов, выйдите из кабинета. Вы мешаете вести допрос.

— Есть. — Свистунов, ощерившись, взглянул на Сидорчука: — Не для протокола: думай, что будешь сейчас говорить. Над каждым своим словом думай, понял? А мы с тобой еще встретимся.

— Капитан Свистунов!

— Иван Александрович, я перекурю пять минут и вернусь.

— Я не думаю, что…

— А я думаю, — жестко сказал Руслан. — И не будет больше никаких нервных срывов. Слово офицера.

— Хорошо. В протоколе эту часть беседы я опушу. Возвращайтесь.

Свистунов вышел, они с Сидорчуком остались одни. Тот пододвинулся вдруг на самый краешек стула, вытянул тощую шею, уставился и вдруг еле слышно просвистел:

— Ваня…

— Простите?

— Ты меня не узнаешь?

— Нет.

— Что ж… Значит, следователь. Тогда «Девятый вал» должен помнить. Помнишь? Те.

— Что это девятый вал?

— Местный кабак. В конце апреля.

— Что в конце апреля?

— Сидели мы там в конце апреля. Тогда-то я и прокололся. Помнишь?

— Нет.

— Значит, не помнишь. — Ему показалось, что Сидорчук облегченно вздохнул. — Значит, все я правильно сделал. Верное оказалось средство. Но как же ты тогда меня нашел?

— Вы.

— Не могу, ну не могу! Смотрю на тебя и не могу! Следователь… Неужели ничего не знаешь?

— О чем?

— Так. Ведь ты, уже когда ко мне шел, догадался. А я дурак. Еще думаю: «Чего это он такие дерьмовые сигареты курит?»

— И я называл вас Илюхой? А странным это не показалось?

— Показалось. Ты — и вдруг Илюхой. Но я подумал, что время людей меняет. Меня видишь как изменило.

— Да, — вдруг согласился он. — Изменило.

— Значит, узнал? — обрадовался Сидорчук. — Узнал?

— Если узнал, что это меняет?

— Да все! Как ты не понимаешь: все!

— Вы мне давали газ?

И Сидорчук снова потерялся. Отодвинулся подальше вместе со стулом, лицо посерело:

— Газ, какой газ?

— Меня ударили по голове в вашем доме, потом в подвале накачивали неделю наркотическим препаратом. Кто давал газ? Вы?

— Извините. Значит, Мукаев. Следователь Мукаев. Извините. Я. Да. Инструкции.

И тут он вспомнил про брелок. Серебряный дельфинчик, который лежал на трельяже в комнате Сидорчука. Выхватил его из кармана, показал:

— Эта вещь чья?

— Моя, — облизнул тонкие губы Сидорчук.

— Неправда.

— Откуда знаешь? Те.

— Это ключи от машины. Черный пятисотый «Мерседес». Так?

— Так, — прошептал Сидорчук.

— Где вы их взяли?

— В твоем кармане. Вместе с документами. У меня от этого в голове все смешалось. Как? Откуда? Ведь это же…

Хлопнула дверь, вошел капитан Свистунов. Оба вздрогнули. Сидорчук втянул голову в худые плечи, он, следователь Мукаев, достал из кармана накрахмаленный платок, Зоину заботу, вытер мокрый лоб. Тема черного «Мерседеса» при Свистунове была запретной.

— Беседуете? Ну и как результат?

— Гражданин Сидорчук, — официально сказал он, придвинув протокол, — рассказывайте все с самого начала. Каким образом и по чьему указанию вы стали заниматься незаконным производством подпольной водки?

— Да-да. С самого начала. Я родился в деревне Горетовка, закончил десять классов, потом хотел поступить в институт, но не прошел по конкурсу. Осенью забрали в армию…

Он сидел, слушал и не мог отделаться от мысли, что история эта уже знакома. До боли знакома. Даже интонации в особо жалостливых ее местах знакомы. Да, Сидорчук родился в Горетовке, да, после школы не прошел по конкурсу в институт, поступил туда уже после армии. Институт мясомолочный, не особо престижный, но высшее образование есть высшее образование. Тем более что начались времена перестройки, потом, как грибы после дождя, начали появляться различные ЗАО, ООО, ТОО. Предприимчивый Сидорчук с высшим мясомолочным образованием решил заняться бизнесом в родной Горетовке и арендовал там несколько гектаров земли, да бычков взял на откорм, да на ферме развернулся. Погубило предпринимателя непомерное тщеславие. Еще не отбив кредитов и не оказавшись в твердых плюсах, Илья Михайлович купил участок земли в городе, в Нахаловке, и стал строить там огромный особняк. Сил своих не рассчитал, такого рода начинание требовало больших денег. Зачем так нужен был этот дом, Сидорчук и сам толком не знал. Жили они в Горетовке вдвоем с матерью, места в деревенском доме хватало. Сказал, что погнался за другом детства, который мельком упомянул как-то, что живет в коттедже под Москвой. И что это очень удобно и престижно. Вот и заклинило Сидорчука на престиже.

И тут случилась беда: неурожай. Потом на ферме один за другим начали дохнуть взятые на откорм бычки. Кредиторы засуетились, потребовали полного финансового отчета. Отчет у Сидорчука был только один: огромный недостроенный особняк в Нахаловке. Все деньги ушли туда, как в черную дыру. Выход был: ликвидировать хозяйство, продать дом, рассчитаться с долгами. Но обратно в грязь не хотелось. Привык быть в деревне человеком, которому завидуют, кланяются и у которого просят в долг. И тут приехал из Москвы на дорогой машине человек, представившийся скромно Алексеем Петровичем. Знал приезжий про Сидорчука все, и это было удивительно. Особенно удивительно, что просчитал до мелочей и колебания Ильи Михайловича, и сомнения, и трусость природную. И предложил ровно столько, сколько надо было, чтобы Илью Михайловича сломать. Будь господин Сидорчук поумнее, это не только удивило бы, но и насторожило. Как, каким образом московский товарищ так точно осведомлен не только о делах фермера, но и об особенностях характера?

Но не насторожило, и в огромном особняке разместился подпольный цех, где спирт мешали с водопроводной водой, разливали по бутылкам, запечатывали и обклеивали этикетками и фальшивыми акцизными марками.

Вот, собственно, и вся печальная история. Он, следователь Мукаев, только никак не мог вспомнить, где же ее слышал. Но повторялось все, даже интонации, паузы и вздохи. Сидорчук искренне себя жалел. «Ну, что делать, а? Что делать?»

«Дежа вю, — подумал он. — Теперь уже дежа вю. Не слишком ли много психических отклонений для одного человека? Амнезия, раздвоение личности, теперь еще и это. Но любую фразу Сидорчука я могу закончить теми же словами, что и он».

— …не хотел. От отчаяния это.

— Что? — вздрогнул. Это уже что-то новенькое.

— Стрелял от отчаяния. Обещали же, что с гарантией. Ни одного прокола.

— И кто давал зелье? — спросил настороженно Свистунов.

— Он. Алексей Петрович.

— Фамилия, адрес?

— Ну, не спрашивал я. Не спрашивал. Упакованный мужик. И не блатной.

— На какой машине он приезжал?

— «Тойота».

— Какая? «Тойот» много.

— «Лэнд Крузер». Джип.

— Ого! Часто приезжал?

— Нет. Раза два. Потом были курьеры.

— А курьеры ничего не помнят. Значит, признаете, что покушались на жизнь следователя Мукаева?

— Да. Признаю.

— И больше ничего сказать не можете?

— Не могу. Не главный я, поймите. Просто не повезло.

— Но когда деньги рекой потекли, небось подумал, что в жилу попал, — усмехнулся Руслан. — И сейчас спокоен. А почему?

Сидорчук вдруг неприятно оскалился, показал прокуренные зубы:

— А чего мне волноваться? Слово я заветное знаю. Только вам его не скажу.

— «Мы с тобой одной крови», что ли? Маугли, тоже мне! Лягушонок, блин, глазастый. А кому? Кому скажешь? — придвинулся вплотную к задержанному Руслан.

— Кому надо. Устал я. Давайте протокол. Устал.

— Ладно, хватит на сегодня, — сказал он, следователь Мукаев. И повторил: — Хватит. Подписывайте, Илья Михайлович.

Тот взял авторучку правой рукой, повертел ее в пальцах, потом переложил в левую. Пока расписывался, он смотрел очень внимательно и вдруг не выдержал:

— Вы что, левша?

Сидорчук вздрогнул и отчего-то сильно испугался. Засуетился, отодвинул протокол, переложил авторучку в правую руку, хотел было зачеркнуть свою роспись, потом что-то сообразил. Заговорил быстро, оправдываясь:

— Не левша, не левша. Это я так. Привычка.

— Привычка?

— Ну, не привычка. Это я так. Не левша.

Свистунов вдруг нахмурился:

— Ты не темни. Почему ж тогда левой рукой пишешь?

— Да вам-то что?! Вам-то что?! — дернулся Сидорчук. — Получили — заберите. Не левша я. Уведите меня.

Руслан вызвал конвой, когда остались в кабинете вдвоем, спросил:

— Ну, друг детства, что скажешь?

— Разве можно найти этого Алексея Петровича?

— Иголку в стоге сена. Если только засаду в Нахаловке устроить и ждать. Зелье-то у них кончилось. Авось привезет.

— А если не привезет?

— То-то и оно. Странная история. Тебе, Ваня, не показалось? А Сидорчук?

— Что Сидорчук?

— Не вспомнил его?

— Знакомый товарищ. Может, я его видел в подвале, когда был в полубессознательном состоянии?

— Может, и так, а может, и не так.

— Ты что-то не договариваешь. Почему?

— Потому что сам толком ничего не знаю. Ни-че-го.

— Послушай, ты не помнишь, кто повесил зеркало в моем кабинете?

— Как кто? Рабочий пришел и повесил.

— А зачем?

— Ты попросил. Кстати, однажды я застал тебя перед этим зеркалом за очень странным занятием. Вошел без стука и увидел, как ты внимательно изучаешь свою мимику. Вроде как улыбку репетируешь.

— А… когда это было?

— Да дня за два до того, как тебе исчезнуть. Странное для тебя занятие: собственную физиономию в зеркале изучать. Вроде как чего-то в ней не устраивало.

— День сегодня тяжелый был, Руслан. Пойдем зайдем в «Девятый вал».

— Куда-а?

— В ресторан.

— Ах, это. Да какой там ресторан! — махнул рукой Руслан. — Так, забегаловка. Но в нашем городке ничего приличнее нет. Что ж, пойдем. Привычки прежние вспоминаешь или женщина у тебя там есть?

— Опять ты за свое. Нет у меня больше никаких женщин. Я, кажется, теперь Зою люблю.

— Чего только в жизни не бывает, — откровенно удивился Свистунов. — Что ж, пойдем, обмоем такое дело.

Вечер

Самая известная в городе забегаловка, громко называемая рестораном, располагалась на холме, выше того уровня, на котором находился центр и были построены новые микрорайоны. Отсюда и пошло ее название: «Девятый вал». Из окон ресторанчика весь город был как на ладони. Простой народ заходил сюда с опаской или не заходил вовсе. Неизвестно, на кого нарвешься, да и цены немалые, если учитывать местные зарплаты. Как ни странно, крутые тоже это место избегали, так же как и люди, зарабатывающие хорошие деньги почти честным трудом. Уж больно заведение было на виду. Про тех, кто зашел невзначай в «Девятый вал», тут же пускалась по городу злая сплетня. Считалось, что стоит сходить в «Девятый вал», и тебя непременно сглазят. Твою удачу, твою не застрахованную от неприятностей жизнь. Хорошо чувствовали себя здесь только приезжие, но второй раз оказаться выше уровня городского населения почему-то не спешили. Когда спускались обратно в город, натыкались на злые взгляды. Что поделаешь, богатых никто не любит, пусть даже они и плачут. Но плачут тайно, а смеются в открытую, смеются весело, сыто, пьяно.

Ресторанчик медленно, но верно прогорал, хотя было в нем очень чистенько и прилично. Стены расписаны местной знаменитостью, художником, который предпочел быть первым в Р-ске, чем никому не известным в Москве. Переехал сюда со всеми своими картинами, красками и амбициями, утвердился «нашим выдающимся земляком» в краеведческом музее и расписал стены «Девятого вала» не заработка ради, а славы для. Не знал тогда еще, бедняга, что на шедевры эти будут смотреть в основном приезжие люди, для которых и имя местного Пикассо, и амбиции просто пшик. Но зато призрачные девы с рыбьими хвостами, Нептуны, волны, ракушки и прочая морская дребедень очень даже прилично удались.

Он, следователь Мукаев, не вспомнил, что бывал когда-нибудь в этом месте. А меж тем такое разве забудешь?! Одни русалки чего стоят! Зато девушка за стойкой бара улыбнулась ему, словно старому знакомому. У девушки были длинные русалочьи волосы, светлые, с несколькими прядями ярко-зеленого цвета, зыбкая улыбка и розовый, нежный ротик. Одежда струящаяся, полупрозрачная. Он не выдержал и заглянул за стойку. Хвоста у девы не было, только пара стройных ножек в прозрачных чулках.

— Добрый вечер! Чего желаете?

Тут он вспомнил наконец про деньги. Вот ведь какая странная вещь: совсем забыл, что они имеют в жизни очень большое значение. Когда чуть не потерял саму жизнь, проблема денег перестала занимать. А меж тем даром дева не нальет и рюмки водки. Только улыбка у нее бесплатная, да и та словно бланк для денежного перевода: получил — заполни. Руслан ободряюще тронул за рукав:

— Все в порядке. У меня есть. — И деве: — Мне бы водочки, другу моему пива холодного и что-нибудь закусить.

— К пиву? Или к водке?

— К разговору. Кстати, вы знаете, кто такой мой друг?

— Конечно, — нежно улыбнулась дева. — Кто ж не знает?

— А часто он у вас бывает?

— Нет, — еще нежнее, но с явным сожалением улыбнулась она. — Последний раз в конце апреля. Да вы разве не помните?

Она посмотрела на него, следователя Мукаева, явно заигрывая. Да что в нем находят эти бабы?! Ну совершенно невозможно так жить! Как реагировать? Ответить резко — обидится. Улыбнуться — будет навязываться, и это неприятно.

— А с кем я был? — спросил вежливо, но без улыбки.

— А я думала, это сплетни, что вы память потеряли. Бедненький. — Нежная улыбка, обещающий взгляд. — Вы были с очень неприятным господином. Я его не знаю, наверное, не местный. Или недавно в городе.

— Высокий, худой, волосы редкие, губы тонкие. Так? — подмигнул Руслан.

— Да. Так.

— А вы, милая девушка, возле столика часом не крутились?

Она очень мило покраснела. Пожала плечиками в чем-то струящемся, прозрачном. Он, следователь Мукаев, отвел глаза. Надо бы напроситься в провожатые. Конечно, она прислушивалась к разговору: посетителей наверняка было не много, скучно, а за столиком в баре очень интересный мужчина. А по городу идет слух, что и доступный.

— Ладно, Ваня, пойдем к русалкам, — толкнул его в бок Руслан, — до чего ж хороши, заразы! Чего задумался?

— Куда? — Он не очень охотно оставил русалку живую. Что-то она знает, эта струящаяся дева.

Оказалось, что пиво он тоже не любит. Даже холодное. Даже в такую жару. Но отпил немного, пододвинул тарелку, на которой лежал горячий чебурек. Понял, что не может есть его вот так, руками. Бар, расписанные русалками стены, милая девушка за стойкой. Надо быть джентльменом.

— Что с тобой, Ваня?

— Так, ничего. Аппетита нет. Что ты обо всем этом думаешь?

— О чем? — Руслан вдохновенно расправлялся со своими чебуреками. Водку выпил со словами «Ну, будем!», девушке за стойкой при этом лихо, по-гусарски подмигнул. — А? О чем?

— Я был здесь с Сидорчуком. Тебя это не удивляет?

— Нет, не удивляет, — очень спокойно сказал Руслан.

— Ты что, не понимаешь, что это значит?!

— А что такое? — Друг детства был занят чебуреком, ароматный мясной сок тек по подбородку.

— Салфетку возьми, — поморщился он.

— Благодарю-с.

— Руслан!

— Да?

— Я же спрашивал тебя о взятках!

— Да не ори ты так. Не ори.

— С какой стати я бы тогда с ним сидел здесь, с Сидорчуком? Если не брал?

— Эх, Ваня! Ну, сидел. Меня больше твое кривляние перед зеркалом настораживает. Потому что хода твоих мыслей в тот момент, извини, понять не могу. На что ж ты, Ваня, позарился-то, а?

— Деньги. Наверное, я очень любил деньги.

— Да нет, — задумчиво сказал Свистунов. — Женщин ты любил, да. Оружие любил. И еще машины.

— Машины?!

— Да. Хорошие, дорогие машины. Просто-таки помешан был на них. Если чем тебя можно было соблазнить, так это крутой тачкой. Но ты всегда говорил, что столько никто не даст. А копить ты не умел.

— А… Сидорчук? Он мог дать?

— Это ты у него спроси. Помнишь про заветное слово?

— И… что? Кому слово?

— Да, боюсь, не тебе. Тут крупное дело. А ты, извини, мелкая сошка. Если страховались, то страховались тоже по-крупному. Недаром он в тебя палить начал от отчаяния. Если бы ты взятку получил, так зачем? Зачем рубить сук, на котором сидишь?

— Выходит, я знал, кто брал взятки? Но как? Каким образом? С чего это вдруг Сидорчук пошел бы со мной, со следователем Мукаевым, сюда, в «Девятый вал», стал бы пить водку и откровенничать?

— Со следователем Мукаевым, может быть, и не пошел бы, — загадочно сказал Свистунов.

— А… с кем? Ты что-то знаешь?

— Ваня, если бы я знал наверняка… Да если бы даже и знал! Давай пока оставим эту тему, поговорим о приятном.

— Нет, подожди. Как это о приятном? Он же в Горетовке родился, Сидорчук!

— Ну и что? — внимательно посмотрел на него Свистунов.

— И… он левша.

— А говорит, что не левша.

— Но почему подписался левой? Почему?

— А это вопрос. К тебе, между прочим.

— Хватит загадками говорить! — Он разозлился, почувствовал знакомые толчки о ребра.

И тут вдруг сообразил. Какой же дурак! А документы? Там же должны быть документы на машину! В черном «Мерседесе»! Ну, дурак! Испугался, когда нашел куртку, пистолет и права, даже не обшарил как следует «бардачок»! Он должен был как-то объяснить, откуда взялась такая дорогая машина, если бы его остановили гаишники. Не следовательское же удостоверение им в нос совать? Хотя… Надо и это проверить.

— Ладно, давай о приятном, — сказал другу детства.

— Вот так-то лучше. Что у тебя с Зоей?

— Как что? Жизнь.

— И хорошая?

— Нормальная.

— И какая она, любовь?

— А ты не знаешь?

— Знаю. Хотел у тебя экзамен принять.

— Слушай, я сегодня же пойду к Лесе и поговорю с ней.

— Да ну! — прищурил потемневшие глаза Руслан. — А не поздно?

— Еще только половина восьмого.

— Я не о том.

— Мне искренне жаль твою жену.

— Вот как?

— Но если ты любишь другую женщину…

— То теперь будешь жить так, как жил раньше я, — закончил Руслан. — Растить ребенка и бегать втихаря в любовнице. Огромное вам спасибо, господин Мукаев. Лесю мы только не спросили, как ей такие перемены в личной жизни.

— Нет, я все-таки с ней поговорю.

Он встал и решительно направился к стойке.

— Девушка, где тут у вас можно купить цветы?

— Цветы-ы?

— Нуда. Цветы. Розы.

— Розы. — Она томно и глубоко вздохнула. — Спуститесь вниз, в город, там есть магазинчик, он работает круглосуточно…

Когда выходил, Руслан Свистунов с невозмутимым видом придвинул его тарелку и аппетитно впился зубами в остывший чебурек…

…За розы выложил все, что было в кармане. Со стыдом подумал, что придется объясняться с Зоей, просить денег. Как странно: совсем не помнит бедность. Надо срочно сообразить, где раньше брал деньги, иначе полный крах. Пока шел к Лесе, постарался сосредоточиться. Очень ответственно готовил эту речь, жалея, что мало времени и приходится соображать на ходу. Надо бы сесть, продумать все как следует, каждое слово. Как ту, первую речь, что выдал Лесе по ошибке. Но собрался. Птицей вспарил на второй этаж, энергично надавил на кнопку звонка. Как бы не расплескать.

Она открыла.

— Ты-ы?! — уставилась на розы.

Не расплескал. Торжественно начал:

— Милая Леся! Всю мою жизнь… — Спохватился: не с рождения же у них любовная связь? — Всю нашу жизнь, то есть я хотел сказать, всю нашу совместную жизнь с тобой. Да, именно так: совместную жизнь. Эту жизнь я обращался с тобой… м-м-м… несколько неправильно. Не делал тебе подарков, не дарил цветов. Это плохо. Но это прошло. Теперь прошло. И сейчас, глядя на свое прошлое, хочу не только извиниться. Поверь, лучшим счастьем для меня было бы, если бы вы с Русланом были счастливы. — Перевел дух. — Да. Так. И если бы была возможность все вернуть назад, я бы отдал за это не только жизнь мою, но и все, что имею. — Черт, времени мало, надо было тщательнее готовиться! — И поверь, что я раскаиваюсь до глубины души.

— Это все?

— Да. Все, — твердо сказал он.

— Давай букет.

— Пожалуйста, — протянул цветы и так же торжественно сказал: — До свиданья, Леся. Навсегда.

Она взяла розы, задумчиво на них посмотрела, окунула лицо туда, в пышные лепестки, понюхала. Потом вдруг размахнулась и изо всей силы хлестнула его букетом. По одной щеке, по другой… Еще раз, еще.

— Несколько неправильно! Несколько неправильно! Хам! Подлец! Несколько неправильно! Негодяй! Урод! Да что это на тебя нашло?! Несколько неправильно! Вон! Убирайся! Вон! Несколько неправильно! Ха!

Он скатился с лестницы, чувствуя, что кое-где на щеках остались царапины, и царапины эти кровоточат. Господи, что он теперь скажет Зое?! Что с кошкой дрался?! Где? В засаде? О господи! Черт их поймет, этих женщин!!!

— Зоя, за что, Зоя? — жалостливо спрашивал он у жены через полчаса, вздрагивая от прикосновения чего-то щипучего к свежим царапинам. — Я только хотел с ней по-хорошему расстаться. За что?

— Бедный ты мой дурачок. Лежи спокойно, не дергайся. Ну как же ты, Ванечка, поглупел! Ты же совершенно перестал понимать женщин.

— Да?

— Ну конечно! Сиди ты теперь дома, со мной, бедный мой дурачок. Красивый дурачок. Очень, очень красивый…

Чмокнула в лоб, поправила сбившуюся прядь курчавых черных волос и снова чем-то ледяным, щипучим.

— Ай! Но я же этого и хочу! Зоя!

— Что, Ванечка? Что, милый?

— С тобой. Хочу с тобой.

— Как ребенок, в самом деле! А где ж тот сильный мужчина? Иван Мукаев?

— Большой Хэ? — жалобно спросил он.

Зоя громко рассмеялась:

— Эх ты! Ладно, молчу. Бедная, бедная Леся!

— А я?

— Ты просто глупый и беспомощный осленок. Боюсь, что в такого и я бы не влюбилась.

— Что-о?

— Шучу, Ванечка, шучу. Куда ж нам с тобой деваться?

И Зоя снова прислонила к его лицу холодный комочек ваты.

Ближе к полуночи

— Вы прямо как на работу сюда.

— Ничего не поделаешь: веду расследование.

— Что, пропал хозяин? — Охранник кивнул на «Мерседес».

— Вроде того.

— А ключи тогда откуда?

— А ты знаешь про то, что материалы следствия к огласке запрещены?

— Извините.

Отошел. Почему опять попал в его смену? Неужели пойдет сплетня? Ну и черт с ней. Открыл дверцу, заглянул в салон. Вдруг появилось неудержимое желание прокатиться на этой машине. Но куда? Просто гнать ночью по пустому шоссе? Удавил в себе глупое мальчишеское желание, сел не на водительское место, а справа открыл «бардачок». Конечно, документы на машину оказались там. Надо было еще в прошлый раз сообразить. Оказывается, Иван Александрович Саранский ездил на этой машине по доверенности. Черный «Мерседес» принадлежал какой-то фирме. ЗАО «АРА». Все, как положено: печать, подпись, юридический адрес. Есть ниточка, за которую надо тянуть. Что это за «АРА» такая, чем занимается? Почему доверила какому-то Саранскому ездить на дорогой, просто супердорогой машине?

Доверенность он сунул в карман, еще немного посидел в «Мерседесе». Потом вспомнил об исцарапанных розовыми шипами щеках и нахмурился: завтра от насмешек не будет отбою. Крем тональный, что ли, у Зои попросить? Или сходить взять больничный? И снова выругался про себя: «Черт их поймет, этих женщин!»

Ладно, что-нибудь придумается. Подумаешь, несколько царапин! Знал бы, купил гвоздики или хризантемы. Нет уж: больше никаких роз.

ДЕНЬ ДВЕНАДЦАТЫЙ

Утро

Все равно было заметно. Зоин тональный крем оказался гораздо светлее его, мукаевского, загара. Повстречавшиеся по дороге на работу люди только удивленно косились, а первые комментарии начались в прокуратуре. Первое «ой» возле входной двери он как-то пережил. Алеша Мацевич вдруг очень деликатно начал рассказывать о своей кошке, настоящей тигрице. Как она прыгнула однажды на спину сантехнику, зашедшему починить водопроводный кран на кухне. Над кошкой смеялись все, но косились при этом почему-то на следователя Мукаева. Он скрипнул зубами, и в этот момент появилась Леся. Всем своим видом показала, что отныне в упор не видит, молча прошла в кабинет к прокурору, и разговор о диких животных вспыхнул с новой силой.

Когда появился капитан Свистунов, он, следователь Мукаев, был уже на взводе. Руслан только удивленно приподнял брови и хмыкнул.

— На минуточку, — позвал следователь Мукаев друга детства. Отошли. Спросил:

— Ну?

— Что «ну»?

— Говори, — не попросил, потребовал.

— Что говорить-то?

— Все намеками, а ты давай открытым текстом. Добивай. На правах лучшего друга.

— На правах лучшего друга я бы тебе посоветовал больничный взять. Могу порекомендовать сговорчивую врачиху. Неудобно как-то ходить по учреждению с такой рожей. Боюсь, народ не поверит в бандитскую пулю. У нас так громко и много не стреляют.

— Да? А позавчера стреляли? Или уже забыл?

— Ты намекаешь, что сделал мне одолжение?

— Я намекаю, что не надо меня доставать. Да, дурак. Разучился понимать баб и нарвался. Ты за этим пришел? Полюбоваться, как сбылось твое предсказание?

— Вообще-то я пришел работать, — невозмутимо ответил Руслан.

— Извини. — Он немного пришел в себя. В самом деле, зачем обострять? Ну, посмеются, и забудут. — Пойдем ко мне в кабинет. У меня есть поручение.

— Что-то случилось?

— Да.

Он еще колебался. Было страшновато. Эта «АРА» вызвала в памяти очень болезненные ассоциации. Он, кажется, знал, что эти три буквы были чьими-то инициалами. Не слишком-то много фантазии у тех, кто дает фирмам названия. Руслан начал первым:

— Тебе не кажется, что Вэри Вэл умышленно не торопится? Он должен в этих подпольщиков коршуном вцепиться. Громкое дело.

— Ты же сам говорил, что прокурор наш стал старый, болезни замучили.

— Тут не болезни, Ваня. Он словно дает им время. На что?

— Может, ждут? Того, за кем деньги и сила?

— То-то и оно. Все Маугли, все заветное слово знают. «Мы с тобой одной крови…» Похоже, поймали в мышеловку нашего Владлена Илларионовича. А кусочек сыра — обеспеченная старость.

— Да ты что?!

— Милый, все берут. Так что ты не дергайся и не суетись. Веди себя очень осторожно. А то в следующий раз амнезией не отделаешься.

— Амнезией, — машинально поправил он ударение.

— Один черт. Кстати, если бы я получил в апреле ту же информацию, что и ты, я бы себе эту амнезию просто-напросто придумал.

— Вот, значит, в чем ты меня подозреваешь…

— Подозревал. Очень уж умно, Ваня. Не помню, и весь спрос. Но факты-то подтверждаются.

— Кстати, знаешь, что я хотел тебе поручить?

— Слушаю.

— Есть такая фирма: ЗАО «АРА». — Он достал из кармана листок, на который выписал данные из доверенности. — Здесь все. В том числе юридический адрес. Проверь, пожалуйста, что это такое и чем занимается.

— По какому делу она проходит? — деловито поинтересовался Руслан, взяв бумажку. — Попугаями торгует?

— Еще не знаю. Но возможны сюрпризы. Это долго?

Да нет. Почему же долго? Не в тайге живем. Фирма Московская, мы в области. Свяжемся с коллегами, сделаем запрос. Значит, надо узнать, чем занимается «АРА» и кто владелец?

— Именно.

— Это быстро. Жди. А насчет царапин не переживай: шрамы украшают мужчину. Кстати, чем она тебя? Ногтями?

— Букетом. Розами.

— Тем более. Видишь, как благородно: пострадал от красоты. Скажи на милость, а с виду такое приятное растение…

— Убью сейчас, — прошипел он.

— Исчезаю.

И, чувствуя, как кровь прилила к щекам, он услышал, как, уже выйдя в коридор, сдерживающийся все это время друг детства громко расхохотался.

И вечер

Это была пятница, конец рабочей недели. Он рассчитывал, что за выходные царапины заживут, что хотя бы эти два дня можно спокойно отсидеться в деревне. Рассчитывал до тех пор, пока не узнал, что в воскресенье предстоит суточное дежурство по району. Очень деликатно напомнили, что многие сотрудники в отпусках по случаю лета, а потому, хоть вы, Иван Александрович, на особом положении, но уж извините и т.д. и т.п. Извинил и спросил очень глупо:

— А что это такое: суточное дежурство?

Потом спохватился, сделал умное лицо. Не надо показывать свою неосведомленность. Авось ничего не случится. Отсидится в кабинете, попьет чайку, полистает журнальчики. Все будет хорошо, просто замечательно. Никого не убьют, не зарежут. «…Десять приникающих ранений грудной…» Аж передернуло всего! А почерк действительно похожий, с наклоном в левую сторону. Неужели он мог спокойно, под диктовку все это записать?

Капитан Свистунов появился, словно спасательный круг в открытом море. Как раз в тот момент, когда пропала всякая надежда выкарабкаться и до самого горизонта не было видно ни единого пригодного плавсредства.

— Оказывается, я в воскресенье дежурю, — тоскливо произнес он, следователь Мукаев.

— Я тоже, — спокойно сказал Руслан. — Так что не переживай.

— Да? Знаешь, я начинаю привыкать понемногу, но все равно пребываю в полной уверенности, что никогда раньше этим не занимался.

— Не занимался чем?

— Юриспруденцией.

— А чем же тогда занимался?

— Тоже не знаю. Но что-то же я могу вспомнить. Почему же не свою прежнюю работу?

— Потому что работа не волк, чтобы за ней с ружьем гоняться. Она необходимость, не суть.

— А суть?

— Суть в том, что с дежурством они поспешили. Пусть знаешь куда засунут свой график? Бездельники и тунеядцы.

— Ну зачем ты так?

— А как? Ты с Вэри Вэлом договаривался только насчет серийного маньяка. Вот пусть и идут в… Не морщись. Не туда.

— Я подам в отставку. Не могу больше. Не катит. Не могу.

— Погоди. Я тебе сюрприз принес. Знаешь, чем занимается твоя «АРА»?

— Чем?

— Оптовой торговлей спиртными напитками. Со складов. А ты говоришь: «Не катит».

— Но это же…

— Вот именно. Где легче всего спрятать поддельную водку? Среди подобной продукции. И с оптового склада легче же и ее реализовать. По липовым накладным. Но это еще не весь сюрприз. Знаешь, в чем главная его часть?

— Говори, не тяни.

— Генеральный директор фирмы «АРА» некий Ладошкин Алексей Петрович. Устраивает тебя такой расклад?

— Хозяин, — прошептал он.

— Ну, не знаю, не знаю. Мало ли в Бразилии донов Педро. А насчет воскресенья ты не волнуйся: «Как-то раз вне графика случилося несчастье». Ну и дальше про слона, который не разобрав. Похоже, что в нашей прокуратуре работают одни слоны. Не тушуйся, Ваня. Желающий подмениться всегда найдется, так что я, работник РУВД капитан Свистунов, старший оперуполномоченный по особо тяжким, буду с тобой ежели что. Рассчитывай. У тебя будет мой носовой платок, чтобы вытереть сопли, и жилетка, чтобы в нее выплакаться. Броне.

— Чего?

— Жилетка. Шучу. Кстати, как ты вышел на эту «АРУ»? Интуиция? Фантастическая удача?

— Ну, понимаешь ли… — замялся он.

— Понимаю. Не скажешь. Ладно, считай — проехали. По тормозам. И что делать теперь? Ехать туда? Когда?

— Завтра.

— Завтра суббота.

— Мне кажется, что и в субботу в офисе на… — он заглянул в бумажку, — Волоколамском шоссе кто-то есть.

— Если он действительно там, этот офис. Адрес может оказаться липовым, и фирма липовой.

— А Алексей Петрович? Тоже липовый?

— Нет, это, конечно, персонаж! Надеюсь, что реально существующий. Кто поедет? — деловито осведомился Свистунов.

— Я, конечно.

— В Москву? С твоей амнезией?

— Амнезией. Пустяки. Я найду этот офис. Похоже, что они и не прячутся.

— Один поедешь? — внимательно посмотрел на него Руслан.

— Один. — Вот так: твердо и решительно. — Жаль только, что выходные пропали. Хотел к девчонкам съездить. Соскучился… А твоя когда родит?

— Вроде в конце лета. Если, тьфу-тьфу-тьфу, ничего не случится. Кстати, твоя машина в порядке? А то я могу…

— Не надо. Я найду, на чем добраться. — Он крепко сжал в кармане серебряного дельфинчика с зелеными камешками-глазками. И повторил: — Не надо.

— Тогда до воскресенья? Успеешь?

— А если не успею, с работы выгонят? — усмехнулся он.

— Не дождешься. Вэри Вэл в тебя вцепился намертво. И я думаю, знаешь, какая этому причина?

— Ну? — напряженно спросил он.

— Твоя потерянная память. Хочет убедиться, что все в полном порядке, потому старается на глазах тебя держать. Вэри, вэри вэл. Андестенд ми?

— Ес, оф кос.

— Кажись, у тебя и с английским стало намного лучше, — задумчиво сказал капитан Свистунов. — Судя по произношению.

«А может, я тайный шпион? — с ужасом подумал он. — Агент иностранной разведки? Нет, это уже полный абсурд! Чушь! То же самое, что ночные засады, придуманные для Зои. Лучше уж поверить в дежа вю, чем в это».

ДЕНЬ ТРИНАДЦАТЫЙ

Утро

Зоя заметно огорчилась, когда узнала о его планах на выходные:

— Ох, Ванечка, что ж они там, совсем не понимают, что ли? Человек еще от болезни толком не оправился, а они уже нагружают! Я Владлен Илларионовичу при встрече непременно скажу!

— Не надо, Зоя, — попросил он.

— Как это не надо? Как не надо? И зачем ты только вернулся туда, на эту работу?

— А куда? — Такая в голосе прозвучала тоска! — Куда? Я же не знаю!

Зоя только вздохнула тяжело и пошла мыть посуду. Это было вчера вечером, а сегодня он встал очень рано, в шесть часов. Надо было пробежаться до парка и обратно, сделать комплекс упражнений, потом пойти на стоянку и забрать наконец оттуда свою машину. За неприятные дела надо браться сразу, не откладывая в долгий ящик. К неприятному делу он почему-то отнес посещение офиса торгово-закупочной фирмы «АРА».

— Уж в субботу-то можно и отдохнуть, — проворчала Зоя, увидев, что он надевает спортивные трусы. — Что ж ты, Ванечка, так себя изводишь!

Он не изводил, просто бежал. За последнюю неделю втянулся, окреп. Да и взгляды прохожих перестали смущать. Ничего, привыкнут. И это пройдет. Вэри Вэл умный, и философия его не так уж и плоха. Жить надо словно бы под стеклянным колпаком, никаких отрицательных эмоций ни туда, ни оттуда не пропускать и четко отделять себя от неприятностей окружающего мира…

Хоп! Колпак треснул. Он вспомнил про пистолет. Ружье, которое все-таки стреляло. Но где же пуля? Плохое предчувствие, тут никакой колпак не поможет. Все будет хорошо, все будет хорошо, все будет…

— Добрый день!

— Здравствуйте, — буркнул. Он что, живет здесь, этот охранник?

— У меня вчера был выходной. Я через день.

— Очень приятно. Я забираю машину.

— Жаль.

— Отчего же?

— Привык. И к вам, и к машине. Все ж таки развлечение. — Охранник зевнул. — Скучно здесь. Паршивая работа. Вроде и делать ничего не надо, только часы считать. Отдежурил — денежки получил. А ощущение такое, что жизнь мимо проходит. Ты здесь топчешься на одном месте, топчешься, как дурак, а она проходит.

«Тоже мне, философ! Все нынче стали философами, каждый под свое существование научную базу норовит подвести. Не жизнь, а сплошной симпозиум».

— Так и не нашли?

— Что?

— Хозяина?

— Хо… Нет, не нашли.

— Шлепнули, наверное, — снова зевнул охранник.

— И не жалко?

— Кого?

— Человека.

— А такие еще есть?

Богатые тоже плачут. Только, глупые, рыдали бы взахлеб, на публике. Садились бы в свои черные «Мерседесы» и громко при этом рыдали. Кушали бы черную икру ложками, захлебываясь горючими слезами. И в постели с длинноногими красотками стонали бы не от наслаждения, от тоски. Плачьте, богатые, плачьте! Громче плачьте! Население к вам очень внимательно прислушивается.

Он открыл дверцу машины, чувствуя в глазах соленую влагу. Впрочем, никто не знает, что это его «Мерседес».

Сел за руль, повернул ключ в замке зажигания. Совершенно не помнил, как водить эту машину, но в действие словно вступил автопилот. Руки все делали сами. Чего ж проще? Коробка автомат, везде напихано электроники. Сама ж едет, надо только руль пальчиками аккуратно придерживать. Он с гидроусилителем, этот руль. Кнопочка там, кнопочка тут. Вспомнит, все вспомнит.

Стекла у «Мерседеса» тонированные. Очень предусмотрительно, потому что на машину косятся. Но разве узнаешь, кто в ней едет? Разве следователь Мукаев? Нет, это Иван Александрович Саранский, на что есть соответствующий документ.

Моя машина. Душу дьяволу продашь за такую машину! Может, и продал? Черт, а пистолет! Почему оставил его в машине?! Спина покрылась холодным потом. Впереди стационарный пост ГАИ. Что там у них сегодня? «Вихрь-антитеррор», операция «Сирена», месячник по борьбе с пьянством? Глупец! Как же он раньше выкручивался? Деньги? Но сегодня денег нет. Нечем отмазаться. Пронесет — не пронесет? Ну почему, почему не отнес домой пистолет? Боится до него дотрагиваться. А в тюрьму сесть не боится.

В голову пришла спасительная мысль о том, что есть еще документы следователя Мукаева. И разрешение на ношение оружия наверняка есть тоже. Только какой пистолет его, тот или этот? Тот — имеется в виду найденный в доме Сидорчука. Так какой же?

Все-таки остановили. Еще бы! Такой лакомый кусок!

— Инспектор ГАИ старший сержант Михайлов. Документики ваши разрешите?

Из машины не вылез, ноги дрожали. Опустил стекло, протянул доверенность, права. Думал только о пистолете в «бардачке».

— А что у вас с лицом?

— Кошка. Дикое животное. — Очень кстати вспомнил рассказ Алеши Мацевича. — Понимаете, ангорские кошки, они злые. Пришел сантехник кран в кухне чинить, а она набросилась. Ревнивая очень. Пока оттаскивал, она и…

— Жены, что ли, нет?

— Почему нет? — растерялся.

— Кошка ревнивая. Прямо как баба. Что ж, бывает.

Вылезти пришлось, пошли проверять на угон. Пост стационарный, и компьютер у них имеется. Делают запрос. Хорошо, что загар, а то бы лицо казалось зеленым. А так просто пепельное. Зачем рискнул? Ведь не помнит же толком ничего про эту машину! И денег нет. В том смысле, что таких денег.

— Все в порядке, можете ехать.

— Машина в угоне не числится? — спросил хрипло и тут одернул себя: дурак!

Старший сержант Михайлов посмотрел удивленно.

— То есть я хотел сказать, похожая машина.

— Похожая всегда числится. Это ж «Мерседес»! Воруют почем зря. Дорогая штучка.

— Да-да. Так я могу ехать?

— Можете. С вашей машиной все в порядке.

Интересно, каким образом в порядке? Неужели никого не интересует, откуда у следователя прокуратуры Мукаева черный пятисотый «Мерседес»? Не дядюшкино же наследство из Америки!

«Все в порядке с вашей машиной». С ним зато не в порядке. Полтора месяца назад он упрямо шел по этой дороге пешком, усталый, измученный, больной. Но шел. Куда? В офис на Волоколамском шоссе?

Сверился с картой Москвы, которую нашел в машине. Ближе к городу почувствовал себя увереннее. Более того: постепенно вспоминал дорогу. Конечно, он бывал в Москве. А почему нет? Говорят, учился здесь несколько лет в юридическом институте. Наверное, с девушками по городу гулял, ездил на такси, в киношку бегал. Тогда еще «видаки» были редкостью. Город знаком. И въезд в него знаком, и развилка. Кажется, первый раз увидел это из окна рейсового автобуса. И сразу же решил для себя: «Я буду здесь жить». Красиво, черт возьми! А теперь еще больше красиво.

Офис нашел быстро. Что ж, солидная контора. Занимает весь первый этаж. Дверь тоже солидная, массивная. Наверху колокольчик, слева кнопка переговорного устройства. Да, они сегодня работают. Когда делаешь большие деньги, прерываться не надо. Минуты, это ж большие рубли, а часы — большие тысячи, у. е. разумеется.

— Кто?

Замялся на мгновение. Как он здесь проходит, если проходит? Мукаев? Саранский? Уклончиво сказал:

— Иван Александрович.

Тут же раздался писк, он дернул за ручку, и дверь открылась. «Дзинь», — колокольчик. Очень нежно. Сразу за дверью — охрана. Похоже, что двое здоровых мужиков в форме здорово удивились, но никакого вопроса не задали, даже чуть не взяли под козырек:

— Доброе утро!

— Здравствуйте. А… — Кого бы спросить?

— Иван Александрович! А мы вам звоним, звоним! (Куда?) На сотовый! А там все время «абонент временно недоступен»!

Какая милая девушка! Секретарша? Возможно. Очень в его вкусе. Тоненькая, высокая, длинноногая. Выскочила из-за стола в приемной, чуть ли не с объятиями кинулась. Но — сдержалась. Видимо, отношения у них чисто деловые.

— Алексей Петрович здесь! Ой, как он обрадуется!

Это вряд ли. Неизвестно почему, но сердце подсказывает именно так. Не обрадуется Ивану Александровичу генеральный директор фирмы «АРА» Ладошкин.

— Доложите ему обо мне.

Какой удивленный взгляд!

— Доложить?!

А что он такого сказал? Белая дверь за ее спиной — это, должно быть, кабинет Алексея Петровича. Таблички надо вешать, глупые люди! Непременно на все белые одинаковые двери надо вешать таблички.

— Не надо. Не докладывайте. Я сам.

Даже не спросила, что у него с лицом. Он так понял, что и не спросит. Субординация. И внезапно понял и другое: здесь ни в коем случае нельзя говорить о своей потерянной памяти. Это совсем другой мир. Здесь нет друзей — конкуренты. Нет любящей женщины — потребительница. Нет родственников — нахлебники. Всем им палец в рот не клади. Откусят вместе с рукой. Это Зоя, Руслан, Вэри Вэл, Леся и прочие с ним возились, как с ребенком. Здесь не подскажут, как заполнять официальные бланки. Узнают, что не можешь, — и побоку. С огромной радостью. И ни в коем случае нельзя спрашивать, кто он здесь такой, Мукаев или Саранский.

Держаться естественно и как можно увереннее. Лучше ошибиться, перебрав наглости, чем скромности. Шаг как можно увереннее и тверже. Постучаться? Ни в коем случае! Распахнуть дверь, переступить порог огромного светлого кабинета. Господи, какой же убогий по сравнению с ним тот, где работает следователь Мукаев! Небо и земля. Да что там небо! Космос. Безвоздушное пространство. Где? Здесь? А ведь кондиционеры работают на полную мощность. Он сидит за столом, Алексей Петрович Ладошкин. Память — странная штука, даже потерянная. Кем же еще может быть этот человек? Молодой, да ранний. Он не из тех, сытых, что с детства закормлены, а из подкидышей. Ах они, кукушкины дети! Чужие ведь, не породистые, а в гнезде мигом наводят свои порядки. Не нравится — за борт.

— Ты?!!

И уже тише, но с не меньшим удивлением:

— Ты-ы?

— Я.

— Иван, ну ты нас всех напугал! Что у тебя с лицом? Авария, да? Почему же не позвонил, не сообщил? Почти два месяца!

— Думали, что все? Конец? — Усмехнулся.

— Ну, что ты такое говоришь! Тебе просто не надо было быть таким скрытным. Что о тебе известно? Да практически ничего. Исчез — где искать?

— Ничего, я сам справился.

— Где ж ты был? В больнице?

— Да. — И это правда.

— Автокатастрофа?

— Вроде того.

— Я ж говорил, что надо поосторожнее. — Пауза, внимательный взгляд. — Ты, должно быть, за деньгами пришел?

Неплохо бы! Что бы такое умное спросить?

— Как у нас дела?

— Как всегда. Ты мне не доверяешь?

— Доверяю. — Надо бы порезче. — Но проверяю.

— Это ты напрасно. — Легкая обида. — Как у тебя со временем?

— Мало. Еще не долечился.

— Где ж ты так?

— Ехал в сторону Рс-ка. — Это он, конечно, здорово рискнул. Но ничего. Его собеседник нисколько не удивился, наоборот:

— А-а-а. Понятно, почему так торопился. Значит, серьезного разговора не будет?

— Сегодня нет. — Потом побеседуют, когда с мыслями соберется. Уж очень все неожиданно.

— Что ж, отложим. Пойдем, Иван.

Интересно, а как его называть? Алексеем? Лешей? Алексеем Петровичем? Нет, фамильярность — это на него не похоже. На кого не похоже? На Саранского или на Мукаева? Совсем можно запутаться! «Данхилл», что ли, для верности закурить?

— А почему на тебе этот дешевый костюм?

Вот он, прокол! Нет, ну нет дома в гардеробе у следователя Мукаева дорогих костюмов! Где он их держал, интересно?

— Так. Пришлось. — Очень неопределенно, но сойдет. Ничего, проглотят.

Вышли в коридор, двинулись вдоль безликих белых дверей. Вот черти! Сказал же: таблички надо вешать! Не офис — морг. Свет одинаковый, ровный, стерильность, светлые стены, казенный запах. Такое ощущение, что за одной из белых дверей ему сейчас будут делать операцию. Отхватят кусок печени или почку и сожрут. Сердце. Сердце они сожрут. Холодно. Странно, а почему? На улице жара, здесь работают кондиционеры. Климат-контроллер, вот как это называется. Поддерживатель ровной, без резких перепадов настроения рабочей атмосферы. Люди делают деньги. Деньги, деньги…

Стоп! Пришли.

— Заходи.

Как не хочется ощутить его за своей спиной, этого Алексея Петровича. А меж тем искренне выражает дружескую заботу. В кабинете две важные вещи: сейф и девушка. Сейф бронированный, девушка тоже. Глаза холодные, улыбка на сто баксов, все, что сверх улыбки, гораздо дороже.

— Леночка, выйди на пару минут.

Выплыла, виду не подала, что не доверяют. Так надо. Алексей Петрович с важным видом гремит ключами. Открыл, спиной внутренность сейфа не загораживает. Там пачки денег. Доллары. Много.

— Тридцать хватит?

Чего тридцать? Может быть, сказать: «Давай все»? А если они на тридцать договаривались? Пожал безразлично плечами:

— Пока да. Хватит.

На стол ложатся пачки денег. По сто купюр в каждой. Сто умножить на сто получается тысяча. Тридцать пачек. Он же тем временем внимательно разглядывает экран монитора. В комнате на столе — компьютер. Хорошая штука, очень полезная и нужная. Но это потом. Куда бы их деть, деньги?

— Дипломат в машине забыл, извини. — Все-таки, Леша, Алексей, Алексей Петрович?

— Ничего.

Ладошкин откуда-то достает картонную коробку. Из-под торта, что ли? Может быть. «Полет». Очень правильно подмечено. С такими деньгами можно взмыть под небеса. Пачки ложатся в коробку.

— Точно хватит?

А можно и больше? Как, оказывается, просто жить на свете!

— Я еще заеду.

— Когда?

— На днях.

— Не затягивай. У нас дела. Надо срочно решить кое-какую проблему? Понимаешь?

Нет, но все равно согласный кивок.

— А как тут вообще без меня?

— Справляемся. — Еще бы! Ты справишься! На ходу подметки рвешь! — Но есть вещи, которые можешь решить только ты. Если хочешь, конечно, можешь и эти функции переложить на меня…

— После. Мне в больницу надо.

— Может, хорошего врача посоветовать? Какие у тебя травмы? Что-то серьезное?

— Уже нет. Я здоров. В целом почти здоров. — Улыбка, мускулы напрячь, спину держать прямо.

— Да я вижу. Хорошо выглядишь, если не считать лица. А я вот… — Вздох сожаления. Да, Ладошкин, с весом у тебя проблемы. Бегать надо по утрам. Бегать.

— Иван, ты телефончикто включи. Мало ли какие проблемы? Телефон? Кажется, есть такой в машине.

— Да-да. Батарейки сели.

— Что, два месяца заряжаются? Если серьезное что-то случилось, ты так и скажи. Не надо от нас прятаться.

— Никаких проблем. Я включу телефон.

— Ну, тогда до встречи?

Рука у Ладошкина потная. Несмотря на постоянный умеренный климат в офисе. А чего испугался? Это я тебя боюсь, того, что ты сообразишь про деньги. Что ни черта я не знаю, сколько мне положено и за что. Но коробку из-под торта возьму.

Девушка в коридоре дарит сто баксов. Улыбается безвозмездно:

— Можно?

— Да, Леночка, мы закончили. Заходи.

Только начали. А может, силой? Заманить Ладошкина в машину, зажать рот, там, за тонированными стеклами «Мерседеса», учинить допрос с пристрастием? А о чем спрашивать? Этот полнеющий молодой мужик с ватными мышцами поплывет мгновенно. «Кто я?» А этот Ладошкин что, знает? Про старую кожаную куртку, про пистолет в «бардачке», про следователя Мукаева?

— Пожалуй, я тебя провожу до машины.

Что ж, это всегда пожалуйста. Хорошо, что не приехал на старых мукаевских «Жигулях». Была бы немая сцена.

— Что, уже починили? — Ладошкин кивает на «Мерседес».

— Да. Починили.

— Быстро. Да это ж железка! Людям времени надо больше, чтобы на ноги встать. Ты домой сейчас?

— Да.

— Рад был повидать.

— Взаимно.

Положил рядом на сиденье коробку из-под торта. «Полет». И никто ничему не удивился. Вот тебе и навестил фирму «АРА»! Что сказать Руслану? Может, деньгами поделиться? Усмехнулся, надавил на газ. В ближайшем пункте обмена валют, достав права на имя Саранского, обменял на рубли тысячу долларов. Что ж, гаишники, теперь тормозите на здоровье.

И, только запихнув в карман пиджака пачку новеньких пятисотенных бумажек, он вдруг сообразил нереальность всего происходящего. Сообразил и пришел в ужас. Уставился в зеркало, внимательно рассматривая свое лицо, и, ощупывая нос, щеки, лоб, сдавленно прошептал:

— Кто я теперь? Кто?!

Ближе к вечеру

Первым делом постарался успокоиться. Колесил по Москве, чтобы скоростью и лавированием в оживленном потоке машин прогнать дурные мысли. Главное все-таки выяснил: нельзя производить обыск на складах торгово-закупочной фирмы «АРА». Нельзя задерживать Ладошкина и учинять тому допрос. Потому что Алексей Петрович расскажет все. И о деньгах, которые давал ему (Мукаеву? Саранскому?), тоже расскажет. Это или взятка, или оплата какой-то очень дорогой работы. Действовать надо осторожно. Хорошо, что есть Вэри Вэл. Он тоже заинтересован в затягивании следствия. Вот и надо тянуть вдвоем. А Руслан? Тут он вдруг вспомнил разговор с Натальей Хайкиной. Кто такой капитан Свистунов? Старший оперуполномоченный по тяжким преступлениям против личности. Вот пусть и не лезет не в свое дело. Подпольное производство водки Свистунова не касается. А с преступлением против его личности, личности следователя Мукаева, он, потерпевший, как-нибудь разберется сам. И чтобы окончательно притормозить Руслана, надо еще разок съездить в деревню Ржаксы. И в другую деревню, где нашли восьмой труп. Как там она называется? Если незадолго до убийства там видели капитана Свистунова, то это, это…

Постарался не думать дальше. Не думать о том, почему он изъял из уголовного дела несколько последних листов. Что там было? Допросы Игната Хайкина, это наверняка. И еще что-то. Так почему?

Он хотел провести этот вечер спокойно. Опять плохое предчувствие. Что-то пузырь в груди ведет себя странно. Как будто ему становится тесно. Дыхание сбивается, хотя с легкими все в полном порядке, сердце работает как часы. Он в отличной физической форме, не считая проклятого пузыря. Все труднее давить его в себе. Хочется… А чего, собственно, хочется? Вспомнить?

Чтобы отвлечься, он заехал в супермаркет. Очень большой, дорогой и хороший магазин. Удобный. Взял корзину на колесиках, не спеша повез ее вдоль полок с продуктами. Приятный вечер, что это такое? Яркая вспышка в голове, толчок о ребра. Перед глазами проплыл стол, покрытый белой, накрахмаленной скатертью, дорогая посуда, корзина с фруктами, свечи. Аппетитный запах жареного мяса. Шампанское?

Он уверенно потянул с полки пузатую бутылку. «Бри», это сойдет. Что еще? Провез тележку вперед, стал складывать в нее фрукты: бананы, груши, киви, виноград… В отделе полуфабрикатов попросил хорошенько завернуть шейку в маринаде. Пусть не скупятся на пакеты, он все оплатит. Гарнира не надо, лучше салат из овощей, меньше калорий. Надо следить за весом. С брезгливостью вспомнил Ладошкина: плывет мужик. Много денег, это не значит много еды, лучше быть слегка голодным, чем больным. Внимательно посмотрел на прилавок, под стекло, где стояли лотки с готовыми салатами. Вспомнил, что в морской капусте много витаминов и йода. Значит, надо есть салат из морской капусты. Под конец взял ледяной килограммовый пакет креветок. Кажется, все? Да, еще хорошей минеральной воды бутылку.

Подойдя к кассе, равнодушно достал из кармана пятисотенную:

— Хватит?

Добавил еще одну без всяких эмоций. Шампанское оказалось очень дорогим, да и черт с ним. Кажется, он все делает правильно. Вот теперь домой.

Он давно уже присмотрел другую платную стоянку на окраине города. Не все же население Р-ска знает следователя Мукаева в лицо? Оставил там машину, стараясь не реагировать на любопытный взгляд мужика, поднявшего шлагбаум. Отчего-то на многие вещи после визита в офис «АРА» стал смотреть спокойно. У него есть деньги, много денег. Заплатит — и будут молчать. Захочет — будут еще деньги. Все очень и очень просто. Надо только иметь много денег. А это легко.

Охране дал много. Те взяли, виду не подали, что клиент переплатил. Коробку из-под торта оставил пока в салоне, под передним сиденьем, чтобы не бросалась в глаза. Запер машину и, нагрузившись тяжелыми сумками, пошел домой.

…Зоя только громко ахнула:

— Откуда, Ванечка?

— Премию дали, — коротко ответил он. — За подпольную водку.

Зоя и эту чушь проглотила. Кинулась с сумками на кухню. Выложив на стол продукты, замерла в недоумении.

— Что такое? — спросил.

— Ой, да я не знаю, что со всем этим делать! — Зоя неуверенно открыла коробочку с салатом из морской капусты, понюхала: — Это что?

— Витамины.

— Оно ж зеленое! И склизкое какое-то.

— Не трогай, это готовое. Мясо выложи в огнеупорную посуду и поставь в духовку. Креветки закладывают в кипящую воду. Поставь на газ небольшую кастрюльку и положи туда специй побольше. Перец, лавровый лист, мускат, кардамон, уксуса чуточку можно капнуть. А лучше выдавить лимон. Фрукты в корзину.

— В какую корзину?

— Ну, в вазу, в вазу.

— Ой, Ванечка, как же все это странно! Как в кино!

— В кино все ненастоящее, а это должно быть вкусно. — Он посмотрел на этикетку бутылки и, довольный, запихнул ее в морозильную камеру.

На стол помогал накрывать жене, сам выбирал посуду.

— Нечего держать ее в серванте, — улыбнулся Зое. — Вещи должны служить, а не пылиться.

— Жалко же! — пожала плечами она. — А вдруг разобьем?

— Во-первых, до такой степени мы с бутылки шампанского не напьемся, а во-вторых, если разобьем, купим новые. Не надо жить для вещей, — повторил он. — Надо жить для себя, а вещи — это слуги. Слуга не должен быть ценнее господина.

Сев за стол, он почувствовал наконец удовлетворение. Попросил Зою задернуть окна и зажечь свечи.

— Ой, а это зачем, Ванечка?

— Романтика. Так положено.

Свечи были огромные, дешевые, из парафина цвета слоновой кости, прикупленные Зоей на случай, если вдруг отключат электричество. Романтики в них было мало, так же как и в уродливом чугунном подсвечнике, неизвестно каким образом оказавшемся в квартире. Но он очень хотел сделать Зое приятное. Чтобы все было, как положено. Скатерть-то шикарная, да и салфетки тоже. Все вышито ее умелыми руками. Хорошая женщина.

— Зоя, — тихо позвал он. — Зоя…

— Что, Ванечка?

— Мне хорошо с тобой.

Она робко замолчала, как маленькая, серенькая мышка сжалась на своем стуле. Через стол протянул руку, взял ее большую натруженную кисть и повторил:

— Зоя… Ты столько для меня делаешь. Сейчас, когда я… Когда мне…

— Да что же делаю-то, Ванечка? Я ж просто люблю тебя.

— Ты не понимаешь. Любить — это труднее всего. Ненавидеть легко, мстить легко, а любить… Мне как-то не досталось этого…

— Тебе?! Тебе, Ванечка, не досталось? — Как же удивленно она посмотрела! И в самом деле: что это он? Иван Мукаев, самый красивый мужчина в городе, мечта многих женщин.

— Сам не понимаю, но в памяти о любви — ничего. Пусто.

Замолчал. Она поняла это по-своему:

— Ты бы, Ванечка, покушал. Голодный весь день. Все работаешь, работаешь.

— Что? Да-да. Положи мне салат. И неси шампанское — я открою.

Что было для него в ней, в этой простой женщине? Не очень умной, он это понимал. Ни блеска, ни особой красоты. Да кем же это расписано, кто кому пара? Он чувствовал, что Зоя его поймет. Что бы ни случилось — обязательно поймет. Пусть не умом, но сердцем, и, быть может, только она одна. Знал это наверняка и оттого теперь цеплялся за свою новую жизнь, хотя все больше догадывался, что произошла какая-то нелепая, чудовищная ошибка.

Они выпили шампанское, Зоя развеселилась. Даже отважилась попробовать креветок и салат из морской капусты. Вздохнула, отодвинула в сторону:

— Ой, да не надо мне к этому привыкать.

— Как тебе твоя жизнь, Зоя? — тихо спросил он.

— Хорошо. Теперь хорошо. Ты рядом — и хорошо. Ой, Ванечка, я ж совсем забыла!

Она вскочила, кинулась в спальню. Ожидал все, что угодно. Зоя могла принести книжку, фотографии, презервативы, даже зеленую лягушку. Но только не это. Пачку «Данхилла».

— Вот.

— Откуда? Зачем? — растерялся он.

— Знаешь, Ванечка, — таинственно сказала Зоя. — Ты в последнее время перед тем, как пропасть, был каким-то странным. Один раз пришел, прошелся очень важно по комнате, вот как сейчас ходишь, сел в кресло, нога на ногу, сигареты эти закурил. И спросил меня: «Ну, как?» И я сказала, что никак. Мол, кривляние сплошное.

— И что я?

Зоя покраснела:

— Ничего. В общем, как обычно, высказался: «Дура».

— Извини. Хоть и поздно прощение просить, но все равно — извини.

— Да пустяки! Ты всегда так раньше, то дурой, то дурехой. Дурехой — это считалось ласково. А сигареты я потом спрятала на всякий случай. Дорогие, наверное?

Зоя замолчала, он тоже не нашел что сказать. Настроение испортилось. Ну, зачем она их принесла? Все только запуталось еще больше.

— Ванечка, что случилось? Ты расстроился?

— Нет, все в порядке. Давай еще шампанского выпьем.

…Посуду он ей сразу мыть не разрешил.

— Потом. Успеешь. Не надо перебивать настроение.

Она поняла, покраснела. Подошел, обнял, поцеловал сначала карий глаз, потом голубой.

— Ой, мы прямо как новобрачные!

Улыбнулся, поднял ее на руки. Показалось, что очень легко. Маленькая, стройная женщина. Как она, интересно, родила двоих девчонок? Тяжело было, наверное. Значит, ему не должно быть сейчас тяжело. И показалось вдруг, что впервые за всю жизнь он захотел, чтобы женщина, с которой лег в постель, была им любима и от этого счастлива. Так, чтобы совсем ничего не оставить для себя…

ДЕНЬ ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ

Ближе к вечеру

Утром Зоя уехала на дачу к родителям, повезла Головешкам вкусности и фрукты от папы. Дал ей денег, немного, чтобы не вызвать еще большее удивление. Потом придумает еще какую-нибудь премию. Мало ли в его жизни было ночных засад?

Усмехнулся, вспомнив эту глупость. Пора расплатиться за все, наконец. Пора… После утренней пробежки и гимнастики пошел на работу. До вечера все было тихо и спокойно. Никаких ЧП. Следователь Мукаев в своем кабинете сидел и листал уголовные дела. Листал с интересом постороннего человека, которому представился удобный случай заглянуть в замочную скважину. Безнаказанно заглянуть. Сколько он еще так протянет? Если бы не Руслан, все кончилось бы еще в первый же день. Но друг детства тащит, тащит за собой, тащит на себе. Сколько через руки капитана Свистунова прошло подобных бумажек! Ордера, постановления, протоколы… Руслан возится с ним так же, как Зоя, с терпением заботливой няньки. Недаром в прокуратуре подшучивают: «Вы, Руслан Олегович, сюда прямо как на работу! Ведомство задумали сменить? Кабинетик организовать?» Друг детства только посмеивается и отбивается язвительными шуточками, на которые мастер. Друг детства… А он, следователь Мукаев, потирает руки, готовится нести в рану Руслана свежую грязь, чтобы прикрыть собственные делишки. Сволочь.

Громко стукнул кулаком по столу, рука заныла. Словно в ответ раздался телефонный звонок.

— Ваня?

— Руслан? Богатым будешь.

— Это вряд ли. Собирайся, Ваня, у нас ЧП.

— Что?!

— Не надо так кричать. Чуть слуха меня не лишил. ЧП, говорю, у нас в районе. В Горетовке. С транспортом напряженка, поэтому я тебя прихвачу на нашем дежурном «уазике».

— Что случилось?

— Труп, — коротко сказал капитан Свистунов и повесил трубку.

«Десять проникающих ранений грудной…» О господи, господи!

…Через полчаса он трясся в машине по дороге к Горетовке, а Руслан Свистунов, стараясь казаться спокойным, рассказывал:

— ЧП на весь район. Сказано же: прячьте спички от детей! Так нет. Маленькие неслухи. — Заковыристо выругался, голос друга детства слегка вибрировал на низких нотах, чувствовалось, что того потряхивает нервная лихорадка. Волновался, очень волновался капитан Свистунов. — Ты не тушуйся, хотя сразу скажу: зрелище будет не из приятных. Но ведь мы с тобой и не такое видели? А?

Кивнул, чувствуя, что самого начинает трясти от волнения. Да что там случилось-то?!

— Погода стоит жаркая с мая месяца, в лесу сухо, обстановка пожароопасная. Все средства массовой информации об этом трубят. Уж оскомину набило. Так эти маленькие следопыты из деревни Горетовка стащили тайком спички и пошли в лес играть в дикарей. Забились подальше, разожгли костерок. А дальше как по нотам. Дунул легкий ветерок, сухие елочки загорелись. Веточка за веточкой, и как в «Кошкином доме». Из искорки — самый настоящий пожар. По всем правилам.

— Там погиб ребенок?! — охнул он.

— Живы, слава богу, все живы. Испугались, кинулись бежать. Быстренько вызвали пожарных, те сработали на редкость оперативно. Повезло: выгорела небольшая часть лесного массива, ветер дул в нужную сторону. Но…

Яркая вспышка в голове: Горетовка!

— Не надо.

— Да ты не переживай так. Труп взрослого человека. Я так понял, что его забросали ветками. А жара-то какая стоит! Когда начался пожар, ветки, естественно, загорелись. Ну и тело под ними, само собой. Короче, когда потушили пожар, нашли обгоревшие останки. И участковый тут же позвонил нам. Вот едем.

— А… когда его убили?

— Это нам с тобой судмедэксперт скажет. Вся компания в сборе, да ты, да я, да мы с тобой. Ну, отошло немного?

Какое там! Машина подпрыгивает на ухабах, дорога неровная. У него же странное ощущение, что это не машина — лодка. Почему-то старая лодка, которая везет его по мертвой подземной реке на тот берег. В царство теней. Они подъезжают к Горетовке. Вот здесь ему, кажется, знакомо все. Очень большой поселок на окраине Московской области. В центре двухэтажные кирпичные дома со всеми удобствами, природный газ, горячая вода. Одна школа, зато десятилетка. Или теперь одиннадцати? Нет, это совсем не деревня: маленький городок. Сельсовет, клуб, даже кинотеатр имеется. Возле клуба — волейбольная площадка. Но это центр, пожар же произошел на самой окраине, в лесу. Совсем близко оказались частные дома. Деревянные. Да, повезло, что быстро потушили.

Он увидел, что пожарные уже сворачиваются. Радуются, что обошлось без жертв да малой кровью. Испуганные жители окраины еще в состоянии шока. Детишек бы выдрать как следует, да счастье оттого, что остались живы, слишком велико. Поэтому родители рыдают, прижимают перепуганных всхлипывающих чад к себе, крепко-крепко, и не бьют, целуют в щеки, измазанные сажей. Участковый деловит и здорово озабочен. Еще бы: такое ЧП на его участке! Милиция приехала на двух машинах!

— Капитан Свистунов, — козыряет Руслан, обращаясь к пожарным. Они — свидетели, нашли труп. И участковому: — Ну, Степаныч, показывай находку.

— Да это… оно там, — мнется участковый. — В лесу. Подале.

— Ваня? Иван Александрович? Идешь, что ли?

— Да-да.

Ноги не слушаются. В голове что-то постоянно вспыхивает, словно светофор мигает. Красного больше. Это потому, что земля вокруг пышет жаром. Уже горячо, хотя до очага пожара еще не Добрели. Здесь, в кустарнике, не выгорело, не успело. Огонь не дошел, остановился перед рвом с тухлой водой. Обмелел ручеек-то, и здорово обмелел. Но его хватило. Руслан перепрыгивает через канаву легко, а его, следователя Мукаева, ноги не слушаются. Прыгает, шлепается в траву.

— Иван?

— Да-да, сейчас.

Подниматься не хочется. Трава, мягкая трава. Рассеянно шарит руками: не обронил ли чего? И вдруг натыкается на странный предмет. Это еще здесь откуда?!

У него в руках сотовый телефон, «Моторола». Небольшой аппарат из серой пластмассы. Дисплей не светится, — видно, батарейки давно уже сели. Телефон теплый, но целый. Огонь сюда не добрался. Аппарат лежал почти у самой воды, возле канавы. Откуда?!

Он оглянулся: не заметили. Достал носовой платок, обтер испачканный аппарат.

— Иван Александрович!

— Иду.

Завернул телефон в платок, сунул в карман. Потом как-нибудь. Сейчас надо туда, вперед. Господи, жара-то какая! В пепел здесь можно рассыпаться, так душно! Земля раскалена, такое ощущение, что планету вывернули наизнанку и ее огненные внутренности оказались снаружи. Он шел по ним, чувствуя, что подошвы нагреваются. Это ад, точно: ад. Зачем ему сюда? Зачем?!

— Вон там, — показывает рукой участковый. — Там он, труп.

То, что они называют трупом, обгорело до неузнаваемости. Смотреть туда невозможно, да и не надо смотреть. Очередная яркая вспышка. Внутри что-то лопнуло, и его залило жгучей, кровавой волной. Обхватил голову руками и, не обращая ни на кого внимания, громко простонал:

— Это я. Я-а-а! Я умер…

Сумерки

Когда время подходит к летнему равноденствию, темнеет поздно. Он сообразил только, что сумерки. Серые сумерки. Руслам Свистунов стоит рядом и сует в нос ампулу. Резкий запах аммиака: нашатырь.

— Да что ты, Иван? Что ты?

— Голова… Я не могу здесь…

— Ну, соберись. Надо. Люди смотрят, Ваня. Работать надо.

— Работать?! Никогда бы я не выбрал такую работу!

— Только без истерик! Мужик ты или нет?! Ну?!!

Он не мог смотреть на труп.

— Как ты не понимаешь! Это я! Я!!

— В каком это смысле ты?

— Не знаю. Мертвый я.

— Да прекрати! — Руслан отшвырнул ампулу, тряхнул его как следует. — Тронулся, что ли? Приди в себя! Да, знаю, неприятно. А мне приятно? Мне?! Мы с тобой еще и не такое видели! Забыл? Вот и я хочу забыть. На пенсию выйдем и забудем. Но сейчас надо работать.

— Да. Хорошо. — Он трясет головой, пытается избавиться от наваждения. Что это было? Вспышка света, ощущение себя мертвым. Руслан прав: надо успокоиться. — Что я должен делать?

— Писать. Тебе — писать. Эксперт готов? Прокуратуру нашу от жары сморило малость. Человек после болезни, а его на дежурство. Вы уж простите.

— Бывает. Особенно после такой болезни, — деловито кивает эксперт. Кажется, наслышаны о следователе Мукаеве.

Эксперт из молодых, неопытный. Видно, что боится, как бы чего не ляпнуть. Чтобы скрыть волнение, возится со вспышкой, хотя аппаратура в полном порядке, чего ее теребить лишний раз? Судмедэксперт, являющийся местным же патологоанатомом, постарше. Опытный, тертый мужик. Вздыхает:

— Тяжело работать: жарко. Сейчас сделаем антропометрические данные, попробуем приблизительно установить, когда убит. Хотя многого не ждите. Сами должны понимать: труп обгорел до неузнаваемости. Похоже, мужчина. Высокий. Ну-ка, что там? Ага.

Свистунов подходит:

— Что?

— Оно: пулевое ранение в голову. Классика. Застрелили его.

— Оп-па!

— Раздроблена левая височная кость.

— А… пуля? — замирая, спрашивает Руслан.

— На месте. Все будет в лучшем виде.

— Иван, сейчас будешь записывать. Костя тебя будет диктовать, а ты заноси в протокол. Папочку подложи для удобства на пенек и работай. Работай. И снимков, снимков побольше, не скупитесь.

— Да мы уж и так…

Никогда этот день не кончится. Обшаривают каждый клочок земли. Чего тут смотреть? Бесполезно. Это прочесывание местности больше для проформы, все выгорело дотла. Какие ж тут могут быть улики?

— Да-а-а. Не повезло. Или повезло? Как думаешь, Ваня? — спрашивает Руслан. — Кто знает, когда бы его нашли, если бы не пожар? Но подгадил, конечно, здорово. «Глухарек» у нас.

— Что это?

— А это дело, которое раскрыть невозможно. Личность установить — и то проблема. Ни клочка одежды целого, все сгорело. Ни отпечатков, ничего. Кисти рук полностью обгорели, как и лицо. Мужчина. Да-а-а. — Снова ругается, выплескивает злость.

Машет рукой:

— Ладно, мужики, бесполезно! Заканчивайте тут. Тело в морг, на вскрытие… Вот черт, что несу-то? Вскрытие! Груда обугленных костей, даже мясца нет!

Уже на окраине, там, где земля нормальной температуры, он, следователь Мукаев, на капоте «уазика» старательно дописывает то, что необходимо внести в протокол. Голова болит меньше, вместо этого навалилась непонятная тоска.

— Ты чего психанул-то, Ваня? — трогает за плечо друг детства. Трогает осторожно, и тон, которым задал вопрос, ровный.

— Ничего. Все в порядке. Горетовка. — Он поднимает голову, смотрит по сторонам.

— Ну да. Горетовка.

И в это время он ловит этот взгляд из толпы. Взгляд удивленный, вопрошающий. Мол, а ты что здесь делаешь? Идет на него:

— Добрый вечер.

— Здравствуйте. — Женщина приблизительно его возраста пятится назад.

— Мы знакомы?

— Да уж, — она мнется, — знакомы. Я уж и не знаю, как вас там называть теперь.

— Следователь Мукаев Иван Александрович.

— Обозналась, извините. Темнеет уже. Обозналась.

— Нет, постойте!

— Мама, мама, пойдем домой!

— Иду, Сашенька, иду! Замужем я, извините. Муж-то ревнивый.

Да что ж это такое! Ему надо только узнать, почему она так странно смотрит! И все. Женщина пятится за спины людей, пацан лет десяти, девчонкам его ровесник, тянет за подол:

— Идем, мама. Страшно.

Ему тоже страшно. Тело, вернее, то, что от него осталось, накрыто брезентом. Он смотрит на деревянные дома, смотрит и не может оторваться. Милая, добрая, старая Горетовка! Что, и здесь он тоже успел? Смотрит в толпу, пытается отыскать глазами женщину. Ушла.

— Устал? Ну, ничего, сейчас все. На сегодня, — ядовито добавляет Руслан.

— Я не хочу отсюда уезжать.

— Да ты что?!

— Горетовка. Мне здесь что-то надо, — упрямо твердит он.

— Ладно, Ваня, не дури. — Друг детства не менее упорно подталкивает к машине. — Надо расслабиться, водочки выпить. Тьфу, забыл, что ты теперь не пьешь! А зря, между прочим. Хорошо, начальство спит, да и ехать сюда далеко. Зато завтра учинят допрос по всей форме: кто убитый да сняли ли отпечатки? Отпечатки! — Снова ругается, и уже спокойнее: — А с Горетовкой не переживай, ты еще сюда наездишься. Даже не представляю, с какого конца за это дело взяться. Пока не определили, сколько времени труп в этих ветках лежал, местных расспрашивать бесполезно. Ну что, медицина? — безнадежно спрашивает Руслан у судмедэксперта. — Когда?

— Не свежачок, это точно. Убили не вчера и не на днях. Но сказать точно, когда…

— Да все я понимаю! Так твою раз этак! — вновь громко ругается Руслан. — Не было печали, да черти подкачали! Устроили здесь пекло, оно и всплыло. Де-ло.

Последнее слово сказано с нажимом, по слогам. У него же такое ощущение, что Руслан торопится поскорее покинуть Горетовку. Не нравится ему здесь, что ли? Можно было бы и с людьми поговорить. Но кто знает, когда именно убили этого мужчину?

Он знает, следователь Мукаев. Знает почти наверняка. Откуда-то это знает. Сказать? Завтра. Когда положит на стол перед другом детства пистолет, тогда и скажет. Руслан прав: он уста очень устал.

— Хорошо, поехали, — кивает на машину, — у меня, кажется, все.

Вопросительно смотрит на окружающих. Они согласны. Что-то последнее время все с ним странно согласны. Даже деньги пачками выдают. Кто он такой, что так происходит? Может, тот самый черт из пекла, на которого жалуется Руслан?

Уже по дороге в прокуратуру машинально достает из карма телефон. Руслан Свистунов удивляется:

— Тю! Телефон свой нашел! А сказали — потерял.

— Мой? Точно мой?

— А чей? Ну-ка дай. Где ж это он у тебя валялся? Черт, батарейки сели! Ну, точно: он! Сам же выбирал тебе в подарок!

— Да мало ли таких телефонов, — бормочет он.

— А ты включи да посмотри. Кстати, помнишь пин-код?

— Нет. Не помню.

— 7236. Я ж тебе сам забивал в память: дом — номер такой-то, Леся — такой-то. И свой домашний. Странно.

— Что странно?

— А где ты его нашел? Дома?

— А Вэри Вэл говорил, что ты ему звонил в тот день, когда пропал. Так откуда звонил-то тогда, Ваня? — внимательно смотрит Руслан.

— Спроси что-нибудь полегче, — огрызнулся.

— Не помнишь, что ли? Так и скажи. Да, странная штука — жизнь. Вещи потерянные находятся! И люди…

Что-то Руслан скажет про пистолет! И еще одна мысль в голове: когда Ладошкин просил включить сотовый, какой именно аппарат имел в виду? Тот или этот? Если только в руках сейчас действительно его, следователя Мукаева, телефон. Но сердце подсказывает, что так оно и есть. Почему-то в его случае все вещи оказываются теми самыми.

…Руслан его не оставляет: идет следом в прокуратуру. Усмехается:

— Бомба два раза в одно место не падает. Сегодня с ЧП все. Лимит исчерпан. У тебя в сейфе еще того? Есть?

— Ты это брось.

— Отчего ж? — прищуривает капитан Свистунов лихие глаза крепкого коньячного цвета.

— Сопьешься.

— А тебе меня жалко?

— Жалко.

— Ты не переживай, у меня характер. Сила воли. Во! — сжимает руку в кулак, пальцы подрагивают. — Это от усталости. Зрелище было не для слабонервных.

Он молчит, на подначку не реагирует. Они перед дверью кабинета следователя Мукаева. Переступив порог, идет к сейфу, достает бутылку, в которой еще осталась водка. Руслану:

— У тебя лицо в саже.

— А у тебя тональный крем потек.

Трогает царапины на щеках: врет все друг детства, они подсохли, и не брал утром у Зои никакого тонального крема. Подремать бы после такого. Сегодня они с Русланом еще друзья. А завтра он положит на стол пистолет и спросит:

— Этот?

И неизвестно, что будет дальше.

ДЕНЬ ПЯТНАДЦАТЫЙ

Утро

— Этот?

Не завтра, а послезавтра. Понедельник — выходной. Отсыпался после суточного дежурства. Во вторник едва нашел в себе силы подняться и вытянуть из-под кровати ящик с гантелями. Гимнастику делал вяло, да и до парка так и не добежал. Вернулся с полпути. Пистолет принес домой накануне вместе с телефоном. Оба аппарата положил перед собой на стол в большой комнате, задумчиво стал разглядывать. Один самый дешевый, «Моторолла», другой «Нокиа» со всеми возможными наворотами.

— Зоя где зарядное устройство?

— Что?

— Я нашел свой телефон.

— Где ж, Ванечка?

— Там, — неопределенно махнул рукой, не поясняя. Пусть думает, что в особняке Сидорчука вместе с курткой.

Навороченный «Нокиа» он ей, конечно, не показал. Сначала занялся тем аппаратом, что якобы принадлежал следователю Мукаеву. Включив его, набрал код, подсказанный Русланом: 7236. Долго нажимал на кнопки, потом в голове вдруг прояснилось: вошел через меню в записную книжку. Да, все так. Домашний телефон Руслана, Леси, Цыпина… Больше ничего интересного. Все остальные номера наверняка принадлежат знакомым женщинам. Помечены буковками «И», «А», «О».

«О»? Эта Ольга не дает покоя. Набрал номер.

— Алло? Кто это? Алло?

— Ольга?

— Какая еще Ольга?

— А кто говорит?

— А вам кого надо?

— Мне надо Ольгу.

— А это Оксана. Ха-ха!

Гудки. Мимо. Поздно вечером он занялся вторым аппаратом. Набрал наугад, полагаясь только на интуицию, четыре цифры пин-кода и промахнулся. Вспомнил вдруг, что если три раза наберет неправильную комбинацию, телефон заблокируется. Сжал пальцами виски: голова болела. Черт, как же там? Машинально набрал: 9236. ОК. На дисплее высветилось: MTS-RUS. Попал. Но… оказывается, Иван Александрович Саранский был очень скрытным человеком. Свои тайны он не доверял мобильному телефону. Все правильно: эти разговоры не утаишь. Когда звонил, кому звонил, как часто — при желании легко можно узнать. И в записной книжке только один адрес: дом. Видно, у этого Саранского отличная память на цифры. Все в голове, а дом — это дом. Никакого криминала.

Номер почему-то семизначный, московский. Не поздно ли звонить? Время к одиннадцати. Набрал номер. Долгие гудки, потом трубку все-таки сняли:

— Говорите.

— Ольга?

— Да. Ольга.

— Добрый вечер.

— Сожалею, но я собралась уходить. У меня нет времени на разговоры с поклонниками. Всего хорошего.

— Минутку. — Уходить? В одиннадцать часов вечера?! Куда?!! — Я не поклонник.

— Кто это? — Должно быть, она посмотрела на определитель номера, потому что удивленно ахнула: — Ты-ы?! Откуда?!

— Да, я. — Он не знал, что ей сказать, этой Ольге.

Заговорила сама. Голос злой, раздраженный:

— Ну, и что дальше?

— Ты хочешь меня видеть?

— После того, что ты выкинул?! Думаешь, все забыла и простила после того, как ты исчез неизвестно куда больше чем на месяц?! Это счастье, что я еще здесь! И ты, сволочь, еще уговаривал меня не делать аборт!

Вот оно: дети! То больное, что носит в груди. Он хотел ребенка от этой женщины. Очень хотел. Не уступила. Молодая длинноногая сучка. «Меня тошнит. Давно тошнит. От ваших длинных ног, от больших грудей, от духов и куриных мозгов. От любви к халяве и дорогим побрякушкам. От похоти кошачьей и кошачьей никчемной сути…» После того, как эта Ольга сделала аборт, он и придумал свою гневную обличительную речь.

— И ты не хочешь спросить, что со мной было?

— А мне наплевать! Думаешь, ты один такой? Я тебе не жена, я свободная женщина!

— Почему же ты еще там?

— Так надеялась услышать, что твой труп нашли в канаве!

— Но ты же все равно ничего не выиграешь от моей смерти? У тебя же нет никаких прав!

— Плохая у тебя память, Иван.

— У меня теперь вообще нет никакой памяти.

— Что? Что ты такое говоришь?!

— Ничего. До свидания.

— Подожди. Ты откуда звонишь?

— Из дома.

— Из…

Положил трубку. Все кончено с этой женщиной. Познакомились на юге, он теперь вспомнил. Море, солнце, краткое двухнедельное опьянение, когда показалось вдруг, что это всерьез и на всю жизнь. На сколько же хватило? Два года взаимного лицемерия. «Ми-илый! Как хорошо!…» Серебряный дельфинчик — это от нее. Дальше — больно. Не надо дальше. Сотовый телефон Ивана Саранского звонил, но он нажал на кнопочку с красным кружочком. Все: абонент временно недоступен. А для этой Ольги теперь недоступен постоянно.

Утром следующего дня, который засчитал как день пятнадцатый, пропустив эту злую Ольгу, пошел в РУВД, отыскал там капитана Свистунова. Руслан был в кабинете один. Сидел, изучал какие-то бумаги.

— Иван? А почему не позвонил? Я бы сам к тебе зашел.

Молча достал из кармана пистолет, положил на стол перед Русланом:

— Этот?

— Откуда? — удивленно вытаращил глаза друг детства.

— Нашел. Дома.

— Так он, выходит, не пропал?

— Как видишь.

— А мы его в розыск.

Руслан осторожно взял в руки пистолет.

— Погоди! — тронул друга за плечо. — Разве не надо снять отпечатки?

— Отпечатки чьи?

— Мои.

— Ты, Ваня, детективов плохих начитался, что ли? Ну, нашелся твой пистолет и нашелся. Ты зачем его сюда-то приволок? Мог бы просто позвонить, поставить в известность.

— Я хочу, чтобы сделали экспертизу.

— Какую экспертизу? Зачем?

— Потому что уверен: из этого пистолета убили мужчину, которого нашли в Горетовке.

— Да ну? — Друг детства прищурил лихие глаза. — Уверен?

— Да. Это мой пистолет, и из него убили человека.

Руслан тяжело вздохнул, потом полез в сейф у себя за спиной, достал оттуда папку:

— Не хотел тебя вчера беспокоить. Сладко спал, Ваня?

Тут только он заметил, что глаза у друга детства красные от бессонницы. Едва на стуле сидит, так устал.

— А ты?

— Я бодрствовал. Бдил. Твой покой в том числе. А в свободное от этого время на коленях перед экспертом ползал. «По-жа-алуй-ста! Ну, по-жа-а-луйста, — проблеял Руслан, — побыстрее». Ползал, потому как возникла у меня одна глупейшая идея. Мы ж сыщики, Ваня. Ну и повезло. Понимаешь? Повезло. Словил удачу за хвост на одной интуиции. Так что ты забери, пожалуйста, свой пистолет и иди с Богом. На работу. Заодно заключение экспертизы прихвати, а дальше уж действуй из своих собственных соображений.

— Что это? — Он взял в руки протянутый Русланом листок.

— Читать разучился? Тоже следствие амнезии?

— Амнезии.

— Один черт. Перевожу с русского письменного на русский устный: мужик, которого позавчера нашли в таком неприглядном виде в Д. Горетовка, действительно убит из пистолета «Макаров». Но не из этого «Макарова» — Руслан показал пальцем на лежащее на столе оружие. — А из того, который нашли в доме у Сидорчука. И из которого оный Сидорчук произвел по нам с тобой несколько прицельных выстрелов. Помнишь, как под ивами лежали?

— Не может быть, — прошептал он. — Этого просто не может быть!

— Может, Ваня, может. Так что мы сейчас пойдем допросим гражданина Сидорчука на предмет его причастности к убийству неизвестного. Бери телефон, звони, чтобы доставили под конвоем в твой кабинет. Хана господину Сидорчуку. Вот так-то.

Он выслушал ответ, данный на том конце провода, поморщился от непечатного словечка. Потом переспросил:

— Как-как?

И Руслану:

— Выпустили его.

— Как выпустили?! — вскочил со стула тот. — То есть как это выпустили?!

— Под подписку о невыезде. Личным распоряжением прокурора Цыпина.

— Да не может этого быть! — теперь уже закричал Руслан. — Этого просто не может быть!

— Может, Руслан, может. — В трубке были короткие гудки, он положил ее осторожно и с тайным облегчением.

— Так. Пошли к Цыпину, — сказал Руслан. — Такие вещи надо прояснять сразу.

Пожал плечами:

— Только ты успокойся.

— Я спокоен. Спокоен как… — Капитан Свистунов громко скрипнул зубами.

— Удав.

— Во-во. Сволочи, все сволочи! Продают все, на что только находится покупатель. На совесть, так на совесть, на дерьмо собственное найдется — продадут и дерьмо.

— А ты? — тихо спросил он.

— Что я?

— Ты сам? Чистый?

— Не понял, — прищурился Руслан. — Ты на что это намекаешь?

— Ты был в Ржаксах, — не выдержал он.

— Ну, был. Все были.

— Ты был там до того, как убили Хайкина. Не Игната, а того, другого, Василия. Зачем? Ты ездил, искал его. Игната. Зачем?

— Вот оно что. Так. — Руслан вдруг подошел к двери, открыл ее, выглянул в коридор. Потом закрыл плотно, вернулся, сел на стул. — Пошло, значит, выяснение отношений. Ну и откуда тебе известно про мой прошлогодний летний визит в Ржаксы?

— Какая разница?

— Да, собственно, и никакой. Да, был. Да, искал Игната. Поговорить хотел.

— Поговорил?

— Допустим.

— В тот день, когда его двоюродного брата убили, поговорил? Только никак не пойму: он-то здесь при чем?

— Да я и сам не пойму. А ты, значит, намекаешь, что это я кровавый маньяк. Ну и какая мотивация моих поступков?

— Ты с детства мне завидовал. И Леся.

— Любовь, значит. Резал, пардон, б…ей за то, что одна б… не дала. Замечательно. Самое то. И что делать собираешься?

— Ничего.

— Да? Сажать меня не будешь? — Руслан как-то странно усмехался.

— Нет. Не буду.

— А почему?

— Не знаю. Ты мне друг.

— Вот мы и добрались до сути. Дружба. Настоящая, крепкая мужская дружба. Чего для себя не сделаешь — сделаешь для лучшего друга. Сказать тебе, почему я так делал с Хайкиным, значит, всю твою жизнь под откос пустить. Я не знаю, как ты поступишь, если выплывет правда. Как тот Ваня Мукаев поступит, знал. — Руслан потер правую скулу. — А как поступит этот…

— Да при чем здесь я?! При чем?! Мы о тебе сейчас!

— Да при том! Так и не вспомнил, почему последние листы из дела изъял? Не вспомнил?

— Ради близкого мне человека… Понимаю…

— А раз понимаешь, так заткнись. Раз и навсегда. Понял? А если хочешь докопаться до сути, езжай в Горетовку. В Ели езжай, в Богачи. Только не от меня ты это узнаешь. Я не могу. Потому что пока в тебе новом до конца не разобрался — не могу. Если бы ты, как раньше, пил водку и к бабам в окно лазил, все было бы проще. Но ты же перед тем, как исчезнуть, какую-то пакость замыслил. И эта пакость, видимо, так прочно засела у тебя в башке, что после потери памяти она одна там и осталась. Поэтому ты на себя не похож. Скажи мне, Ваня, правду: память к тебе вернулась?

— Нет. Не полностью. Главного не помню.

— Понятно. А что там с нашим попугаем?

— С каким еще попугаем?

— С «АРА»!

— Ничего, — не выдержал и, кажется, покраснел.

— Обыск у нее на складах делать будем?

— Я поговорю с Цыпиным, — уклончиво сказал он.

— Понятно. Ну, поговори, поговори.

— А ты?

— Я не пойду. Спать хочу. В конце концов, у меня тоже было суточное дежурство. Я тоже человек.

— А… Сидорчук?

— А что Сидорчук? Пистолет мы у него изъяли. Стрелять в тебя ему больше не из чего.

— Значит, мне надо пойти и самому его задержать? Так?

— Санкцию только у Цыпина возьми, — зевнул Руслан. — Договорись с прокурором. А то ты Сидорчука сажаешь, а Цыпин выпускает.

— А это разве моя работа, задерживать преступников?

— Хайкина, однако, ты в прокуратуру под дулом пистолета привел. Значит, умеешь. Но не думаю, что до этого дойдет.

— Почему?

— Потому что интуиция подсказывает, что мно-о-го интересного тебе расскажет господин Сидорчук. Вам с ним есть о чем поговорить и что вспомнить. А я уж подожду своей очереди. Поставлю заключительный, так сказать, аккорд. На тот случай, когда ты придешь и скажешь: «Я все вспомнил, капитан Свистунов Руслан Олегович, и давайте теперь подумаем, как нам с вами из этого выкручиваться». Чей же это был труп, Ваня? Чей?

— Ты уверен, что я знаю?

— Догадываешься. У меня теперь только одна проблема: пистолет. Потому что если бы убили, действительно, из этого пистолета, — Руслан кивнул на стол, где все еще лежало оружие, — то все было бы просто. И я бы со спокойной совестью спустил это дело на тормозах, списав убийство на тот период, когда пистолет у тебя был украден.

— Но ведь я его…

— Молчи, не перебивай. Никто бы не узнал о том, что ты его сегодня принес ко мне в кабинет и что при этом сказал. Это есть настоящая мужская дружба. Но убили не из этого пистолета. Ты понимаешь? Я ведь первым делом кинулся проверять. И как же оно все тогда было? Как, Ваня?

— Не знаю.

— Тогда иди к Цыпину. Кстати, спасибо за Лесю.

— Спасибо?! Вы что с ней, опять…

— Дурак ты, Мукаев. Розами по морде получил и все равно ничего не понял. Разбили мы с ней давно свои горшки, и любовь та давно завяла да рассыпалась в прах. Спасибо, что отпустил ее наконец. Может, еще ребенка родит от хорошего человека.

— Но я же…

— Давай, давай, топай. Я спать хочу.

Ближе к полудню

— А Владлен Илларионович с утра взяли больничный…

— Адрес.

— Не понимаю.

— Домашний адрес прокурора, быстро! — Грудь болела, так там было тесно проклятому пузырю.

— Да вы что?!! Улица Лесная, дом девять, квартира сорок шесть. А говорят, что вы все вспомнили…

…Хорошо, что Цыпин не уехал на дачу. Не успел. Видимо, собирался, потому что вещи лежали в беспорядке, дома, кроме прокурора, никого не было: ни жены, ни младшей дочери, которая жила с родителями. Женская кофточка размера этак сорок четвертого и модные светлые брючки, висевшие на стуле, явно принадлежали молодой девушке, не прокурорской жене. Второй этаж. На первом жить не удобно и не престижно, но у прокурора больное сердце, одышка, по лестнице подниматься тяжело, а дом пятиэтажный, без лифта. Не строили раньше в Р-ске высотные дома. Второй этаж — это то, что надо. Но все равно на природе лучше. Человеку пенсионного возраста уже хочется туда, поближе к земле. Он чувствует, что скоро уйдет в нее совсем, и копается в земле, копается, перебирая по горсточкам. Пробует на ощупь, на вкус, не горька ли, не холодна ль.

— Заходи, заходи. — Нет, не удивился Вэри Вэл, Владлен Илларионович Цыпин визиту следователя Мукаева. — Вот Анечка должна за мной сейчас приехать. Что-то с глазами стало: боюсь машину водить. Вдруг темнеет все, голова начинает кружиться. Давление, должно быть. Да-а. На пенсию, значит, пора. Ты проходи. Сам там на кухне, что найдешь. Не привыкать.

Зашел на кухню, покрутил головой: где тут что лежит? Включил электрический чайник, открыл наугад левую дверцу настенного шкафа. Там оказалась сушилка для посуды и чайные чашки с блюдцами. Попал.

— Кофейку бы мне.

Владлен Илларионович стоял в дверях, смотрел на следователя Мукаева. Было жарко, душно, Цыпин задыхался.

— Нельзя вам. Какой диагноз поставили? — Он внимательно посмотрел на коричневое от загара лицо Цыпина, отметил отеки, зловещий свист на вдохе. — Сердце? Стетоскоп бы, послушать. Давление мерили? Сколько?

— Брось, Ваня. С каких пор ты доктором заделался?

— Кофе вам нельзя. И сигареты. — Он заметил, что Цыпин полез в ящик стола за пачкой «Явы».

— Все, Ваня, кончено. — Махнул рукой Цыпин. И с усмешкой: — А ты небось разоблачать меня пришел?

— Зачем вы Сидорчука отпустили, Владлен Илларионович?

— Не хотел тебя вчера беспокоить. Сидорчук требовал прокурора. Я звонил тебе домой, Зоя Анатольевна сказала, что спишь. Хорошая у тебя жена, Ваня. Покой твой бережет, я ей мешать не стал. Сам поговорил с Сидорчуком. Сам решение принял… Всю жизнь я, Ваня, мечтал о двух вещах: о сыне и о домике в деревне. Кофе-то свари мне.

— Нет.

— Так я тогда закурю. Ты не жалей меня, Ваня. Откуда ты, молодой, здоровый, знаешь, что это за мука такая — старость?

— Сколько вам лет? Разве так много?

— Шестьдесят с хвостиком.

— Это еще не старость.

— Для кого как. Дураки говорят: год за два. Бывает и день за полжизни. Смотря, как его прожить, этот день. Да-а. Когда брал я эти деньги, думал о второй мечте: о домике в деревне. Когда ты мне сказал, что нашел подпольный водочный завод, у меня словно камень с души свалился. Пора и мне расплатиться. Да… Пора… А о сыне я думал, когда постановление подписывал. Об освобождении из-под стражи гражданина Сидорчука под подписку о невыезде.

— Я не ваш сын.

— Не мой. Так мне и зятя Бог не послал, который был бы за место сына. И внука не послал. А все из-за кого, Ваня? Чем же ты так девчонок моих приворожил? А кофе я сам себя сварю. Если не жалеешь старика, то самому придется.

— Хорошо. — Он достал турку, всыпал ложку молотого кофе.

— Не жалей. Ты покрепче, покрепче. Впрочем, сам я виноват. Иван Мукаев то, Иван Мукаев се. Дурак. Сам же тебя и возвысил в их глазах. Уж очень сына хотел. Такого сына. Чтоб сильный, смелый, чтоб никого не боялся, для женского полу был бы неотразим. А ты с Валентиной моей за что так? А? За что?

— Так вы все знали?

— Не дурак.

— А почему тогда…?

— Ну, что мне было карьеру твою загубить? Да черт с ней, с карьерой! Я уже тогда понял, что ничего в этом нет, в карьере-то. Ну, достиг высот. Ну, деньги стал большие иметь. Так ведь это не те деньги. Те — это когда спокойно можешь послать всех, куда Макар телят не гонял. Спать спокойно можешь. А ты, выходит, по-прежнему зависим. С деньгами ли, без них. Надо мной, прокурором района, тоже начальников хватает… Я тебя на Зое женил и считал, что сквитался. Думал, у старшей моей поболит, да пройдет. Все проходит. И это тоже должно было пройти. А она, Валентина, до сей поры в девках. Что ж, бывают на белом свете и люди-лебеди.

Кофе, сигарета. Лицо Цыпина все больше серело.

— Значит вы, Владлен Илларионович, знали, что это в нашем городе делают подпольную водку?

— Знал.

— Ну, конечно! Столько машин из дома Сидорчука выезжало! Вам же, наверное, докладывали неоднократно!

— Так у него ж стройка. Материала много возят: песок, щебенку, бетон. Это дело такое — строительство. Хлопотное.

— Сами тоже хватили? Как он там, домик в деревне?

— Три этажа, — с неподдельной гордостью сказал Цыпин. — Хоромы.

— Ну а я тут при чем?

— В каком это смысле?

— Моя роль в этом деле?

— Ро-оль? Какая роль? — искренне удивился Цыпин.

— За что мне давали деньги?

— Тебе? Да Бог с тобой, Ваня! Тебе-то за что?

Тридцать тысяч долларов! А прокурор еще спрашивает: за что?!

— Кто к вам приезжал? Ладошкин?

— Ну и Сидорчук! Ну и трепло! Ай-яй-яй! — покачал головой Цыпин. — До такой степени напиться! Тягаться с Ваней Мукаевым! Ну и глупец! Но фамилию-то? Фамилию откуда ты знаешь? Ее и Сидорчук не знает.

— Я был в фирме «АРА».

— Ну, Пинкертон! Ну, молодец! Ну, умница! Гений. Как вышел-то на нее?

Рассказать? Да, надо бы все рассказать. Цыпину можно.

— Я многое еще не помню. И почему оказался в тот вечер с Сидорчуком в ресторане «Девятый вал» не помню тоже. С чего-то это все ведь началось.

— А началось это, Ваня, когда ты вдруг пришел и потребовал У меня разрешение на эксгумацию.

— На эксгумацию?! Да кого?!

— Этого не знаю. Был весь какой-то взвинченный. Я принюхиваться не стал, но догадался — выпил ты. И разговаривать с тобой не стал. А ходил ты перед тем к своей матери, к Инне Александровне. И как услышал от нее историю своего рождения, так и завелся. Теперь-то я понимаю, отчего ты так…

Цыпин вдруг тяжело и часто задышал.

— Владлен Илларионович, вам плохо?

— В больницу хотели положить… Ты думал небось, что с больничным я придумал… Нет, Ваня… Не придумал… Плохо мне…

— Почему же не легли? Почему?!

— С тобой… С тобой хотел поговорить… Знал, что придешь… Правды искать…

— Я звоню в «скорую».

— Погоди… Сейчас Анечка придет… Погоди… Думал: в деревню, в домик… Не в больницу — туда. Не напрасно же все… Не верю я в эту историю…

— В какую историю, Владлен Илларионович?

— Сидорчук… Кассета… Зачем?… Глупость… какая… Ты с ма терью, Ваня, с матерью поговори… узнает ведь, сума сойдет… Ка оно все…

Он кинулся к телефону, вызвал «скорую». Потом осторожно повел Цыпина в комнату, на диван.

— Рука, Ваня… Левая рука немеет. И тут, — Цыпин провел рукой по левой стороне груди, — жжет все… Огнем…

— Черт, похоже, что инфаркт!

Понял, что «скорая» может и не доехать. На дачу прокурор со брался, глупец! Может, был микроинфаркт, да перенервничал, да кофе крепкий, да сигареты. Это вместо лекарств!

— Где? Владлен Илларионович, лекарства где?!

Прокурор кивнул на сервант. Кинулся туда, открыл, лихорадочно стал рыться в упаковках. Чего только нет! Да, сразу видно: в доме сердечник. Валокордин, нитроглицерин, корвалол… Нашел коробочку с ампулами, название показалось знакомым. Здесь же лежали одноразовые шприцы, стояла бутылочка с чем-то прозрачным. Понюхал: вроде спирт. Схватил резиновый жгут, кинулся к Цыпину. Сообразил: в вену надо колоть. Иначе конец. Туго перетянул прокурору жгутом плечо.

— Ты что, Ваня? — В глазах Цыпина испуг. А умирать не хочет. Это уже не душевные терзания — инстинкт. На словах мы все готовы, а как дойдет до дела, так… — Жи-и-ить… Жи-и-ить…

— Рукой поработайте, Владлен Илларионович. Кулак сжать — разжать, сжать — разжать. И спокойнее, спокойнее.

— А-а-а-а…

Вена в сгибе локтя набухла. Протер ваткой место укола, уверенным движением разорвал пакетик, вытащил одноразовый шприц, отломил головку ампулы, набрал лекарство. В глазах у Цыпина не только страх — удивление. Что ж, сам от себя не ожидал. Колоть?

— Убить меня хочешь… Ва-а-ня!

Если б хотел, вообще бы ничего не делал. А «скорая» могла бы и не успеть. Очень спокойно ввел в вену иглу, почувствовал, что попал. Шприц опустел, лекарство по сосудам побежало вместе с кровью к прокурорскому сердцу. Цыпин дышал так же прерывисто, но дышал.

— Все будет в порядке, Владлен Илларионович.

— Верю… — вдруг прохрипел прокурор. — Теперь верю…

— Во что?

— Сидорчук… рассказал… Ошибся… Где… Где он?… Где?

— Сидорчук? Вы же сами его выпустили!

— Найди… Ты…

И вдруг такой ужас в глазах. Что он вдруг понял, Цыпин?

— Ты… Не-е-ет! Отойди! Отойди!

В дверном замке скрежет ключа. Цыпин еще больше сереет:

— Анечка… Не смей… Анечка…

— Папа! Иван… Александрович. Что с папой?

— Отойди от него. — Цыпин сипит, но кажется, была бы у прокурора возможность, кричал бы сейчас изо всех сил. — Отойди… Он…

Теряет сознание. Нельзя так себя вести в подобной ситуации. О себе надо думать, о своем здоровье. Нельзя Цыпину нервничать, только усугубляет. Сколько же прокурору в реанимации лежать? Хорошо, что городок маленький, «скорая» приезжает быстро. Молодая докторша смотрит подозрительно:

— Кто делал укол в вену?

— Я.

— Вы?! Вы что, врач?!

— Следователь прокуратуры Мукаев.

Докторша удивлена, но выяснять некогда. Цыпина быстро подключают к аппаратуре. Он, следователь Мукаев, смотрит очень внимательно:

— Инфаркт? Правильно?

— Да. Вы здорово ему помогли.

— Выживет?

— Должен. Укольчик ваш стимулировал сердечную деятельность. И хорошо, что в вену. Следователь, говорите?

— Да.

— Ничего удивительнее не слышал. Следователь — и так профессионально и грамотно в вену попасть. Между прочим, опасная вещь — укол в вену. Могла быть воздушная эмболия.

— Я знаю.

Докторша вновь удивленно качает головой. И санитарам:

— В машину прокурора. И — осторожно. Осторожно!

Анечка выбегает на улицу следом за носилками:

— Я с папой поеду! С папой!

— Конечно, конечно. Полезайте.

«Скорая» уезжает, он стоит перед домом Цыпина, улица Лесная, девять. В голове уже не пустота: надоедливый и все усиливающийся звон. Интересно, а после инфаркта бывает амнезия? Вот для Цыпина хорошо было бы все забыть. Как прокурор, однако, разволновался! И что Цыпину рассказал Сидорчук? И ведь выпустил того. Надо срочно бежать в Нахаловку. Срочно.

…По улице, вдоль крашеных деревянных, вычурных чугунных и глухих кирпичных заборов шагает стремительно. Последний дом, последний… Двухэтажный особняк частного предпринимателя Бушуева кажется вымершим. Занавески на окне второго этажа плотно задернуты. Лора, должно быть, в спальне, лежит, листает красочный модный журнал.

— Эй, мужик!

На крыльцо вываливается Славик. Жирные рыбки на животе замерли в сонной одури. Частный предприниматель Бушуев, кажется, здорово пьян. В такую-то жару! Лицо у Славика красное, жирное тело лоснится от пота. Зрелище мерзкое. Он, следователь Мукаев, морщится: бегать надо по утрам. Бегать. Нельзя в таком возрасте так себя…

— Мужик! Иди, вмажем.

— Спасибо за предложение, но я очень тороплюсь.

— Куда это ты так торопишься, с-следователь? — Покачиваясь, Славик идет к чугунной калитке, буксует возле нее. Замок хитрый, так просто с ним не справиться. — Ох ты, е-мое! С-суки! С-следователь!

— Да?

— Где Лорка, с-следователь?

— Понятия не имею.

— Врешь! Ты, с-сука, мне врешь!

— Оскорбление официального лица при исполнении, — очень спокойно говорит он. Охота была связываться со Славиком! Тот напился до состояния, когда пускают сопли, а не в драку лезут.

Частному предпринимателю Бушуеву сейчас очень и очень себя жалко. Скулит:

— Где Лорка? Где? Она мне жена!

— В магазин пошла. Вернется.

— В магазин?! Неделю в магазин?! Да х… там делать?

— Еще одно нецензурное слово — и бью морду, — предупреждает он. Славик все понимает, языком пробует, прочно ли держится передний зуб снизу. Зуб этот красивее всех остальных. Очень хороший, новенький зуб. Но — дорогой. А Славик жадноват.

— Извини, с-следователь. Скажи только, где Лорка?

— Зачем она тебе?

— Люблю с-суку.

— Предупреждал? — Делает шаг вперед. Славик поднимает вверх руки, ладонями к нему, пальцы растопырены:

— Извини. Без базара, извини.

— Купи себе собачку, — советует он. — Маленькую собачку. И люби. У нее есть хвост.

— Хвост? — таращит пьяные глаза Славик. — На х… мне ее хвост?

Отучить частного предпринимателя Бушуева ругаться матом так же невозможно, как птицу отучить летать. Ей только можно подрезать крылья, а Славику — язык. Он, следователь Мукаев, только тяжело вздыхает:

— Заведи собачку, вешай ей на хвост консервные банки и радуйся. Собачка не сбежит, животные привязчивые. А для женщины есть только одна тяжелая цепь — любовь. На ней может сидеть сколько угодно, и даже кормить как следует не попросит.

— Не понял. — Набычившись, Славик еще больше таращит пьяные глаза. — Так Лорка не к тебе сбежала, что ли?

— Я женат. Места для двоих женщин в моей квартире маловато.

— А где ж она?

— Хочешь, приходи завтра в милицию, пиши заявление о пропаже жены. Если ее уже неделю нет, заведем уголовное дело. Мало ли что могло случиться.

— Дело? Записку она мне оставила. Мол, прости-прощай, хочу жизнь свою молодую начать сначала. Чего суке не хватало? Ты, следователь, ты — мужик. На тебя, говорят, бабы сами вешаются. Так скажи мне, чего?

— Понятия не имею.

Он действительно ничего не знает про женщин. Откуда у Лоры взялись силы? Ведь была так зависима от своего Славика. Ушла. Испугалась, что узнают, кто рассказал про подпольный цех по производству «паленой» водки? Частный предприниматель Бушуев справляется наконец с хитрым замком, выходит из-за забора. Щелкает резинкой трусов, жирные рыбки врассыпную, потом снова собираются стайкой на брюхе.

— Пойду.

— Куда?

— К соседу. У него собака вроде ощенилась. Как думаешь, с-следователь, кого взять: девочку, мальчика?

Странно тебя, однако, воспитывали, Славик. Лорка — сука, собачье дитя — девочка.

— Ты подумай как следует. Это ж такая ответственность!

— Вернется Лорка — убью, — мрачно бормочет Славик и идет к соседу. Он же кричит вслед:

— Я запомню! Насчет угрозы!

Но почему-то уверен, что Лора сюда не вернется. Идет по улице дальше. Сколько времени потеряно! Из-за заборов его внимательно и настороженно разглядывают жители Нахаловки: к кому? Что ж, честным путем такие особняки не построишь. Но доказать обратное…

Огромный особняк в конце улицы пуст. На участке беспорядок, дверь не заперта. Хотя желтую бумажную ленточку с нее сорвали. Сидорчук сюда, видимо, заходил, но не надолго. Подался в бега. В Москву, что ли, уехал? За деньгами? А нужны они теперь прокурору Цыпину? Нет, Сидорчук не знает, что есть такая фирма «АРА». И фамилию Алексея Петровича не знает тоже. Цыпин сказал. Надо бы съездить в Горетовку. Но сначала поговорить с матерью. Зоя вчера что-то щебетала: мол, нехорошо получается, как чужие. Чужие? Может быть, и чужие. Но адрес он запомнил на всякий случай.

Ближе к вечеру

Пока дошел до Нахаловки, пока обратно — дело к вечеру. Нет, не темнеет: не дождешься, настали самые длинные дни в году. И солнце по-прежнему печет. Но, во всяком случае, его рабочий день подошел к концу. Мать, Мукаева Инна Александровна, по мужу Нилина, работает в городской администрации. Должность небольшая, но зарплату не задерживают, выплачивают регулярно. А этим в городе немногие могут похвастаться.

Ее рабочий день тоже закончен. Посмотрел на часы: пока мать зайдет в магазин, пока доберется до дома, по дороге со знакомыми перекинется парой слов. Сам решил тоже пройтись по магазинам, потянуть время. Торт к чаю купил уже в последнем магазинчике, возле дома… матери? Как-то язык не поворачивался назвать ее мамой. Поднялся на четвертый этаж, надавил на кнопку звонка.

— Ты-ы?!

О господи! Ну сколько можно? А кого они все хотят увидеть, интересно? С матерью-то, во всяком случае, все просто и понятно: ждет мужа с работы. А пришел сын.

— Можно?

— Да, конечно. Заходи. — И тут же, словно торопясь: — Как Зоя? Как девочки?

— Все хорошо. Здоровы.

— Я рада.

Рада. А что ж ты нам всем как чужая?

— Мама… — Словно подавился этим словом. А слово-то какое! Самое первое, самое родное: «мама». Кашлянул: — Мама, у тебя время есть?

— Сейчас Коля придет с работы. — Посмотрела на часы. — Ужин надо готовить.

— Ничего. Я помогу.

— Ваня, ты же никогда не любил готовить, — напомнила она.

— А что? Что я любил?

Красивая женщина. Странно, что так поздно она нашла свое счастье. Никто не решался, что ли? Из-за той, давней истории? Но ведь она не виновата. Кого миновали ошибки молодости? Просто одним повезло больше, другим меньше. Одни чему-то научились на этих ошибках, другие нет. Инна Александровна, например, научилась ценить мужчину, домашний очаг, гвоздь, который есть кому забить в стену, утюг, который есть кому починить. Потому и хлопочет сейчас на кухне изо всех сил, хотя готовит плохо. Но — старается.

— Ты не жарь котлеты на маргарине, — советует он. — Масла подсолнечного налей.

— Ты думаешь, так будет лучше?

— Конечно. Так есть у тебя пять минут?

Мать обречено вздыхает. Она тоже яркая брюнетка, только загар у матери мягче, светлее, и губы полные, а не тонкие, как у него. Но все равно мать и сын очень похожи. Выглядит она очень молодо, заметил это еще в больнице. Следит за собой, очень следит. А готовить вот не умеет.

— Я сам порежу овощи в салат. Дай, пожалуйста, нож.

Берет со стола огурец. Мать дает нож, садится на табуретку. Они на кухне, скоро придет Коля.

— Твой муж, часом, не выпивает?

— С чего ты взял?

— Так. Ты не рада, что я зашел… мама?

— Отчего же? Рада. Но ты ведь уже взрослый мальчик…

— А у тебя своя жизнь. Понятно. Значит, я все-таки заставил тебя рассказать историю своего рождения?

— Господи, ты опять об этом!

— Ты же знаешь, что со мной случилось. — Он режет огурцы в салатницу: чик, чик, чик. Ножик острый. Может, ее муж и выпивает, но ножи в доме в порядке. — Я ничего так и не вспомнил. Помоги мне, мама.

— Да-да. Хорошо, — кивает она, потом спохватывается: — А котлеты-то! Котлеты!

Кидается к плите, быстренько переворачивает их, потом рассеянно говорит:

— Да, на растительном масле как-то получше.

— Значит, я выпытал у тебя историю своего рождения, а дальше? Что было дальше?

— Дальше? — Она в ужасе, хватается руками за щеки. — Ваня, но зачем?

— Я что-то ужасное от тебя хотел?

— Да, — шепчет она. — Согласие на эксгумацию.

— На эксгумацию? Твое согласие? Но кого? Кого я хотел… выкопать?

— Его…

— Мама…

— Какая глупая, совершенно глупая мысль! Ведь я же тебе поклялась: я своими руками, — она вытянула руки вперед, растопырила пальцы, на ногтях свежий маникюр, очень красиво, — вот этими руками его похоронила.

— Кого, мама?

— Твоего брата.

— Да что ты такое говоришь?! Какого брата?!

— Ваня, не надо так кричать… Ты же знаешь: я родила в семнадцать лет. Никакого УЗИ тогда еще не было, но у меня был такой огромный живот! Такой огромный! Ты себе даже не представляешь! Ах, да. Зоя. Близнецы ведь рождаются по наследству. То есть когда есть кто-то в роду… Но это не у нас. У него, — каким-то особым голосом сказала Инна Александровна. И передернулась от отвращения. — Я не хотела ребенка. То есть… Извини.

— Я понимаю.

— Что ты можешь понимать! Какие тогда были времена! Это сейчас… Всеобщая распущенность… А тогда… Словом, сначала хотела оставить ребенка в роддоме. Как меня все уговаривали! Как уговаривали! Медсестры, главврач… Все… Я мучилась, очень долго мучилась. Семнадцать лет. Когда врач-гинеколог понял, что самой мне не родить, решил делать кесарево. Тогда еще не часто оперировали, и был большой риск. Я помню только, как сделали укол в вену. Очнулась, живот огнем горит. И тут же: «У тебя двойня!» Мне сразу плохо, чувствую, что нянечка так жалостливо на меня смотрит. Я говорю: «Что?» А она: «Милая, ты только не переживай. Один мальчик-то твой умер. Пуповиной удушило». Не переживай! И тут я подумала, что это судьба так распорядилась. Одного возьму. Не откажусь. Но все равно было плохо. Может быть, рано в семнадцать лет просыпаться инстинкту материнства? — усмехнулась Инна Александровна.

— А… тот, второй? Ребенок?

— А… Ребенок… Мальчик… Заказали маленький гробик. Отнесли на кладбище. Я поплакала, конечно. Похоронили.

— И я, услышав эту историю, попросил у тебя разрешение на эксгумацию?

— Согласие.

— Согласие, да. Согласие.

— Попросил, — как-то вяло согласилась Инна Александров на. — Но я тебе клянусь, что своими руками…

Раздался звонок в дверь.

— Коля! — вздрогнула Инна Александровна. И ему торопливо: — Я тебя прошу. Прошу. Не надо об этом при Коле. Умоляю. Не надо больше.

— Ты подпишешь бумагу? — только спросил он.

— Подпишу, подпишу. Хочешь убедиться — убедись сам. Глупости какие-то, право.

Она менялась на глазах, становилась какой-то томной, жеманной. И, приложив палец к губам:

— При Коле ни-ни. Не вздумай.

Он со вздохом подошел к плите, перевернул котлеты. К Зое бы ее, на курсы кулинаров. Снова взял нож, стал резать помидоры в салат. Мужчина, вошедший в прихожую, говорил раскатисто и слишком уж громко. Нет, Коля не был пьян в стельку. Так, чутьчуть. Для храбрости, наверное, принял. Красивая ведь женщина -Колина жена — и неглупая. Должность опять же неплохую занимает. Такой надо уметь соответствовать. Или выпивать понемногу до иллюзии, что соответствуешь.

— О! Да у нас гости! А что ж один, Иван?

— Дети в деревни у бабушки с дедушкой. — Уловил, что мать едва заметно поморщилась. Бабушка!

— Инночка, ну, с гостем надо бы принять. Святое.

— Сейчас, сейчас, — тут же засуетилась мать.

— Спасибо, я не пью. И жарко.

— Ну! Жарко!

Отчим все время подмигивал и был неестественно оживлен. Он понял вдруг: ведь пасынок тоже при должности, следователем в прокуратуре.

— А вы где работаете? — спросил.

— Ваня! — тут же одернула мать. А что он такого сказал? Ах, да! Должен был помнить. Но — не помнит.

— В ПАХе мы, — кашлянул отчим. — Гайки крутим.

— Что ж. Всякий труд… То есть я хотел сказать, как там с зарплатой? Нормально?

— Ваня! — снова жалобно вскрикнула мать.

— Извините. Бога ради, извините. Я, пожалуй, пойду. Зоя ждет. Пойду. Я зайду к тебе завтра на работу, мама. По нашему делу.

Удерживать его никто не стал. Странная это вещь: женское счастье. Застит глаза, да так, что не сморгнешь. Вот ведь криво все через него, неправильно. И люди другие, и жизнь. Неужели она не видит, какой на самом деле этот ее Коля? Не видит.

Он понял, почему бывал здесь так редко. Если вообще бывал. Не оттого, что не хотел делить мать с другим мужчиной. Просто очень хорошо понимал отчима Колю, ведь сам охотно пользовался женской любовью. А подобное себе наблюдать не слишком приятно. Дать бы Коле в морду, по-прежнему, по-мукаевски, да…

Не о том надо думать. Завтра оформит все бумаги и пойдет на кладбище. Гнусность какая! Но пойдет. Зачем-то ему это было надо. И сейчас надо.

ДЕНЬ ШЕСТНАДЦАТЫЙ

Ближе к полудню

Да, именно к полудню он уладил все необходимые формальности. Зоя, услышав об эксгумации, только руками всплеснула:

— Ой, Ванечка, да зачем?

— Затем, что я не верю своей матери, — отрезал он.

— Как это не веришь?

— Она сама сказала, что если бы оба близнеца остались живы, от одного отказалась бы. Я не уверен, что тот, второй, умер.

— Куда ж она его дела?

— Выясню, — снова коротко ответил он. Зоя поджала губы.

Он позвонил в больницу, там сказали, что Цыпин еще в реанимации. Не стал старика беспокоить, справился и без Вэри Вэла. Заместитель Цыпина очень удивился, увидев заполненный бланк, потому что никакого дела из-за срока давности не могло быть возбуждено. В принципе, кроме него, следователя Мукаева, никому это и не было нужно. Но он был любимчик прокурора, ценный работник. Заместитель только плечами пожал и махнул подпись: пожалуйста! Ссориться не резон: все уже решено, переводят в областную прокуратуру на другую должность. А кто преемник? Да вот же он самый и есть, Иван Мукаев, бумаги на повышение почти уже готовы. Может, и в прокуроры сразу махнет, раз с Цыпиным беда приключилась. Так пусть делает что хочет, ему же и отвечать.

Позвонил Свистунову, пригласил присутствовать.

— Где? — удивился тот.

— На кладбище.

— Значит, опять снова-здорово? Гробики, трупики… Ну-ну. Не надоело? — И после паузы: — А это интересно.

Руслан пришел на кладбище, молча стоял, смотрел, как могильщики отбрасывают прочь сухую, крошащуюся землю. А у него, следователя Мукаева, нижняя челюсть ходуном ходила. Судмедэксперт переминался рядом с ноги на ногу, понятые посматривали друг на друга в недоумении. Случайные люди, пришли на кладбище проведать усопших родственников, цветочки принесли, и на тебе. Никто толком не понимал, что они все здесь делают и какой петух клюнул следователя Мукаева в мягкое место. Тридцать пять лет прошло, тридцать пять лет…

Даже имени не дали новорожденному. Простой металлический крест, краска давно облупилась. Нет, никто не скорбел. Надпись, приличествующую случаю, сочинять не стали, только дата рождения, дата смерти: тот же день. Рядом два памятника: Мукаева Алевтина Васильевна и Мукаев Александр Федорович. Семейная могилка: стол, лавочка, три холмика, на которых искусственные цветы, принесенные на Пасху. Выгорели уже на солнце: с мая месяца стоит жара. Маленький холмик с металлическим крестом с краю, возле самой ограды. Представил себе, что все они думали, приходя сюда: Алевтина Васильевна, Александр Федорович, Инна Александровна:

— Слава Богу.

Что ж жалеть того, кого и полюбить не успели?

Стук лопаты о дерево. Доски почти сгнили, маленький гробик развалился. Тридцать пять лет. Свистунов поворачивается к судмедэксперту:

— Сергей Валентинович, глянь, что там.

Тот подходит к самому краю ямы, садится на корточки. Ему, следователю Мукаеву, дурно. Руслан хватает за плечо, разворачивает лицом к разрытой могиле:

— Нет, ты смотри, Ваня, смотри!

— Ну, что я могу сказать, — раздается покашливание судмедэксперта. — Ребенок здесь похоронен. Судя по размерам и строению скелета, новорожденный.

— Как ребенок? — Он в недоумении. — Так там что, есть что-нибудь?

— А вы что хотели? — удивляется судмедэксперт.

— Ну, я думал…

— Чтобы сделать подробное заключение, надо бы в лабораторию, — вздыхает Сергей Валентинович, — да и там не боги. Лет-то сколько прошло! Нужна современная аппаратура, средства нужны. А на предмет чего вы, простите, хотели бы получить заключение? Какой здесь криминал?

— Да вот причину смерти хотелось бы установить, — бормочет Руслан за него, следователя Мукаева.

— Причину смерти? — еще больше удивляется судмедэксперт. — Насильственной она была или естественной, что ли? Так ведь и срок давности давно уже вышел! Удивляюсь, как вам дали разрешение на эксгумацию! Да, впрочем, что там говорить: сам Мукаев!

Что бы они все понимали! Наконец-то он решается подойти к разрытой могиле. Рядом его предки: Алевтина Васильевна, Александр Федорович… Нагибается вниз, смотрит в яму. Да, там маленькие косточки, череп размером чуть больше его сжатого кулака. Причина смерти? Да какая бы ни была! Он здесь, новорожденный младенец. Не где-нибудь, а в этой яме, в маленьком сгнившем гробике. И вновь что-то лопается внутри. Захлестывает до горла густой кровавой волной, и он шепчет глухо, сдавленно:

— Это я-а-а… Я… Я умер…

В двенадцать тридцать:

— Зарывайте! — приказывает Руслан.

— Как же так? — сопротивляется эксперт. — Зря мы, что ли, все это делали? А заключение?

— Я сказал — зарывайте! — кричит капитан Свистунов. — Понятые подписывают протокол и свободны. И вы, Сергей Валентинович. И, вообще: молчите обо всем этом.

— То есть как это? — обижается судмедэксперт. — Меня с. работы сорвали, притащили на кладбище. Думаете, мне делать нечего? Думаете, у меня работы…

— Да помолчите вы, наконец!

— Что это вы себе позволяете?

— Заткнись! — рявкает капитан Свистунов.

— Ну, знаете! Я на вас докладную…

Сергей Валентинович, надувшись, поворачивается спиной, уходит с кладбища.

— Хоть две! — кричит вслед тому Руслан. — Хоть три! Крохобор! Зануда.

И к нему:

— Ваня, ты как?

— Плохо.

— Да. А это в самом деле сюрприз. — Руслан кивает в сторону разрытой ямы, куда недоумевающие могильщики кое-как набрасывают обратно сухую землю.

Семейная могила истоптана, цветы поломаны, лавочку и одноногий столик своротили напрочь.

— Как же так? — спрашивает он у Руслана. — Выходит, мама меня не обманывала?

— Ну, она мать, — уклончиво говорит друг детства. — В самом деле: странная история. Что дальше?

— Не знаю. Больше у меня нет никаких версий.

— Я думаю, что нам надо наконец-то поговорить, — решается друг детства.

— О чем?

— Если ты это пережил, то и мой рассказ воспримешь более или менее спокойно. Честно говоря, я и сам удивлен, что в этой могиле захоронен новорожденный ребенок. Ты еще до своего исчезновения предположил, что мать тебе соврала, и сказал мне об этом. А выходит, она здесь ни при чем. И что же тогда?

— Извини… — Это уже не просто головная боль, с ним творится что-то непонятное. — Извини…

— Что с тобой, Ваня?

Он словно бы проваливается во времени. Теряет минуты, пока еще минуты. Вот только что видел Руслана прямо перед собой, и вот они уже сидят в машине. Едут домой? Куда? К Зое? Зоя! Зоя!! Хоть бы ты была дома!

— Не понимаю, что с ним. — Это ей негромко шепчет Руслан. — На кладбище стало плохо.

— Господи! -Ладошкой Зоя испуганно зажимает рот. -Да что же это?!

— Может, после того? После амнезии? Врача вызвать?

— Не надо врача. — Он выныривает, нащупывает несколько минут, видит этих двоих и еще раз говорит: — Не надо. Я сам.

Свистунов идет к двери:

— Если что — позвони. Я на работе.

Утро? полдень? вечер? ночь?

Он снова там, в безвременье. Странная это штука: не понимать, что с тобой происходит и где ты вообще находишься. Вокруг сплошная чернота, но и ее можно еще понять. Когда спишь — тоже теряешь время. Много времени, которое спрессовано в один глоток сна. Но не так. Это нечто совсем другое, особенное. Ведь что-то происходит: ты ходишь, сидишь, стоишь, с кем-то разговариваешь, но ничего этого не ощущаешь. Все движется и изменяется как-то помимо тебя.

Неужели же никто не замечает, что тебя в этот момент вроде как и нет? Что ты переселился в другое измерение. Если есть одномерное пространство, то это оно. Нет ни будущего, ни прошлого. Только настоящее. Твое сознание ограничено рамками черноты.

— Что со мной, Зоя?

— Ванечка, как тебе помочь? Как?

— Не знаю.

— Таблетку, может, какую-нибудь?

Он отрицательно качает головой. Нет, таблетка здесь не поможет. Он еще видит ее, Зою, пытается цепляться за это:

— Раньше такое со мной было?

Она смотрит странно, пожимает плечами:

— Ты всегда был дерганым, бешеным, Ванечка. Но сейчас — это другое.

Нет, не другое. Он вспоминает про сладкое бешенство, которое заключил в оболочку и затолкал туда, внутрь, глубоко-глубоко. И чувствует, как этот пузырь разбухает до чудовищных размеров, и его уже невозможно удержать…

…Это другое. Пузырю не просто тесно, он всасывает в себя сначала внутренности: сердце, легкие, печень… Потом добирается до мозга. И постепенно всасывает в себя и мозг. Уже не пузырь там, внутри его, а он внутри пузыря. Как бы не разорвать ее, эту хрупкую оболочку. Потому что тогда… А что тогда? Ведь он не помнит, что происходит тогда. Он переселяется в одномерное пространство.

Главное сейчас — не разрушить оболочку. Образы, странные и непонятные образы множатся и поглощают все остальное. Ему кажется, что в груди образовалась черная дыра. Огромная черная дыра. Не дыра — уже воронка. Его вытягивает в эту воронку, кружит, кружит, кружит… Потом наваливается тоска. Непонятная, глухая тоска. Он пустой, весь вытянутый в черную дыру, потому и плохо. Надо чем-то заполнить то, что вытянуло в воронку. Влить туда, внутрь, свежую кровь.

Откуда?!

— Ванечка, может, водички? — Зоя сует к губам холодный стакан. На нее жалко смотреть: перепугана до смерти.

Она же хочет ему помочь! Искренне хочет помочь.

— Зоя!

— Что мне сделать, что?!

Если бы он знал! Сжимает изо всех сил Зоину руку, ей хочется вскрикнуть, потому что больно, но она только губы кусает.

— Мы справимся, — горячо шепчет он. — Вместе мы справимся.

Главное — беречь оболочку. Он все еще внутри пузыря. Самое плохое, что там очень душно. Оболочка почти не пропускает воздуха. А дышать надо. Главное — это дышать. Обнимает Зою, приникает к ее губам:

— Дыши.

Это ее любовь — воздух. Она хочет помочь, потому что любит. Если это ложь, ее любовь, пузырь непременно лопнет. Бешенство, усиленное ложью, превращается в ненависть. Ненависть не удержать никакой оболочкой. Сила воли здесь не поможет.

Он все еще внутри пузыря. Зоя тихо плачет. Сколько же времени прошло?

— Я люблю тебя, Ванечка. Ты только очнись.

Разве он был без сознания? Двигался, дышал, говорил. Но она поняла, что здесь была только оболочка. Его? Пузыря? Кажется, начинает поддаваться. Странно, но вниз тот опускается совсем в другом порядке. Сначала легкие. Дыхание постепенно восстанавливается. Потом внутри перестает болеть. Появляется сердце. Черная дыра выплевывает его вместе с артериями и венами. И уже усилием воли он вытаскивает из пузыря голову. Тот опускается сначала к горлу, надо только сглотнуть. Теперь — воды.

— Воды.

— Сейчас, Ванечка, сейчас.

Зубы у него о край стакана не стучат. Глотки мелкие, неторопливые. Туда его, внутрь. На место. Сухость в горле проходит, кажется, все.

— Что это было?

Зоя молчит. Откуда ей знать? Но он справился. Приступ прошел. Отпустило.

— Сколько сейчас времени?

— Два часа дня.

— Всего?!

Вот теперь он пытается собраться с мыслями. А что, собственно, случилось? Руслан хотел с ним серьезно поговорить. А вчера утром посылал в какие-то деревни. Ели, Богачи. Горетовка.

— Мне надо на работу.

— Да куда ж, Ванечка?!

— Не волнуйся, все прошло.

— Ты бы пообедал хотя бы.

Он не хочет расстраивать Зою. Сегодня она все сделала правильно. Без нее не справился бы. Главное — не надо на него кричать и ругаться, когда он в таком состоянии. Зоя умница, поэтому надо ее послушаться и поесть.

Глотает борщ, не чувствуя его вкуса. Пирожки с капустой берет с собой.

— Не волнуйся, все будет в порядке.

После обеда

Он и сам в это уже не верит. Сначала заходит в прокуратуру. Сообщает, что весь день будет «на выезде». Берет дело серийного маньяка. Раскладывает перед собой фотографии. По эпизоду в Горетовке, самому первому, материала больше всего. Труп нашли сразу, остальные нет. Они были забросаны ветками в глухих лесных массивах. Так написано.

Восемнадцать лет назад убийство в Горетовке. Два года — ничего. Не нашли или не было? Уверен: не было. Потом «осеннее» дело, взбудоражившее весь район. Та же Горетовка. Через год, снова осенью, убийство в Елях, еще через год в Богачах. Обе — женщины легкого поведения. Пили, курили, вели беспорядочную половую жизнь. Пятое убийство ближе к Р-ску: деревня Самойловка. Шестое — уже Р-ск. Это еще две женщины. Одна просто спившаяся бомжиха, другая — известная на весь город «давалка». Подводим жирную черту, потому что прошло десять лет. Дальше начинается эпоха следователя Мукаева, и в Ели, Богачи и Самойловку Руслан его сейчас посылает зря. Это другое. А Сидорчук, между прочим, левша. И скрывает это. И родился Илюша в Горетовке, следовательно, на момент первого убийства было Сидорчуку семнадцать лет. Школу заканчивал, десятый класс.

Заканчивал школу… Потом два года перерыва. Ну, конечно! Илюшу же в армию забрали! А потом Илья Сидорчук демобилизовался и поступил в мясомолочный институт. Летние каникулы заканчиваются в августе. Трупы находили в основном в сентябре. Сбор грибов в самом разгаре, вот и натыкались случайно. А Руслан еще так загадочно сказал: «Тот самый выпуск». Схема вырисовывается четкая. Убийство в конце мая — два года армии перерыв — дембель и второй труп — ежегодные жертвы перед началом осенней сессии.

Десять лет перерыва. Что это? Убивал в другом месте? Не мог не убивать. Раз в год требовалась жертва. Женщина легкого поведения, на которой убийца вымещал свое зло. Почему? Это связано с какой-то душевной травмой. Потрясение, которое психически неуравновешенный человек не смог пережить. Вот оно и пошло. Держался год, потом малейший повод, нервный срыв — и труп. Или все-таки десять лет держался, не убивал?

Вспомнил Сидорчука: внешне непривлекателен, не женат, помешан на престиже и свихнулся на погоне за каким-то другом детства. Мол, у того есть все. У женщин Сидорчук успехом не пользуется. Почему скрывает, что левша?

Кстати, а где заключения эксперта насчет этого? Лихорадочно стал листать дело, пока не понял: ничего нет. Но ведь это очевидно: убийца был левшой. Удар-то характерный! Слева, прямо в сонную артерию. Только левша мог так ударить. Или… Человек, у которого одинаково развиты обе руки и тот хочет казаться левшой.

Вот тут под десятью пустыми годами стоит тоже подвести жирную черту. Два года назад все началось снова. Что произошло? Сидорчук прогорел, запутался в долгах. Повод для нервного срыва? Повод. Потом в Нахаловке начали делать «паленую» водку. Постоянный страх — это постоянный стресс. Давит и давит. Значит, снова появляется повод для нервного срыва.

Снова лихорадочно начал листать дело. Осенью этого года убит Василий Хайкин. Второй мужчина в этой компании. Ничего случайного здесь нет. Летом Руслан искал Хайкина, только не Василия, Игната. Неужели же ошибся? Невероятно. Хайкин же проходил по делу свидетелем, как здесь можно было ошибиться? Они, конечно, похожи, но не настолько же! Если только…

Его вновь окатило ледяной волной. Надо отмотать еще немного назад. Осень — Василий Хайкин. Отматываем назад: конец мая — убийство в Р-ске. Снова назад: начало сентября — еще одно убийство в Р-ске. Оба женских трупа найдены в городском парке. В том самом, куда он каждый день бежит, чтобы проделать комплекс гимнастических упражнений. Одна убитая женщина — наркоманка со стажем, другая — пьяница. И тоже — беспорядочные половые связи с мужчинами.

А вот первый труп после десятилетнего перерыва найден в маленькой деревушке Первомайское, что километрах в трех от Горетовки. Закидан ветками в лесу. Пролежал недолго, нашли его уже через шесть дней.

А вот два трупа в Р-ске — это интересно. Рядом с парком — гаражи. У Руслана есть машина, друг детства предлагал как-то помощь: свой личный автотранспорт. О черт! Кто это ломится в дверь? Работать мешают!

— Иван Александрович, разве вы не на выезде?

Практикант Алеша Мацевич с любопытством вертит головой.

— Чего тебе?

— Так, зашел.

— Послушай, где гараж у капитана Свистунова?

— У Руслана Олеговича? Здрасьте! Ой, простите, Иван Александрович!

— Ничего. Опять что-то не то сказал?

— Просто странно. У вас же рядом гаражи!

— Рядом?!

Ах, да! Как-то вечером прогуливались вместе с Зоей в сторону парка, и она показывала, где гараж. Вернее, тактично напоминала. Значит, гараж Руслана рядом. Они же друзья детства. Должно быть, вместе и строились.

— Я как раз собирался уходить, — намекает он Мацевичу.

— На выезд? Может, с собой возьмете?

— В другой раз.

Запирает дело обратно в сейф, вместе с Мацевичем выходит из кабинета. Алеша остается в прокуратуре, а ему надо на улицу. «На выезд». Туда, в лето, в горячий воздух, под раскаленное солнце. Интересно, долго еще будет стоять жара? Пора бы и дождю. Ох и гроза будет после такой жары! Он идет на городскую окраину. К гаражам.

Место знакомое. Если пройти парк насквозь, то выйдешь в Нахаловку, на самую ее окраину. Нахаловку отделяет от города как раз этот самый парк. Сколько же здесь гаражей?! Десятки. Как только они заканчиваются — дорога. Бетонка. Сразу за дорогой лесной массив. Убить в гараже, перетащить через канаву, и вот он — густой кустарник. Чего проще.

Снова начинает болеть голова. Переходит через дорогу, упирается в канаву. Надо бы перепрыгнуть, да ноги не держат. Две симпатичные девушки идут навстречу, смеются. Увидев его, испуганно замолкают, ускоряют шаг. Он так и стоит возле канавы, вглядывается в густой кустарник. Пытается представить себе, как это было. Вот она идет, женщина, идет неуверенной походкой. Явно перебрала. Завидев одинокого мужчину, глупо хихикает. Ему же во что бы то ни стало надо убить. Ну, надо. Оглядывается по сторонам: никого. Кустарник густой, рано покрывается листвой. Весна, примерно середина мая. Ворота гаражей на другую сторону, а сюда, к дороге — длинная стена красного кирпича. Чего ее понесло в этот парк Может, в одном из гаражей пила с кем-то. Может…

Нож у него с собой. Потому что надо убить. Хватает женщин правой рукой за шею, и тот же характерный удар — слева, в сонную артерию. Остальные десять раз нож ритмично опускается уж в мертвое тело, лежащее на земле. Зачем? Кто ж его знает.

— Мужик, ты чего здесь?

Трое с угрожающим видом идут к нему. Местные, владельцы гаражей. Один сжимает в руке тяжелый гаечный ключ. Лица угрюмые, злые.

— Ты чего девчонок наших пугаешь?

— Каких девчонок? — Он растерян.

— В милицию его надо. — У одного из мужиков в руке мобильник. Это, конечно, понадежнее гаечного ключа. Сейчас наберет 02.

— Все в порядке. Следователь Мукаев — прокуратура. — Достает из кармана служебное удостоверение.

— Следовате-е-ль? — тянут удивленно.

— Осматриваю место происшествия, — поясняет он.

— Да вроде не было ничего, — косится тот, что с мобильником. Третий, который с пустыми руками сплевывает на землю, ругается:

— … прямо, место себе облюбовали маньяки! Дожили: бабы в парк боятся ходить! Куда ж вы смотрите, милиция?

— Вот сюда и смотрим, — оправдывается он.

— Да вы разве работаете! Взятки только берете и преступников выпускаете! Так твою — тоже ругается владелец мобильного телефона. — Вспомнил я тебя, следователь. Тачка у тебя крутая. А откуда?

— Какая тачка? — пересохшими губами спрашивает он.

— Да брось! У меня братан охранником на стоянке работает, так я к нему недавно заходил и с тобой столкнулся. Скажи еще, что это не твой «Мерседес»! Второй год все на одном месте: преступников выслеживаешь. А они на тебя посмотрят-посмотрят — и за свое. Сколько же дали за то, чтобы ты их подольше ловил?

— Ладно, мужики, — примирительно говорит он. — Поймаем, обязательно поймаем.

Чего они так всполошились? Как это чего? Слухи-то ползут! Город в постоянном страхе.

Куда ж теперь? Домой, к Зое. На работу возвращаться уже поздно: пока дойдет, время уже к шести. Нет, на сегодня хватит.

Вечер

Все выглядит так, как будто ничего и не случилось. Он не был утром на кладбище, не проваливался потом в одномерное пространство, не скрипел зубами, загоняя внутрь проклятый пузырь. Отпустило. Зоя со спокойной улыбкой накрывает на стол. Есть ему не хочется.

— Испугалась? — спрашивает.

— На завтра-то грозу передавали. Штормовое предупреждение. Представляешь? Это что будет-то?

— Ветер, наверное, сильный, — пожимает он плечами.

— Ох, как бы крышу в деревне не снесло!

— Умница.

— Что?

Зоя просто клад. Откуда знает, что ему не хочется сейчас говорить о приступе? Хочется заполнить вечер разговорами о самых обыденных житейских делах. На даче надо починить крышу, дома пылесос сломался, девочки пойдут в школу первого сентября. А сейчас еще только июнь. Так почему ж она о школе?

— …Ваня, ты бы туда сходил.

— Зачем?

— Головешки переходят в пятый класс.

— В пятый? Им же только по десять!

— Ну да. Минуя четвертый. Сейчас одиннадцатилетка. Им бы английский учить — на курсы год ходили. А у них будет немка.

— Ну и что?

— Надо бы в другой класс, или попросить, чтобы учителя поменяли.

— Ну а я-то здесь при чем?

— Сходи, Ваня, к директору.

— Постой. — Он вдруг сообразил. — А ты в какой школе работаешь?

Зоя краснеет:

— В той, дальней. Номер два. Недавно перевелась.

— Почему?

— Ваня!

— А почему девочки не в ней учатся? Не в твоей школе?

Она торопливо начинает объяснять:

— Понимаешь, там дорогу надо переходить. Я боюсь очень за дорогу. Пусть уж они в первую школу ходят. Зачем переводить?

— А тогда почему ты оттуда ушла? — продолжает допытываться он.

— Да ну тебя, Ваня! — Зоя машет рукой. — В самом деле! Как вчера на свет народился! Ой! — зажимает ладошкой рот.

Он народился на свет не вчера. Шестнадцать дней назад. Если быть точным, то еще плюс один месяц, который вычеркнул из жизни, как не представляющий интереса. Но у Зои это, видимо, больное: ее работа и учеба детей.

— Хорошо, я схожу, — послушно кивает он. — Где эта школа?

— Ты ж в ней учился!

— Ах, да!

Значит, та самая, мимо которой он каждый день ходит на работу. А почему Зоя не может пойти? Она сейчас фактически уже в отпуске, он же работает. Фу-ты, черт! Не может, значит, не может. Хватит об этом.

— Ну, что? Спать?

— Так рано же еще, Ванечка!

— Для чего рано? — улыбается.

Он уже соскучился. Всю жизнь барахтался, барахтался во лжи и только теперь понял, какая есть сила в настоящем, искреннем чувстве. Это его первое везение, счастливый лотерейный билетик: любить того, кто любит тебя. Гармония, которой он тщетно искал всю жизнь. Искал ее в чем угодно, а она оказалась в разделенном чувстве. Когда обоим хорошо и никто снисходительно не думает про себя в перерывах между поцелуями и ласками: «Жалко, что ли?»

…Он смотрит сверху, держась на локтях, в ее лицо. Один глаз карий, другой голубой. В одном почти ночь, в другом светлое солнечное утро. С чего он взял, что женщина эта некрасива? Не так надо смотреть. Не так…

— Зоя…

Она уже никуда не спешит. В Зоиных поцелуях нет прежней торопливой жадности, зато есть глубина настоящего чувства. Крепко-крепко обняв его, прижимает к себе. Большое, надежное мужское тело. Женщине так надо спрятаться на чьей-то груди, переложить с себя хоть каплю ответственности за детей, за дом, за будущее. Она устает быть сильной. Она хочет быть просто женщиной, иногда просто слабой в сильных мужских руках, отдаться течению, которое в итоге все равно выносит на теплый, солнечный берег…

ДЕНЬ СЕМНАДЦАТЫЙ

Утро

Зоя сказала, что в школу можно зайти и до работы.

— Так рано? — удивился он.

— Она, похоже, оттуда и не уходит. — Надо слышать, каким тоном Зоя произносит это «она»! Кажется, жутко боится грозную директрису первой школы.

«Что там за чудо такое?» — размышляет он, подходя к подъезду. Его школа: два этажа, у входа несколько выщербленных ступенек, площадка под крышей длиной метров пять, а шириной два, узкий перешеек и дверь. Он входит. Половина девятого, утро, техничка влажной тряпкой протирает полы. Протирает старательно, кажется, тоже боится грозную директрису.

— Тебе чего, милок?

«Милок» — это он, следователь прокуратуры Мукаев.

— Мне бы директора. — «Тетенька», «бабушка», «гражданка»? Делает паузу, во время которой «тетенька» внимательно оглядывает, начиная от ботинок и кончая аккуратно причесанными волосами. Он переминается с ноги на ногу, словно школьник, которого не пускают без сменной обуви.

— В учительской, на втором этаже. Как подымешься — прямо, не направо.

Прыгает сразу через несколько ступенек. Вот это хорошо, вот это правильно: вешать на двери таблички. «2-й «Б», «3-й «А»… «Учительская»! Стучится осторожно:

— Можно?

— Да-да, войдите.

Две женщины удивленно смотрят на раннего посетителя. Одна пожилая, в летнем платье с пуговицами по переду, больше похожем на халат, другая лет сорока с хвостиком, одетая в модный светлый костюм. Кто же из них грозный директор? Смотрит на ту, что помоложе:

— Мне бы к директору. По личному вопросу.

Как она посмотрела! Он даже отшатнулся. Что такого сказал? Но, кажется, опять попал впросак. В это время видит еще одну дверь, на которой табличка: «Директор». Сразу туда, что ли?

В это время дверь открывается, на пороге женщина на вид лет тридцати с небольшим. Высокая, сухощавая, прямая, как палка. Черты лица резкие, брови густые, почти сросшиеся на переносице. Одета в строгий темно-синий костюм без всяких изысков, под костюмом белая блузка с воротником-стойкой, чуть удлиненные свободные концы его крест-накрест заколоты брошью. Наглухо, под горло.

— Меня спрашивают?

И тут она видит его, следователя Мукаева. Лицо женщины вдруг медленно начинает краснеть. Краснеет она некрасиво: рваными пятнами. И не загорела совсем, несмотря на жару. Из школы, что ли, не вылезает, в самом деле? Потом женщина внезапно бледнеет.

— Вы директор? — спрашивает он и улавливает едва заметный кивок. — Тогда я к вам. По личному вопросу.

Обе учительницы смотрят, открыв рот. Немая сцена.

— Да-да. Заходите.

Директриса пятится в кабинет, такое ощущение, что она задыхается. Ей вслед та, что помоложе, кричит:

— Валентина Владленовна, нам в два часа можно будет уйти?

Что-то невнятное в ответ, похожее на «да хоть сейчас». Обе переглядываются с пониманием, и тут только он натыкается взглядом на буквы помельче под словом «директор»: «…школы Валентина Владленовна Цыпина». И тут наконец доходит. Это же… Это…

Ну и попал! Ах ты Зоя, Зоя! Конечно, ты не хочешь больше здесь работать. Не можешь. Боишься, что новая директриса кинется сводить счеты. А девчонкам ходить далеко в школу номер два на другом конце города.

Неужели Зоя чувствует вину перед этой женщиной? Как она смотрит на него, эта Валентина Владленовна! Как смотрит! «Бывают и люди-лебеди». Он мучительно думает, что бы сказать:

— Вы слышали, должно быть, что со мной случилось?

Прокурорская дочка молча кивает.

— Поэтому я заранее извиняюсь, что не помню многих вещей.

Она снова кивает. И как смотрит!

— Пожалуй, я закрою дверь. — Берется за ручку и тут же слышит отчаянное:

— Не надо!

Ей очень трудно держать себя в руках. Остаться с ним наедине, за закрытой дверью?! По горлу Валентины Владленовны прокатывается комок. Она очень медленно приходит в себя:

— И как ты… вы… себя чувствуете?

— Не слишком хорошо. Нет-нет, физически вполне уже… — Кажется, она готова бежать в донорский пункт, сдавать кровь, если ему прописали переливание. Причем всю, до последней капли. Господи ты боже мой! «Люди-лебеди»! Беда с вами прямо. Беда.

— Я насчет своих девочек. Жена что-то стесняется.

— Да разве я… — Какая там она грозная! Просто держится строго, боится, что уважать не будут. Тридцать лет — и уже директор. Понятное дело: не рожала, в декрете не сидела, замужем не была. Все силы, все время отдано школе. Опять же: папа прокурор. Немаловажное обстоятельство для удачной карьеры.

Директор школы Валентина Владленовна Цыпина.

— Я бы хотел, чтобы девочки учили английский. Они год занимались на подготовительных курсах. А их классу, говорят, дали учительницу немецкого языка.

— На курсах английского? Я же не знала! У нас такой сильный преподаватель немецкого языка! Даже в университет в этом году одна девочка сдала экзамен… Но если надо английский… Почему… Зоя Анатольевна не позвонит? И к тому же у нас в школе по-прежнему есть вакантное место учителя биологии. Я не беру.

— Почему?

— Иван… — Валентина Владленовна косится на открытую дверь. Там, в учительской, две пары любопытных ушей. Кто проектировал эту школу? Могли бы сделать директору и отдельный кабинет, не с выходом в учительскую.

— Извините.

Он решительно идет к двери и очень громко, демонстративно даже ее захлопывает. Две пары любопытных глаз почти вылезли из орбит. Ну, все: завтра весь город будет знать.

— Ничего, — успокаивающим тоном говорит он Валентине Владленовне. — А то я устал вещать на аудиторию.

— Я только хотела сказать, что зла не держу. Зое… Анатольевне не надо от меня шарахаться. Ведь ей же теперь будет так неудобно. Она в одной школе, дети в другой. Я же все понимаю.

— Ты… вы… в самом деле уже не… — Черт! Черт! Ну и мерзавец он! Негодяй! Подлец! Сволочь самая настоящая!

— Да-да. Все прошло.

— Я недавно расстался с Лесей, — неожиданно говорит он. — И вообще, вся эта история была нелепой ошибкой. Не понимаю, почему Руслан с нами не поехал в тот день? Ничего бы не случилось.

— Он был на похоронах. Тетка умерла в Первомайском.

— Где?!

— В Первомайском. — Удивленный взгляд. — С тобой в самом деле все в порядке?

— Не очень. Память возвращается с трудом. А сейчас?

— Что сейчас?

— Ну, она же, наверное, оставила какое-то наследство? Его тетка?

— Ну да. Все так внезапно тогда случилось. Конечно, мы собирались вместе на этот пикник. Вчетвером, — говорит она почти спокойно. — И вдруг звонок из Первомайского. Конечно, Руслану сразу не до пикников, надо помочь матери. Ведь она одна его растила. А в армию все равно забрали. Он никогда не прятался от трудностей, Руслан.

— Хороший человек.

— Да. Хороший.

— И друг замечательный.

— Да. Хотя переживал он ужасно. Ведь это любовь. Я думала, он ее убьет. Лесю. Изменила.

— Но ведь… Это же я виноват.

— К тебе у него особое отношение. Ведь если женщина не захочет…

— Ну да. — Она очень деликатна, Валентина Владленовна. В народной интерпретации это звучит грубее. — Значит, по версии Руслана во всем виновата Леся?

— Разве… Разве… Если женщина действительно любит, она будет… будет ждать всю жизнь. Даже если нет никакой надежды. А иначе… иначе это не любовь…

Ему тоже больно. Кто ж виноват, если между двумя людьми внезапно вспыхнула страсть? Ведь это как от спички: рука руку случайно тронула — и пожар. Все тело в огне, голова тоже пылает и не соображает ничего. Ах, Леся, Леся, ведьма ясноглазая! А эта Валентина Владленовна просто не его женщина.

— Теткин домик кому достался? — деловито спрашивает он, пытаясь повернуть разговор в другое русло.

— Теперь Руслану. Мать, кажется, оформила на него дарственную. У нас в городе все про всех знают, — пытается оправдаться она. — Ведь он каждый год, в мае, едет сажать туда картошку. Кажется, участок очень большой, целых сорок соток.

— Сорок? Это много.

Значит, два года назад, в мае, Руслан тоже сажал картошку в Первомайском. А потом там нашли женский труп.

— Он очень старается, Руслан, — говорит прокурорская дочка. — Для семьи.

— Да. Старается… Значит, мы все обговорили насчет моих девочек, Валентина Владленовна?

— Конечно. Я всегда рада помочь.

— Мы… встретимся как-нибудь. И Зое я обязательно скажу о том, что в этой школе все еще есть вакантное место учителя биологии.

Она вся вспыхивает от радости. Его дети будут рядом, его жена. Значит, возможны короткие случайные встречи, пара ничего не значащих слов, а потом сладкие мысли ночами. Всего лишь мысли и чуть-чуть воспоминаний. Пообещал-то всего ничего, а она уже счастлива! Но не стал жадничать. Ведь кто любит, тот всю жизнь ждет. Нельзя отнимать у человека надежду. Хоть иногда это и жестоко.

Вместе идут к дверям кабинета. Он на пороге:

— Всего хорошего.

— Спасибо за папу, — торопливо говорит Валентина Владленовна. — Врачи говорят, что он будет жить.

Дамы в учительской разглядывают их обоих очень внимательно. С ног до головы и как рентгеном пытаются просветить насквозь. Нет ли беспорядка в одежде, следов помады на его лице, а на ее потеков туши? Больше всего на свете ему хочется показать дамам язык: «А ничего не было!» Руку, что ли, ей поцеловать на прощанье, Валентине Владленовне Цыпиной?

Удержался, вышел в прохладный коридор. Что дальше? Тяжелый разговор предстоит. Но откладывать его не надо. Хватит уже откладывать.

Ближе к полудню

Первым делом зашел в прокуратуру. Последние слухи касались здоровья прокурора. Вроде бы Владлену Илларионовичу стало лучше. Решил, как только появится возможность, зайти в больницу. Почему они с Валентиной подробнее об этом не поговорили?

Позвонил в РУВД, спросил капитана Свистунова. Сказали, что выходной. Взял уголовное дело из сейфа, внимательно перечитал все, что касалось убийства в Первомайском. Убийство произошло как раз на майские праздники, когда самые огородные работы и целая неделя выходных. Да, труп нашли не сразу, только спустя шесть дней. И то потому, что старательно искали. Остальных женщин просто некому было хватиться. Пьяницы, бомжихи, эти вечно где-то шляются, пропадают по месяцам. Жительница Первомайского была замужем. За пьяницей горьким, но все-таки. Муж-то и спохватился, когда Катерина домой ночевать не пришла. Отправился бить морду соседу, на которого грешил, что тот балуется с женой. Сосед же сказал, что Катерина пошла в соседнюю деревню. В Горетовку, к тетке. А вернее сказать, за самогонкой. Три километра пешком — недалеко.

Нашли ее на полпути, в рощице. Те же десять ран в груди. Это уже после удара в сонную артерию. Описание места происшествия, фотографии, допросы свидетелей… Эти листы он старательно вынул из дела, сунул в карман. Интересно, почему же пропали только протоколы допроса Игната Хайкина? Как это почему? Ведь Хайкин наверняка видел убийцу!

Сначала он пошел к Руслану домой. Нетрудно выяснить по телефонному справочнику адрес. Память же так ничего и не подсказала. Почему-то некоторые вещи выпали из нее напрочь. Даже автопилот, на котором самостоятельно доехал в субботу в Москву, не подсказывал дороги. А ведь они с Русланом лучшие друзья.

В дверь на четвертом этаже звонил долго. Никого. Оглянулся, услышав шаги на лестнице. Молодая женщина с измученным лицом отдыхала почти на каждой ступеньке. На щеках ее он заметил коричневые пятна, потом перевел взгляд вниз, на выпирающий живот. В руке сумка. Кинулся:

— Давайте помогу!

— Иван?

Как же ее зовут-то? Конечно, они не могли не встречаться. Руслан женат уже три года. Черт, проклятая память!

— Ты к Руслану? А он в гараже, возится с машиной. Мы в деревню собрались.

— В Первомайское?

— Ну да. Воздухом бы свежим подышать.

— Ну и ехали бы вы себе жить за город. Зачем же здесь, в духоте?

Женщина улыбается измученно. Что там Руслан сказал? В конце лета?

— Нельзя мне. Боюсь. Вдруг да не довезут? Вдруг да раньше? «Скорая»-то в район не быстро приезжает. Страшно мне.

— Все будет хорошо… Так он в гараже?

— Да. Вам, может, с собой чего собрать?

Отмахивается: мол, не надо! Как же ее все-таки зовут? Лена, Лида, Лада? Привыкла к тому, что в гараже они с Русланом выпивают. Нет, сегодня без закуски обойдутся и без водки. Внезапно его охватывает жалость: как же так?! У Руслана скоро будет ребенок! Это же… самое лучшее, что может случиться с мужчиной: от него хотят родить ребенка. Чего же еще хочет Руслан? Чего?! Жалко ее, эту Лену-Лиду. Друг детства просто не имел права. А если задумал убить Лесю? Если сознательно тянул след кровавого маньяка? И гаражи у них рядом. Неужели же метил под него, следователя Мукаева? Очень все просто. Еще бы парочка трупов…

Место уже знакомо. Свой гараж он помнит. У соседнего ворота распахнуты настежь. «Жигули» седьмой модели на улице, под днищем — домкрат. Из-под машины торчат одни Руслановы ноги в старых кроссовках. Скрежет гаечного ключа и резкое непечатное слово.

— Руслан!

— Кто здесь?

Друг детства выползает из-под машины:

— О! Ваня! Здорово! — протягивает руку. Не пожать он не может. — Слушай, подержи мне гайку ключом? А? Отвернуть никак не могу.

— Я поговорить пришел.

— Так срочно? — усмехается капитан Свистунов.

— Уж посрочнее, чем твоя гайка.

— Не скажи. Мне в деревню сегодня ехать. Обещал жене, что к обеду успею, а она, сука, здорово приржавела. Гайка.

— В Первомайское ехать?

— Нуда.

— Там тоже, кажется, женщину убили.

— Кажется?!

— Все на тебе сходится. У тебя участок в Первомайском, на весенние праздники ты картошку сажаешь. Два трупа нашли в этом парке. — Кивает через плечо. — А у тебя здесь гараж. И Хайкина ты летом искал. И потом, ты же сам сказал, что я покрывал близкого мне человека. Выходит, что тебя. Я изъял последние листы из дела, потому что не хотел тебя сажать. Но я пришел сказать, что ничего не изменилось. Вот они, листы. Насчет Первомайского. Лучше ты их себе возьми. — Полез в карман.

Кажется, Руслан слегка растерян. Вид у него странный.

— Значит, Ваня, поймал маньяка?

— Нет. Не буду ловить.

— Потому что я твой друг?

— Да. У тебя ребенок скоро родится. Я не могу.

— Вот оно как. Значит, не ошибся я в нашей дружбе. И когда ты меня собой кинулся закрывать, понял, что не ошибся.

— Брось об этом. Не надо, — морщится он.

— Нет, ты погоди! Давай-ка в гараж зайдем.

Чего еще надо капитану Свистунову? В руке у того тяжелый гаечный ключ. Да все равно! Заходит следом за Русланом в прохладу гаража. Ощущение, что он, следователь Мукаев, давно уже умер, последнее время не покидает. Сегодня еще жарко, а говорили: гроза. Где же они, тучи? Руслан прикрывает одну створку ворот:

— Здесь хорошо. Прохладно. Ты забери свои бумажки, Ваня. Спрячь. Никого я не убивал.

— Как же так? А Леся?

— При чем здесь Леся? — морщится Руслан. — Ну, кричал тогда сгоряча, что убью или отомщу. Боль кричала, не я. Ну, не любила она меня. Не любила. Так что ж, убивать за это? Если мы всех, кто нас полюбить не в состоянии, будем убивать… Кто жить-то тогда будет, Ваня?

— А Первомайское?

— Вот с этого и начнем. Только ты держись крепче. Я еще на кладбище хотел все рассказать, а тебе вдруг плохо стало. Садись, слушай. Значит, два года назад в деревеньке Первомайское, что километрах в трех от Горетовки, нашли труп. После десятилетнего перерыва. А незадолго до этого, как раз в деньубийства, произошла со мной престранная история. Принял я, конечно, лишку с устатку. Такой огородище засадить, это тебе не шутка! Ну и вмазал как следует. Спиртику разведенного. Хорошая штука: голова утром не болит. Когда повело, пошел прогуляться на окраину. Погода была уж больно хороша: начало мая, первая зелень. Бродил я, бродил, а потом вдруг решил добавить и двинулся за самогонкой в Горетовку. Славится она очень, чуть ли не на весь район. Самогонка знатная, что там говорить! И померещился мне вдруг в Горетовке не кто иной, как Ваня Мукаев. Вроде как мимо прошел. Я ему чуть на грудь не кинулся, а он даже «здрасьте» не сказал. Так мимо молчком и прошел. Ну, я тогда подумал, что перепил. Мол, галлюцинации.

— Что ты несешь?!

— А ты, Ваня, слушай, слушай. Потом на пути от Первомайского к Горетовке нашли труп. Мы с тобой поехали на место происшествия, ты взялся за дело маньяка, которому было восемнадцать лет, и поклялся, что того поймаешь. Дело громкое, лавровых венков по нему, если раскрыть — головы не хватит. Да ты никогда и не был жадным. Стали мы с тобой вместе работать. И когда два трупа в нашем парке нашли, тоже ничего не изменилось. Сначала. А потом вдруг ты затаился. Что случилось? Я ничего не понимал. До тех пор, пока не нашел случайно занятную схему. Из кармана ты выронил. А я подобрал да глянул. Там, Ваня, в твоих записях, все очень просто объяснялось. Убийца из Горетовки, и…

— Ну да. Выпуск того года, когда убили Светлану, потом два года армии, потом институт. Каникулы.

— Вспомнил? Ну, слава тебе!

— Значит, надо было только поехать в Горетовку, взять список выпускников и проверить их биографии?

— Вот именно. И это ты сделал раньше меня.

— Я вышел там на Сидорчука, да?

— Нет. Может быть. Не знаю. Я ведь был там, Ваня. Когда понял, что ты ничего не скажешь, поехал в Горетовку сам. Нашел учительницу — пенсионерку, попросил у нее фотографию того выпуска. А она и говорит: «Как странно, был недавно Ванечка Саранский, он ее и забрал. Только вел себя, словно чужой, и очень удивился, что я его знаю. Я, конечно, плохо видеть стала, но его-то ни с кем не спутаю. И где, в конце концов, его собственная фотография? Неужели потерял? Ай-яй-яй!»

— Кого? Кто приходил? — пересохшими губами спросил он.

— Саранский. Иван Саранский, ее ученик. Само собой, что фотографию я достал. И увидел на ней то же, что и ты в свое время. Совершенно такое же лицо. Твое лицо. Среди выпускников того года, когда убили первую женщину, был парень, удивительно на тебя похожий. Ну, просто ты. Как две капли воды.

— Я же… я же заканчивал эту школу. В Р-ске.

— Само собой. А кто тогда он? Иван Саранский? Просто человек, на тебя похожий?

— Значит, нас было двое? Так что ж, близнецы?

— А эксгумация? Когда я вчера увидел детские косточки в могилке, меня слово пот прошиб. Откуда? Не могло их там быть! По определению не могло. Потому что это ты со мной поделился мыслью, что мальчик-близнец не умер. Мать его оставила в роддоме или сразу же отдала на усыновление, но никому не сказала. Придумала, что умер при родах, чтобы люди не осудили, похоронила пустой гроб. Так нет же! Выходит, не пустой!

— А… кто тогда? Кто?

— Черт его знает! Темная история. Ты, Ваня, понял все правильно, только не те знаки расставил. Там, где минус, надо было бы плюс. Не ты меня покрывал, а я тебя. Потому что тоже знаю, что такое настоящая мужская дружба. Чего для себя не сделаешь, сделаешь для друга. Потомуя и к Хайкину поехал. Да, я искал именно Игната. И в этом теперь уже был на шаг впереди тебя. Я почему-то испугался, что ты его убьешь. Возьмешь грех на душу. И поехал я поговорить с Игнатом по душам. Чтобы он сказал, что ничего не помнит про тот день в Горетовке, когда убили первую женщину. Никого он не видел.

— А… он видел?

— Не знаю. Да, я на него давил. Но ты не убил Игната, ты привел его в прокуратуру под дулом пистолета. И стал допрашивать в одиночку. Я не знаю, что ты от Хайкина хотел. Ну, не знаю. Не знаю, почему убит Василий. Даже готов был поверить, что действительно из-за забора. Перепились двоюродные братья, и в пьяной драке… Но там, на пруду… Откуда ты все это взял?

— Не знаю.

— Когда ты исчез, я стал давить на Хайкина уже в одиночку. Да, признаю: хотел, чтобы Игнат все убийства взял на себя. Так нам всем было бы легче… Если бы не твоя амнезия… — На этот раз Руслан совершенно правильно сделал ударение. — Ты хоть соображаешь, за кого тебя принял Сидорчук?

— Нет. Не соображаю.

— А я так сразу понял. За своего одноклассника Ваню Саранского он тебя принял одним прекрасным апрельским вечером, когда ты к нему в калитку постучался. Вот тебе и секрет «паленой» водки. Не мог же ты с потолка взять, что ее именно в Нахаловке производят.

— А… откуда?

— Когда подслеповатая школьная учительница приняла тебя за своего ученика Ваню Саранского, ты тут же смекнул, что сходство ваше и в самом деле поразительное. Первым делом тебе надо было выяснить, кто тот парень с фотографии, так странно на тебя похожий. И ты навел справки. Дружил Иван Саранский с неким Илюшей Сидорчуком. А где теперь Илюша Сидорчук?

— В Нахаловке, — прошептал он.

— Вот именно: в Нахаловке. Строит огромный особняк. И ты нанес Илюше визит. Я так понял, что вы пошли в «Девятый вал» водку трескать. За встречу.

— Но зачем? Зачем я выдал себя за другого?

— Может, и не выдавал. Может, он сам к тебе с объятиями кинулся: «Друг детства! Здорово! Как дела!» Может, он, выпим-ши, хвост распушил и стал рассказывать про свои заслуги? Насчет водки ты всяко был его крепче. Он и ляпнул и про «паленую» водку, и про Цыпина. Про то, что тот берет взятки. Прихвастнул, одним словом.

— Как же он потом узнал, что я не Ваня Саранский, а следователь Мукаев?

— А ты про другого мужика забыл? Про того, который сидел? Не засекли он вас вместе? Он-то не знает никакого Ваню Саранского. Зато, должно быть, знает следователя Мукаева, с которым имел дело.

— Он сказал Сидорчуку, и тот понял, что ошибся.

— Поэтому в тебя и стрелял. От отчаяния. Хозяин бы его п головке не погладил за разглашение ценной информации. И кому Следователю!

— И где же тот, второй?

— Саранский?

— Да. Иван Александрович Саранский?

— А ты откуда отчество знаешь? — внимательно посмотре на него Руслан. — Память вернулась?

— Нет. Не вернулась.

— А жаль. Потому что все, произошедшее дальше, для меня до сих пор загадка. Последний раз я видел тебя на шоссе. Ты машину ловил. Как же оказался в Нахаловке? Зачем?

— Я был в черной кожаной куртке?

— В ней. Так что произошло?

— Тот труп в Горетовке…

— Саранский? Я так и думал.

— И кто его убил? Сидорчук? А почему?

— Видимо, перепутал.

— Сидорчук — левша, — упрямо сказал он. — И скрывает это.

— Значит, он и есть маньяк? Так, что ли?

— Да. Два года армии, потом институт. Я, видимо, его вычислил. И позвонил Цыпину. А сам поехал в Горетовку.

— А почему ты тогда Саранского хотел убить?

— Я? Хотел убить своего двойника? Что ты мелешь?!

— Не мелю. Зачем тебе зеркало в кабинете? А «Данхилл»? Эти манеры, эти сидения в кресле нога на ногу? Эта речь?

— Глупость полная. — Он даже вспотел.

— Нет, не глупость. Знаешь, почему я так долго молчал? Тебе не кажется это странным? Давно надо было отношения выяснить, а я все хожу вокруг да около, все приглядываюсь, сопли жую.

— Почему же ты молчал?

Они сидели в гараже, на старых ящиках, смотрели друг на друга. Смотрели так, словно ощупывали, словно не верили в происходящее. Странная, почти мистическая история. Друг детства никак не мог собраться с мыслями, выдать последнее, решительное обвинение.

— Так почему ты мне ничего не сказал раньше? Чего ты ждал, Руслан?

— А кто ты?

— Я? Иван Мукаев, следователь прокуратуры…

— Это ты брось. Выучил уже, знаю. Я в больницу к тебе пойти не решался. Не показалось это странным? Друг детства — и ни разу не навестил. Потому что боялся. Я догадывался, что ты хочешь его убить. Возможно, для того, чтобы скрыть следы, репетиции проводишь. Все эти развороты, прикуривания… Я, когда тебя увидел в кабинете первый раз после болезни, насторожился. Сначала подумал, что ты придумал себе амнезию и слегка придуриваешься. Под дурачка косишь. Присмотрюсь повнимательнее: вроде он, а вроде и не он. Ну не Ванька Мукаев! Проблема в том, что я не знал того. Как он себя вел, как ходил, как разговаривал. Я знал только тебя. Лицо, фигура, улыбка — ну, все твое. А поступки… Потом начали всплывать твои вещи. Главное, это удостоверение. Именно тебя, следователя Мукаева, ударили в доме Сидорчука по голове. Тебя неделю накачивали наркотиками, тебя выкинули без памяти на шоссе. Тебя подобрали, отвезли в психушку. Ты Иван Мукаев. Теперь спрашиваю: ты сам-то в это веришь?

— Не знаю. Иногда верю, иногда нет. Иногда в зеркало смотрю и сам себя спрашиваю: «Кто я?» Но ведь это же бред! Полный бред! Словно бы из двух людей получился кто-то третий. Он странный человек, этот третий. У него есть вещи обоих. И он словно колеблется и никак не может выбрать, кем быть. Ты-то что думаешь, Руслан?

Капитан Свистунов вдруг поднялся, хлопнул его по плечу:

— Не тушуйся. Ты — Ванька Мукаев, и точка. Просто ты стал как-то… честнее, что ли. Благороднее. Ну, забыл матерные слова. Ну, водку перестал трескать. Ну, жену вдруг полюбил. Бегать по утрам стал. Что в этом ненормального? И не в таком виде люди с того света возвращаются.

— Так что мне теперь делать?

— Главная загвоздка на самом деле — пистолет. Если бы мужчину, найденного в Горетовке, убили из пистолета следователя Мукаева, все было бы проще и понятнее. Я бы нашел способ тебя прикрыть. Ну, сделал глупость, да и черт с ней. Кто не без греха? Но теперь есть только одна ниточка, за которую можно вытянуть правду.

— Сидорчук?

— Да. Илья Сидорчук.

— А про кассету ты ничего не слышал?

— Про какую кассету? — Друг детства удивленно вытаращил глаза.

— Сам не знаю. Цыпин что-то говорил. Они с Сидорчуком весьма откровенно побеседовали. Да, надо как следует обо всем этом подумать… Ну, я тогда пойду?

— А гайку-то?

— Какую гайку?

— Жизнь-то, Ваня, продолжается. Мне надо сегодня мамашу проведать. И жену на природу вывезти.

— Извини, я забыл, как ее зовут. Встретились на лестнице.

— Лена.

— Да. Наверное, Лена. Значит, это ты меня спасал?

— Так мы, Ваня, с тобой теперь того… Расплатились.

— Да забудь ты про это!

— Нет. Не забуду. И то, что ты сказал, когда сюда пришел, тоже не забуду. Как странно получается: вроде соперничали всю жизнь, и бабу ты у меня увел. А все равно ближе тебя у меня никого нету. Что баба? Хоть бы и жена. Все равно ведь не поймет, потому что баба. И есть вещи, с которыми к ней не пойдешь.

— Это ты зря. По-моему, ближе жены никого нет. Особенно если с матерью не очень ладишь.

— Крепко, видать, оно тебя зацепило. В общем, считай, что экзамен сдан.

— Какой экзамен?

— На любовь. И позвони завтра. Обязательно позвони. Мы на этого Сидорчука форменную облаву устроим. Никуда не денется, гад. Весь район на уши поставим.

— Давай ключ. Отвернем гайку — и я пойду.

Он надел старую джинсовку Руслана, залез вместе с другом детства под «Жигули». Держал гайку ключом, а Руслан несколько раз ударил по ключу молотком. Каждый удар отдавался в голове болью. Неужели это из-за препарата, которым его накачивали в подвале дома Ильи Сидорчука? Ведь есть теперь виновный — Сидорчук. Скрипнул зубами: убить.

— Ты чего, Ваня?

— Пойду. Помощь больше не нужна?

Друг детства отрицательно качнул головой. Он вылез из-под «Жигулей», снял куртку.

— Ваня, а где твой пистолет? — глухо спросил Руслан из-под машины.

— У меня в сейфе. Где ж еще?

— Ты смотри, того… Не балуй.

Ничего не ответил, зашагал прочь. Сначала в прокуратуру. Надо как-то пережить этот день. Состряпать новое постановление на задержание гражданина Сидорчука Ильи Михайловича, теперь уже по подозрению в убийстве, подписать его у заместителя прокурора. Сказать, чтобы объявили в розыск, тем более что нарушил подписку о невыезде: подался в бега. Пусть фотографии по городу расклеят, дадут информацию на телевидение. «Разыскивается особо опасный преступник. Приметы: рост…»

Хана тебе, гражданин Сидорчук. И очень кстати он вспомнил, что там, где заканчивается городской парк, начинается Нахаловка. А дом свой Илья Сидорчук строит как раз около двух лет.

Ночь

Антициклон, с месяц неподвижно висевший над Центральным районом европейской территории страны, уходил на восток. Уходил бурно, стремительно вытесняемый грозовыми фронтами. Фронты эти надвигались со всех сторон. Черные тучи, словно дым от гигантского костра, весь день клубились в небе. Гроза собралась только к ночи, но какая гроза!

После такой жары весь воздух, казалось, высох до состояния сухого пороха, и теперь от малейшего электрического разряда, словно от огонька спички, взрывался с оглушительным треском. И когда Зоя погасила в спальне свет, там не стало темно: молния сверкала почти беспрерывно, и так ярко, словно фейерверк на карнавальном шествии. Только было не весело, а страшно.

— Господи, господи! — Зоя испуганно зажимала ладошкой рот при каждом таком сполохе и громко охала: — А как же там в деревне?

Он тоже переживал за детей, но надеялся, что обойдется. На крыше громоотвод, да и само возгорание дома от молнии вещь довольно редкая. Обойдется. Он, как и Зоя, не мог уснуть, лежал, вздрагивая от каждой вспышки.

Это напоминало то, что творилось у него в голове. Иногда даже в такт. Вспышка — и какое-нибудь яркое воспоминание. Только страх мешал сосредоточиться. Вспышка, короткий, ослепительный свет, и глухой ужас.

— Господи, господи!

Вечером он был на стоянке, сидел в черном «Мерседесе». После разговора с Русланом чувство гордости куда-то ушло. Теперь он думал об этом с ужасом: моя машина. И с не меньшим ужасом: мои деньги. Все это взялось из какого-то кошмара. Он чувствовал, что и машина и деньги — это две болевые точки, давить на которые — значит причинять себе невыносимые страдания. Он совершил что-то бесчестное. Ужасное и бесчестное. И хотел это исправить, когда шел к Москве.

Деньги. Что делать с деньгами? Они по-прежнему лежали в коробке из-под торта «Полет». Отдать Зое? Нет, нельзя. Это плохие деньги. Он мучается сейчас через них, а значит, и она будет мучиться. Нет, пусть все остается, как есть. Он только возьмет пистолет из этой машины. Вернее, уже взял. Черт, как же все перепуталось в голове! Не мозги — каша. Одна только ясность: надо непременно уничтожить Сидорчука.

Кто такой Иван Саранский? Ведь это его машина. Как, каким путем получил ее следователь Мукаев? И снова боль, потому что связано с этим что-то гадкое и злое. Почему так похожи эти два человека?

«Это ваше лицо. Вы с ним родились…» А он? Он с ним родился? Должно быть, так. Мама, мама, что же с тобой случилось? Ведь ты так искренне все рассказываешь, так клянешься! Ты похоронила его своими руками, своего сына, мальчика-близнеца, которого не ждали, который был бы вам всем обузой. Одной можно вырастить одного ребенка. И то будет трудно, очень трудно. Тебя можно понять, мама, тебе было только семнадцать лет. Зачем тебе двойня? Родители еще очень молодые, им далеко до пенсии, работать и работать, да и деньги нужны. Очень нужны деньги. Один выздоравливает, другой заболевает, один засыпает, другой бодрствует, нужны два комплекта пеленок, белья для грудничков, батарея бутылочек с детским питанием, огромная дорогая коляска. Кто тебя осудит?

Что же произошло? Она была так искренна, когда клялась! Бывают и случайности. Бывают. Но не в этой истории. Такое красивое его лицо. Природа два раза отразила с любовью один и тот же лик.

Так чья же теперь эта машина? Никто не скажет, только он сам. Потому что остался теперь один. Труп, найденный в Горетовке, опознать невозможно, но он-то знает, кто убитый! Еще там, в лесу, знал, когда шел по раскаленной земле, словно вывернутой наизнанку.

Вылез из машины, запер дверцу.

— Так никуда и не поедете? — удивился охранник.

— Нет. В другой раз.

Дал еще денег на всякий случай. И теперь эта страшная ночь. Кажется, задремал, хотя сполохи по-прежнему тревожат. Даже во сне: вспышка, грохот, краткая пауза, потом еще одна и почти без перерыва еще…

— Ваня!

— Да? Что?

— Телефон, Ваня!

Звонит мобильник следователя Мукаева. Сюрприз. Хватает его со стола:

— Да! Слушаю!

— Следователь Мукаев?

— Да!

— Это Сидорчук. Илья Сидорчук.

— Си… А… откуда? Номер откуда узнали?

Сдавленный и какой-то жалкий смешок:

— Хе-хе… Откуда… Когда в ресторане сидели, записал. Правда, не знал тогда, что со следователем пью. Думал — с другом детства. Поговорить бы нам.

— Пого… Вы где, Сидорчук?

— Дома. В Горетовке. Маманю хотел повидать. А вы что, в розыск меня объявили?

— Вот именно. В розыск. Завтра по всему городу фотографии будут расклеены! «Разыскивается особо опасный…»

— Не-е-ет! Не нада-а-а!

— Приходи с повинной, Сидорчук!

— А в чем же я виноват? Меня сам прокурор под подписку. Сам Владлен Илларионович.

— Ты приходи. Разберемся. Приходи.

— Только не в прокуратуру. Поговорить бы нам, следователь.

— Где?

— Приходи завтра ко мне домой. В Нахаловку приходи. Я тебе секрет скажу. Только ты один приходи. Память-то твоя как?

— Никак.

— А у меня есть кое-что для твоей памяти. Только один. Понял? Не надо твоего рыжего. Боюсь я. Он глотку за тебя перервет.

— Хорошо. Во сколько?

— К вечерку. Только чтоб никого. Если надо, я сам сдамся. Но сначала должен с тобой поговорить.

— Значит, завтра часов в семь? Так?

— В семь. В Нахаловке в семь. А с маманей я попрощался.

Гудки. Облаву на него устроить? Ну уж нет. Сам лезет в петлю. По заявкам радиослушателей следователь Мукаев один, но с оружием. Хана тебе, Илюша Сидорчук. Теперь уже точно: хана.

— Ваня, кто это? — Зоя приподнимается на локте.

— Никто. Спи.

— Только ты смотри, Ванечка: я без тебя умру.

— Ну-ну. Умрешь. Еще и замуж выйдешь.

— Не говори так! Не смей!

— Зоя, я плохой человек. — Почему это в самые ответственные моменты жизни лезет из него эта патетика? Ну откуда? Как в плохом кино. И речи его глупые. И сам он какой-то дефективный. Но Зоя словно не замечает:

— А мне все равно, плохой или хороший. Любят не за это.

— А за что?

— Просто любят.

— Ты спи, Зоя. Спи. Это не страшно, — поцеловал сначала карий глаз, потом голубой. Ее ресницы щекотали губы.

— А гроза?

— Пройдет и гроза.

Зоя прижалась к его плечу, затихла. Грохот теперь уже был тише, дальше. Дождь, который уже с час редко, осторожно, словно птица по зернышку, тюкал железный карниз, обрушился вдруг стеной, и всю ночь за окнами был его непрерывный, настойчивый шелест.

ДЕНЬ ВОСЕМНАДЦАТЫЙ

Около семи часов вечера

Весь день дождь так и шел непрерывно, стеной. Будто поставил себе задачу выдать за сутки месячную норму. В центре города по улицам текли самые настоящие реки, тем более что центр этот находился как бы в котловане, на дне гигантской чаши. Сюда, на дно, словно со стенок, стекала вода с холма, где находился ресторан «Девятый вал», из нового микрорайона, из Нахаловки, тоже расположенной на возвышении, короче, со всей округи.

За весь этот день он никому, даже капитану Свистунову, не сказал, что встречается вечером с Сидорчуком. Того уже искали повсюду. Клеили ориентировки по городу, на щитах с объявлениями, но невозможно было разобрать ни буквы, потому что по стеклу, прикрывавшему бумагу, непрерывно лупил дождь.

В шесть часов вечера он, следователь Мукаев, положил на стол пистолет, с тайной брезгливостью заставил себя его осмотреть. В барабане было два патрона. Всего. Коробку с патронами он искать не стал, решил, что два будет достаточно. Взял пистолет в руку, попробовал прицелиться. Подержав оружие в руке, понял, что знает, как это делается. Знает, как стреляют. Знает, как стреляют в людей.

Больше он ни о чем не стал думать, положил пистолет в карман пиджака, взял черный мужской зонт со стола и ключи от своего кабинета. Все выглядело буднично и до омерзения просто. Минут двадцать он ходил по кабинету с пистолетом в кармане и с зонтом в руке. Ходил и смотрел на часы. Без двадцати семь открыл дверь и переступил через порог.

На улице было не пасмурно — мрачно. Ноги моментально промокли, по черному зонту хлестал дождь. Пока шел к Нахаловке, думал только о сырых ногах и о мерзкой погоде. Знакомая улица как будто вымерла. Ночью порывы ветра выдернули с корнем несколько деревьев, порвали провода, пленку на парниках, в одном из аккуратных садиков, мимо которых он проходил, опрокинул резную беседку.

Люди отсиживались в теплых домах, пережидая стихию. Он сообразил, что в некоторых окошках свет какой-то странный, мигающий. Потом заметил «аварийку», рабочих в комбинезонах. Ругаясь, они восстанавливали порванные провода. Он понял, что в Нахаловке нет света. Прогноз вчера не ошибся, по местному радио было штормовое предупреждение. Рабочие на чем свет стоит кляли разбушевавшуюся стихию.

В последнем доме на правой стороне улицы света не было. Калитка не заперта. Он нащупал в кармане пистолет, открыл ее и вошел. Тишина. Поднялся по ступенькам, на крыльце, под козырьком, щелкнул кнопкой зонта. Каркнув, как черная ворона, зонт закрылся. Неприятно. Вошел, пытаясь привыкнуть к темноте.

— Есть здесь кто? Сидорчук? Илья?

Сделал несколько шагов по направлению к той двери, что вела в полуподвальное помещение. Нащупал ее рукой, толкнул. Опасность он почувствовал, как и тогда: всей кожей. Пригнулся, удар чем-то холодным, твердым скользнул не по голове, по плечу. Инстинктивно развернулся, сам ударил во что-то мягкое, живое и услышал тоскливое:

— А-а-а!

— Сидорчук? Ты?

— я…

— Чем ты меня? Бутылкой?

— Ва-а-ня…

— Да зачем? Зачем?! Нет, второй раз не получится! Куда ты меня хотел? В подвал? Куда? Черт, темно как!

— У… у меня свечка…

Тогда он дернул Сидорчука на себя, потом резко толкнул вниз, в подвал. Тот загремел по ступенькам.

— Бо-о-ольно!

Осторожно нащупывая ногой ступеньки, спустился сам.

— Сволочь!

В темноте с трудом разглядел шевелящееся тело Сидорчука, ударил его наугад несколько раз и повторил:

— Сволочь!

— Ты… Ты не Ваня. Не Саранский. Тот не бил. Никогда не бил.

— Конечно, нет. Я следователь Мукаев. — Он и сам сейчас в это верил. — Ты зачем меня сюда заманил? Убить хотел?

— Я… Слабый я… убить…

— Давай свою свечку. И зажигалку тоже давай.

Сидорчука он бояться перестал. Нет уж, второй раз голову не подставит. Перебьется господин Сидорчук. Да и бить Илюха не умеет. Отошел, оставив его, зажег свечу, воткнул ее в горлышко пустой бутылки. Поставил это сооружение на какой-то ящик. Света было мало, в подвале сыро, холодно. Земля вокруг словно набухла и теперь выдавливала воду в любые доступные полости.

— Ну, поговорим?

— О чем?

— Сам звал. Какой он, твой секрет?

— Ты кто?

В таком свете тот был еще уродливее, Илюха Сидорчук. Череп вытянутый, узкий, волосики на нем редкие. А взгляд встревоженный, почти безумный. Он вдруг вспомнил Игната Хайкина. Тоже от страха, что ли, перекосило?

— Сказал тебе: следователь Мукаев. Иван Александрович Мукаев.

— Ты врешь. Все время врешь. А я в вас путаюсь.

— Саранский, Иван Саранский, он кто?

— Мой… одноклассник. Друг детства. Вместе росли.

— Он где родился, этот Саранский?

— В Горетовке. То есть в Р-ске, в роддоме. Но в паспорте записано так же, как и у меня: поселок Горетовка.

— Кто его мать?

— Лидия Станиславовна, учительница биологии. Была. Давно. Сейчас ей семьдесят семь лет, давно на пенсии.

— Так. — Ему вдруг ужасно захотелось закурить. Нечего. Это успеет. Повторил: — Так. Значит, Саранский. И что, это тот самый, которому ты все время завидовал?

— Да. Я… Завидовал, да. Ему девочки записки писали, передавали через меня. Он гордый был, Ванечка. Ванечка Саранский, звездный мальчик. Красавчик. А я так себе. Чуха.

— Кто?!

— Кличка. В детстве была. Чуха. Вроде как от Сидорчука, но уж больно обидная.

— А его? Его как звали?

— Никак. Звездный мальчик. Ну, что ты смотришь так? Что?! Я научился подделывать его почерк. Левой рукой все пишут почти одинаково. Я гадости девочкам писал. За него. У меня привычка на всю жизнь осталась. Как бумагу какую сомнительную подписывать, так левой. Чтобы не докопались потом. Всякие там документы, деловые бумаги.

— Так вот почему ты протокол левой рукой подписал!

— Привычка. Сто раз повторяю: не левша я! Не левша! Я только писать.

— Ну, ты сволочь! — Вдруг злость накатила, пузырь внутри закачался, тряхнул Сидорчука изо всей силы.

— За что? За записки? Да ему ж все равно хватило! Хватило. Мне нет. Я Чуха. Через меня только записки любовные передавать. Свидания только через меня устраивать. Я думал, выучусь, добьюсь всего. Славы добьюсь, денег. Урою дружка. А он вдруг, гад, на черном «Мерседесе» приезжает!

— Он… был в армии?

— Был. Ну и что? На МГУ замахнулся, а там таких талантливых пруд пруди. Звездных мальчиков. Ну и загремел в армию. Потом пришел, год санитаром в местной лечебнице подрабатывал, вечерами зубрил. Поступил следующим летом в Первый медицинский.

— Так он что, врач?

— А я откуда знаю?! Врач. Как же. Врачи на таких машинах не ездят. Врач.

Сидорчук хмыкнул скептически.

— А что вообще про него известно, про этого Саранского?

— Кому? Мне? Да ничего. Он, гад, скрытный. Не говорит, откуда деньги берет. Может, бросил свой институт. Какая тут, к черту, медицина!

— А мать? Его мать что говорит?

— Кому? Мне? А она сама что знает? Старуха давно уже из ума начала выживать. Одной ногой в могиле. Денег он ей, конечно, много дает. Я помню, как увиделись с Ванечкой на вечере встречи, в мае месяце, два года назад. У нас такая глупая традиция — встречаться в мае. На праздники, когда целая неделя выходных. Чтоб, значит, и выпить успеть, и опохмелиться. Вот два года назад он и приезжает на своем черном «Мерседесе» Упакован, конечно, по самое больше не хочу. И опять же: «В столице жить грязно, я природу люблю». Коттедж у него под Москвой. А адреса, гад, не дал. Ну, конечно! Зачем ему какой-то Илюша Сидорчук! Это он, гад, подбил меня особняк строить. Ну, не подбил. От зависти я. Мол, тоже не лыком шит. Когда ты пришел ко мне в конце апреля, я было подумал, за кассетой. Обмолвился как-то Ванечке, что есть у меня такая. Он вроде заинтересовался.

— За какой кассетой?

— Снимал я вечер встречи. Заработал малость на своих бычках, ну и видеокамеру купил. Выпендриться захотелось. Заснял я его на «Мерседесе», с сигареткой дорогой в зубах, в модном прикиде. И тут вдруг стук в калитку. Я с объятиями: «Ваня! Дорогой! Давно не виделись! А у меня сюрприз!» Приятные воспоминания двухгодичной давности. Ну и презентовал. А это был следователь прокуратуры Мукаев. Ты то есть. Ты уж извини, что не на «вы». Никак не могу привыкнуть, что вас двое. Да и вместе вроде уже пили. Так что извини. А ты хи-и-трый!

Сидорчук прищурился, погрозил пальцем. И повторил:

— Хи-и-итрый. Зачем тебе кассета?

— Послушай, он какой?

— Кто? — Сидорчук даже вздрогнул.

— Саранский. Иван Саранский.

— Как это? Ну, вот как ты. Лицо, фигура. Если бы я не знал что следователь, и сейчас бы как с другом детства беседовал.

— Что, похож?

— Да, — закивал головой Сидорчук.

— Очень похож?

— Похож. Только меня тогда, в апреле, Илюхой назвал. Ванечка Саранский никогда бы не сказал «Илюха». «Илюша». Он такой. И бить бы не стал. В спину толкать не стал бы. И водку он не трескал. То-то я удивился. А потом обрадовался: и он стал, как мы все. Дурак. То есть я дурак. Обознался. А так: похож.

— Похож настолько, что ты перепутал и убил его вместо меня?

— Я?! Убил?! Кого это я убил?!

— Послушай меня. Внимательно очень послушай. Недавно в Горетовке нашли труп. Мужчины высокого роста. Примерно моего. Он здорово обгорел. Но я догадываюсь, кто это. Ты его убил, да?

— Что ты, что ты, следователь! Что ты! — Сидорчук даже руками замахал. — Что ты!

— Но ты же хотел? Так? Когда понял, что ошибся, решил убить. Так?

— Я только газом хотел травануть. Газом. Мне сказали, он память отшибает. Греха на душу не возьму, нет! Что ты, следователь

— Но ты же стрелял в меня! Стрелял!

— С отчаяния я. Да и не попал. Ну, куда я попаду?

Вот тут он и достал пистолет. Потряс перед носом у Сидорчука

— Узнаешь? Ты стрелял, да? Убил? Ты маньяк? Женщин ты резал? Ты?!

— Каких женщин?! Каких?!

— Я тебя сейчас убью. — Он старался говорить как можно спокойнее. Так страшнее. — Убью тебя. При попытке сопротивления. Твоими фотографиями весь город обклеен. Ты особо опасный. Как собака бешеная. Я тебя пристрелю. Видишь? Смотри сюда!

Выстрелил поверх головы Илюши Сидорчука. Грохот был ужасный. Кажется, Сидорчук кричал, стекло где-то дзинькнуло. Долго еще в подвале гудело, словно в пустой бочке, в которую бросили камень. Сидорчук уже был как мертвый. И в этот момент внезапно дали свет. Они сидели вдвоем в почти пустом, огромном помещении, на ящике чадила парафиновая свечка. Оба начали моргать, пытаясь привыкнуть к яркому свету: на огромной одинокой лампочке не было никакого абажура. Сидорчук уже мало что соображал от страха. Только жалобно прошептал:

— Вот, значит, как вы в милиции признания выбиваете, — и вдруг стал часто-часто икать.

И тут в него впервые закралось сомнение. А Илюша ли убийца? Если еще чуть-чуть надавить, то Сидорчук признается. Про выстрел в подвале не узнает никто. Местные подумают на раскаты грома.

— Послушай, — подвинулся он к Сидорчуку. — В тот день, когда меня твой сообщник по голове ударил, ты дома был?

— До… ма…

— Весь день?

— Ве…сь…

— Это все ваши могут подтвердить? — Испуганный кивок в ответ. — Значит, в Горетовке тебя не было?

— Н-нет.

— Но ты мог убить его раньше.

— М-м-м…

— Что?

— М-м-мать его с-спроси. В т-тот д-день Ив-ван п-приезжал. Иван приезжал к ней. Жив был, — почти справился с дрожью в голосе Сидорчук.

— Что ты говоришь?! В тот день, когда на меня напали в этом доме, к Саранской приезжал ее сын? Так?

— Да.

— Но ты мог потом его убить.

— Зачем? Я же был уверен… Тебя же газом…

— Черт!

Вдруг Сидорчук словно бы очнулся:

— Я тебе отдам. Адресок отдам. Сюрприз. Деньги я большие заплатил. Ты сходи. Был уже, но не помнишь. Виноват. Ты снова сходи. Погоди, где она, бумажка?

— Какая еще бумажка?

Сидорчук торопливо начал шарить по карманам. Достал какой-то мятый листок в клеточку, обрадовался:

— Вот. Улица Парковая, дом два, квартира восемь. Самойлова Татьяна Евгеньевна.

— Зачем она мне?

— Ты сходи, — продолжал настаивать Сидорчук. — Я тоже тогда пошел. Деньги большие отдал, но она все рассказала. Пенсионерка уже. Подрабатывает, конечно, но у нее сын, внуки. Деньги всем нужны. Сходи.

— А пистолет? — вдруг вспомнил он.

— Какой пистолет? — попятился Сидорчук.

— Тот, из которого ты в меня стрелял? Из него убили Саранского. Да, судя по всему, Саранского. Где ты его взял?

— У тебя в кармане, — тихо сказал Сидорчук.

— Где?!

— У тебя в кармане. Вместе с документами и ключами с брелком. Я запомнил этот брелок еще тогда, два года назад. Красивый. Серебряный дельфинчик с изумрудными глазками. Если б я знал, где машина…

— А я пешком пришел, так?

— Пешком.

— Машину, значит, оставил на платной стоянке… И что мне делать? Что мне теперь с тобой делать?

В пистолете оставался еще один патрон. Убить бы Илюшу Сидорчука, и концы в воду. Почему-то чувствовал, что лучше будет, если убьет. Тот тоже понял, задергался:

— Не-ет. Я исчезну. Клянусь тебе: исчезну. Я ведь догадываюсь. Я в Горетовку… В Лимоновку, к тетке… Я в…

— Сиди пока здесь. Тихо сиди.

— Но как же? Фотографии же по городу? Ищут же меня?

— Найдут — молчи. Ничего не говори про Саранского. И где взял пистолет. Я потом сам.

— Как же? — все еще суетился Сидорчук. — Что ж мне делать-то теперь?

— Выйдешь — тебя пристрелят. Капитана Свистунова знаешь?

Сидорчук молча кивнул. Он подошел к ступенькам, ведущим наверх, поднял с пола черный зонт. Пистолет засунул обратно в карман. Поднялся, обернулся в последний раз, открыв дверь:

— Все понял? Ты уже человек конченый. Отпечатков твоих на пистолете хватает, ты из него к тому же по следователю прокуратуры и «оперу» стрелял. Капитан Свистунов тебе этого не простит. И не сидел же ты безвылазно в особняке, выходил в город. Значит, мог съездить в Горетовку и убить приятеля, которому всю жизнь до смерти завидовал. Даже если никуда не выходил, подельникам твоим суд вряд ли поверит. Они к тому же, чтобы срок скостить, продадут тебя за милую душу. А мне поверят. И капитану. Понял?

Почувствовал, что все: он Сидорчука дожал. Как тот здесь будет дальше, один, в этом подвале? И сколько будет? Все равно. Закрыл дверь, свет в доме включать не стал, вышел, рукой ощупывая стены в коридоре. На крыльце нажал на кнопочку, неприятно каркнул черный зонт.

Шел, думая про Саранского. Вот он, оказывается, какой, его двойник: человек мягкий, с хорошими манерами, очень богатый, если имеет такую машину и загородный дом. Был. Мягкий, с хорошими манерами, богатый. Был. А вдруг?… Нет, он чувствует в себе ожесточенность, злость. И все больше чувствует себя следователем Мукаевым. Пройдет время, и станет самим собой. Это он погорячился, сказав Зое, что не представляет себя бабником, пьяницей и задирой. Сидорчука-то в спину как толкнул!

ТОТ ЖЕ ДЕНЬ

После десяти часов вечера

Он шел, уже не обращая внимания на мокрые ноги. Очнулся от своих мыслей, только заметив на одном из домов табличку: «Улица Парковая». Это был дом номер десять. На всякий случай достал бумажку, сверился: дом 2, квартира 8. Кто она, Самойлова Татьяна Евгеньевна? Гадалка, что ли?

Он верит в судьбу. Сидорчук что-то говорил про большие деньги. Нащупал в кармане несколько бумажек: деньги есть. Если будет мало, принесет еще. Зачем ему к этой женщине? Все-таки вошел в подъезд, уже через несколько минут звонил в дверь.

— Кто? — после неторопливых шагов и покашливания.

— Татьяна Евгеньевна Самойлова?

— Да.

— Я следователь Мукаев из прокуратуры. Я…

За дверью раздался истерический всхлип:

— Я все вам уже сказала! Все! Ну сколько можно меня мучить!

— Откройте, пожалуйста, дверь, я не могу так разговаривать!

— Не открою.

Он тяжело вздохнул. Что делать с упрямой теткой? Уйти?

— Тогда я повесткой вызову вас в прокуратуру.

Пауза. Она о чем-то мучительно размышляла. Потом загремела цепочкой. Дверь приоткрылась ровно на ее длину. Худая женщина невысокого роста, в шелковом пестром платке, под которым смешными рожками торчали бигуди, уставилась ему в лицо:

— Что мне делать в прокуратуре? Какое преступление я совершила?

— Вам виднее, — уклончиво сказал он.

— Вы — следователь Мукаев?

— Да.

Татьяна Евгеньевна скептически хмыкнула:

— А я уж подумала, что это он явился за правдой. По очереди ко мне ходите. Убирайтесь!

— Он — это кто?

— Я же уже вам все рассказала! Все!

Она попыталась было захлопнуть дверь. Подставил ногу:

— Послушайте, вы кто? Гадалка?

— Почему гадалка? — она вдруг очень растерялась. — Я медсестра.

— Медсестра?! Зачем мне медсестра?

— Вы точно Мукаев?

— Да. Только со мной случилась неприятная история. После удара по голове потерял память. — Он не стал вдаваться в подробности. Зачем?

Татьяна Евгеньевна посмотрела с участием. Все-таки полезно иногда быть молодым и красивым!

— Заходите. — Самойлова сняла цепочку, распахнула дверь. — Кофе хотите?

— Чаю, если можно. Одна живете?

— Одна. Разменялись с сыном. Со снохой не ужилась. Трехкомнатную нашу улучшенной планировки разменяли на двухкомнатную и однокомнатную. Вот эту. И доплата. Все деньги выгребла. Все деньги до копеечки.

Он понял, полез в карман. Протянул пятисотрублевую бумажку:

— Вот. Возьмите.

— Что это?

— Деньги.

— Мне?!

— Я что-то не так делаю?

Самойлова прошла на кухню, не отвечая.

Он шел следом, стараясь не замечать старых обоев и потолка, с которого в некоторых местах облезла штукатурка. Такое ощущение, что женщина одинока, некому помочь с ремонтом. Стерва-сноха прибрала сына к рукам, и тот, отселив мать в старую однокомнатную квартиру, словно забыл о ее существовании. В кухне стояли в ряд трехлитровые банки с клубничным компотом. Татьяна Евгеньевна помнила о внуках.

— У вас действительно… амнезия?

— Да. Разве не видите? Ведь говорите, что был уже у вас. А ничего этого не помню. Ни вас, ни этой квартиры.

— Да. Вы у меня уже были.

— А этот… Сидорчук был?

— Сидорчук? Какой Сидорчук?

— Такой неприятный господин с длинным желтоватым лицом и редкими волосами. Зубы желтые, словно прокуренные. Он сказал, что дал вам много денег, и мне сунул эту бумажку с адресом. Сказал, что вы знаете какой-то секрет.

— Ах, секрет! — Татьяна Евгеньевна вдруг нервно стала запихивать глубже под платок бигуди. — Это, должно быть, касается вашего рождения. Но я совершенно не понимаю, к чему это вашему Сидорчуку. Совершенно. Но деньги… Они ведь не лишние?

Теперь Самойлова смотрела на него, явно кокетничая. Он снова стал совать ей в руки денежную купюру:

— Возьмите.

Татьяна Евгеньевна несколько раз сказала «нет, нет, нет» явно для приличия, потом вдруг быстро схватила деньги и сунула их в карман халата. После этого она совершенно успокоилась, вздохнула с облегчением и поставила на плиту чайник:

— Варенья клубничного хотите? Внукам наварила да себе баночку. Пенки вот остались.

— Пенки?

Оказывается, он очень любил пенки с клубничного варенья. Намазал то, что Татьяна Евгеньевна подала в большой глиняной кружке, на кусок белого батона, с наслаждением откусил, запил чаем. Она вздохнула:

— Сын тоже… Любит очень пенки с варенья. Растишь их, растишь, а они… — Самойлова махнула рукой, потом спохватилась: — Так вам, значит, сначала рассказать?

— Да. Пожалуйста. Если не трудно.

— Как странно! Сначала вы пришли, я рассказала, тряслась вся. Хотя чего ж теперь трястись? Лет-то сколько прошло! Потом этот Сидорчук пришел, так я уж спокойнее. По второму-то разу легче. А теперь и вовсе как сериал буду пересказывать. Врач, который маму вашу кесарил, умер давно, нянечка еще раньше, анестезиолог переехал в Москву много лет назад. Выходит, одна я осталась. Только не пойму, к чему вам все это?

— Не знаю. Вы расскажите, а я попробую понять к чему.

ДЕНЬ САМЫЙ ПЕРВЫЙ

В ночь с тридцать первого декабря на первое января

Инночка Мукаева вот уже с неделю лежала в роддоме на сохранении. Врачи все ходили каждый день к ней в палату и решали: кесарить, не кесарить? В те времена это было явлением редким, рожали женщины в основном сами, и брать на себя лишнюю ответственность никто из врачей не хотел. А ну как что случится с молодой девчонкой? Показатели в Р-ском роддоме были хорошие, и это являлось предметом гордости местного начальства.

Еще больше волновал Инночкин огромный живот. Вроде двойню у нее в родне никто никогда не рожал, а про отца ребенка спросить боялись, по слухам, девочка пережила настоящую трагедию, когда узнала, что беременна. А меж тем гинеколог Щукин ясно прощупывал две головки, но девушку пока пугать боялся. Неделю она лежала в больнице, и неделю все уговаривали Инночку не отказываться от ребенка.

— Все равно оставлю здесь! Оставлю! — упрямо твердила она.

Родители Мукаевы, люди нерешительные, больше всего на свете опасались, чего ж это люди скажут? Они так и жили всю жизнь с оглядкой на людей, тихие, неприметные, растерянные теперь неожиданной бедой, свалившейся на отличницу-дочь. Никогда не было с Инночкой проблем, училась без всякого контроля со стороны родителей на одни пятерки, домой поздно не возвращалась, мальчики ее по вечерам не провожали. И вот — на тебе.

Инночкины родители не знали, что делать с ребенком. Растить вместе с матерью-одиночкой — позор, всю жизнь люди будут помнить и шептаться за спиной, оставить в роддоме — тоже будут шептаться. Но оставить оно проще, потому как пошепчутся и забудут. Пусть уж сама решает.

Ничего не предвещало того, что эта ночь будет беспокойной. С вечера, правда, Инночка жаловалась, что тянет живот и сильно болит поясница. Но подумали — протерпит до утра, а там, Бог даст, родит сама. Женщин в Р-ском роддоме в это время лежало немного, словно все беременные на последнем месяце решили переждать, пока кончатся новогодние праздники, встретить их дома, а потом уж рожать. Врачи тоже разбрелись по домам в преддверии Нового года. Правда, привезли в обед еще одну женщину, осмотрев которую Щукин Петр Сергеевич долго качал головой:

— В сорок с лишним лет в первый раз рожать, это вам… Да-с… Будут проблемы.

Женщина к тому же была субтильная, с узкими бедрами и руками настоящей городской аристократки, хотя привезли ее в роддом из поселка Горетовка, что в тридцати километрах от Р-ска. По слухам, которыми тут же наполнилась больница, в сорок лет вышла она, городская, замуж за деревенского, за горетовского агронома, нашла, мол, свое позднее счастье. Этот агроном привез ее в поселок из столицы, где был как-то в командировке, на совещании.

И вот спустя два года она собралась рожать своего первого ребенка. Вроде бы у женщины уже начинались схватки, но Щукин рассчитывал, что так же, как и Инночка Мукаева, она протерпит до утра.

— Первые роды скорыми не бывают. А у нас обе первородки. Да-с. Хотя одной семнадцать, другой сорок с лишком. — После этих слов Петр Сергеевич посетовал на выпавшее под праздник дежурство и пошел вздремнуть в свой кабинет, на диванчик.

Подняла доктора часа в три ночи нянечка, энергично тряся на плечо:

— Петр Сергеич, вставайте! Петр Сергеич! Инночке совсем плохо! Да и та, другая, тоже, похоже, рожать собралась!

Когда Щукин узнал, что у Инночки отошли воды, то пришел в ужас. Настоящих схваток так и не было, и ребенок мог задохнуться. Пробовали колоть стимулирующие препараты — не помогло. Инночка никак не хотела рожать сама. Или не могла.

— Кесарить! — решил Щукин. — Срочно вызывайте бригаду! А я вторую пока осмотрю.

Как опытный врач, Петр Сергеевич понял все сразу:

— Давно мучаешься?

— Со вчерашнего утра.

— А что ж ты молчала?! У тебя уж скоро головка покажется! Ну, женщины! Русские женщины! Это ж надо! В родильную ее, живо!

Вот теперь все поняли, что ночь будет бурной. Вызванная в роддом старшая сестра срочно готовила Инночку к операции. Пожилая нянечка несла клизму для второй роженицы. Насчет головки Щукин погорячился, до этого было еще далеко.

Петр Сергеевич все время нервничал, думая, как бы уберечь обеих. Два таких тяжелых случая и в одну ночь! Так оно и бывает! Ох, Господи, любишь ты нас пытать, любишь! Врач-анестезиолог нащупывал вену на тонкой Инночкиной руке и пытался говорить бодрее:

— Ну, все будет в порядке. Все будет… Ты считай вслух. Считай.

— Раз, два, три…

Вскоре Инночка заснула, и Петр Сергеевич приступил к операции. Нет, опытный врач не ошибся.

— Двойня! — ахнула старшая сестра, внимательно следившая за руками Щукина. Весь персонал был в курсе Инночкиных колебаний.

— Ничего, — хмуро заметил Петр Сергеевич и повторил: — Ничего. Обойдется.

Когда Щукин заканчивал делать шов, прибежала нянечка из родильной палаты:

— Петр Сергеевич, там, кажись, головка уже показалась!

Щукин оставил Инночку и побежал ко второй роженице. Едва глянул, сразу понял — беда. Очень тяжелые роды, а женщина слишком терпелива. Ей бы так кричать, чтобы на весь город было слышно, а она едва попискивает. Была бы крепкая деревенская баба, а так… Одни мощи, и таз какой узкий! Это были не просто серьезные проблемы, это, это…

…Щукин сразу понял, что ребенок не дышит.

— Татьяну Евгеньевну! Быстро!

— Ох ты, Боже мой!

Это было настоящее ЧП! Мертворожденный ребенок в Р-ском роддоме! Нянечка, еще раз громко охнув, кинулась в операционную. Вскоре все четверо были здесь. Инночка Мукаева еще спала на операционном столе, а здесь, в родильной, врачи пытались вернуть к жизни новорожденного младенца.

— Мертвый. Конец. Пуповиной удушило. — Щукин испытал настоящее потрясение.

Надо было раньше, раньше. Видел же, что роды протекают тяжело! Надо было кесарить. Виноват. Допустил, чтобы ребенка удушило пуповиной.

— Петр Сергеевич, это патология, — тихо сказал анестезиолог. — Вы не виноваты.

— Что? Что? — прошептала роженица. — Как? Как это мертвый?

И потеряла сознание.

— Героическая женщина, — вздрогнул Щукин. — А ведь ей больше не родить. Никогда. Действительно, патология. И возраст.

— Но это же… это же несправедливо, — заговорила Самойлова. — Молодая откажется от одного ребенка, точно, откажется, а этой, эта…

Все ее поняли. Петр Сергеевич мрачно сказал:

— Конечно, она всегда может усыновить… Да знаю я этого Саранского! Черт! Слышал! Конец семье. Тот бредит о сыне, самому уже за сорок. Бедная женщина! Одних бумаг сколько придется оформлять! Если на усыновление…

— А если… — первым заикнулся анестезиолог.

— Поменять? — сразу поняла Татьяна Евгеньевна. — Да вы что! Это же… Подсудное дело!

— Да уж там, подсудное! — махнул рукой Щукин. — Кого мы обделяем? Эта не хочет, эта хочет. Так будет одна убитая горем мать и один сирота при живой матери. Атак обе довольны. Несите сюда второго ребенка. Мальчик?

— Мальчик, — кивнула Самойлова.

— И этот мальчик. Значит, судьба.

Татьяна Евгеньевна метнулась в операционную, где остались близнецы Инночки Мукаевой. Взяла того, что родился позже, глянула мельком на обоих, пожала плечами: младенцы все друг на друга похожи. Петр Сергеевич тоже внимательно глянул:

— Кто их разберет! Новорожденные-то все одинаковы. А, гляньте, какой крепенький! Весу, конечно, маловато, и трех килограммов нет, но наберет. Быстро наберет. Хороший пацан. Давайте-ка его сюда.

— А если они похожи? — вдруг прошептала Самойлова. — Если одинаковые? Близнецы ведь?

— А вдруг не однояйцевые? — посмотрел на нее анестезиолог. — Тогда никто никогда и не догадается, даже если увидит их вместе.

— А если…

— Где Горетовка, а где Р-ск! — пожал плечами анестезиолог. — Они, может, никогда и не встретятся. Скорее всего, что и не…

— Хватит, — резко оборвал их Щукин. — В себя приходит. Измучилась, бедная. Только запомните, чтоб никто…

— Да мы что ж, не понимаем! — Все трое посвященных дружно заверили старого врача, что нигде, ни за что, никому. Все-таки Щукин чувствовал свою вину, иначе никогда бы на такое не решился.

Роженица первым делом спросила:

— Где ребенок? Мальчик? Девочка? Мальчик, да? Мальчик? — Потом вдруг вспомнила и закричала так громко, так пронзительно, как не кричала, когда рожала: — Уме-ер! Уме-ер! А-а-а!

— Да успокойся ты, успокойся, — кинулся к ней Щукин. — Цело твое сокровище! Откачали!

— Где? Дайте. Где?

— Да ты лежи, мы тебя сейчас в палату…

— Где сын? Ванечка где?

— Вот он твой Ванечка. — Нянечка заворковала, положила рядом с женщиной ребенка. — Вот он, красавчик.

И та облегченно вздохнула:

— Как же я испугалась! Я бы жить не стала, если бы с ним что-то случилось. Не стала бы.

Щукин пятился прочь из палаты, чувствуя себя очень неловко. Вроде бы все сделал правильно. Вроде бы…

…Инночка Мукаева окончательно очнулась от наркоза, только когда палату осветило яркое зимнее солнце. Первое января, ясный, морозный день. Спросила равнодушно у нянечки, заглянувшей в палату:

— Кто? Мальчик? Девочка?

Живот горел огнем, поташнивало, и грудь, словно свинцом наливалась, тяжелела. Инночка чувствовала, как у нее поднимается температура. Холодного бы что-нибудь на лоб. Очень холодного. Пожилая нянечка подошла, присела рядом на стул, участливо сказала:

— У тебя, милая, двойня…

Инночка не дослушала, дернулась на кровати:

— Что-о?!

Шов словно еще раз по живому полосонули ножом. Жуткая боль.

— Только мальчик-то один умер. Пуповиной его удушило.

— Слава богу. — Инночка облегченно откинулась обратно на подушки.

— Да что ж ты такое говоришь! — Пожилая нянечка осуждающе покачала головой.

— А вы не смотрите так. Вам их не растить. — Кроме боли Инночка чувствовала еще страшную досаду. На эту пожилую женщину, на яркое солнце, от которого болели глаза, на ребенка, на весь свет. Больше всего ей хотелось обратно в беззаботное детство, которое было от нее еще не так далеко. И теперь вот это: двойня.

— Хорошо, что один умер, — сказала Инночка и поморщилась. — Врача позовите. Мне плохо. Очень.

Через полчаса она крепко спала после укола обезболивающего, а в соседней палате Лидия Станиславовна Саранская требовала своего Ванечку на первое кормление.

— Да куды ж ты так торопишься, куды? — пыталась вразумить ее та же нянечка. — Отдохни, милая. Мучилась-то как!

— Ребеночка принесите. — Лидия Станиславовна говорила очень тихо и вежливо, как, впрочем, и всегда, но твердо.

Она умела добиваться своего. Никогда не надо кричать. Спину всегда надо держать прямо, голоса не повышать, не употреблять неприличных слов, громко не сморкаться, локти на стол не класть во время еды. Надо, чтобы тебя в первую очередь уважали.

— Ребеночка принесите, — ровным, спокойным голосом повторила она и своего добилась.

Не добилась она только, чтобы в почти плоской, так и не налившейся как следует соками за период беременности груди было молоко. Ванечка громко плакал и бросал сосок, едва взяв его в крошечный ротик.

Молока было полно у Инночки Мукаевой. На следующий день две медсестры попеременно пытались расцедить ей ставшую почти каменной грудь. Для одного ребенка молока все равно было много. Инночка не хотела кормить чужих детей, просто у нее от всего этого поднималась температура. От постоянно растущего раздражения, от яркого солнечного света, от молока, которое распирало грудь. Приходилось все-таки его отцеживать, кормить еще какого-то Ванечку. Своего сына она все так же уклончиво звала:

— Ребенок.

«Сейчас принесут моего ребенка?» «Мой ребенок очень громко плачет?» «Как вы думаете, ребенок очень беспокойный?»

Шов на животе тяжело, но заживал. Через неделю Инночка начала потихоньку расхаживаться, часто присаживаясь на диванчик в коридоре. Скорой выписки ей не обещали. Минимум четырнадцать дней после кесарева надо было отлежать.

Лидию Станиславовну Саранскую тоже задержали в больнице на целых две недели. После тяжелых родов она чувствовала себя неважно. Конечно, можно было бы и дома долечиться, другие женщины просто рвались из больницы, а она нет. Здесь ее Ванечка получал настоящее материнское молоко, не смеси, а ради ребенка Лидия Станиславовна была готова пожертвовать всем. В том числе и своими собственными удобствами. Она терпеливо ходила часами по больничному коридору, ела безвкусную еду, слушала безыскусные рассказы рожениц и ни словом никогда не дала понять, что она человек другого круга и все это ей не интересно.

А последние дни Лидия Станиславовна взяла покровительство над молоденькой девушкой, которая, казалось, совсем не радовалась своему материнству. Девушке этой сделали кесарево, но все равно один из ее близнецов умер, удушенный пуповиной, и это казалось Лидии Станиславовне ужасной трагедией.

— Если бы только я могла родить двойню! Мой Сашенька был бы счастлив!Два сына! У меня только один — Ванечка, и то я удивительно счастлива!

Инночке Мукаевой очень понравилась эта интеллигентная женщина, учительница биологии, как оказалось. Понравился ее тихий голос, ее рассказы о Ванечке, о том, как она собирается с Ванечкой жить. И Инночка начала потихоньку успокаиваться. В конце концов, и в сорок лет находят свое счастье, посмотреть на Лидию Станиславовну, а ей, Инночке, только семнадцать. Вся жизнь впереди. Инночка постепенно свыклась с мыслью, что одна будет растить ребенка. С помощью родителей, разумеется.

Выписывали их вместе. За Лидией Станиславовной приехал шумный, краснолицый агроном Саранский и очень долго и путано объяснял всему персоналу роддома, что вот у них такая семейная традиция: сын, значит, Иван, отец Александр, сын Александр, отец, значит, Иван. Так и идут из поколения в поколение Иваны Александровичи и Александры Ивановичи Саранские.

— Я, значит, Александр Иванович, — внушал он медсестре, вынесшей на крыльцо маленького Ванечку. — А это, значит, Иван Александрович.

Медсестра молчала, улыбалась и кивала: агроном Саранский был очень щедр и одарил чуть ли не весь персонал роддома в благодарность за сына. Сама Лидия Станиславовна тихо светилась от счастья: угодила. Муж заботливо подсадил ее в колхозный «газик», подал тихого Ванечку, закутанного в пуховое одеяльце, сам прыгнул на переднее сиденье, рядом с водителем, и крикнул:

— Поехали!

И Саранский Иван Александрович, названный так согласно семейной традиции, отбыл из города Р-ска в поселок Горетовка, так и не проронив не звука.

Медсестра снова пошла за ребенком. Какой-то дальний родственник привез родителей Мукаевых к роддому на новеньком «Запорожце». Инночка неуверенно вышла на крыльцо. Прищурилась на яркий белый снег, поежилась от холода. Хорошо, что машину удалось достать, не лето: зима. Не хватало еще, чтобы ребенок в первый же день заболел! Хлопот не оберешься! Родители Мукаевы переминались с ноги на ногу, не уверенные, что скажут люди обо всем об этом. Накануне Инночка заявила, что непременно возьмет ребенка.

— Мальчик? — робко спросила ее мать, принимая на руки сверток.

Медсестра, сунувшая ребенка, поджимала губы: родители Мукаевы никому ничего не подарили.

— Мальчик, — кивнула Инночка. — Иваном назову.

Рассказы Лидии Станиславовны о счастливой жизни с маленьким Ванечкой запали ей в душу.

— Ваней так Ваней, — кивнул хмурый отец и осторожно спросил: — А по отчеству как запишем?

Инночка гордо вскинула голову:

— Александровичем. По тебе, папа.

— Что ж. Иван Александрович, значит. — Родитель Мукаев вздохнул и открыл заднюю дверцу «Запорожца»: — Ну, полезайте.

Маленький Ваня Мукаев надрывался отчаянным криком…

СНОВА ДЕНЬ ВОСЕМНАДЦАТЫЙ

Ближе к полуночи

— Так зачем вам все это нужно? — спросила Татьяна Евгеньевна, закончив рассказ. — Неужели встретились с братом?

— Может быть. Может быть, и встретился.

В голове после рассказа медсестры всплыла почему-то одна фраза: «Я старше тебя, урода, на целых пять минут!» Кто это сказал? Кому? Но было отчего-то очень и очень больно. «Я старше…»

— А Сидорчук? — спросил вдруг он. — Как вас нашел?

— Он же из Горетовки. Кажется. Знает эту… Ну, сорокалетнюю мамашу.

— Ей теперь уже семьдесят семь, — задумчиво сказал он. — Значит, господин Сидорчук не поверил, что у его одноклассника есть двойник, и решил этот вопрос для себя прояснить. Как же он вас нашел?

— А я до сих пор в роддоме работаю, — с гордостью сказала Татьяна Евгеньевна. — Правда, давно уже не старшей сестрой. Так, подрабатываю. На пенсии я. Сами понимаете…

— Да-да, денег мало, пришел Сидорчук, предложил заплатить за историю рождения своего приятеля. А она осталась в памяти. Осталась ведь?

— Осталась, — тихо прошептала Самойлова. — Ну, вот вы как думаете: правильно мы поступили или нет?

— Вы меня об этом спрашиваете? Меня?! Правильно или нет?!

— А что вы так кричите?!

— А не надо подменять собой Господа Бога, вот что! Не надо! Благодетели!

— Вы все равно мне теперь ничего не сделаете! — внезапно ощетинилась Татьяна Евгеньевна. — За все отвечал Щукин, а он давно умер!

— Да идите вы все!

Он выскочил из квартиры, громко хлопнув дверью. Что чувствовал? Да ничего! Жизнь могла сложиться иначе. А как иначе? Ну, был бы у него брат. «Я старше тебя, урода, на целых пять минут!» Откуда эта фраза? И кто урод?

Он захотел вдруг увидеть Ивана Саранского. Очень захотелось. Скорее надо домой.

…Зоя встретила громким охом:

— Откуда ты?! Так поздно?!

Ничего не ответил, проскочил в большую комнату. В тумбочке под телевизором куча видеокассет. Что-то же должно на ней быть написано!

— Что ты ищешь, Ванечка?

— Кассету.

— Какую?

— Зоя, уйди!

Впервые повысил на нее голос. Побледнела, попятилась к двери. Но нельзя же все время ходить за ним по пятам! Он же хочет хоть немного одиночества! Хочет найти, наконец, себя! «Терминатор-1», «Терминатор-2», железные кулаки, двойные и тройные удары, махаловка, душиловка, драка, драка, драка… Господи, какой бред! Он мог это все смотреть?!

Кассета в черной пластмассовой коробке, без названия. Оно? Вставил, перемотал на начало, включил видео. Полосы, потом качающееся изображение, хаотическая смена планов: сначала крупный, лица лезут чуть ли не в камеру, искажаются, словно под увеличительным стеклом, потом вдруг эти же люди, только теперь далеко-далеко. Илюша Сидорчук не был профессионалом. Даже грамотным любителем не был. Это оказалась одна из тех безобразных любительских съемок, которые он, следователь Мукаев, кажется, терпеть не мог. Люди, впервые увидевшие камеру, совершенно не знают, как себя перед ней вести. Большинство из них в нетрезвом состоянии, кривляются кто во что горазд. Показывают языки, растопыренные пальцы, кричат:

— Илюха, мы здесь! Ау-ау! — и машут руками.

Смотреть на это не просто неинтересно — мерзко. Жители поселка Горетовка таращатся в объектив с первобытной радостью дикарей, впервые увидевших стеклянные бусы в руках высадившихся на берег европейцев. Пошлость. Мерзость. Торопливо нажал на перемотку. Вот, кажется, начинается.

Горетовская средняя школа, вечер встречи выпускников. Что-то очень знакомое. Он это помнит, потому что помнит или потому что неоднократно просматривал пленку? Все до боли знакомо: старое облупившееся здание, клочья штукатурки по красному кирпичу, окно в кабинете физики на втором этаже. Кабинет, где раньше проходили классные часы, а теперь бывшие выпускники собрались в нем, чтобы достойно отметить встречу после шестнадцати долгих лет. Дата не круглая, но в Горетовке так принято. Каждый год, на майские праздники, мы с друзьями…

Он видит себя сначала издалека, в окно. К школе подъезжает черный «Мерседес», явственно слышатся все эти «а!», «о!», «ну Ванечка дает!», взволнованное перешептывание женщин, его бывших одноклассниц, теперь уже толстых теток. Кого-то из них он любил, нет?

Иван Саранский выходит из машины, поднимает голову вверх, потом, махнув рукой, запирает дверцу своего черного «Мерседеса», пикает сигнализацией. И очень неплохо он держится. Естественно. Нет ощущения, что человек, словно костюм с чужого плеча, примерил вдруг чужую жизнь. Нет, он действительно хорош собой, образован, удачлив, богат, пользуется успехом у женщин. Он единственный из выпуска, кто рванулся вперед, на самый верх, расталкивая прочих локтями, и разбросал в итоге, расчистил местечко под солнцем. Неплохое, сытное местечко.

— Сволочь! — вдруг вырывается у него. И еще раз со злостью: — Сволочь!

Отчего-то он ненавидит этого человека. Ненавидит его манеры, походку, голос, все сказанные им слова, словно знает, что там, за ними, в самой глубине, совсем другое. Что этот человек вовсе не такой, каким кажется. Не добрый, не милый, не щедрый, не…

Кабинет физики. Старая кафедра, за ней школьная доска. Снимают оттуда, с возвышения. Нет, Сидорчук определенно бездарность! Изображение дрожит. Зависть? Несомненно! Хотя, передав камеру кому-то другому, Илюша лезет в кадр, обниматься. Лицо у него при этом кислое, улыбка натянутая, резиновая, словно лопнувший пузырь от розовой жвачки, размазавшийся по губам. Иван Саранский улыбается широко, щедро, по-голливудски. В камеру он не лезет, мол, видали и не такое, но в историю не спешим. Подождет история. Саранский двигает на передний план других, хотя именно он здесь, без сомнения, самый-самый.

Нет, приятный мужик, черт возьми! Ему бы сейчас пальцы загибать да соловьем заливаться о своих заслугах, а он скромно садится за парту, не за первую, за третью. Должно быть, за свою. Рядом тут же плюхается одна из толстых теток. Первая любовь? Камера словно ждет от них двоих чего-то. Так и караулит.

— Ванечка, ты один? — слышит он томный вздох.

— Сегодня — да.

— А вообще женат?

— Гражданским браком.

— Ну-ка, ну-ка!

Илюша так и пасет камерой. Кому угодно это надоест, потому Иван Саранский достает сигареты.

— Я на улицу — покурить.

— Нет, здесь, здесь! Мы тоже! Покурить!

Обречено вздохнув, приятный мужик делится с обществом сигаретами. «Данхилл», конечно! Отодвигается подальше от толстой тетки, она что-то приналегла на плечико. Сидя на краешке стула и развернувшись лицом к другому ряду, прочь от тетки, Иван Саранский изящно закидывает ногу на ногу, курит. Вот оно!

Почему не оставляет чувство, что он долго-долго это репетировал? Подобное изящество движений так просто не дается. Даже если женщина, которая вырастила, родом из интеллигентной семьи. Но она не мать, она не могла передать Ванечке свои гены. Быть может, долго учила? Сидеть красиво и естественно на стуле, держать спину прямо, не класть локти на стол. И вот ведь: научила! Или это было потом? Казино, бары, рестораны, клубы, театры, показы мод. Мальчику из поселка Горетовка надо было через себя переступить. Через свою деревенскую неуклюжесть, базарные словечки, пальцы в заусенцах и чрезмерное удивление тому, как легко люди тратят большие деньги.

Так когда?

Потом еще одна небольшая сценка на улице. Кажется, встреча выпускников плавно переходит в эндшпиль, то есть в завершающую фазу. А он всегда один, как в поселке Горетовка, так и в прочих более или менее культурных местах. На заключительной стадии начинается коллективная пьянка. Возле школы суета: решаются важнейшие вопросы: где, когда и сколько брать? С «когда?» более или менее понятно. Чего откладывать, тем более выходной. Выходные. «Где?» — тоже не проблема, весна на дворе, да и погодка не подкачала. Пахать-сеять можно и завтра, правительство позаботилось, выделило аж целую неделю. Самое важное — «сколько?».

— Ваня, ты как? Насчет скинуться?

— Никак. Я не пью.

— Да ты чо! Брось! За встречу!

— Мужики, давайте сразу договоримся: я вам не компания.

— Крутой да? Или больной?

Отчего-то этот Саранский начинает здорово злиться. Видно, как он нервничает и косится на камеру. Правильно: этого снимать не надо.

— У меня мама болеет. Я, собственно, к ней. — Тут Саранский достает деньги из кармана, протягивает одному из бывших одноклассников: — Моя доля. Только, пожалуйста, без меня.

Вот они, эти бесконечные «пожалуйста», «извините», «вы не могли бы». Тихий, ровный голос, безразличная вежливость. Его воспитывала образованная, умная женщина из хорошей семьи.

— Что ж, гусь свинье не товарищ. — Это уже Илюша. Отодвигает прочь свою видеокамеру. Одноклассники обижены, а Иван Саранский, словно не замечая, хлопает дверцей черного «Мерседеса». Все, машина уезжает.

Дальше уже та самая коллективная пьянка, смотреть которую совсем не хочется. Ни сейчас, ни тогда.

Тогда?

Зоя скребется у двери.

— Войди! — кричит он.

Жена в комнате, он тут же давит на «стоп».

— Ты не находишь, что я сильно изменился?

— Но…

— Значит, находишь. Все это находят. Что, если бы ты узнала, что у меня есть брат-близнец?

— Какой еще брат?! Ваня, у тебя снова начинается приступ? Ты скажи.

Рассказать Зое эту историю? Про то, как сердобольный врач отдал женщине чужого ребенка взамен умершего? Только потому, что этот ребенок обречен был вырасти сиротой?

— Ты тяжело рожала? — вдруг спрашивает он.

— Как все, — пожимает Зоя плечами. Потом вдруг оживляется: — Конечно, внимание ко мне было особенное. И нянечки, и медсестры, и врачи… Все переживали, как справлюсь. Все-таки двойня. Но сказали потом, что я молодец.

Ах, да, тогда уже было УЗИ! Даже в городе Р-ске могли определить наверняка, что у женщины родится двойня, и можно было морально к этому подготовиться. Как, однако, он поспешил появиться на свет! И тут вспомнил: героическая женщина Лидия Станиславовна Саранская. Почему он сразу к ней не поехал? Ночь на дворе, по-прежнему хлещет дождь. Но он все равно хватается за пиджак.

— Ваня! Ты куда?! — отчаянно кричит Зоя. И тут же: — Не пущу! Нет!

Все женщины одинаковы, все собственницы. Одни сторожат любовь, другие деньги, третьи видимость семейного благополучия, но все готовы отчаянно бороться за свое, самое дорогое.

— Иди спать.

— Нет.

— Я никуда не уйду. Клянусь.

И Зоя верит. Уходит, а он почему-то не может ее обмануть. Снова бросает пиджак на диван и хватается за пульт. Перематывает на начало. Вечер встречи выпускников. Снова и снова: Иван Саранский выходит из черного «Мерседеса», Иван Саранский курит «Данхилл», Иван Саранский говорит «пожалуйста, без меня», Иван Саранский уезжает…

…В спальню он отправляется уже под утро. Зоя не спит.

— Вот и все. Вот и ты от меня уходишь, — тихо говорит вдруг она.

— С чего ты взяла? Куда ухожу?

— Не знаю. — Она вдруг торопливо и отчаянно произносит: — Ты не представляешь, как можно чувствовать того, кого любишь! Я не жалуюсь, нет. Хоть немного выпало в жизни счастья! Я понимаю: с тобой что-то страшное случилось. Я бы тебя простила. Мне все равно, плохой ты или хороший, говорила уже. Я бы простила… Ты себя не простишь.

— Да с чего ты взяла?!

— Не уходи, прошу. — Это сказано как-то обреченно, почти безразлично, словно уже заявление о разводе подали и был суд. — Не уходи.

— Я здесь.

Он подставляет плечо. Зоя ложится на него, вздохнув счастливо, затихает. Она глупости говорит. Почему это он уходит? Куда? Молча целует ее: карий глаз, голубой. Вместе бы они справились. Завтра надо ехать в Горетовку. Завтра. Быть может, она права и это последний раз? Надо бы сейчас любить ее как-нибудь иначе, но как? Последнее, что он слышит:

— Мне все равно, кто ты был. Есть только то, что началось у нас в июне и никогда не кончится. Никогда.

Под утро не сон, какая-то одурь. Он знает, что надо ехать в Горетовку. Память постепенно начала возвращаться.

ДЕНЬ ДЕВЯТНАДЦАТЫЙ

В первой половине

Утром он идет не на работу. С этим кончено. Надо на стоянку, к машине. Сесть в нее и… В Горетовку? Да, сначала в Горетовку.

Идет мимо школы, мимо дома, в котором живет Леся. Взглядом отыскивает ее окна, вздыхает. Нехорошо получилось. И с розами тоже. Нехорошо.

Возле первого подъезда двое. Сначала он видит мужчину: высокий, модно и очень хорошо одет, правда, в спортивном стиле, не в классическом. А вот Ванечка Саранский костюмы очень уважал. Этот не уважает: джинсы, модная толстовка, дорогие кроссовки. Плечи широкие, обнимает женщину, целует, лица той не видно.

Сначала отворачивается деликатно, потом вдруг слышит знакомый смех. Леся? Леся!

— Леся!

А как же друг детства? Как же он сам? Какой-то совершенно чужой мужик с женщиной, которая его, Ивана Мукаева, любила! Его? Да какая разница! В нем вдруг вспыхивает чувство собственника. Со страшной, все сокрушающей силой. Пузырь, который в последнее время как будто сдулся и притих, набухает мгновенно. Выходит из-под контроля и, минуя горло, сразу оказывается вокруг головы. И тут его оболочка лопается. Сладкое бешенство, вот оно. Кидается к мужику, разворачивает того резко за плечо:

— Ты что, у нее ночевал?!

Леся напугана. Видимо, с его лицом что-то не в порядке. Она отчаянно кричит:

— Иван! Я не твоя собственность!

— Ты шлюха! — Он вдруг соображает, что мужик здесь ни при чем. Это все она, Леся. Все они такие! Не умеют хранить верность. Кричит еще громче: — Ты проститутка! Знаешь, что с такими делают?!

Он знает. Но мужик, сначала, кажется, здорово напуганный, приходит в себя. Мужику нельзя выглядеть трусом при этой женщине. Леся взялась за этого типа всерьез. Мужик, набычившись, не очень уверенно, но говорит:

— Осади назад!

— Что?!

Время куда-то теряется. Одномерное пространство пожирает его с неимоверной скоростью. Три минуты, пять минут, десять… Очнувшись, он понимает только, что, слава богу, все целы. У мужика лицо разбито, лежит на земле, но стонет. Значит, живой. Остается Леся.

— Ты просто зверь?! Иван — ты зверь!!

Ему очень хочется ее убить. Ну просто очень. Именно ее. Это такая страшная сила! Он понимает только, что сейчас снова начнет их терять. Три минуты, пять минут, десять… Может быть, застрелить ее, и дело с концом? Есть еще один патрон. Нет, так нельзя. Легче не станет. Надо знать наверняка, что она умерла. Надо проверять это снова и снова…

Ему чего-то не хватает. Леся стоит на коленях, в пыли, возле мужика, подолом нарядной юбки вытирает с разбитого лица кровь. И тут он вспоминает Зою. Все начинается с жалости. Когда они становятся няньками, они выращивают эту свою любовь, словно ребенка. Тот вырастает и становится самостоятельным. Начинает дерзить и говорить гадости. Потом взрослеет, потом стареет. Потом…

Прощай, Леся! Я все про тебя уже знаю.

— Я тебя ненавижу, Иван! Наконец-то ненавижу!

С этим все. Разобрался. Пусть запомнит его таким. Вокруг пузыря очень легко возникает плотная, воздухонепроницаемая оболочка. Легче всего заталкивать его внутрь на бегу. Бежать в костюме неудобно, проще быстрым шагом. На стоянку.

Охранники улыбаются со всей приветливостью, на которую только способны. Как просто добиться хотя бы видимости любви к себе! Пока от тебя ждут подачки, не посмеют выказать в лицо истинные чувства. А за спиной наверняка буржуем недорезанным называют!

Сев в машину, он понял, что возвращается в свой настоящий мир. Тот самый, пустой и холодный. Где нет друзей — конкуренты, нет любимой женщины — потребительница, нет родственников — нахлебники. И все чего-то ждут, всем от него чего-то надо.

— Счастливого пути!

Он едет в сторону Горетовки. Горькие капсулы одна за другой раскрываются и сыплют содержимое в его память. Та оживает, подсказывает дорогу. «Мерседес» с бешеной скоростью несется по шоссе. Тридцать километров — пустяк. Он ведь всегда так гнал, когда ехал в Горетовку. Ладошкин так и говорил: рано или поздно разобьешься.

Нет, не судьба. Разбиться на бешеной скорости — не судьба. Она знает, кому что. Доехав до поселка, он уверенно сворачивает налево. Та самая деревенская окраина, в лесу возле которой был пожар. Только надо доехать до самого конца этой улицы. Дом хороший, бревенчатый, но обложенный потом белым кирпичом. Самый богатый дом на этой улочке. Агроном Саранский постарался. Жаль, что умер тот рано. Нельзя, живя в деревне, где через дом гонят самогон, не пить. Или можно?

Никто не удивляется, когда его машина подъезжает к воротам. К Лидии Станиславовне Саранской приехал сын. Потом вдруг вспомнил: суббота же! Все перемешалось в голове. Сегодня его ждут дети. Дети?

Она выходит на крыльцо. Семьдесят семь лет, но спину по-прежнему старается держать прямо. Сидорчук сказал, что Лидия Станиславовна не в себе. Но сына узнала, хотя очки у нее с толстыми стеклами, да и в них вертит головой, словно сова, которую неожиданно разбудили днем. Голову поворачивает на звук. Он сам отпирает ворота, Лидия Станиславовна неторопливо спускается с крыльца:

— Ванечка? Ванечка, это ты приехал?

— Да. Я.

— Ты машину-то во двор загони.

— Хорошо… мама.

— Что же ты мне не позвонил?

— Я… был очень занят.

Все еще будучи неуверенным в себе, подходит к пожилой женщине.

— Здравствуй, мама.

— Здравствуй, сын.

Она обнимает его и при этом ощупывает. Спину, плечи, голову. Всю жизнь над тетрадками, над ними и ослепла почти.

— А ты похудел. Избегался.

— Как твое здоровье?

— Да все слава богу.

Он ни за что не скажет ей ни о потери памяти, ни о том, что не ее сын. И даже, возможно, не тот ребенок, которого она вырастила. Сам еще не понял до конца. И Саранский и Мукаев были в этом доме в день, когда один исчез, чтобы потом вынырнуть из небытия, а другой — чтобы умереть. Неужели Иван Мукаев посмел выдать себя за Саранского и здесь?

— Ты в дом-то, Ванечка, проходи. Ты проходи.

Дом большой, просторный. Со всеми удобствами. Сюда и природный газ провели, и колонку поставили, которая нагревает холодную воду до кипятка. Есть и ванная комната, и туалет. Старая женщина живет здесь одна. Три комнаты и кухня на первом этаже, две комнаты на втором, две террасы. Она, должно быть, давно уже хочет внуков, а их все нет.

— Извини, мама, я ничего не привез. Только деньги, — виновато говорит он.

— Да куда ж, Ванечка, мне еще денег? Я и со счета-то ни разу не снимала.

Прожив столько лет в деревне, она сама стала говорить подеревенски, напевно. Городские, те словно рвут предложения, торопят слова, громоздя их одно на другое. Здесь же время не бежит, льется. И речь тоже.

— …Я и пенсию получаю, и твои лежат. Каждый раз, и все — деньги. Соседям вот взаймы даю. Кто отдаст, а кто нет.

— Тебя здесь как… не обижают?

— Да что ты такое говоришь! Каждый день сосед заглядывает: «Лидия Станиславовна, не надо ли чего?»

— А ты ему, конечно…

— Ванечка, так у него ж дети. Я богатая старуха. — Она вдруг тоже начинает говорить коротко, по-городскому. — Ты меня над ними поставил. Зачем? Приехала чужая, так чужой и осталась. От судьбы не уйдешь. Не получилось из меня деревенской.

— Ты — интеллигентная женщина. Не понимаю — зачем ты сюда? Зачем?

— Сына вот родила, — вздыхает Лидия Станиславовна. — Я женщина, Ванечка.

Может быть, Щукин был и прав.

— Тебе обед собрать? Картошку приготовить, как любишь? Молодую, обжаренную на сливочном масле?

— Да, только попозже. Я пойду прогуляюсь. Может, знакомых встречу.

— Да тебя давно уже все здесь забыли, Ванечка! Бываешь наездами, когда и ночевать не остаешься. Водку не пьешь. Помнят того, с кем пьют. А ты словно чужой.

— Ты хочешь, чтобы пил?

— Нет. Но не по-людски это. — Лидия Станиславовна снова начинает говорить напевно. — Стол бы собрать, позвать соседей да тех, с кем учился.

— А они мне нужны?

Он неожиданно резок. Ну как она не понимает! Не пьешь с ними — плохой, зазнался, пьешь, первым делом: «А какая у тебя зарплата?» Раз такие столы накрываешь, значит — миллионщик. И каждый раз: «Сколько же ты получаешь?» И тогда уже откровенная зависть: «Куда же это можно потратить такие-то деньжищи?!» Несколько раз так-то обжегся, и надоело столы накрывать.

— Я пойду.

Нужны они ему были, эти знакомые! Выходит, мать следом за ним, на террасу, потом они вместе идут в летнюю кухню, где стоит газовая плита, столик, пара плетеных кресел. Мать достает из-под стола ведро — чистить картошку:

— Соседи принесли. Молодую-то под пленкой с апреля выращивают, лето было жаркое, вот и начали потихоньку подкапывать.

Он не слушает мать, смотрит на ножик с деревянной ручкой, лежащий на столе. Слишком неудобный, чтобы чистить картошку: лезвие большое, ручка тоже, таким только мясо разделывать. Берет нож в руки:

— Сколько же ему лет?

— Да кто ж его знает? Вот как тебе, должно быть. Саша-то Черный давно умер, а ножи его остались. Два у нас было, да один куда-то потерялся. Как ты школу заканчивал, так и потерялся.

На рукоятке, сделанной из дуба, две черные выжженные буквы: «С», «Ч». Увидев, что мать отвернулась, он потихоньку сует нож в карман пиджака. Идет на берег речки Горетовки, к знакомому сараю. Где ты, капитан Свистунов? Сейчас будем проводить следственный эксперимент!

Спасибо Лесе: он нашел наконец своего маньяка! Понял сегодня утром, как оно все происходит. Сегодня только этого ножа и не хватило для полной ясности. Тогда утренняя сцена закончилась бы по-другому.

Вот и сарай. Тогда, майским вечером, он услышал отсюда хриплые, пьяные стоны.

…А началось все с тебя, Илюша Сидорчук. Звездным мальчикам тоже не хватает порой женского внимания. Ты перехватывал любовные записочки влюбленных девчонок и писал им в ответ гадости. Может быть, откровенную похабщину писал. И Ванечка Саранский на всю школу прослыл испорченным мальчиком, сам не понимая почему.

Он был очень нежным, тихим, легко ранимым ребенком. И романтиком в душе. Читал про рыцарей и прекрасных дам, дрался в воображении на дуэли за честь оскорбленных женщин. А женщины смотрели на него меж тем как-то по-особому. Ванечка Саранский был самым красивым мальчиком в поселке Горетовка. И очень рано он вытянулся и стал широк в плечах. Девочки частью шарахались от него (спасибо Илюше!), частью чего-то ждали, заигрывая, а он никак не мог понять: чего?

Разъяснила как-то местная знаменитость Светка Бормотуха. Прозвали ее так то ли за сбивчивую, путаную речь, то ли за пристрастие к бражке. Светка была еще молода, лет двадцати с небольшим, и почти привлекательна. Как-то вечером, слегка подвыпив, она заманила красивого мальчика Ванечку к себе якобы починить забор. Он был мальчиком послушным и безотказным, потому безропотно выпил после того, как сделал работу, стакан самогонки.

Как ему Светка разъясняла, чего хотят от него девочки, Ванечка помнил потом с большим трудом. От самогонки его потом долго рвало, и утреннее похмелье, сухость во рту и головная боль навсегда остались в памяти и надежно застраховали от пьянства.

Почему-то после ночи в Светкином доме Ванечка стал считать ее «своей» женщиной. Наведывался к ней еще несколько раз, и роман между ним и Светкой длился всю весну. Более того, когда про Светку друзья говорили гадости, Ванечка, как настоящий рыцарь, кидался на ее защиту.

— Она не такая! — кричал он.

И действительно верил, что не такая, что Светка исправилась и между ними теперь самая настоящая любовь.

Приступы ярости у Ванечки начались еще в раннем детстве. К сожалению, в Горетовке не было детского врача-психиатра, а в Р-ске, куда отвезла его однажды перепуганная Лидия Станиславовна, сказали, что, мол, возрастное, пройдет. У мальчика переломный возраст. Со временем Ванечка научился эти приступы ярости в себе давить, чтобы не пугать окружающих людей. Но ярость словно оседала в нем на самое дно и копилась, копилась годами.

Никто из врачей и не предполагал, что эта патология — скорее всего, результат кесарева сечения. Слишком резкий переход из одной среды в другую мог сказаться на психическом развитии ребенка. И потом, все-таки Ванечка Саранский был извлечен из чрева вторым, а у его матери слишком рано отошли воды. Могли сказаться и последствия краткой асфиксии, то есть удушья. Но в медицинской карте было записано, что Лидия Станиславовна Саранская родила (единственного!) сына естественным путем.

Она тоже думала, что это у Ванечки возрастное, что ребенку нужны прежде всего любовь, ласка и забота, и все пройдет само собой. Вообще, мальчик рос незаурядной личностью. И, как многие левши, обладал от природы большими способностями. Особенно способности эти стали заметны в старших классах, на уроках химии. В большом Ванечкином будущем многие учителя были просто уверены.

И вот тайный роман со Светкой Бормотухой. Она была первой женщиной, воспользовавшейся Ванечкой. Правда, не в корыстных целях, денег у него тогда еще не было. Для своего собственного удовольствия воспользовалась, ведь мальчик был так красив!

После полудня

Сжав в руке нож с деревянной рукояткой, он сейчас отчетливо вспомнил, как постучавший в окно Илюша Сидорчук, поверенный всех Ванечкиных тайн, сказал, что у Светки гости. И что двое мужиков напились до потери памяти, а третий повел Светку в сарай.

У Ванечки хватило силы воли прикинуться равнодушным. Илюша ушел домой, а он потом, скрипя зубами и чувствуя, как начинается приступ, осторожно спустился со второго этажа, где была его комната, вниз и взял из кухни большой нож с деревянной рукояткой. Она как-то очень удобно легла в руку.

И пошел к сараю, что возле реки. А там…

…Нет, даже сейчас не мог вспоминать об этом спокойно! Нервная дрожь стала колотить, когда увидел сарай снова. Оглянулся: вокруг никого. Где-то далеко, на том берегу реки, бабы ворошат сено. Сейчас все или в полях, или по другим хозяйственным делам. Тепло, дождя нет, но не жарко.

Приоткрыл дверь сарая, заглянул внутрь. Пахнет прелым сеном, старым деревом, трухой, слежавшейся в толстый войлочный слой пылью. Конечно, он сильно покосился, сарай, доски прогнили. Сколько же лет прошло! А сено здесь все еще лежит. Он вошел тогда сюда, только когда стоны кончились. Почему-то раньше не смог. Понял только, что Светка ему изменяет и изменит еще раз и еще. Такая женщина.

Вот тогда-то он и перенес впервые свою ярость и злость на таких женщин. На плохих женщин. Тех, которые пьют, спят со всеми подряд и живут одним днем. Мужик рядом со Светкой громко храпел, она была здорово пьяна и лежала в сене, раскинув руки и даже не поправив задранного подола юбки.

Смотрела Светка на него тогда бессмысленно, словно наевшаяся до отвала корова, моргая от сытости и сонной одури глазами и силясь что-то сообразить. Как корову он ее тогда и зарезал. Как животное. Полосонул ножом по горлу, брызнула кровь. И тут вдруг испугался, что Светка оживет. Не-е-ет!

— Не-е-ет! — снова простонал он, спустя столько лет, и несколько раз подряд со злостью воткнул нож в прелое сено.

Сейчас не стало легче, а тогда стало. Этот нож с деревянной рукояткой из дуба и черными буквами «С Ч» он раз десять воткнул тогда Светке в грудь и успокоился окончательно. И тут в сарай влетел мужик с бешеными глазами. В руке у того тоже был нож. Мужик оказался сильно пьян, в темном сарае они несколько минут молча смотрели друг на друга. Был майский вечер, теплый, тихий, в щели между досками светила луна. Но разглядели они тогда друг друга плохо. И он Игната Хайкина, и Игнат его.

Потом тот бросил нож в лужу крови, натекшую из Светки, и кинулся бежать. Он же выскочил из сарая следом и побежал в противоположную строну по берегу речки Горетовки. Подальше, туда, где не было людей. Отмывался долго, нож забросил в крохотное болотце, туда, где была самая трясина. С негромким хлюпаньем нож затянуло в грязную жижу.

Вернулся домой: мать с отцом его даже не хватились. Он спал на втором этаже с начала мая, почти под самой железной крышей, которую за день сильно нагревало солнце. Подставил лестницу, залез в окно. Одежду развесил на подоконнике, к утру она была только чуть влажной.

Протрезвевший Игнат Хайкин тогда так толком ничего и не вспомнил. За убийство Светки осудили мужика, которого нашли рядом с ней в сарае. Летом Ванечка Саранский поступал в МГУ на химический факультет, но провалился. Балла не хватило. Причем срезали именно на любимой химии. Осенью его забрали в армию.

Два года он был почти нормальным человеком. Правда, сначала пару раз бросился на «дедов», захлестнутый своей безумной яростью, и те отстали, сочли его настоящим психом. Ванечка срывался еще несколько раз, давал себе волю, но все выливалось в банальную драку. Этого заряда хватило на два года. Демобилизовавшись, он вернулся в Горетовку. И тут, во время двухнедельного отдыха, понял, что безделье лелеет в нем прежнюю ярость, растит, растит и в итоге выталкивает наружу. Он вспомнил, какое облегчение испытал, несколько раз погрузив нож в Светкино тело. Она была виновата, и он наказал. В этом нет преступления, есть его право на месть.

Почему-то он вдруг решил, что надо убрать свидетелей. Это тоже было из права мести. Они пили в тот день со Светкой, они ее хотели. И, если бы не убил ее, были бы еще и эти двое. В том же сарае. Нет, надо их всех…

Того второго мужика он зарезал тихо. Сначала влез в окно, аккуратно поддев ножиком шпингалет, мужик был дома один и пьян. Гости только что ушли, на столе стояла грязная посуда. И Ванечка вдруг подумал, что это неинтересно. Здесь и сразу — не интересно. Самое сладкое — это предвкушение того, что в скором времени случится. Надо почувствовать себя на гребне гигантской волны, надо взлететь на ней высоко-высоко, а потом упасть вниз, чувствуя, как все внутри оборвалось от ужаса и наслаждения. И он сказал:

— Я этого… того… Выпить хочу.

— Есть чего? — деловито спросить мужик. То, что к нему влезли ночью в окно, не удивило. Когда трубы горят, и не на такое люди способны.

— Пойдем купим.

— Деньги есть?

— Есть.

Мужика он зарезал по дороге в дом, где круглосуточно продавали самогонку. Ударил ножом в шею и потащил в кусты. Там с наслаждением десять раз воткнул ему нож в грудь. Как Светке. Стало легче.

Тело он оттащил подальше в кусты и закидал ветками, нож выбросил в воду, руки вымыл. Начало ритуалу было положено.

И вот именно после этого случая Ванечка Саранский оставил на время идею с химическим факультетом МГУ и решил всерьез заняться медициной. В глубине души он начал подозревать, что серьезно болен. Его мать хотя и работала теперь простой учительницей биологии в сельской школе, а меж тем заканчивала в свое время столичный университет. Она весь год готовила сына лучше любых репетиторов. Чтобы теперь уж все было наверняка, Ванечка поступил на работу санитаром в местную больницу. Баллов в Первый медицинский он набрал ровно столько, сколько было нужно, чтобы пройти по конкурсу.

Но невропатологом он не стал. Не сложилось. За время учебы в институте Ванечка решал свою проблему раз в год, осуществляя очередное ритуальное убийство, своеобразное жертвоприношение. Он выбирал в окрестных деревнях женщин, похожих на Светку, доступных, пьющих, молодых. Иногда Ванечке казалось, что таким способом можно истребить зло под самый корень. Тогда же он начал впервые «терять время», потому что почти не помнил, как убивал остальных. Это было наваждением и одновременно способом избавиться на какое-то время от приступов ярости. Он очень хотел быть нормальным человеком.

Ели, Богачи, Самойловка, Р-ск… Горетовку Ванечка стал избегать. Но про Хайкина помнил всегда. Игнат был тем третьим собутыльником, который тоже мог…

Те десять лет затишья объяснялись тем, что Иван Саранский закончил институт, навсегда поселился в Москве и решать свою проблему стал уже в других местах, не в Р-ском районе. И не каждый год: иногда ему удавалось справляться с болезнью и не убивая очередную жертву. Кажется, несколько раз он выезжал на курорт, когда на юг, когда в Прибалтику, когда в Карпаты. И там… Да, там. Вспоминать сейчас об этом не хотелось. До того, как был заработан черный «Мерседес», он сейчас в своих воспоминаниях еще не дошел.

Почему же вернулся в Р-ск? Дело. У него там было дело…

Спустя два часа

…Он подумал только, что картошка давно уже пожарилась. Надо куда-то идти, что-то делать. Есть? Да, возможно, есть.

Ему не хотелось есть. Он вдруг понял, что последние два месяца был совсем не тем человеком, за которого его все принимали. И почему они решили, что он — следователь Мукаев? И как оказался с его документами в особняке Илюши Сидорчука?

Это было самое мучительное из воспоминаний. Кажется, в тот день он поругался с Ольгой.

Ольга! Яркая вспышка перед глазами, словно сполох молнии во время ночной грозы, и страх. Ольга! Высокая, красивая женщина, манекенщица. Вот оно все откуда: подиум, показы моделей, бесконечные страдания и жалобы женщины, вынужденной сидеть на диете.

Она не была ему женой. Да, правильно сказал тогда: гражданским браком. Без взаимных долгосрочных обязательств. Захотели — разбежались. Он был к тому времени, как познакомился с Ольгой, уже богат, она и тогда и сейчас — очень красивая женшина, мечтающая хорошо устроиться в жизни. Это плохо? Это нормально.

Но именно ее нормальность и раздражала. В его жизни совершенно не было любви. Одна сплошная нормальность. Хороший дом, хорошая машина, престижная женщина. Взаимное лицемерие в постели, когда каждому кажется, что он переиграл другого, изображая страсть. И эти взгляды тайком: «Поверила?» «Поверил?» «Кто кого на этот раз обманул?»

Он бы любил ее, если бы она любила. Бесконечный замкнутый круг взаимовыгодного сосуществования. Почему это один, полюбив, должен проиграть? Иначе говоря, прощать первым, унижаться, испрашивать любовь, словно милостыню, ждать, страдая, поздними вечерами, бояться расставания, как конца света…

Проиграл он: Ольга забеременела. Вот тогда начал просить. Хотя была тайная мысль, что ребенок может родиться с патологией. Пугался ее и только поэтому не приковал Ольгу цепями к кровати, отпустил на аборт. Тогда Иван Саранский не знал, каким путем появился на свет. Но теперь вдруг понял, что с наследственностью-то, похоже, все в порядке. Все-таки он сначала был врачом и в патологиях разбирался. И еще больше вдруг стало жалко этого ребенка. Вспомнил Головешек, и сердце провалилось в пустоту. Ведь они не чужие. Выходит, его родные племянницы. И какие замечательные девчонки!

Все-таки надо пойти. Туда, к дому. Сначала к дому.

Вышел из сарая — солнце ослепило. Жить смешно. Почему за столько лет его не поймали? Чужие не поймали, а поймал родной брат, о существовании которого даже не подозревал.

И тут вдруг вспомнился следственный эксперимент в Ржаксах. Нет, он не гений сыска. Он — убийца. Потому что показал всем там, на берегу пруда, как убил Василия Хайкина, перепутав его с Игнатом. Сколько же лет прошло! Слишком плохо разглядел тогда Хайкина в сарае. И, приехав в Ржаксы и увидев возле указанного дома Василия, подумал, что это тот самый мужик, с которым столкнулся майской ночью в день убийства Светки. Были сумерки, густые сумерки в тот день, когда он приехал в Ржаксы. И дождь. Игнат в это время, оказывается, пьяный в стельку валялся под столом. А Василий вышел из дома по малой нужде и на предложение незнакомца «пойдем выпьем» откликнулся охотно. Все произошло там, на пруду. А до этого, до убийства в Ржаксах…

…И он вспомнил, как вдруг почувствовал, что кто-то нащупывает его след. Говорят же, что между близнецами есть невидимая связь. Он почувствовал, что тот, кто его ищет, совсем уже близко. И этот Хайкин…

…Надо было убить. Для того чтобы замести следы или по другой причине, но надо. Болезнь обострялась и привела в итоге в Р-ский район. Круг замкнулся. Вечер встречи окончательно выбил его из колеи. Было такое чувство, что он всем должен. А он терпеть не мог, когда давили. А здесь давили со страшной силой. Добивались, чтобы он делал то, чего не хотел. Он не хотел пить водку, не хотел встречаться с бывшими одноклассниками, его привело в Горетовку дело. И вот этот накал, в котором слились и весеннее обострение, и проблемы с Ольгой, и мощный заряд зависти, ненависти, неприязни, идущий от окружающих его людей, достиг своего апогея и взорвал наконец качающийся внутри пузырь. Просто-таки разорвал в клочья.

Сжимая в кармане нож, он тогда просто шел. Оказалось, в сторону Первомайского. Машина осталась возле дома матери, себя он убедил в том, что просто хочет пройтись. А нож здесь ни при чем. Он просто в кармане. Так, на всякий случай. На всякий…

…Она сама виновата. Шла, чуть покачиваясь, стоптанные туфли в руках. И он мгновенно почувствовал ту самую женщину. И со рвался, разумеется.

А того мужика со странными глазами крепкого коньячного цвета он помнит. Подумал еще, что в этой глуши каждый пьяница готов кинуться на грудь первому встречному. В избытке чувств. Если бы он знал тогда, что впервые в жизни принят за Ивана Мукаева. Но не в последний.

И весь этот теперешний поток воспоминаний вызван утренним взрывом. Он снова приревновал женщину. А скопившаяся ярость давно уже искала выхода.

— Это я-а… Я умер… — вдруг вспомнил он.

Умер еще безымянным младенцем в роддоме. Там, на кладбище, в наспех забросанной теперь яме, его молочные косточки. Какая смешная штука жизнь! Один брат стал преступником, другой — следователем. Мягкий, добрый, застенчивый закалывал женщин ножом, резкий и грубый растил двоих детей и честно работал следователем в прокуратуре. Нет! Это неправда! Иван Мукаев — хороший человек? Ха-ха! Бабник, любитель выпить, задира, плохой муж, плохой отец. Не было одного хорошего, а другого плохо. Разные. Они оба разные, ни хорошие, ни плохие. Просто так получилось. И, по крайней мере, счастливым сделал Зою никак не следователь Мукаев.

…Добрел до дома по тропинке, идущей от леса. Не к парадному входу подошел, туда, где за старым забором начинался овраг. Где же они встретились? И зачем Иван Мукаев ринулся в тот день в Горетовку? Он не мог знать, что к матери приедет Иван Саранский, потому что это произошло спонтанно. Утренний скандал с Ольгой и рывок в машину, бешеная гонка на шоссе, визг тормозов. Лучше бы он умер тогда! Но «Мерседес» — надежная машина. Доехал. А жаль.

В ДЕНЬ ИСЧЕЗНОВЕНИЯ СЛЕДОВАТЕЛЯ МУКАЕВА

Видимо, он приехал вторым, следователь Мукаев. Опоздал. У ворот интересующего его дома стояла машина. Тот самый, вожделенный черный «Мерседес». Поэтому в дом следователь Мукаев не вошел. Два Ивана Саранских — это было слишком много. Жители Горетовки могли подумать, что у них дежа вю.

Следователь Мукаев, зайдя в сад, тайно спустился вниз, к той стороне, где за деревянным штакетником начинался овраг, перемахнул через забор, спрятался в кустах и стал ждать. В кармане у следователя Мукаева был пистолет «Макаров». Даже оружие они выбрали одинаковое. Два брата, два мобильных телефона, два пистолета, два… Что-то там было еще?

У него, Ивана Саранского, тоже был пистолет. Занимаясь такими делами, нельзя не иметь оружия. Надо быть настороже. Оружия Иван Саранский не любил, но подчинился обстоятельствам. Научился с ним обращаться, взял уроки стрельбы, приобрел «Макаров» со спиленными номерами. Носил пистолет на всякий случай с собой. А вдруг?

Мать занялась обедом, а он вышел в сад прогуляться. Так и не переоделся, потому что не решил еще, что делать: ехать домой и мириться с Ольгой или остаться у матери на пару дней, и пусть она там помучается. А вдруг все-таки лю… Хотя бы держится за него.

Он любил этот сад. Родина. Милые сердцу старые яблони, скрюченные от времени, покрытые сплошь складками темной коры, словно морщинами, уродливые, как древние беззубые старухи. Но плодоносящие через год с редким постоянством. И в этом году на них будет урожай. Скоро, очень скоро набухнут почки, потом лопнут, и белая кисея цветов скроет на время и уродство, и морщины, и старость…

Вздохнул и тут услышал шорох в кустах, за забором. Удивиться не успел: какой-то мужик в черной кожаной куртке легко перемахнул через покосившийся штакетник.

— Что это вы себе позволяете?

Иван Саранский нервно одернул дорогой пиджак. С детства не любил выяснять отношения с помощью кулаков. Мужик же в черной коже подошел стремительно, глянул, прищурившись, в лицо. Этого просто не может быть! Люди же не могут быть так похожи!

— Я… — растерялся он. — Кто вы?

— Не узнаешь? Не узнаешь, сволочь! Гад! — Мужик в черной куртке вдруг размахнулся и врезал ему, Ивану Саранскому, в челюсть. Левой рукой.

Это был страшный удар. Со всей накопившейся злостью. Упал, чувствуя себя беспомощным.

— Теперь узнал? Ну? — ощерился мужик, так на него похожий.

— Мы никогда не…

— Теперь встретились. Поднимайся. Давай.

Он все еще не понимал, кто этот человек. По какому праву?

Знал только, что лицо его удивительно знакомо. Сегодня утром брился перед зеркалом в ванной, и… Зеркало!

— Вы просто не можете быть моим братом! Я — единственный сын.

— Это я единственный. Благодетели, мать их! — грязно выругался следователь Мукаев. — Ну, вставай, что ли?

Встал. Мужик в черной коже снова потирал левую руку.

— Врезать бы тебе еще! Братец. Ну, откуда ты взялся такой урод?!

— Я не…

— Молчать! Я знаю о твоих делишках. Мой брат маньяк — подумать только! Да он еще и смеет быть на меня похожим! Ты хоть соображаешь, в какое положение ты меня поставил? Ты соображаешь?! Или совсем убогий?!

— Вы меня арестуете. Я готов.

— Сволочь! Арестую. Увидеть на скамье подсудимых свое собственное лицо… Вот дожил, а? Еще и выслушивать всю эту грязь, которая снова выплывает наружу. А о матери ты подумал? О матери подумал, гад?!

— Она ничего не знает. — Он думал про свою мать.

— Не знает. Она же была уверена, что тебя похоронила! А ты живой, сволочь! Она же уважаемая женщина, у нее жизнь наконец сложилась, а ты!

Тут он понял, что речь идет о какой-то другой матери. Но почему этот мужик решил, что именно она…

— Я не могу допустить, чтобы тебя судили. У Инны Александровны Мукаевой один сын. Я не хочу объяснять, почему маньяк так на меня похож. Не хочу, чтобы хоть на минуту подумали, будто я мог быть этим маньяком. Кто может доказать, кого именно они видели, эти свидетели, тебя или меня? Тот же Хайкин. Урод. Ты урод.

— Послушайте. Можно как-нибудь иначе? Можно на меня не кричать? По какому праву?

— Иначе! Да я старше тебя, урода, на целых пять минут!

Почему-то именно эта фраза его и сломила. Не просто брат. Старший. На пять минут. Надо уважать старших, так учила мама. Конечно, он имеет право. Пусть даже бьет.

— Я вышел на тебя случайно. Искал маньяка и увидел на старой школьной фотографии. Потом говорил с Сидорчуком. Много интересного узнал. И я не удивлюсь, если ты имеешь отношение к подпольному производству водки. Откуда у тебя такие деньги? Ну?

— У меня фирма.

— Фирма, — хмыкнул брат. — Ты в этих местах два года назад снова появился, ты следочки оставляешь за собой. Хорошие такие следочки — женские изуродованные трупики. И тут вдруг Сидорчук начал строить свой особняк. А теперь там бизнес делает. Совпадение? Когда речь идет о тебе, не бывает совпадений. Цыпин взятки берет. Почти отец родной Цыпин — берет взятки. Как это? Все ты, сволочь, ты!

— Что… Что со мной будет?

— Я тебя убью, — очень спокойно сказал брат. — И все будет на месте. Один Иван Мукаев, ни одного Саранского. Никто не узнает, даром я, что ли, перед зеркалом столько тренировался! Я отведу тебя в лесок, шлепну по-тихому, потом переоденусь в твой костюм и вернусь к твоей приемной матери. Она, кажется, очень плохо видит.

— Да, но слышит она…

— Заткнись! Я скажу, что срочные дела, позвонили, мол, по мобильнику, сяду в твой «Мерседес» и укачу. Все. Исчез человек. В наше время в этом нет ничего странного.

— Тело… Тело найдут.

— Не найдут. Я все-таки следователь, — брат жестко усмехнулся, — насчет того, как лучше спрятать труп, соображаю. Да и тебе все эти подробности ни к чему. А маньяк у меня на примете уже есть. Твой дружок Илюха Сидорчук. Он и сядет. Я и Цыпину уже позвонил. Правда, ехал сюда не за тем, но раз уж ты подвернулся… А сядет другой.

— Но он же не убивал!

— Этого никто не узнает. Все будут уверены, что убивал, потому что в районе отныне не будет никакого маньяка. Ну, пойдем! Давай лезь через забор. Сможешь?

И следователь Мукаев достал пистолет. Через забор Иван Саранский давно уже не лазал, с самого детства, но был в отличной физической форме. Теннис, бассейн, бег по утрам вокруг собственного коттеджа, тренажерные залы. Через забор он перемахнул гораздо легче, чем следователь Мукаев. Тот много пил, курил, спорт давно уже бросил. И тут у Ивана Саранского появилась уверенность. Он убежит от брата, непременно убежит. Он легче, подвижнее, быстрее. Надо исчезнуть. Брат не найдет его больше никогда. Дом продать, переехать в другой город. Или за границу? Есть с чем. Не только деньги. Есть еще и…

Канава. Перепрыгнул через нее легко, а следователь Мукаев шлепнулся на другой бережок неуклюже, чертыхнулся громко, потом нагнулся, зашарил рукой в траве:

— Куда же он…

И тут Иван Саранский побежал. Легко, стремительно. Лесок-то знаком, это его родина.

— Стой! — крикнул следователь Мукаев и тоже сорвался.

Бежал он тяжело, ломал громко ветки, спотыкался о корни. Но бежал. Брат догонял брата. Детская игра в салки. Где же и с кем они бегали детьми? Не вместе. Жаль. Кто не спрятался, я не виноват. Легко, весело. Но тут раздался первый выстрел. Старший сдаваться не собирался.

— Стой! Все равно убью! Стой!

Он не отдавал себе отчета в том, что тоже достал пистолет. Этого старший не предполагал. Но надо же защищаться! Это же игра! Казаки-разбойники. Кто не спрятался, я не…

Еще один выстрел. Вот неугомонный! Он так и будет палить, не успокоится. И упрям, ужасно упрям. Бежит ведь.

— Стой!

Игра так игра. Пусть в ней все будет по-настоящему. В настоящей игре надо отстреливаться. Вытащил свой «Макаров», на бегу пальнул на звук ломающихся веток. Реакция у него всегда была отменная. И сам он в отличной физической форме. Бежать легко. Пальнул еще разок. Странно, но ветки больше не трещат.

Он пробежал еще немного на всякий случай. Все, что ли? Игра кончилась? Брат наконец успокоился? Теперь они могут поговорить нормально. У него есть деньги, много денег. Зачем убивать? Лучше бы отпустил его за границу. Все-таки братья. Зачем?

Странно, но он больше не слышал следователя Мукаева. Затаился? Лежит в засаде? Ждет? Что ж, пусть. Брат старше его, урода, на целых пять минут. Он нормален. Он очень хороший человек. Честный человек. Мертвый человек.

Мертвый?! Он лежал в кустах, висок окровавленный, на лице застыло удивление. Как же так? Урод умеет бегать и стрелять? Как же так?

Но все же было по-честному!

— Это я-а… Я умер… — впервые сказал тогда он. Голова болела, в ушах раздавался какой-то странный звон.

Точно такое же лицо! Его собственное лицо. Он лежал на земле и не дышал. Нагнулся, потрогал пальцем свои мертвые губы. Теплые еще. Не мог поверить, что умер. Взял руку, привычно нащупал пульс. И вдруг завыл громко, тоскливо:

— Я уме-ер!

Сидел у тела долго, все рассматривал себя. Оказывается, он красивый. Комплексовал напрасно. Как, наверное, хорошо быть таким! Что зеркало? Оно плоское, а это все живое, теплое еще. Оказывается, он высокий, красивый мужчина. Был. Все это не живое теперь, а мертвое. И тут он наконец очнулся. Сунул руку брату в карман, вытащил служебное удостоверение. Повертел в руках. Следователь Мукаев Иван Александрович, родился 1 января… года… работает…

Машинально сунул документ в карман своего пиджака, туда же положил пистолет. Потом взял из мертвой руки брата его пистолет. Как же ты, брат, так промахнулся? Судьба-злодейка. Или у каждого она своя?

Пистолет он тоже взял, потом оттащил тело в сторону, подальше, туда, где в земле была небольшая ямка. Еще раз посмотрел на мертвое лицо: а он красивый. Очень. Жаль, что умер. И тут торопливо начал закидывать тело брата ветками.

Обратно шел спотыкаясь. Наткнулся на черную кожаную куртку. Следователь Мукаев скинул ее, чтобы легче было бежать. Оглянулся машинально: куда бы деть? Не нашел ничего лучшего, как взять с собой.

К дому он подходил не прячась, прямо к крыльцу. Почему-то чувствовал глухое равнодушие ко всему. И впрямь как мертвый.

Во дворе дома открыл свою машину, кинул на переднее сиденье куртку, в «бардачок» положил пистолет следователя Мукаева. Устало вошел в дом.

— Ванечка, где ж ты был?

— Мама, мне срочно позвонили по мобильнику, надо ехать.

— Как же? — растерялась она. — А обедать?

— Не надо.

Мать стояла на крыльце, подслеповато щурила глаза. Что, если бы он никогда больше не вернулся? Но он уехал из Горетовки в тот день, это видели все. Из-за забора тайком разглядывали красивую черную машину и плевали вслед:

— У-у-у! Буржуй недорезанный!

СНОВА ДЕНЬ ДЕВЯТНАДЦАТЫЙ

После полудня

Куда брат собирался, интересно, на его машине? Тайно владеть? После того как Иван Мукаев узнал, что прокурор Цыпин берет взятки, у него, должно быть, в душе все перевернулось. Нет честного закона.

Кажется, друг детства Руслан Свистунов сказал, что у Вани Мукаева была одна тайная страсть: хорошие машины. Быть может, не устоял? Многих соблазнов мог избежать, но черного «Мерседеса»… Что он хотел сделать после того, как убьет Сарайского, теперь уже не узнает никто. Но недаром он с таким упорством изучал обманом полученную у Сидорчука видеокассету. Все эти изящные повороты, светские манеры, «пожалуйста», «извините». Хотел ли он заменить брата во всем, и если хотел, то для каких целей? Разоблачить преступников или разбогатеть самому? Ведь никто не знал, что их двое. Кроме Сидорчука, но того следователь Мукаев, кажется, наметил в маньяки. Потому и с Хайкиным так долго работал. Наверное, хотел, чтобы тот опознал именно Илюшу.

А вдруг?

Он снова глянул вверх, в зеркало. А так ли все было? Ведь следователь Мукаев столько лет подробно изучал дело! Он знает все детали убийств, потому что сам убивал или потому что подробно изучил, как убивает другой? Он точно Иван Саранский? Ведь все могло быть по-другому. Следователь Мукаев стрелял лучше. Это он долго глядел в мертвое лицо брата, а потом закидал его тело ветками, подобрал черную кожаную куртку, сел в «Мерседес» и уехал.

Потому что из Горетовки он тогда ехал в Р-ск. Тридцать тысяч долларов лежат сейчас в коробке из-под торта «Полет». За что? Нет честного закона. Кому Ладошкин дал деньги: следователю Мукаеву или Ивану Саранскому?

Р-ск. Поворот налево — в центр города, прямо — в Москву. На Нахаловку тоже будет правый поворот, но примерно через километр. Подумав, он повернул в центр, как и тогда. Ехал, чувствуя абсолютно то же: жалость и отчаяние. Ну не хотел он убивать брата! Не хотел!!! Эта глухая тоска откуда? Иван Мукаев был отчаянным парнем, кидался в драку по любому поводу. Почему же он никого не убивал? Или убивал только в рамках закона? Но чувство обделенности преследовало его всегда. Пил, глушил в себе странную тоску. И не потому ли с таким упорством искал своего маньяка, что чувствовал к нему странную тягу? Две половины рано или поздно должны были соединиться.

Как и тогда, машину он оставил на стоянке, в центре. По странному совпадению, это был все тот же охранник.

— Как следствие? Продвигается? — улыбнулся этот огромный парень в камуфляже.

— Да, потихоньку.

— А пока, значит, катаетесь? — с пониманием кивнул охранник на «Мерседес»

— Изучаю.

— Правильно: чего ж добру пропадать?

— Ты это… возьми, — вдруг сообразил он и сунул парню в руку крупную купюру.

— Я закону не враг, — подмигнул тот и деньги взял. — А как насчет частушки?

— Не понял?

— Не примут вас за крутого? Как бы не того… Как хозяина.

— Я вернусь примерно через час.

Парень только плечами пожал, равнодушно зашагал к шлагбауму. Все, как тогда: день ясный, но прохладный. Только не весна — лето. Тогда сирень еще не зацветала, теперь уже давно отцвела.

Он шел в Нахаловку, чувствуя нервное напряжение. Знал, куда идет. Надо только дойти до крайнего дома на правой стороне улицы, постучаться в калитку и как можно веселее спросить:

— Ну, мужики, где у вас тут спирт с водой по бутылкам разливают?

Как тогда. Почему так поступил бы следователь Мукаев, совершенно понятно, а почему так сделал Саранский?

— Ну, мужики…

Тихо. Открыл калитку сам, вошел. Странно, почему это никому еще не пришло в голову искать Сидорчука здесь? Ведь это так просто! Но все уверены, что тот подался в бега. А меж тем…

Меж тем в доме было тихо. Он поднялся на крыльцо, оглянулся: никого. Постучал в дверь:

— Эй, Сидорчук! Илюша! Чуха? Чуха, ты где?

Он Саранский. Иван Саранский. Потому что, открыв дверь, снова громко кричит:

— Чуха!

Щелкнул выключателем: теперь свет есть. Но такое ощущение, что по дому никто не ходил. Вчера вечером оставил здесь все в таком же виде. Знакомая дверь, несколько ступенек вниз.

— Эй, Чуха!

Сидорчук висел на батарее, в петле, шея странно свернута набок. Как врач, он сразу определил: мертв со вчерашнего вечера, быть может, с ночи. Окоченел уже. Да, тюрьмы бы ему не выдержать. Замкнулся еще один круг.

Что надо делать? Достал отключенный мобильник следователь Мукаева, набрал пин-код. Это в последний раз.

— Руслан? Ты дома?

— Ваня? Куда ты пропал? Я тебе звоню, звоню. Дома нет, мобильник отключил. Зоя сказала: с утра уехал. Куда?

— Я нашел Сидорчука.

— Где?!

— Дома. То есть в Нахаловке.

— Я сейчас группу захвата…

— Не надо. Он умер.

— Как умер?

— Никакого криминала. Похоже, повесился.

— Это же… Считай, что признался.

— Послушай, Руслан, ты скажи Зое… — Комок в горле. Как странно: ощущение, что Руслан Свистунов, Свисток, действительно его друг детства, не покидает. — Нет, ничего не говори. И… спасибо тебе.

— Да что случилось-то? Что?!

— Память ко мне вернулась. Просто вернулась память.

— Да ну! Я тебя поздравляю! Маньяков на наш век хватит. Цыпин тут оклемался, привет тебе. Благодарен очень за спасение утопающих от рук самих утопающих, на пенсию теперь собирается. А тебя, говорит, будет рекомендовать.

— Кого? Меня? — Чуть не рассмеялся. — Не стоит. Уезжаю я. Насовсем.

— Иван! Ты этого того… Не дури.

— Позвони куда следует, пусть приедут в Нахаловку. Он здесь, в особняке. На батарее. И скажи Зое… Нет, ничего не говори. Все.

— Мука, ты…

Отбой. Отключить телефон, чтобы не звенел. Абонент больше недоступен. Ни временно, ни постоянно. Потому что здесь, в подвале, он окончательно вспомнил все. Нет, в жизни не бывает случайных совпадений. Теперь он прекрасно знает, зачем после того, как убил брата, приехал в Нахаловку, к Сидорчуку. Предупредить хотел, чтобы сворачивались. Временно прекратили производство фальшивого спиртного и затаились. Потому что следователь Мукаев мог и сказать кому следует о своих подозрениях. Не Цыпину, нет. Цыпин куплен. Но надо на всякий случай переждать. Береженого Бог бережет.

И тут он еще раз оценил, каким же умным человеком был следователь Мукаев. Не только маньяка сумел вычислить, но и связал появление трупов после десятилетнего затишья с появлением Сидорчука в Нахаловке. Ведь когда он, Иван Саранский, приехал на вечер встречи выпускников, он уже тогда стал иметь Чуху в виду. Его будущее разорение. И именно он посоветовал Ладошкину обработать Илюшу. Точно все рассчитал. Но сам не поехал к бывшему однокласснику: вообще предпочитал не светиться. Хозяина никто не должен знать в лицо.

Только почувствовав опасность, Хозяин решил явиться сам: предупредить, чтобы сворачивались. Кто знает, что лежит в сейфе у следователя Мукаева? Вдруг подробный отчет? Вдруг он рапорт наверх послал? Кто знает…

Но уголовник Быканин, по кличке Бык, тот самый, с волчьими глазами, принял его за следователя Мукаева и ударил по голове. В кармане нашли и служебное удостоверение, и пистолет. Правда, Илюшу смутил брелок, но он твердо знал, что Ивану Саранскому в его доме делать нечего. Значит, пришедший — следователь прокуратуры Мукаев и надо накачать его одурманивающим газом.

Газ. Вот оно. Дело всей жизни. Лаборатория. Теперь совершенно понятно, зачем он так упорно шел тогда в Москву. Шел, чтобы никто, никогда больше не делал с людьми это… Надо срочно выйти на воздух, на свет. Здесь становится невыносимо. Потому что теперь вспомнил и это: как медленно убивали его память. Кажется, надевали на голову прозрачный целлофановый пакет и…

Он сам давал Ладошкину баллончики без опознавательных знаков. Нет, крови не любил. Только кровь таких женщин. Зачем понапрасну убивать людей? Можно просто сделать с ними это.

Идея пришла, когда после окончания института он стал работать врачом-анестезиологом. Давал людям хлороформ и видел, как они засыпают и не чувствуют боли. Не помнят потом ничего, что происходило во время операции. А как сделать, чтобы не помнили и того, что было до нее? И он вернулся к любимой химии. Поступил на заочное отделение на химический факультет. Талант был, а знаний не хватало. И, только начав опыты, понял, что не хватит и денег. Чтобы иметь свою лабораторию, нужны были большие средства. Огромные. Химия — наука дорогая. А он уже был одержим. В первую очередь идеей вылечить себя самого. Почему-то был уверен, что, забыв все, забыв прошлое, забудет и болезнь. Очнется как будто новорожденным и все начнет сначала. Глупая идея. Глупейшая.

Теперь он понял все свои ошибки. Понял, когда оказался внутри эксперимента. Его перепутали со следователем Мукаевым и подвергли обработке газом. И уже тогда, в подвале, очнувшись на мгновение, он решил все уничтожить. Лабораторию, результаты опытов. Потому что Ладошкину этого отдавать нельзя. Страшный человек.

Сначала не было никакого Ладошкина. Был красивый парень, двадцативосьмилетний врач Ваня Саранский, студент-заочник химического факультета, которому срочно нужны были деньги. Много денег. И он понимал, что честным путем их не заработает. На коттедж в тихом месте, но близко к столице, на лабораторию, на свободное время, которое просто необходимо для опытов, не заработает ни за что. И была женщина. «АРА». Алевтина Робертовна Акатова. Жена очень богатого человека и дочь человека очень влиятельного. Несколько лет он был ее любовником с молчаливого согласия мужа. Развлекал сорокалетнюю соломенную вдову. И в благодарность, опять же с ведома мужа и под молчаливым покровительством того, она дала своему любовнику денег. Стартовый капитал. И мудрый совет дала: честным путем больших денег не заработаешь.

Он знал, где взять спирт. Большие левые партии. Все-таки работал врачом и был в хороших отношениях с женщиной, этим делом заведующей. Спирта больнице требовалось много. Через эту даму, поухаживав красиво, наладил канал, потом основал, как прикрытие, частную фирму. Торгово-закупочную. Помог тот же Акатов. Рекомендовал: парень, мол, хороший, перспективный, пусть платит кому следует за «крышу» и делает деньги.

Вспоминать об этом было мерзко, о первых шагах в большом бизнесе. Эту АРУ, этого большого босса с большим животом. И заниматься добыванием денег тоже было мерзко. Именно поэтому он в итоге нашел Ладошкина. Вернее, Ладошкин нашел его. АРА порекомендовала. «Молодой, перспективный, образованный…»

И беспринципный. Самое то. Ведь надо было работать над созданием препарата. Первые результаты уже были, но работать приходилось урывками, ночами. Он сделал Ладошкина генеральным директором и фактически передал тому все полномочия. Брал только деньги: проценты с оборота. Именно Ладошкин года полтора назад выпросил газ, экспериментальный образец. «Для опытов».

Он понял, что над людьми, но ничего не сказал. Люди так люди. В конце концов, им же хочет помочь. Наука требует жертв. И те, кто покупают его левую водку, тоже жертвы науки. Пусть не пьют. Он же не пьет, потому что водка — это гадость. Хорошим людям его доходная деятельность не вредит. Если кто-то и отравится, туда и дорога. На тот свет. Пусть не пьют.

Сколько же глупостей он наделал! Но главное теперь вспомнил: где находится его дом. Не тот, где Зоя, Головешки, а тот…

Зоя! То, чем он с ней занимался, называется каким-то ужасным словом. Каким-то очень и очень… Ведь она замужем за его братом… Пусть даже была… Как-то это называется… Зоя… Племянницы… Ну кто, кто решил вдруг, что он — следователь Мукаев?! Кто?!

…Он уже плохо соображал, что стоит на крыльце, бессмысленно смотрит на небо и что-то негромко бормочет. Сюда же сейчас приедут! Надо бежать. Как и в первый раз, по инерции, хотелось убежать от прокурора Цыпина, убежать от закона. Бежать…

Быстрее, вниз по улице.

— Следователь! — несется вслед. Снова Славик Бушуев на крыльце с маленькой белой собачкой. Жаждет общения.

Но он не следователь. Он Иван Саранский. Теперь уже точно. Остался последний штрих: разобраться с лабораторией.

Ближе к вечеру

«Разве плохо мне было быть следователем Мукаевым? — думал он, уже сидя в машине и на бешеной скорости двигаясь к Москве. — Почему же нельзя?»

Но — нельзя. Еще два месяца назад у него была совершенно другая жизнь. До того случайного выстрела, до того удара по голове. Эта жизнь была чем-то заполнена: людьми, событиями, датами, делами. В конце концов, он не год прожил с Ольгой. Кажется, полтора. Или даже два? Как только появились большие деньги — появилась она. Эти женщины чуют большие деньги, как хищницы свежую кровь. Такие женщины. Быть может, он только и ждал, когда Ольга изменит, чтобы и ее…?

Не может быть! Он всегда четко делил свою жизнь на ту и эту. Ту, в которой убивал, и ту, где был самым обычным человеком. Он всегда хотел иметь семью, хотел любить женщину, хотел иметь детей. И Ольга наговорила ему недавно гадостей по телефону просто от отчаяния. Она его искала эти два месяца, не могла не искать. Телефон же звонил потом. Она хотела сказать что-то важное. Быть может, о том, что скучает, сожалеет, ждет… Но Зоя! Как быть теперь с Зоей?

Остановился он возле здания банка. Вывеска показалась знакомой. Из глубин памяти вытащил информацию, что это достаточно надежный банк. Раньше имел с ним дело. Взял деньги и прямо в коробке из-под торта понес в здание. Подошел к девушке за бронированным стеклом:

— Я хочу сделать вклад.

— Какой? — ласково улыбнулась она.

— На предъявителя.

— Пожалуйста, заполняйте бланк. Какую сумму вы хотите внести?

— Двадцать девять тысяч. Долларов.

Вежливая улыбка, никакого удивления. Девушка очень быстро работает на компьютере. Пальчики так и мелькают. Он тоже так умеет. В лаборатории мощный компьютер для обработки данных, иначе нельзя.

— Пожалуйста, в кассу.

Девушка дает жетончик, он идет и вносит деньги. Двадцать девять тысяч долларов. Больше ничего не может сделать для Зои. Он не следователь Мукаев.

Вслед за посещением банка снова едет, едет недолго, потом останавливает машину возле ближайшего почтового отделения. Еще одна девушка, только улыбка у нее не вежливая, усталая. И не улыбка вовсе: тонкие губы слегка кривятся. Ему все равно:

— Я хочу отправить заказное письмо.

— Отправляйте.

Он покупает конверт, ручку, тетрадку, идет за столик. Садится, вырывает лист в клетку и долго думает над ним. «Дорогая Зоя…» Нет. «Любимая…»

Рвет листок. Отчего-то очень и очень больно. Он не следователь Мукаев, увы. Но он любит тридцатипятилетнюю женщину, один глаз у нее карий, другой голубой. Любит, и все. Ничего не надо писать. Таких слов еще не придумали. Их нет. Может быть, и есть, но только там, в раю, где ангелы разговаривают с душами, заслужившими праведной жизнью вечное блаженство. Не надо ничего писать.

Он плотно заворачивает сберкнижку в лист бумаги, чтобы не просвечивала, запечатывает конверт. В графе «Обратный адрес» пишет домашний Руслана Свистунова. Если что, тот все поймет и разберется. Отдает письмо девушке.

— Если надо доплатить за вес…

— С вас восемьдесят девять копеек, — безразличным голосом говорит та и шлепает на конверт марку.

Все, с этим кончено. Кончено и отрезано. Получит Зоя письмо или не получит, уже без разницы. Все, что следовало, он для Зои и Головешек сделал. Остальное уже из области чувств, а о них сейчас лучше не вспоминать. Он едет в свой дом.

Интересно, где Ольга? Там? Уже ушла? Их последний скандал был из-за аборта, который она сделала. Наговорил грубостей, обозвал кошкой. Пока ехал в Горетовку, к матери, готовил про себя гневную обличительную речь. Но все еще можно поправить, Ольга тех слов так и не услышала. Хорошо, что она не жена, прав на его имущество никаких не имеет. Ну почему, почему он думает сейчас об этом проклятом имуществе? А имущество неплохое: коттедж кирпичный, трехэтажный, со всеми удобствами, мебель итальянская, сантехника финская, ремонт русский, но согласно европейским стандартам. Его дом.

Машину у ворот увидел сразу: «Тойота-Лэнд Крузер», стекла тонированные. Ладошкин купил ее не так давно. Интересно, что Алексей Петрович делает у него дома в его отсутствие? Утешает Ольгу?

Свою машину оставил подальше, зашел в дом с черного хода: под ковриком, что возле двери, всегда лежал запасной ключ. Ольга часто их теряла, ключи. Почему-то как и тогда, возле сарая, застеснялся. Проклятая застенчивость! Следователь Иван Мукаев никогда бы так не поступил. Но он не следователь Мукаев, в том-то вся и беда. Потому крадется тихонько к дверям гостиной с ботинками в руках, прислушиваясь к звукам, из нее доносящимся. Кухонная дверь ближе, она открыта, ножи, ложки, вилки, все новенькое, блестящее. Доступно: только ящичек открыть.

Открыл. И, сжав в руке нож, он крадется уже к дверям гостиной. Быть может, только этого и ждал последний год? Ждал, что Ольга окажется именно такой женщиной. Входить не хочется, они там, за закрытыми дверями, Ольга взволнованно говорит Ладошкину:

— Ну, где он может быть, где?! Снова отключил мобильник! Зачем?!

— Не знаю. Появился в офисе, странный, чужой. Вроде он, вроде и не он. Говорит: автокатастрофа. Он тебе не звонил?

— Звонил. Но все так странно. Про какую-то потерянную память говорил.

— А ты… Знаешь о лаборатории?

— Ха! Знаю ли я о лаборатории! Да он же больной! Только и слышу все это время: лаборатория, лаборатория.

— Может быть, он газу наглотался? — осторожное предположение.

— С какой стати?

— Ну, мог захотеть провести над собой эксперимент. Эти изобретатели, они же все чокнутые. Энтузиасты. Вот он взял да и…

— Хорошо бы! — вырывается у Ольги. Потом она вдруг спохватывается: — А что я с этого буду иметь? Сижу здесь как дура второй месяц. Одна.

Мгновенная реакция Ладошкина:

— Ну, уж одна! Оленька, милая, я же здесь, с тобой… — и что-то совсем тихое. Потом легкий Ольгин смешок:

— Но я хочу что-то получить за эти полтора года. Какую-то компенсацию. Кому все это? Коттедж, мебель, вещи. Здесь же такие шикарные вещи! Сама выбирала. И кому? Его полоумной и почти слепой мамаше? Обойдется!

— Не надо жадничать. Ты получишь свою компенсацию. Тот газ… Это должно много стоить. Никто не знает, чем Иван занимался. Так что все это по праву наше.

— И… сколько?

— Не знаю, милая. Но ты да я да мы вместе с тобой… Словом, на наш век хватит. И детишкам нашим.

— Не хочу я никаких детей!

— Это ты сейчас так говоришь. А я, положим, хочу. И ничего не имею против, если именно ты мне их будешь рожать.

Снова короткий Ольгин смешок:

— Так ты любишь меня, что ли?

— Милая, я готов взять на себя твои проблемы, а это гораздо ценнее.

— А… если он вдруг вернется?

— Знаешь, я раньше думал, что случится, если он вдруг исчезнет? И так прикидывал, и эдак. И побаивался, если честно. Все получилось как-то само собой, и я понял, что смогу. Иван давно уже не нужен. Ни мне, ни делу. Во всяком случае, на его месте может быть и другой, как и на моем, на твоем, на всяком любом другом месте. Поэтому надо цепляться не за то, что имеешь, а за то, что можешь иметь кроме этого. И в один прекрасный момент взять и…

— Ты его убьешь, да?

— Не я.

— Ну, понятно… «Вчера в своей машине расстрелян из автомата…» — И снова короткий Ольгин смешок. — Во всяком случае, ты гораздо нормальнее. Меня достали эти его эксперименты. Помешанный. Послушай, а ты-то женишься на мне?

— А он почему официально не зарегистрировал отношения?

— Не знаю. Как-то все это тянулось… Полтора года жили вместе и все друг к другу приглядывались.

— А чего к тебе приглядываться? Тебя надо… — Снова ко роткий смешок и какие-то хлюпанья. Нет, причмокивания, хотя…

— Постой…

— Да чего там. Иди сюда…

— Не мни блузку. Дай, сниму.

— Фу-ты, черт! Какой дурак эти крючки придумал?

— Ай!

— Тише. Сладенькая моя…

— …милый… как хорошо!

Так же на цыпочках он попятился прочь от двери. Эти замочные скважины — ужасно неудобная вещь. И потом начинает тошнить. Во рту кисло, как тогда, на шоссе. Недолго же она думала. Так что ж? Не будет Ольги, не значит, что не будет другой. Точно такой же безмозглой кошки. Как он их умудряется выбирать одних и тех же? Всю жизнь убивать их, что ли? «Я старше тебя, урода, на…» Урода.

Закат

Кажется, он опять это потерял: время. Очнулся только, услышав голоса в коридоре. Усмехнулся: эти двое, по крайней мере, еще живы. Значит, удалось. Все это время сидел, скрючившись, в коридоре, рядом с кладовкой. Нож рядом, на полу. Ну и черт с ним! И с этим все кончено: с ножами.

— Еда какая-нибудь в доме есть? — Голос Ладошкина.

— Смеешься! Делать мне больше нечего!

— Ох, Ольга! Ладно: сделаю я из тебя образцовую жену! Но это после. А пока поедем с тобой, лапочка, в кабак. Отметим помолвку.

— Слушай, может быть, мне сразу к тебе переехать?

— Погоди. Он должен рано или поздно объявиться. Кстати, почему ты его не искала эти два месяца?

— Смеешься? Делать мне…

— Поехали, милая.

Отпустил их. Просто взял и отпустил. Когда хлопнула входная дверь и в замочной скважине повернулся ключ, подошел к окну, подождал, пока отъедет машина. Всех уничтожить невозможно, пусть едут. Да и к чему уничтожать? Лодка, на которой последние полтора месяца уже мертвым плыл в царство теней, достигла противоположного берега. Вспомнив об этом, он пошел в лабораторию. Целая пристройка ей отведена. Странно: замок на двери взломан. Хотя чего ж тут странного? Ладошкин покопался, не иначе. Или Ольга. Ничего в его работе толком не понимают, кроме одного: можно обеспечить себя на всю жизнь. Ведь он почти закончил.

Хотя неправда. Не закончил. Память все-таки возвращается. Надо бы узнать, что стало с теми остальными, кто принимал препарат, собрать информацию, проанализировать собственное состояние, взять анализы и работать, работать, работать… Он близок к цели, а сейчас, как никогда…

…Разбивать стекло оказалось приятно. Вообще ломать. Дольше всего он возился с компьютером, с жестким диском. Просто стереть информацию — этого мало. Умельцы есть, реанимируют. Тут нужны были серьезные механические повреждения, чтобы никто, никогда, нигде… Остальное не важно, но остановиться он уже не мог. Бил стекло, ломал ожесточенно дискеты, на которые копировал на всякий случай некоторые особенно важные записи, крушил аппаратуру. Не помнил, само загорелось или это он чиркнул зажигалкой. Знал, что газ — это опасно. И реактивы, с которыми он работал, отнюдь не безобидные. Мысль выбраться из лаборатории мелькнула на мгновение и исчезла. Куда? Кому он нужен, спасать свою жизнь? «Я старше тебя, урода…»

Зоя… Это воспоминание было последним. Если бы он подумал о ней раньше, то мог бы и успеть выбраться. Почему-то отчаянно жалко вдруг стало те два солнечных дня в деревне, речку, солнце, двух хорошеньких девчонок, острожные (чтобы никого не разбудить) поцелуи ночью в терраске. Жалко друга детства, не того, который на батарее, с неестественно свернутой шеей, а того, который вроде бы вовсе и не его друг. Жалко старого человека с одышкой, усталого, запутавшегося, жалко высокую, строгую женщину со сросшимися на переносице бровями. Жалко того, что могло было случиться с ним и раньше, но почему-то досталось другому и пропало бездарно, впустую. Жалко себя и вообще… Жизнь?

Но он просто не мог к ним всем вернуться. И никому ничего не хотел объяснять. Это главное: никому и ничего не объяснять. Он думал, что сначала будет взрыв и тело его сделается наконец по-настоящему мертвым, а потом уже будет долго гореть, но огонь добрался раньше. Все-таки тому, другому, было легче. Он горел уже мертвым. «Я старше тебя…»

Теперь уже ровесники. До Страшного суда, который, может, будет, а может, нет. Кто как верит.

ДЕНЬ ДВАДЦАТЫЙ

— Самоубийство, Владлен Илларионович. — Руслан Свистунов выглядел усталым. — Но нет никаких сомнений, что Сидорчук и был нашим маньяком.

— А что ж Ваня не пришел?

— Да он там… В общем…

— Капитан Свистунов!

— Есть!

— Доложите, как положено… Ты не жалей меня. Не жалей…

— Правда, что вы теперь на пенсию, Владлен Илларионович?

— Что ж. Пора… Да…

— Он снова исчез. Дома не ночевал.

— Ну, это еще ничего не значит. Наш Ваня… — Цыпин вдруг осекся, что-то вдруг вспомнив. — Ищут его?

— Уже ищут.

— Значит, это был Сидорчук. Что ж, надо закрывать дело. Как с доказательствами?

— Все будет в лучшем виде, Владлен Илларионович.

— Ну-ну. Как-то оно все… — И вдруг Цыпин тихо спросил: — Как думаешь, кто это был?

— Следователь прокуратуры Иван Александрович Мукаев, проживающий по адресу…

— Да ну вас! Как сговорились! Что ж, Мукаев так Мукаев.

…И ДАЛЬШЕ…

Капитан Свистунов все-таки рассмотрел внимательно отпечатки пальцев, снятые с пистолета, изъятого у Сидорчука. Дома был фотоаппарат, подаренный другом детства Ванькой Мукаевым на тридцатипятилетие. Фотоаппарат этот валялся в шкафу с марта месяца, отщелканная на юбилее пленка так и не была проявлена. Снимал тот, кто подарил: следователь прокуратуры Иван Александрович Мукаев. Отпечатки с фотоаппарата Свистунов тоже отправил проявлять в лабораторию. На пистолете, из которого убили до неузнаваемости обгоревшего мужчину, личность которого так и не смогли установить, подобных отпечатков не было. Зато те, другие, не принадлежавшие Сидорчуку, но обнаруженные на изъятом у него пистолете, были и в кабинете следователя Мукаева, и на гаечном ключе, который он, Руслан Свистунов, подобрал в гараже и принес эксперту вместе с бутылкой марочного коньяка. Как взятку. Потому что никто так и не узнал о маленьком частном расследовании оперуполномоченного по тяжким преступлениям против личности капитана Свистунова. А о том, что в областной сводке того дня, когда снова пропал следователь Мукаев, мелькнуло сообщение о пожаре в частном коттедже и гибели его хозяина Ивана Александровича Саранского, Свистунов так никому и не сказал. Особенно Зое.

На свете есть много удивительных и странных вещей. Сталкиваясь с ними изо дня в день, люди перестают удивляться. Например, на дорогах Московской области можно до сих пор встретить странную женщину на старых «Жигулях». Один глаз у нее карий, другой голубой. В машине иногда сидят вместе с ней две хорошенькие черноволосые девчушки, совершенно одинаковые. Женщина, никуда не спеша и не обращая внимания на сигналы раздраженных маленькой скоростью «Жигулей» автолюбителей, едет по шоссе, стараясь держаться ближе к обочине. Порой, когда в сторону Москвы бредет одинокий путник, мужчина высокого роста, женщина вдруг резко тормозит и выскакивает из машины. Она бежит навстречу мужчине, но бежит недолго. Останавливается вдруг так же неожиданно, разворачивается и идет обратно к «Жигулям». Те, кто видит ее не в первый раз, привыкли. Женщина не оставляет своих поисков уже второй год. Не собирается делать этого и после, хотя многие советуют:

— Брось, Зоя! Его давно уже нет в живых, твоего Вани!

Но женщина упрямо качает головой:

— Он вернется. Я верю, что он все вспомнит и обязательно вернется.

Что ж делать: один глаз у нее карий, а другой голубой.

Content

Наталья Андреева
Стикс

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

ДЕНЬ ВТОРОЙ

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ

ДЕНЬ ПЯТЫЙ

ДЕНЬ ШЕСТОЙ

ДЕНЬ СЕДЬМОЙ

ДЕНЬ ВОСЬМОЙ

ДЕНЬ ДЕВЯТЫЙ

ДЕНЬ ДЕСЯТЫЙ

ДЕНЬ ОДИННАДЦАТЫЙ

ДЕНЬ ДВЕНАДЦАТЫЙ

ДЕНЬ ТРИНАДЦАТЫЙ

ДЕНЬ ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ

ДЕНЬ ПЯТНАДЦАТЫЙ

ДЕНЬ ШЕСТНАДЦАТЫЙ

ДЕНЬ СЕМНАДЦАТЫЙ

ДЕНЬ ВОСЕМНАДЦАТЫЙ

ТОТ ЖЕ ДЕНЬ

ДЕНЬ САМЫЙ ПЕРВЫЙ

СНОВА ДЕНЬ ВОСЕМНАДЦАТЫЙ

ДЕНЬ ДЕВЯТНАДЦАТЫЙ

В ДЕНЬ ИСЧЕЗНОВЕНИЯ СЛЕДОВАТЕЛЯ МУКАЕВА

СНОВА ДЕНЬ ДЕВЯТНАДЦАТЫЙ

ДЕНЬ ДВАДЦАТЫЙ

…И ДАЛЬШЕ…