Наталья Андреева

Вид на жительство в раю

В РАЮ

…За полчаса до того как умереть, я уже была на месте. Хотелось посмотреть, как все это будет. я готовилась к событию тщательно: за две недели сходила в салон красоты, сделала маникюр, элегантную стрижку, с утра знаменательного дня наложила полный макияж, надела лучшее свое платье…

— Куда это ты так вырядилась? — уставился на меня муж. — Нашла повод!

Его лицо было недовольным: губы скривились, словно он жевал ломтик лимона, глаза стали похожими на щелочки. Как и всегда, когда он на меня смотрел. Но он стиснул зубы и удержался — не закатил скандал. я все поняла правильно: скорей бы ты убралась!

И кинулась собирать чемодан. Это наше с ним последнее утро. Прощай, любимый! Мы с тобой сегодня одни. Сын уехал с друзьями в Питер. Он ученик выпускного класса, сейчас конец первого полугодия, каникулы. Последний год детства, они спешат насладиться. Мы одни, и я все пытаюсь заглянуть тебе в глаза, любимый. Может быть, еще не поздно? Сколько лет мы с тобой прожили вместе? Восемнадцать? А сколько знакомы? Двадцать? Неужели все вот так бездарно закончится? Один из нас должен уйти, чтобы другой не страдал.

Чемодан собираю я. Ты думаешь, что через каких-нибудь полтора часа я сяду в поезд и поеду к маме. Замужняя женщина одна едет к маме. То есть все так плохо, что хуже и быть не может. Хуже только смерть. Поэтому выбирать не приходится. Я собираю чемодан. А ты у телефона. Я прекрасно знаю, кому ты звонишь. Последнее время ты даже не скрываешь, что у тебя есть любовница. Полгода я следила за вами — пока не поняла, что это бессмысленно. Мне стоило только открыть рот, чтобы разразиться обвинительной речью, как ты пожал плечами и буркнул:

— Да, я тебе изменяю. Ну и что?

Мой рот тут же закрылся. Да, ты мне изменяешь. Ну и что? Что в этом странного? Я живу у тебя на содержании. За все платишь ты, следовательно, ты хозяин положения. Мой господин. У меня нет денег и нет права голоса. Не нравится — уходи. Никто не держит. Я тоже не могу тебя удержать, любимый. Нечем. Мы двадцать лет знакомы, восемнадцать женаты, последний раз занимались любовью лет этак… В общем, если я скажу, что беременна, у тебя будет истерика. От хохота. Вариант, что у меня тоже есть любовник, ты не рассматриваешь. Ты слишком хорошо меня знаешь. Поэтому я собираю чемодан. Неужели все так бездарно закончится?

Единственное, что меня на сегодняшний момент удовлетворяет, это мое отражение в зеркале. Я — молодец! За последние полгода хорошо поработала. Когда поняла, что муж изменяет, взяла себя в руки. Надеялась все исправить, склеить разбитую чашку, но пока собирала осколки, поранилась в кровь. И теперь собираю чемодан…

Полгода бешеной гонки. Полгода нервов, слез, тайных истерик, беготни по магазинам. Бесконечные часы в салонах красоты. Теперь я стройная, интересная женщина тридцати восьми лет с пышными каштановыми волосами, в которых мелькают серебристые и медные пряди. Модное мелирование. Такую прическу мне сделали в салоне. Когда муж меня увидел, то в прямом смысле слова взбесился. Слюна пенилась, так он орал! Но мне было наплевать. Потому что я уже поняла: мои усилия пропали даром. К черту диету! Массажиста и мастера маникюра! Фитнесс и бассейн! К черту психологов и модные книги: «Как заставить себя полюбить?» Или «Как удержать мужа?» К черту гадалок и приворотное зелье. Карты обещают победу тебе, а плоды каждый раз пожинает соперница. Долой! Курс кулинарии вкупе с занятиями по ускоренной программе кройки и шитья — туда же. Всех — в сад. Дело вовсе не в этом. Не в том, как я выгляжу. Как готовлю, как занимаюсь любовью. Как хорошо я вяжу и вышиваю крестиком. А в том, что я такое. Ноль. Ничтожество.

И я собираю чемодан.

— Уже готова? — Он выглядывает из кухни, лицо довольное. Я не принимаю это на свой счет. Он только что договорился со своей любовницей. О свидании. Прямо с вокзала, посадив меня в поезд, он отправится за ней. А я… Я собираю чемодан.

— Да, готова.

Не только готова, но и спокойна. Ты не оставил мне выбора, любимый. Пора.

— Не стоит ли тебе переодеться?

— Во что?

Я смотрю на него в упор. Он отводит глаза и мямлит:

— Я думаю, что в джинсах тебе будет удобнее. И новая норковая шубка… Неужели ты хочешь надеть ее в дорогу?

— Да! — с вызовом отвечаю я. Хочу в последний раз пройтись с ним рука об руку при полном параде.

— Галя, это глупо!

— Тебе шубки жалко?

— Не то, — морщится он. — Все, что ты делаешь последнее время, — глупо.

— Я знаю. Да, я дура. И не только в последнее время. Ты двадцать лет повторяешь беспрестанно, что я дура. Тебе не надоело?

— А разве это не правда? — Он начинает злиться. — Я двадцать лет вкалываю, зарабатываю деньги, и заметь: деньги немалые! Обеспечиваю семью. А что делаешь ты? Бездельничаешь! Была бы умная, нашла бы себе занятие. И мне бы не приходилось тянуть семью в одиночку. Здесь все куплено на мои деньги. И это, и это. И это тоже!

Его палец упирается в норковую шубку.

— Не начинай, — вздыхаю я. Сказал бы на прощанье что-нибудь новенькое. А эту песню мы уже слышали. Пластинка заезжена. Пора ее выкинуть.

— Ты права, — неожиданно легко соглашается он. — На поезд опоздаем.

Он не устраивает на прощанье скандала, я тоже иду на компромисс:

— Хорошо. Я надену джинсы, но все-таки поеду в шубке. Потому что холодно.

Он согласно кивает. Шубка — это жертва. В любом случае он выиграет больше.

— Присядем на дорожку, — говорит муж и плюхается на пуфик в прихожей. Он старше на десять лет, грузный, лицо обрюзгло, под глазами мешки. Больные почки. Неужели мой муж всерьез полагает, что любовницу интересует он, а не его деньги? Ведь это не она ночей не спала, когда к нему на фирму нагрянул ОБЭП. Не болталась вместе с ним между небом и землей, когда склады опечатали. Или когда огромная партия товара застряла на таможне. Не к ней он прибежал бледный, с трясущимися руками и дрожащими губами. Которые не сразу смогли выговорить:

— М-м-м… М-м-м… Меня п-пытались убить…

Не она сидела у постели его сына, когда тот заболел воспалением легких. Не лежала с ним в больнице с диагнозом, который и выговорить-то страшно. Да, обошлось. И в первый раз, и во второй, и в третий. Обошлось затем, чтобы сейчас взрослый сын уехал с друзьями в Питер весело проводить время, муж с любовницей планировали, как будут жить вместе, а я собирала чемодан? Но разве это справедливо? Что она делала все те годы, когда я обеспечивала его надежный тыл? А ведь мы с ней почти ровесницы! Она вела свободный образ жизни, развлекалась, набиралась жизненного опыта, при помощи которого и заполучила моего мужа. И, разумеется, не рожала детей. Она вкладывала деньги и силы в себя. Потому и победила.

Во мне говорит обиженная женщина. Я вовсе не так глупа, как думает мой муж. Я вижу во всем случившемся и свою вину. Я не росла. Выражение как раз из его лексикона. Все его сотрудники либо растут, либо рано или поздно оказываются на улице. Все должно расти. Люди его окружения, прибыль его фирмы, оборот капитала, счет в банке. Я никак не могу понять смысла этой гонки.

— Зачем тебе столько денег?

— Ну ты скажешь!

Можно подумать, что это очень умно! При том, что муж так богат, он скупее любого бедняка. Это похоже на историю со слоном и муравьем. Кто из них сильнее? На первый взгляд слон. Ведь он поднимает бревно, в то время как муравьишка тащит соломинку. Но если сравнить поднятую ими тяжесть с их собственным весом, получается, что слону далеко до муравья. Так же и с деньгами. Бедняк тратит все до копейки. А мой супруг постоянно жмется, большую часть денег, поступающую на его счет, замораживает. Его расходы не составляют и половины доходов! Так кто он после этого?

Если бы не его жадность, у него было бы гораздо меньше проблем. И не было бы того покушения, после которого он чудом остался жив. Надо было заплатить. Поделиться…

— Галя?

— Что? — Я невольно вздрагиваю.

— Пойдем, что ли?

Ох, как не хочется! Но — пора. В последний путь. Он, страдая одышкой, несет чемодан. Вахтерша высовывается из окошечка, сияя улыбкой:

— Доброе утро, Михаил Евгеньевич! Далеко собрались, да еще так рано, Галина Ивановна?

— На вокзал, — бурчит муж. Он вносит за эту улыбку ежемесячные взносы. Вахтеры собирают мзду с каждого жильца. — Галя уезжает к маме. Как бы на поезд не опоздать. Опять долго копалась. Вы же знаете этих женщин! — жалуется он. Будто вахтерша не женщина! Но за те деньги, что получает, она готова это забыть.

— Ничего, успеете!

— Пробки, — недовольно говорит муж.

Да, пробки. Он, как всегда, прав. В машине мы молчим. У каждого из нас свои планы, и мы напряженно их обдумываем. Лично мне не по себе. А он, похоже, чувствует себя прекрасно. Ближе к вокзалу заметно повеселел. Это потому, что мы не опоздали к поезду.

— Надеюсь, ты не заставишь меня ждать на перроне?

Это не входит в мои планы. Даже если бы и входило, что это изменит? Он очень торопится, а потому сует мне чемодан со словами:

— Дальше ты сама. У меня дела.

Чемодан оттягивает мне руку. Зачем я его взяла? По инерции. Ведь это символ. Переезд — чемодан. Я знаю, что у него в багажнике лежит точно такой же. Крупные покупки муж делает сам. Исключение — норковая шубка. Я копила на нее много лет. То есть не на нее конкретно, просто откладывала на черный день. Я всегда была уверена, что этот день наступит. Деньги мне пригодились. Так вот, что касается чемоданов… Их покупал муж. Марка известной фирмы, отличное качество, запах новой кожи. И цвет примечательный. Они — красные! Да-да! Красные! Я бы такие никогда не купила, но ему пообещали солидную скидку. При слове «скидка» с моим супругом начинает твориться что-то странное. Порой я думаю, что он болен. Услышав или увидев слово «скидка», он меняется совершенно! Не думайте, что он сразу кидается к товару с заветным ценником, желтым или красным. Вовсе нет! Муж подходит к нему осторожно, нарезая круги. И всем своим видом показывая, что дешевка ему неинтересна. Ну, разве только посмотреть на «это барахло».

Он так и говорит, тыча пальцем отчего-то в ценник:

— Барахло!

Менеджер тут же начинает доказывать, что это не так. Супруг вступает в дискуссию. Спорить он может до хрипоты. И вплоть до приглашения сначала управляющего торговым залом, а потом и директора магазина. Если уличит менеджера во лжи. В итоге он получает не просто скидку, а СКИДКУ. И на выходе говорит мне, потирая руки:

— Вот видишь, как надо вести дела! Поэтому я такой богатый! А ты — транжира!

Любая его речь вот уже восемнадцать лет заканчивается обвинениями в мой адрес. Сначала о том, какой он, а под конец о том, какая я. Разумеется, он верх совершенства, а я дура. Иногда я думаю, что он женился только за этим. На ничтожестве, чтобы еще больше его изничтожить. Втоптать в грязь. Он не мог соединить свою жизнь с женщиной-совершенством. Его любовница — не исключение. Я ее видела. Если вы думаете, что это юная блондинка модельной внешности с ногами от ушей, то сильно ошибаетесь. Мы одного роста. Среднего. И примерно одного возраста. Ей немногим больше тридцати, а мне хорошо за. Должно быть, она не такая дура. Или же, напротив, еще глупее, чем я.

В итоге я остаюсь у входа в вокзал с красным чемоданом в руке, а он садится в свою машину. Это джип с тонированными стеклами. Я стою и смотрю, как он садится в машину. На глазах у меня слезы. Ну вот и все. Прощай, любимый! Я не могу объяснить, почему ты мне до сих пор небезразличен. Любовь — это загадка. Я вижу все твои недостатки, я знаю, как громко ты храпишь по ночам, как, пыхтя, завязываешь шнурки на ботинках, как оглушительно чихаешь — басом, словно какой-нибудь тюлень, и нос у тебя при этом такой же мокрый и скользкий, а брызги летят во все стороны. Но черт меня возьми! Должен же кто-то тебя любить! Не за твои деньги. Аминь.

Вдруг ты вылезаешь из машины, и в моем сердце тоненькой свечечкой загорается надежда. Все еще можно исправить. До тебя наконец дошло: никто и никогда не будет любить тебя больше, чем я, если вообще будет.

— Галя!

— Что?!

— Ты там привет передавай. И вот еще что… -Какое-то время он сопит, собираясь с мыслями, потом с нажимом говорит:

— Ты бы отдала мне ключи от квартиры. Не дай бог потеряешь. Ты такая рассеянная.

Свечка в моем сердце тут же гаснет. Там снова мрак. За всю свою жизнь я не потеряла ни одной вещи. Не считая тех, что у меня «увели», а ему пришлось соврать. Муж не прощает кражу. Говорит, что воруют только у растяп. Я ни разу ничего не теряла, не забывала выключить свет, покидая санузел, не оставила на раскаленной плите ни одной кастрюли, и вилка утюга, когда я иду в магазин, всегда выдернута из розетки. Я уверена в этом на сто процентов. Как, впрочем, и он. Иначе не прожил бы со мной восемнадцать лет. Он не прощает небрежности. И тем не менее:

— Отдай мне ключи.

Значит, конец. Я лезу в карман норковой шубки и протягиваю ему ключи:

— Пожалуйста.

— В карманы дорогих шуб не кладут такие вещи, как кошельки, ключи, мобильные телефоны… -Лекция о том, что надо беречь вещи, заканчивается неожиданно: — Ну, вот и все.

— Вот и все, — эхом откликаюсь я. Мне очень интересно узнать его дальнейшие планы. Насчет меня. И насчет ключей, которые он опустил в карман роскошной дубленки. Но ему можно. Ведь это он за все платит.

— Пока. — Он небрежно кивает и лезет в машину.

Джип трогается с места. У мужа и в мыслях нет, что за последние полгода я изменилась не только внешне. Он уверен, что сейчас мы с красным чемоданом скроемся в дверях вокзала. И пойдем прямо на перрон. Потому что пора. До отправления поезда осталось полчаса, уже началась посадка. Но я думаю вовсе не о поезде. Хотя билет и в самом деле лежит у меня в сумочке. Точнее, два билета. Я думаю о смерти.

И с этими мыслями я с красным чемоданом иду на стоянку машин. За восемнадцать лет моего вынужденного безделья я окончила бог знает сколько курсов. Не только кройки и шитья. Вязания крючком. Вышивания крестиком. Среди них, к примеру, были курсы английского языка. И даже испанского. Бухгалтерские. И курсы вождения. И права у меня есть. Практика небольшая, но с горем пополам я доберусь туда, куда мне нужно. К месту трагедии. Которая произойдет скоро. Я даже знаю час икс. Я одна из немногих, кто об этом знает. Красный чемодан летит в багажник, я сажусь за руль. Аминь.

…Мы с мужем едем в разные стороны, а по сути в одну. Он на юго-запад, а я в центр. Но в итоге наши маршруты пересекутся в одной точке. Я успеваю к месту трагедии быстрее, хотя вожу машину плохо и всех пугаюсь и пропускаю. Да и машина у меня старенькая. Отечественного производства. И вообще: это не моя машина. Я вожу ее по доверенности. А принадлежит она одной из моих случайных знакомых. Мы встретились в салоне красоты и разговорились. Она ждала парикмахера, а я мастера маникюра. Оказалось, что у нас похожие проблемы. На этой почве мы и сошлись. Когда я попросила оформить на себя машину, она не возражала. Мой муж ничего не должен знать -это аргумент. И какой! Ведь он скупердяй.

Я ползу на стареньких «Жигулях» в центр, и всем на меня наплевать. К этому я давно уже привыкла. Одна из причин моего странного поступка. То есть двух билетов, которые лежат в моей сумочке, прически, новой шубки и всего, что из этого вытекает. Я догадываюсь о том, что муж прав. Что я непроходимая дура. Но поделать с собой ничего не могу. Есть вещи, которые сильнее нас. К примеру, ревность. Обида. Гнев. За восемнадцать лет нашего «счастливого» брака столько всего накопилось!

Я приезжаю на место за полчаса до своей смерти. Могла бы и раньше, но спешить мне некуда. Теперь уже точно некуда. Бешеная гонка, которая длится вот уже полгода, закончена. Аминь. Я собираю чемодан.

Зациклилась. На чемодане. Красный чемодан лежит у меня в багажнике. Если бы знать, какую роковую роль он сыграет в моей жизни! Какие мелочи порой путают нам карты! Я ведь забыла про него. А зря. Я на месте будущей трагедии за полчаса. Это наш двор. Ничего примечательного в нем нет, кроме того, что центр, а здесь тихо. На улице зима. Январь месяц. У школьников каникулы. Мой сын уехал с друзьями в Питер. Погода премерзкая. Оттепель, с неба сыплется какая-то липкая гадость. На голову я повязала платочек, чтобы сохранить прическу. Мое замечательное мелирование скрыто от посторонних глаз. Я жду смерти.

Сижу в машине. Справа от меня — подъезд, в котором находится наша квартира. Слева — детская площадка. Мне так и не довелось посидеть там на лавочке, глядя, как мой ребенок копается в песочнице либо бешено вращается вместе с такими же карапузами на карусели. Когда мы сюда переехали, сын уже вышел из этого возраста. И не нуждался в сопровождающих во время прогулок. Поневоле я вспоминаю всю свою жизнь. За полчаса. Глядя на детскую площадку. Утро, но для владельцев собак уже поздно, а для маленьких детей слишком рано, да и погода неподходящая. Сыро, противно. На горке сражаются двое мальчишек, девочка в красной куртке лепит в сторонке снежную бабу под наблюдением няни. Но вот и она ушла. Деревянные домики пусты. Теремки, беседки. Обычно там разворачиваются снежные баталии, визг, детский смех, а порою и рев. Но сейчас тихо. Утро.

Я уже вижу убийцу. Мне не нравится этот человек. С первой секунды, как я его увидела. Внешне он непривлекателен. Высокого роста, сутулится, носит контактные линзы. Необщителен. Его движения нервные, суетливые. Все, что он делает, отвратительно. Взгляд у него пустой. Губы узкие, нос похож на клюв. Отталкивающая внешность. Не удивительно, что он — неудачник. И еще он патологически завистлив. Я знаю, что ему нужны деньги. Иначе он бы этого не делал.

Пистолет у него за пазухой. Сам он притаился под аркой. Слился с серой стеной. Выжидает. Меня он, разумеется, не видит. Я в машине, в платке. Смотрю на него — и мне не по себе. Еще не поздно все это остановить. Или уже поздно? Время идет медленно. Я все никак не могу принять решение. Это дается мне тяжело. За двадцать лет знакомства муж отучил меня от этой скверной привычки: принимать решения. Я колеблюсь вплоть до того момента, когда во двор въезжает джип с тонированными стеклами. Уже и мальчишки скатились с горки и убежали домой — греться. Двор пуст. Быть может, это судьба? Ведь никаких свидетелей. Или нет. Бабушка с хозяйственной сумкой в руке идет в ближайший магазин за хлебом и молоком. Не может так быть, чтобы совсем без свидетелей. Но все равно: это Судьба! Джип остановился напротив нашего подъезда.

Я тоже открываю дверцу и выхожу из машины. И в этот момент раздается выстрел…

В АДУ

Осточертело все, а? Отпуск, говорю, когда?

Оперуполномоченный Хлынов широко зевает. За его спиной на стекле надпись: «Дежурная часть». С той стороны, у окошечка: «Клиент». Ждет, когда выдадут письменное подтверждение, что его заявление принято. «Клиент» нервничает, дежурный, напротив, не торопится. И не суетится.

— Праздники кончились, — бурчит Хлынов, имея в виду майские. — А лето еще не началось. Вторая половина мая — сущий ад. Не знаешь, куда себя девать.

— Точно, ад, — охотно откликается дежурный, выдвигая лоток, в котором лежит квиток, так трепетно ожидаемый «клиентом». — На улице пекло. Будет, как в прошлом году: в мае жара, а потом все лето дожди. Я уж приметил: чем жарче весна, тем холоднее лето. — И «клиенту»: — Документ возьмите, гражданин.

Тот хватает бумажку и радостно кричит:

— Спасибо!

Мужчина выбегает за дверь, дежурный озадаченно смотрит ему вслед:

— Чего это он?

— В первый раз, — зевает Хлынов. — Скорее всего, отказ будет. Из прокуратуры. В возбуждении уголовного дела. А он, чудик, радуется. Да-а-а… До отпуска-то сколько еще? Июнь, июль… Да и толку? Все равно на дачу ехать. А там не разлежишься. Дом старый, участок большой. Работа всегда найдется.

— Дача — это шашлыки, — мечтательно говорит дежурный. — Шашлыки, водочка…

В этот момент дверь открывается, и в помещение входит мужчина — высокого роста, широкоплечий, с приятным лицом, которое немного портит нос картошкой. На лоб падает светлая прядь. Лоб высокий, брови вразлет. Мужчина подходит к окошечку, за которым сидит дежурный, и говорит:

— Я это… Того… Сдаться хотел.

— Чего? — переглянувшись, хором тянут дежурный и Хлынов.

— Ну, это… Явка с повинной.

— И что же ты, парень, натворил? — улыбается Хлынов. — С тещей подрался? Любимого ее попугая в сортире утопил? Давай колись!

— Я это… того… — Мужчина мнется. — Мобилы воровал.

— Мобилы? — настораживается Хлынов.

— Ага, — радостно подтверждает мужчина. — На улице, у баб. У кого шнурок с шеи срывал, у кого сумочку… это… того… Ну, отбирал. Но я только мобилы. Денег не брал.

— И сколько уже отобрал? — щерится Хлынов и делает незаметное движение к двери. Он по эту сторону стекла, а мужчина по ту.

— Пять! — все так же радостно говорит мужчина.

— Ну, это ты врешь! — Хлынов бесшумно отпирает дверь и тянет за ручку. У него четыре заявления от потерпевших. Все они — женщины. Заявляют о том, что на них напал неизвестный и силой отобрал мобильные телефоны. Описание сходится. Высокого роста, широкоплечий, лицо приятное, а вот нос картошкой. Две женщины упоминали о татуировке на правой руке. Хлынов бросает осторожный взгляд на пальцы мужчины, которыми тот теребит свой замечательный нос, и чувствует, как по спине бегут мурашки. От предвкушения удачи.

— Точно — пять.

В этот момент Хлынов открывает дверь. Теперь он в двух шагах от мужчины. Машинально прикидывает: тот выше ростом, в плечах шире.

— Точно — пять?

— Ага!

Хлынов незаметно перемещается поближе к объекту. В этот момент на пульт дежурному поступает звонок. Глянув за стекло, тот что-то коротко отвечает. Хлынов надеется, что правильно. Опытный сотрудник.

— Как же тебя пропустили? Через проходную?

— Так я это… того… так и сказал. К начальнику, мол. С повинной.

Мысленно Хлынов матерится. Понаберут всяких! А если террорист придет? С дежурным связались с пятиминутной задержкой. Что их отвлекло там, на проходной? На девочек засмотрелись? Красивые девочки мимо ходят. Май. Жара. Юбочки короткие, туфельки на шпильках, походка волнующая. Бдительность и притупляется. Вызвать на ковер и…

— Я документ показал, — с гордостью говорит мужчина.

— Паспорт?

— Ага!

— Значит, паспорт у тебя с собой? Давай.

Мужчина послушно лезет в карман и протягивает Хлынову паспорт. Тот открывает документ и читает:

— Пенкин Анатолий Иванович. Четырнадцатого июля шестьдесят шестого года. Место рождения деревня Сосенки… Это где ж такая?

— Далеко.

— Понятно, что не близко. Э-э-э… А регистрации-то у тебя нет! Анатолий Иванович! На каком основании проживаешь в столице?

Пенкин невольно вздыхает:

— Так это… того…

— Ну, понятно. — Хлынов хлопает его по плечу. -Пойдем, поговорим. Насчет регистрации.

— А как же насчет мобил? — Пенкин растерян.

— И за это тоже. Кстати, я не представился: оперуполномоченный Хлынов Олег Александрович. Уголовный розыск.

— Ага. — Пенкин морщит лоб. — Это… Так мне к вам!

— Ко мне, — соглашается Хлынов. — А я только что жаловался, что праздники кончились! Так вон же он: праздник!

Анатолий Пенкин смотрит на него озадаченно. И идет к лестнице на второй этаж. Хлынов пропускает его вперед. Оборачивается, смотрит через плечо на дежурного и подмигивает. Тот широко улыбается. Удача! Явка с повинной! Пенкин-то простак! Сколько бы его ловили? Нападал он преимущественно в сумерках, особых примет нет. Разве что татуировка на правой руке… Но мало ли на свете «Толянов»? Именно так и написано на пальцах у Пенкина. И кто его надоумил прийти с повинной?

Пенкин и Хлынов идут по длинному коридору. Анатолий крутит головой, читает надписи на дверях и бессмысленно улыбается. Хлынов невольно думает: «А может, он это… того? Сумасшедший?» Всякое бывает. Наговорит на себя, признается во всех смертных грехах, а по нем, оказывается, психушка плачет.

Они входят в кабинет, на дверях которого табличка: «Уголовный розыск». Хлынов усаживается на стул и гостеприимно говорит:

— Ну, садись, Пенкин Анатолий. Будем составлять протокол.

— Ага.

Пока Хлынов раскладывает на столе бумаги и ищет ручку, Пенкин смотрит на него с готовностью. Первым делом Хлынов переписывает паспортные данные. Потом зевает:

— Ну-с, как говорится, приступим. К уголовной ответственности раньше привлекался?

— Ага, — кивает Пенкин.

— Что «ага»? — Хлынов поднимает голову.

— Так это… того… Все равно ведь узнаете.

— Опа! Значит, имеешь судимость? Когда отбывал наказание?

— Так это… уж восемнадцать лет, как освободился!

— Судимость, значит, давно погашена. А подробности?

— Так это… за драку. Выпили мы, пошли в клуб, на танцы. Там выпили еще. Ну и… Сам не помню, как вышло, — разводит руками Пенкин. — Очнулся в участке. Оказалось, помяли городских маленько. А одного — сильно. Инвалидом он остался.

— Причинение тяжкого вреда здоровью из хулиганских побуждений. Понятно. Сколько отсидел?

— Три года. Вроде как ранее не судимый, да и пацан еще зеленый был. Снисхождение, значит. Минимум дали. Должен был в армию идти, а тут…

— Пошел под суд, потом на зону. Понятно. Ну, вышел ты, а дальше?

— Так это… В деревне жил. Потом в Москву подался.

— И давно ты в Москве?

— Да уж лет десять.

— На нелегальном положении, значит. Как решаешь проблемы с законом?

— Так это… — Пенкин смотрит на капитана в упор. Взгляд его невинен, как у младенца. Глаза серые, ресницы светлые, пушистые. Вдруг меж них мелькает искорка, словно бы втайне Пенкин потешается над своим собеседником. Впервые в душу Хлынова закрадывается сомнение. А так ли он прост, этот Пенкин?

— Ну-ну, договаривай.

— Как-то решаю, — бормочет Пенкин. Понятно: взятки дает. А деньги откуда?

— Работаешь?

— Ага! — вновь оживляется Анатолий. — На стройке. Рабочие руки повсюду требуются. Строится Москва. А я и каменщик, и плотник, и в электрике малость соображаю. Работаю. Как не работать?

— Живешь где?

— Квартиру снимаю. Хрущоба под снос, первый этаж. Цена сходная.

— Хозяева, понятное дело, о судимости не знают.

— Почему не знают? — удивился Пенкин. — Свои же.

— Понятно. Тоже из мест не столь отдаленных. Рыбак рыбака… Больше закон не нарушал? Я имею в виду, не находился ли ты под следствием?

— Не-а.

— Точно? Не врешь?

— Богом клянусь, начальник! Ни-ни! Жил тихо.

— А как же с мобилами вышло?

— Бес попутал. Я ж говорю: запишите явку с повинной. Работы не было, ну и я…

— Когда украл первый телефон?

— В начале ноября. — Тон Пенкина резко меняется. Теперь он серьезен. Хлынов тоже: все сходится. Первое заявление от потерпевшей поступило в ноябре. Анатолий морщит лоб: — Точную дату не помню. Праздники, выпить захотелось. А денег нет. С работой перебои.

— Праздники какие?

— Как какие? Ноябрьские! Красный день календаря!

— Так ты за коммунистов? Ноябрьские-то отменили!

— Э-э-э, начальник. Не отменили, а добавили. Теперь с четвертого можно начинать. И аккурат по восьмое.

— Логично. Значит, ты пьешь?

— Точно!

— Ты — алкоголик?

— Да ты что?! Какой же я алкоголик?!

— Но телефон украл, когда трубы горели. Что со вторым?

Далее Пенкин подробно рассказывает, как воровал у доверчивых гражданок мобильные телефоны. Мужик он симпатичный, потому женщины подпускали его близко, с некоторыми он даже знакомился перед тем, как ограбить. И заявляли они скорее от обиды, потому что имели на Пенкина виды. А тот обманул ожидания, оказался обычным вором. Хлынов подозревал, что потерпевших было гораздо больше. Пенкин говорит о пяти украденных телефонах. Врет? Заявлений четыре. Надо дать объявление на телевидение. Фото, видеосъемку. Может быть, его и опознают.

— Кто надоумил тебя прийти с повинной?

— Так это… — Пенкин запнулся. Теперь его гладко выбритые щеки заливает румянец, взгляд затуманивается. Хлынов отмечает, что мужик и в самом деле симпатичный. Бабам такие нравятся. Только вот нос. Кажется, что взят с чужого лица и приставлен к Пенкину. «Какая же глупость этот нос!» — невольно думает Хлынов. Анатолий Пенкин ловит этот взгляд, и лицо его внезапно меняется. Он трогает нос и с усмешкой смотрит на Хлынова: — Бывает.

— Что бывает?

— Любовь, говорю, с человеком бывает. -И вновь перед Хлыновым простачок, парень из деревни Сосенки. — Вот и со мной тоже. Случилось, да. С повинной прийти меня Натаха надоумила. Сожительница моя. Не расписаны мы с ней. Я ж хотел, как у людей. Предложение сделал. А она: «Ты, Толик, бандит. Не пойду я за тебя замуж».

— Ты ей рассказал о кражах?

— Так это… Ну… Я ж с ней так и познакомился!

— Не понял?

— Чего тут не понять? — в свою очередь удивляется Пенкин. — Ограбить я ее хотел. Подкатился к бабе, то да се. Потом цап за сумочку. А она смотрит на меня своими глазищами и спрашивает: «Может быть, вам еще денег дать? Может быть, вам мало?»

Хлынов тупо смотрит в протокол. Что-то не вяжется. Натаха. Сожительница. «Может быть, вам еще денег дать?» Что он несет, этот Пенкин?

— Кем она работает? Наталья… Как там ее?

— Алексеевна. Чусова. Так вы что, Натаху хотите допрашивать?! Ни слова больше не скажу!

— Нам все равно придется с ней поговорить. Где она работает? Где проживает?

— У меня покамест и проживает. На съемной квартире. А работает… Салон красоты у нее. Содержит.

— Значит, твоя сожительница богата?

— И что с того?

— Зачем же ты телефоны воруешь?

Вопрос ставит Пенкина в тупик. Какое-то время он смотрит в окно и что-то соображает. Потом грозит Хлынову пальцем:

— Э-э-э, начальник! Ты меня не путай! Телефон я когда увел? В ноябре! А с Натахой когда познакомился? В феврале! Аккурат под двадцать третье! У меня по праздникам конфуз случается. Причем по патриотическим. Выпить хочется, ну сил нет! За процветание Отечества. Выходит, я Родину люблю. Как думаешь, начальник, будет мне за это от суда скидка?

— Хватит чушь нести, Пенкин. И не тыкай мне. Давай по сути. Вы знакомы каких-нибудь три месяца, а ты уже сделал ей предложение? — удивляется Хлынов.

— А чего тянуть? Вижу — своя в доску. Деревенская.

— Погоди, погоди. А как же салон красоты? Деревенская девушка — владелица салона красоты? На «вы» обращается к мужчине, пытавшемуся ее ограбить? Что-то не вяжется, Пенкин.

— Так когда она в Москву-то приехала? Уж лет десять прошло! Или пятнадцать!

— Так десять или пятнадцать?

— Ты что думаешь, начальник, я эти три месяца подробности ее биографии уточнял? — откровенно смеется Пенкин. — Делать мне больше нечего! Или у тебя с этим проблемы?

— Но-но! Ты мне, во-первых, не тыкай. А во-вторых…

— Точно: проблемы, — с удовлетворением говорит Пенкин. — Во до чего мужика довели! Все жизнь наша поганая! А радио включишь, так там через каждые десять минут: «Проблемы с потенцией, эрекцией, эякуляцией…»

— Заткнись!

— Понял.

— Давай по сути. Значит, твоя сожительница отказала тебе под предлогом, что ты бандит, и велела прийти с повинной.

— Ну уж ты скажешь! Велела! Я сам так решил. Отсижу — и женюсь на своей Натахе.

— Ты соображаешь, Пенкин, сколько тебе придется сидеть? Учитывая твое криминальное прошлое?

— Так когда это было-то? Э-э-э, начальник! Шалишь! Судимость-то давно сняли! И как же явка с повинной? Ведь я сам пришел! Сколько бы вы меня ловили?

— Думаешь, суд это учтет?

— Натаха свидетельницей выступит, — уверенно говорит Пенкин. — Расскажет про нашу с ней любовь. Много не дадут. Пугаешь ты меня, начальник.

— А я думаю, лет пять. А то и больше.

— Да ты что, начальник! Пять лет! А пусть бы и пять, — неожиданно говорит Пенкин. — Зато потом -с Натахой на всю жизнь.

— Думаешь, она тебя будет ждать?

— Будет, — с уверенностью говорит Пенкин.

— Ох, какого мы о себе высокого мнения!

— Проблемы с потенцией, эрекцией, эякуляцией? — прищуривается Пенкин.

— Заткнись!

«Либо он идиот, либо… великолепный психолог! А здесь просто ваньку валяет. Нет, показалось. Так не бывает. Человек ворует мобилы. Сто процентов: его опознают. Бред какой-то!»

— Прочитай протокол, — Хлынов разворачивает составленный документ на сто восемьдесят градусов и пододвигает его к Пенкину. Несколько секунд Анатолий смотрит в бумагу, потом говорит:

— Все верно. — И берет ручку.

— Да ты прочитай сначала.

— Я вам верю, — все с той же непонятной усмешечкой говорит Пенкин и медленно, словно только-только научился писать, выводит: «С моих слов записано верно».

— Ты писать вчера только научился? — возвращает ему должок Хлынов. За потенцию.

— Руку недавно сломал, — охотно поясняет Пенкин. — Пальцы не так срослись. Как заново писать учусь.

Хлынов внимательно смотрит на его правую руку. Большой и указательный пальцы и в самом деле кривые. Татуировка «ТОЛЯН». О которой упоминали потерпевшие. На каждом пальце по букве. Первые две уехали куда-то в сторону. Ручку Пенкин держит очень неуверенно.

— Где ж ты сломал руку? — подозрительно спрашивает оперуполномоченный. — На стройке?

— Зачем на стройке? Подрался!

— Слушай, Пенкин! Ты мне это брось! Сразу говори: что за тобой числится?

— Меня отметелили, с меня же и спрашивают! -Пенкин обиженно захлопал ресницами. — Какая-то сука каблуком кованого ботинка на пальцы наступила! А рука-то уже была сломана! У меня от боли в глазах помутилось! Месяц в койке валялся! Думаете, у меня медицинская страховка есть? Как срослось, так и срослось! Пришлось, между прочим, опять мобилу красть! На лекарства не хватало!

Все правильно: последнее заявление от потерпевшей датировано концом апреля.

— А что же ты у Натахи денег не попросил? -ехидно спрашивает Хлынов. — Проблемы с потенцией?

— А при чем тут рука? — невинно спрашивает Анатолий.

— Я тебя про деньги спрашиваю, а не про руку! Вот ты говоришь, что, познакомившись с Натахой, три месяца из койки не вылезал. Любовью, мол, с ней занимался. А теперь получается, что один месяц из этих двух лежал с переломами, полученными в результате драки. И что выходит?

— Выходит, за месяц управился.

Взгляд Пенкина чист, как у младенца. Терпение Хлынова на исходе. В камеру его. Теперь никуда не денется. В рамках уголовного дела они докопаются до правды. Времени у Хлынова — вагон! Главное, есть печка, от которой можно плясать. Чистосердечное признание. Чье? В чем? А это мы еще посмотрим!

В РАЮ

Полчаса в ожидании. До того как умереть. До того, как оказаться в аду. Полчаса в чистилище, чтобы все как следует вспомнить и осмыслить. Где была сделана ошибка? И когда? Ведь до того был рай. Все так считали: я живу в раю. Как у Христа за пазухой. Христос, разумеется, это мой муж. Михаил Конанов. Кормилец и поилец. Многим захочется узнать, где я такого отхватила восемнадцать лет назад. А я вам сейчас расскажу. Как выйти замуж за миллионера — рецепт от Галины Конановой, в девичестве Зайкиной.

Если вы захотели получить миллионера готовеньким, все гораздо проще и… гораздо сложнее. Проще, поскольку не придется с ним нянчиться, убеждать его в том, что у него все получится, успокаивать, когда случаются провалы, гладить по голове, когда он сопит носом, словно обиженный ребенок. Лучше прийти на готовое. Тогда вместе со свидетельством о браке вы получите в единоличное пользование сложившуюся личность, сильного, волевого человека, который смотрит на мир с высоты своих миллионов. Но эта сильная личность знает себе цену, порою ее завышает, и вам придется принять правила игры. Приспособиться. Стать тем, чем он хочет вас видеть, и получить то, чего хотите вы. Деньги и все, что на них можно купить. За исключением того, чего на них купить нельзя, это и будет счастье.

Если же вы решили «слепить» миллионера своими руками — вы пойдете моим путем и в итоге рискуете остаться ни с чем. У разбитого корыта. И не потому, что были ненасытной, как старуха из сказки Пушкина. Скорее были и остались рыбаком. Который выловил золотую рыбку, но в итоге остался с носом. Его использовали и выкинули, как ненужную тряпку. Потому что он так и не обзавелся бабочкой и фраком. Не вырос в… Ну, в кого-нибудь. И перестал соответствовать.

…Двадцать лет назад я вот так же, как сегодня, ехала на вокзал. Ведь все возвращается на круги своя. Тогда в моих руках тоже был огромный чемодан. Только не красный, а бурый, как старый медведь, завалившийся в зимнюю спячку. Студентка второго курса гуманитарного института Галя Зайкина досрочно сдала сессию и поехала на маленькую родину. Десять часов на поезде — и я дома. На втором курсе я все еще была невинной девочкой с круглыми карими глазами, темными волосами, заплетенными в тугую косу, и на вид никто не давал мне больше шестнадцати. Даже на фильмы для взрослых пускали с трудом, когда подруги замолвят словечко. А ведь мне уже девятнадцать, думала тогда я! Старуха!

И вот эта «старуха» тащила чемодан по подземному переходу на Павелецкий вокзал, обливаясь слезами. Потому что опаздывала на поезд. Непредвиденные обстоятельства: авария на дороге и огромная пробка. Где-то на середине длиннющего перехода я поняла, что опоздала. Мой поезд уже ушел. Теперь надо сдавать билет, ругаться с кассиром, добывать новый. С билетами в каникулы проблемы. Я села на чемодан и зарыдала. Мне теперь придется тащиться с этой неподъемной махиной обратно в общежитие, потом идти на переговорный пункт, успокаивать маму. Ведь телеграмма уже улетела: она меня ждет. А потом сидеть без дела и без денег в студенческой общаге, а две разгульные девицы в соседней комнате устроят очередную пьянку, и ко мне будут ломиться всю ночь подозрительные типы. Сессия для соседок только-только началась, и если они будут обмывать каждый сданный зачет и экзамен, да еще пяток завалят… Ничего себе перспектива! Я, невинная девочка, отличница, даже на студенческие дискотеки не хожу, стесняюсь. Жить неделю в квартире, которую соседки превратят в притон! Кошмар!

Я сидела и ревела, оплакивая загубленные каникулы, и тут над моей головой раздался голос:

— Девушка, что случилось?

Я подняла голову и увидела его. Двадцать лет назад мой муж еще не был таким грузным, хотя сложение у него плотное, а аппетит отменный. Тогда ему было двадцать девять, живот только намечался, мешки под глазами отсутствовали, и он еще не был таким занудой. А в данном случае оказался моим спасителем.

— Что случилось? — повторил он. — Вас кто-то обидел?

— На поезд опоздала, — всхлипнула я. — А меня утром мама ждет. Я уже отправила ей телеграмму.

— Давайте мы сделаем вот что… — Он на минуту задумался. — Сейчас пойдем ко мне, я живу в двух шагах, позвоним по межгороду вашей маме, попьем чаю и решим, что нам делать дальше.

— А билет? — всхлипнула я.

— Это я беру на себя, — улыбнулся он.

Еще во времена строительства развитого социализма мой муж проявлял чудеса расторопности. Поэтому в бизнесе потом оказался как рыба в воде. Я была такая наивная девочка, что сразу же согласилась на его предложение. Мне и в голову не пришло, что это может быть маньяк, вор, насильник. Что я рискую. Да и времена тогда были другие. Встречались, конечно, и маньяки, но в принципе людям верить было можно. Я поднялась, мужчина подхватил чемодан (тогда еще у него не было одышки) и легко понес его в сторону, противоположную выходу к вокзалу. Я засеменила за ним.

— А как вас зовут? — спросила я его широкую спину.

Он обернулся и с улыбкой сказал:

— А я разве не представился? Михаил. Конанов Михаил Евгеньевич. Паспорт показать?

Он точно был не маньяк. Я робко спросила:

— А разве у вас с собой паспорт?

— А зачем я, по-вашему, очутился на вокзале? Брал билет.

— Вы куда-то уезжаете?

— Да. В командировку.

Мы шли по длинному переходу. Он нес чемодан и отделывался короткими репликами.

— Ой, а я вас не отвлекаю?

— Поезд завтра. Утром.

— Утром… — повторила я. Отныне мне предстояло стать его эхом. Если бы я знала тогда, чем все это закончится!

Он и в самом деле жил неподалеку. Не в двух шагах, но в районе Павелецкого вокзала. Квартирка была однокомнатная, кухня маленькая, но зато ремонт хороший, обои дорогие, полы паркетные, а такую мебель в те времена доставали по большому блату.

— Я не женат, — сказал он, поставив чемодан посреди прихожей. — Так что действуйте.

— Что? — слегка растерялась я.

— Готовить умеешь?

— Да. Конечно!

Я не была избалованной девочкой, кое-чему меня мама научила, а студенческая общага завершила образование. Я умела из одного куска мяса изготовить и первое и второе, соорудить из бульонных кубиков и томатной пасты вкуснейшую подливку к макаронам, без молока сделать воздушное картофельное пюре. Не говоря уже о том, что привыкла сама себя обслуживать, стирать, гладить, драить сантехнику, и т. д., и т. п. На кухне я нашла набор продуктов, необходимый для того, чтобы соорудить роскошный по тем временам обед. Первое, второе и третье. Пока варился суп, позвонила маме. Хорошая хозяйка, послушная дочь.

Михаил все это оценил. Вкупе с моей наивностью. Когда мы пообедали, за окном уже было темно. Время к вечеру. Мы и не заметили, как разговорились. Я пожаловалась на соседок, и он неожиданно сказал:

— Оставайся ночевать.

Вот тут я испугалась. Я, конечно, была наивна, но не настолько. В соседней комнате жили девицы, промышляющие проституцией, и слышать и видеть мне приходилось всякое. Выражение лица у меня было такое, что он тут же сказал:

— Не бойся, не трону. Я буду спать на кухне, на раскладушке.

Не знаю, что на меня нашло, но я согласилась. Все было как в плохом фильме. То есть он и в самом деле спал на кухне, на раскладушке. В хорошем фильме девушка полночи ворочается в постели, мужчина за стенкой тоже, потом он в одних трусах появляется на пороге спальни — и дальше уже есть что показать. И на что смотреть. В нашем случае оставалось только выключить телевизор. Они легли в постель, каждый в своей комнате, и кино закончилось. А кому оно надо, такое кино?

Я проснулась рано и долго не могла сообразить, где нахожусь. За стенкой было какое-то движение. Я вспомнила события вчерашнего вечера, вспыхнула, вскочила и лихорадочно принялась одеваться. В комнату он так и не зашел, и пока я, румяная от смущения (непонятно с чего), не появилась на кухне, мы так и не встретились.

— Доброе утро, — сказал он. Я тоже поздоровалась. Вежливо.

Приготовила завтрак. Какое-то время мы молча пили кофе. Потом Михаил сказал:

— Мне пора ехать. Ты вот что… Оставайся здесь.

— Не поняла, — растерялась я.

— Меня не будет неделю. Я инженер, еду в провинцию испытывать новую установку. Твой билет я сдам, деньги тебе верну все. И на хозяйство кое-что оставлю. Присмотришь за квартирой. Я вижу, ты девушка хорошая. И билеты к тому времени появятся. На твое направление. Каникулы-то у школьников закончатся. Я вернусь, и ты поедешь к маме. И тебе хорошо, и мне спокойно. Не люблю оставлять квартиру без присмотра. Цветы опять же надо поливать.

Я еще больше растерялась. Во всем этом романтики не было ни грамма. Впервые познакомилась с мужчиной, а он просит поливать его цветы! Милые девушки, охотницы за миллионерами. Ожидающие принца на белом коне. Жизнь — это проза. Даже если при нем розы, он все равно думает о засыхающих цветах, оставшихся в его квартире.

— Вы же меня совсем не знаете! — горячо заговорила я. — Вдруг я воровка?

— Ты? — Он усмехнулся. — Да я все про тебя уже знаю. Вплоть до домашнего телефона твоих родителей. Ведь счет придет на мой адрес. Кстати, можешь позвонить маме еще раз. Сказать, что с билетами проблема, приедешь через неделю. Ну как? Идет?

Я была такая дура, что согласилась. В этом мой муж прав. Недалекая женщина. Умная задумалась бы: разве это любовь? Кто ты для него? А я… Неделю прожила в его квартире. Поливала цветы и делала уборку. Когда он вернулся, все сияло. Пол, кухонная плита, полированная мебель и мое лицо. Как вы думаете, что было после этого? Мы легли спать. Я в комнате, он на кухне. И опять-таки ничего не было. Утром я, в свою очередь, села на поезд. Сердце мое тревожно билось. О том, что со мной случилось за эту неделю, я не рассказала никому, даже маме. Как будто случилось все.

В то время как все случилось гораздо позже. Мне даже не хочется описывать, как это было. Честно признаться, от физической близости с мужем я никогда не получала удовольствия. Моя любовь к нему простирается ровно до того момента, как его рука ложится на мою грудь. Странно, да? В момент, когда он настойчиво теребит мою грудь, я начинаю его тихо ненавидеть. В частности, за тот первый раз, когда мне было невыносимо больно. Я лет пятнадцать пыталась побороть свою застенчивость, а когда у него появилась любовница, начала «просвещаться». Но все это было потом и, увы, слишком поздно. Открытия для него делала она, а не я. Жена в таких случаях не просто вторая женщина в его жизни, а еще и рискует нарваться на скандал.

— Где ты этого нахваталась? Раньше ты так не делала!! У тебя любовник!!!

Даже если он тебя больше не любит, рога на голове его оскорбляют по-прежнему.

В общем, через год после нашего знакомства я стала женщиной и страшно этим гордилась. Причина, по которой мы порою отдаемся без страсти. Без желания. Стремление обрести другой статус. Переход из одного качества в другое. От девушки к женщине. Кроме того, что я была его любовницей, я два года вела его хозяйство. Делала то же, что замужняя женщина, но постоянно жила по-прежнему в студенческом общежитии.

Так длилось два года. До того момента, как Галина Ивановна Зайкина получила свой красный диплом. Что я сделала после этого? Направление у меня было целевое, поэтому я засунула диплом в сумочку и стала собирать все тот же чемодан. Собираясь возвратиться на свою маленькую родину, чтобы жить там и работать. Но без возможности вести московское хозяйство своего любовника.

К этому времени он купил машину. Он всегда хорошо зарабатывал и умел «крутиться». Я об этом уже упоминала. Получилось так, что мы с чемоданом и паспортом, в котором истек срок временной прописки в городе Москве, вышли из подъезда и направились к автобусу. И в этот момент у обочины затормозила новенькая машина. Я скосила глаза. Из бежевых «Жигулей» вышел Михаил и удивленно спросил:

— Куда это ты собралась?

— Домой, — ответила я.

— Каникулы, что ли?

— Я институт окончила.

— То есть?

— Получила диплом. Вот, собственно, и все. Я уезжаю. Домой.

— А почему ты мне об этом ничего не сказала?

Тут в свою очередь удивилась я. Я неоднократно упоминала о своем целевом направлении, временной прописке и дипломе, который защищаю. Но все это мой будущий муж пропустил мимо ушей. Теперь смотрит на меня, как баран на новые ворота, и спрашивает: «Куда это ты собралась?» А потом резко:

— Садись в машину.

Он отобрал у меня чемодан, положил его в багажник, я уселась на переднее сиденье, и мы поехали. Я была уверена, что на вокзал. Мы ехали к Павелецкому. Но свернули не к вокзалу, а в переулок, где находился его дом.

— На поезд опоздаем, — вздохнула я, взглянув на знакомые окна.

— Никуда ты не поедешь, — резко сказал Михаил.

— Но что же я буду делать?

— Выходи за меня замуж.

Вот так все это и было. В будни, во дворе. Нас было трое: я, он и чемодан. Вру. Нас было уже четверо. Поэтому после его слов я разревелась и сказала:

— Кажется, я беременна.

— Ну и куда ты собралась?

Это был один из самых счастливых дней в моей жизни. Мой муж любил меня по большим праздникам, и это был один из них. В тот вечер Галя Зайкина была счастлива. И даже его рука, лежащая на груди, не вызывала раздражения. Вот так я и заполучила своего будущего миллионера. Продолжение следует. Как сделать так, чтобы он заработал свои миллионы.

В АДУ

Через неделю капитан Хлынов решил узнать, как там его подопечный. Со следователем Семеновым, которому дали дело Анатолия Пенкина, они были приятели. Работали в паре, вместе «обмывали» удачи, обсуждали причины провалов, на праздники перезванивались, хотя семьями и не дружили. Семенов был закоренелым холостяком, а у Хлынова отношения с женой не ладились. Та требовала его постоянного присутствия в доме вечерами и особенно в выходные, Хлынов же предпочитал проводить свободное от работы время в гараже или на рыбалке. Несколько раз холостяка-следователя приглашали в гости на семейные торжества. Посидев у Хлыновых часок-другой, тот в ужасе сбегал. Супруги крепились полчаса, стараясь при госте не выяснять отношений. Но слово за слово — и начиналась перепалка. Голос у Верки Хлыновой был высокий, визгливый. Семенов, родившийся и выросший в деревне, частенько просыпался в детстве под звуки пилы-двурушки, при помощи которой мать с отцом пилили дрова. Вжик-вжик. Вжик-вжик. Когда говорила Верка Хлынова, ощущение было такое же. Олег Хлынов был крепок, как мореный дуб, и Верке приходилось прилагать максимум усилий, чтобы чего-то от него добиться. Дерево не поддавалось, и она визжала, призывая в свидетели Семенова:

— Вась, ты слышишь? Нет, ты слышишь? Ну скажи, в чем я не права?

— Я не знаю, — мямлил Семенов. — Вроде бы права.

В душе он был на стороне Олега. Мужская солидарность. Но как отказать женщине? Ясное дело: дура баба и в дурь прет. То ей на рынок, то на дачу, то мама заболела, то просто скучно. А Олег устал, ему бы на диване полежать перед телевизором.

— Вот и мама говорит, — тянула Верка, заведя глаза, густо подведенные синим карандашом. Глаза у нее были красивые и фигурка стройная, ноги длинные, грудь высокая. Видная женщина, но требует к себе постоянного внимания.

— Пойдем покурим, — мрачно говорил Хлынов после этих слов жены. А на кухне, достав пачку сигарет и воровато оглянувшись на дверь: — Как в известном анекдоте. Мужик по телефону радостно сообщает другу: приходи, теща уехала! Тот переспрашивает: кто? Говорю по буквам: тигр, ехидна, щука, акула.

— Тише ты!

— Да пошла она!

— Жена или теща?

— Обе!

— Как же ты с ней живешь, Олег? Я имею в виду Веру.

— Двое детей, — разводил руками Хлынов. -В общем-то она права. Надо больше времени проводить с семьей. Но зачем же так орать? И по каждому поводу звонить маме? Чуть что — теща уже здесь. Сидит на кухне, чай пьет. Благо живет в двух шагах. И зыркает на меня, будто я враг народа. Украл у ее единственной дочери лучшие годы жизни! Нет мне дома покоя, факт.

Вот по этой причине они и встречались вне дома. На работе у Хлынова, в кабинете у Семенова или попросту в гараже. Когда Хлынов вспомнил об Анатолии Пенкине и пяти украденных им мобильных телефонах, он тут же позвонил Семенову. И спросил:

— Как там клиент поживает? Который с повинной пришел?

На что Семенов тут же ответил:

— Есть разговор.

И Хлынов сразу понял, что разговор не телефонный. Так и знал! Что с Пенкиным будут проблемы! Они договорились встретиться вечером в гараже. Семенов пришел с сумкой пива в темных бутылках и большим пакетом сушеных кальмаров. Забежал в ближайший ларек, где милая девушка выгребла для него полхолодильника. Жара. В гараже у Хлынова тоже имелась кое-какая закуска. Они расположились на верстаке и открыли по бутылке пива.

— Ну, рассказывай, — вздохнул Хлынов.

— Ты мне веришь, нет? — Василий посмотрел на него в упор.

— Я знаю, что ты не первый день в прокуратуре работаешь, — осторожно сказал Олег.

— Да уж лет пятнадцать как, — усмехнулся Семенов. — Стажером начинал. Всякого навидался. Так вот о Пенкине… — Он сделал паузу. — Этот человек ставит меня в тупик. С самого начала. Вроде бы все просто. Как говорится, проще пареной репы. Приезжий, сидел за драку, дорожка на зону протоптана, сколько бы лет ни прошло, не зарастет. Не было работы — пошел воровать. Встретил женщину, которую полюбил, и та заставила прийти с повинной.

— Все так, — кивнул Хлынов. — И что смущает?

— Не деревенский он, — мрачно сказал Василий. -Врет.

— А чем докажешь?

— Я сам из деревни. У нас, деревенских, к земле страсть. Если о родине заговорим, так взгляд меняется. Тоскуем мы по земле. Ну нет в нем этого! В городе родился, точно! Мало того — в столице! Хоть и косит под деревенского. Чутье мне подсказывает, что врет он.

— Твое чутье к делу не пришьешь. Что по факту?

— По факту? Изволь. Я положил перед ним протокол подписать. Пенкин смотрел в него несколько секунд. Но я уверен на сто процентов: он его прочитал! Я с этим сталкивался. Есть люди, обладающие способностью к быстрому чтению и уникальной памятью.

— Откуда знаешь, что прочитал?

— Он тут же указал мне на маленькую неточность. Мол, я этого не говорил. И все смехом: шалишь, начальник! Лишнего на себя не возьму! А ведь он говорит, что не имеет образования! Семь классов и коридор! Даже ПТУ не закончил!

— Самородок? — предположил Хлынов. — Есть люди одаренные от природы.

— Ладно, проехали. — Семенов открыл еще одну бутылку пива. — Пусть у него от природы уникальные способности. Ну, не сложилось у парня. Пьяная драка, загремел на зону, дальше пошел по накатанной. Знаешь, что было в следственном изоляторе?

— Что? — спросил Хлынов, вновь с удовольствием присасываясь к холодному пиву.

— Драка.

— Обычное дело. Этот Пенкин — драчун известный. За драку и сел. И мне говорил: пальцы, мол, сломаны. Я сам видел.

— А знаешь, что сказал мужик, которого он отметелил? В камере на Пенкина трое навалились. Он, конечно, мужик здоровый, но и те не промах. И потом: их было трое! Одного госпитализировали со сломанной челюстью. Другой перепуган насмерть. А третий… Тот, у которого уже две ходки… Он сказал со стопроцентной уверенностью, что Пенкин не сидел.

— Я ж сам видел у него наколки! Та, что на левом плече, — на зоне сработана. Что я, мальчик? Не разбираюсь?

— Это в наше время проблема? Сделать наколку, как на зоне? И еще… Приемам, которыми он владеет, обучают в специальных войсках. Пенкин прекрасно знает, куда бить и как. Этих троих он расшвырял в минуту. Когда его захотели на место поставить. Коротко и точно бил. Как профессионал. А на допросе начал тянуть: «А чего, начальник? Так, этак. Маленько припугнул. Размялся. А что челюсть мужику сломал, бывает. Сегодня мне повезло, завтра ему». Ничего себе везение! Удар ногой на высоту подбородка здоровенного амбала! Я не удивлюсь, если Пенкин при мне сядет на шпагат. Мужик полон сюрпризов.

— Думаешь, спецназ? Или ВДВ?

— Я не знаю, где он этому учился, — развел руками Семенов. — Ведь он говорит, что не был в армии! Тогда откуда?

— Послушай, Василий. Нам-то что? Мы какое дело ведем? О краже мобильных телефонов. Здесь все сходится. Или не сходится?

— Вроде бы сходится, — мрачно сказал Семенов. — Я намерен провести опознание. Собрать всех этих куриц… Имею в виду — потерпевших. И послушать, что они скажут. Опознают его или не опознают.

— А если опознают?

— Тогда я, как говорится, пас. Ума не приложу, зачем он воровал эти телефоны. И кто он такой вообще.

— Пенкин Анатолий. Деревня Сосенки.

— Ты сам-то этому веришь?

— Я верю, что если мы с тобой сунемся в это дело, нам мало не покажется. Хочет он сесть за кражу мобильных телефонов — пусть сядет.

— Олег, опомнись! Нам такой кекс в руки попал! Неужели не докопаемся до правды?

— Ну и что ты на него имеешь? — сердито спросил Хлынов. — Драка? Приемы карате, которыми он якобы владеет? Сверхспособности? Якобы он за пять секунд прочитывает текст, на который другому надо затратить полминуты? И что это доказывает?

— Что он не тот, за кого себя выдает.

— Скажи еще, что Пенкин — американский шпион! Вася, это уже не актуально. Холодная война-то кончилась.

— Кстати… Надо проверить, владеет ли он иностранными языками, — задумчиво сказал Семенов.

— У тебя паранойя. Кому это нужно?

— Не знаю. Этот Пенкин — загадка.

— Но телефоны-то он воровал?

— Воровал.

— И чего тебе еще надо?

— Я…

В этот момент зазвонил мобильник, лежащий тут же, на верстаке. Звонок был характерный: сирена, с которой едет по городу «скорая» или милицейская машина. Лицо у Хлынова сразу стало кислое. «Жена», — догадался Василий. Все, что говорила мужу Верка, было ему тоже слышно. Вжик-вжик.

— Где тебя черти носят?

— Я в гараже, — терпеливо пояснил Олег.

— Опять пьянствуешь?!

— Мы с Василием по работе.

— С каким Василием?

— С Семеновым. Ты же знаешь, что он только пиво пьет.

— И Семенова приплел!

— Я могу ему трубку дать.

— Знаю я твои милицейские штучки! Небось на магнитофон записал! Быстро домой!

— Вера, я…

— Ты что — глухой? Почему я одна должна отдуваться? В пятницу на родительское собрание пойдешь ты!

— Хорошо.

— Что ты сказал?

— Я сказал, что пойду. И домой сейчас приду.

— Ну знаешь!

После этого труба замолчала. Олег осторожно, будто бомбу, которая при любом движении может взорваться, положил телефон обратно на верстак.

— Что это с ней? — спросил Семенов.

— Небось мама рядом сидит. Я так думаю, у нее кризис среднего возраста.

— У мамы?

— У жены, — сердито сказал Хлынов. — Все думает, что чего-то упустила. Жизнь мимо прошла. Вот и бесится. Красивая. — И он тяжело вздохнул. -Все говорила, что я от нее кавалеров отпугиваю. Ну кто, мол, захочет связываться с ментом?

— А как у вас с любовью? В смысле секса, как сейчас говорят.

— Ты еще! — в сердцах сказал Хлынов.

— Что значит «еще»?

— Да Пенкин этот. Сразу попал. В больное место. Какой к черту секс при такой жизни? Как мужик мужику: я ее хочу, пока она рот не откроет. Веришь, нет? У меня нормальная потенция только на работе. Когда жены рядом нет. Как позвонила -сразу все опускается. От этого она орет еще больше. Я говорю: давай разведемся. — «С ума сошел, а как же дети? Кому я такая нужна, разведенка тридцати пяти лет, и как квартиру делить?» — В общем, проблема. А Пенкин… Либо я идиот, либо он отличный психолог.

— Вот! В самую точку! Когда я с ним беседую, у меня такое ощущение, что иду по минному полю. А рядом сидит сапер и надо мной смеется. Он-то отлично знает, где эти мины заложены. Это меня раздражает до крайности. Особенно то, что я о нем ничего не знаю. Правды не знаю. Я предъявил Пен-кину обвинение и получил постановление суда на содержание его под стражей вплоть до… Пока не выясню, кто он! Нельзя его отпускать. Кстати, он и не возражает. Мне показалось даже, что он обрадовался, когда я объявил, что до суда собираюсь продержать его в следственном изоляторе.

— Давай вот что сделаем, Василий, — Хлынов тяжело вздохнул и поднялся. — Проведем опознание. Я тоже хочу присутствовать. Если эти пять женщин…

— Четверо.

— Если четыре женщины в один голос опознают в Пенкине грабителя и если из деревни Сосенки придет подтверждение в том, что человек, изображенный на фотографиях, — Пенкин Анатолий… Надеюсь, ты связался с местным уголовным розыском?

— Конечно! Выслал факс, его фото. Они сказали, что съездят в Сосенки, опросят одноклассников Пенкина, тех, кто его хорошо знал. А еще я сделал запрос в Московский Информационный Центр, где данные об уголовной ответственности хранятся десятки лет. Мне нужно дело Анатолия Ивановича Пенкина, шестьдесят шестого года рождения.

— А родители?

— Мать, — коротко сказал Семенов. — Отца он не знает. Мать умерла год назад. Дояркой она работала на ферме. Пила сильно. Цирроз печени. Пенкин на родине не был лет десять.

— Но одноклассники-то остались?

— Люди, которые лично знали Пенкина? Да. Завтра получу подтверждение. Либо опровержение. Насчет фото. Но тогда нам придется искать настоящего Пенкина. И выяснять, кто тот человек, который пришел к нам с повинной.

— Но если все сойдется…

— Тогда я пас. Пишем обвинительное заключение и направляем дело в суд.

— И ты успокоишься?

— Да. Хотя… Ну откуда он знает приемы каратэ?

— Да остынь ты! Пошли, мне надо гараж закрыть, — сердито сказал Хлынов. — Буду я еще из-за какого-то Пенкина заморачиваться!

— Он не какой-то Пенкин. Ладно, пошли. — Семенов нехотя поднялся.

— Ты почему не на машине?

— В ремонте.

— Здесь мужиков много, которые разбираются. Пригнал бы — глянут.

— Я лучше за деньги. Не люблю одалживаться.

— Ну как знаешь.

Из гаража Семенов вышел первым и какое-то время смотрел, как Олег запирает ворота. Потом тот поднял голову и посмотрел на небо.

— Весна! — сказал с чувством. — Чуешь, Вася? Елки, весна! А погода какая, а?

— Да, хорошо.

— Хорошо. Здорово! В выходные поеду на рыбалку, — возбужденно сказал Олег. — Ну ее к черту, эту дачу! Водки можно и на бережку выпить, у костра. Да под уху. Хочешь со мной? Хорошая компания будет. Обещаю.

— Нет. Не хочу. Не любитель. И водки, и… рыбалки. — Семенов невольно поморщился. Холодно у воды, не лето. Да и клюет ли?

— Ну как знаешь. Эх, Вася! Все образуется. Образуется, утрясется. Выкинь ты это из головы. Ну, пошли.

Олег Хлынов хлопнул следователя прокуратуры по плечу и первым шагнул на тропинку.

В РАЮ

Продолжу свой рассказ. Я получила красный диплом и переехала в квартиру Михаила Конанова. На следующий день мы подали заявление в ЗАГС. Нас расписали через два месяца. Свадьба была скромной. Маленькое кафе, человек тридцать гостей, на второй день столы не накрывали. Муж сказал, что потратился на машину, влез в долги, мои родители сделали все, что могли, но их возможности всегда были скромными. Сейчас мама на пенсии, а отец уже два года как умер. Братьев и сестер у меня нет.

Коротко о родственниках мужа, которые сыграют немаловажную роль в дальнейшем повествовании. Его родители тоже умерли. Свекровь лет десять назад, у нее было больное сердце, а отец, Евгений Михайлович Конанов, дожил до семидесяти семи лет и скончался почти в один день с моим, Иваном Сергеевичем Зайкиным. Квартира отца Михаилу не досталась. Он на нее и не претендовал. Случаются странности. Мой скупой супруг, к примеру, обожает свою сводную сестру Лиану. Такое вот редкое имя. Его отец был женат дважды, от первого брака родился сын, от второго дочь. Разница в возрасте у Михаила и его сестры Лианы — пятнадцать лет! Поздний ребенок, последняя любовь доктора технических наук, завкафедрой. Который влюбился в студентку. Студентке, как потом оказалось, нужен был не столько доктор наук Конанов, сколько московская прописка и диплом без проблем. И то и другое она получила. А потом бросила мужа, который был старше почти на тридцать лет, и ушла к молодому любовнику.

Точнее, доктор наук переехал к первой жене. И та, добрейшая женщина, его приняла. Я знаю, что редкая сноха любит свою свекровь, ведь им приходится делить одного мужчину. Ко мне это не относится. Я свою свекровь боготворила. Это была добрейшая женщина, преподаватель иностранного языка, интеллигентная, великолепно образованная и никогда не повышающая голоса. И мы с ней прекрасно ладили. Умерла она на моих руках, и я искренне рыдала на ее похоронах. Своего бывшего мужа она безропотно приняла назад, а двухкомнатная квартира осталась Лиане и ее матери. Мой супруг, который и в мелочах выгоды своей не упустит, на все, что касается Лианы, смотрит сквозь пальцы.

Я добрый человек, но видит Бог, всему есть предел! Лиана бессовестно пользуется тем, что старший брат во всем ей потакает. Сейчас ей немного за тридцать, она дважды разведена и имеет двоих детей. Прелестных дочек. Злате десять лет, а Диане пять. Все три цветка с экзотическими именами сидят на шее у моего супруга. Разумеется, Лиана меня ненавидит. За то, что приходится делиться. Я пыталась найти с ней контакт, но это бесполезно.

У моей золовки отвратительный характер. Не удивляюсь, что она не может ужиться ни с одним мужчиной. Лиана не устает повторять, что все мужики сволочи, в этом и причина ее неудач. На мой взгляд, ни одной сволочи в ее жизни не было. Все ее мужья и любовники были достойнейшие люди. Ей бы такого, как Миша, что бы она сказала? А может быть, они прекрасно ужились бы. С братом-то она ладит! Все ее мужчины Лиану баловали. А она такая женщина, что понимает только кнут, но никак не пряник. Гладишь только по шерсти — моментально садится на шею. Я даже думаю, что у них это семейное. Мой муж тоже не понимает хорошего к себе отношения. И Лиане все мало. Денег, мехов, драгоценностей, дорогих вин… Ну откуда, спрашивается, такие дорогие привычки? Если шубка, то шиншилла, если машина, так непременно с откидным верхом! Она завистлива. Михаил не имеет права купить жене в подарок дорогую вещь, не приобретя такую же для Лианы. Поэтому всеми своими драгоценностями я обязана исключительно ей. «Прими подарок к Рождеству, любимая сестра! Ну и ты, Галька, возьми. Хотя тебе и не идет».

Говорят, что Лиана хороша собой. Я так не считаю. Она высокого роста, худощава, блондинка, черты лица правильные, но взгляд у нее злой. Глаза как льдинки, а губы все время поджаты. Если она открывает рот, оттуда непременно вылетает какая-нибудь колкость. Язвительное замечание. Откровенная гадость. Ни об одном человеке Лиана не сказала доброго слова. Меня она ненавидит. Я это уже говорила.

Характером Лиана пошла в мать. Такую же стерву. Господи, что я такое говорю?! Я, добрая женщина, перемываю кости родственникам мужа! Накипело! Вот как это называется! Вторая жена доктора наук Евгения Конанова по-прежнему живет в квартире, которую ей оставил при разводе супруг. Но Лиане там не светит ни метра. Там теперь прописано восемь человек! Новый муж, горячий восточный парень, оказался не промах. Что посеешь, то пожнешь. Я имею в виду вторую жену доктора наук Евгения Михайловича Конанова. Стерву. Но Лиане чертовски везет. Матери всегда было не до нее, зато отец и брат рьяно взялись опекать «несчастную» девочку.

История ее похождений так длинна, что об этом можно написать роман. Но мне отчего-то не хочется. Подробности опущу. Скажу только, что теперь букет из трех экзотических цветков — Лианы, Дианы и Златы — произрастает в квартире, на которую имеет законное право мой супруг Михаил Конанов. Потому что она изначально принадлежала его матери, к которой Лиана, Диана и Злата не имеют ни малейшего отношения. Если бы они были ей за это благодарны! А заодно и мне! Ведь свекровь умирала на моих руках, и, поверьте, мне ничего не стоило вытянуть из нее дарственную. На меня или моего сына. Но Галя Зайкина и женщина, умирающая у нее на руках, друг друга стоили. Они ни на секунду не задумались над тем, что будет после.

В результате свекровь умерла, так и не оставив завещания, а с ее квартирой поступили по закону. Поскольку Лиана, Диана и Злата были в ней прописаны, они остались здесь жить. А Михаил, законный наследник, на это и слова не сказал.

Так он поступает с ней. И совсем по-другому со мной. О том, как я жила, скажу чуть ниже. Сейчас о моем красном дипломе, с которым я прочно осела дома. Сначала мне было не до работы, потому что меня мучил ужасный токсикоз. Потом я с трудом таскала огромный живот. Мой муж — мужчина крупный. И мальчик родился весом в четыре килограмма! Настоящий богатырь! В то время как я — женщина среднего роста и в двадцать лет была худа, как палка. В общем, пришлось попотеть. Кости таза во время родов разошлись, защемили нерв, и я почти месяц не могла ходить. Из больницы вышла нескоро и занялась ребенком и домашним хозяйством.

Муж работал. Маленький сын отчаянно плакал, и Михаил старался как можно меньше бывать дома. Приходил под вечер, спал на кухне, на раскладушке. Мы ведь жили в однокомнатной квартире, доставшейся Михаилу от бабушки. Три года я нянчилась с ребенком. Муж зарабатывал деньги. Жаловаться мне не приходилось.

Потом… Кто помнит, тот знает. Начало девяностых. В стране началась свистопляска, с работой стало трудно. Я решила какое-то время подождать. Да и места в ближайшем садике не было. Ребенок по-прежнему был только на мне. Свекровь уже тяжело болела, и мне было ее жалко до слез. Я старалась, чтобы она не знала о моих проблемах.

— Тебе что, денег не хватает? — буркнул муж, когда я заикнулась о работе.

Денег нам хватало всегда. Хотя все они были у мужа. Так повелось с самого первого дня. Он выдавал мне на расходы энную сумму, и попробуй не уложись! Если я укладывалась, все проходило гладко. Если нет, начинался разбор полетов. Я должна была доказать необходимость всех трат! За весь месяц! Вплоть до коробка спичек, мыла и зубной пасты. Это меня так утомляло, что я избрала единственный правильный путь. Укладываться в ту сумму, которую выделял на хозяйство муж. Вошла в режим жесткой экономии и за много лет стала профессионалом.

Теперь вкратце о бизнесе. О том, как мой муж разбогател, тоже можно написать роман. Но мне опять-таки не хочется. Я была соучастницей процесса в том плане, что обеспечивала надежный тыл и вела хозяйство. Это стоило мне нервов и пряди седых волос, которую теперь приходится закрашивать. Скажу только, что интересы моего супруга лежат в области медицины.

Сначала он занимался исключительно медицинским оборудованием. И тот прибор, который он уехал испытывать на следующий день после нашего знакомства, тоже относился к медтехнике. Торговал он поначалу ею же. Потом включил в ассортимент лекарственные препараты. А дальше пошло-поехало. Конкуренты не могли отнестись к этому спокойно. Я уже упоминала о совершенном на моего мужа покушении. Тогда ему чудом удалось уцелеть. Пуля, срикошетив, попала в шофера, но когда Михаил пришел домой, его лицо тоже было в крови. Оказалось, что его поранили осколки лобового стекла. Как я перепугалась! А он. Мы даже на время уехали из Москвы, спрятались в глубокой провинции, у моих родителей. Два месяца сын ходил в ту же школу, в которую когда-то ходила я.

Знаете, я два месяца была счастлива! Да-да! Все было так тихо, по-семейному. Муж целыми днями был дома, вечерами мы все садились играть в лото, ужинали всей семьей за столом, накрытым праздничной скатертью. У меня появилась надежда, что мы останемся здесь навсегда. Как мне этого хотелось! Но он решил вернуться. Михаил не мог допустить, чтобы бизнес, в который вложено столько денег и сил, достался другому.

Какими-то путями он уладил конфликт, сократил поставки, а главное — нанял охрану. Мы вернулись в Москву, и до конца года сын ездил в школу в сопровождении шофера и телохранителя. Теперь уже я была несчастна, потому что жила как на вулкане. Но муж ни за что не хотел отказаться от своего бизнеса. Он просто пошел на уступки. И его оставили в покое. Я считаю, что нам повезло. Разумеется, все это время мне было не до работы. Сын ходил в начальную школу, надо было помогать ему делать уроки, ходить на собрания, ездить с ним в бассейн, на курсы иностранного языка, и так далее, и тому подобное.

Я даже не заметила, как он вырос! Теперь мне приходится задирать голову, чтобы выслушать, когда он придет домой после вечеринки, и уговорить, чтобы прислал SMS. Я не выношу, когда он возвращается за полночь! Хотя бы предупреждал. Но со мной никто не считается. Женю нельзя винить, он во всем берет пример с отца. Михаил ни в грош меня не ставит, уходит и приходит, когда захочет, не считает своим долгом сообщать, где проводит время и с кем. Он — хозяин положения. А я…

Вы удивитесь, если узнаете, что у нас нет прислуги. При том, что мы так богаты. А зачем? Ведь прислуга — это я! Все равно мне нечем заняться. Кроме как уборкой квартиры. Она напичкана ультрасовременной бытовой техникой. Стиральная машина с сушкой, пылесос моющий, для жирных кастрюль имеется посудомоечная машина. Мой труд по дому облегчен до предела. Поэтому у меня остается много свободного времени. Будь оно проклято! Мне даже готовить не для кого! Муж обедает, а зачастую и ужинает вне дома, сын тоже взял моду ходить с друзьями в кафе, вместо того чтобы пользоваться моими услугами. Золотая молодежь, денег полные карманы. Я им не нужна. Теперь не нужна. Мои мужчины стали такими самостоятельными! Они друг с другом прекрасно ладят, а меня не замечают. Иногда я думаю: лучше бы у меня родилась девочка.

Господи, о чем это я? Женька — смысл моей жизни. Я сумасшедшая мать. Если бы он еще позволял любить себя! Он высок ростом, широк в плечах, мало того, у него уже усики пробиваются. А наш телефон обрывают девочки. В Питер наверняка поехали не одни ребята. Деньги у Женьки есть, на этот счет папа не скупится. Ведь Женька — единственный сын, наследник, продолжатель дела. Меня сын откровенно стесняется. Я — ноль. Домохозяйка. Все правильно: за что меня уважать? За то, что я загружаю белье в стиральную машину, а кастрюли — в посудомоечную? Отец — другое дело. Он глава компании. У него в подчинении человек триста, офис почти в самом центре Москвы, склады на окраине.

А теперь хочу рассказать главное: как я дошла до жизни такой. В чем причины странных поступков, которые я совершила за последние полгода. О роковой роли новой норковой шубки и красного чемодана. О том, почему в моей сумочке лежали два билета на поезд. И почему я ни одним из них не воспользовалась.

О том, как Галя Зайкина, в замужестве Конанова, умерла у подъезда собственного дома. И очутилась в аду.

Но сначала о рае…

В АДУ

Проходите, гражданка.

В дверь робко, бочком вошла женщина средних лет с бледным ненакрашенным лицом. Хлынов, сравнивавший всех со своей красавицей женой, невольно вздохнул. Эта небось скандалов супругу не закатывает. Тихая, скромная, одета непритязательно.

— Присаживайтесь.

— Если вы насчет телефона, то Бог с ним. — Она махнула рукой. Так и не присела, и во время всего разговора косилась на дверь. Словно хотела сбежать.

— То есть как? — оторопел Семенов.

— Это все муж. Телефон — его подарок. Должна же я была как-то ему объяснить? Я и сказала: украли. А он: «Иди в милицию! Или ты врешь!» Мне все знакомые сказали, и на работе тоже, что дело безнадежное. Только время зря потратила Но я ради мужа…

— Ну, это вы не правы, гражданка! — разозлился вдруг Хлынов. — Хотите сказать, что мы даром хлеб едим? Все так говорят! Ругают милицию! А преступник меж тем пойман! Сейчас вы должны будете его опознать.

— Как это? — испугалась женщина. И торопливо заговорила: — Темно было. Я его почти не разглядела. И лицо не запомнила. Я вообще его не видела!

— Преступника? — усмехнулся Хлынов.

— Лицо.

— Но хоть что-нибудь?

— Высокого роста, волосы светлые, — неохотно сказала женщина. — И еще нос картошкой. Он его портил.

— Преступника?

— Лицо. Что вы меня путаете?

— А зачем вы обманываете? Говорите, что не разглядели!

— Не разглядела. Я замужняя женщина. Чего мне чужих мужиков рассматривать?

— Хорошо. Как говорится, проехали. Как дело было? Подробнее.

— Шла вечером с работы. Темно уже было, десятый час. На улице почти никого. Вижу — навстречу идет мужчина. Я о своем думаю. Дети, работа. Когда он меня за плечо схватил, я даже не сразу поняла, что происходит.

— А он?

— Пригнулся и шипит: «Давай сюда сумочку». И тянет за ремешок. Я испугалась и отпустила. Говорю: «Только не убивайте! У меня дети!»

— Почему вы так сказали?

— Не знаю. У него было такое лицо…

— Страшное?

— Этого словами не выразишь. Он взял сумочку, открыл и начал в ней копаться. А меня словно парализовало. Я только потом сообразила: надо было бежать. Что мне в этой сумочке? Жизнь-то дороже! Но от страха все позабыла. Даже о том, что умею ходить. Ноги отнялись. Стою ни жива ни мертва. Над нами был фонарь…

— А сказали, что темно! — не выдержал Семенов.

— На улице да, темно. Но он же искал кошелек. Потому вышел на свет. На пальцах я заметила татуировку. Пять букв. «Толян», кажется. Я не отрываясь смотрела, как он копается в сумочке, потом в кошельке. А там ничего не было. В кошельке. Мелочь. Рублей пятьдесят. Я все потратила на продукты. А телефон у меня дорогой. Подарок мужа на день рождения. Он увидел телефон, обрадовался, схватил его, а сумку бросил. Потом прошипел: «Кому расскажешь, сука, найду и пришью». И убежал. Я подняла сумочку, кошелек и пошла домой. Все.

— Гражданка Милованова, сейчас мы пройдем в соседнюю комнату.

— А что там? — испугалась женщина.

— Обычная процедура. Главное: ничего не бойтесь.

Ее пришлось подталкивать в спину, женщина шла неохотно. Увидев трех мужчин, выстроившихся вдоль стены, невольно попятилась. Лицо у нее стало испуганным.

— Вы кого-нибудь узнаете? — с нажимом спросил Хлынов, придержав ее за плечо.

— Нет.

— Вы уверены?

Ее взгляд уперся в Пенкина. Из всех троих он был самый симпатичный. Семенов гадал: она смотрит на Пенкина по этой причине или узнала?

— Я… Темно было.

— Ну же, Мария Федоровна. Соберитесь.

—Я… Вроде бы… — Она решилась и ткнула пальцем в Пенкина. — Вроде бы он.

— Вы уверены? По каким приметам вы его узнали?

— Нос… Похож… — прошептала женщина. — Волосы светлые… И вообще… Ой, я не знаю!

— Чего вы боитесь? Преступник пришел с повинной.

— Олег! — предупреждающе сказал Семенов.

— Я не… Татуировка на правой руке. Вроде бы он.

Семенову показалось, что Пенкин вздохнул с облегчением. Во время всей процедуры у него был такой вид, будто «да» из Миловановой он хочет вытащить клещами.

— Значит, вы узнали его по следующим приметам: высокого роста, светловолосый, нос характерной формы. На правой руке татуировка.

— Да.

— Подпишите протокол, — со вздохом обратился к женщине Семенов. — И понятые.

Женщина ушла. Следующей была яркая блондинка, полная противоположность Миловановой. Но с фамилией Тихих. Она после короткого колебания указала-таки на Пенкина:

— Этот похож больше всех!

— По каким приметам вы его узнали?

— Да по всем! — фыркнула блондинка. — Я ж сказала: похож!

— Так он похож на человека, который сорвал у вас с шеи мобильный телефон, или это он? Пожалуйста, уточните.

— Тот был симпатичнее!

— Значит, не он?

— Он!

«Мать твою…» — мысленно выругался Семенов.

— Да я это, я, — с усмешечкой сказал Пенкин.

— Молчать!

— Дамочка стесняется.

— Пенкин!

— Я стесняюсь?! — взвизгнула гражданка Тихих. — Да ты, козел, у меня точно сядешь! Ты что мне сказал тогда?! А?! Ты с какими словами ко мне подкатился?!

— Скажи лучше «сделал», — подмигнул Пенкин. -Ты уж и ноги была готова раздвинуть.

— Он это! Он! Пишите!

Проводив блондинку, Семенов сказал Олегу:

— Заметил? Он ее провоцировал. Этот Пенкин великолепно разбирается в людях. При Миловановой молчал, видел, что дамочка робкая. Давить на нее — толку не будет. Испугается и замкнется. А Тихих напротив. Все делает назло. Пенкин ее намеренно оскорбил, и женщина сорвалась. Уверен: она его не узнала.

— Нам-то что? У нас по факту два опознания.

Третья женщина категорически сказала «нет».

— Я никого из этих людей не знаю.

— Внимательнее посмотрите.

— Никого не знаю.

— Я беру свои слова обратно, — сказал вдруг Пенкин. — Ведь я вам угрожал. Теперь я решил добровольно во всем признаться.

— Анатолий Иванович, вы нарушаете правила! Вы должны сидеть и молчать!

— Молчу, молчу!

— Может быть, и он, — неуверенно сказала женщина. — Скажите, а телефон мне в таком случае вернут? Если нет, могу я рассчитывать на материальную компенсацию?

— Милиция денег не выдает, — сердито сказал Хлынов. — Это не к нам вопрос. Здесь давайте по факту. Он или не он?

— Вроде бы он. Если компенсация. Телефон десять тысяч стоил!

— На суде вам придется это повторить.

— Насчет телефона? Так я могу чек. У меня все чеки подшиты. И гарантийный талон. И…

— Что вы нам голову морочите? — рассердился Семенов. — Какой, к черту, гарантийный талон? У нас тут опознание! Скажите точно: по каким приметам вы его узнали? И детали ограбления.

— А вы на меня не кричите, — обиделась женщина. — Вы знаете, какая у меня зарплата?

— Да при чем здесь ваша зарплата?

— При том, что она меньше вашей! А вы мне: денег не выдаем. Зачем вы тогда меня сюда привели? Если есть преступник, должны быть и деньги! Или телефон!

— Так он же его продал, — начал было объяснять Хлынов.

— Тогда — деньги!

Семенов посмотрел на Пенкина: тот уже откровенно смеялся. Следователь сдержался и обратился к женщине почти спокойно:

— Так что нам записать в протоколе?

— Ну, если и другие скажут то же самое…

«Твою мать…, — вновь мысленно выругался Семенов. — И что теперь делать?» Зато Пенкин выглядел довольным. Когда женщина ушла, подмигнул и сказал, обращаясь к Хлынову:

— Что с них взять, начальник? Бабье! Взять, к примеру, твою жену…

— Тебе сколько раз можно повторять, что надо сидеть и молчать?! Или объяснять надо?! — ощерился оперуполномоченный.

— Я все понял. Тихо сижу. И молчу.

— А ведь фактически ни одна из женщин его не опознала, — нагнувшись к самому уху Хлынова, шепнул Василий Семенов. — Этот человек никаких телефонов не воровал. Следовательно, он и не Пенкин.

— Он! — тут же сказала девица в обтягивающих джинсах и уверенно ткнула пальцем в Пенкина. -Он украл телефон.

— Вы уверены? Подумайте хорошенько.

— А чего тут думать? — удивилась девица. — А то я его не запомнила! Светло было. Конец апреля. Я отлично его разглядела. Блондин, высокого роста, глаза голубые, нос картошкой. На пальцах правой руки наколка.

— А как у вас со зрением?

— Сто процентов! Наколка «ТОЛЯН».

— Так и запишем. В заявлении вы указали, что мужчина сорвал у вас с шеи шнурок, на котором висел мобильный телефон…

— Цепочку. Она зацепилась за волосы, и я закричала. Сама нажала на защелку, чтобы телефон отсоединился. Больно же!

— А он?

— Я сказал: «Большое спасибо», — рассмеялся Пенкин.

— Пенкин!

— Точно! — энергично кивнула девица. — И голос его! И слова. Меня папа заставил в милицию пойти. Нечего, говорит, спускать. А папа у меня…

— Знаю, — сердито сказал Семенов. — Вы каждый раз об этом говорите. Надо, Пенкин, знать, у кого воруете мобильные телефоны.

— А наши чиновники не обеднеют, — усмехнулся Пенкин. — Еще наворуют. Знаете, сколько я получил за ее мобилу?

— Так вы что — знали, кто ее отец?!

— Откуда? — Пенкин вновь откровенно смеялся.

— Но вы же только что сказали: чиновник.

— Выходит, угадал?

— Я его сейчас убью! — прошипел Хлынов. -Издевается, гад!

— Спокойнее, Олег. Потерпевшая, подпишите протокол.

Девица энергично двинула челюстями, перекатывая во рту жевательную резинку, и шагнула к столу. Пенкин следил за ней, улыбаясь.

— Увести, — велел Семенов.

— Чего-о? — распрямившись, сказала девица.

— Я имею в виду подследственного. Остальные тоже могут идти.

— Проходи, — сказал Семенов и плотно закрыл дверь за оперуполномоченным Олегом Хлыновым. Тот уселся на стул и с усмешкой сказал:

— Ну что, Вася? Берешь свои слова обратно? Насчет того, что это не Пенкин? И что телефонов он не воровал?

— Нет.

— Одна его опознала со стопроцентной уверенностью. Даже голос. А реплика Пенкина совпала с тем, что она помнила. Остальные колебались. Причина понятна. У девицы папа — большая шишка, она ничего не боится. Если на суде она пойдет первой, остальные потерпевшие без колебаний покажут, что телефоны у них украл именно Пенкин. Вот мы и приплыли к берегу, Вася.

— Да? Мне пришел ответ из Московского информационного центра.

Семенов прошелся взад-вперед по кабинету. Он заметно нервничал.

— И что? — подался вперед Хлынов. — Отпечатки пальцев не совпадают? Фотографии в деле?

— Если бы! — в сердцах сказал Семенов. — То-то они резину тянули! А я все голову ломал: в чем причина? Неужели так трудно найти в архиве дело? А его просто нет!

— Как это нет?

— А так. Исчезло. Никаких сведений об Анатолии Ивановиче Пенкине шестьдесят шестого года рождения. Когда он сел? Лет двадцать назад. Сейчас ему тридцать девять. А сел в возрасте восемнадцати лет. Вот и считай. За двадцать лет столько всего произошло! Страну, как нынче говорят, колбасило. Строй менялся. Бывшие уголовники большими начальниками становились. Дела из архива изымались, просто-напросто исчезали. Вот и следов Пенкина там нет. Упоминания о том, что Анатолий Иванович Пенкин сидел, найти можно. В деревне Сосенки еще помнят о тех событиях. Не один он под суд пошел, была свалка, трое срок получили. Первый вернулся в родную деревню, спился, по пьяни же и замерз в снегу. Второй, Пенкин, сейчас находится под следствием. А вот третий… Личность известная. Он теперь в авторитете. Прозывается Петька Слон. Четыре ходки. Его не достанешь. Говорят, за бугор подался. У голубого залива на вилле кости греет на пару с юной моделькой. То-то Пенкин скрывать не стал, что сидел. Ему с такой биографией на зоне будет комфортно. Есть на кого сослаться, за ним стоит Слон. Но его личное дело с фотографиями, отпечатками пальцев, антропометрическими данными исчезло.

— Ну и что?

— Да ничего, — развел руками Семенов. — Можно, конечно, наведаться в Информационный центр, поговорить с сотрудниками. Узнать подробности. Вдруг кто-то приходил по душу Пенкина? Что за человек? Кому заплатил за дело? Сколько?

— А зачем? — осторожно спросил Хлынов. — На нет, как говорится, и суда нет. Да и потом: кто тебе скажет правду? Что было, то прошло.

— Вот на это он и рассчитывал.

— Кто он?

— Думаешь, я знаю, как его зовут? Кстати. -Семенов загремел дверцей сейфа. — Ответ с родины Пенкина. Вот. Читай.

Хлынов уткнулся в бумаги. Понял голову и с удивлением спросил:

— Ну и чего тебе еще? Человек на присланных по факсу фотографиях похож на Пенкина Анатолия Ивановича, уроженца деревни Сосенки. На пальцах правой руки, по словам одноклассников Пенкина, после его возвращения из тюрьмы была татуировка «ТОЛЯН», а также на левом плече…

— Не деревенский он, — упрямо сказал Семенов. -Не деревенский.

— Ну знаешь, Вася, — в свою очередь развел руками Хлынов. — На тебя не угодишь! Ведь мы же с тобой договорились!

— Я хочу медицинское заключение, — угрюмо сказал Семенов.

— На предмет чего?

— Состояние здоровья Анатолия Ивановича Пенкина шестьдесят шестого года рождения.

— Думаешь, он псих?

— Он нормальнее нас с тобою, вместе взятых. Не это меня интересует.

— А что? — осторожно спросил Хлынов.

— Хочу поговорить с врачом. Пусть под видом диспансеризации осмотрит Пенкина. Это последнее. И еще я хочу поговорить с его сожительницей.

— С Натахой?

— Именно. С Натальей Алексеевной Чусовой.

— Ну попробуй, — вздохнул Хлынов и поднялся. -Только… Зря ты это затеял. По-дружески тебе говорю. Не ищи нам работу, Вася. У нас ее и так хватает. Пойду я. Если что: звони.

Дверь за Хлыновым закрылась, а следователь Семенов все сидел за письменным столом в раздумьях, пока не зазвонил телефон. Подняв трубку, он машинально сказал:

— Пенкин. Что? Да я, я! Ну что там у вас?

В РАЮ

Самое страшное, что я была одинока. Родственников у меня в Москве нет, одноклассники, с которыми я когда-то дружила, остались на моей маленькой родине, институтские подруги разъехались кто куда, я же зацепилась в столице. Поначалу мы переписывались, изредка перезванивались. С одноклассниками, родственниками, институтскими подругами. Все они мне завидовали. Так и говорили: «Ты, Галя, вытащила счастливый лотерейный билет». То же самое читалось во взглядах людей. Я приходила в магазин хорошо одетая и наваливала в тележку самые дорогие продукты. Муж, вынужденный появляться со мной на людях, покупал мне и дорогие вещи. Парадные.

Как я уже сказала, денег мне на это на руки не давали. Сумма на кредитной карточке всегда была скромная. На хозяйственные расходы, в обрез. В бутики мы с мужем ехали вместе. Моя задача была следующая: мерить и молчать. И ни в коем случае не говорить, что мне нравится.

— Барахло, — морщился муж, если вещь сидела на мне идеально. И обращаясь к девушке с бейджем на пышной груди: — Вообще-то мы не сюда шли. В бутике напротив (соседнем, через дорогу…) объявлена распродажа.

На самом деле «случайно куда-то зайти» и Михаил Конанов — вещи несовместные. Накануне он придирчиво изучал рекламные объявления, сравнивая цены, и даже просил секретаршу, девицу видную и модную, узнать, где идет распродажа. Потом составлял план: куда поехать в первую очередь, куда потом. В большинстве случаев муж добивался своего. Мы получали то, чего хотели, по ценам, которые он назначал. У него талант бизнесмена, этого не отнять.

Правда, носить по будням вещи «на выход» мне запрещалось. Но ведь он же не мог меня контролировать! Как раз по будням мужа не было дома допоздна. И я контрабандно носила шикарную шубку и костюмы «от кутюр». Не потому, что хотела привлечь к себе внимание, а назло. Мелкая месть. Собака, которая не смеет укусить мучителя хозяина, дерет обои. Портит принадлежащее ему имущество. Тайно нарушает запреты. Ей запрещено гадить в квартире — она залезает под диван и оставляет там «приятный» сюрприз. Пока еще найдут! Так же рассуждала и я; когда-то он меня поймает! Восемнадцать лет во мне жил страх перед мужем. До той поры, когда я поняла, что терять больше нечего.

Итак, я надевала парадное платье, украшения с бриллиантами и шла в магазин. На продукты мой муж не скупится. Покушать любят оба мои мужчины. Один бурно растет, у другого всегда был отменный аппетит. Обедают они вне дома, но перекусить всегда не прочь. Ночью я слышу, как хлопает дверца холодильника, а утром нахожу, что деликатесов в нем поубавилось. Я вольна была покупать икру, осетрину, ананасы — при условии, что. в конце месяца предъявлю чеки, отчитаюсь за дорогие покупки. Со временем муж привык к тому, что моя бухгалтерия безупречна, и почти перестал меня контролировать. Да и денег у него стало столько, что мои траты казались сущими пустяками. И я смогла скопить на черный день энную сумму, которая мне очень пригодилась. К тому же мама, зная о моих проблемах, продала бабушкин домик и тайно передала деньги мне. Четыре тысячи долларов. Я отказывалась, но она была непреклонна.

— Возьми, Галя. Всякое бывает. Сегодня ты при муже, а дальше — кто знает? — И мама тяжело вздыхала.

Она как в воду глядела. Деньги мне пригодились. Знала бы она только, на что! Бедная моя мама! Я никогда не писала домой о своих страданиях, а по телефону голос мой был бодр и весел. Она ничего не знала наверняка, только догадывалась. К нам не приезжала, ссылалась на плохое здоровье. А на самом деле боялась зятя. Бедная моя мама. Каждый хочет жить иллюзиями, за что же ее упрекать? Самыми ужасными были последние три года моей жизни. Раньше я была поглощена заботами о ребенке, а когда он перестал быть ребенком, в моей жизни образовалась пустота, которую нечем было заполнить. Я мучила сына мелочной опекой, никак не могла принять, что он уже вырос, у него друзья, свои интересы, и отец ему гораздо ближе, чем я. Умом понимала все это, но сердце все равно болело. Оно хотело любить, а любить было некого. Второго ребенка муж категорически не хотел. Что я говорю? Может быть, и хотел, но только не от меня. Любовь его ко мне с самого начала была небольшой, а со временем и вовсе сошла на нет. Оба мои мужчины с каждым днем отдалялись все больше и больше. Я теряла обоих. Мое сердце готово было разорваться от боли.

С горя я начала пить. Тайно. Покупала слабоалкогольные напитки в банках, сначала по 0,33, потом по пол-литра. Сначала по одной, а потом и по две, и по три. Я пила днем, потому что вечером домой приходили мои мужчины. Которые ни о чем не должны были догадаться. Что мой день, светлое время суток, которое я ненавижу больше всего на свете, проходит в тумане. Утром я делала работу по дому, потом шла в магазин и вместе с продуктами приносила спиртное. Сначала выпивала одну баночку, потом другую… Пустую тару крадучись выносила на лестничную клетку и спускала в мусоропровод. Следов не должно было остаться ни на моем лице, ни в мусорном ведре.

Часам к шести вечера я начинала трезветь. Уничтожала следы преступления, шла под душ, чистила зубы, иногда клала на лицо густой слой крема, чтобы скрыть красноту и набрякшие веки. Никто ничего не замечал. Через год такой жизни я поняла, что так можно и спиться. Но Господи, как же мне было тошно! Я готова была бросить пить.

Только зачем? Какой смысл вести здоровый образ жизни, если в твоей жизни нет никакого смысла?

Когда мой тайный порок обнаружился, мне уже было на все наплевать. Я прочно подсела на спиртное.

— Ты что, пьешь?! — Муж, придя как-то домой против обыкновения днем, уставился на меня. Я как раз дошла до третьей баночки. Она, открытая, красовалась на столе всеми своими девятью зловонными градусами.

— Да, я пью! И что?

— Какая мерзость!

— А ты сам? Не мерзость?

Я была пьяна, поэтому устроила ему истерику. Впервые в жизни. Мой муж — человек неглупый. Он не стал выяснять отношений с пьяной бабой. Дождался утра. И по такому случаю даже не поехал на работу. Едва я открыла глаза, он был тут как тут. Голова у меня трещала, смысл сказанного доходил с трудом.

— …я с тобой разведусь. По причине того, что моя жена алкоголичка. Сын останется со мной. Вплоть до совершеннолетия, до которого немного осталось. Каких-нибудь два года. И ты его больше не увидишь. Он не захочет общаться с такой матерью. А до того момента ты отправишься в лечебницу для алкоголиков. Я тебя отсюда выселю.

Он говорил, говорил, говорил… До меня наконец начало доходить. Я дала ему повод! Вот уже много лет он хочет от меня избавиться. Потому и детей запрещает рожать. Не притрагивается ко мне, чтобы не «поймала». Единственная причина, по которой мы еще вместе, — Женька. Евгений Михайлович Конанов, единственный наследник. Но ему уже шестнадцать. И теперь есть повод. Галя Зайкина идет к черту. Неужели у него кто-то есть? Конечно! Как я могла забыть! Я похолодела. Сказала заплетающимся языком:

— Я… я… я… больше не буду.

— У меня нет времени постоянно тебя контролировать, — поморщившись, ответил муж. — Вопрос надо решать радикально. Я вижу только один выход: развод.

— Миша! Дай мне шанс! Умоляю! Ты увидишь, как я изменюсь!

— Да ты посмотри на себя! Как ты опустилась! Пьяная толстая баба! Лицо серое, под глазами мешки! Ты что — еще и куришь?!

— Нет! Что ты? Нет!

— Врешь!

Покуривала, да. После баночки спиртного так хочется затянуться сигареткой. Но ведь не пачку же в день. Всего-навсего одну сигаретку. Я вскочила и кинулась к зеркалу. То, что увидела там, повергло в шок. Вот они, заветные баночки! Джины и тоники! Все как одна! В мешках под глазами, на бедрах, на расплывшейся талии. И сигаретки. Ничто не проходит бесследно. Ничто. Во что же ты превратилась, Галя Зайкина, девочка с толстой косой и грустными темными глазами? Но разве ты одна в этом виновата?

— Сын вчера застал тебя в таком виде…

— Женька?! Ох, нет!

— Постыдись! У него и так не было причины гордиться матерью.

— Но ты же сам запрещал мне работать!

— Когда это? — вытаращил глаза муж.

Признаться, и в этом была доля правды. Вот уже лет пять, как он не возражает против моего трудоустройства. За это время я закончила с десяток курсов, что не помогло мне найти работу. Деньги за обучение с меня каждый раз берут охотно. Обещая трудоустроить. И три раза, выполняя условия контракта, приглашают на собеседование. Потом говорят:

— Извините, условия мы выполнили. Все пункты контракта. Вы получили «корочки» и трижды были приглашены к работодателям. Не наша вина, что вы никому не подходите.

А чья? Моя? Я терялась в догадках: почему никто не хочет предоставить мне работу? Ведь я не прошу много денег.

— Вот потому и не хотят, — сердито сказал как-то муж. — Ты посмотри на себя! Приходишь устраиваться на работу в норковой шубке, на пальцах кольца с бриллиантами. «А кто ваш муж?» «Ах, ах, у него фирма!» Ты что, будешь подметки на ходу рвать, карьеру делать? Да у тебя и так все есть! Всем сразу понятно, что на работу ты идешь со скуки. И работать будешь спустя рукава. У тебя нет материальной заинтересованности. А те люди, с которыми тебе придется работать? Думаешь, им приятно будет на тебя смотреть? Слушать про то, что у тебя муж миллионер, а дом — полная чаша? Дура!

— Но что же мне делать?

— А я откуда знаю?

— Быть может, мне найдется место в твоей фирме?

— Что-о?! Только этого не хватало! Я хоть на работе от тебя отдыхаю! Нельзя работать с женщиной, с которой живешь!

К его любовнице это не относилось. Как я уже выяснила, она работала юристом на его же фирме. Имя ее я слышала давно. Марина. Точнее, «Ах, Марина!» Марина то, Марина се. Ее знания фундаментальны, опыт огромен, услуги, которые она оказывает фирме, неоценимы. Дошло до того, что мне захотелось ее увидеть. Эту Мисс Совершенство. Мисс Большие Мозги. Эту «Ахмарину». Я пошла на банкет, который устраивают на фирме моего мужа в конце каждого года. Арендуют ночной клуб и приглашают туда всех сотрудников. Я тоже пришла, хотя и не сотрудник. «Ахмарина» сидела по правую руку моего супруга, и когда он говорил тронную речь, подсказывала слова. Михаил Конанов никудышный оратор, но зато он глава фирмы. Все, в чем он слаб, берет на себя «Ахмарина». Я тут же подумала: «Как все запущено!» Эта «Ахмурина», похоже, второе лицо в фирме. Что же касается внешности… Сначала я подумала: ничего особенного. Не красавица. Потом опомнилась: чем-то же она его зацепила! Быть может, мой муж предпочитает этот тип женщин? Несколько раз я ее сфотографировала. Эти фотографии мне впоследствии очень пригодились.

Но вернемся к нашему скандалу. С него все и началось. Я поняла, что хожу по краю. Муж выполнит все свои угрозы. У него на это есть деньги. Значит, он наймет дорогих адвокатов. А у меня нет ничего. Моя позиция проигрышная. Он размажет меня по стенке. А главное, я теряю Женьку, смысл моей жизни. Боже мой! Что со мной будет?! А ведь мне всего тридцать семь! Неужели жизнь кончена? Нет, Галя Зайкина так просто не сдастся! Я буду бороться.

Вот с этого, собственно, все и началось. Пить я тут же бросила. И записалась в секцию аква-аэробики. От страха у меня пропал аппетит, просто кусок в горло не лез. Я начала стремительно худеть. Одежда на мне повисла, пришлось купить новую. Я робко попросила у мужа денег. Он посмотрел на меня скептически и сказал:

— Думаешь, тебе это поможет? Впрочем, не могу же я выставить тебя из дома нагишом. Много дать не могу, ты знаешь, у меня стройка…

Ах, эта стройка! Разве я еще об этом не говорила? Разумеется, мой муж-миллионер не мог удержаться и не прикупить участок земли на заповедной территории. Где такие же миллионеры чувствуют себя вольготно. Земля там баснословно дорогая, но муж, который вкладывает деньги только с перспективой вернуть потраченную сумму с лихвой, сказал, что это выгодное капиталовложение.

Недвижимость «в зоне заповедника» он начал возводить с размахом. Судя по тратам. Отныне я постоянно слышала жалобы на дороговизну стройматериалов. Мне этого не показывали, хотя Лиана была на стройке постоянной гостьей. И Ахмурина тоже. Я об этом догадывалась. Разумеется, она консультант моего мужа по всем юридическим вопросам. Что касается Лианы, то ей просто-напросто нечем заняться. А Галя Зайкина, как всегда, не у дел. Но я не обижаюсь. Мне эта стройка до фонаря. Я не принадлежу к кругу людей, которые выживают только в условиях заповедника. Если в переполненном вагоне метро мне отдавят ногу, я, уж конечно, не буду делать из этого трагедию.

Денег мне дали, и я поняла, что это отступное. Уж очень он был щедр. Я не сомневалась, что при разводе адвокат перепишет каждую тряпку, купленную на эти деньги. Все это будет занесено в реестр. На что имеет право Галя Зайкина? Я задумалась. Квартира, которую мы с доплатой поменяли на ту, в которой сейчас живем, изначально принадлежала моему мужу. Участок, где идет стройка, записан на него. Машина на фирму. Квартира покойной свекрови на Лиану. Вот и выходит, Галя Зайкина, что ты дура. Как не было у тебя ничего, так и нет. А что на этот счет говорит закон?

В законах была сильна Ахмурина, но никак не я. Я поняла, что судиться с ними не смогу. В лучшем случае меня выпихнут в однокомнатную квартирку на окраине мачехи-столицы, а в худшем я вернусь на маленькую родину, к маме под бочок. Выигрышный лотерейный билет оказался пустышкой. А в чем моя вина? Только лишь в том, что я хороший человек? Добрая, отзывчивая женщина, покорная жена, сумасшедшая мать. И такая меня взяла обида! Я решила бороться. Не за имущество, а за мужа. За сына. Я захотела их вернуть. Деньги у меня были, встал вопрос: что на них купить? Одежда, которую я носила до сих пор, успеха у моего супруга не имела. Значит, надо менять стиль. А что ему нравится? Ему нравится Ахмурина. Значит, надо одеваться так же, как она. Вот тут мне и пригодились фотографии соперницы. Я придирчиво их изучила и…

Впрочем, это отдельная история…

В АДУ

Садитесь, Пенкин.

— Спасибо, начальник.

— Обращайтесь ко мне «Василий Иванович».

— Как Чапаев? Ух ты!

— Хватит, Пенкин.

— Не понял?

— Под дурачка, говорю, хватит косить.

В серо-голубых глазах обида. Пенкин присаживается на стул и вздыхает:

— Воля ваша. Иванович, значит. Тезки. Я тоже. Иванович.

— Ну-с, Анатолий Иванович, как говорится, приступим. Вот заключение терапевта. Результат медицинского осмотра. Ознакомьтесь.

Семенов, придвинув документ к Пенкину, следит за его реакцией. Тот секунд десять смотрит в бумагу, потом пожимает плечами:

— Ни хрена не понимаю. Чепуха какая-то. Ну и почерки у этих врачей!

— Не понимаете? Ладно. Я вам разъясню.

— Валяйте.

Пенкин вальяжно разваливается на стуле, закинув ногу на ногу. У него вид деревенского простачка: рот приоткрыт, взгляд пустой. «Ну, этот номер у тебя не пройдет!» — думает Семенов и втайне усмехается.

— Вот вы, Анатолий Иванович, говорите, что курите и пьете.

— Так, начальник… Василий Иванович то есть. Бросил. Вот ведь какая штука! Курить в камере бросил. Потянуло на здоровый образ жизни. Бывает ведь, а?

— Да? А мне сдается, что вы никогда и не курили. И не пили. Согласно заключению терапевта, печень не увеличена. Да и легкие чисты, как у младенца. У вас отменное здоровье, Пенкин.

— Да ну? Значит, отсижу сколько положено, вернусь к своей Натахе здоровеньким и смогу, как и прежде. Исполнять супружеский долг. Значит, и детей могу иметь? Это вы меня обрадовали!

— А как насчет алкоголя?

— А что такое?

— Ведь вы не алкоголик, Пенкин.

— А я разве это говорил? — мгновенно обижается тот. — Меня и приятель ваш спросил, когда я с повинной явился: алкоголик? Да какой же я алкоголик? Я так ему и сказал. Вы почитайте протокол. Там и роспись моя есть.

— С чего вы взяли, что оперуполномоченный Хлынов — мой приятель?

— А разве нет?

— Вы прекрасно разбираетесь в людях, Пенкин.

— Чего?

— Образование? Отвечать, быстро!

— Начальник, брось. Ну какое у меня образование? Семь классов и коридор. Я и десятилетку не закончил. А из ПТУ сбежал.

— И нервы крепкие, — усмехается Семенов. -Тренинг, да? В спецвойсках служили? Десант? Номер части?

— Чего-о? Какой части?

— Каким видом спорта занимались? Какой разряд? KMC? Мастер спорта? Отвечать!

— Это юмор такой, да? Я понял! KMC, номер части! Ха-ха! Смешно! Ты читай протокол. Не был я в армии, под суд пошел. А как вернулся с зоны, в райцентре жил, потом в Москву подался. На нелегальном положении жил, без прописки. Может, и искали меня. Да я не нашелся. А что касается спорта… Мой спорт — кирпичи таскать. На здоровье не жалуюсь, это да. Так у меня и работа такая. Где сила нужна.

— Заключение терапевта читай.

— Так я ж сказал: ничего не понял.

— А там сказано: высокий мышечный тонус. Это бывает у людей, которые профессионально занимаются каким-нибудь видом спорта. В твоем случае это предположительно каратэ. Врач так сказал. Мышцы ног накачаны, на руках характерные мозоли.

— Так я ж строитель. Как без мозолей? Руки рабочие, вот они. — Анатолий вытягивает вперед руки, растопырив пальцы. Семенов с усмешкой говорит на это:

— Ребром твоей ладони кирпич можно разбить, согласен. Но не на стройке ты это делал.

— Почему не на стройке? Баловались, бывало, -тянет Пенкин. — Приятель мой выпивши и головой кирпич расшиб. Строители мы, мужики простые. Ну, чего ты, пристал, Василий Иванович? В камере от скуки гимнастикой начал заниматься. Отжимаюсь, приседаю, на корточках прыгаю. Ну, накачал мышцы. Кому от этого плохо?

— Ладно. Как говорится, проехали. Это не самое интересное. Как ты объяснишь другое. Хирург сказал, что тебе недавно делали ринопластику.

— Чего-о? — На лице Пенкина откровенное удивление.

— Нос, говорю, переделывали! Хватит ваньку валять, Пенкин!

— Эк ты хватил! Переделывали! Да я разве отпираюсь? Было. Я и оперу сказал. Приятелю твоему. Была драка.

— Про драку я уже слышал. А про нос нет.

— Так он и не спрашивал. Спросил бы, я ответил. Чего скрывать? Была драка. Кого хочешь, спроси, хоть Натаху мою. Я был один, а их человек пять. Помяли они меня крепко. Руку сломали, на пальцы ботинком наступили, суки! А нос разбили. Кровища хлестала! «Скорую» пришлось вызывать.

— Дату сможешь назвать? Когда драка была?

— Конечно! Разве такое забудешь? Погоди-ка. Тепло уже было. Солнышко пригревало. Самый конец марта. Мы с Натахой гулять пошли. В парк. А там шпана. Ну и зацепили Натаху мою. Сказали не так. А я парень горячий. За свою бабу кому хошь глотку порву.

— Так их же было пятеро, — с усмешкой сказал Семенов. — Небось все пьяные.

— Так и я не трезвый. В общем, слово за слово, мы и сцепились. Натаха в крик. Да толку? Очнулся — они уже разбежались. А из меня кровища хлещет. Ну, им тоже досталось. Одного на руках унесли, — хвастливо сказал Пенкин.

— Надо думать. Мужик ты здоровый. И что было дальше?

— Вызвали «скорую». Натаха поехала со мной. А в больнице врач говорит, что у меня не нос, извиняюсь, а месиво. И что если ничего не делать, то на всю жизнь останется кривой. Мне-то что, но Натаха красоту мою уважает. Я, говорит, не могу такого допустить. Чтобы у меня был супруг с кривым носом. А она — владелица салона красоты. Клиентки у нее есть богатые. Ну и сама любит. Это… Ошибки природы исправлять. Во!

— Ваша любовница обращалась к пластическому хирургу? — уточнил Семенов.

— Точно! А кто сейчас не обращается? Это ж нынче модно! Телевизор смотришь? То-то! Вот она и отвезла меня в клинику. Я и не скрываю. За операцию заплатила. Фотографии мои привезла. Сделайте, говорит, как было. Ну, мне и сделали. Как вы сказали?

— Ринопластику.

— Точно! Вроде как врач такое слово и говорил.

— Адрес клиники можете назвать?

— Адрес? Она знает.

— Выходит, разговора с Натальей Чусовой не избежать. Ладно. Нос вы мне, Пенкин, объяснили.

— А что, еще есть вопросы? — Во взгляде Пенкина откровенная насмешка.

— Какого черта вы с повинной пришли?

— Ну ты даешь, Василий Иванович! И это вместо «спасибо»!

— Ты мне не тыкай, Пенкин! — все больше раздражаясь, сказал Семенов. — Есть еще одна неувязочка. На блатном жаргоне ты не говоришь. Слова-то знаешь какие надо, только из тебя интеллигентность так и прет. Вместо жаргона. Не твое это. Материшься, как вымучиваешь. Кого хочешь обмануть? Сокамерники тебя вмиг раскололи. Запугал ты их, да. Все, что они сказали сгоряча, к делу не пришьешь. Теперь говорят, что свой. Ошибочка, мол, вышла. А наколки-то у тебя, Анатолий, сделаны недавно. Затертые только. И пальцы ты сломал, чтобы по фотографиям не опознали. Можно ведь сличить. Есть твои фотографии, из деревни. Сделанные после того, как ты из колонии вернулся. Изображение татуировки можно увеличить. И лицо. Сличить. Допустим, много лет прошло. Но вот пластическая операция… Да, это все меняет. А пальцы ты, похоже, нарочно сломал.

— Я похож на придурка? Объясняю: ботинком на руку наступили.

— Ты потому так уверенно себя ведешь, что дело твое исчезло.

— Какое дело?

— Их архива. Где ему положено храниться. И ты это знаешь. Что его нет. Иначе бы Пенкиным не стал. Но вот кто ты на самом деле, Пенкин Анатолий? А главное — что тебе здесь надо? В СИЗО?

Пенкин молчит. Морщит лоб.

— И почерк, — продолжает Семенов. — Почерк у тебя, говорю, изменился, Анатолий Иванович. Подпись похожа, но… Не та! Есть документы, подписанные Пенкиным Анатолием Ивановичем. Экспертиза говорит, что ты — не он.

— А пусть она это докажет, экспертиза. Пусть тот, который заключение давал, сломает пальцы правой руки, а потом, когда они неправильно срастутся, поставит под заключением свою подпись. Рядом с первой. Можно такое сделать?

— А ты не дурак, — задумчиво говорит Семенов. — И как сказал, а? Пусть они неправильно срастутся. Не просто срастутся. Вот в чем соль! Аргумент на уровне хорошего адвоката. Кто ж добровольно захочет идти на такой эксперимент? Чтобы доказать правомерность заключения эксперта, надо найти нескольких человек с неправильно сросшимися пальцами правой руки и сличить их росписи. До и после. Кто будет этим заниматься? А главное — где найти этих людей? Как заставить их принять участие в экспертизе? А ведь у тебя не просто высшее образование. Юрфак? Да? МГУ? Попал?

— Нет. Хочешь — проверь на детекторе лжи.

— Какие слова мы знаем! Нет, Пенкин. Или как тебя там? Детектора ты не боишься. Тут тебя натаскали.

— Во дает! Да я его в глаза не видал! А что слово знаю… Так это… Телевизор-то все смотрят. А я детективы уважаю.

— Дать твои фотографии в розыск — толку мало, -задумчиво говорит Семенов. — Лицо ты себе изменил. Отпечатки пальцев по картотеке не числятся. Дело пропало. И есть у тебя сообщник среди наших. Который все за Пенкиным подчистил. Ведь не может быть, чтобы человек сидел, а его отпечатков пальцев нигде не осталось! Дорого это стоило, но ты, видать, мужчина не бедный. Только зачем тебе все это надо? А?

— Ну и фантазия у тебя, Василий Иванович! А главное: зачем тебе все это надо? А?

— Что?

Семенов наклоняется вперед, Пенкин тоже делает движение корпусом по направлению к следователю. С минуту они, не мигая, смотрят друг другу в глаза.

— Взятку мне сейчас предложишь? — хрипло говорит Семенов.

— Нет. Ты не возьмешь.

— Ты не Пенкин.

— Пенкин. — Тот отводит наконец глаза и тихо говорит: — Делай свое дело. Сажай меня за кражу мобильных телефонов.

— Мать твою! Конвой!

— Чего орешь? Кнопку нажми.

— Молчать! — Удар кулаком по столу.

— А у тебя, Василий Иванович, нервы ни к черту, — сочувственно говорит Пенкин. — Ты бы взял отпуск, в деревню поехал. Окуньков половил.

— Я не рыбак.

— Жаль.

Тут только Семенов соображает, что на пороге стоит конвойный.

— Увести.

Дверь за Пенкиным закрывается. Семенов какое-то время сидит, обхватив голову руками. Он не понимает, что происходит. Пенкин прав: нервы ни к черту. В отпуск пора. Этот раунд за Анатолием. Чтоб его, Ивановичем. Потом Семенов тяжело поднимается из-за стола и собирает бумаги. День продолжается. Вечером у себя в кабинете, подводя итоги дня, он вновь возвращается мыслями к Пенкину. В дверь негромко стучат.

— Войдите.

На пороге толстяк с забавным лицом. На вид ему лет шестьдесят. В прокуратуре шутят, что он -копия своей любимой собаки, шарпея. На щеках складки, густые брови срослись, нос приплюснутый. На самом деле этот смешной толстяк — следователь по особо важным делам. Фамилия у него подходящая: Собакин. А «клиенты» за хватку кличут Бульдогом. И хотя разница в возрасте у них большая, следователь по особо важным делам Семенову симпатизирует. Оба одиноки, только Собакин вдовец. Дети выросли, разъехались кто куда, и одиночество скрашивает любимый шарпей. Семенов же, выросший в деревне, домашних животных в городской квартире не выносит.

— Свободен, Иваныч? — спрашивает Собакин, морща нос.

— Да.

— Давай кофейку попьем. Засиделись.

Семенов кивает, прячет бумаги в сейф и гремит замком. Потом достает контрабандный кипятильник, две чашки.

— Чего такой кислый? — спрашивает Собакин, включая кипятильник.

— Работа.

— Да будь она неладна! Все уже ушли, а мы с тобой все сидим.

— Это потому, что нам спешить некуда. Тебя хоть собака ждет.

— Точно. Ждет. А в выходные внучку привезут. Внучка у меня родилась. Вторая.

— Счастливый ты человек.

— Точно. Ну, не грусти, Василий. Работа, как говорится, не волк. Сейчас кофейку попьем — и по домам, — Собакин радостно потирает руки.

— А ты чего такой веселый?

— А как же! Заказное убийство раскрыл! Дело Конановых, слыхал о таком? Громкое дело! По телевизору меня показывали. Сюжет в «Новостях». На особую заметку дело взяли, мне сверху звонок был. Тут наркотики замешаны. Из ФСКН сообщили. Служба контроля по обороту наркотиков то бишь. У них были подозрения насчет Конанова, да не было доказательств. А тут убили его — и концы в воду. Если б не мой опыт… Я сразу понял, что работал дилетант. Под профессионального убийцу косил. Пистолет на месте преступления оставил, все чин по чину. Только сердце мне подсказывало, что никакой это не заказняк. И наркотики тут ни при чем. Сколько я по этим делам работаю, Вася? У меня чутье. А он, на свою беду, в подворотне, когда убегал, с супружеской парой столкнулся. Те шли из магазина — и, как говорится, лицом к лицу. И старушка видела, как он стрелял. За молоком она шла. А у нее, на счастье, оказалась дальнозоркость.

— Ну и? — спросил Семенов, разливая по кружкам кипяток.

— Составили фоторобот. Три свидетеля — это удача! Утром дело было, светло, хотя и пасмурно. Все трое хорошо его разглядели. Основная версия, конечно, — это фирма. Конкуренты. Наркотические препараты, ведь Конанов лекарствами занимался. Но личную месть никто со счетов не сбрасывал. Сначала коллеги из ФСКН меня с толку сбили. Потом конкурентов отрабатывал. А под конец… Дай, думаю, проверю! Чем черт не шутит? Пошел с фотороботом на фирму Конанова — и тут… Удача! Его вмиг узнали. Оказалось, работал на фирме, но с первого января его уволили. Понятное дело, он затаил зло. Пистолет заранее купил. У них с хозяином давно уже были трения, вот и готовился. Взяли тепленьким, он и не отпирался. Только на допросе стал нести какую-то чушь. Якобы его сама жена хозяина наняла. Галина Конанова. Которая теперь в могиле. С нее не спросишь. Но у меня такие номера не проходят. Я его дожму.

— Повезло.

— Повезло?! Нет, Вася. Это мое чутье. А не то был бы на мне висяк… Дело скоро в суд пойдет. Не сегодня-завтра он во всем признается.

— Вот и у меня чутье. — Семенов невольно вздыхает. — А толку? Доказательств нет. Что он не тот, за кого себя выдает.

— Ну, ничего. Не расстраивайся. Главное что? Что он сидит! И сидеть будет!

Семенов со следователем по особо важным делам согласен. Неважно, кто такой на самом деле Анатолий Пенкин. Все будет сделано для того, чтобы он оказался далеко от столицы. А главное — надолго.

В РАЮ

…Если у вас есть деньги, это не значит, что потратив их, вы достигнете желаемого результата. В моем случае вернете мужа. Насколько я успела заметить, он никогда не обращал внимания на мою внешность. Во что я одета, какая у меня прическа, есть ли на лице косметика. Как в анекдоте: надев противогаз, жена спрашивает у мужа: «Дорогой, я изменилась?» «Что, брови выщипала?» — отвечает супруг, и я сразу же представляю моего Мишу.

Поэтому просто накупить дорогих вещей — это не выход. Первым делом я начала изучать фотографии Ахмурины. Раньше она была блондинкой. У меня есть снимки с банкетов трех— и двухлетней давности. Год назад Ахмурина перестала краситься под блондинку, сделала короткую стрижку и мелирование. Может быть, Миша об этом ее попросил? Во всяком случае, она угадала. Он впервые заговорил о разводе.

Сколько у меня времени? Быть может, если я припру его к стенке, он испугается? Господи, что я говорю! Ведь это же Михаил Конанов! Даже покушение на жизнь его не остановило! Он вернулся в Москву и продолжил свой бизнес. Ну не испугается. Может быть, в нем совесть проснется? Мы же восемнадцать лет прожили вместе! И пятнадцать из них муж мне не изменял, я в этом уверена. Пока не появилась Ахмурина. И какое-то время я за ними следила. За ним и Ахмуриной. Выяснила, где она одевается, в какой салон красоты ходит. И даже похитила ключи от ее квартиры. Не у нее, конечно, а у мужа.

Как-то, роясь в карманах его плаща перед тем, как отдать его в химчистку, я нашла незнакомый мне ключ. Не от нашей квартиры. И висел он не на общем брелке. Он лежал в кармане отдельно, и я поняла, что это ключ от квартиры его любовницы. Я еще не упоминала о том, что она снимает квартиру? Да, да, да! Своего жилья у Ахмурины нет, она приезжая. Типичная охотница за богатым мужем. Ей надо улаживать свои проблемы, материальные и жилищные. Но не за мой счет. С этим я категорически не согласна. Плащ я отдала в чистку, а ключ оставила себе. Понадеялась, что муж хватится пропажи и затеет выяснение отношений. В то время я еще жила иллюзиями. Еще не понимала, что Ахмурина скоро поставит мне мат.

Прошло дня три. О ключе он не заговаривал. И тут я испугалась. Что же я делаю? Ну, затеем мы выяснение отношений. Он скажет: «Не нравится -можешь уходить». Пока я не поймала его за руку, решительного разговора состояться не может. Оставаясь якобы в неведении, можно тянуть время. И я вернула ключ на место. В карман плаща, который забрала из химчистки. Но предварительно сделала дубликат. Свободного времени у меня полно, и мысли лезут в голову разные и всякие. К примеру, открыть дверь своим ключом, когда у них свидание, и застать их в постели. Или украсть у Ахмурины паспорт, чтобы она не могла выйти замуж за моего мужа и стать мачехой моего сына. В общем, я это сделала. Не паспорт украла, а всего лишь заказала дубликат ключа. Не спрашивайте, зачем. Главное, что пригодилось.

Потом я прошлась по тем же магазинам. К тому времени я уже заметно похудела из-за нервов и аква-аэробики й могла влезть в вещи сорок шестого размера, который носит Ахмурина. Влезть с трудом, но нет предела совершенству. Еще пара месяцев такой жизни — и влезу в сорок четвертый. В общем, Галя Зайкина начала скупать те же вещи, в которых ходит любовница ее мужа. Вам смешно? Мне — нет! Да, я выбрала личным стилистом и имиджмейкером Ахмурину, хотя та об этом ничего не знала.

Я так поняла, что анекдот о противогазе в точности отображает феномен моего мужа, потому что он вряд ли обращает внимание и на то, в чем ходит его любовница. Видимо, ценит ее ум, а отнюдь не внешность. Два новых свитера и брюки а-ля Ахмурина он никак не выделил. Хотя они были точь-в-точь такие же, как на его любовнице. Поэтому я решила не останавливаться на достигнутом. Я поехала в тот же салон красоты.

Начала с простенького: с маникюра. У Ахмурины ухоженные руки и длинные ногти. Кончики ногтей золотые. Под цвет отдельных прядей в ее волосах. Бессмысленно отрицать, что она дама со вкусом. О том, что эти ногти не настоящие, я с удивлением узнала все в том же салоне красоты. Милая девушка на ресепшен вежливо объяснила мне, что ногти можно нарастить. И я записалась на наращивание ногтей.

Процедура заняла три часа, и если бы вы знали, чего мне это стоило! Как мне было больно! Не наращивать ногти. Вовсе нет. Эта процедура трудоемкая, но безболезненная. Дело в том, что я записалась к тому же мастеру маникюра, к которому ходит Ахмурина, ведь я за ней какое-то время следила и знала дни, по которым она посещает салон красоты. Только она делала это вечером, после работы, а я днем, вместо того чтобы заливать тоску спиртным, как в былые времена. Наконец-то и мне нашлось дело!

А теперь представьте себе, что вы три часа сидите тет-а-тет с женщиной, которая обрабатывает ваши ногти. Три часа в гробовом молчании — это нереально. Вы ведете диалог. Тебе сказать нечего, ты жертва. Не жаловаться же на жизнь незнакомому человеку? Все, что ты можешь сказать:

— К вам ходит одна дама, она юрист. У нее кончики ногтей под цвет отдельных прядей в волосах. Золотые. Словно бы руки окунули в золото. Это выглядит потрясающе!

— Ах, Марина Юрьевна! Да, да, да! Она дама с отменным вкусом! И такая умница!

И дальше ты слышишь дифирамбы в адрес любовницы своего мужа, которая хочет лишить тебя всего. У этой Ахмурины железная хватка. Она умеет производить впечатление. Она очаровала не только моего мужа, но и мастера маникюра, и косметолога, и парикмахершу, к которой я пришла впоследствии с теми же словами:

— К вам ходит одна дама, она юрист. У нее отдельные пряди в волосах такого же цвета, как и кончики ногтей. Это выглядит потрясающе!

— Ах, Марина Юрьевна! Да, да, да! Она знает, что делает!

Еще бы! Еще бы ей не знать! И вот сначала одна, потом другая женщина взахлеб рассказывают тебе об отношениях твоего мужа и Ахмурины. Ведь она тоже не может три часа в гробовом молчании наращивать ногти. Или сидеть в ожидании, пока прокрасятся отдельные пряди волос. Эта процедура не менее дорогая и трудоемкая.

— …она женщина свободная. Разумеется, у нее кто-то есть. Этот мужчина очень богат. Разумеется. Ведь Марина Юрьевна — женщина с отменным вкусом. Дорогая женщина. Она оставляет здесь столько денег! Наша постоянная клиентка, одна из самых любимых и уважаемых… Он, конечно, женат…

— …его жена — корова. Вдвое толще Марины Юрьевны. К тому же алкоголичка. Надо же так опуститься! У нее такой муж, а она пьет как лошадь!

— …эти богачи с жиру бесятся. У нее куча прислуги, две квартиры, дом на Рублевке, драгоценностей целая шкатулка, денег куры не клюют, а она пьет! Сын регулярно застает ее пьяной! Это же надо так опуститься!

— …она его подцепила. Обычное дело. Не вертитесь. И глаза закройте. Приезжая, училась в столице, временная прописка закончилась, надо же куда-то деваться! Два года его пасла! И добилась-таки своего! Вышла замуж по залету. Забеременела, и он вынужден был жениться. Глаза щиплет, да? Вроде бы не должно. Странно… А из себя ничего не представляет. Страшная, толстая. Тянет из него деньги. А Марина Юрьевна работает день и ночь, как проклятая. Из офиса не вылезает. Ей так обидно! Ведь она зарабатывает деньги, которые его жена потом спускает! Она такая транжира! Он постоянно жалуется Марине Юрьевне… Уколола, да? Извините… на свою жену. Если бы не сын, давно бы ее бросил. Но говорит, что эта женщина без него пропадет. Сопьется. Сначала надо ее вылечить. Какой порядочный человек! Бывают же такие мужчины! Что с вами? Минутку. Сейчас все будет в порядке…

— …Он никак не может заставить ее работать. Она совсем обленилась. Ни к чему не приспособлена. Даже детей рожать не хочет. Ходит по дому в засаленном халате, непричесанная. Но ничего. Каждый рано или поздно получает по заслугам. Марина Юрьевна говорит, что до развода недалеко. С Нового года у них начнется новая жизнь.

— …Новогоднюю ночь они собираются провести вместе. Его сын уезжает в Питер с друзьями. Марина Юрьевна за месяц вперед записалась к косметологу и ко мне.

Вот так я узнала об их планах. Лежа на массажном столе, лицом вниз. Хорошо, что его выражения в этот момент никто не видел. Чтобы сдержать рыдания, я впилась зубами в простыню, постеленную на топчане.

— Что с вами? — заботливо переспросила добрая женщина. — Я сделала вам больно? Терпите. Массаж — дело такое. Надо терпеть.

— Все в порядке. Продолжайте.

— Марина Юрьевна собирается родить ему ребенка. Он так об этом мечтает! О девочке.

— Она что, беременна? — Тихий стон.

— Терпите. Нет, с чего вы взяли? Пока еще нет.

— А сколько ей лет?

— Тридцать четыре.

— Не поздно?

— В самый раз. Она еще молодая, и двоих родить успеет. Что делать, если женщине самой пришлось пробиваться? Сначала она сделала карьеру. Теперь можно и о детях подумать.

— А что говорит он?

— О! Разумеется, он рад! А что? Денег у него хватает. Марина Юрьевна планирует жить в загородном доме. На Рублевке. Жаль. Такая клиентка! Но она птица другого полета. Ей надо ходить в салоны для VIP-персон…

«Значит, от меня он детей не хочет. А от нее хочет. Да, она еще молодая. И двоих успеет. И троих, если захочет. А что будет с Женькой? С моим сыном? Не переменится ли к нему отец, если у него будут и другие дети? От любимой женщины? Нет, этого нельзя допустить».

— …в новогоднюю ночь все решится. А вы не хотите записаться?

— Куда?

— Маску сделать, массаж. Вы ведь замужем? Я вижу, у вас на пальце обручальное кольцо.

— Да, я замужем.

— Вот и порадуйте мужа.

— Увы! Новогоднюю ночь он планирует провести не со мной!

— Работа, да? Понимаю. Ну, себя порадуйте.

— Себя? Да, себя я порадую.

— Так записать вас?

— Я пока не уверена насчет своих планов. Если что — я вам позвоню.

— Ну как хотите. Переходите в кресло. Поработаем над лицом.

Хорошо, что можно закрыть глаза. Еще лучше было бы уснуть. Чтобы не слышать этот голос:

— Жаль терять такую клиентку, как Марина Юрьевна. Она дала мне как-то хороший совет. Ведь она — юрист. А вы, простите, работаете?

— Я? Да, конечно! Только… Днем. То есть мне на работу вечером, поэтому днем я свободна.

— Понятно. Что же это за работа такая? Ночное дежурство?

— Что-то вроде того. Я не люблю об этом распространяться. Секретный объект.

— Понятно.

Ее пальцы осторожно мнут лицо. Ну и здорова ты врать, Галя Зайкина! Раньше за тобой такого не замечалось. Где добрая девочка с наивными темными глазами и толстой косой? Все течет, все изменяется. Люди тоже. Они сделали с тобой это. Они виноваты. Неужели же ты это так оставишь?

Выбора у меня не было. Чтобы он заметил мою прическу, я вынуждена была купить такую же норковую шубку, как у Ахмурины. Она заказала ее в ателье еще по осени. Туда я тоже пришла со словами:

— Дама с золотыми прядями в волосах. И ногтями, кончики которых как будто окунули в золото. У нее отменный вкус. У нас с ней, кажется, один размер. Я хочу такую же шубку, какую заказала она.

— Норка? Цвет «Белое золото»?

— Должно быть, он так называется.

— Но как можно? Этот фасон придуман лично ею! С учетом особенностей ее фигуры! Нельзя же, чтобы были две одинаковые шубы! Клиентка обидится и больше к нам не придет! Не в наших интересах ее терять.

— Я хорошо заплачу. И потом: не говорите ей, никто и не узнает. Москва большая, мы вряд ли встретимся.

— Хорошо.

За деньги возможно все. А за большие деньги -и невозможное. На моем счете за долгие годы жесткой экономии скопилась энная сумма. Я не тратила с него ни копейки: не было нужды. Но терять мне стало нечего, и я решила рискнуть всеми своими деньгами. Может быть, я надеялась, что в новогоднюю ночь он перепутает меня с Ахмуриной? И окажется в моей постели вместо того, чтобы очутиться в ее? И это я рожу ему девочку. В общем, Галя Зайкина все поставила на карту.

Я пришла домой поздно. Надеясь, что он заметит мое отсутствие. В новой шубке и с новой прической. С ногтями а-ля Ахмурина, в брюках а-ля Ахмурина. Вот тогда и случился скандал, о котором я уже упоминала. Мой муж словно взбесился, изо рта потекла слюна.

— Ты что себе позволяешь?!

— А что такое?

— Как ты смела?! Откуда у тебя деньги?!

— Мама дала.

— Откуда деньги у твоей нищей матери?!

— Она продала бабушкин дом. Можешь позвонить и проверить.

— Еще чего!

— А что, собственно, тебя не устраивает? А! Я поняла! Моя новая шубка точь-в-точь как у твоей любовницы! Думаешь, я не знаю, что у тебя есть любовница?!

— Да, я тебе изменяю. Ну и что?

— Знаешь, Галя, нам давно пора поговорить серьезно. Я рад, что ты обо всем уже знаешь. Ты что, следила за нами?

— Какое это имеет значение?

— Как это «какое»? Могла бы спросить у меня. И я бы честно тебе ответил: да, вот уже несколько лет у меня другая женщина. У нас серьезные отношения. Нечего было тратиться на частного детектива и на все эти… — Он поморщился и ткнул пальцем в мои волосы. — Штучки. Что и кому ты хотела доказать?

— Тебе не нравится, что я на нее похожа? Признаюсь, я сделала это нарочно. Чтобы ты понял: тебе нужна я. Чтобы увидел наше сходство. Мы одного роста, примерно одного возраста, а теперь носим один размер. Так какая разница?

— Какая разница?! Ты спрашиваешь, какая разница между тобой и Мариной?! Да вы — небо и земля! Она — состоявшаяся женщина. А ты…

— Что я?

— Ничего. Ты — ноль. Ничтожество. Я тебя не уважаю, вот в чем дело. И давно уже не люблю. Нам надо развестись.

— Но я бросила пить. Я изменилась. Я стала следить за собой. Я похудела.

— Мне это безразлично.

— Ты ее любишь?

— Это совершенно не твое дело. Я не собираюсь говорить тебе о своих чувствах. Мы давно уже чужие люди. Я хочу развестись. Скажи прямо: чего ты хочешь? Денег? Квартиру?

— Ничего. Я не хочу ничего.

— Ты всегда была такая. Даже не умеешь за себя бороться. А еще спрашиваешь, какая между вами разница!

— Значит, ты предпочитаешь стерву, проститутку порядочной женщине, матери твоего ребенка?

— Не смей ее так называть! — сжал кулаки мой супруг. На вторую часть фразы, касающуюся меня, он не прореагировал.

— Миша! Опомнись! Сколько мужчин было у нее до тебя? А у меня — ты один! Вспомни это! Я тебе ни разу не изменяла!

— Да кому ты нужна?

— Что?!

Вот в чем, оказывается, дело! Моя рыночная стоимость нулевая. Я никому не нужна. И ему тоже неинтересна.

— Миша, давай не будем ссориться. Новый год на носу. Женька уезжает в Питер…

— Да! Это хорошо, потому что меня тоже не будет дома.

— Миша!

— Только без истерик. Я тебя предупреждал. И вот что… Перемени прическу.

— А какая тебе разница?

— Все равно — перемени.

Я этого не сделала. Она, кстати, тоже. Еще какое-то время мы с ней были похожи. Издалека ее можно было даже принять за меня. Или меня за нее, это уж как вам будет угодно. Я не спешила в салон красоты — менять прическу по просьбе моего мужа. Ведь новогоднюю ночь он все равно собирался провести не со мной. Увидев меня в таком виде, Лиана сказала:

— Идет как корове седло.

— А ты, напротив, отлично выглядишь, — не осталась я в долгу.

— Да? Дай-ка я посмотрю на твои ногти… Мило. И волосы. Уж конечно, не сама ты до этого додумалась! Кто твой стилист?

— Думаешь, у меня есть деньги на стилиста?

— И одежду поменяла. Мило. Марка известной фирмы.

Она придирчиво осмотрела мой гардероб. Не пропустив ни одной детали. Я уже упоминала, что Лиана завистлива.

— Все равно тебе это не поможет, — сказала она под конец, и я поняла, что сестра мужа в курсе его планов.

— Ты думаешь, что та, другая, будет лучше?

— Понятия не имею! Я с ней не знакома. Впрочем, мне все равно. Новый год тебе придется встречать в одиночестве. Извини, но к себе не приглашаю. У меня гости.

Как я после этого должна к ней относиться? Они не оставили мне выбора. Всякому терпению есть предел. Двадцать лет об меня вытирали ноги. А теперь тряпка совсем истрепалась, и ее решили выкинуть вон. Ну разве это справедливо?

Я рассказала все это лишь по одной причине: чтобы вы меня поняли. Я знаю, что поступила плохо. Отвратительно. Противозаконно. Достойна осуждения, порицания, тюремного срока. Но я перепробовала все способы, поверьте. Прежде чем пошла на решительный шаг. Последний. Да, я это сделала. Я наняла убийцу. Бездарно, по-дилетантски, как могла сделать только Галя Зайкина. Чтобы непременно попасться. А где я, по-вашему, могла найти профессионального киллера? Среди моих знакомых таких людей нет. И я поступила очень просто. Нашла человека, тоже обиженного моим мужем. И предложила ему деньги.

Я приметила его еще год назад, на очередном банкете по случаю финансово успешного завершения года. Но полагаю, что это отдельная история…

В АДУ

С самого начала отношения у них не сложились. Следователь по особо важным делам Владимир Иосифович Собакин мог бы примириться с отталкивающей внешностью этого человека, потому что и сам был далеко не красавцем. С его монотонной речью, бесконечными повторами, долгими паузами, словами-паразитами. Но с фамилией примириться не мог. Потому что тот был Кошкиным. «Собакин вызывает на допрос Кошкина». Кто при этих словах сможет сдержать улыбку?

— Иди, Кошкин, тебя Собакин кличет. Сейчас будет драть.

От какой мелочи порою зависит судьба человека! Чтобы смешки прекратились, Собакин вынужден был торопить события. Ему не терпелось поскорее избавиться от Кошкина. Передать его дело в суд.

И вот тот сидел напротив, щуря близорукие глаза, а Собакин недовольно морщился, отчего на щеках собирались смешные складки. Они составляли забавную парочку. Толстяк с лицом «в складочку» и Кошкин, похожий на складной метр, с пергаментными щеками и ртом-щелью. «И как его угораздило?» — думал Собакин. О чем думал в этот момент Кошкин, неизвестно. На взгляд Собакина, Кошкин никак не подходил на роль убийцы. Он был высокого роста, болезненно худой, сутулый, нос крючком, подбородок узкий. На нос то и дело сползали очки с толстенными стеклами. Собакин все время ловил себя на мысли: ну как он стрелял с таким зрением? И, что важнее, как попал? Показания свидетелей расходились. Кто говорил, что выстрелов было четыре, кто — пять. Один человек даже сказал, что шесть! Так и сказал: под окнами была канонада. Собакин склонялся к первой версии, потому что в обойме «Макарова» осталось три патрона, а в потерпевших убийца попал четырежды. Что же касается канонады, то в Рождественские каникулы она и не умолкала. Мальчишки могли бросать петарды в соседнем дворе, кто-то из взрослых — запустить оставшийся с новогодней ночи фейерверк. Закупались ведь основательно. Как его угораздило, этого Кошкина?

— Курите.

— Спасибо, я не… — Кошкин судорожно сглотнул, отчего по горлу прокатился комок. Шея у него была жилистая, тощая.

— И никогда не курили?

— Я не…

— Фамилия, имя, отчество.

— Я уже… Кошкин Илья Валентинович.

— Так. — Собакин никак не мог сосредоточиться. — Вот вы говорите, что стреляли два раза. А почему в обойме осталось только три патрона, а?

— Простите?

— Времени у меня нет с вами нянчиться. Врете ведь на каждом шагу! Согласно заключению экспертизы, в Михаила Конанова попало две пули, столько же в женщину. В обойме «Макарова» остались три патрона. Магазин сменный, на восемь. Восемь минус три равно сколько, Кошкин?

— Я не…

— Не умеете считать?

— Умею.

— Так сколько?

— Пять.

— Так как же? Сколько раз вы стреляли? — Два.

— Объясните, — сердито сказал Собакин.

— Я пристреливался. То есть дважды стрелял в лесу, в бутылку на пне.

— Попали?

— Я не… попал. Почти.

— Что значит «почти»?

— Один раз попал.

— С таким зрением?

— Раньше я носил контактные линзы, — тихо сказал Кошкин. — Там, на воле. Но здесь… Видите ли, Контактные линзы требуют особого ухода. Их надо на ночь снимать, класть в специальный раствор. А здесь обстановка… Особая. — Кошкин деликатно кашлянул.

— Понятно. И вы перешли на очки.

— Точно так.

— В линзах, значит, видели хорошо. Понятно. Пристреливались в лесу. Дважды. А в обойме осталось три патрона. Один раз попали в бутылку. Так, может, и был всего один выстрел? А не два, как вы утверждаете? И все-таки сколько раз вы стреляли в потерпевших?

— Я не… Не знаю. Не помню. У меня был шок. Может быть, и… Нажал на курок. Еще. Может быть. Шок. У меня. Был.

— Вот как? — с иронией спросил Собакин. — А я думал, у потерпевшего. И его жены.

— Простите?

— Вот вы говорите, что это она вас наняла.

— Точно так.

— Сколько?

— Простите?

— Сколько вы с нее запросили?

Кошкин испуганно моргнул.

— Я не… Она сама предложила. Четыре тысячи долларов. Я согласился.

— Вы получили сразу всю сумму?

— Я не… Нет. Половину.

— Аванс, значит. Тогда зачем вы ее убили?

— Я не…

Собакин уже понял: «не» — любимое слово Кошкина. Частица. Все, что тот ни делал, было с «не». А как же убийство? Тоже «не»?

— Ну хватит дурака валять! Что произошло между вами и Михаилом Конановым?

— Ничего. Он со мной даже не здоровался. Не подозревал о моем существовании.

— И тем не менее вы решили его убить.

— Я не…

— Мы нашли человека, у которого вы купили пистолет. Думаете, это было так сложно?

— Я не… Не думаю.

— Он тоже свое получит. Не сомневайтесь. Воровать со склада оружие, пользуясь служебным положением, и приторговывать им… Это, знаете ли… Оборотням в погонах сейчас объявлена война. В общем, лавочку пора прикрыть. Но дело не в этом. Согласно показаниям человека, который продал вам пистолет Макарова, дело было за месяц до Нового года.

— Точно так.

— Значит, план рассчитаться с Михаилом Конановым созрел у вас уже тогда.

— Я не… Не хотел его убивать.

— Зачем же тогда купили пистолет?

Кошкин вновь двинул кадыком, по тощей шее прокатился комок.

— Вы женаты, Илья Валентинович?

— Да. Точно так.

— Жена молодая, красивая?

— Я не… не понимаю, какое это имеет отношение к делу, — с трудом выговорил Кошкин.

— У вас были проблемы на работе. Вы знали, что после Нового года вас уволят. Так?

— Точно так. Знал.

— Значит, ваши отношения с Михаилом Евгеньевичем Конановым с самого начала не сложились?

— Я не… не был с ним знаком. Он хозяин фирмы, а я рядовой сотрудник. Мы не… ни разу не общались.

— А на банкете? Есть показания сотрудников фирмы. Год назад на банкете по случаю Нового года вы сидели рядом с его женой. Галиной Конановой. И даже танцевали с ней.

— Это было один раз, — испуганно моргнул Кошкин. — Это она меня пригласила. Я бы не… Не посмел.

— Хозяин фирмы вас ревновал?

— Она сама ко мне подсела, честное слово! -замахал руками Кошкин.

— Хотела вызвать ревность супруга, так?

— Я не знаю, чего она хотела! Мы из одного города! Земляки! Так получилось! Она узнала об этом и подсела ко мне!

— Кошкин, успокойтесь. Курите.

— Я не…

— Тогда не курите, — вдруг развеселился Собакин. — Правильно. Дольше проживете.

— Я не… Незачем мне жить, — сердито сказал вдруг Кошкин.

— Ну, это вы бросьте! Есть и смягчающие обстоятельства. К уголовной ответственности вы раньше не привлекались, и если не будете настаивать на версии заказного убийства…

— Простите?

— Куда вы лезете, Кошкин! В петлю. Ну зачем вам брать на себя такой груз? Убили вы из мести, за то, что вас уволили с фирмы. С вами обошлись скверно, если только вы не вор. Хозяйских денег не воровали?

— Что вы, что вы! — замахал руками Кошкин. -Яне!

— Честный человек, понятно. А что же тогда случилось, Илья Валентинович? Я навел справки. И на предыдущей работе вы долго не продержались.

— Да так, — замялся Кошкин.

— Ну, ну, рассказывайте.

— Видите ли, я неудачник! — отчаянно сказал вдруг Кошкин. — Ну не везет мне, и все! Вроде бы ничем не хуже людей. А не везет.

— Вот вы с Галиной Конановой земляки. Сколько вам лет?

— Там же все написано, — кивнул Кошкин на дело. И тихо сказал: — Тридцать. Почти. То есть один. Тридцать один. Почти. Господи, я совсем запутался!

— Ну-ну, Илья Валентинович, успокойтесь. Возьмите себя в руки. Вы же мужчина. — Кошкин испуганно моргнул. — Значит, она была старше на восемь лет. Скажите, вы раньше не встречались? Когда жили у себя на родине?

— Нет, конечно!

— Может, в одну школу ходили?

— Когда я пошел в школу, она уже была старшеклассницей, — сухо сказал Кошкин. — Я что, обязан помнить всех старшеклассниц?

— Не обязаны. Когда вы так говорите, я вижу, что вы не врете. Значит, не были раньше знакомы. В Москву давно приехали?

— Школу окончил и… В институт поступил. Окончил. Остался здесь. В родном городе делать нечего.

— В армии почему не были?

— С таким зрением в армию не берут, — усмехнулся Кошкин.

— Жена у вас откуда?

— Оттуда. Из родного города.

— Младше вас на…

— Ну какое это имеет значение?

— А детей нет. Почему?

— Мы жили на съемной квартире, — нехотя сказал Кошкин. — С работой бывали перебои. Концы с концами бы свести, какие тут дети?

— Когда вас задержали, я не заметил, чтобы она была в отчаянии. У нее что, любовник?

— …

— Молодая, красивая. Понятно, что вы ей не пара. Надо чем-то держать при себе такую женщину. А вас с работы уволили. Думаете, четыре тысячи долларов спасли бы положение?

— Я не…

— Не думали вы так! — стукнул кулаком по столу Собакин. — Я с ней беседовал! С вашей женой! Она решила от вас уйти! Все одно к одному! Скажите наконец правду, Кошкин! Терять вам было нечего. Вы решили отомстить тому, кто, как вам казалось, виноват во всем. Михаилу Конанову. Жест отчаяния, вот что это было такое. А не заказное убийство.

— Это все она… она… — Кто?

— Галина. Ей все зачтется.

— Галина Конанова убита. Вы что, не помните?

Взгляд у Кошкина стал безумный.

— Как? И она тоже? — тихо спросил он.

— Так. — Собакин откинулся на спинку стула. -Под сумасшедшего теперь косим. Ну, я вас быстро в чувство приведу!

— Я не… не понимаю.

— Зачем вы ее убили, Кошкин? Чтобы свалить вину? Представить все как заказное убийство? Не я, мол, виноват? Думаете, вам меньше дадут? И кто вас надоумил?

— Я не… не убивал.

— Вот до чего дошли! Теперь он не убивал!

— Ее не… не Галину.

— Теперь я вас не. Не понимаю. Галина Конанова мертва.

Кошкин побледнел. Очки сползли на кончик носа. Он вновь сглотнул, кадык дернулся, по шее прокатился комок.

— Я не… не хотел.

— Не хотели стрелять в женщину?

— Я не… не стрелял.

— Случайно попали? Стреляли в Конанова, попали в его жену.

— Это не…

— Две пули в лицо. Хотите, я вам скажу, почему в лицо? Она в это время держала в руке мобильный телефон. Который поднесла к уху. Разговаривала с кем-то. Потом закричала: «Мама! Убийца!» Она вас видела, и вы побоялись, что сейчас назовет собеседнику имя. И вы выстрелили, целясь в мобильный телефон. Конанов к тому времени уже упал. В него попали две пули. Одна в руку, едва задела. Другое ранение, в область сердца, было смертельным. После этого вы принялись за Галину. Которая вас узнала. Метили в телефон, попали в лицо. Первое ранение, в левую щеку, не было смертельным, но сильно изуродовало ее лицо. Она выронила телефон, который упал на лед. Дисплей разбился. Если вы помните, было скользко. Телефон вышел из строя. Но поскольку она была жива, вы выстрелили еще раз. И это ранение уже было смертельным. Пуля попала в переносицу. Так все было, Кошкин?

— Это не…

— Что не?

— Не Галина была, — выдавил наконец Кошкин.

— А кто?

— Ма… Марина, юрист.

— Хватит дурака валять! — Собакин стукнул кулаком по столу. — Их опознала сестра Конанова, Лиана! Со стопроцентной уверенностью! Есть показания консьержки! Читайте!

Собакин резко придвинул к нему папку. Кошкин не шевелился.

— Что? Рука не поднимается? Испугались? Так я вам зачитаю. — Собакин сердито развернул папку к себе и зашелестел страницами. — Где же это? Ага! Вот оно! Рано утром третьего января Антонина Семеновна Соколова, дежурившая в тот день на вахте, увидела, как из лифта выходят жилец с седьмого этажа Михаил Конанов и его жена Галина. Она была в светлой норковой шубке, Конанов нес в руке красный чемодан. Между ним и консьержкой произошел следующий диалог: «Куда так рано?» «На поезд опаздываем. Галя уезжает к маме». Дом элитный, всех жильцов здесь знают в лицо. Консьержка знала, что сын Конановых Женя уехал в Питер. А Галина, встретив Новый год в Москве, решила, пока сын в отъезде, проведать маму. Михаил Евгеньевич ее торопил, ссылаясь на пробки. И он не ошибся, потому что часа через три они с женой вернулись. Видимо, все-таки опоздали на поезд. Вы не ожидали, что они вернутся вместе. И что вам придется убить и Галину.

— Это не… Не Галина.

— …В салоне нашли красный кожаный чемодан с вещами, принадлежащими Галине Конановой, -не обращая внимания на его слова, продолжал Собакин. — Лиана Евгеньевна опознала без колебаний и вещи. Да, лицо потерпевшей было сильно изуродовано. Настолько, что Жене Конанову не решились показать тела родителей. Ни к чему травмировать подростка. Достаточно показаний сестры Михаила Евгеньевича. Да и с той случилась истерика. Но по ногтям, прическе и норковой шубке она опознала Галину без колебаний. Они встречались незадолго до случившейся трагедии.

— Это была не…

— А как вы тогда объясните ее исчезновение? Если это была не Галина, почему она до сих пор не объявилась?

— Я не… Не знаю.

— Ловко вы придумали, Кошкин! Заказное убийство! Во всем виновата Галина! Якобы убита не она, где-то прячется, и половина вины с вас списывается. Ловко! Да только вы ошиблись, Кошкин! Номер не пройдет! Заканчивайте врать!

— Я не… — Он запнулся.

— Хорошо. Я проверю ваши слова. Насчет Марины… Как там ее?

— Юрьевны, — судорожно сглотнув, сказал Кошкин.

— Когда мы пришли с фотороботом к вам на фирму, ее действительно не было на рабочем месте. Сотрудники сказали, что незадолго до Нового года она взяла очередной отпуск. И сказала, что прихватит еще пару недель за свой счет. По семейным обстоятельствам. Вроде бы Марина… как вы сказали? Юрьевна? Собралась замуж. Теперь она, понятно, напугана. На работе не спешит появиться. Хозяин фирмы убит. В прессе муссировался слух о заказном убийстве. А кто в курсе всех дел? Разумеется, юрист! Марина Юрьевна, по словам сотрудников фирмы, была доверенным лицом Михаила Конанова. Вот если бы вы сказали, что его заказали конкуренты…

Кошкин испуганно моргнул.

— Молчите, Илья Валентинович? Напрасно. Зря вы на себя клевещите. Фантазия у вас богатая. Экую историю сочинили! Телевизор много смотрите?

— Возможно, я и… Обознался. Проблемы со зрением.

— Ну вот. Дело другое, — обрадованно потер руки Кошкин. — Они что, были похожи?

— Последнее время да, — тихо сказал Кошкин.

— Не будем вдаваться в подробности. Я наведу справки о Марине Юрьевне. И еще раз наведаюсь. к Лиане Евгеньевне. Имя какое замечательное! Если все подтвердится, и Марина Юрьевна найдется, вы по-прежнему будете упорствовать?

— Нет, — тихо сказал Кошкин. — Мне все равно.

— Ну, Илья Валентинович! Не надо так! Получается, что я на вас давлю.

Кошкин молчал.

— Жалобы есть?

— Не понимаю.

— Как с вами обращаются? Я имею в виду сокамерников. Может, вас в другую камеру перевести?

— Хотелось бы, — заметно оживился Кошкин. -У меня не… не сложилось.

— Хорошо. Если пойдете мне навстречу, я тоже войду в ваше положение. Давайте будем экономить время и беречь нервы друг друга. Ну признайтесь, что вы все это выдумали, Илья Валентинович. Историю с заказным убийством. И пистолет на месте преступления оставили, чтобы вас не нашли. Маскировались под профессионала. Заказные убийства раскрываются редко. Ах, Кошкин, Кошкин! Ну что с вами делать?

Кошкин молчал.

— Ладно. Свободен.

Следователь Собакин глубоко вздохнул и вызвал конвой. Кошкина увели. В целом результат беседы следователя удовлетворил. Но насчет юриста надо бы проверить. Куда она подевалась, эта Марина Юрьевна? И к красавице Лиане наведаться еще разок не мешало бы. Дело надо довести до конца. До конца…

В РАЮ

Я решила убить мужа. По причинам, вам уже известным. Разумеется, у Гали Зайкиной, какой бы она ни стала в результате предпринятых мер, рука на супруга не поднимется. Это должен сделать кто-то другой. Но кто? И тут я его вспомнила. Человека по фамилии Кошкин. Илья Кошкин. Он работал на фирме у моего мужа менеджером по продажам в оптовом отделе.

Познакомились мы на прошлогоднем банкете все по тому же случаю. Новый год, подведение итогов. В ночной клуб я пришла с фотоаппаратом. Мне очень хотелось заснять Ахмурину («а» на «у» заменилось автоматически, когда я поняла, насколько плохи мои дела). Раньше я видела ее только на фотографиях. Из серии: «Ужин по случаю удачной сделки», «Деловые партнеры пожимают друг другу руки», «Корпоративный отдых», «Наши лучшие сотрудники». Теперь убедилась воочию, что мой Миша без нее как без рук. Просто-таки не может ни есть, ни пить. Ни дышать, что хуже всего. Сначала я сидела по левую руку от него, а она по правую. То есть я тоже выполняла какую-то функцию. В мою сторону он не посмотрел ни разу, потому что был увлечен беседой с ней. Я откровенно скучала, но подать голос, как всегда, не смела. Внимание на меня обратила она. Я вдруг услышала:

— Вы замечательно выглядите!

Это была ложь. За год я набрала килограммов шесть, да вдобавок к моим шестидесяти и выглядела отвратительно. Поэтому не нашла, что сказать на такой сомнительный комплимент.

— У вас замечательное платье, — не унималась Ахмурина. Мой же язык присох к гортани. Я глупо улыбалась.

— У вас замечательный сын. — Ну, нет ей покоя! Еще про мужа скажи! Какой он замечательный!

— Вы что, знаете его? Моего сына?

— Нет, но ваш муж много о нем рассказывал, -тонко улыбнулась Ахмурина. — Я знаю, что Женя ходит на волейбольную секцию и увлекается компьютерными играми.

— Да, в самом деле, — рассеянно ответила я.

— Вы ведь не москвичка? — Ахмурина улыбнулась еще тоньше.

— Нет, а вы?

— Я тоже приезжая. Вот видите, как много между нами общего!

— А вы из какого города? — Ответа я не разобрала. Но в свою очередь назвала и свою маленькую родину.

— Где-то я это уже слышала, — наморщила лоб Ахмурина. — А у меня великолепная память.

У нее было так много достоинств! В то время как у меня — одни недостатки. Тут Ахмурина воскликнула:

— Ну конечно! Я вспомнила! В анкете одного из наших сотрудников! Название забавное, я даже улыбнулась!

— И кто же из присутствующих на банкете мой земляк? — поинтересовалась я.

— Илья. Фамилию не помню. Он работает у нас около года. В оптовом отделе. Были проблемы, и я его запомнила.

— У вас?

— Что, простите?

— Проблемы были у вас?

— Нет, что вы! — рассмеялась Ахмурина. -У него! Он неаккуратно ведет дела. Допускает ошибки в составлении договоров. Очень рассеян.

— А он здесь?

— Да. Вон сидит. — Она кивнула в сторону болезненно худого мужчины, который, в отличие ото всех, не улыбался и, судя по виду, чувствовал себя скверно. В этот момент вернулся мой муж и сказал Ахмурине:

— Пойдем потанцуем.

— С удовольствием.

Она поднялась. На ней было великолепное платье — цвета топленого молока, спина голая, в разрезе мелькали стройные ноги. Я смотрела на него с завистью. Платье так запало мне в душу, что впоследствии я купила себе такое же. На распродаже, с огромной скидкой. И не прогадала: через год у нас уже был один размер: сорок шестой. Платье и на мне сидело неплохо.

Они ушли танцевать, а я почувствовала себя дурой. Что скажут его сотрудники? На жену — ноль внимания. Занят только юристом фирмы. Ну кто поверит, что они обсуждают новые контракты? Его рука, лежащая на талии, обтянутой шелковой тканью, весьма выразительна. А ты никому не нужна, Галя Зайкина. К тебе никто не подошел. Надо решиться и объявить белый танец. Алкоголь придал мне смелости и развязал язык. Муж еще не знал, что я попиваю, а я еще не собиралась завязывать; пустые баночки регулярно сыпались в мусоропровод с полудня до пяти вечера. Но к кому подойти? Выручит земляк. И я без колебаний направилась к столику, за которым сидел Илья, фамилии которого я еще не знала.

— Разрешите пригласить вас на танец?

Он испугался и начал что-то мямлить.

— Мне только что сказали, что мы земляки, -взяв бокал с шампанским и сделав внушительный глоток, надавила я. — Давно не была у мамы и хотела спросить: как там родной город? Стоит? Пойдемте. Потанцуем, поговорим.

Вот тут он наконец поднялся, и мы вошли в круг танцующих. Я поймала удивленный взгляд мужа, потом Ахмурина что-то ему сказала, и они рассмеялись.

— Когда вы последний раз там были? — спросила я, дабы спросить хоть что-нибудь. Мне тоже хотелось кокетливо рассмеяться, и чтобы они это увидели.

— Э-э-э…

— А в какой школе учились?

Как я и ожидала, он учился в другой школе. В моей училась его жена. Но когда я заканчивала десятый класс, она еще и в садик не ходила. Тем не менее я сказала:

— Интересно было бы с ней поболтать. Как там Селитра поживает?

— Кто? Я не… не понял.

— Наша химичка. И Анна Ванна. Учительница литературы Анна Ивановна, — пояснила я. — Я была у нее в любимицах. Она даже сказала: «Я этого от тебя не ожидала, Галя».

— Что? Я не… не понял.

— «Что ты будешь простой домохозяйкой. Ты была умница. Лучшая из лучших». Я и в самом деле окончила школу с золотой медалью. А институт с красным дипломом.

В этот момент музыка кончилась, и мне пришлось прервать свои воспоминания. Мы вернулись за столик. За его столик, у которого я задержалась.

— Илья, а почему вы без жены?

— Э-э-э… Клуб маленький, количество гостей ограничено.

Узнаю своего супруга! Только сотрудники фирмы! Нечего кормить за его счет людей, не имеющих к делу Михаила Конанова никакого отношения!

— Вы когда собираетесь домой?

— Э-э-э… Я не…

— На родину, я имею в виду.

— Летом.

— Замечательно! Я могла бы передать с вами посылку маме?

— Я не… А почта?

— Но лучше же с оказией, правда, Илья? Я тоже могу передать вашей маме посылку. Я думаю, нам надо обменяться номерами телефонов. И адресами.

— Я не… часто переезжаю. Мы живет на съемных квартирах.

— Я имею в виду адреса наших родителей. У вас есть ручка?

Я видела, что он боится. Но еще больше боится обидеть жену хозяина. Откуда ему знать, какие у нас отношения? В общем, я получила его координаты. На нас косились. Еще не все знали, что мы земляки. Я вынуждена была отойти к своему столику. Главному Столику этого вечера, за которым сидели мой муж, Ахмурина, я и еще один тип, роль которого во всей этой истории так незначительна, что имя и должность его я опущу.

— Ну что, поговорила с земляком? — усмехнулся муж, когда я села по левую руку от него. Все ж таки это было пока еще мое место. Законное.

— Поговорила.

— Этот Кошкин — идиот, — решительно сказал Миша. — Я его уволю.

— И все подумают, что ты его приревновал.

— К кому? — удивился супруг.

— Ко мне. Ведь мы с ним танцевали.

Муж расхохотался.

— Смейся, смейся, — усмехнулась я. — А подумают так, как я сказала.

Он перестал смеяться и задумался. Потом пробормотал:

— Черт знает что.

И Кошкин остался работать на фирме.

…Второй раз мы встретились летом. На городском пляже. В моем родном городе. Не думайте, что я сделала это нарочно. Просто решила отправить посылку не с оказией, а с собой. Разумеется, муж отказался составить мне компанию. И Женька тоже.

— Что я буду делать в этой дыре? У меня работы по горло! — сказал первый.

— Ты думаешь, мне заняться нечем? — фыркнул второй.

— Женька едет в Турцию, — заявил супруг.

— С кем? — оторопела я.

— С Лианой. И ее девочками.

— А я?

— У тебя все равно нет загранпаспорта.

Это правда. Паспорт у меня раньше был. Но это не значит, что я ездила за границу вместе с мужем и сыном. Тогда находились другие предлоги. Сейчас этот.

— Подпиши бумаги, — велел супруг.

— Какие бумаги?

— Что не возражаешь. Женька — несовершеннолетний.

Что мне было делать? Я подписала бумаги, сын и Лиана поехали в Турцию, муж к Ахмурине, а я -на родину. Казалось, по возвращении я обнаружу, что мой ключ не подходит к замку. Понятия не имею, что им тогда помешало обтяпать дельце. Я еще не числилась в алкоголичках, и муж стеснялся. Судьба решила дать Гале Зайкиной шанс. Глупо было не воспользоваться.

Потом я долго рассказывала бабушке, какой стал Женька, показывала фотографии. И говорила:

— Понимаешь, он очень занят. Готовится поступать в институт. Уехал за границу, чтобы совершенствовать свой английский. Ему это надо. А у меня загранпаспорт просрочен. И потом: я очень хотела увидеть тебя, мамуля.

И мы, обнявшись, ревели. Она все понимала. И отдала мне четыре тысячи долларов со словами: «Тебе это надо». Я ела, спала, плакала, ходила на городской пляж. Где однажды встретилась с Кошкиным. Я была одна, Кошкин с женой. Это оказалась платиновая блондиночка, совсем еще юная и похожая на избалованного ребенка. Тонкие бровки, пухлый ротик, капризный голос. Она была манерна, растягивала слова, надувала губки, хлопала ресницами и выглядела смешно, но ей казалось, что это высший шик.

— Ну, па-а-жалуйста-а! Ну, Илья-а-а! Ну, па-а-й-дем купа-а-аться-а-а!

Она была очень красива и очень глупа. У меня нет предубеждения против красивых женщин. Я им не завидую, я ими любуюсь. Я никогда не скажу, что Лиана — дура. Напротив. Она гораздо умнее меня. Она умеет ладить с братом, моим мужем, а я нет. Хотя любоваться ею трудно. А глупость красавицам даже идет. Дело было не в этом. Кошкин ей не пара — я поняла это сразу. Она его использовала, чтобы переехать в Москву, на праздник жизни. Видимо, ничего подходящего под руку больше не подвернулось. Только Кошкин. Теперь она ищет варианты. Ходит на кинопробы и в школу моделей. Гуляет вечерами по центральным улицам в надежде, что к ней подойдет всемирно известный режиссер и скажет:

— Девушка, хотите сниматься в кино?

Она всерьез думает, что режиссерам или продюсерам делать больше нечего, кроме как ходить по улицам, особенно центральным. И предлагать работу кому попало. Бедный, бедный Кошкин! Любви там нет ни грамма, только расчет. А он… Ну кто откажется от юного стройного тела? У нее загорелые шелковые ножки, плоский живот и стандартно красивое лицо. Это значит, что у нее практически нет шансов. Но она еще этого не знает. И потому наделает глупостей. И он из-за нее наделает глупостей.

Я смотрела, как она щебечет с подружками, оставшимися здесь, в родном городе. Рассказывает им о красивой московской жизни. И смотрит на них свысока. С высоты своих ста семидесяти пяти сантиметров и снятой на полгода московской квартиры. А те слушают, открыв рот. Она затем сюда и пришла, на пляж. Покрасоваться. Спросили бы лучше у него. О! Он бы им рассказал!

— Илья, как у вас дела?

— Э-э-э… Я не…

— Я имею в виду, на работе.

Его щеки стали кирпичными. Кадык дернулся, по тощей шее прокатился комок. Он маниакально хотел юного стройного тела, которое хотело только денег и славы. Он был обречен.

— Понимаю. Я не могу для вас ничего сделать. Мы с мужем на грани развода.

— Что? Я не…

— А что тут понимать? Мы с вами в одинаковом положении.

— Нет, — неожиданно возразил он. — Вы — богаты. У вас после развода останутся деньги.

Судя по тому, как он выговорил это слово… Деньги! Ему без них никак! Его птичка упорхнет, едва только подвернется подходящая партия. Интересно, а какая сумма кажется ей значительной? Равная стоимости норковой шубки? Бриллиантовым серьгам? Она не разбирается ни в том, ни в другом. Вряд ли знает, что у камня кроме каратов есть еще и чистота. Что его стоимость зависит и от огранки, и от цвета В драгоценностях великолепно разбирается Лиана. Она обожает показывать мне свои украшения, сопровождая это комментариями. Поэтому я кое-что понимаю в драгоценностях. Но эта девочка…

— Аля, почему вы не поехали отдыхать за границу?

— Ой, мы хотели-и-и! Но денег… — Она осеклась: рядом были подружки. — Мне сказали, что там в этом году холодно! И у меня пака-а-аз.

— Вы модель?

— Да!

Скулы у Кошкина вновь кирпичные. Под кожей ходят желваки. Она что, рекламирует купальные костюмы? Или белье? Или просто врет?

— Илья, если вам понадобятся деньги… — Я наклоняюсь к самому его уху. — Алечка так хороша…

— Правда? — Для Кошкина есть два магических слова: «Алечка» и «деньги». Ключевые. Надо это запомнить.

— Можете обращаться ко мне.

Он так и сделал. Идти ему было больше некуда. Мы встретились в кафе. Была глубокая осень. Я смотрела в окно и думала: скоро зима. А снега еще нет. Как хочется снега! Кошкин же думал совсем о другом. Тоже о зиме, но…

— Алечка хочет шубку. Ума не приложу, что делать! — отчаянно сказал он.

— Ваши дела на фирме моего мужа идут не очень? — посочувствовала я.

— Да меня вообще скоро уволят! Ваш муж… Он…

— Сволочь, да. Редкостная сволочь. Он мне рассказывал раньше, как ведет дела. Это грязный бизнес. И о вас.

— Он обо мне говорил?! Хозяин обо мне говорил?!

— Да. Сказал: «Кошкин идиот. Я его уволю».

— Он знает мою фамилию?

— Она в списке на увольнение. После Нового года вы останетесь без работы. А вы говорите -шубка! У вас есть что-нибудь на примете?

— Я не… Не представляю, как свести концы с концами.

— А что Аля? Она работает?

Быстрый взгляд в мою сторону. Работает?!

— Мне кажется, — мямлит он, — что у нее кто-то есть.

— Вы должны ее удержать. Во что бы то ни стало. Такая женщина! Бриллиант неограненный! Ей требуется достойная оправа, тогда она засверкает.

— Но у меня нет денег! А скоро не будет и работы!

— Вот что: выполните одну мою маленькую просьбу.

— Какую?

— Она покажется вам странной.

— Я готов на все!

— Купите пистолет.

— Что-о?!

— Эта работа стоит пятьсот долларов, — быстро сказала я. — Раздобыть пистолет. Стоимость оружия тоже оплачиваю я.

— Но зачем он вам?

— Пусть оружие пока будет у вас.

— Но это же незаконно!

— Алечка скоро скажет вам «до свидания».

— Давайте деньги. У меня есть дальний родственник, майор. Заведует складом. Через него я мог бы…

— Отлично!

Мероприятие влетело мне в копеечку. Оружие было куплено за мой счет. Пришлось также заплатить за то, что он нашел у кого купить пистолет. Что же касается четырех тысяч долларов, переданных мне матерью, об их судьбе вы уже догадываетесь. Мы оба действовали как дилетанты. И я, и он. Купить пистолет у родственника, пусть даже и дальнего! Это же надо было догадаться! А ты, Галя Зайкина? Нанять сотрудника фирмы, принадлежащей человеку, которого и собираются убить! Оба хороши.

Но во мне говорила только обида, а в нем -желание удержать Алечку, которая хотела новую шубку. Мы оба бредили. Тогда я еще не покрасила волосы и не купила шубу цвета «Белое золото». Во мне еще жила надежда. Или я хотела убить себя. Не знаю. Желания еще не оформились. А глупые поступки я уже совершала. Покупка пистолета. Это было началом безумия.

А в Новый год мы оба окончательно сошли с ума. Я сидела дома одна. В новом платье цвета топленого молока. С ногтями, кончики которых окунули в золото, и с новой прической. И пила шампанское. Но не пьянела. В полночь я открыла вторую бутылку и под звон курантов загадала желание вслух:

— За новую жизнь! Без него!

И выпила до дна, залпом. Потом лихорадочно стала думать: кого бы поздравить с Новым годом? Кроме мамы, с которой мы поговорили днем, и сына, поспешившего отзвониться пораньше, мои поздравления не были никому нужны. Я была одна. В городе, который остался для меня чужим. Без мужа. Без сына. Без родственников. Без друзей. И тут я вспомнила. Ну конечно! И направилась к телефону.

Трубку схватили мгновенно.

— Да! — услышала я на том конце эфира отчаянный крик.

— Это Галина.

— А-а-а-а… — Разочарованный вздох.

— С Новым годом, Илья!

— Да будь он проклят!

— Что случилось?

— Алечки нет.

— То есть как это «нет»?

— Она сказала: работа. Ей выпало быть Снегурочкой в ночном клубе.

— Выпало?

— Ну, наняли. Пообещали триста долларов, -сказал он упавшим голосом. — Скоро она будет зарабатывать больше меня. Ее нет, и она не звонит. Я подумал, что это она.

— Она уже подала на развод?

— Я не… Но ведь вы же обещали!

— Чего?

— Денег!

— Сделайте работу — и я вам заплачу.

— Какую работу?

— Убейте его.

— Кого?

— Вы знаете.

— Вы с ума сошли! Я не… не могу!

— Четыре тысячи. Долларов. Вы купите все, что она захочет. Две — аванс. Немедленно. Сходите с Алечкой на рынок. Скоро Рождество. Сделайте ей приятное.

— Когда?

— Чем быстрее, тем лучше. Я уеду к маме. Завтра утром закажу билет. Позвоню вам и сообщу, когда буду уезжать. Муж поедет на вокзал, провожать меня. Вы будете ждать его у подъезда. Это так просто. Ну, решайтесь!

— Я не… не… не могу.

— Илья, вы ее теряете.

— Хорошо, — отчаянно сказал он. — Я согласен.

— Созвонимся завтра. С Новым годом, Илья!

— С Но… Да будьте вы прокляты!

Вот так я наняла киллера и спланировала убийство собственного мужа. Я не сказала Кошкину, что купила два билета. Что непременно хочу посмотреть, как он умрет, мой супруг, и какое лицо будет при этом у Ахмурины. Машина у меня уже была. Я заранее поставила ее на платную стоянку у вокзала. Мне до смерти хотелось посмотреть, как все это будет. До смерти? Накаркала!

Дальше вы помните. Как я смотрела в его глаза, а в моем сердце тлела искорка надежды. Я в любой момент могла позвонить и все отменить. Две тысячи долларов, аванс, уже были переданы Кошкину. Но муж сделал все, чтобы обидеть меня еще больше. И все случилось.

Но никто не мог предположить, что случится потом! Какие мелочи порою решают судьбу человека! Я выпила за новую жизнь в Новом году! Но даже не представляла себе, насколько она изменится! И вы тоже. Не представляете. Подробности будут шокирующие. Загадывая желания под бой курантов, будьте осторожны!

История Гали Зайкиной тому пример. Приготовьтесь.

В АДУ

Собакин вошел во двор и огляделся. Вот здесь все и случилось. Джип остановился у подъезда, и как только из него вышли супруги Конановы, раздались выстрелы. Только тогда была зима, и снег моментально окрасился кровью. Вон и арка, под которой прятался Кошкин. Напротив подъезда, в котором находится квартира Конановых, — детская площадка. Сейчас заканчивается май месяц, на улице жара. На площадке играют дети. Собакин вспомнил внучку и улыбнулся. Вот выйдет он наконец на пенсию и будет вот так же сидеть на лавочке с газетой в руках, поглядывая на играющих детей. Что еще надо пожилому человеку? Греться на солнышке и смотреть на детей. И знать, что жизнь продолжается.

Но пока еще он на работе. А жизнь и в самом деле продолжается. Собакин вздохнул и направился к подъезду. С утра он звонил Лиане Евгеньевне и назначил встречу. Та согласилась крайне неохотно. Собакин и сам не понимал, зачем это делает. Дело-то ясное. Кошкин врет, никто его не нанимал. Но на фирме Конанова сказали, что Марина Юрьевна на работе так и не появилась. Как исчезла в январе месяце, так и с концами. Ее родственники всерьез обеспокоились, приезжали в Москву, объявили женщину в розыск. Но они не местные, живут далеко, и в столицу им ездить накладно. Розыск ведется пассивно, то есть никак. Ну пропал человек и пропал. Поднять статистику — так это сплошь и рядом.

Собакин собирался выяснить, куда подевался юрист фирмы. И начать с Лианы Евгеньевны. Ведь дело Конанова теперь принадлежит ей. Женя еще несовершеннолетний. Чтобы племянник не менял школу, которую заканчивает в этом году, Лиана Евгеньевна с детьми переехала сюда, в центр. Женя сейчас в школе. Дочери… Собакин кинул внимательный взгляд на играющих детей. Одна девочка тоже в школе, а другая, возможно, под присмотром няни гуляет здесь.

Он вздохнул еще раз и набрал код.

— Слушаю вас, — раздалось в динамике.

— Лиана Евгеньевна, это Собакин.

«Пи, пи, пи…» Собакин потянул за ручку, и тяжелая дверь открылась. Едва следователь вошел в подъезд, из окошка по пояс высунулась женщина:

— Гражданин! Вы к кому?

— К Лиане Евгеньевне, на седьмой этаж. Меня ждут.

— Ах, к Конановым! Ну проходите.

Женщина внимательно следила, как он заходит в лифт. Пока двери не закрылись, оставлять Собакина без присмотра не собиралась. «Жесткий фейсконтроль, — подумал он. — Мышь не проскочит». Это значило одно: показаниям консьержки можно верить. Последнее утро Конановых вырисовывалось в деталях.

На седьмом этаже Собакин вышел из лифта. Он уже побывал здесь в день, когда случилась трагедия. Перед ним была еще одна железная дверь. Собакин надавил на кнопку электрического звонка. Дверь открылась не скоро. Лиана Евгеньевна, сухощавая высокая блондинка с правильными чертами лица, выглядела крайне недовольной.

— У меня не так много времени, — сразу предупредила она. — Скоро придет массажист.

— Здравствуйте.

— Мы с вами уже здоровались. По телефону, -сухо сказала хозяйка. И наконец посторонилась.

Собакин прошел в обширный холл, куда выходили двери четырех квартир, Лиана Евгеньевна лязгнула тяжелым засовом и двинулась следом. Одна из дверей была открыта. Следователь по особо важным делам первым вошел в просторную прихожую.

— Значит, вы теперь здесь живете? — спросил Собакин, оглядываясь. Практически ничего в квартире не изменилось. Лишь появились детские вещи: яркие курточки на вешалке в прихожей, крохотные туфельки, разбросанные на полу игрушки.

— Предисловий не обязательно, — все так же сухо сказала хозяйка. — Проходите в гостиную.

«Красивая женщина, — вздохнув, подумал Собакин. — Но до крайности неприятная! Она со всеми такая или лишь с теми, кого считает ниже себя?» В гостиной Лиана Евгеньевна уселась на диван и потянулась к пачке сигарет. Щелкнула зажигалкой и глубоко затянулась.

— Скажите, а Галина Ивановна курила? — отчего-то спросил Собакин.

— Нет.

— А в ее сумочке, которую вам выдали, случайно не было зажигалки?

— Нет. С какой стати?

Она закинула ногу на ногу. На Лиане Евгеньевне был элегантный домашний костюм: черные блестящие брюки свободного покроя и блуза с глубоким вырезом. На шее и в ушах сверкали бриллианты.

— Дети в школе? — попытался установить контакт Собакин.

— Я же сказала: предисловия не обязательны. Давайте сразу к делу. И — короче.

— Хорошо. Лиана Евгеньевна, — начал Собакин, -вопрос, который я вас задам, покажется странным.

— Говорите. Меня трудно удивить.

Она говорила рублеными фразами. И все время поджимала и без того тонкие губы, от чего выражение красивого лица с выщипанными в ниточку бровями было брезгливым. Как будто Собакин пришел с целью нагадить на паркет. Не ей за ним убирать, на то есть прислуга, но все же…

— Лиана Евгеньевна, вы уверены, что убитая женщина была Галиной Конановой? Женой вашего брата?

— Вы надо мной смеетесь?

Она тычком затушила сигарету в пепельнице и, не мигая, уставилась на Собакина глазами, похожими на льдинки. Потом сказала:

— А кто?

— Значит, вы не уверены?

— Уверена! — отрезала она.

— А на чем основана ваша уверенность?

— Вы надо мной смеетесь? — повторила она.

— Увы, Лиана Евгеньевна, мне не до смеха. Лицо потерпевшей было сильно изуродовано. Одна пуля попала в левую щеку, другая в переносицу. Его в буквальном смысле слова перекосило.

— Ну и что? Мы виделись с Галиной буквально за день до того, как все случилось.

— За день?

— Ну, за несколько дней! Не ловите меня на слове! Но она была именно такой! Я внимательно осмотрела ее ногти. Уж по ногтям-то я специалист! Маникюр был достаточно свежим. Такой маникюр называется «френч». Ногти наращиваются гелем, под последний слой геля на кончики ногтей выкладываются блестки. Работа тонкая, кропотливая. Почерк мастера трудно не узнать. Маникюр делался в элитном салоне, за большие деньги. Я уверена, что именно этот маникюр видела за неделю до того, как ее убили! Я узнала бы его из тысячи!

— Значит, вы опознали жену брата по ногтям?

— И не только. Прическа, норковая шубка. Все это принадлежало Галине!

— А вещи в красном чемодане?

— Разумеется!

— Вы их раньше видели?

— Разумеется!

— У нее?

— Вы надо мной смеетесь?!

— Я просто предположил, что Галина Конанова жива.

— Точно смеетесь! Вы ее совсем не знали! Если бы она была жива, то обязательно объявилась бы! Она была сумасшедшая мать! Без Женьки жить не могла! Если она до сих пор не объявилась, значит, ее наверняка нет в живых! Лично у меня нет в этом никаких сомнений!

— Скажите, а с юристом фирмы вашего брата вы знакомы?

— С Мариной? Заочно.

— Лично не встречались? Не представляете, как она выглядела?

— По фотографиям. Она — блондинка, — уверенно сказала Лиана.

— Понятно. Вам это не нравится?

— Почему мне это должно не нравиться?

— Ну, вы тоже блондинка.

По выражению лица Лианы Евгеньевны Собакин понял, что попал. Всех остальных блондинок она не выносила.

— Скажите, а где они похоронены? Ваш брат и его жена?

— На кладбище, — усмехнулась хозяйка. Собакин решил быть терпеливым. — Уж не думаете ли вы, что я храню урны с их прахом здесь?

— Урны с прахом?! — Следователь по особо важным делам подпрыгнул. — Вы их что — кремировали?!

— А что вы так кричите?

— Но почему?

— Потому что так проще, — отрезала она. — Вы знаете, сколько тела пролежали в морге, прежде чем мне удалось добиться их выдачи? Четыре месяца! Четыре месяца сплошной нервотрепки! Когда это наконец закончилось, я вздохнула с облегчением!

— Значит, вы их кремировали, — упавшим голосом сказал Собакин. — Что ж… А вещи ее у вас остались?

— Какие вещи? — подозрительно спросила Лиана Евгеньевна.

— Которые были при ней. Сумочка, мобильный телефон. Документы. Билет на поезд.

— Билета не было.

— Почему?!

— Потому что она его сдала, когда опоздала.

— Она что, экономила каждую копейку?

— Мой брат. Он был бережливым человеком, а она, напротив, транжира.

— А документы?

— Нет.

— Почему?

— Потому что она ко всему прочему была рассеянной. Ее документы остались дома.

— А мобильный телефон? Я знаю, что он разбился при падении о лед.

— Ну и чего вы от него хотите? — вскинулась Лиана Евгеньевна.

— SIM-карта, должно быть, исправна.

— А вы что — знаете пин-код?

— Я думал, что вы знаете.

— Вы надо мной смеетесь? — в четвертый раз сказала хозяйка. Собакин понял, что с покойной Галиной они не были близки.

— Значит, информация, хранившаяся в мобильном телефоне, тоже утрачена, — безнадежно сказал Собакин. — Скажите, а сумочка?

— Зачем мне ее сумочка?

— Ну хоть что-то вы сохранили?

— Ее украшения.

— Покажите.

Лиана Евгеньевна встала и с брезгливой гримасой направилась к элегантному секретеру. Нервно начала выдвигать ящики. Собакин насторожился. Почему она такая дерганая? Явно спешит поскорее закончить этот разговор. Наконец она вытащила жестяную коробку из-под печенья и швырнула ее на низенький столик прямо перед Собакиным:

— Вот.

Он решил терпеть, хотя звук при этом раздался крайне неприятный. Собакин взял коробку и открыл ее.

— Это все, что при них было.

В коробке лежали золотые украшения. Он перебрал их, осматривая. Элегантные вещи. У их обладательницы был хороший вкус. Цепочка оригинального плетения, крупные золотые серьги, одно обручальное кольцо… Одно!

— Лиана Евгеньевна, а вас не удивило, что на пальце Галины не было обручального кольца?

— Нет, — отрезала она.

— Почему?

— Потому что оно осталось здесь, дома!

Она вновь подошла к секретеру и достала из него шкатулку. Вновь раздался неприятный звук: шкатулку упала на столик перед Собакиным. И не боится же поцарапать поверхность! Он открыл и шкатулку. Увиденное его поразило.

— Она что — покупала украшения в двух экземплярах?!

— Что?

Хозяйка подошла к столику и нагнулась над шкатулкой. Собакин вытащил из нее точно такие же серьги, какие лежали в коробке из-под печенья. Три змейки, белая, красная и желтая, переплелись и свернулись в кольцо. Он положил рядом серьги и сравнил. Идентично!

— И в самом деле, — удивилась Лиана. — Серьги такие же. И цепочка… Что тут удивляться? — Она распрямилась. — Галина была такой рассеянной! Миша все время ее ругал. Испугалась, что потеряет серьги и получит нагоняй, вот и купила вторые, про запас.

— Разумное объяснение, — заметил Собакин и вынул из шкатулки тоненькое обручальное колечко: — Оно?

— Должно быть, — равнодушно пожала плечами Лиана Евгеньевна. Потом опустилась на диван, закинула ногу на ногу, вытащила из пачки еще одну сигарету, закурила и спросила: — Это все?

— Ваши объяснения меня удовлетворили.

— Объяснения?! Вы что, в чем-то меня подозреваете?!

— Нет, что вы!

— Насколько я знаю, убийца уже пойман, — холодно сказала она. — И смысла всего этого я не понимаю.

— Скажите, ее мать присутствовала на похоронах?

— Разумеется!

— И все прошло гладко?

— Что вы имеете в виду?

— Э-э-э… Она не выразила удивления по поводу… В общем, никаких эксцессов?

— Нет. Разумеется, старушка пустила слезу.

— А вы?

— Послушайте…

— Женя в школе, Лиана Евгеньевна?

— Да.

— Как он себя чувствует?

— Нормально.

— А что с фирмой?

Она вдруг занервничала. И Собакин тут же взял след. Она боится этого вопроса. О фирме покойного брата.

— Лиана Евгеньевна, ведь теперь вы возглавили дело Михаила Конанова?

— Делать мне больше нечего! Я его продала!

— Как так? — Собакин вздрогнул.

— Да так. Вскоре после смерти Миши ко мне пришли двое. Выразили сочувствие и сказали: зачем вам это надо? И предложили хорошие деньги. — Она глубоко затянулась.

— Большие деньги? — тихо спросил Собакин.

— Вам такие и не снились, — усмехнулась Лиана Евгеньевна. — Хватит на безбедное существование до конца моих дней.

— А как же Женя?

— Я его опекун, — коротко сказала она. — Разумеется, он свою долю получит.

— Но как же вам удалось так быстро оформить опеку? И наследство? Сделку о продаже фирмы? Ведь срок еще не вышел! Полгода не прошло, как ваш брат умер! Вы не имели права ее продавать!

— Официально она перейдет в руки новых хозяев, как только истечет положенный срок. Но бумаги уже подписаны. И опеку оформили мгновенно.

— Понятно… — протянул Собакин. — Эти люди знают, что делают. Но ведь вы лишили племянника всего! Продали дело его отца! Ведь наследник — он!

— Ему и так немало достанется, — раздраженно сказала она. — Эта квартира, две машины, особняк на Рублевке. Вы знаете, сколько он стоит? Не один миллион долларов. Миша строился основательно. И деньги. Я с ним поделюсь. Зачем ему фирма? Я избавила его от проблем. Женя должен быть благодарен мне.

— Да и сами вы хорошо поживились, — не удержался Собакин.

— Послушайте, вы… — Она затушила сигарету и поднялась. — Что вы об этом знаете?! Я осталась совсем одна! Даже его юрист, эта умница Марина, исчезла! Бросила меня! Я без нее как без рук! Я ни черта во всем этом не понимаю! Я не для этого живу! Мне что, искать ее? Где? У меня не было другого выхода. Просто не было… Я ответила на все ваши вопросы?

— Да. — Он понял, что аудиенция окончена, и тоже поднялся.

— Тогда…

— Одна маленькая деталь. Телефон ее матери.

— Ах, это!

Она вновь стала копаться в ящиках секретера. В этот момент раздался сигнал домофона. Лиана Евгеньевна вздрогнула.

— Вот, держите. — Хозяйка сунула ему в руки блокнот и кинулась к входной двери, возле которой висела трубка. — Открываю!

Собакин полистал блокнот и нашел телефон и адрес матери Галины Зайкиной.

— Я вас провожу, — с нажимом сказала Лиана Евгеньевна.

— Я должен записать.

Собакин уселся за столик и начал старательно переписывать цифры. Зайкина Вера Васильевна… Код города… Номер мобильного… Хозяйка явно нервничала. Собакин понял это и нарочно тянул время.

— Я же сказала: ко мне должны прийти!

— Я понял: массажист.

Он медленно поднялся. Лиана Евгеньевна подталкивала его к дверям. С массажистом Собакин столкнулся у лифта. И невольно присвистнул. Высокий брюнет с идеальным пробором скользнул по нему взглядом и кивнул хозяйке:

— Привет!

Вещей при нем не было. Собакин был уверен, что массажисты ходят по клиентам с чемоданчиками наподобие медицинских. Но времена меняются. Это называются «все свое ношу с собой». Бицепсы при нем, белозубая улыбка тоже. Лиана Евгеньевна что-то бледна. Ей, вне всякого сомнения, требуется массаж. Элитный. Дама теперь при деньгах, ей все позволительно. Собакин вошел в лифт, а массажист вошел в квартиру. На сем они и расстались.

…Вере Васильевне Зайкиной Собакин позвонил в тот же вечер на домашний телефон. Трубку долго не брали, но он дождался-таки ответа.

— Алло?

— Вера Васильевна? Это следователь прокуратуры Владимир Иосифович Собакин. Из Москвы.

— Прокуратуры?!

— У меня к вам один вопрос, не пугайтесь.

— А что случилось?

— Ничего. То есть… Вы присутствовали на похоронах вашего зятя и дочери?

— Да, — тихо сказала она.

— А при кремации?

— Да, — сказала она еще тише.

— То есть их тела до того, как… В общем, вы их видели?

— Да.

— Вы уверены, что это она? Ваша Галя?

— Да. Что я — свою дочь не узнаю?

— Извините. Не буду вас больше беспокоить.

— Да что случилось-то? — заволновалась она.

— Ничего. Абсолютно ничего. Живите спокойно.

— Да какой уж тут покой!

Испугавшись потока жалоб, который мог обрушиться на его голову, Собакин дал отбой. Значит, номер пустой. В словах Лианы Евгеньевны еще можно сомневаться, особенно после появления массажиста, но мать не могла ее не узнать, как бы ни было изуродовано лицо. Сие невозможно. Точка.

Открытым остается вопрос с юристом. Но и это можно объяснить. Кто-то был заинтересован в том, чтобы купить фирму Михаила Конанова. После его смерти остался единственный человек, который знал все. Был поверенным во всех делах хозяина фирмы. Ее юрист Марина Юрьевна. И то, что она исчезла… Ее могли просто убрать, потому что на кону стоят огромные деньги. Какими именно медицинскими препаратами торговал Конанов? Что он возил из-за границы? Что было на его складах? Сотрудники ФСКН говорили о наркотиках. Нет дыма без огня. Убил дилетант, но все же…

Нет, в том, что юрист исчез, нет ничего удивительного. Надо только узнать когда. Появлялась ли Марина Юрьевна у себя на квартире после убийства шефа, или же не появлялась. Если появлялась, в деле Конановых можно ставить точку. Кошкин врет. Убитая была Галиной Зайкиной. Исчезновение юриста — следствие. Испугалась и сбежала -или убрали. Ответ на вопрос о Марине Юрьевне может дать ее квартирная хозяйка и соседи. Собакин шел по следу, который взял в квартире Лианы Евгеньевны. А чутье его редко подводило.

В РАЮ

Вот здесь все и случилось. Джип остановился у подъезда, из него вышли мой муж и она, и в этот момент… В этот момент я вдруг почувствовала ужас. Господи, что же я делаю?! Что я такое делаю?!

Кошкин вышел из-под арки и направился к ним. Муж, который собрался было достать из салона красный чемодан с вещами любовницы, услышал ее удивленный возглас:

— А ты что здесь делаешь?

И обернулся. На его лице тоже было удивление. Вместо ответа Кошкин полез за пазуху, а я открыла дверцу своей машины и попыталась из нее выбраться. Разумеется, Кошкин не знал, что я буду присутствовать. Я сказала ему, что уезжаю. Мой же план был таков: я приеду сюда, посмотрю, как это будет, увижу, что он мертв, и тогда уже отправлюсь на вокзал. Мой поезд через час, успею. Милиция как раз прибудет на место происшествия, а Галя Зайкина сядет в поезд и отправится на Восток. Когда ей сообщат о смерти мужа, она будет сидеть в купе и смотреть в окно. Придется прикинуться овечкой, а на следующий день взять обратный билет. И — в Москву! «Жигули» были с тонированными стеклами, я сидела тихо, как мышка, Кошкин не подозревал, что кто-то за ним следит.

Возможно, в моих поступках нет логики, но ведь и ситуация неординарная. В такие моменты человек испытывает целую гамму чувств. Я, например, раз десять собиралась позвонить Кошкину и все отменить. Аванс оставить за ним, черт бы с ними, с деньгами. Однажды я даже набрала номер его телефона, но абонент был недоступен. Потом я передумала. Так я передумывала десять раз и в итоге оказалась у подъезда собственного дома в тот момент, когда там должны были убить моего мужа. Женщину я не «заказывала», если вы это хотите знать. Ведь это не она мучила меня восемнадцать лет. Не она бросила в новогоднюю ночь, не она грозилась отнять сына. Она просто воспользовалась выпавшим ей шансом заполучить в мужья богатого человека и все, что к этому прилагается. Но ведь если бы он этого не захотел… Если бы не захотел, то ничего бы и не было. Вот так.

Я взяла два билета, чтобы дать ему последний шанс. Возможно, что и из машины вышла затем, чтобы крикнуть:

— Стой!

Но не успела. Или не захотела. Едва я открыла дверцу, раздался выстрел. Миша схватился за плечо. Я увидела на его руке кровь и в ужасе закрыла глаза. Кровь… Моего мужа убивают… Вот тут мне стало плохо. Господи, что я делаю?!

Дальше все слилось в сплошной кошмар. Я слышала выстрелы, слышала крик, но ничего не видела, потому что упала обратно в салон, на переднее сиденье, и обхватила голову руками. Руки у меня дрожали, ноги дрожали. В глазах стоял туман. Господи, что я делаю?!

Когда я открыла глаза, муж и она лежали на снегу, который был окрашен багряной кровью. В такие моменты мыслить начинаешь штампами: ничего другого на ум не приходит. В неординарных ситуациях срабатывает защитная реакция организма. Надо срочно все перевести в привычную форму. И я думала именно о снеге, окрашенном кровью. А Кошкин убегал. Я видела, как под аркой он столкнулся с парочкой — мужчиной и женщиной. Я поняла, что его видели, что были свидетели. Бабулька, которую я заприметила еще раньше, застыла столбом, на снегу рядом с ней валялся бидон. Только такая дура, как Галя Зайкина, могла нанять непрофессионала. Который все сделал как нельзя хуже. У меня не было никаких сомнений в том, что его поймают. И в том, что он тут же меня сдаст. Все это было так нелепо, по-дилетантски, а главное — напрасно. Пусть бы они жили.

Я сообразила, что и мне пора уезжать. Но куда? На поезд? Попытаться себя спасти? Сомнений нет: они мертвы. Ты, Галя Зайкина, заказчик убийства. Кажется, им дают даже больше, чем исполнителям. Что же ты наделала, девочка с толстой косой и грустными карими глазами? Он мертв, но и твоя жизнь кончена. Что же теперь будет с Женькой?

Я надавила на газ, машина рванула с места. Мои глаза застилали слезы. В этот момент я ничего не соображала. Отчаяние. Где же выход? Выхода нет! Я выруливала из нашего тихого дворика, не замечая ничего вокруг, в состоянии шока. Поехала не в ту сторону, потом опомнилась и резко развернулась. И вдруг почувствовала глухой удар. Не сразу поняла, что случилось, а когда посмотрела в зеркало заднего вида, сообразила: на снегу лежит человек. Он лежит на тротуаре. За каким лешим тебя туда занесло, Галя Зайкина? Похоже, ты и в самом деле ничего не соображаешь. Теперь ты и убийца. Не заказчица, как в предыдущем случае, а именно убийца. Ты совершила наезд.

Я решила сдаться тут же. И за первое и за второе. Ударила по тормозам. И тут лежащий на земле мужчина зашевелился. В моем сердце затеплилась надежда. Я выскочила из машины и кинулась к нему. К моему удивлению, мужчина поднимался. Увидев меня, он заорал:

— Ты что, сумасшедшая?!

— Простите…

— «Простите»?! Еле увернулся! Хвала моей реакции!

— Как вы себя чувствуете?

— Как чувствую?!

Он начал ругаться. Я стояла ни жива ни мертва. По методу вытеснения убийство мужа и его любовницы отошло на второй план. Человек не может одновременно заморачиваться двумя глобальными проблемами. Сейчас меня интересовал человек, которого я чуть не убила.

— Как вы себя чувствуете? — тупо повторила я.

— Сносно, — проворчал он. — Только вот рука… Не нравится мне все это.

— Рука?

Я посмотрела на его правую руку… К горлу подступила тошнота. Вспомнилась окровавленная рука мужа, которой он держался за плечо. Незнакомый мужчина морщился от боли, хотя я бы на его месте выла.

— Я отвезу вас в травмпункт, — пробормотала насмерть перепуганная Галя Зайкина.

— Спасибо, не надо, — с иронией сказал он. -Все, что могли, вы уже сделали.

— Ну как же? У вас может быть перелом!

— Скорее всего.

— Но как же?

— Вот что. — Он бросил на меня внимательный взгляд. Глаза у него были светлые, ресницы длинные и пушистые. — Отвезите-ка меня лучше домой.

— Домой?

Этот вариант меня устраивал. Светиться в травмпункте не хотелось. Хотелось поскорее отсюда скрыться. Наезд случился в двух шагах от моего дома. Во дворе которого только что произошло убийство. По моему заказу. Вы понимаете мои чувства.

— Садитесь в машину, — сказала я. — Только быстрее.

— Вы куда-то спешите?

— Нет. То есть да. Вам надо оказать первую медицинскую помощь.

— Вы медик? — спросил он, забираясь в салон.

— Нет. Но что-нибудь придумаю.

Машина тронулась. Он задумчиво спросил:

— Вы слышали выстрелы?

— Выстрелы? — Я старалась держать себя в руках. — По-моему, это были петарды.

— Да? — с сомнением спросил он. — Впрочем, сейчас не разберешь. В новогоднюю ночь так и не смог уснуть. Такая канонада грохотала! Должно быть, остатки добивают.

— Как ваша рука? Болит?

— Да.

Он был бледен, но держался хорошо. Я бросила на него внимательный взгляд и спросила:

— Больше ничего не беспокоит? У вас синяк под глазом.

— Что вы говорите? — Левой рукой он опустил козырек с зеркалом и, глянув туда, потрогал щеку: И в самом деле, синяк.

— Не тошнит?

— А то что? — прищурился он.

— У вас может быть сотрясение мозга.

— Со мной все в порядке. Не считая руки.

— Куда мы едем? — спохватилась я.

— Ах да! — Он вдруг рассмеялся. — Оба хороши! Так перепугались, что одна забыла спросить адрес, а другой назвать! Мчимся неизвестно куда! Разворачивайтесь. Мы едем на северо-запад! Держите курс на Ленинградское шоссе. Дальше я скажу.

Я вздохнула:

— Дайте карту. Вроде бы в «бардачке» есть карта. Я понятия не имею, как выехать на Ленинградское шоссе.

— Карту? Вы что, за рулем недавно?

— Недавно. Ну и что?

— Вот денек! А? Сплошное везение! Это называется: с Новым годом! Пытался помириться с любимой девушкой — она меня отшила. Иду к метро — и вдруг какая-то сумасшедшая на старых «Жигулях» начинает меня выцеливать. Я даже подумал, что вы нарочно. Стекла-то тонированные! Номера машины грязью заляпанные! Я туда — она за мной. Я сюда — и она сюда. Гадаю: кому ж я так насолил, что на меня решили совершить наезд?

— Я не… не выцеливала.

— Да ну? А как вы оказались на тротуаре?

— Сама не знаю.

— Я успел сгруппироваться и отпрыгнуть, да на лед попал. Нога подвернулась, дальше, как говорится, упал, очнулся — гипс. Но если бы не моя реакция, быть бы мне трупом, а вам — убийцей. Вы зачем из машины-то вышли?

— Как зачем? — растерялась я. — Посмотреть. Помощь оказать. Если потребуется.

— Сматываться надо в таких случаях.

— И это говорите вы?!

— Если бы я был трупом, мне было бы уже наплевать, — сердито сказал он. — Здесь — направо. Поворот видите?

— Вижу.

— Туда.

— Не понимаю. Если я вас не зацепила, почему был глухой звук? Как от удара?

— Вы на бордюр въехали. И столбик зацепили. Машина теперь ремонта требует. Задний бампер разбит.

— Ремонта? Не думаю, что буду ее ремонтировать, скорее брошу, — пробормотала я и спохватилась: что ты несешь, Галя Зайкина? Срочно меняй тему! — Как вас зовут?

— Что? Ах да! Я не представился. Андрей.

— Галина.

— Вот и познакомились, — сказал он, потрогав синяк под глазом.

Познакомились? Я покосилась на сидевшего рядом мужчину. До сих пор Гале Зайкиной не удавалось ни с кем познакомиться. Имеется в виду существо мужского пола. Для меня мужчины все равно что марсиане. Я знаю только двух, к остальным стараюсь не приближаться. Кошкин не в счет, потому что он для меня не мужчина. Я их просто-напросто боюсь, мужчин, а у них ко мне интереса нет. Хотя большую часть свободного времени я проводила одна. В магазины ходила одна, на выставки ездила одна, в общественном транспорте тоже одна. Я слышала, что во всех этих местах можно познакомиться с мужчиной. Только не знаю зачем. Для меня штамп в паспорте — точка: замужем. И вот свершилось! Не успела избавиться от мужа, как тут же познакомилась! Он сидит рядом и трогает синяк под глазом. Только такое безумное существо, как Галя Зайкина, может избрать настолько нетривиальный способ знакомства! Хорошо, что ты его не убила, перед тем как познакомиться!

Надо бы его рассмотреть. Что тебе в итоге удалось подстрелить? То есть подбить. Какую дичь? Вроде бы он высокого роста, широк в плечах, лицо интеллигентное. И симпатичное. Блондин, глаза светлые. Кажется, серые. А может, и голубые. Нос прямой.

— Что вы на меня коситесь? Разглядываете?

— Да.

Невольно я залилась краской. Странно, но убийство мужа отошло на второй план. Я даже успокоилась немного. Его влияние? У меня такое чувство, будто мы знакомы сто лет. Бывает же! Почему-то с ним легко. Между мною и другими мужчинами расстояние в тысячу миль, даже если мы стоим рядом, а этот словно бы слился со мной. Бывает же!

— Скажите, Галя, а что вы делали в том районе?

— Я… э-э-э… я… была у подруги. — Мой голос предательски дрожит.

— Вы не замужем? — При этом он смотрит на мою правую руку. Кольца на пальце нет. Я сняла его после новогодней ночи, которую муж провел вне дома. Теперь и мужа у меня уже нет, поэтому я с чистой совестью отвечаю:

— Я не замужем.

— Может, мне наконец повезло? — усмехается он. — Я тоже не женат.

— И никогда не были?

— Нет. А вы?

— Я… э-э-э… была.

— А дети есть?

— Давайте не будет об этом.

— Ну как хотите. Вы — женщина свободная, больше мне ничего знать не надо. Я принципиально не кручу романов с чужими женами.

— Это еще почему?

— Я — за крепкую семью, ячейку общества. — На его лице усмешка. — Могу иметь отношения с женщиной, только если готов на ней жениться. Она должна быть прежде всего свободна. Разбивать семью не буду.

— Странно, что этого до сих пор никто не оценил. А мы с вами похожи.

О чем ты говоришь, Галя Зайкина? Ты тоже однолюбка, верная жена. И кто это оценил?

— Вам не повезло в личной жизни, Галя?

— Давайте не будет об этом.

— Все понятно. Ладно, везите меня домой.

— Кажется, я заблудилась. Где же карта?

Какое-то время мы выясняем маршрут. И быстро приходим к соглашению. У меня опять возникает чувство, будто мы знакомы сто лет. Наваждение какое-то! Нагнувшись над картой, я вижу его лицо совсем близко. Волосы мягкие, светлые, брови и ресницы тоже светлые, а глаза… Ловлю его взгляд и невольно краснею. Симпатичный. Такой мужчина — и свободен! Верится с трудом.

— Андрей, а сколько вам лет?

— Тридцать восемь.

— Надо же! Мы ровесники! А вы в Москве родились?

— Да…

— А какой институт закончили?

— Вам сразу все рассказать? Или оставим кое-что на потом?

— Разумеется, на потом!

И откуда в тебе столько смелости, Галя Зайкина? Вот что значит освободиться от тирана! Совсем другой человек! Осмелела! Или это потому, что Андрей не знает тебя другой? Сейчас ты носишь сорок шестой размер, у тебя модная стрижка, ногти с золотыми кончиками и норковая шубка цвета «белое золото». Может быть, он принял тебя за миллионершу?

— Андрей, я сразу хочу сказать: у меня ничего нет.

— Не понял?

— Ни денег, ни квартиры. Я сейчас болтаюсь между небом и землей. Я…

Галя Зайкина! Ты забыла, что одной ногой уже за решеткой! Сколько им понадобится времени, чтобы поймать Кошкина? А ему, чтобы тебя сдать — одно мгновение. А ты кокетничаешь так, будто у тебя есть будущее!

— Галя, вы со всеми так откровенны? Едва познакомились, сразу в лоб: у меня ничего нет. А где интрига? Готовы рассказать о себе все.

Все? Ну уж нет!

— Господи, какая же я дура! У вас рука болит, а я болтаю всякую чепуху. Я же вас чуть-чуть не убила!

— «Чуть-чуть» не считается. Назовем это бытовой травмой. В деньгах потеряю, когда зарплату буду получать, но ничего. Как-нибудь выкручусь.

— Зарплату? Ах, вы имеете в виду больничный! Значит, вы работаете на государство!

Жаргон моего мужа, владельца частной фирмы. Михаил Конанов всегда работал только на себя.

— Как вы сказали? «Работаете на государство»? Интересная формулировка! Ну да. Я бюджетник. А у вас что, частная фирма?

— Нет, вовсе нет! Я вообще не работаю!

Он с сомнением смотрит на мои руки с элитным маникюром и норковую шубку. Ну ты и дура, Галя Зайкина! Не умеешь врать — сразу говори правду! Нечего темнить! Ложь тебе не к лицу.

Так, перекидываясь репликами, мы подъезжаем к его дому. Только в этот момент я соображаю, что мой поезд уже ушел. В прямом смысле слова. А ведь я предупредила маму о своем приезде. Что с ней будет? Она тут же кинется мне звонить, пенять за свои переживания. Но не могла же я бросить на улице человека, которого чуть не задавила? Совсем ты запуталась, Галя Зайкина, в мыслях сумбур, в чувствах смятение. Как все было просто — и как все запуталось!

Мы поднимаемся в квартиру Андрея. Первым делом я осматриваю его руку. Я не медик, но в гуманитарном институте мы все были военнообязанными. И у меня есть удостоверение медсестры запаса. На занятиях, которые мы меж собой называли «медициной», со студенток драли три шкуры, была даже практика. Как раз в травматологии. Поэтому о переломах я кое-что знаю. Перво-наперво надо зафиксировать руку, наложить шину. Судя по обширной опухоли, у него и в самом деле перелом. Хорошо хоть закрытый.

Я делаю все что могу, а потом начинаю его уговаривать:

— Андрей, надо в больницу. Я не врач.

— Ерунда! Зарастет как на собаке!

— А как же работа?

— До десятого я отдыхаю.

— Но за неделю это не проходит!

— Вот через неделю и будет видно. Обращение в травмпункт мне ничего не дает. Руку вы зафиксировали, шину положили.

Настаивать не в моих интересах. И, похоже, не в его. Но рука все-таки болит, потому что, вымученно улыбаясь, он говорит:

— Придется вам за мной поухаживать, Галя. Я даже ужин приготовить не смогу.

Мне хочется смеяться. Все возвращается на круги своя! Ситуация повторяется! Двадцать лет назад я опоздала на поезд — и в моей жизни появился Михаил Конанов. Теперь я так же опоздала на поезд — и что? Вновь в однокомнатной квартирке холостяка меня ждут грязные тарелки, кастрюли, сковородки и гора белья. На этот раз он не уезжает в командировку, но у него сломана рука. И виновата в этом ты, Галя Зайкина. Так что принимайся за дело. Ситуация настолько знакомая, что решение приходит само робой:

— Послушайте, Андрей. Я все равно опоздала на поезд. Должна была сегодня уехать к маме, но нечаянно сбила вас. И в итоге опоздала. Не могла же я вас бросить. Можно я здесь переночую? Обязуюсь накормить вас ужином и навести порядок. Спать буду на кухне, на раскладушке.

— Идет!

— Ложитесь в постель, — решительно говорю я.

— Надо достать раскладушку. Я лягу на ней, а вы — на диване. В комнате.

— На раскладушке лягу я. И не спорьте. Кто из нас больной?

Минут пять мы препираемся, наконец больной джентльмен уступает мне раскладушку. Когда он раздевается, я деликатно выхожу из комнаты. Возвращаюсь и вижу, что он лежит, натянув до подбородка одеяло. Краснеть мне не приходится. Тут я вспоминаю, что у меня в машине чемодан с вещами. Среди них есть и халат: в поезде я планировала переодеться.

— Мне надо взять вещи из машины, — говорю я как можно бодрее. — У меня там чемодан.

— Ах да! Вы ведь собирались уезжать!

— Я сейчас вернусь. — И, поймав его настороженный взгляд, добавляю: — Не бойтесь, Андрей, я вас не оставлю.

— Ключ на полочке, под зеркалом.

Я возвращаюсь с чемоданом и в ванной комнате переодеваюсь в домашний халат. Потом иду на кухню. В холодильнике полно продуктов, к рождественским каникулам он, как и все прочие, запасся основательно. Перво-наперво я делаю питье. Давлю клюкву, найденную в морозилке, заливаю кипятком — морс ему сейчас будет полезен. Нас с морсом он встречает настороженной улыбкой.

— Галя, там есть кое-какие продукты, но если вам нужны деньги…

— Нет. Я рачительная хозяйка. Все, что у вас есть, пойдет в дело. Не беспокойтесь.

За хлопотами по хозяйству время проходит быстро. Он болеет, я пытаюсь загладить свою вину. Худо нам становится к вечеру. У него, похоже, поднимается температура, а я смотрю выпуск «Новостей». Увиденное меня шокирует. А в особенности услышанное:

— Сегодня в центре Москвы произошло убийство. Застрелены крупный бизнесмен Михаил Конанов и его жена Галина. Конанов был главой фармацевтической компании, как удалось узнать без ссылки на источник информации нашему специальному корреспонденту, под видом морской соли для ванн ввозил в страну эфедрин — гидрохлорид, по виду очень на нее похожий. Эфедрин является исходным сырьем для получения синтетических наркотиков. Поэтому нет никаких сомнений в том, что убийство носит заказной характер. Конанов подъехал к дому на своей машине вместе с женой, которая опоздала на поезд. Они вышли из джипа -и в этот момент раздались выстрелы. На месте преступления обнаружен пистолет «Макаров». По делу ведется следствие. Есть свидетели, которые видели киллера. Это дает надежду на то, что убийство будет раскрыто…

Я увидела тела мужа и юриста его компании. Торговля наркотиками?! Вот до чего доводит жадность! Ему давно надо было остановиться!… О чем это я? Они же ничего не поняли! Я — заказчица! И наркотики здесь ни при чем. Но почему они говорят, что убита Галина? Ах, вот оно что! Пуля попала женщине в лицо! Ее и в самом деле узнать трудно. Что же касается прически, шубки и ногтей… Кто опознавал тела? Разумеется, Лиана! Женька еще в Питере. Да и не будут ему такое показывать. Вот оно как. А ведь это выход! Я умерла — значит, меня не будут разыскивать как заказчицу убийства. Но Кошкин видел, в кого стрелял. Если его поймают…

Если его поймают, все будет кончено. Я смотрю на Андрея. Лицо у него странное, на лбу выступила испарина. Должно быть, ему больно.

— Опять кого-то отстрелили, — морщась, говорит он. — Женщину-то зачем? Тоже Галина. Не будь женой бизнесмена. Цена богатства.

— Да, это так, — киваю я. — Цену порой приходится платить немалую.

На экране уже другой сюжет, и я спохватываюсь:

— Вам плохо, Андрей? Дайте-ка я потрогаю ваш лоб. Э-э-э… Да у вас температура! Где градусник?

— Галя, не стоит…

— Я же вам говорила: надо в больницу.

— Пустяки, — морщится он.

— Нет, это уже не пустяки. Но не беспокойтесь: я вас не брошу.

Мое решение: надо тянуть время. Если они считают, что убита Галина Конанова, пусть так и будет. Меня больше нет. Я умерла. Что дальше? Кажется, ты попросила в подарок новую жизнь? Вот тебе шанс! Но не забывай, что за все приходится платить. У тебя отныне нет ничего. Ни денег, ни жилья, ни документов. Как ты с этим справишься, Галя Зайкина? Девочка с толстой косой и грустными темными глазами?

А главное: как же твои близкие? Мама, например? Неужели ты посмеешь сотворить с ней такое? Оставить ее одну? Она больная женщина, пенсионерка. Ее бедное сердце не выдержит. Ей придется присутствовать на твоих похоронах.

Телефонный звонок раздается рано утром. Андрей спит в комнате, ты в кухне, на раскладушке. Вчера вечером температура у него была тридцать восемь и пять. Выпил аспирина, куриного бульона, который ты ему сварила. Ночью он тебя не беспокоил. Значит, все хорошо. Звонит мобильный телефон. На дисплее высвечивается: «мама». После секундного колебания ты отвечаешь:

— Я слушаю.

— Галя? Что случилось? Почему ты не приехала?

— Мама, ты «Новости» по первому каналу не смотрела? Вчера вечером?

— «Новости»? Нет. Не смотрела.

— Тебе еще никто не звонил? Лиана не звонила?

— Нет, а что случилось?

— Тебе должны сообщить, что я умерла. Меня убили.

Пауза.

— Галя, я не поняла.

— Обязательно посмотри утренний выпуск «Новостей». Повторят вчерашний сюжет. Скажут, что убит бизнесмен Михаил Конанов и его жена Галина. Удивляюсь, как тебе еще не сообщили! Лиана, понятно, не поторопится. Но соседи… Твои соседи. Неужели не видели?

— Галя…

— Слушай меня внимательно, мама, не перебивай. Убита женщина, похожая на меня. Но надо, чтобы думали, что это я. Иначе я сяду в тюрьму.

— Галя! Что ты говоришь?

— Ты хочешь, чтобы я села в тюрьму?

— Галя!

— Ты скажешься больной и вплоть до похорон в Москву не поедешь. За Женьку не переживай, он взрослый парень, справится. Я найду способ сообщить ему, что жива. Главное — ты. По этому телефону больше не звони. Он будет отключен. Я сама тебя найду. Свяжусь с тобой. Обязательно. И деньги. Деньги я тебе вышлю. Я тебя не брошу, мама.

— Галя…

Больше она ничего сказать не могла. Я тоже. У меня на глазах выступили слезы.

— Мама… Помнишь, как летом мы сидели с тобой, обнявшись, и рыдали? Представь, что мы сейчас сидим рядышком и… Так надо мама. Поплачь. Но сделай для меня это, прошу. Если ты не сможешь, я пропала.

— Галя…

— Главное ты знаешь: я жива. Сиди и жди. Все, мама. Я в чужой квартире, говорить больше не могу. Жди звонка. И помни, что надо всем отвечать. Твоя дочь, Галя Зайкина, умерла.

— Галя…

— Все, мама. Все. Целую.

Отбой. Она поймет. Она все сделает как надо. Это не слабое звено. Слабое звено — Кошкин. Вот где зарыта собака. И еще — Андрей. Андрей!

Накинув халат, я бегу в комнату. Он лежит в постели, глаза открыты и лихорадочно блестят, волосы спутаны, лоб влажный, губы обметало. Скомканное одеяло в ногах, голый мускулистый торс лоснится от пота. У него жар. Мне вдруг становится страшно. Не хватало еще, чтобы он умер!

— Андрей!

Я кидаюсь к нему. На тумбочке градусник. Тридцать девять и восемь! Господи! Почти сорок!

— Ну я же тебе говорила! Надо срочно вызвать врача!

— Нет. Галя, не надо…

Левой рукой Андрей лезет под подушку. Что он там хочет найти? Завещание?

— Врача не надо, — бормочет он. Рука, вынутая из-под подушки, пуста.

— Лежи спокойно. О Господи! Эти мужчины как дети! Я попробую сбить температуру.

— Спасибо.

Он закрывает глаза. Галя Зайкина несется на кухню. Компресс, морс, куриный бульон… В детстве Женька много болел, кому как не тебе знать, как сбить температуру. Либо аспирин, либо обтирание. Надо развести в воде уксус. Интересно, у него есть девятипроцентный уксус? Холодный компресс на лоб. Антибиотики? Скорее всего, ему нужны антибиотики. У него же перелом. Тогда не нужен аспирин. Ну же, Галя! Соберись! Приводи в порядок мысли! Вспомни, чему тебя учили! Я лечу в комнату, к его постели.

— Плохо, — бормочет он. И хватает меня за руку: -Не уходи.

— Никуда я не уйду.

— Хорошо.

Он говорит это потому, что я кладу ему на лоб холодный компресс. Все-таки обтирания. И надо бы сбегать в аптеку, купить антибиотики. Скорее всего, это воспаление. Отсюда и высокая температура. Ну почему он не хочет обратиться к врачу? Эти мужчины как дети! Впрочем, о чем ты? Уйми свой страх. Тебе тоже это не нужно. Врач. Свидетель. Никто не должен знать, что ты здесь. Ты должна справиться сама. Лучшего места, чем эта квартира, и не придумаешь. Чтобы отсидеться. Здесь тебя никто не будет искать. Борись, Галя Зайкина! Борись!…

В АДУ

Следователь Собакин едет на квартиру, которую раньше снимала Марина Юрьевна, юрист фирмы ныне покойного Михаила Конанова. Звонок в офис ничего не дал. Секретарь сказала, что о судьбе Марины Юрьевны ничего не известно, женщина так и не объявилась.

— А давно вы работаете на фирме, девушка? -поинтересовался Собакин.

— Два месяца.

Все понятно. Новые хозяева взяли на работу своих людей. Эта девушка никогда не видела юриста Марины Юрьевны. Тех, кто ее знал, надо еще найти. Проще начать с квартирной хозяйки. И Собакин едет на юго-запад. Он может послать туда и оперов, но дело настолько важное, что хочется самому. Ну увидел бы оперуполномоченный массажиста в дверях квартиры Лианы Евгеньевны — было бы это отражено в отчете? Нет! А ведь то, что у нее молодой красивый любовник, значит много. Ей нужны деньги, а это мотив. Из таких мелочей складывается порой картина преступления. Собакин недаром носит кличку Бульдог. Если надо покинуть кабинет и прокатиться ради дела на другой конец Москвы, он не поленится. Времени у него много, живет один, любимая собака терпелива. Они друг друга понимают.

— Ну что, Гоша, поработаем?

И на щеках шарпея собираются смешные складки. Кажется, что он улыбается. Собакин мучается бессонницей, встает спозаранку и идет выгуливать Гошу. На самом деле у собаки длинная труднопроизносимая кличка: шарпей неоднократный призер выставок, элитный производитель. Но имя Гоша устраивает обоих, собаку и хозяина. Гоша терпеливо ждет, когда хозяин вернется. А хозяин терпеливо выполняет работу, которую лучше него никто не сделает.

— Хочешь получить результат — сделай все сам, -любит повторять Собакин.

А результат ему ой как нужен: дело на контроле у высокого начальства. А вдруг Кошкин и на суде будет упорствовать, утверждая, что убитая женщина — Марина Юрьевна, юрист фирмы? И что заказала обоих Галина Конанова? Надо доказать, что это не так. Что Галина Ивановна убита, а Марина Юрьевна, напротив, жива. И Собакин едет на юго-запад.

Дверь долго не открывают, потом из-за нее раздается испуганный женский голос:

— Кто там?

— Откройте, прокуратура.

— Ой!

Открывать не собираются.

— У меня есть удостоверение. Откройте. Следователь Собакин.

— Ой!

— Я сейчас участкового позову. Будем ломать.

Это нарушение закона о неприкосновенности жилища, но кто их знает, законы? Санкции на то, чтобы вламываться в квартиру, у Собакина нет, он просто пугает. Но после этих слов дверь открывается. За ней насмерть перепуганная женщина в домашнем халате.

— Здравствуйте. Следователь Собакин. Вы хозяйка квартиры?

— Нет.

— А где хозяйка?

Пауза. Губы у женщины дрожат, кажется, что она сейчас заплачет.

— Все понятно. Вы снимаете квартиру. Доходы хозяйка не декларирует. Но вы в этом не виноваты. Это ее проблемы.

— Наши, — тихо говорит женщина. — Налоги вы возьмете с нее, а она возьмет эти деньги с нас. Мы и так большую часть зарплаты мужа отдаем. Плата хозяйке за квартиру. А у нас ребенок.

— Я не о налогах сюда пришел говорить. Я следователь прокуратуры по особо важным делам. Меня интересует женщина, которая жила здесь до вас.

— Я о ней ничего не знаю! — испуганно говорит его собеседница.

— Может быть, пройдем внутрь?

Она кивает. Собакин заходит в единственную комнату и усаживается в старое скрипучее кресло.

— Откуда приехали в Москву?

— С Севера. Климат для ребенка неподходящий. Холодно там, а у него бронхит. Пытаемся квартиру купить, но цены…

— Да, цены растут. А где ребенок?

— В школе. Муж устроился водителем, работает в две смены. А я пока дома. С работой трудно. Без… без регистрации. Но мы оформим! Квартирная хозяйка обещала помочь. Теперь вы понимаете, почему я не хочу ее подставлять.

— Понимаю, — соглашается Собакин. — Я не буду обращаться к участковому. Не беспокойтесь. Меня интересует только женщина, жившая здесь раньше.

— Я никогда ее не видела. Мы искали квартиру. На прежней сказали: до Нового года. Не всем этот праздник в радость. Кому-то в новом году приходится съезжать со старой квартиры. Так и у нас вышло. Мы оттянули на десять дней. Пока каникулы. Но повезло. Буквально в первых числах января сменщик мужа на одной из работ сказал: «Я знаю, у тебя проблемы с квартирой, есть вариант». У его соседки жиличка внезапно съехала. Взяла да исчезла.

— Стоп-стоп-стоп… Когда исчезла? Как?

— Я не знаю. Вам лучше будет с ней поговорить. С хозяйкой.

— Давайте ее телефон. Она работает?

— Нет. Квартиру сдает.

— Понятно. Давайте телефон. Как ее зовут?

— Елена Викторовна.

Собакин подошел к телефонному аппарату и принялся набирать номер. Ответили быстро.

— Елена Викторовна, это следователь Собакин из прокуратуры. У меня к вам…

Трубку бросили. Собакин терпеливо перенабрал номер.

— Елена Викторовна, вы напрасно бросаете трубку. Если мне надо с вами поговорить, вам придется со мной встретиться. Хотите вы этого или не хотите. Я следователь по особо важным делам.

— Подумаешь, важность! — завизжали на том конце провода. — Квартиры сдаю, налоги не плачу! Я собиралась! Болею я! Из дома не выхожу!

— Я сам к вам приеду. Диктуйте адрес… Елена Викторовна, вы напрасно молчите. Думаете, мне так сложно его узнать? Или в прокуратуре будем разговаривать?

Она сдалась. Собакин записал адрес и пригрозил:

— Сегодня вам лучше не выходить из дома. Мне надо задать вам пару вопросов.

— Что вы наделали? — всплеснула руками женщина, когда Собакин положил трубку. — Теперь она на мне отыграется! Зачем, мол, следователю номер дала!

— Вы-то здесь при чем?

Тут раздался звонок в дверь.

— Извините, — сказала женщина и пошла открывать. Собакин вслед за ней вышел в прихожую.

За дверью стояла дама лет сорока в шортах и майке в обтяжку и близоруко щурилась.

— Оля, у тебя свет есть?

— Свет? Сейчас посмотрю. — Хозяйка щелкнула выключателем. — Да, есть.

— Опять предохранитель вылетел! — раздраженно сказала женщина. — Ума не приложу, что такое? Ни у кого не выбивает, а у меня выбивает!

— Может, перенапряжение в сети?

— Да я включила-то всего ничего. Компьютер, телевизор, электрический чайник…

— Вы живете на этой лестничной клетке? — вмешался в разговор Собакин.

— Естественно! — с иронией ответила дама в шортах. — И предохранитель вылетает отчего-то только у меня! Едва включила компьютер — и свет вырубился! Электрика надо вызывать!

— Давайте я посмотрю, — вызвался Собакин.

— Думаете, я не могу открыть дверцу, за которой находится распределительный щит, и щелкнуть рычажком? Да я сто раз это делала! Но почему именно у меня!

— Вы давно здесь живете?

— Всю жизнь!

— Может быть, соседи при ремонте начудили? -предположил Собакин. — Перемудрили с проводкой. Вот у вас и вылетают пробки.

— Может быть.

— Скажите, а Марину Юрьевну, которая раньше жила в этой квартире, вы знали?

— Естественно! — все с той же иронией ответила дама.

— А когда вы в последний раз ее видели?

— В начале января.

— Вы уверены? То есть вы уверены в том, что видели ее после Нового года, а не до?

— И до Нового года, и в Новый год, и после.

— Поясните, пожалуйста, — попросил Собакин.

— Пожалуйста! Новый год они встречали здесь, в этой квартире. Я, естественно, зашла их поздравить.

— Кого это «их»? — удивился Собакин.

— Марину и ее любовника. Мишу, кажется.

Собакин чуть не подпрыгнул. Так они с Конановым были любовниками! А это многое объясняет! И то, что Галина к маме решила уехать, а обручальное кольцо оставила дома.

— А почему такой богатый человек, как Михаил, решил встречать Новый год на съемной квартире? Ведь он был крупным бизнесменом, насколько я знаю. Имел загородный дом. Почему же они были здесь?

— Они называли это прощанием с прошлым. Кажется, должны были куда-то уехать в начале января. В турпоездку. И потом: загородный особняк еще не достроен. Так она сказала. Мы не были с Мариной близкими подругами, поэтому подробностей, извините, не знаю. Я иногда заходила, чтобы узнать, есть ли у нее свет. Дверца и замок тяжелые. А у меня длинные ногти. Да еще соседи слева скобу проволокой заматывают. Чтобы затруднить мне доступ. Точно: они нахимичили! Придется жаловаться в ЖЭК. Прежде чем лезть за распределительный щит, я обычно звоню в дверь к соседям.

— Хорошо. Вернемся к Новому году. Когда вы ее видели в последний раз?

— Четвертого января.

— Четвертого января! Вы уверены?!

— На сто процентов! Потому что четвертого у меня день рождения. И как назло вылетели пробки! А у меня гости. Я вышла к щиту — и тут увидела ее. Она выходила из квартиры с вещами.

— Выходила с вещами! — еще больше заволновался Собакин. — Четвертого января!

— Да. Именно так. Я занялась щитом, а она сумками. Я сказала «привет», а она только кивнула. И принялась дверь запирать. А я вернулась к щиту. Потом спохватилась. Она стояла у лифта, а я крикнула ей в спину: «Марина, у меня сегодня день рождения! Не зайдешь?» В это время двери лифта открылись, она, не оборачиваясь, махнула рукой. Некогда, мол. И уехала. Я не обиделась. У человека дела, турпоездка. Не до меня.

— Вы уверены, что это была она?

— За кого вы меня принимаете? — обиделась дама. — Зрение у меня, конечно, не очень, но ее одежду я узнаю из тысячи! И прическу. Она женщина со вкусом. Это была она. Марина.

— Большое спасибо.

Все это время нынешняя жиличка, Оля, внимательно прислушивалась к разговору. А под конец сказала:

— Здесь остались ее вещи, так я их не трогала.

— Вещи? А ну-ка, покажите.

— Так мне можно идти? — спросила дама в шортах.

— Конечно! Со щитом справитесь?

— А то!

Входная дверь закрылась, а Собакин пошел смотреть вещи Марины Юрьевны. Ничего примечательного он не нашел. Оставили то, что посчитали ненужным. Одежду, посуду, демисезонную и летнюю обувь. Все это можно купить. Ни документов, ни драгоценностей не было. Самое ценное она унесла. Это совпадает с версией следствия. Они с Михаилом Конановым были любовниками. Марина Юрьевна, юрист фирмы, была в курсе всех дел. Галина решила уехать к маме, а они собирались в турпоездку. Он поехал провожать жену на вокзал, но из-за пробок Конановы опоздали к поезду. Михаил привез жену обратно — и тут… Тут Кошкин, который его ждал, вынужден был расправиться с обоими. Марина Юрьевна, естественно, подумала, что шефа убрали конкуренты. Последнее время Конанов ввозил в страну сомнительный препарат, содержащий наркотики.

Она узнала об убийстве из вечерних «Новостей» или еще как-то. Может, ездила к нему домой, поскольку мобильный телефон не отвечал. Но узнала. И в панике решила сбежать. По ее логике следующей должна была быть она. Четвертого соседка застала ее выносящей из квартиры сумки. Марина Юрьевна очень торопилась. Взяла документы, драгоценности и в чем ходить. И исчезла. Куда? Кто знает! Женщина больше не объявлялась. Возможно, у нее были сбережения, и она решила спрятаться. Отсиживается где-нибудь. А возможно, ее нашли. Те, кто хотел прибрать к рукам фирму Конанова. Нашли и…

Собакин не удивится, если среди неопознанных трупов в городских моргах обнаружится тело юриста фирмы Конанова. Или не городских. Мало, ли куда она могла податься. В общем, дело темное, потому что здесь замешаны наркотики. А Кошкин врет. Последний штрих — визит к квартирной хозяйке. Собакин распрощался с жиличкой и пошел к Елене Викторовне.

Она жила в двух шагах. Собакина встретила агрессивно.

— А что я такого делаю? Людям помогаю! Беру как все!

— Но налоги не платите.

— Как же! Разжилась! Вам только дай! Набегаешься! Больше отдашь, чем заработаешь!

— Я к налоговой полиции не имею никакого отношения.

— Полиции! — взвизгнула Елена Викторовна.

— Меня интересует ваша предыдущая жиличка.

— Марина? Хорошая женщина.

— Расскажите о ней, — попросил Собакин. -Сколько она у вас жила?

— Года три.

— И скрылась так внезапно.

— Признаюсь, это меня удивило. — Елена Викторовна немного успокоилась и даже предложила: -Хотите чаю?

— Чаю? В такую жару?

— Ну кофе.

— Нет, ни чаю, ни кофе не хочу, — вздохнул Собакин. — Воды. Кипяченой.

— А минеральной?

— Давайте! — обрадовался он. Пока пил воду мелкими глотками, она рассказывала:

— Ничего плохого сказать про Марину не могу. Аккуратная. Я заходила к ней за деньгами в первую субботу каждого месяца. Предварительно позвонив. Иногда, если была занята, она просила прийти вечером в воскресенье. Но плату вносила в срок, аккуратно. В квартире был порядок. Я всегда считала, что с жиличкой мне повезло. И все так говорили.

— Все?

— Вы думаете, я одна этим занимаюсь? Квартиры сдаю?

— Квартиры?

— Ну что вы на меня так смотрите! Я заработала деньги, вложила их в недвижимость. Это надежнее, чем в банке. И доходнее. Не на пенсию же мне жить!

— Ну, до пенсии вам далеко, — прищурившись, посмотрел на нее Собакин. А женщина собою недурна. Откуда, интересно, деньги, чтобы вложить их в недвижимость? Но это не его дело. Собакин вздохнул: — Значит, она была аккуратна. И вдруг исчезла.

— Да. В первую субботу месяца, а это было седьмое января, я ей позвонила. Телефон не отвечал. Я подумала: Рождество. Ну, уехала. Подождала до девятого. Десятого ведь на работу.

— Кому?

— Что вы меня на слове ловите!

— Извините. Продолжайте.

— Девятого вечером я позвонила — телефон не отвечает. Вот тогда я заволновалась. Взяла ключи и пошла туда. Денег мне за январь не заплатили, и я посчитала, что квартира теперь находится в моем распоряжении. И вошла.

— Что вы там увидели? — подался вперед Собакин.

— Бардак! Вещи разбросаны, на мебели недельный слой пыли. Я подумала, что на нее это не похоже. Обшарила все, и…

Елена Викторовна осеклась. Покосилась на Собакина. Тот кивнул: продолжайте.

— В конце концов, я имею право. Квартира-то моя. Мне за январь не заплатили. Значит, имею! Никаких документов я не нашла, из чего сделала вывод, что жиличка сбежала. Даже не поставив меня в известность!

— А должна была? — с иронией спросил Собакин.

— У нас была договоренность. За месяц перед тем как съехать она обещала предупредить. И вдруг исчезла. Я от Марины этого не ожидала. — Елена Викторовна поджала губы. — А тут сосед. Сменщику, мол, квартира нужна. Русские, с Севера, один ребенок. Ну я и… Отчего людям не помочь?

— Все правильно. А Марина больше не объявлялась? За вещами, к примеру? Ведь в квартире остались ее вещи.

— Какие там вещи! Барахло! Раньше можно было бы в коммиссионку отнести, а сейчас… — Она вновь осеклась. — Я ничего не брала! Новые жильцы все запихнули на антресоли, думаю, часть выбросили. Что они не отнесли на помойку, то я отнесу. Вот и все.

— Вот и все, — эхом откликнулся Собакин. -А человек исчез. В квартире, где он жил, сделали ремонт, вещи запихнули на антресоли, и — никаких следов.

— Бывает. — Елена Викторовна пожала плечами.

— Что ж, не буду вас больше беспокоить. Но если она вдруг объявится…

— Через полгода?

— Всякое бывает.

— Хорошо, я вам позвоню.

— И если вдруг вспомните что-то важное. Я оставлю номер своего мобильного телефона. В любое время.

— Хорошо.

Уже в дверях он спросил:

— Скажите, а ее никто не искал?

— Милиция искала.

— Милиция?

— Родственники подали заявление в милицию. Они приходили. Один раз. Я рассказала то же самое.

— А кроме милиции?

— Нет. Больше никто не искал.

А вот это немного странно. Если кто-то охотился за фирмой Конанова, он должен был попытаться найти сбежавшего юриста. Но ведь это не единственный канал. Что может знать квартирная хозяйка? У Марины Юрьевны наверняка были подруги. Их бы поспрашивать.

Собакин распрощался и вышел на улицу. Ярко светило солнце. Он сделал все, что мог. И для Кошкина тоже, несмотря на свою к нему неприязнь. Завтра надо поехать к нему в СИЗО, вызвать на допрос и поставить перед фактом. Марину Юрьевну видели четвертого января, в то время как убийство супругов Конановых случилось третьего. Это противоречит показаниям Ильи Валентиновича. Вот так. Но это будет завтра. С утра.

Он должен узнать еще одну вещь. Сделать запрос в банк, где был открыт счет на имя Марины Юрьевны. Это стоило Собакину нервов и времени. Получить санкцию было непросто, а в банк он успел еле-еле. Под конец рабочего дня. Подробную информацию ему дать отказались. Но то, что ему было нужно, Собакин узнал. В январе месяце со счета главного юриста фирмы Конанова были сняты все деньги. Она не оставила ни копейки. Что подтверждало версию: Марина Юрьевна в бегах. Кошкину теперь придется непросто.

…Но утром его ждал сюрприз. Какое-то время Собакин даже не мог поверить в то, что случилось. И несколько раз переспросил в телефонную трубку:

— Что ты сказал?! Что?!

Потом долго сидел, обхватив руками голову. И так бывает. Бывает и так. Потом встал и вышел в коридор. Он направлялся к Василию Семенову.

В РАЮ

До обеда я не отходила от его постели. Обтирала водой с уксусом, меняла на лбу компрессы. Температура не повышалась, но и не опускалась. Я подумала: состояние стабильное, а это значит… Это значит, что я могу сбегать в аптеку. В аптеку?

Я задумалась. Она убита. У меня есть ключ от ее квартиры. Я знаю адрес. Она убита, а я жива. Мне могут понадобиться вещи, документы. Это воровство, но ведь Галя Зайкина умерла. Все будут думать, что Марина Юрьевна, юрист фирмы ее мужа, жива. И должны так думать. Для этого надо съездить к ней на квартиру и взять кое-какие вещи. Имитировать побег. Ведь милиция думает, что это заказное убийство, и заказали Михаила Конанова конкуренты. Надо поддерживать эту версию. Хозяин фирмы убит, а напуганный юрист сбежал. Надо ехать.

Я вошла в комнату и тихо позвала:

— Андрей.

— А? Что? — Он открыл глаза.

— Как ты себя чувствуешь?

— Сносно.

Он не умел жаловаться. Лежал с опухшей рукой, с высокой температурой — и ни звука. Я подошла, положила руку на его лоб. Марлевая повязка была сухой.

— Сейчас сменю компресс.

— Спасибо.

Я поменяла повязку на влажную и просительно сказала:

— Мне надо отлучиться. Часика на два. В аптеку и… по делам.

— Твоя мама беспокоится?

— Что?

— Ты не приехала. На вокзал за билетом, да? Хочешь уехать?

— Пока ты не поправишься, я никуда не уеду. Если ты, конечно, не возражаешь.

— Не возражаю.

— Значит, я остаюсь здесь на несколько дней. Должен же кто-то ходить за хлебом, варить тебе бульон, делать морс, — защебетала я.

— Спасибо.

— Ты уверен, что за два часа с тобой ничего не случится?

— Уверен. Подумаешь, температура!

— Э, нет, милый. Это не шутки.

Я машинально назвала его «милый». Как будто мы были знакомы сто лет. Как будто была его женой. Спохватилась и вновь защебетала:

— У тебя перелом, опухоль, тебе необходимо принимать антибиотики. Чтобы не было заражения крови. И как можно больше пить. Я все оставлю под рукой. Ты не вставай.

Я огляделась. Приметила у стены журнальный столик и кинулась к нему. Движения мои были суетливыми, нервными. Андрей внимательно следил за мной из-под опущенных век. Его здоровая рука опять полезла под подушку. Я скинула в кресло лежащие на столике книги и подтащила его к дивану. Порядок наведу потом. Поставила столик у изголовья и сказала:

— Вот так будет лучше.

Потом я разложила градусник, марлю, чайную ложку, принесла из кухни миску с водой, кувшин с морсом, супницу, чашку. Он вынул руку из-под подушки и тихо спросил:

— Ты вернешься?

— Конечно. Мне и в самом деле надо в аптеку.

— И все? — Его взгляд был странным.

Я вдруг подумала, что у него очень красивые глаза. Большие, светлые. А ресницы длинные и пушистые, хотя тоже светлые. Отвела глаза и наткнулась взглядом на голый торс. И вдруг вспыхнула. Полдня я обтирала его водой с уксусом и не чувствовала ничего, кроме сострадания. И вдруг пробило! Я увидела, что у него развитая мускулатура, широкие плечи и очень красивые руки. Волос на теле практически нет, лишь темные ореолы вокруг сосков. Кожа светлая, лоснится от пота, и кажется, что он намазан маслом. Отчего мускулатура рельефнее, а впадины заметнее. Я не любительница постельных сцен и могу сказать честно, что видела такое впервые в жизни. То есть откровенно рассматривала. Это было странное чувство. Мужа я любила, но рассматривать его, тем более обнаженным до пояса, мне и в голову не приходило. А если случалось видеть Михаила Конанова без майки, я думала о его гипертонии и больных почках. «Надо бы ему похудеть», — вот какой мыслью заканчивалось мое мимолетное разглядывание супруга. На этот раз все закончилось не этим. Мыслями, от которых, собственно, я и вспыхнула, а потом вскочила со словами:

— Мне надо бежать.

И ринулась в прихожую. Все, что случилось потом, я проделала на автопилоте. Даже не думала выдавать себя за нее. Слово «Ахмурина» исчезло из моих мыслей само собой. Ведь она убита, ее теперь можно только пожалеть. О мертвых либо хорошо, либо ничего. Я чувствовала к сопернице жалость. Такая молодая, красивая, перспективная. И — лежит теперь в морге с лицом, на которое страшно смотреть, так оно изуродовано двумя пулями.

Вы будете смеяться, но первым делом я зашла в аптеку. Из предосторожности отъехав подальше о дома, в котором нашла приют. Я думала о нем больше, чем мне хотелось. Чем должна была думать. Лекарства для него занимали меня больше, чем вещи и документы любовницы мужа. В аптеке я накупила кучу таблеток, предварительно проконсультировавшись у девушки, стоящей за прилавком в отделе готовых лекарственных форм. После рассказа о случившемся она оказала то, что они все обычно и говорят:

— Надо в больницу. Я не врач.

Разумеется, с переломом надо в больницу. Равно как и с простудой, болями в желудке, сердцебиением, и т. д., и т. п. Разумеется, в апреле надо подать в налоговую инспекцию декларацию о доходах. Разумеется, надо состоять на учете во всех возможных фондах. А также чистить зубы два раза в день, раз в полгода ходить к гинекологу, дантисту и окулисту, раз в год проходить флюорографию, сдавать кровь на три креста, гепатит и СПИД, мочу на белок, а мазок на все виды инфекций. Сделать УЗИ того органа, который предположительно болит, а лучше сразу всех для профилактики: вдруг там да начался какой-нибудь процесс, а вы еще об этом не знаете. Если у вас родинка, вы должны непременно узнать, не злокачественная ли она. Если много, то много раз узнать, отдельно по каждой. Еще надо раз в месяц отстоять очередь в сберкассу, сходить на родительское собрание, взять справку для того, чтобы получить положенные льготы, заскочить в ЖЭК…

И в каждом отдельном случае услышать:

— Как? Вы этого еще не делаете?! Как же вы тогда живете?!

Да как-то живу. Вот если вы исправно делаете все вышеперечисленное, то жить вам действительно некогда. Ваше время расписано по инстанциям. Вы страхуетесь от всех возможных рисков с риском задаться на смертном одре вопросом: а на что я потратил жизнь? И вспомнятся только коридоры, кабинеты, очереди у кабинетов и в конце каждого коридора ожидаемая награда — бумага. Документ, в котором официально подтверждено ваше существование. Который теперь вкупе со всеми прочими вы с чистой совестью можете порвать и выкинуть. Или попросить положить в гроб. К Господу с отчетом: прими в рай, анализы в порядке. Ума не приложу, отчего я умер!

Представьте себе: третьего января вы идете в травмпункт. Ну, представили? Жизнь в стране замерла на две недели. А вы идете в травмпункт. Везде, куда вы приходите, на вас смотрят как на врага. В магазине кислые, как кефир, продавцы, которые бесконечно долго, беспрестанно зевая, отсчитывают сдачу. На дверях всех остальных учреждений замки. Кто-то должен дежурить. И в больницах тоже. Но каждый из этих людей думает: а почему я? И его можно понять. И надо понять. И постараться обойтись своими силами, если это возможно.

Поэтому я молча сгребла лекарства с прилавка в сумочку и вышла из аптеки. Теперь я ехала на квартиру своей соперницы. В шубке, как у нее, и с похожей прической. Поэтому когда женщина, возившаяся с распределительным щитом, назвала меня Мариной, я ничуть не удивилась. В коридоре было темно, а увидев ее, я нагнулась над замком. Она тоже была занята. Когда женщина окликнула меня, я не стала разворачиваться к ней лицом. Махнула рукой — некогда, мол — и вошла в лифт. Больше меня близко никто не видел. Из квартиры я взяла документы, драгоценности и кое-какие вещи. Преимущественно зимние. Одежду, обувь, свитера. И деньги. Денег там было немного, зарплата и прочие доходы поступали на счет в банке. Я нашла кредитную карточку и блокнот. Изучив записи, можно найти пин-код. Редкий человек не записывает заветные четыре цифры, надеясь только на свою память. Я записываю. Думаю, что и она делала так же. Но это потом. В том, что она не взяла кредитную карточку с собой, нет ничего удивительного. Ведь она была с моим мужем, и он за все платил. Сумки я положила в багажник машины, решив в ближайшем будущем с ней расстаться. Вдруг кто-то видел ее на месте происшествия? Номера были заляпаны грязью, стекла тонированные, но береженого, как говорится…

Так я разжилась кое-каким добром. Надо сказать, что совесть меня не мучила. Ей все это уже не понадобится, малолетних детей у нее нет. Родители? Я знаю, что ее отец умер, мать живет со старшим сыном. У него свое дело, он богат. Родственники любовницы моего мужа не бедствуют, в то время как я в безвыходном положении. И потом: она мне должна. За те страдания, что причинила.

Зимой темнеет рано, да еще и погода была пасмурная. Весь день стояли серые сумерки, небо затянуло тучами. При таком освещении разглядеть меня в подробностях было невозможно. А издалека принять за нее — пара пустяков. Поэтому я и не опасалась. Галину Конанову здесь никто не видел, зато ее в норковой шубке цвета «белое золото» и с «нашей» прической видели все. Вот так я подтвердила версию о своей смерти. Выходит, что четвертого января юрист фирмы моего мужа Марина Юрьевна была жива. Значит, умерла именно Галина Конанова. Аминь. Надо бы заказать по ней панихиду.

Я вернулась домой к шести. Открыла дверь ключом, который он мне дал. А точнее, разрешил взять. В квартире было тихо. По пути я зашла в магазин, купила хлеба и кое-что из продуктов, в руках у меня были сумки. Одежду и обувь, взятую у нее в квартире, пока оставила в машине. Я вошла в прихожую и прислушалась. Тишина меня испугала. Сумки выпали из рук, я кинулась в комнату с криком:

— Андрей!

Он спал. Я тут же обругала себя дурой. С такой температурой человек, как правило, дремлет. Его неумолимо клонит в сон. Сама испугалась, его напугала. Он дернулся, открыл глаза, левая рука опять полезла под подушку.

— Боже мой! Как ты меня напугал! — Я в бессилии опустилась на диван у него в ногах. — Ну как ты?

— Вполне.

Он врал. К вечеру температура опять поднялась. Я начала давать ему антибиотики, внимательно прочитав инструкцию. Не думаю, что врач в травмпункте четвертого января скажет больше. Это были сильные антибиотики. Такие выписывали Женьке, когда у него было воспаление легких. Шесть раз в день. Через каждые четыре часа, ночью тоже. Если понадобится, я могу и уколы ставить. Галя Зайкина и это умеет. Умереть ему я просто-напросто не дам.

Не буду описывать трое суток, в течение которых я его выхаживала. В этом нет ни грамма романтики. В комнате пахло уксусом, едким мужским потом, влажным постельным бельем. Отвратительный запах! Запах болезни. Я по-прежнему спала в кухне на раскладушке. Дверь в комнату была приоткрыта, чтобы я услышала его зов. Если ему вдруг станет плохо. Но он был терпелив. На четвертый день температура спала до тридцати семи. Андрей взглянул на меня нормальными глазами. Я отметила, что он похудел, щеки ввалились, под глазами круги, губы потрескались.

— Ни одна женщина меня так еще не выхаживала, — тихо сказал он и благодарно погладил мою руку.

— А много у тебя было женщин?

— Нет.

— Не верю. — Я покачала головой. Он молод, хорош собой, спортсмен, это видно по развитой мускулатуре, холост, с отдельной квартирой. Никаких изъянов в нем на первый взгляд нет. Здесь должны были время от времени появляться женщины.

— Не хочешь — не верь. — Он пожал плечами.

— А та девушка? От которой ты шел, когда я тебя сбила?

Он поморщился:

— Случайность. Я думал, что это серьезно, но она так не думала. Я для нее неподходящая партия. Беден, неперспективен.

— Какое у тебя образование?

— Будешь смеяться.

— Нет.

— Я гуманитарий. Историк. Университет окончил.

— А что тут смешного?

— Кому в наше время нужны историки? Вот охранники…

— Ты работаешь в охране?

— Опять будешь смеяться. В школе. Но не в охране.

— В школе?!

— У меня десять часов истории. Остальное -физкультура. Совмещаю.

— Историк совмещает физкультуру! — не удержалась я. — Что-то новенькое!

— В нашей стране за последние два десятилетия все так перемешалось. И не такое бывает. Строители возглавляют спорткомитеты, инженеры-физики торгуют обувью, учителя работают на зоне.

— Где?

— Охраняют зэков, — серьезно сказал он. -Я знаю человека с дипломом педагога, причем преподавателя литературы. Который работает тюремщиком. Я, историк, преподаю физкультуру. Разве сейчас чем-то можно удивить?

Так вот откуда впечатляющая мускулатура! Совсем неплохо для историка. Он поймал мой взгляд и улыбнулся:

— Тренируюсь каждый день. У меня под диваном штанга.

Я заглянула под диван. Там и в самом деле лежала штанга. А под подушкой что — гантели? И я с сожалением сказала:

— Из-за меня ты долго не сможешь тренироваться. Рука-то сломана!

— Пустяки! Зарастет как на собаке! Три недели -и порядок. Буду временно вдохновлять своих учеников не личным примером, а силой слова. Тем более что после каникул у меня прыжки в высоту, -серьезно сказал он. — Вид спорта, в котором я не силен.

— А в каком силен?

Он улыбнулся:

— Что мы все обо мне да обо мне? Расскажи о себе, Галя. Как твоя фамилия?

Я вспыхнула. Признаться, за то время, что Андрей болел и преимущественно спал, я не только разжилась вещами любовницы мужа, но и заглянула в его документы. Нашла паспорт. Орлов Андрей Алексеевич действительно был прописан по этому адресу и родился, как и сказал мне, в городе Москве, в том же году, что и я, в том же месяце и… с разницей в один день! По гороскопу мы были одного знака Зодиака, и в этом году, как я недавно прочитала, нас обоих ожидали большие перемены. В частности, переезд. Вы верите в такие совпадения? Я нет, поэтому очень удивилась. Хотела было поделиться с ним своим открытием, но… Но не говорить же Андрею, что я заглядывала без разрешения в его паспорт!

— Галя? — настойчиво спросил он. — Ты мне ничего не расскажешь?

Неожиданно для себя я заревела. За эти несколько дней он стал мне так близок, что я готова была рассказать ему все, все, все. Начиная с самого начала. С истории моего замужества. Но он меня остановил:

— Не хочешь — не говори. Я тебя не гоню.

— Отсюда? — улыбнулась я сквозь слезы.

— И отсюда тоже. Живи сколько хочешь. Лучше, если ты будешь у меня под присмотром.

— Я обещаю все тебе рассказать. Мне только надо собраться с силами.

— Я тебя не гоню, — повторил он. — В смысле -не тороплю. Скажи только: тебе не надо никуда ехать?

— Уже нет.

— Вот и хорошо! — обрадовался он. — Наконец-то хозяйка в доме появилась! Тебе никогда не говорили, что ты замечательная?

Такие простые слова, но как же от них стало тепло! Он оценил, что я замечательная хозяйка! Умею все! Стоило пройти через все испытания! Галя Зайкина, ты молодец!

— И еще ты очень красивая, — тихо добавил он.

Тут уж я не выдержала.

— Ты меня обманываешь, Андрей. Я знаю себе цену.

— Нет, ты ее не знаешь. На месте твоего мужа я бы хорошенько подумал, прежде чем тебя отпускать.

Он смотрел на меня странно. Глаза потемнели, я чувствовала, что куда-то падаю. Лечу. Неумолимо в пропасть. А на самом деле нагибалась к нему, а мои губы тянулись к его губам. Это был наш первый поцелуй, но далеко не последний…

В АДУ

— Можно к тебе, Вася?

— Заходи, Владимир Иосифович.

Семенов закрыл дело и отложил его в сторону. Опять этот Пенкин! И опять удивил. Собакин сел на стул и тяжело вздохнул:

— В карьере каждого следователя случаются такие вещи.

— Не понял. Какие вещи, Владимир Иосифович?

— Если бы я вчера вечером поехал в следственный изолятор, сегодня бы этого не случилось.

— Не случилось чего?

— Помнишь, я говорил тебе о деле супругов Конановых? О том, что я задержал киллера? И что это было убийство из мести, а вовсе не заказное? Имитация.

— Ну. Помню.

— Так вот. Он сегодня ночью повесился в камере. Илья Кошкин. Который пытался подделаться под профессионального убийцу.

— А причина?

— По предварительному заключению судмедэксперта, подвергся насилию сокамерников. На теле синяки, ссадины, ну и так далее. Не выдержав надругательства над собой, он и… В общем, понятно.

— Киллер? Насилию? — откровенно удивился Семенов. — Что-то я такого не припомню!

— Да какой он киллер! — в сердцах сказал Собакин. — Лох! Ты бы его видел!

— Постой-ка… Фу ты! Заработался! — Семенов хлопнул себя по лбу. — Мне ж доложили о происшествии! Из СИЗО сообщили. В камере, где сидит Пенкин, ЧП. Мужик повесился. Идет разбирательство. Пенкин в карцер загремел.

— Он что, участник? Инициатор группового изнасилования?

— Выступал много. Выяснялки же идут. А этот Пенкин как бойцовский петух. Никакого сладу с ним нет.

— Дурак я, дурак, — сокрушался Собакин. — Ну зачем я попросил перевести Кошкина в другую камеру?

— А зачем, Иосифович?

— Как говорится, ты мне, я тебе. Кошкину было некомфортно там, где он раньше обитал, я его и перевел.

— Значит, его изнасиловали, и он повесился, -задумчиво сказал Семенов. — Что ж, все вроде бы в норме. А?

— Да. В норме. Разорвал на полосы ткань, скрутил петлю. И на решетке… Ночью…

— Ну, не переживай так, Иосифович.

— Почему я к нему вчера не пошел?!

— Вчера ты был занят. Рабочий день не резиновый, не растянешь. Зато дело теперь закрыто.

— Да. Выходит, что так. За кончиной Кошкина. Он убил, в этом нет никаких сомнений. Факт не отрицал. Мотив… Мотив тоже налицо. В том, что это никакое не заказное убийство, я убежден. И доказал это. С юристом тоже все понятно. Сбежала, как только узнала о покушении на шефа. Со счета в банке сняла все до копейки. На последнем допросе Кошкин был подавлен, говорил о том, что жизнь ему не мила. Это зафиксировано в протоколе. Проблемы с женой. Та его бросила, и Кошкин переживал. Очень уж любил ее. А тут еще и это: групповое изнасилование. В его самоубийстве нет никаких сомнений. Что ж, в деле Конановых с чистой совестью можно поставить точку.

— Ну вот видишь! Нет худа без добра!

— Как-то вовремя все случилось, Вася. Черт его знает! Интуиция мне подсказывает, что очень уж вовремя. И все довольны. Конкуренты получили фирму Конанова, мы получили убийцу, тот в тюрьме повесился — и дело в шляпе! К полному удовлетворению обеих сторон. Редкое везение. Все как по нотам.

— А что тебя смущает?

— Автор сего шедевра. Это ж Моцарт!

— Ну перестань. Ты честно отработал все версии.

— Да. Совесть моя чиста.

— Ну и успокойся. Что у тебя, работы мало?

— Работы много, — сердито сказал Собакин. -Видишь ли, в чем дело, Вася. Когда тебя, опытнейшего следователя, разводят, как мальчишку… У меня тоже есть самолюбие.

— Но нет доказательств, что тебя развели. Начальству доложил?

— Нет еще. Наверху, конечно, обрадуются. Все закончилось к взаимному удовлетворению сторон, я же сказал. Ох, кто-то здорово на этом сыграл! На том, что высокое начальство волнуют показатели. Но… Против фактов, как говорится, не попрешь. У меня нет ни малейшей зацепки. Все чисто. Пасьянс, как говорится, сошелся.

Об увлечении Собакина пасьянсами знали все. Он мог часами терпеливо перекладывать карты, собирая по мастям, и в это время раздумывать над очередным уголовным делом. Раз уж такой въедливый человек, как Собакин, говорит, что пасьянс сошелся, значит…

— Вот и отлично! Радуйся, Владимир Иосифович! Надо бы это дело обмыть, — решительно сказал Семенов. — И… забыть.

— Согласен. В пивную пойдем? — Собакин тоже знал о пристрастии Василия к пиву.

— Можно. Я тут новое местечко открыл. Где разливное пиво просто душу греет. Вобла, раки. Давай после работы, а?

— Хорошо. — Собакин поднялся. — Пойду с докладом к прокурору. Главное, чтобы в моем голосе был оптимизм.

— И не вздумай говорить о своих сомнениях.

— Не учи меня жить, Василий. Все-таки я тебя старше. У меня опыта больше, — грустно пошутил следователь по особо важным делам и вышел из кабинета…

…Семенов вновь видел перед собой Пенкина и чувствовал невольное напряжение. Хотя тот сидел, расслабившись, вальяжно закинув ногу на ногу, в серых глазах — пустота. Замечания ему Семенов не делал. Возможно, это провокация. У Пенкина своя игра, не надо идти у него на поводу.

— Курить не начали, Пенкин? — вскользь поинтересовался Семенов.

— Начальник, я ж только бросил. Извиняюсь, Василий Иванович.

— Я слышал, ты и находясь в карцере, делаешь гимнастику. Усиленно тренируешься. Зачем?

— Чтоб боялись, — охотно пояснил Пенкин. -Слухи-то идут. Стены, они только для людей глухие. А слову не преграда.

— Да ты философ, Пенкин. Что можешь сказать по поводу инцидента?

— Какого инцидента? — вытаращил глаза тот.

— Один из твоих сокамерников на днях повесился.

— Ах, это! — протянул Пенкин. — Я бы на его месте тоже это… того.

— Почему?

— Ну ты даешь, Василий Иванович! А то законов не знаешь! Кому ж в опущенных охота ходить! Раз уж случилось — не отмоешься.

— Странно все это. Законы я знаю. К убийцам сокамерники относятся с уважением. Статья-то серьезная, Пенкин. Не то что у тебя.

— Вел он себя неправильно.

— Как именно?

— Не мне вам объяснять. Раз законы знаете. -Пенкин прищурился.

— Ты в этом участвовал?

— Да ты что, начальник?! — Глаза у Анатолия невинные, как у младенца. Семенов знал, что ни один из сидевших в одной камере с повесившимся Кошкиным не признался в том, что участвовал в изнасиловании. Круговая порука.

— Ладно. Будем считать, что я тебе поверил. Пойдем дальше. Я вот подумываю устроить тебе очную ставку, Анатолий.

— С кем?

— С одним из твоих подельников.

— Э, Василий Иванович! Шалишь! — погрозил пальцем Пенкин. — Мобилы я один воровал. Ты мне групповуху не шей, не выйдет. Не подпишусь я под этим, и не проси.

— А я не это имею в виду. Твою первую ходку. Ты ж не один тогда под суд пошел.

Семенов внимательно следил за лицом Пенкина. Ни один мускул не дрогнул. Тренинг? Ох и парень! Вдруг губы Анатолия Пенкина растянулись в улыбке. Семенов невольно вздрогнул. Мысли, что ли, читает?

— Коли деньги у государства есть, проверяй, -улыбаясь, сказал Пенкин.

— А при чем здесь деньги?

— Так эта… того… не близко они. Кореша-то мои.

— Ну, билет до Сосенок не так дорог.

— Может, ты и в Европу слетаешь? — усмехнулся Пенкин. — Повод есть. На солнышке погреешься, ножки в море помочишь.

— Так ты знаешь, что один из твоих друзей нынче в большом авторитете и вдали от родины! Где именно?

— Я не понял: ты за дурака меня держишь, Василий Иванович? — обиделся Пенкин. — Ты соображаешь, кого предлагаешь сдать? Да я и не знаю ничего.

— Отношения не поддерживаете?

— Да ты что?! Кто он и кто я! Мне ж когда судимость-то сняли!

— Однако мобильные телефоны воровать стал. Спустя восемнадцать лет после отсидки.

— Так то обстоятельства, — протянул Пенкин.

— Иностранными языками владеешь? Какими? Отвечать! Быстро!

— Я не понял…

— Хватит дурака валять! Английский знаешь?

— Шутишь?

— Не юлить! Да, нет?!

— Нет.

— А это мы сейчас проверим.

Семенов написал на листке бумаги: «Natalia Shusova die». И пододвинул листок к Пенкину. Тот какое-то время тупо смотрел на бумажку и шевелил губами. Семенов следил за его реакцией. Думает? Паузу держит? Соображает, правда это или нет. Что его любовница умерла. Die. Примитивно, конечно. Но как тогда? Подсунуть ему текст на английском? Потом на французском? И что толку? Сказать о смерти Чусовой — значит спровоцировать. Она ему, видимо, дорога.

— Про Натаху что-то, так? — наконец спросил Пенкин. — Наталиа… А дальше?

— Не понимаешь?

— Да на кой вам сдался этот язык?

— Какой язык?

— Английский.

— Ага! Значит, ты понял, что английский!

— Восемь-то классов я закончил.

— Я проверю. А если Пенкин учил в школе немецкий? Прокалываются-то на мелочах, Пенкин. Ты не знаешь, какой язык Анатолий учил в школе.

— Фу ты, как сложно! — Пенкин откинулся на спинку стула. — Ну, давай в шпионов поиграем.

— Нет, ты не шпион. Но за границей бывал. В каких странах?

— На Полюсе. С пингвинами общался. На китайском. По-китайски то же самое напиши. Не можешь?

— Ты что себе позволяешь? — Семенов стукнул по столу кулаком.

— А ты? Что значит dia? Ты думаешь, мне с воли весточки не приходят? Думаешь, я не знаю, что она жива? Вчера, по крайней мере, была жива. Передачу мне приносила.

— Ах ты… Ты понял фразу!

— Конечно.

— Ты знаешь английский! Только что признался!

— Ни хрена я не знаю.

— Но…

— На плече у моего соседа по нарам, когда я зону топтал, была наколка: «Life qwikiy die young», — на отличном английском сказал Пенкин. — Что значит: «Живи быстро, умри молодым». Он так и поступил. Большой интеллектуал был, между прочим. Высшее образование имел. Жаль. Что умер. Слово dia, то есть «умирать», я запомнил. Кстати, со ссылкой на моего кореша: правильнее было бы сказать «She is dead». «Она умерла». Ни хрена ты не знаешь, Василий Иванович. По английскому в вузе у тебя было «удовлетворительно», да и то еле вытянул. А берешься проверять знание языков. Ну как это называется? — грустно спросил Пенкин.

— Ах ты… — опешил Семенов. — Ты за кого меня принимаешь?!

— А зачем подлянку кидать? Я что, не объяснил? Признайся и ты, Василий Иванович, что это была провокация. Это нечестно.

— Ты ж без малейшего акцента сказал фразу на английском!

— Ну, это ты врешь. Потому что ни хрена не знаешь. Надо было язык в институте учить. Даже тот, кто прожил за границей долгие годы, имеет акцент. Избавиться от него очень трудно, практически невозможно, — наставительно сказал Пенкин. — Акцент у меня есть, это любая экспертиза докажет. Поскольку я русский по происхождению. Номер не проходит.

Семенов сидел, открыв рот. А ведь выкрутился! Вот о чем он думал, шевеля губами и читая написанную следователем фразу! Отменная реакция! Каких-нибудь полминуты понадобилось Пенкину, чтобы принять решение. Выяснить, правда ли, что его любовница умерла, и не подставиться. Попробуй проверь, с кем он пересекался на зоне! И ведь подстраховался: кореш, у которого была наколка на плече, якобы умер. И по поводу оценки в дипломе он прав. Семенов еле-еле вытянул на троечку, а зачеты сдавал по многу раз. Язык давался Василию Семенову, деревенскому мужичку, с огромным трудом. Ну не мог он освоить времена глаголов, их было бесконечное множество. Уел его Пенкин. А скорее, не Пенкин. Но Семенов уже понял, что с ним надо осторожно. Почувствовал даже невольное уважение.

Ведь если бросить валять дурака, прислушаться к советам Олега Хлынова и довериться Пенкину, тот проведет следствие, как опытный лоцман корабль по знакомому фарватеру, огибая все мели. До суда, где ни разу не проколется. Так что же получается? Он, Василий Семенов, — игрушка? Инструмент в руках умного и опытного преступника? Самолюбие мешает. Ох как мешает! Ведь он -власть! А кто такой Пенкин? Бандит. Семенов невольно сжал кулаки. Пенкин смотрел на него с грустью в светлом взгляде. И… с сочувствием.

— Ну что, Василий Иванович? Соврал ты мне?

— Насчет Натальи? Да, соврал, — неожиданно для себя признался Семенов. — Разумеется, она жива. Я вызвал ее для беседы. Завтра утром.

— Ты смотри это… того… Поаккуратнее. Женщина чувствительная. Вот ты, положим, тоже не женат…

— Откуда знаешь?

— Я тебе про стены говорил? Они для людей непроницаемые, не для вестей. О тебе известно все, и не надо на меня так смотреть. Ты должен меня понять. Я тоже всю жизнь искал свою женщину. Только свою. И вот нашел наконец. И терять ее не хочу. Ради нее я даже согласился прийти с повинной, отсидеть сколько положено и остаться чистым. Тебе тоже когда-нибудь повезет…

— Ну хватит. Это переходит всякие границы, -не выдержал Семенов. — Идите в камеру, Пенкин.

— Так я ж в карцере.

— Тем более.

— За что, Василий Иванович? — тихо спросил Пенкин. — За что злобствуешь?

Семенов опомнился: на себя надо злиться. Не может он доказать, что Пенкин не тот, за кого себя выдает, и все тут. Интуиция? «Ты еще в Сосенки съезди, Василий, — сказал он сам себе. — То-то все посмеются».

— Я думаю, что разговор с вашей со… Натальей Чусовой все расставит по местам. А пока идите, Пенкин. Идите.

Дверь закрылась. Семенов вдруг вспомнил, как сидел в пивной с Собакиным. И как тот сказал: «Если все настолько очевидно, значит, заведомо неправильно». Но как и у Собакина, у Василия Семенова не было доказательств и было начальство. Которому важны показатели. И чего он полез с английским? Вспомнив эпизод с запиской, Семенов побагровел. То-то Пенкин мысленно хохотал. И вновь проснулось самолюбие. Не сдаваться. Надо бы кого-нибудь послать в Сосенки. К примеру, Хлынова. А что на это Верка скажет? Вспомнив звук работающей пилы, Семенов невольно поморщился. Лето на дворе, у жены Хлынова совсем другие планы. А если Пенкин учил в школе немецкий? Фу ты! Он же все объяснил! Что ты хочешь найти в деревне Сосенки, Василий Иванович?

В РАЮ

…Настало время поговорить и о любви. Вы уже и так все поняли, но я-то молчать не могу! У меня ж за спиной крылья, как не взлететь? Если бы не любовь… Если бы не любовь, все пошло бы совсем по другому сценарию. Став заказчиком убийства своего мужа, я круто изменила свою судьбу. В меня словно дьявол вселился. А потом Андрей. И — закрутило! А во всем виновата… любовь.

Я наконец поняла, что все эти годы ошибалась. Принимала за любовь то, что на самом деле ею не являлось. Я думала, что люблю своего мужа Михаила Конанова. Он был старше на десять лет, умнее, опытнее, и я доверилась ему, как ребенок доверяется воспитателю в детском саду. Любит ли он его? Да, ходит по пятам, цепляется за подол, заглядывает в глаза, смотрит в рот и… слушается. Это его долг — повиноваться. Но проходят годы, ребенок вырастает, и что от всего этого остается? Помним ли мы своих воспитателей? В лучшем случае мы им благодарны. Если они отвечали взаимностью. Нелюбимый же ребенок старается об этом не вспоминать и всячески избегает встреч.

Галя Зайкина выросла. И поняла, как она была не права. Если вы не верите в то, что где-то ходит по свету ваша вторая половинка, то это напрасно. Я тоже не верила. Оказалось, что нас с Мишей отталкивало друг от друга лишь потому, что мы изначально не были созданы друг для друга. Я за него цеплялась вследствие своей детской беспомощности, он же тянулся к той, которая подходила ему гораздо больше. Он не был моей второй половинкой, а я его. Мне повезло. Я все-таки соединилась с тем, кто был мне предназначен. При ужасных обстоятельствах, наделав кучу ошибок, которые уже невозможно было исправить. Кроме одной: отныне мы должны были быть вместе. Теперь я знала, что такое рай. Вся моя прошедшая жизнь — в достатке, без жилищных и материальных проблем -была адом. Я не жила, а мучилась. Но вид на жительство в раю обошелся мне слишком дорого. Ценою двух жизней и своей собственной смерти. Ибо как же теперь Галя Зайкина будет жить, если по всем документам она умерла? Умереть либо отвечать по закону: ничего себе, выбор! Выхода я пока не видела.

Мы сошлись на удивление быстро, и душой, и телом. Я же говорила, что у меня с самого начала было чувство, что мы с Андреем знакомы лет сто. Он знал обо мне все, и все понимал с полуслова. Трудно себе представить, насколько мы с ним были похожи! Нам нравились одни и те же фильмы, актеры, книги, диски, певцы… Он был историком по образованию, у меня, гуманитария, это был любимый предмет в школе и институте. Преподаватель историографии, доцент, гроза студентов, не раз говорил:

— Галя, я поставлю вам «отлично». Вы историю понимаете.

И даже ходили слухи, что мы с ним, потому он и… Не с ним, а с историей, которую я любила. Потому и.

В квартире у Андрея было много книг, во время его болезни я только и делала, что читала. Глотала их жадно, будто хотела насытиться за все те годы, что жила с чужим мне человеком. Миша был равнодушен и к истории, и к литературе. Темы, которые меня интересовали, были для обсуждения закрыты. Он мог говорить только о бизнесе и о своей фирме. Еще о футболе. Поскольку сказать мне было нечего, я слушала. Да мое мнение его и не интересовало. Моя семейная жизнь с самого начала была похожа на урода. Одна ее половина усохла, а вторая раздулась до неимоверных размеров. Мой супруг солировал, я же была подмостками театра, где все это происходило. Меня попирали ногами и заставляли терпеть. Сколько же всего накопилось в душе! Подумать страшно! Это не я его убила. Он вынудил меня так поступить.

Как выяснилось, Андрею тоже не с кем было поговорить о предмете, который его интересовал. Мужчина-историк, разве не смешно? Ну, какая у него зарплата? Потому у девушек эта профессия популярностью не пользуется, они предпочитают олигархов, банкиров, на худой конец бизнесменов, как мой покойный супруг. Андрей мог бы позабавить слушательницу каким-нибудь историческим анекдотом, но он с презрением относился к сплетням, почерпнутым из сомнительных источников, предпочитая архивные документы. Он относился к предмету всерьез и ненавидел рассказывать о том, кто с кем и когда. Тема, которая всех, собственно, и интересует. Некоторые на ней хорошие деньги делают, и никто не вправе их осуждать. Андрея же интересовали реформы правителей, а не альковные истории из их жизни. Исторические сериалы он терпеть не мог, говоря, что там слишком много ошибок в описании быта и нравов. Мол, в таком-то веке люди не могли так говорить и подобным образом себя вести. Такое ощущение, что в кармане камзола какого-нибудь помещика лежит мобильный телефон, и вот-вот он его оттуда достанет, чтобы позвонить в Зимний дворец, а смазливая горничная с безупречным макияжем и прической, обильно покрытой лаком для волос, улыбаясь, скажет в рекламной паузе:

— Пользуйтесь косметикой фирмы, которая выбрала меня своим лицом!

При этом Андрей никогда такие фильмы не критиковал. Просто переключал телевизор, случайно наткнувшись, но говорил:

— Не исключено, что это кому-то нравится. Надо уважать чужое мнение.

Никогда он не злобствовал с пеной у рта:

— До чего мы дожили! Ну и нравы! Надо все это запретить!

Напротив, называл себя человеком, отставшим от жизни. Мол, таких, как я, мало, ориентироваться на мнение единиц — значит обречь проект на коммерческий неуспех. И это нравилось мне в нем больше всего. Терпимость. Каждый имеет право жить так, как хочет, смотреть то, что хочет, читать то, что нравится. Вот Миша не выносил, когда кто-то имел мнение, отличное от его. Он хотел иметь рядом рабыню, а не партнера. Муж приходил на кухню, где я разогревала ужин и одновременно смотрела сериал, и тут же брался за пульт со словами:

— Как можно смотреть эту чушь?

Он переключался на спортивный канал, полминуты смотрел футбол и тут же уходил, потому что ему рядом со мной было некомфортно. Переключать телевизор при этом он и не думал. Так могло повторяться раза три. Или больше. В зависимости от того, сколько бутербродов ему захочется съесть и сколько бутылочек пива выпить.

— Как можно смотреть эту чушь? — Щелчок -футбол — хлопок дверцы холодильника — уход -бразильцы опять в атаке.

В конце концов я сдавалась. Он приходил, видел на экране обожаемых бразильцев и спрашивал:

— Какой счет?

Это при том, что он тоже смотрел футбол. В соседней комнате. И, разумеется, знал счет. Я тоже знала, что он знает, потому и отвечала, расставляя тарелки:

— Не знаю.

— Смотришь и не знаешь? А что ты вообще знаешь?

В любом случае я была виновата. Смотрела ли я сериал или терпела футбол. Если бы знала счет, он все равно нашел бы повод придраться. Я знала продолжение любого диалога:

— Два — ноль.

— А на какой минуте забили?

— …

Или:

— На двадцать пятой.

— А первый гол на какой?

Возможно продолжение:

— Первый на пятнадцатой.

— Кто тебе сказал? Ты же не с начала смотрела!

— Комментатор.

— Этот м… ничего не понимает в футболе! Как ты можешь его слушать? Вот что значит женщина! Немедленно убери звук!

Поэтому я благоразумно отвечала на вопрос о счете «не знаю». Дабы избежать всех возможных продолжений, любое из которых было не в мою пользу. И бунта на корабле, который однозначно закончился бы фразой: «Не нравится — я тебя не держу!» А причина была лишь в том, что мы друг другу не подходили. Вот он постоянно и придирался.

Совсем по-другому было с Андреем. Я приходила на кухню, где он смотрел спортивный канал. Он тут же брался за пульт:

— Ты ведь смотрела в комнате сериал.

— Если не посмотрю пять минут, ничего не пропущу.

— Аналогично. В ближайшие пять минут никто не забьет. Играют преимущественно в центре поля.

— А какой счет?

— Галя, тебе это не интересно. Давай я в комнату пойду пылесосить, футбол можно смотреть и без звука, а ты будешь готовить ужин и смотреть сериал.

Возможно и такое продолжение:

— Да ну их всех к черту! Иди ко мне.

И это продолжение мне нравилось больше всего. Я наконец уверовала в то, что у каждого человека есть вторая половинка, и рано или поздно он ее находит. Так что не отчаивайтесь. Если ваша семейная жизнь не складывается, это значит, что вы еще в поиске.

Но все это было потом. Сначала он болел. Несколько дней держалась температура, потом я не отпускала его на улицу, потому что скользко. Потом он вырвался-таки, сказал, что должен отметиться на работе. Я тут же в него вцепилась:

—Я с тобой!

И из дома мы вышли вместе. И вдруг до меня дошло: я давно уже не ходила по улице в сопровождении мужчины! Под руку с мужчиной! Мой муж меня стеснялся. Как правило, ждал в машине, если мы собирались за покупками, а у магазина говорил:

— Иди, я сейчас. Машину закрою.

Знаки внимания — типа открыть перед женщиной дверь или подать руку, когда она выходит из машины, Миша мне никогда не оказывал. Не дарил цветов, не говорил, что любит, что же касается маленьких нежностей вроде пожатия руки и поцелуя в щечку — молчи, грусть! Я, наивная, думала, что он этого не умеет. Сын доктора наук и интеллигентной женщины, преподавательницы иностранного языка. Бывает. В знак протеста вырос хамом. Да, я так думала, но… Ничего подобного! Следя за его любовницей, я убедилась, что умеет, и даже очень! Она заставила его вспомнить, что он воспитанный человек, потомок интеллигентов! Молодец!

Раньше я злилась, а теперь… Теперь в моей душе проснулись совсем другие чувства. Я раскаивалась. Ну зачем я им помешала? Похоже, что они-то и были половинками единого целого. А я как раз лишняя, инородное тело, которое между ними вклинилось. Надо было просто подождать. Пока и со мной это случится. Пока меня полюбят такой, какая я есть. Но с другой стороны, в этом случае я могла так и не дождаться своего счастья. Где бы мы с Андреем могли познакомиться? В общественном транспорте? Смешно! Наши маршруты никогда не пересекаются. То, что его случайная девушка жила в центре, лишь эпизод. Эпизод, не имеющий продолжения. В магазине? Мы ходим в разные магазины. Он не покупает черную икру и парное мясо, как жена крупного бизнесмена Михаила Конанова. В театре? А в театр не хожу я. Не с кем. Да и ему тоже. Не с кем. У нас не было шансов встретиться, если бы не…

Молчи, грусть! Не надо об этом вспоминать.

Теперь я шла под руку с любимым мужчиной по улице и заботилась о том, чтобы он не поскользнулся.

— Осторожно!

— Не беспокойся, я крепко стою на ногах.

— Да уж. Мне повезло. Будь твоя реакция похуже, я бы уже была под арестом. — Прикуси язык, Галя Зайкина! Иначе нарвешься!

Он ничуть меня не стеснялся. Напротив. И даже здоровой рукой открыл передо мной дверь, когда я зашла в супермаркет.

— Не покупай много, — сказал перед тем, как уйти. — Если хочешь, посиди в кафе, подожди меня. Я помогу донести сумки.

— Ну вот еще! Себя донеси.

— Галя, ты меня обижаешь. Я все-таки мужчина.

— Со сломанной рукой. Не беспокойся, я ко всему привычная. Сумки донесу сама.

— Я ненадолго, Галюша. Отмечусь на работе и вернусь. Директриса у нас мировая, она меня поймет. И то, что я больничный не беру, оценит.

— Что, некому заменить?

— Историки в дефиците. И преподаватели физкультуры тоже. Учителя идут в колледжи, в лицеи. Там больше платят. И по частным урокам.

— А ты? Ходишь по урокам?

— Бывает, — уклончиво ответил он.

И мы на время расстались. Я пошла за покупками, он на работу. Я вернулась чуть раньше и занялась ужином. Никогда еще не готовила в таком приподнятом настроении. В этой квартире я вообще все делала с удовольствием. Хотя ей было далеко до наших апартаментов в центре. Здесь была всего одна комната, мебель самая простая, отечественного производства, обои самые обычные, с рынка, санузел совмещенный, кухня небольшая, без посудомоечной машины, пылесос старый, а стиральная машинка допотопная. Но я не чувствовала, что упала с высоты на самое дно. Напротив. Взлетела к облакам. Воспарила. И не надо мне огромных денег моего мужа. Они не принесли мне счастья. Одна только мысль мучила Меня: Женька. Как только я вспоминала о сыне, на глазах сами собой выступали слезы. Вот этого я не имела права делать. Надо как-то дать о себе знать. Надо что-то делать.

Я знала, что рано или поздно пойду к нему. Скорее рано. Сердце мое не выдержит. Как бы узнать, что с Женькой все в порядке? Крепись, Галя Зайкина! Крепись!

И в этот момент вернулся он. Честно скажу, если бы не Андрей, я бы всего этого не выдержала. Давно бы уже лила слезы в милиции, и они не успевали бы записывать мои признания. Но мне так хотелось немножко побыть любимой!

Мы стали любовниками в конце января. Спустя три недели после знакомства, хотя и жили все это время под одной крышей. Люди, которые друг для друга предназначены, не обязательно тут же прыгают в постель. Куда спешить? Ведь у них впереди Вечность. Я даже испытывала страх: а вдруг очарование развеется? Мы окажемся в объятиях друг друга, он увидит меня без одежды, потом положит руку на мою грудь — и начнется все то же, что и раньше. Я буду делать вид, что мне приятно, и думать про себя: скорей бы все закончилось! Мне показалось, что он тоже всячески отдалял этот миг. Целовались мы беспрестанно, но каждый раз я заботливо спрашивала:

— Как твоя рука?

Это был повод. Он видел мой страх и опасался причинить мне боль. И делал вид, что причиной всему его болезнь. Вот Миша… Господи, когда же я перестану их сравнивать! Надо либо иметь столько любовников, сколько не в состоянии запомнить, либо единственного, на всю жизнь. Двое — худший из вариантов. Эти беспрестанные сравнения кого угодно с ума сведут. В такой ситуации надо срочно заводить третьего. Я так думала, пока не растворилась в его глазах. Все произошло внезапно, без какой бы то ни было подготовки и вообще без слов. Я даже забыла спросить, как его рука.

Было очень холодно, я поняла, что не могу больше спать на кухне, на раскладушке. И попросилась к нему под одеяло. Мы включили обогреватель и решили переждать холода на диване, согревая друг друга своим теплом. Морозы были такие лютые, что занятия в школе отменили. Но нам было чем заняться. За окном завывал ветер, люди сидели по домам, транспорт работал с перебоями, в магазинах было тускло, потому что страна перешла на режим энергосбережения. Что делать в такую погоду? Детей! Если, конечно, у вас не отключили отопление.

У нас, к счастью, не отключили, а благодаря калориферу даже было душно. Мы залезли под пуховое одеяло, лежали, лежали и… долежались! У меня при этом было такое ощущение, что мы уже занимались любовью раз тысячу. Его тело было знакомо до мельчайших подробностей. Быть может, потому, что я три дня обтирала его водой с уксусом? Сейчас я старательно повторяла все эти ямки и выпуклости, стараясь не зацепить темные волоски вокруг сосков, и чувствовала странное томление. Мое тело будто плавилось, истекая соком, глаза сами собой закрывались, движения рук становились все более плавными. Мне было интересно его изучать, теперь уже с другим чувством. Не как больного. Какое-то время он ждал. Потом резко ко мне развернулся и впился губами в мой рот.

Дальнейшее я помню смутно. Голова у меня кружилась. Должно быть, от духоты. В ушах стоял звон, а все чувства сосредоточились ниже пояса. Оттуда, где соприкасались наши тела, разливался жар. Все вокруг пылало — его тело, простыня, подушка, даже сам воздух казался раскаленным. Из наших уст вырывался жар, наши тела моментально покрылись потом. Одеяло было откинуто. Я успела только подумать, что любовь — это прекрасно! А когда обоим партнерам близость доставляет наслаждение, то это еще и красиво. Мне даже захотелось взглянуть на нас со стороны. И много чего еще захотелось. Но все закончилось слишком быстро, потому что мы оба были слишком голодны.

Я откинулась на подушку и спросила:

— Как твоя рука?

И тут мы оба расхохотались. Фраза, уже ставшая ненужной. Потом он заботливо спросил:

— Тебе не было больно?

Я отрицательно покачала головой. Говорить не хотелось. О чем? Восемнадцать лет я была замужем, но единственное, чему радовалась все эти годы — это когда все заканчивалось быстро. И происходило не чаще, чем раз в месяц. Я имею в виду действо, которое язык не поворачивается назвать любовью. К примеру, половой акт. Именно акт. Замечательное слово! Равное акту гражданского состояния, именуемому браком. Я даже догадываюсь, кто его придумал. Человек, не знающий прелестей плотской любви. Акты у нас с супругом случались еще до регистрации брака, при этом я искренне считала, что люблю его. Значит, вправе за него бороться. Интересно, а как у него было с другой женщиной? С моей соперницей? Если так же, как у меня с Андреем, то единственное, чего хотел мой муж, это развестись. Как я его теперь понимаю! Мне надо было их отпустить.

— О чем ты думаешь? — настойчиво спросил Андрей.

— Пустяки.

— Это не пустяки. Ты о муже думаешь, да?

— Да. — Я просто не могла ему врать.

— Вы разошлись?

— Нет. Хуже. Он умер.

— Расскажи.

— Не думаю, что я готова.

— Он плохо с тобой обращался?

— Не то, — поморщилась я.

— А что тогда?

Я резко приподнялась на локте и требовательно посмотрела ему в глаза:

— Скажи, если бы ты узнал обо мне что-то ужасное… Что бы ты смог мне простить, а что бы не смог?

— А ты? — осторожно спросил он.

— Во-первых, я первая спросила. А во-вторых… Ты это ты. Орлов Андрей Алексеевич. Твоя жизнь прозрачна, как… Как стекло. За тобой не может быть никаких ужасных грехов. Преступлений. В то время, как я… Я преступница.

Андрей слушал внимательно, глаза у него потемнели.

— Но, может быть, все не так страшно? — тихо спросил он.

— Еще хуже, чем ты можешь себе представить! -сказала я с отчаянием.

— Обязательно говорить об этом в первый же день?

— В первый? Почему в первый?

— Ты только-только стала моей — и тут же хочешь повесить на меня все свои проблемы.

Я его не узнавала. Что такое? Неужели все эти знаки внимания, джентльменское отношение лишь до определенного момента? Добился своего — и знать не хочет о моих проблемах. Вот они, мужчины!

— Я не навязывалась.

— Галя, не обижайся. Есть вещи, которые я не хочу знать.

— Тебя, к примеру, не удивляет, что я не спешу на работу? Что мне никто не звонит? Я не говорю о своих планах на будущее?

— Допустим, немного удивляет.

— Допустим? Немного?

— Успокойся.

— Хорошо. Я вижу, что мы оба еще не готовы.

— Согласен.

Голос у него был странно напряженным. Я опять не понимала. Что происходит? Мы, похоже, подошли к опасной черте. За которой наступает черед откровенных признаний. Ну, его-то тайны не идут с моими ни в какое сравнение! Он, по крайней мере, Андрей Орлов. В то время как я теперь и сама не знаю кто. Надо вернуться в начало.

Я потянулась к его губам.

— Вот это правильно, — сказал он с улыбкой, оторвавшись на миг от моих губ. — Все равно мы сейчас ничего не решим. Ты слышала прогноз погоды? Надо это пережить. Просто пережить. А потом мы что-нибудь придумаем…

А пока мы не придумали ничего лучше, чем заняться любовью. А что собственно, может быть лучше?…

В АДУ

Василий Иванович, тут к вам Чусова Наталья Алексеевна. С повесткой, — доложил дежурный по внутренней связи.

— Да. Жду.

Семенов немного волновался. Какая она, любовь Анатолия Пенкина? Похоже, что зацепило крепко. Не играет. Если он человек-загадка, то какова же она? Сведений о Чусовой немного. Семенов навел справки и выяснил, что Наталья Чусова -владелица салона красоты, зарегистрирована в городе Москве, у дальней родственницы, и по сию пору проживает в квартире, которую снимал Пенкин. Уже противоречие. С чего ей, обеспеченной женщине, ютиться в однушке в старой пятиэтажке? Приехала в Москву из деревни лет пятнадцать назад. Возраст: сорок два года. Старше Пенкина. Ненамного, но…

Все это Семенов вспоминал, пока Наталья Алексеевна блуждала по коридорам прокуратуры. Она не спешила, он же невольно продолжал волноваться. Наконец раздался стук в дверь.

— Войдите! — крикнул Семенов и поправил галстук.

Дверь открылась.

— Здравствуйте, — улыбнулась женщина, стоящая на пороге.

Пока она закрывала за собой дверь и шла к столу, Семенов внимательно ее разглядывал. Первое, что он отметил, — Наталья Алексеевна выглядит значительно моложе своих лет. Больше тридцати пяти он бы ей не дал ни за что. Да и тридцать пять с натяжкой. Но это объяснимо. Она — владелица салона красоты. Лицо фирмы. Первым делом пробует новинки косметологии на себе. Процедуры всякие. Еще Пенкин упоминал об операции. Подтяжку делала? Похоже! Фигура стройная, но не тощая. Семенов так и думал о худых женщинах: тощая. Таковые ему не нравились. В деревне в таких случаях говорили: плохая работница, устанет быстро. На Чусову он смотрел с удовольствием.

— Сесть можно?

— Да, да. Пожалуйста, присаживайтесь.

Она была блондинкой. Пышные волосы заколоты на затылке, из прически выбиваются отдельные пряди. Видимо, так задумано. Глаза карие, носик маленький, аккуратный. Лицо ухоженное, но косметики мало. Губная помада еле заметна, запах духов неуловим. Что-то тонкое, как и само ее лицо с мелкими чертами. В разрезе глаз что-то кошачье. И скулы — чуть косые. Одета неброско, но со вкусом. Брючный костюм, сумочка одного цвета с летними туфельками. Что общего у нее с Пенкиным? Деревенская? Семенов невольно напрягся.

— Наталья Алексеевна Чусова?

— Да. Вот моя повестка.

— Присаживайтесь.

— Простите, но я уже сижу.

— Ах, да!

Семенов уткнулся в протокол. Застенчивость была причиной, по которой он до сих пор оставался холостяком. Ну как их понять, женщин? Взять, к примеру, эту. Симпатичная, образованная, обеспеченная, а живет с Пенкиным. Момент. С каким еще Пенкиным? Он — не Пенкин!

— Наталья Алексеевна, где вы родились?

— В деревне. Название вам ничего не скажет. Маленькая деревушка, сейчас там никого не осталось. Старики умерли, а молодежь подалась в город. На родине не была лет десять.

— Почему?

— А что там делать? Дома заколочены, все бурьяном заросло.

— Что-то не похожи вы на деревенскую, — с сомнением сказал Семенов.

— Почему? — в свою очередь спросила она.

— Внешность, речь. Не похоже.

— Я вот уже много лет живу в Москве, — сухо сказала Чусова. — По-вашему все, кто родился в деревне, простачки? Что у меня не так? Одежда, прическа?

— Я сам родился в деревне.

— Простите.

— Что простить?

Разговор не складывался. Она сразу заняла круговую оборону, хотя он и не нападал. Боится чего-то? Семенов сидел прямо, словно аршин проглотил, и чувствовал, как спина постепенно деревенеет.

— Наталья Алексеевна, расскажите, как вы познакомились с Пенкиным.

— С Толей? Вы будете смеяться: он хотел меня ограбить!

— Ну и?

— Передумал, — коротко сказала она.

— Почему?

— Откуда я знаю? Возможно, я ему понравилась. Он предложил пойти в кафе. Было очень холодно.

— Сначала попытался вырвать сумочку, потом предложил пойти в кафе, — усмехнулся Семенов.

— Должно быть, вид у меня был несчастный, -пожала плечами Чусова.

— А была причина?

— Да, — коротко сказала она.

— Какая?

— Проблемы с квартирой. За долгие годы жизни в столице и напряженной работы я накопила кое-какие деньги. Хотела купить квартиру, но потом решила увеличить капитал. Цены-то растут. Я устала за ними гнаться, вот и решила вложиться в дело. Но все оказалось не так просто. Заниматься бизнесом в нашей стране может разве что сумасшедший.

— Почему?

— Слишком много бумаг надо оформлять, — невольно вздохнула Чусова. — Налоги. Пожарная инспекция, санитарная. А если у тебя еще и штат сотрудников… В общем, о прибылях в первый год придется забыть, как бы в минусах не оказаться. В лучшем случае на втором году удастся свести баланс на ноль. Себе не в убыток. А жилья-то у меня по-прежнему не было! Приходилось экономить каждую копейку, потому что арендная плата тоже росла. Вот я и ходила как в воду опущенная. Думала, что придется продать салон и расстаться с мечтой о собственной квартире.

— И тут вам подвернулся Анатолий Пенкин.

— Ну зачем вы так говорите: подвернулся?

— Извините. Итак, вы познакомились, и Пенкин предложил к нему переехать.

— Если вы приняли меня за женщину легкого поведения, то ошиблись, — холодно сказала Чусова.

— Извините, — пришлось повторить Семенову. А когда вы к нему переехали?

— Весной.

— А до того?

— Он помогал мне деньгами.

— Ага! А вы догадывались, какие это деньги?

— Нет, иначе я бы их не взяла. Я попросила Толю больше этого не делать, не воровать телефонов, и он обещал. Я думала, что это честные деньги.

Она сидела свободно, касаясь лопатками высокой спинки стула, но не опираясь на нее. Речь ровная, грамотная, слова не подбирает, перед ним не заискивает. Семенов почувствовал невольное уважение и сам расслабил спину. Стало легче. Спросил как можно мягче:

— Он говорил вам, что работает?

— Да.

— А когда вы узнали, что Пенкин по-прежнему ворует мобильные телефоны…

— Я велела ему пойти с повинной.

— Концы с концами не сходятся, Наталья Алексеевна.

— То есть?

— Ну сколько, по-вашему, стоит мобильный телефон? А сколько денег давал вам Пенкин?

— Долларов двести. В месяц. Что-то же и я зарабатывала. Я снимала однокомнатную квартиру за триста пятьдесят. Так продолжалось недолго. В конце марта я к нему переехала.

— А что это за история с дракой?

— Ах, это! Мы гуляли в парке и… Обычная история. Пьяные хулиганы меня оскорбили. Толя не выдержал и… Мне больно об этом вспоминать. Его сильно избили.

— Он говорит, что на пальцы правой руки наступили тяжелым ботинком.

— Эти, как их… Гриндерсы, — поморщилась Чусова. — Да, было. Но главное, что у него было разбито лицо. Парни с бритыми головами в одежде цвета хаки… Кошмар какой-то!

— Значит, на вас напали скинхеды? — уточнил Семенов.

— Я не спрашивала, кто они такие.

— Милиция была?

— Нет. Они тут же сбежали. Если бы вызвали милицию, пострадал бы Толя. Как зачинщик драки. Я вызвала «скорую».

— И его увезли в больницу.

— Да.

— В какую?

— Господи, в Склиф!

— А там?

— Я его на следующий день забрала. Он нуждался в ринопластике. Лицо было разбито в кровь, нос уехал в сторону.

— Кто заплатил за операцию?

— Я.

— А как же деньги?

— Простите?

— Вот вы говорите: еле-еле сводили концы с концами. Бизнес убыточен. А по моим сведениям вы сделали зимой пластическую операцию. Подтяжку. Удовольствие не из дешевых.

— Вы спрашиваете о вещах, которые… — Чусова сглотнула. — Женщине больно об этом говорить. Тем более откровенничать с мужчиной…

— Я только о деньгах спросил, — нахмурился Семенов.

— Поймите, я встретила мужчину, которого полюбила. Он моложе на четыре года. Мелочь, конечно, но… У меня были мешки под глазами. Я вела… Образ жизни, который… Я курила. Потому что нервничала. Поверьте, у меня была нелегкая жизнь. Было время, когда злоупотребляла спиртным. Я давно уже дала себе слово, что при первой же возможности лягу в клинику пластической хирургии. Копила на это деньги. Я давно уже поняла, что мое предприятие прогорит. И не хотела все вкладывать туда. У меня были в заначке наличные. На крайний случай. Ради сохранения молодости и красоты женщина идет на любые жертвы, — тихо сказала Чусова. — И потом: это не так дорого, как вы думаете. Я же не в Швейцарию поехала.

— Хорошо. Принимается. Это ваше дело, откуда вы взяли деньги на пластическую операцию. Но что касается Пенкина… Это откуда? И зачем?

— Долги, — быстро сказала Чусова. — Я влезла в долги. Не могла же я оставить его с таким лицом?

— Вы обратились к тому же хирургу?

— Естественно!

— Можно его координаты?

— Пожалуйста.

Чусова достала визитку и на обратной стороне начала что-то писать. Потом придвинула визитку к Семенову и повторила:

— Пожалуйста.

Он взял визитку, повертел ее в руках, осмотрел с обеих сторон. На одной было отпечатано: «Альтернатива». Салон Красоты. В левой части квадрат, поделенный в свою очередь на четыре квадрата. В каждом по букве: А, Е, Н, А. И надпись: «Альтер Нати». На обратной стороне визитки Чусова написала адрес клиники и имя пластического хирурга. Арон Маркович.

— Кто вам его порекомендовал?

— Одна из клиенток, — ответила Чусова. — Не спрашивайте у меня ее имя. Она не заинтересована в огласке.

— Одна из ваших постоянных клиенток? — уточнил Семенов.

— Не надо ловить меня на слове. Если хотите знать, я купила готовое дело. Надо было, конечно, поинтересоваться, почему хозяин продает салон красоты. Когда бумаги были подписаны и салон мною принят, я выяснила, что бухгалтерия запущена, оборудование устарело и надо еще ой как много вкладывать, прежде чем начать получать прибыль. А клиентка ходила в салон вот уже несколько лет, потому что привыкла. И не спрашивайте у меня ее имя, — повторила Чусова.

— Хорошо. В конце концов, это не имеет значения. Вы отвезли туда Пенкина? Я имею в виду клинику.

— Да. Отвезла. Я вообще не понимаю, почему возникла эта тема. Какая разница, что и когда он делал с лицом?

Семенов бросил на нее внимательный взгляд. Не знает, что Пенкин вовсе не Пенкин? И такой вариант не исключается. Использовал вслепую. Невольно он почувствовал к Чусовой симпатию. Хорошая женщина, это сразу видно. Работящая. Сама себя кормит. И от Пенкина потребовала предельной откровенности. И честности. Хочешь быть со мной — иди в милицию и признавайся.

— А вам ничто не казалось подозрительным в поведении вашего со… возлюбленного? А, Наталья Алексеевна?

— Я вас не понимаю.

— Какое у него, к примеру, образование?

— Восьмилетка. ПТУ он так и не окончил.

— А вы знаете, что Пенкин сидел?

— Да. Знаю. Это было так давно! И потом: сколько ему было лет? Восемнадцать? С тех пор он повзрослел.

— Вы и… Анатолий Пенкин. Простите, но… Все это странно.

— Это ваши рассуждения странны. По-вашему, образованная женщина может любить только образованного мужчину? Деревенщина неотесанная ей не подходит? Да я сама деревенщина! И ничуть этого не стесняюсь! Толя — хороший человек. И руки у него золотые. И вообще: какая разница, за что я его люблю? Просто люблю, и все. За что вообще любят?

— Я не то хотел сказать, — буркнул Семенов. -Скажите, он хороший спортсмен?

— Драчун известный, — неожиданно улыбнулась Чусова. — Физически сильный мужчина, это да.

— Вы когда-нибудь видели, чтобы он делал гимнастику?

— Гимнастику? Нет.

«Ложь! — моментально отреагировал Семенов. -Неужели они заодно? Но он мог тренироваться вне дома. Ходить, к примеру, в спортклуб. В тренажерный зал. Она вообще могла не знать о двойной жизни Анатолия Пенкина».

— Когда вы узнали, что Пенкин ворует мобильные телефоны?

— Когда он на меня напал.

— Ах, да! И тем не менее сошлись с ним.

— Он сказал, что больше не будет. Устроился на работу и не нуждается больше в том, чтобы воровать. Я поверила. А потом… В конце апреля… Он принес домой этот телефон. И я все поняла. Он сказал, что должен расплатиться со мной за операцию. Хотя бы частями. Отдавать долги. Я была против. Мой салон, в конце концов, можно продать. Господи, как все запуталось! — Она заломила руки. Семенов кинулся за графином с водой.

Она вдруг побледнела. Вцепилась в стакан с водой, задышала часто-часто, лицо покрылось бисеринками пота.

— Что с вами, Наталья Алексеевна? Вам плохо?

— Сейчас пройдет.

— Извините, может, это и не мое дело… Каковы ваши дальнейшие планы?

— Планы?

Она поставила стакан и внимательно посмотрела на следователя. Потом усмехнулась и сказала:

— Жить.

— Где жить?

— Я понимаю, что квартира Анатолия — не слишком удобное место. Ее хозяева… — Она еле слышно вздохнула. — Попробую что-нибудь подыскать.

— А деньги?

— Это не ваша забота.

— Мне жаль, что так получилось, — неожиданно для себя сказал Семенов.

— Хотите сказать, что вы его не посадите? — усмехнулась Чусова. — Нет уж. Я хочу закрыть эту страницу жизни. Я сделала все, что могла. И для него, и для… вас.

— Для меня?

— Ведь я же заставила его прийти с повинной.

— Это да. Что ж, Наталья Алексеевна. Не смею вас больше задерживать.

Она поднялась. Посмотрела на него и тихо сказала:

— Вы не могли бы устроить мне свидание с ним?

— Это не по закону. Во время следствия запрещено, — сердито сказал Семенов.

— В присутствии вас, адвоката. Кого угодно.

— Извините, нет.

— Понимаю. А когда… — Она сглотнула, комок прокатился по нежному горлу. — Когда все это закончится? Я имею в виду следствие?

— Кто знает? — пожал плечами Семенов. — По закону имею право на восемь месяцев. Этот срок можно и продлить до… Что с вами?

Она была бледна как мел. И дышала часто-часто, словно задыхалась.

— О Господи! Так долго?!

— А что вы хотите? Надо же во всем разобраться.

— Но разве не… Не все очевидно? Он же признался.

— Есть некие обстоятельства…

— Обстоятельства?

— Вам не надо этого знать. Вы свободны, Наталья Алексеевна.

Чусова не уходила. «С ней явно что-то не в порядке», — думал Семенов, следя за ее лицом. Теперь она начала зеленеть.

— Вы можете идти, — повторил он.

Вместо этого Чусова прислонилась к стене и, еле шевеля губами, сказала:

— Сейчас пройдет… Сейчас…

— Наталья Алексеевна! — Он кинулся к женщине.

— Все в порядке.

Она распрямилась. Семенов сообразил, что держит ее в объятьях. Совсем близко карие глаза, лицо щекочет светлая прядь, над ее верхней губой бисеринки пота.

— Я попытаюсь что-нибудь сделать, — пробормотал он.

— Спасибо.

Когда она наконец ушла, Семенов рухнул на стул и поднес к лицу ладони. Его руки пахли духами, еле заметно, и так тонко, что сердце отчего-то заныло. Ну нравилась ему эта женщина, и все тут! Не мог он подозревать ее во вранье. Семенов дрожащими руками придвинул к себе визитную карточку. «Альтер Нати». Проверить? Он потянулся к телефону, но рука бессильно опустилась. Повезло этому мерзавцу Пенкину. Его любит такая женщина. Мерзавцу? А чем он так уж плох, этот Пенкин? Умен, образован, хорош собой. Уел Васю Семенова во всем, включая знание иностранных языков. Вся беда в том, что он не Пенкин. А кто? И кто она такая?

В РАЮ

Я, кажется, упоминала о том, что прихватила из квартиры, которую снимала любовница моего мужа, не только ее вещи, но и деньги, драгоценности и кредитную карточку. Наличных оказалось мало, драгоценности тоже не бог весть какие. Она компенсировала недостаток средств хорошим вкусом. Например, ее замечательные серьги из белого, желтого и красного золота. Три переплетенных змейки, свернувшиеся в кольцо. я не удержалась и купила себе такие же. Благо вещь была отечественного производства и со скидкой по случаю дня рождения. Пятьдесят процентов, только предъявите паспорт! Я предъявила. Боже, как это было давно! Серьги остались дома. Ее экземпляра я тоже не обнаружила. Должно быть, они были на ней. а теперь у меня нет и паспорта. Он тоже остался дома. В квартире Конановых в центре. Ее документ я предъявить не могу. Все ж таки, мы не настолько похожи. А что касается кредитной карточки…

Я была права: она записала пин-код. Память у нас, женщин, короткая, по себе знаю. И с женской логикой знакома. Именно поэтому код я нашла. Он был записан в блокноте, на кожаной обложке, с внутренней стороны. Обложка была темного цвета, ручка синяя, и цифры можно было разглядеть, только имея отличное зрение и зная, что надо искать. Я знала. И мне было нечем заняться. Поэтому пин-код я разглядела и получила доступ к ее кредитной карте.

К моему огромному удивлению, там оказалось много денег. Целых двадцать тысяч долларов! Если перевести рубли в иностранную валюту. Так меня приучил муж, который все переводил в доллары. Я догадывалась, что у главного юриста фирмы моего мужа и по совместительству его любовницы хорошая зарплата. Но и расходы соответствующие. Все эти салоны красоты, одежда, обувь. Украшения, хоть и скромные, но из золота же! Некоторые с камушками. И такие деньги на счету! Она даже машину не купила. Пользовалась служебной. Драгоценности покупала далеко не самые дорогие. Экономила? Не хотела показывать Мише, насколько богата? Зачем? Какие у нее были планы? Впервые я заподозрила, что любовница моего мужа была нечиста на руку. Это смахивает на взятку. За что-то она получила такие большие деньги, но тратить их побоялась.

Спокойнее, Галя Зайкина. Спокойнее. Там все уже кончено. Она свое получила. Эти деньги теперь достанутся тебе. Сумма была такая большая, что пришлось снимать ее частями. И, естественно, рублями. Я складывала деньги в маленькую дамскую сумочку. Запихивала их. Заталкивала. Пятьсот с лишним тысяч. Уминала. Потом ехала с этими деньгами в метро. И — ничего! Главное, никто не знал, что у меня при себе такая крупная сумма. В метро, кстати, черта лысого можно провезти, не то что огромные деньги. Пулемет в разобранном виде, небольшого удава, радиоактивные отходы, миллион долларов наличными. Главное, чтобы никто не знал. И чтобы в вас не заподозрили лицо кавказской национальности. А про удава я упомянула неспроста. Я читала в газете, в разделе курьезов, что кто-то умудрился забыть в вагоне метро удава. Как вам это? Пользуйтесь услугами подземного транспорта, не стесняйтесь! Главное, удавов не забывайте. Я пользовалась, а сумочку на всякий случай прижимала к себе. От машины я к тому времени избавилась. Отогнала на платную стоянку, заплатила за месяц и решила об этом забыть. Теперь надо было решить, что делать с деньгами.

Я подумала, что раз в доме женщина, то стиркой Андрей заниматься не будет, и сунула сверток в бак с грязным бельем. С намерением впоследствии перепрятать. С деньгами мне стало немного спокойнее. Морозы тем временем покинули столицу, и Андрей стал поутру уходить на работу. За месяц его рука срослась, он вновь начал делать гимнастику, поднимать штангу, хотя я умоляла его поберечься.

— Надо быть в форме, — говорил он, смеясь, и после штанги подхватывал на руки меня.

Я все собиралась с силами, чтобы начать свой рассказ. О том, как Галя Зайкина «заказала» мужа и как умерла сама. Но пока говорил больше он. Рассказывал о своем детстве, о юности. Его жизнь тоже была не сахар.

— Я рос типичным гуманитарием. Ты бы видела мои сечения в тетрадке по геометрии!

— Представляю себе, — улыбалась я. — Потому что у меня были такие же. На медаль, честно сказать, натянули. Потому что с алгеброй было хорошо. На твердую «пятерку». И геометрию мне простили.

— Зато я знал язык. Английский. Участвовал во всех Олимпиадах, занимал призовые места. Медали у меня не было, а безжалостный физик даже влепил «тройку» в аттестат, и я сдавал экзамены в институт на общих основаниях. Глупец! Я вырос неисправимым идеалистом. Спасибо маме с папой.

— А где сейчас твои родители?

— Погибли в автокатастрофе пять лет назад, -нахмурившись, сказал он.

— Прости.

— Ничего. Уже прошло. О чем я рассказывал? Ах, да! Я был так уверен в своих силах, что подал документы в МГИМО! Хотел стать дипломатом. Родители уговаривали меня не делать этого. Туда поступали отнюдь не простые смертные. Дети дипломатов, знаменитостей. Места были распределены заранее. А я шел на первый экзамен, такой уверенный в себе. Воображал, что знаю английский! Они говорили с таким ужасным акцентом. Я с трудом понимал. Оказалось, преподаватель, принимающий экзамены, много лет жил в Лондоне. — Андрей усмехнулся. — Представляю, как он надо мной смеялся! Над моим «знанием» языка!

— А как сейчас?

— Ну, в Лондоне я еще не был. Но язык знаю неплохо. Читаю и перевожу без словаря. Мне необходимы некоторые документы в подлиннике, -пояснил Андрей. — Я выписываю журналы на английском. И на французском. Но здесь мне уже требуется словарь. Последнее время интересуюсь китайским. Что же касается разговорной речи, с этим хуже. Практики маловато.

— Что же было после того, как ты провалился на экзаменах в институт?

— Что? Ах, да. Провалился! — Он рассмеялся. -Баллов не добрал. Что было? Да как обычно. В армию забрали.

Он неожиданно замолчал. Я сделала в уме подсчеты. Мы ровесники. Я знаю, что тогда была война в Афганистане, и лучших забирали туда. Один из моих одноклассников погиб, другой вернулся калекой. Я бросила на него внимательный взгляд. Неужели?

— Давай не будем об этом, — поймав мой взгляд, тихо сказал Андрей.

— Хорошо. А что было, когда ты вернулся из армии?

— Да, слава Богу, вернулся. И поумнел. От прежнего юноши, идеалиста, который верил в добро и справедливость, ничего не осталось. Когда вокруг гибнут люди, это отрезвляет. Понимаешь, что человеческая жизнь ничего не стоит. И все твои терзания тоже не стоят ломаного гроша. Одна пуля — и решен извечный вопрос: быть или не быть? Сносить ли горечи судьбы или перемениться? Я переменился. Решил звезд с неба не хватать, поступил в институт на исторический факультет. Зарылся в книги. Окончил вуз, аспирантуру, засел за кандидатскую.

— Потом началась перестройка, и все это стало никому не нужно, — улыбнулась я.

— Как ты угадала?

— Я тоже через это прошла. Через поиски работы. Ну и как же ты выжил?

— О! Чего я только ни делал! Даже пробовал заняться бизнесом. Но мне это не дано. Прогорел, -весело сказал он. Переменив с десяток профессий, осел в охране на частной фирме. Я даже был вышибалой в ночном клубе, — рассмеялся он.

— Ты? Вышибалой? — Я посмотрела на него и тоже расхохоталась. Конечно, он высокий, сильный мужчина, занимается спортом, знает, что такое война, но у него же лицо типичного интеллигента! А взгляд? Не могу поверить, что Андрей мог вышвыривать из бара подвыпивших клиентов! Только не он!

— Всякое бывало, — вдруг серьезно сказал Андрей. — Лет пять назад погибли в автокатастрофе мои родители. Я единственный сын. Мама болела, отец время от времени сидел без работы. Мне приходилось искать, где больше платили. А когда они умерли, необходимость в такой работе отпала. Мне ведь немного надо.

— А личная жизнь? — тихо спросила я.

— Галя, я неудачник. Была у меня девушка. Еще когда я бизнесом занимался. Жили вместе. Красивая. Но после того как я прогорел, она ушла.

— Плохая была девушка.

— Нормальная. Это со мной что-то не в порядке. Сам удивляюсь. Вроде бы неглупый человек, образованный, английский знаю, а денег заработать не могу. Такое ощущение, что это не мое время. Душою я в далеком прошлом. Мне бы в архивах копаться, философствовать. Лежать на диване, глядя в потолок и размышляя о судьбах родины. А кому это нынче нужно? Смешно! Я и сам понимаю, что смешно.

— Значит, ты устроился в школу.

— Да. И, знаешь, счастлив. Я обрел гармонию. У меня немного денег, зато много свободного времени. Вот видишь, как все просто?

— Да. Просто, — машинально откликнулась я.

— А ты? Ты мне ничего не расскажешь?

— Не сейчас.

Я собиралась с силами долго. Больше месяца. Понимая, что подхожу вплотную к критической черте. Надо ему объяснить, почему я не работаю, но в деньгах не нуждаюсь. Деньги! Что-то мне не нравилось в этих деньгах, поэтому я и жалась. Жили мы скромно, я вспомнила о том, как вела хозяйство в режиме жесткой экономии, Андрей на меня не нарадовался. Но я должна была как-то объяснить, почему из дома редко выхожу, почему мне никто не звонит.

В конце концов я решилась потратить достаточно крупную сумму на то, чтобы изменить внешность. Волосы мои отросли, я пошла в ближайшую парикмахерскую и перекрасилась в блондинку. На фотографии в паспорте она была блондинкой, и если не вдаваться в подробности, показывать документ издалека, то… Примерно так я рассуждала, когда меняла цвет волос и прическу. Выщипывала в ниточку брови. И расставалась с замечательными ногтями. Андрей, увидев меня, грустно спросил:

— Зачем?

— Надо экономить средства, — отговорилась я. Салон, где я раньше делала стрижку, слишком дорогой.

— Я дал бы тебе денег.

— Зачем?

На следующий день я купила солнцезащитные очки, похожие на глаза стрекозы. С огромными круглыми стеклами. Последний писк моды. Солнышко уже начало припекать, дело шло к весне, и я могла носить эти замечательные очки, не опасаясь косых взглядом. Вид у меня в них был — как у марсианки. С новой прической и в этих очках я была неузнаваема. Андрей никак не прокомментировал мой вид, когда мы отправились на прогулку в воскресный день.

Да, мне удалось продержаться больше месяца. Но к двадцать третьему февраля что-то во мне надорвалось. Я скучала по Женьке, сил нет! И Андрей чувствовал: что-то не так.

— Я же вижу, как ты маешься, — сказал тихо, когда я лежала на его плече. Горел ночник, за окном было темно. Мы собирались спать, но мне стало вдруг так тоскливо!

— Все нормально, — попыталась отговориться я.

— Галя, расскажи мне все. Думаешь, я не замечаю, что ты все время прячешься? Эти очки, новая прическа… Ты постоянно оглядываешься. Словно боишься, что тебя вдруг узнают. А когда к нам приближается милиционер, ты вся поджимаешься. Я же чувствую. Что ты натворила?

— Я… я…

И тут сердце мое не выдержало. Плотину прорвало, из меня неудержимым потоком полилась вода. Я рыдала, он отпаивал меня минералкой, я опять рыдала. Потом икала. Когда успокоилась, сил у меня почти не осталось.

Говорила я медленно и тихо. А когда рассказала все, откинулась на подушку без сил. И стала ждать приговора.

Он молчал долго. Я подумала было, что это конец. Честный человек не может связать свою жизнь с преступницей. Глаза мои были закрыты. Наконец я услышала:.

— Ну, с паспортом я тебе помогу. У меня есть друзья. Однополчане. Некоторые сделали карьеру в органах. Я постараюсь достать тебе документ и подходящую биографию.

Я открыла глаза и уставилась на него в упор:

— Ты что — не понял? Я только что рассказала, как убила собственного мужа! Я его заказала!

— Если ты хочешь удивить меня смертью, то напрасно. Я же тебе рассказывал свою биографию. -Он усмехнулся. — То, что люди умирают — так естественно.

— Но я его убила! Убила!

— Перестань кричать, — поморщился он. — Соседи услышат, стены тонкие. Мне тоже приходилось это делать. Мы с тобой не случайно сошлись. В нас так много общего.

— Ты можешь пойти в милицию и меня сдать.

Взгляд у него стал такой странный. Если бы у меня остались силы, я бы вновь забилась в истерике. Но сил не было.

— Во-первых, тебе надо выправить документы, -повторил он. — Ее паспорт не годится. Во-вторых, надо как-то легализоваться. Устроиться на работу.

— Кто меня возьмет? Я пробовала. Но я ничего не умею.

— Значит, надо начать собственное дело, — уверенно сказал он.

— Ты смеешься?

— Нужны деньги. Разве что попробовать взять кредит? — задумчиво сказал он.

— Оставь эту затею.

— Галя, ты должна стать добропорядочным, законопослушным гражданином. Хорошо было бы сделать пластическую операцию. Изменить внешность.

— Лечь под нож? Да ты что?!

— Так надо. Тебя могут узнать. Очки и новая прическа, конечно, хорошо. Но лучше бы тебе измениться полностью.

— Я не поняла: ты что — прощаешь меня?

— А что ты мне сделала? За что я должен тебя прощать?

— Я преступница.

— Я не знал этого человека. Твоего мужа. Возможно, он был мерзавцем. Да, скорее всего, так и есть. Судя по твоим рассказам. Что хотел, то и получил.

— Никто не имеет права вершить суд. И лишать других жизни, — с пафосом ответила я.

— А если по приказу?

— Это другое.

— Значит, тебя совесть мучает?

— Знаешь, да! Мучает!

— Запоздалое раскаяние. Ну, успокойся. — Мне показалось, что он хотел что-то сказать, но передумал. Я ждала, ждала, а потом заговорила сама:

— Маму жалко. И Женьку.

— Сына?

— Да.

— Сын — это серьезно. А также… как ты говоришь? Кошкин? Фамилия этого лоха?

— Почему лоха?

— Тоже мне, убийца, — усмехнулся Андрей. -Но он — проблема. Серьезная проблема. Я понимаю твои материнские чувства, но думать надо не об этом. Кошкин, если его поймают, тут же тебя сдаст.

— Я знаю. Это и есть причина, по которой я предпочла остаться мертвой.

— Вот потому, что его поймают, он лох. Что мы будем делать, когда он даст показания?

— А что мы можем сделать?

— Надо подумать, — загадочно сказал Андрей.

— Не смешно.

— Никто и не собирается смеяться. Разве что добраться до него раньше, чем милиция?

— Андрей, ты это серьезно?

— Вполне.

— Перестань!

— Это ты перестань. У нас проблема, а ты терзаешься. «Ах, я убила!»

— Я тебя не узнаю!

— Галя, я реалист. Ты мне дорога. Я сам не заметил, как это получилось. У меня выбора нет. Либо тебя спасти, либо… — Он внезапно замолчал.

— Либо?

— Либо не спасти. Давай прикинем. Если его вдруг убьют, что подумает милиция? Убрали киллера. Значит, проходит версия заказного убийства. А именно: Михаила Конанова убрали конкуренты.

— Это нам подходит, — быстро сказала я.

— Ты думаешь? — В его голосе звучало сомнение. Мои же силы были на исходе. И голос еле слышим:

— Я устала.

— Ты права: нам надо спать. Утро вечера мудренее. В любом случае ты правильно сделала, что все мне рассказала. Я выключу свет?

— Да, конечно.

Он щелкнул выключателем ночника, свет погас. В комнате стало темно. Я лежала не шевелясь. После такого разве уснешь! Но ему завтра на работу. Надо думать не о себе, а о человеке, на которого свалила свои проблемы. Словно подслушав мои мысли, Андрей потянулся и поцеловал меня в щеку:

— Как, ты сказала, твоя фамилия? Зайкина? Зая, значит. А тебе идет!

— Перестань.

— Спи, Зая. Я все сделаю. Спи…

Зая. Вот как он стал меня звать, когда узнал мою девичью фамилию. Зая! Честно слово, мне было приятно.

…Мы постепенно подходим к сути. Тот февральский день лично я не забуду никогда. Ключевой момент в моей жизни. С утра Андрей ушел на работу, а я маялась. Ярко светило солнце, а у меня все валилось из рук. Я думала о сыне. Так хотелось его увидеть, сил нет! Как он без меня? Живет теперь с Лианой, а уж ее я знаю! Она себя-то любит раз в год по обещанию, что уж говорить о племяннике! Какая же ты дрянь, Галя Зайкина! У тебя просто нет сердца!

Мучилась я до обеда, а потом решилась. Андрей сказал, что во второй половине дня у него срочные дела. Я связывала это с собой и пыталась разузнать подробности, но он коротко сказал:

— Не лезь.

И Галя Зайкина отступила. Он забежал пообедать, поцеловал меня в щеку, сказал: «Зая, пока!» и исчез по своим делам, а я отправилась по своим. Оделась попроще и поехала в центр, к своему дому. Я решила дождаться Женьку и все ему рассказать. Мне просто необходимо было его увидеть! Мое сердце билось в груди, как пойманная птица. Я была с новой прической и в очках, похожих на глаза стрекозы. На меня никто не обращал внимания. Я ехала на метро в сторону центра.

Вот и знакомый дом. Я прекрасно знала расписание его занятий. До трех Женька в школе, потом забежит домой, поест, переоденется и пойдет играть в волейбол. Надеюсь, что в его жизни ничего не изменилось. С Лианой они неплохо ладят, вспомнить совместные вояжи за границу, на курорты. Куда тебя не брали. Он к ней уже притерпелся.

Я сверилась с часами. Занятия в школе уже закончились, Женька сейчас обедает. В половине пятого волейбол. Остается только ждать. Он выйдет из дома, и я его окликну. Пусть я рискую, но надо, чтобы он знал: мама жива.

Был ясный день конца февраля, ярко светило солнце. На детской площадке играли дети, их было много. Мамы сидели на лавочках, стояли возле колясок и болтали. Я даже испугалась, что меня узнают соседи. Но потом подумала: каким образом? Я с другой прической, в очках. Все уверены в том, что я умерла. Просто не стоит здесь долго задерживаться. Окликнуть его и… И тут… Дверь подъезда, от которой я не отрывала глаз, открылась. Из нее вышел Женька, за руку он держал младшую дочку Лианы, Диану. Увидев играющих детей, она запищала:

— Женя, я хочу на горку! — Она мило картавила, а мой сын рассудительно сказал:

— Мы идем за твоей сестрой. Ее надо встретить. Она будет переходить через дорогу.

— Женя, ну разок!

— Мы опоздаем.

— Ну пожалуйста!

— Ладно. Один раз!

Он отпустил ее руку, и Диана рванулась на горку. Женька важно пошел к мамам, стоящим у колясок.

— Добрый день, Ирина Васильевна. Здравствуйте, Маргарита Константиновна.

— Здравствуй, Женя. Как дела?

— Нормально.

— За Златой идешь?

— Да. Она в балетной школе. Надо встретить, там перекресток нерегулируемый. Я за нее боюсь.

— Да, да, — подхватили женщины. — Эти джипы носятся как сумасшедшие!

— Погода хорошая, мы с Дианой прогуляемся. Эй, Динка! Осторожнее! Рейтузы не порви! Там гвоздь, — пояснил он женщинам. — Шляпка выступает. Вчера была дыра, пришлось штопать.

— Надо сказать консьержку, пусть вызовет рабочего, — переглянулись женщины.

— Да чего там! Сам сбегаю за инструментом и забью! Вот Злату встречу…

Я его не узнавала! И это мой сын?! Которого я считала бесчувственным грубияном! Который постоянно огрызался, все делал мне назло, которого я умоляла послать SMS, если задержится на секции волейбола! Знает по именам соседок! Вежлив и тактичен! Собирается забить гвоздь на детской горке!

Господи, за эти полтора месяца он повзрослел на несколько лет! Взрослый мужчина, ростом высок, в отца, над губой пробиваются темные усики. Зазвонил мобильный телефон, Женя ответил на вызов и важно сказал в трубку:

— Нет, старик, сегодня не могу. Ты же знаешь, у меня двое детей. Няня уволилась, да и холодильник пустой. Матери не до них, она уехала до вечера. А скорее, до ночи. Я за них отвечаю. Что делать? Придется с собой брать! Девчонки присмотрят, говоришь? А что они умеют? Полы в классе помыть не заставишь. Нет, сегодня не пойду. Ладно, подумаю.

Он дал отбой и крикнул:

— Динка! Ты сказала разок! Нам пора!

Он вновь взялся за телефон, и я услышала:

— Закончились занятия? Дорогу не переходи, поняла? Жди меня! И вообще: в разговоры ни с кем не вступай, конфет у чужих не бери. Инструкции помнишь? Все. Иду. Динка! Пулей!

Диана, эта балованная вредная девчонка, подскочила, сунула ладошку в его руку, и они пошли по направлению к переходу. Женька, похоже, держал обеих девиц в ежовых рукавицах! А чем, интересно, их мать занята? Женька отошел достаточно далеко, и тут я услышала:

— Парень — золото! — Это говорила одна из женщин, качающая детскую коляску.

— Да, — тут же подхватила другая. — Лиана только с любовью своей носится.

— Денег полно, вот и крутит роман с этим… массажистом.

— Массажист, как же! Типичный жиголо!

— Если б не Женька…

— И как он все успевает? И учиться, и по магазинам, и за девочками присматривает. Эта лентяйка даже няню не может найти! Женя сказал, что хочет отдать Диану в школу с шести лет. Вот забот у него прибавится! О чем только Лиана думает? Деньги есть, домработницу бы наняла!

— Да кто с ней уживется? Была у нее прислуга, да сбежала. К соседке моей нанялась. Говорит, Лиану Евгеньевну ни за какие деньги терпеть не будет. Зато ей с племянником повезло. Я старшему Женьку все время ставлю в пример: как родители умерли — повзрослел, изменился. Прямо не узнать! Раньше и «здрасьте» не услышишь. Нос кверху и побежал! А сейчас: «Добрый день, Маргарита Константиновна»! Учиться стал лучше.

— Да, повзрослел. Глава семьи!

— Вот жених-то, а? Повезет кому-то!

Я стояла, словно оглушенная. Ах, Женька, Женька! Выходит, пока я его баловала, бегала за ним, исполняла все его прихоти, ему это было только во вред? Он хороший парень, ему не хватало самостоятельности. И ответственности. Теперь же Лиана закрутила любовь, а Женька разом повзрослел. В меня пошел. Я всегда жертвовала собой во имя близких мне людей. Я теперь ясно вижу: он не пропадет. И если ему открыться, он сумеет держать язык за зубами. Он — мужчина. Глава семьи. Но сегодня у Женьки две девочки. Магазины, уборка, гвоздь на детской горке. Не стоит ему мешать.

Женька, Женька… По лицу у меня текли слезы, когда я брела к метро. Выходит, я плохая мать? Я неправильно его воспитывала. Или правильно? Он мог бы, почувствовав свободу, сорваться и пуститься во все тяжкие. Но загуляла Лиана. Я вспомнила, как Женька рассказывал о своих поездках на курорты. Она купалась в море, заводила романы, а он нянчился с детьми. Искал, куда их можно пристроить, безошибочно находил в любом отеле беби-ситера. Затем Лиана и брала его с собой. А Женька не возражал. Ему это нравилось! Быть взрослым! Чувствовать ответственность! Как же ты этого не поняла, Галя Зайкина? Обращалась с ним, как с ребенком, вот он и хамил. Женька, Женька! Правы женщины: кому-то повезет. Его жене.

— Женщина, вам плохо?

— Что? Нет. Мне хорошо.

Я вдруг очнулась. В таком виде нельзя домой. В душе буря чувств. А вокруг знакомые места, оглянулась — и сердце защемило. Сколько лет ты здесь прожила? Сколько страдала? Захотелось еще разок увидеть сына и племянниц, и я зашла в кафе. Смотрела в окно, как возвращается Женька, идет по переходу, неся на плечах Диану, рядом семенит Злата. Они скрылись из виду, а я все стояла. Потом направилась к столику и сделала заказ. Сидела, пила кофе и постепенно успокаивалась. Понимала, что такого сына я недостойна. Никогда Женька не простит, что я убила его отца. Никогда. Лучше ему об этом не знать. Ты вовремя остановилась, Галя Зайкина. Очень вовремя. Хорошо, что ты его не окликнула.

А Андрей? Ты его тоже недостойна. Дрянь ты, Галя Зайкина! Нет тебе места в их мире. Надо было держать себя в руках. Надо было страдать. Надо было… Эх, да что толку теперь об этом говорить? Что сделано, то сделано. Так я сидела, маленькими глотками пила кофе и занималась самоедством. Время шло. Зазвонил мобильный телефон. Андрей.

— Ты где?

— В кафе.

— Я закончил дела. Хочешь приеду?

— Не стоит. Это далеко, в центре.

— Что ты там делаешь?

— Сижу.

— Ты с Женькой разговаривала?!

— Нет. Не беспокойся. Все в порядке, никто меня не разоблачил. Я просто сижу, пью кофе.

— Зая, ты что — плачешь?

— Нет. Уже нет.

— Я постараюсь достать тебе документы. И решить вопрос с пропиской. Я уже над этим работаю.

— Хорошо.

— Возьми себя в руки. Надо жить.

— Да. Жить.

— Приезжай домой.

— Хорошо.

Я сидела, держа в руке мобильный телефон. Надо жить. За окном стали сгущаться сумерки. Пора и честь знать. Сидишь здесь вот уже три часа над чашкой кофе! Льешь слезы. На тебя уже официанты косятся. Я попросила счет и оставила щедрые чаевые. Потом оделась и вышла из кафе.

В мыслях еще царил сумбур. Слишком много потрясений. Я брела, сама не знаю куда. И очутилась в маленьком дворике. Я уже не ориентировалась, как далеко отошла от дома, в котором когда-то жила. Надо взять себя в руки, успокоиться, и…

В этот-то момент и произошла историческая встреча, которая так повлияла на дальнейший ход событий…

В АДУ

На следующий день Семенов поехал в клинику пластической хирургии. Поговорить с Ароном Марковичем, который делал Пенкину ринопластику. В регистратуре должна была храниться медицинская карта с фотографиями — до операции и после. И надо бы узнать о пальцах правой руки. Если на следующий день после того, как случилась драка, Пенкина привезли в клинику делать пластическую операцию, почему тогда же и рукой не занялись? Денег, что ли, у клиента не хватило? По крайней мере, могли загипсовать, чтобы пальцы срослись правильно. Туманная история. А был ли мальчик-то? Иными словами, были ли тогда сломаны пальцы?

Он ехал почти на окраину Москвы, в спальный район. За последние годы там строилось только элитное жилье, цена на которое была сумасшедшая. Тем не менее все раскупалось. Богатых людей привлекал зеленый сквер, разбитый под окнами, находящийся в двух шагах лесопарк, относительная тишина и традиции. Огромные яркие клумбы были ухожены, цветоводы проявили фантазию. У детской поликлиники каркас в форме стрекозы обвивали вьющиеся растения с душистыми цветами, тут же красовалась гигантская бабочка с оранжевыми крыльями. Клиника находилась неподалеку, на первом этаже жилого дома. У входа расправил «паруса» цветочный ансамбль-корабль.

Семенов какое-то время топтался у подъезда, вглядываясь в зарешеченные окна. Потом поднялся на крыльцо и стал внимательно изучать «Прейскурант». Огромная вывеска: все виды пилинга, пластика век, липосакция… Правда, без указания цен. Гм-м-м… Клиентом что ли прикинуться? Откачать лишний жир? Он невольно передернулся. Да ни за какие деньги! В это время по ступенькам поднялась женщина и посмотрела на него подозрительно. Потянула за ручку, массивная дверь неслышно открылась. Звякнул колокольчик. Женщина тенью скользнула в прохладные сумерки. Семенов вздохнул и вошел следом.

Девушка на ресепшен тоже посмотрела на него подозрительно. Но потом улыбнулась вошедшей женщине и пропела:

— Здравствуйте, здравствуйте! Вы на осмотр? Проходите, вас ждут!

Только когда клиентка отошла, она обратилась к Семенову:

— Чем могу помочь?

— Мне нужен Арон Маркович.

— Арон Маркович? — Она удивилась. — Но…

— Мне его порекомендовали.

— У нас все врачи со стажем и солидными рекомендациями. Вы можете пойти к любому. — Секретарь с сомнением оглядела его одежду: светлые брюки и толстовку, купленную на рынке. Упорхнувшая в левую дверь клиентка благоухала духами и была одета во что-то невообразимое. Одно плечо голое, сбоку разрез, повсюду какие-то лох-мушки, а на плече «небритая» сумка. «Мода, что ли, такая?» — подумал холостяк Семенов и решил больше не экспериментировать. Достал из кармана удостоверение и строго сказал:

— Я из прокуратуры. Мне нужен Арон Маркович.

— Но… Он же уехал!

— Куда уехал?

— За границу. Месяца два назад.

— А когда вернется?

— Никогда. Он уехал в Израиль на ПМЖ.

— Так. А… когда стало известно о его отъезде?

— Не понимаю.

— Сколько он оформлял вид на жительство? Или как это называется? Ну, документы?

— Да с сентября, — оживилась девушка. — Мы давно искали ему замену. Арон Маркович сказал, что после Нового года вряд ли выйдет на работу, но в посольстве все тянули. Были проблемы с его женой. Она русская и… Какое-то время жила в Грозном. Лет двадцать назад. Словом, они все перепроверяли и тянули. А Арон Маркович приходил и оперировал. Наконец в апреле он уехал. Продал здесь все. Квартиру, машину, дачу.

— Я так понимаю, что операция, которую он делал Пенкину, была последняя, — напряженно сказал Семенов.

— Кому, простите?

— У вас был пациент. Анатолий Пенкин.

— У нас много пациентов. Я не обязана всех помнить, — холодно сказала девушка.

— Но информация о них есть в базе данных? Вы не могли бы заглянуть в свой компьютер?

— Нет. Я не могу этого сделать. Мы не имеем права разглашать конфиденциальные сведения, полученные от наших клиентов.

— Девушка, вы что — не поняли? Я из прокуратуры.

— Вам надо к хозяину. Без его разрешения не имею права. Меня же с работы уволят! А я ею дорожу.

— Где он?

— Налево и прямо по коридору до конца. Момент, я с ним свяжусь. — Она набрала номер. — Абрам Моисеевич? Вас хотят видеть из прокуратуры. Хорошо.

После чего Семенов получил доступ к телу владельца клиники. В конце коридора были его апартаменты. На табличке значилось: «Доктор медицинских наук». И фамилия. Следователь потянул за дверную ручку.

— Можно?

— Заходите.

У владельца кабинета были пронзительные глаза, глубокие, почти черные, нос крючком и длинные тонкие пальцы. Которыми он ритмично постукивал по столешнице.

— Это вы из прокуратуры? — Он картавил. Все три «р» в последнем слове явно не удались. Семенов невольно улыбнулся.

— Да. Вот мое удостоверение.

— Садитесь.

У Абрама Моисеевича был не взгляд — рентген. Он просвечивал Семенова с минуту, после чего сказал:

— А санкция прокурора у вас есть?

— Простите, на что?

— На допрос персонала клиники?

— Это не допрос. Беседа.

— Ничем не могу вам помочь. — Доктор наук развел руками. — Даже если вы получите санкцию, мы будем это оспаривать. Наши адвокаты…

— Я только хотел узнать. Когда стало известно об отъезде на ПМЖ в Израиль Арона Марковича?

Цепкий взгляд. И очень осторожный ответ:

— Мы все мечтаем жить на исторической родине.

— То есть он осуществил свою мечту?

— Да. Можно сказать и так.

— А его клиенты? Кому они перешли?

— Как вас понимать?

— Ведь вы… — Семенов выразительно посмотрел на его длинные пальцы. Ногти подстрижены коротко, до мяса, лунки обработаны йодом.

— Практикующий хирург. Совершенно верно. -Он по-птичьи наклонил голову на бок, клюв опустился.

— Разве не у вас архив Арона Марковича?

— Все бумаги он забрал с собой.

— Как так?

— Наши клиенты в большинстве своем люди состоятельные. Им не составит труда слетать в Израиль. Если они захотят проконсультироваться у Арона Марковича. Рентгеновские снимки, истории болезни — все у него. А медицинскую карту мы выдаем на руки клиенту.

«Темнит, — подумал Семенов. — Ничего я от него не узнаю. Это его бизнес. Если сливать информацию прокуратуре, можно всех клиентов растерять».

— Меня интересует одна из ваших пациенток. Чусова Наталья Алексеевна. И ее… Гражданский муж, которого она привезла в клинику делать ринопластику.

Абрам Моисеевич грустно посмотрел на следователя и спросил:

— Ну и что? Это запрещено законом? Они же не были в федеральном розыске?

— Нет.

— И где тогда тут криминал?

— Никакого криминала нет. Мне хотелось бы выяснить, как он выглядел до операции, — пояснил Семенов.

— Ничем не могу помочь, — развел руками хозяин кабинета. И повторил: — Все документы Арон Маркович увез с собой.

— Они показывают вам документы, когда приходят в клинику? Я имею в виду, паспорта. Вы ведь оформляете договора.

— Да, это так.

— А бывает, что клиенты ложатся на операцию под чужой фамилией?

— Это конфиденциальная информация, вы вторгаетесь в частную жизнь, — быстро-быстро сказал Абрам Моисеевич. — Если наш клиент не в розыске…

— Сейчас он находится под следствием.

— Да, но на момент операции он не был под следствием. Я уточню это у юриста фирмы.

— Не стоит, я все понял. — Семенов вздохнул. Известная тактика: втянуть в бумажную волокиту. Сколько идет официальное письмо, известно. Столько же ответ. — Скажите, а вы поддерживаете связь с исторической родиной?

— Да, у меня есть там родственники. — Хирург вновь нагнул голову и прицелился взглядом в Семенова.

— А с Ароном Марковичем?

— Мы с ним в родстве не состоим, — все так же осторожно сказал собеседник.

— А ваши родственники могли бы передать ему, чтобы он вышел со мной на связь? Или его адрес? Вы могли бы мне дать его адрес, номер телефона?

— Увы. Боюсь, телефонный разговор слишком дорог, и мои родственники… Словом, все через прокуратуру и адвоката.

«Если я пойду этим путем, до Арона Марковича удастся добраться аккурат к Новому году. Прокурор меня не поймет. Пенкин с повинной пришел. У меня на него ничего нет. Кроме краж, в которых он признался. Никто не будет оплачивать вояж за границу. А хозяин клиники — стена». Семенов поднялся:

— Что ж, извините за беспокойство.

— Рад был служить.

Он тоже поднялся и стал так крепко и с чувством жать семеновскую руку, словно был осчастливлен визитом. Проводил до дверей, одарил улыбкой. Обласканный Василий Семенов ушел несолоно хлебавши. Он понял, что связь с уехавшим Ароном Марковичем хозяин клиники поддерживает. Сегодня же будет звонок. Если там криминал, все документы и фотографии будут уничтожены. Это тупик. А согласно показаниям Чусовой все сходится. Была драка, потом была клиника.

Они знали, что хирург уезжает. Что ему нужны деньги. Интересно, сколько заплатили? И почему «они»? Пенкин? Ведь Чусова ни при чем. Ее использовали втемную. Или же все-таки… Тьфу ты. Семенов совсем запутался. Потом нащупал в кармане блокнот. Там адрес, по которому прописана Наталья Чусова. Съездить туда? А что это даст?

Если бы обратный маршрут не проходил через станцию метро, возле которой был дом, где зарегистрирована Чусова, Семенов никуда бы не пошел. Отправился бы на работу и стал заниматься другими делами. Но поскольку ему было по дороге, решил зайти.

«Это последнее», — сказал он себе. И, выйдя из метро, обратился к киоскерше с вопросом: где эта улица, где этот дом?

Дом был старый. Штукатурка с панели осыпалась, казалось, что строение вот-вот развалится. В подъезд было страшно заходить. Тем не менее дворик кишел людьми, плотность населения в этой развалине была такая же, как среди тараканов на Кухне в каком-нибудь бараке. Сходство усиливали смуглость лиц и разрез глаз проживающих. Большинство из них были китайцы — маленькие, сухонькие, суетливые. Повсюду валялись тюки, какое-то тряпье, рваные башмаки, а пахло… жареной селедкой! Другого сравнения на ум не приходило. Семенова замутило. Порядок здесь мог навести только ОМОН. Семенов отловил одного такого «таракана» и спросил:

— Квартира тридцать четыре в каком подъезде?

— Не понимай русски, — ловко вывернулся пойманный им субъект и нырнул в ближайший подъезд. Оттуда тянуло сыростью и тленом, как из склепа. Это несмотря на то, что на улице с середины мая была жара. И лето тоже выдалось жарким. Во дворе разливалась огромная лужа, видимо, прорвало трубу.

Семенов уже понял, что найти концы будет сложно. Сколько здесь таких же дальних родственников, как Чусова? В квартире тридцать четыре дверь была нараспашку. Дым стоял коромыслом: слышалась разухабистая песня, одновременно с гостями надрывался магнитофон, они старались друг друга перекричать. Убавить звук не догадался никто. Семенов прошел в комнату. К горлу подступила тошнота. Подробности застолья были отвратительны. На него никто не прореагировал. Семенов постоял какое-то время в дверях, соображая, что же предпринять. Наконец один из гостей заметил его и проорал:

— Водка есть?

— Мне бы хозяйку.

— Наливай!

Семенов решительно вытащил из-за стола пожилую женщину со всклоченными седыми волосами. Других женщин здесь не было. Пока тащил ее к дверям, она сопротивлялась. А на лестничной клетке спросила:

— Ты кто?

— Прокуратура.

— Кто?

Гремела музыка. Он закрыл дверь и повторил:

— Прокуратура.

— Ох ты, напугал! Да мне все по…

Она начала ругаться. Семенов уже понял: это синекура. Регистрация по объявлению на фонарном столбе. Плати денежки и будешь двадцать пятым на девяти квадратных метрах.

— Вы хозяйка квартиры?

— Ну я!

— Я хотел узнать о прописанной здесь Чусовой Наталье Алексеевне.

Она внезапно протрезвела. Или почти протрезвела. Быстро сказала:

— Да, знаю такую.

— Вы состоите с ней в родстве?

— Состою. И что ж такого?

— А документы, подтверждающие это, есть?

— Да какие документы? Из одной деревни мы! А там все родственники! Она деньги дает! Продукты приносит! Из одной деревни мы! Ой, мороз, моро-оз! — внезапно заголосила женщина. Семенов вытер пот. ОМОН бы сюда.

— Значит, вы давно ее знаете?

— А как же! Она еще маленькой была, когда я в Москву подалась на заработки. Общежитие вот дали.

— Так это общежитие?

— Бывшее. Потом мы квартирки-то привати… привата… зировали, — икнув, выговорила наконец она. — Добрые люди помогли. Оформить. Зимой Наташка приехала.

— Зимой?

— Ну да. Снег еще лежал. Или в марте это было? Убей меня, не помню. Звонок в дверь — она на пороге стоит. С подарками. Тетя Маша, здравствуй. Попросила прописать. Регистрация, мол, нужна постоянная. Ну, я и…

— Понятно. Сколько лет вы ее не видели?

— Да нешто я помню?

— А вы уверены, что это она?

— Да нешто я землячку не узнаю? Она ж не с пустыми руками пришла! Две сумки продуктов и… Ой, мороз, моро-оз! — вновь грянула женщина.

— И много у вас таких родственников прописано?

— А я и не помню!

— Понятно.

Разговор зашел в тупик. Разобраться здесь мог только ОМОН. Да и как разобраться? Забрать всех в участок? Потом рассортировать и излишки депортировать? Если из Москвы депортировать всех нелегалов-китайцев, разориться можно. Билеты-то приходится покупать на бюджетные деньги! Вот и не хочет никто связываться. Время от времени проводятся рейды, но это капля в море. А весь вопрос упирается в деньги. Приезжают они за свои, а уберутся только за чужие.

— Ой, мороз, моро-оз!

Дверь открылась, Семенов увидел всклоченные волосы и небритую физиономию. Из недр растительности раздалось:

— Ну че там, Маня? Слышь, мужик! Заходь! Водка есть?

— Нет.

— Ой, мороз, моро-оз!

Он вышел на улицу. Там была жара. Странно, но дворик был пуст. Семенов с удивлением огляделся. Куда люди подевались? Остались только тюки. Его, похоже, вычислили мгновенно. У них на сотрудников правоохранительных органов нюх. Он же еще и орал на весь подъезд: прокуратура! Русски не понимай. Да, есть еще в Москве такие места.

Ему ничего не оставалось, кроме как уйти. В конце концов, это дело участкового. Надо послать запрос. Знают ли они о тех, кто сейчас находится в бывшем общежитии? Да знают! А ловко же они спрятали концы! Чусова и Пенкин! Хирург уехал в Израиль, «родственница» почти невменяема. Что дальше? Дальше — тупик. Дело Пенкина идет в суд.

Чего ж тебе надо, Василий?

В РАЮ

Вдруг надо мной раздался голос:

— Эй, тетка! Сумку давай!

Я подняла голову. Широкоплечий мужчина высокого роста цепко держал меня за плечо. Я даже не заметила, как он подошел. Глаза застилал туман слез.

— Пожалуйста, — я всхлипнула и протянула ему сумку.

— Э! Да ты не тетка! — сказал мужчина, заглянув мне в лицо. Потом открыл сумку и стал в ней копаться. Первым делом выхватил мобильный телефон. Я только вздохнула: SIM-карту после своей «смерти» поменяла, в телефонной книжке только номер Андрея. Потерю легко восстановить. Придется купить новую «симку». А аппарат у него есть. Допотопный, но… Много ли надо живущей в раю Гале Зайкиной?

— Что ж денег-то так мало? — пробурчал он, открывая мой кошелек. И сунул в карман три мятые сотенные.

— Талончик на метро оставьте, — попросила я.

Он сунул мне сумку, в которую швырнул кошелек без денег. В одно из отделений была засунута карточка, на которой осталось еще две поездки.

— Спасибо, — машинально сказала я.

Похоже, он растерялся. Я же, как дура, ляпнула:

— Я так поняла, что вы меня ограбили. Не беспокойтесь: я никуда не заявлю. Вам деньги нужны, да? А у меня совсем другие проблемы.

— Слушай ты эта… того… больная, да?

— Физически я здорова. Душа болит.

Я повернулась к нему спиной и побрела в ту сторону, где по моим расчетам находилось метро. Через пару секунд я услышала за своей спиной тяжелое дыхание. Он меня догонял. И вновь взял за плечо:

— Ты эта… того. Не расстраивайся.

— Я пытаюсь. Извините, вы не подскажите: я правильно иду к метро?

— Эта… тут налево.

— Спасибо.

— На, — он вдруг сунул мне телефон.

— Нет, что вы!

— Забери.

— Возьмите себе.

— Да возьми ты! — он чуть ли не силой принялся запихивать в карман моей куртки телефон. Я изо всех сил упиралась. Ситуация была комичной. Мы возились, как дети в песочнице, и даже пыхтели. Рядом остановилась машина, из нее вышел мужчина. Мы одновременно вздрогнули.

— Тихо! — сказала я. — Не стоит привлекать к себе внимание.

И вцепилась в рукав его куртки. Мы оба замерли, мужчина в дорогой дубленке покосился на нас и прошел в подъезд.

— Пронесло, — сказала я, отпустив своего грабителя. И пояснила: — Не хочу в милицию, у меня документов нет.

— Так и я эта… того… нелегал! — обрадовался он.

— Видите, как у нас много общего. Возьмите телефон.

— Совсем спятила! Чтоб я у своих!

— Но что делать, если ситуация безвыходная?

— Слушай, я тебя провожу.

— Да? Спасибо.

Я искреннее обрадовалась. Еще метров сто, и я сориентируюсь. Места-то знакомые, просто в голове помутилось. И на улице темно. Кто-то должен вывести меня на свет. Я с благодарностью оперлась на руку своего спутника, моментально забыв о его первоначальных намерениях. Он тоже ко мне переменился. Заботливо спросил:

— Случилось что?

— Да.

— Бывает. Но ты эта… того. Не расстраивайся, слышишь?

— Я постараюсь.

Мы вышли на ярко освещенный проспект. Теперь все было в порядке: сориентировалась. Я покосилась на своего спутника. Чем-то на Андрея похож. Рост, сложение. И лицо симпатичное. Вот только нос у Андрея прямой, а у этого картошкой. А в остальном… Сходство есть. Мне последнее время везет на мужчин этого типа. Высокие, светловолосые, широкоплечие. Он тоже меня рассматривал. Потом неловко сказал:

— А ты эта… того… Симпатичная!

— Спасибо, — я отчего-то засмущалась.

— Нет, правда! Я поначалу подумал: тетка. Идет, ногами шаркает. Скукожилась вся. А тут такая краля! Ты скажи только: кто тебя обидел?

— Заступиться хочешь? — грустно улыбнулась я.

— А че? Слушай, ты часом не из деревни?

— Почти. Маленький городок в Тамбовской области.

— Так мы ж почти земляки! — обрадовался он. -Слушай, это ж надо отметить! Тебя как зовут-то?

Документов у меня при себе не было, на продолжение знакомства я не рассчитывала, поэтому ляпнула первое, что пришло в голову и самое распространенное:

— Наташа.

— Натаха, значит. А я Толик.

— Очень приятно.

— Пойдем посидим.

— Где?

— В пивной. На твои три сотни. Я тебе отдам, слышь?

— Да хватит уже.

— Мамой клянусь! Пойдем.

Он потянул меня за руку по направлению к вывеске, где ярче всех сияла в ночи кружка пива с пышной шапкой пены. Под кружкой я увидела только перила ограждения. Но не увидела двери, куда бы войти. Оказалось, что там ступеньки, по которым надо спуститься. Пивная находилась в подвальном помещении. Толик заботливо поддерживал меня под локоток. Я шла и думала: «До чего ты докатилась, Галя Зайкина? Идешь в пивную с мужиком, который десять минут назад пытался тебя ограбить!» Но шла ведь! После своей смерти я сильно переменилась. И не только прическа. Изменился мой образ мыслей. Невозможно было даже представить себе, что жена преуспевающего бизнесмена Михаила Конанова идет в пивнушку под руку с бандитом. Если бы ее попытались ограбить, Галя Зайкина начала бы дрожать как осиновый лист и звать на помощь милицию. И вполне могла получить за причиняемые грабителю неудобства камнем по башке.

Теперь этот грабитель считает ее своей в доску и даже обещает вернуть похищенное.

— Заходи, Натаха! Тут тепло.

Я переступила порог, в носу защипало. В крохотном зале было накурено, и сидели сплошь мужики. Нет, за одним из столиков мужеподобная дама хлебала пиво из огромной кружки. Волосы ее были коротко острижены, а голос сиплый. Она гулко хохотала. Раньше у меня душа ушла бы в пятки, и я непременно упала бы в обморок. А придя в себя, кинулась бы отсюда опрометью. А сейчас ничего. Даже не дрогнула.

— Здорово! — кивнул Толик кому-то из своих знакомых. И легонько хлопнул меня по плечу: — Это Натаха. Землячка. Случайно встретились. Надо бы отметить. Слышь, — это уже мужичонке, суетящемуся за стойкой возле сочащихся пеной кранов: -По паре пива и сосиски.

Потом мне:

— Кальмара сушеного будешь?

Видимо, это здесь было деликатесом, верхом шика, и я кивнула, после чего Толик важно сказал:

— Даме пачку кальмара. — Ударение он делал на последний слог, но Галя Зайкина, словесник, женщина с врожденной грамотностью и глазом не моргнула. Будем есть кальмара!

Мы сели за столик. Единственный, который еще пустовал. Посетители сидели вплотную друг к другу, спина к спине, а в воздухе клубился сизый дым. Я вот уже с год как бросила курить, и меня замутило. Здесь-то пахло не дамскими с ментолом, а крепкой «Примой» и даже «Беломорканалом». На лбу у меня выступил пот, вид стал жалким.

— Есть хочешь? — поймав мой взгляд, спросил Толик. И, обернувшись, заорал: — Эй, где ты там?! Шевелись! Жрать хотим!

Раздался писк микроволновой печи, сосиски разогрелись, тут же к нам подлетел бармен, виртуозно держа в руках сразу все: кружки с пивом, тарелки с сосисками, хлеб, кетчуп. Я и впрямь почувствовала голод. Когда был последний прием пищи? Утром? За всеми этими страданиями забыла покушать. То есть пожрать. Добро пожаловать в реальный мир, Галя Зайкина! Я принялась за сосиски. На мат старалась не обращать внимания. Если бы это снимали камерой для того, чтобы показать в эфире, получилось бы примерно следующее: «Пи, пи, пи, а я ему не пи, пи, пи…» Не говоря уже о склонениях, спряжениях, ударениях и акценте. Здесь были представители разных национальностей, некоторых из сидящих за столиками можно было понять с трудом. Но я уже начала привыкать.

— Вообще-то у меня здесь должок, — пояснил Толик. — Все три сотни придется отдать.

— Жаль, что у меня при себе так мало денег, -отозвалась я.

— С работой нынче туго. Ты где работаешь?

— Я? На данный момент нигде.

— Понятно. Не берут. Вся проблема в регистрации, — он выругался и отхлебнул пиво. — Вот меня взяли и кинули.

— То есть?

— Хозяин денег не заплатил. Обещал десять тысяч, а сам сунул по сотне баксов и выгнал. А за квартиру платить? Кругом в долгах. Чего не пьешь? — он кивнул на кружку с пивом. Мне было все равно. Я подняла кружку. — Ну, за знакомство! Может, водочки? — спросил он после того, как я, морщась, отхлебнула пива.

Пиво мне и в самом деле не нравится. Калорийно и горько. Но это на любителя. Что же касается водочки… Во времена ежедневного употребления горячительных напитков Галя Зайкина разбавляла водку апельсиновым соком. Есть ли здесь апельсиновый сок?

— Думаю, нам денег не хватит, — осторожно сказала я.

— Это точно! Ладно, это мы потом. Успеется.

Он допил пиво. Я сидела, оглядываясь вокруг, и, как ни странно, мне становилось легче. У кого из присутствующих здесь в порядке документы? А собственное жилье? На улице зима, некоторые одеты легко. Сидят в тепле, согреваются спиртным. Это тоже жизнь. Не всем же повезло выйти замуж за миллионера.

— По кому вздыхаешь? — подмигнув, спросил Толик.

— По мужу. Был у меня муж.

— Помер, что ли?

— Да. Убили.

— Вдова, значит?

— Да.

— Выпей. Легче будет. Я сейчас водочки…

— Нет. Не надо. Мне еще домой ехать. Я… комнату снимаю. Хозяйка злая. Пьяных на дух не выносит.

— Можешь у меня переночевать, — гостеприимно предложил Толик. — Я тут эта… того. Недалеко живу.

— Спасибо, но как-нибудь в другой раз. У меня дела завтра с утра. На работу устраиваюсь, — продолжала врать я. В полной уверенности, что не увижу Толика больше никогда.

— Так ты эта… телефончик мой запиши.

— У меня ручки нет.

Он обернулся:

— Мужик! Эй! Бармен!

Тот подскочил:

— Чего?

— Ручка есть?

— Чего?

— Адрес записать! — рявкнул Толик.

— Ага. Понял.

Ручку искали долго. Наконец заполучив желаемое, Толик выудил из подставки стопку несвежих бумажных салфеток и стал писать. Буквы он выводил старательно, как ученик начальных классов. Я сидела, щурилась от дыма, который ел глаза, пила пиво и чувствовала, что перестаю что-либо соображать. Все это было похоже на сон. Мне так и показалось. Я сплю. Стоит только открыть глаза, и я проснусь женой преуспевающего бизнесмена Михаила Конанова. Все будут живы, здоровы, он, его любовница, Галя Зайкина. Стоит только проснуться…

— Натаха! Эй!

Я невольно вздрогнула. Толик протягивал мне салфетку со словами:

— Вот смотри. Это мой телефон. Домашний. Квартиру я снимаю у кореша. Тут все написано: адрес, как от метро идти. А то, я вижу, ты блужливая, — он захохотал. — А это адрес, где я прописан. Деревня Сосенки.

— Это еще зачем? — удивилась я.

— Как же? Вдруг судьба занесет? Земляки же!

Между городком, в котором я родилась, и деревней Сосенки было две губернии, не меньше, но я кивнула.

— Все поняла? — спросил Толик.

— Да, — вновь кивнула я.

— Когда придешь? — он требовательно стиснул мою руку.

— Вот с работой вопрос улажу.

— Да, работа — это все. — Он обернулся и бармену: — Эй, где ты там? Еще пива! Эх, гулять так гулять! Так что ли, Натаха?

— Я не буду, — поспешно сказала я. Голова и так кружилась. — Хозяйка…

— Все понял.

К нам уже летел бармен, а я вдруг сказала:

— Слушай, ты бы не крал больше телефоны.

Толик нахмурился.

— Не от хорошей же жизни. Кинули меня, вот и я кидаю.

— Сядешь.

— Так я уже того… сидел.

Я вздрогнула: точно бандит! На пальцах правой руки наколка: ТОЛЯН. Все понятно. Товарищ из мест не столь отдаленных.

— Ты не бойся, — сказал он, поймав мой взгляд. -За драку я сел. Пьяный был. А так я это… того… мирный.

— А телефоны у женщин воруешь, — усмехнулась я.

— Так я ж их пальцем не трогаю! Пугаю только. Чтоб в милицию не совались. А так я женщин уважаю.

— Женат был?

— Не. Не был.

— А лет сколько?

— Тридцать девять.

— Почти ровесники, — вновь усмехнулась я.

— Да что ты? — он обрадовался. — Слышь, Натаха. Я вижу, ты человек. Своя в доску. Была у меня одна. Баба. Тоже — ничего. Хозяйственная. Мужику что надо? Постирать, погладить, в магазин опять же сгонять. Чтобы вот как ты, посидела со мной, уважение оказала. Не брезговала. Я вижу, ты образованная, а простых людей понимаешь. Приятно это. Ты вот что, Натаха… Ты переезжай ко мне.

— Так сразу? — не выдержала я. — Мы ж только познакомились!

— Я же вижу, что человек хороший, — горячо сказал он и вновь стиснул мою руку. Я невольно поморщилась от боли и сказала:

— Нет, так сразу я не могу. И работа. Я тебе позвоню.

— Лучше приезжай. Я тебе все написал и нарисовал.

— Хорошо.

Я сунула в карман салфетки. Он допил пиво и придвинул к себе последнюю кружку, наполненную янтарной жидкостью. И тут зазвонил мой мобильный телефон. Вернее, теперь уже его мобильный телефон. Или все-таки мой, поскольку мы теперь с Толиком друзья? Пока я гадала, чей же это телефон звонит, мой собеседник выхватил его из кармана со словами:

— Вот неймется кому-то.

— Наверное, это мой работодатель, — сказала я, зная, что это Андрей. Мой единственный абонент. -Слушаю.

— Галя, ты где? Я волнуюсь. На улице темно, а тебя до сих пор дома нет! Где ты ходишь?

— Я сижу в пивной. С мужчиной.

— Где?!!

— Не беспокойся, я скоро приеду. Хозяйке ничего не говори, — добавила я, покосившись на Толика.

— Какой хозяйке? — опешил Андрей.

— Я тебе все объясню. Не беспокойся.

Я дала отбой.

— Это кто? — подозрительно спросил Толик.

— Я же сказала: работодатель. Хозяин ларька.

— Ты что с ним эта… того?

— А как иначе? Работа на дороге не валяется.

— Так вот почему ты ревела! Понятно… — протянул Толик. — Ты только я скажи. Я ему…

И он сжал огромные кулаки. Я вздохнула:

— Если будет совсем худо, я тебе скажу.

— Да, жизнь… — Он отхлебнул пива. — Вот и у меня тоже. Родился я в деревне Сосенки…

И дальше понеслось. Не мне вам рассказывать, что происходит с человеком после нескольких кружек пива и когда его собеседник не расположен откровенничать. Спиртное и благодарный слушатель — большего и не надо, чтобы рассказать всю подноготную. Толик то и дело хватал меня за руку с криком: «Нет, ты только послушай!» Его ладонь была как огонь. Я сидела и кивала. Через какой-нибудь час я знала про него все. В крохотном зале стоял гул, словно вокруг улья, куда несут мед трудолюбивые пчелы. Выпившие и сытые люди искали теперь понимания. Перебивая друг друга, рассказывали о проблемах:

— …Нет, ты слыхал? А он мне говорит: цемент, мля, подорожал…

— …Я говорю: мне три бригады надо укомплектовать! Три!

— …Да что цемент! Ты слушай, что я тебе расскажу…

Чтобы его голос выделялся на фоне гудящего пчелиного роя, Толик наклонился к самому моему уху. Я чувствовала его горячее пивное дыхание. Запах крепких сигарет. И думала о том, что Андрей волнуется. Надо бы идти. Если бы я тогда знала продолжение истории! Но — увы! Нам не дано предугадать… Так что ли у Тютчева? Словесница Галя Зайкина. Терпи.

Мне удалось вырваться только через два часа. Толик довел меня до метро, мы расстались у турникетов. Только в вагоне я подумала: а ведь мои координаты он не спросил. И слава богу! А мобильный телефон засунул-таки в карман моей куртки, крепко обняв на прощание.

Я дремала, уронив голову на грудь, и думала, что с Толиком не встречусь больше никогда. Случайный эпизод в моей жизни. Которая стала вдруг полна приключений. Странно, но страха во мне поубавилось. Я поняла, что бандиты, в общем-то, тоже люди, с которыми можно договориться. И зевнула. Домой.

Едва вышла из метро, позвонила Андрею. Его голос был взволнованным.

— Зая, что случилось? Хожу из угла в угол, а тебя все нет! Звоню — абонент недоступен!

— Я была в метро. Уже иду к дому. Сейчас все расскажу. В это трудно поверить…

— Я тебя встречу, — решительно сказал он.

Андрей и в самом деле выскочил из дома, накинув куртку, чтобы я не шла одна по темноте. Я чуть не расхохоталась. После всего, что сегодня случилось! Нет, удержаться от смеха невозможно! Это все пиво… Так, смеясь, я и шла ему навстречу. Он подошел, удивленно посмотрел мне в лицо:

— Ты что, пьяная?!

— Я… ха-ха! Сидела в пивной с… ха-ха! С бандитом!

— С каким бандитом?!

— Андрей, меня пытались ограбить.

Я вдруг перестала смеяться. А он побледнел. Отрывисто спросил:

— Кто? Как?

Я видела, как сжались его кулаки. Это уже сегодня было. Какие же они оба. Такие разные, но в тоже время похожие. Разница в том, что один университет окончил, а другой и ПТУ не одолел. У одного речь грамотная, другой косноязычен. Но если бы они молчали…

— Галя? Отвечай! — он слегка тряхнул меня за плечи.

— Пойдем домой, Андрей, холодно, — поежилась я.

Надо отдать должное его выдержке. Я никогда не слышала, чтобы Андрей кричал. Только во сне. Но проснувшись и увидев испуганное выражение моего лица, он тут же говорил:

— Извини.

И исчезал в ванной, откуда выходил с влажными волосами, уже абсолютно спокойным, нежным и терпеливым. Вот и сейчас. Сначала он помог мне раздеться, потом включил чайник. И только потом попросил:

— Ну, рассказывай. Что случилось?

И Галя Зайкина поведала ему о своих приключениях. С юмором, перемежая речь обильными «ха-ха». Он же был серьезен, а под конец моей речи серьезно сказал:

— Молодец! В данном случае ты поступила умно. Пошла с ним в пивную, выслушала. Хуже было бы, если бы начала вопить и оскорблять. Выражать презрение. Они этого не любят.

— Кто это они? — улыбнулась я.

— Галя, оставим шутки, нам надо поговорить серьезно. Я нашел пластического хирурга. Он уезжает на ПМЖ в Израиль, но отъезд все время задерживают. Проблемы с женой. Оперирует время от времени, за большие деньги. Тебе надо изменить внешность.

— Ни за что!

— Ты хочешь в тюрьму, да? И чтобы Женька узнал обо всем?

Он ударил в больное. Я вся сжалась.

— Хорошо. Два вопроса: где деньги? Ты сказал, что это дорого. И как я лягу в клинику без документов? Ведь надо подписывать какой-то договор. Или не надо?

Не могла же я ему сказать, что обчистила чужой банковский счет? За мной и так числилось немало грехов. Еще и воровка!

— Деньги у меня есть, — спокойно сказал Андрей. — Я копил на черный день. Ты ляжешь в клинику под видом, что хочешь сделать подтяжку. На самом деле тебе изменят разрез глаз, увеличат губы. Ты получишь новый паспорт и новую биографию.

— И как ты все это устроишь?

— Мои проблемы.

— Ты что, американский шпион? У тебя куча долларов в заначке и с десяток фальшивых паспортов?

— Нет, — спокойно сказал он. — Я не шпион. Но есть вопросы, на которые я предпочел бы не отвечать. Ну так что?

— Я боюсь. Меня еще ни разу в жизни не резали.

— Это не страшно, — тут же успокоил он. — Но надо поторопиться. Если хирургу разрешат отъезд, он из-за нас с тобой медлить не будет. Лучше обрубить концы. Второго такого шанса не представится.

— Хорошо.

Я честно хотела выжить. И быть с ним. Я даже не спросила, откуда у него деньги. Что значит «копил на черный день»? С каких доходов? Но следующее утро…

Ах, это утро!

Черт его знает, зачем я затеяла генеральную уборку! Из-за операции, не иначе. Натура такая. Неизвестно, когда я вновь буду в состоянии боевой готовности, поэтому изо всех щелей надо выгрести мусор, надраить кастрюли и отполировать зеркала. Я хотела лечь в клинику, оставив наше жилище сияющим чистотой. Лучше бы мне этого не делать!

Я уже говорила, что мебель в квартире Андрея не новая. А платяной шкаф — так просто старье. Его задняя стенка отошла. И если запихивать в шкаф одежду, рано или поздно она начнет проваливаться и падать на пол. Так вот, во время генеральной уборки я решила этим заняться. Выгрести все упавшие за шкаф носки и трусы, а также его старые футболки. Выстирать и аккуратно разложить их на полках. А стенку кое-как прибить. Или попросить Андрея. В общем, я полезла за шкаф.

Под тряпками на полу лежала коробка. Обычная картонная коробка из-под обуви. Обувь из-под шкафа я убирать не хотела, ей там самое место. Поэтому тряпки я выгребла, а коробку попыталась запихнуть поглубже. К моему удивлению она оказалась тяжелой. Там явно были не ботинки. Я пыхтела, по пояс залезая в шкаф. Мне не было видно, что же там такое. Крышка соскочила вследствие моих неосторожных движений, я машинально стала ощупывать содержимое коробки. И вдруг… Душа моя ушла в пятки. Я похолодела. Заледенела. Трудно описать мое состояние в этот момент. Я вытащила это из коробки и извлекла на свет божий. Внутри все дрожало. Я стояла и не верила своим глазам.

В руках у меня был пистолет…

В АДУ

— Садитесь, Пенкин.

— Спасибо, начальник. Василий Иванович.

— Как чувствуете себя?

— Норма, — ухмыльнулся тот и по привычке развалился на стуле.

— Ну вот и хорошо. Я поговорил с вашей гражданской женой. С Натальей Алексеевной. Хорошая женщина. Повезло вам, Пенкин.

— А я что говорю? — оживился тот. — Натаха -баба мировая!

— Какая же она Натаха? — поморщился Семенов. — Женщина образованная. Красивая, — неожиданно для себя добавил он.

— Э, начальник! — прищурился Пенкин. -Я смотрю, ты на мою Натаху глаз положил?

— Перестаньте говорить глупости.

— Ишь! Зацепило, значит, — усмехнулся Пенкин.

— Она просит устроить свидание с вами.

— Так ведь не положено.

— В том-то и дело. — Семенов вздохнул. — Но думаю, что недолго осталось. Вот в зале суда и свидитесь. Полагаю, вам разрешат поговорить. Так-то, Пенкин. Мне ничего не остается, как передать дело в суд.

— Ну наконец-то! — Анатолий откинулся на спинку стула, лицо его неуловимо изменилось. Семенов поймал на себе цепкий взгляд. Нет, не деревенский простачок был перед ним. Игрок. Умный и… наглый. И опять на душе заскребли кошки. Неужели это можно позволить?

— Какой же вуз ты закончил? Юрист? Похоже. И где проходил психологический тренинг? Нервы у тебя, как канаты.

Пенкин молчал.

— Молчишь? Ладно. А если твой подельник, уголовный авторитет, который ныне за границей на закрытом пляже загорает, вдруг объявится? Вдруг да сведет судьба? Ведь ты сейчас его широкой спиной прикрываешься. Что, весточка с воли пришла? Он подтвердил, что впервые пошел под суд с неким Пенкиным Анатолием, земляком. Так? И авторитет твой среди сокамерников поднялся выше некуда.

Пенкин усмехнулся. Семенов так и не дождался ответа, поэтому продолжил сам:

— Все ты знаешь, Пенкин Анатолий. Или как тебя там? Недавно изуродованные трупы Петьки Слона и его любовницы, модельки, нашли в окрестностях той самой виллы. Со скалы их сбросили. После того как сильно избили. Трупы едва удалось опознать. А концов, естественно, не нашли. Знал ты о том, что готовится убийство, или не знал?

— Шутишь, начальник? Кто он и кто я? И где я?

— Знал, — ласково сказал Семенов. — Потому так уверенно им и прикрылся. Только откуда знал? А, Пенкин? Молчишь. И будешь молчать. Потому что это уже не кража мобильных телефонов. Это дела посерьезнее. Там большие деньги делят. Там наркотики замешаны. Петька Слон огромный кусок рынка контролировал. Под видом морской соли в страну ввозился эфедрин. Отправная точка -ЮАР. А дальше Слон через Европу организовывал переправку «морской соли» в Питер, оттуда в Москву. Передел сфер влияния, вот как это называется. Конкурентам это не понравилось. С кем же он не поделился-то, а?

Пенкин смотрел на следователя Семенова невинными глазами. Взгляд чистый, как у младенца. И — ни слова!

— Что делать с тобой прикажешь?

— Доказательства есть? — деловито спросил Пенкин. — Какое отношение я имею к наркотикам? Тем более — к убийству, которое случилось черт знает где? У меня даже загранпаспорта нет.

— У Пенкина нет. А вот у тебя…

— Нет, — «Пенкин» покачал головой. — Здесь я чист, начальник. Как хочешь.

Семенов задумался. Передать его в разработку ФСКН? За наркотики. А основания? Двадцать лет назад Пенкин пошел под суд вместе с парнем, который впоследствии стал уголовным авторитетом Петькой Слоном. Да над ним все смеяться будут! Так можно всю деревню Сосенки взять в разработку. Скажут, мало было Васе Семенову краж, лавровый венок на голову решил добыть. Раскрыть международный заговор. Мафию вывести на чистую воду. Но кто же он такой, этот Пенкин? Черт его возьми!

— У тебя паранойя, — уверенно сказал Олег Хлынов, когда Семенов рассказал ему о своих подозрениях. — Ты соображаешь, куда полез? Вот это уж точно не наше с тобой дело.

— А ты не хочешь от жены отдохнуть? А от тещи?

— Где? — слегка напрягся Олег.

— Съездить в деревню Сосенки, в командировку.

— А где это?

— Часов двадцать на поезде. Сутки там. Или двое, как дела пойдут. Двадцать часов на обратную дорогу. В поезде отоспишься. Милое дело. А там отдохнешь, молочка парного попьешь, окуньков половишь.

— Что можно успеть за двое суток? — помрачнел Олег. И мечтательно добавил: — Вот если бы на недельку…

— Лады. Оформим на неделю.

— Я пошутил. Какая командировка, Вася? Меня ж Верка съест! А эта? Тигра, ехидна, щука, акула! Пополам перекусит! Лето на дворе! На даче работы — по горло!

— А ты скажешь, что у тебя тоже работа. Ссылайся на меня.

— Разваливаешь ты семью, ячейку общества, -уныло сказал Олег. — И что я должен узнать?

— Во-первых, какой язык учил в школе Пенкин. Как успевал. Наблюдались ли за ним в детстве феноменальные способности. Как-то: отличная память, способность к скорочтению, к иностранным языкам. И насчет спорта. Проявлял ли усердие. Имеет ли спортивный разряд. И вообще: постарайся добыть его старые фотографии, и как можно больше подробностей о детстве. Не того парня, что сидит сейчас под замком, а именно Анатолия Пенкина. И его приятеля, с которым они двадцать лет назад затеяли драку. И который впоследствии стал уголовным авторитетом Петькой Слоном. Когда в последний раз тот был на родине, пересекались ли они с Анатолием. В общем, все.

— Ну хорошо, — тяжело вздохнул Хлынов. -Я все понял. Не будет мне покоя. А ты чем будешь заниматься?

— Навещу его гражданскую жену. Что-то мне там не нравится.

— А может, напротив, нравится? — подмигнул Олег.

— Да что вы все ко мне пристали! — Семенов побагровел.

А про себя подумал: «Неужели это так заметно?» Он не перестал симпатизировать Наталье Чусовой, даже усомнившись в ее неведении насчет того, кто такой на самом деле Анатолий Пенкин. Ну, подтяжку сделала, а хирург уехал в Израиль на ПМЖ. Ну, регистрация липовая. Да пол-Москвы так живет! Что ж, всех в криминале подозревать? Устраиваются люди как могут.

Он решил не вызывать больше Наталью Чусову в прокуратуру, а навестить, так сказать, в нерабочей обстановке. Заодно посмотреть на жилище Пенкина. Поехал туда вечером, после работы. Звонить Чусовой, предупреждая о своем визите, не стал.

На улице по-прежнему была жара. Теперь он ехал в центральный округ. А прибыв на место, удивился. Семенов и не думал, что где-то еще сохранились такие тихие московские дворики. Дом, судя по всему, доживал последние деньки, да и двор тоже. Со всех сторон его уже облепили новостройки. Некоторые дома надстраивали, реставрировали, облагораживали, другие просто сносили. Баснословно дорогая земля притягивала как магнит. Здесь соседствовали богатство, какого свет не видывал, и такая же нищета. Последнюю вытесняли, выдавливая остатки, чтобы сделать район насквозь респектабельным. Коренные жители изо всех сил цеплялись за место, к которому привыкли. Но силы были неравные. Семенов огляделся. На лавочке у первого подъезда сидел мужик в бейсболке и рваных джинсах и смотрел в небо. В руке у него была бутылка пива.

— Привет, — сказал Семенов, присаживаясь рядом.

— Ну, здравствуй, товарищ, — кивнул мужик и отхлебнул из горлышка.

— А почему товарищ?

— Так из органов.

— Откуда знаешь?

Мужик в бейсболке вздохнул и одним глотком допил пиво. Вытер усы и сказал:

— Лучше бы разобрались, почему нас на окраину выселяют. Почему я, коренной москвич, должен ехать в какое-то Бутово? И почему на мое место придет ворюга, которому самое место в тюрьме? Нет чтобы их сажать, вы им лучшие места отдаете. И лучшие куски. Где справедливость?

— За политику потом поговорим, — отмахнулся Семенов.

— А сейчас о чем?

— Ты Пенкина Анатолия часом не знаешь?

— Ну, допустим. Квартиру снимал. Вон его окна. — Мужик указал на окна первого этажа.

— Откуда у Пенкина деньги, чтобы снимать квартиру в центральном округе? Пусть даже и однокомнатную? В доме под снос?

— По-вашему выходит, что все дело в деньгах. Вот народ! — усмехнулся мужик. И резко сказал: -На пиво дай.

Семенов молча полез в карман и протянул ему две мятые десятки. Мужик важно кивнул, засунул деньги в карман и заметил:

— Это не плата за информацию, а вспомоществование.

— Как-как?

— Выживать, говорю, надо. Вот я, к примеру, художник…

— Да ну?

— Именно. Свободный, как ветер. У меня здесь студия. А у моих друзей ни хрена нет. Буду я с них деньги брать за постой? У меня не каждый день вдохновение, так что? Помогать надо товарищам по цеху.

— Все понятно. По цеху.

— Э-э-э! Я вовсе не то имел в виду! Мы, свободные художники, люди мирные. Уголовный кодекс чтим.

— Кто сейчас живет в квартире Пенкина?

— Так любовница его. Наталья. Недолго осталось. Дом вот-вот снесут. Ну, переселят хозяев на окраину. Так там дадут голые стены. Ремонт надо делать. А деньги где? Нет денег. Вот и выходит, что люди лишаются источника дохода. Эх, пойду я за пивом.

— Момент, — Семенов слегка придержал художника.

— Ну что?

— Давно она здесь живет?

— С весны. Я что, по календарю засекал?

— А когда они познакомились?

— Когда познакомились? — Мужик прищурился. -А зимой. Точно. Я помню: холодно было. Снег лежал. Сидели мы в пивной. Тут приходит Толян с бабой и говорит: землячка моя, Натаха.

— Землячка? — удивился Семенов.

— Ну да. Я сразу подумал: хорошая женщина. А потом они сошлись. Я бы на его месте тоже долго не раздумывал.

— А когда его избили?

— Да вскоре после этого. Как она переехала. Весной. Точно! Чуть ли не в тот же день! Надо же! Вот тебе и медовый месяц! Но Толян известный задира. А из больницы приехал тихий. Сам на себя не похож. Видать, избили его крепко.

— Вы с ним общались после того, как он приехал из больницы?

— Кто это «вы»? — прищурился мужик.

— Ты.

— Я? Вроде нет. Раньше, бывало, Толян в пивной посидит. Или сообразит с кем-нибудь из наших. Во дворе.

— Любил это дело, да?

— А то!

— Но вдруг переменился.

— Так женщину хорошую встретил! Ну, я побежал. За пивом.

Семенов понял, что из мужика больше не вытянешь, и тоже поднялся. Мужик отправился за пивом, а следователь вошел в подъезд. Квартира, в которую он позвонил, была крайняя справа. Вскоре за дверью раздались шаги. Чусова была дома. Машинально Семенов посмотрел на часы. Семь. Дверь открылась. Наталья Алексеевна смотрела на него с удивлением, потом вспыхнула и запахнула халат. Семенов успел заметить пышную грудь, какую-то особенно белую, он бы даже сказал, молочную.

— Заходите, — сказала она и шагнула назад, в полутемную прихожую.

— Извините, что без предупреждения, — пробормотал Семенов, закрывая за собой дверь.

— Пришли — значит, надо. Я и не собираюсь прятаться. В зал проходите.

Залом громко называлась единственная комната. Потолки здесь были высоченные. В квартире было бедно, но чисто. Он отметил, что хозяйка что-то бледна. Неужели испугалась? Зачем-то сказал:

— Значит, вы не на работе.

— Плохо себя чувствую, — коротко ответила она.

— Я ненадолго.

— Что-то случилось?

— Нет, но… Я был в клинике, где оперировали Пенкина.

— Ну и что?

— Хирург уехал на ПМЖ в Израиль.

— Ну и что? — повторила она.

— А по месту вашей регистрации…

Она еще больше побледнела.

— По месту вашей регистрации, я извиняюсь, какой-то притон.

— Извините…

Она вдруг вскочила и кинулась в ванную комнату. Какое-то время Семенов слышал странные звуки, потом шум льющейся воды. Он напрягся. Боится разговора о регистрации? Играет в больную? Она вышла, вытирая лицо полотенцем. От нее резко пахло туалетной водой.

— Извините, — повторила Наталья Чусова и почти без сил опустилась в кресло. — О чем мы говорили?

— Если вы себя плохо чувствуете…

— Все в порядке.

— Но я же вижу.

— Господи, да это обычное дело! — раздраженно сказала она. — В моем состоянии.

— В вашем со… — До него вдруг дошло. Семенов побагровел. Вот до чего докатился! Подозревает женщину во вранье, во всевозможных уловках, а ее просто-напросто тошнит! Потому что она беременна!

— Это вы меня вынудили, — резко сказала Наталья Алексеевна. — Да, я беременна! Теперь будете думать, что я этим спекулирую. Ну кто вас заставлял сюда приходить? Кто?!

Семенов вскочил. Она тоже встала. Он ясно видел над ее губой капельки пота. Несчастная женщина! Что же теперь будет? Как она будет жить?

— Дом скоро снесут, — напряженно сказал он. -Куда же вы? Как?

— Это не ваша забота.

— Может, я могу помочь?

— Лучшее, что вы можете сделать, это поскорее направить дело в суд. Тогда Толя быстрее вернется.

«Да кто бы он ни был… — подумал вдруг Семенов. — Его такая женщина будет ждать! Сын! Или дочка. Тоже хорошо. И куда ты лезешь, Василий? Совесть у тебя есть?»

— И когда вам… рожать? — еще больше побагровев, выдавил он.

— В ноябре.

— Клинику надо хорошую. Все ж таки возраст. -Он сообразил, что опять ляпнул не то.

— Я уже выбрала. Центр планирования семьи, -сухо сказала Чусова. — В моем возрасте лучше не рисковать.

— Денег надо много, — посочувствовал он.

— Послушайте, куда вы лезете? Меня-то можно оставить в покое? Ну, не нравится вам моя регистрация. Я что, одна такая? Государство обо мне позаботилось? Или вы хотите сказать, что позаботится? Какое у нас пособие матерям? Восемь тысяч рублей? И что на них купишь для ребенка?

— Есть же… э-э-э… сертификат. На роды.

— Надеюсь, что когда мне придет время рожать, закон уже будет работать, — усмехнулась Наталья Алексеевна. — У вас ко мне все?

— Да. Извините за беспокойство.

Он вышел из ее квартиры красный как рак. Понятно теперь, почему Пенкин так переживает. Его любимая женщина беременна. А лет ей за сорок. Первые роды. Проблемы будут. Она могла сразу ему сказать: я плохо себя чувствую, оставьте меня в покое. Но не стала. Что ни говори, а Наталья Алексеевна хорошая женщина. Правильная.

А червячок сомнений тем временем точил его: а вдруг она врет? Вдруг все это липа? Ее беременность? Разжалобить хотят. Свидание выжимают. А на свидании возьмут да и… Что могут сделать Пенкин с Чусовой на свидании, фантазия рисовать отказывалась. Честно сказать, с воображением у Васи Семенова было туго. Поэтому на следующий день он поехал в Центр планирования семьи, проверить полученную информацию.

Вот здесь врачи оказались разговорчивы, не то что в клинике пластической хирургии. Делать тайну из рождения ребенка никто не собирался. Охрана пропустила сотрудника прокуратуры беспрепятственно. Данных на Чусову у него было более чем достаточно, поэтому ее карту нашли в регистратуре быстро.

Врач-гинеколог, под наблюдением у которого находилась Наталья Алексеевна, оказалась дородной женщиной, над верхней губой у которой пробивались темные усики. Голос у нее был грубый, властный, кисти рук огромные. Дело свое она знала.

— У меня весь день расписан, — жестко сказала эта мужеподобная женщина, когда Семенов отловил ее в коридоре. — Не могу уделить вам внимания.

— Две минуты, — умоляюще сказал Семенов, пытаясь показать врачу свое удостоверение.

— Что вы мне какую-то бумажку суете! — возмутилась та. — Меня роженица ждет!

— Один вопрос. Я из прокуратуры. — Лицо Семенова покрылось потом. — У вас под наблюдением находится Чусова Наталья Алексеевна. Сорока двух лет.

— Да. И что?

— Она действительно беременна?

— Вы что, шутки сюда пришли шутить? — ощетинилась женщина-гинеколог. И рявкнула: — Нет, подушку на животе носит!

— Значит, беременна. Я просто за нее переживаю. В таком возрасте первые роды…

— Почему первые?

— Ну как же. Она ведь не замужем, — залепетал Семенов.

— И что? Только от мужей рожают?

— Значит, у нее уже есть ребенок? И где он?

— Послушайте, что вы мне голову морочите! Мое дело принять роды, а не выяснять судьбу предыдущих детей. Все, ушла. Роженица ждет.

— Быть может, вы ошибаетесь? — сказал ей вслед Семенов. — И Наталья Чусова никогда не рожала?

— Нет, он точно надо мной издевается! — обернувшись, всплеснула руками женщина. — Как будто я рожавшую даму от первородки не отличу! Все у нее в порядке, у Чусовой вашей! Родит, куда она денется! Даже кесарить не придется! Все, ушла!

Она резко развернулась и почти побежала по длинному коридору. Семенов стоял, словно его пыльным мешком по голове ударили. С одной стороны, что тут странного? Ну рожала уже Чусова. Мало ли что могло случиться с ребенком? В роддоме оставила. Умер.

«Не хватало мне только истории с брошенным младенцем, — уныло подумал Семенов, выходя из здания на свет божий. — Совсем ты, Вася, заигрался. Прав Олег. Прав».

И уже ночью, в постели, ворочаясь с боку на бок, он вдруг подумал: «Клиника-то солидная. Популярная у людей с достатком, в ней и знаменитости рожают. Но ведь это так дорого! Откуда деньги?…»

В РАЮ

Итак, в руках у меня был пистолет. В первый момент я так испугалась, что хотела швырнуть его обратно за шкаф. До сих пор я не держала в руках оружия. Надо поскорее от него избавиться. Спрятать. Ведь это же незаконно, хранить в доме оружие! Потом в голову пришла и разумная мысль: надо спросить у Андрея. Откуда у него пистолет? Зачем?

Я тут же подумала о Кошкине. Он хочет убить Кошкина. Мы об этом уже говорили. О том, что необходимо избавиться от того, кто застрелил моего мужа и юриста. Мы говорили. Вот Андрей и…

Думать об этом не хотелось. Он не может так поступить. Только не он. Но пистолет? Я не нашла ничего лучше, чем перепрятать оружие. Положила его в кухонный шкаф. И накрыла миской. Подумала еще о банке с крупой. Господи, вот дура!

Я перепрятала пистолет и стала ждать Андрея. Время тянулось медленно. Я успела переделать все домашние дела, приготовить обед. Потом сидела на кухне и смотрела в окно. Жизнь не успела наладиться, как вновь все рушится. Страшная находка меня отрезвила. Так ли все просто? Что вообще между нами происходит? Я сидела и смотрела в окно. Час, два…

Наконец раздался звонок в дверь. Я не нашла в себе сил, чтобы подняться и открыть. Он открыл дверь своим ключом и, видимо, увидел в прихожей мои зимние сапоги. Потому что крикнул:

— Зая, я пришел!

Я что-то пискнула в ответ. Вскоре он появился в кухне, веселый, и с улыбкой спросил:

— Что случилось?

Поскольку я не отвечала, он подошел к плите, поднял крышку со сковороды, так же весело сказал:

— О, картошечка! Жареная! Замечательно! Только руки вымою.

«По крайне мере, дай ему поесть», — сказала я себе и стала накрывать на стол. Молча. Потом устало опустилась обратно на стул. И спрятала под скатерть руки, которые едва заметно дрожали. Момент был напряженный. Он с аппетитом ел жареную картошку и рассказывал. Изо всех сил пытался меня развеселить.

— У меня с Нового года трое новеньких. Все из разных школ. Такое рассказывают — обхохочешься! В одной школе оба физрука — женщины. Одна KMC, другая мастер спорта по лыжам. Лыжи у них главное. Норматив как в сборную России. Готовятся с осени. На роликах гоняют, отрабатывают коньковый ход. Едва выпал снег — на лыжи. Только пластик. Никаких справок не признают. В другой школе физрук-дзюдоист. У них главный предмет — дзюдо. «Каждый мужчина должэн умэть бороца», -смешно передразнил Андрей. — Представляешь? А в третьей школе — футболисты. Получают нормативы и, скомкав бумажку, швыряют ее в урну со словами: «Ну, это мы нарисуем. А сейчас — футбол!» Там даже девчонки играют. Не смешно?

— А что у тебя в школе? Какие приоритеты?

— О, я универсален! Умею все!

— И стрелять?

— Я не понял… — Он отложил вилку и уже серьезно спросил: — Галя, что случилось?

Я наконец-то встала из-за стола, полезла в кухонный шкаф, достала пистолет и положила перед ним.

— Вот. Объясни мне, пожалуйста: откуда?

Он также молча встал и вышел из кухни. Я услышала, как открылась дверь в санузел. Через минуту Андрей вернулся и положил на стол сверток. Я узнала бы его из тысячи. Это был сверток с деньгами, которые я сняла со счета любовницы моего покойного мужа и спрятала в баке с грязным бельем.

— Объясни мне, пожалуйста, откуда? — спросил Андрей.

С минуту мы молчали. Я смотрела на сверток с деньгами, он на пистолет.

— Ты думаешь, что я воровка? — спросила наконец я.

— Ты думаешь, что я убийца? — не остался в долгу Андрей.

— Когда ты это нашел?

— А ты?

— Перестань отвечать вопросом на вопрос!

— А что мне остается?

— Хорошо. Я могу начать первая. Это деньги со счета любовницы моего мужа. Той самой, которую убил Кошкин.

— Вот как? Откуда же ты узнала пин-код?

— Он был в ее блокноте.

— А откуда у тебя ее блокнот? Ага! — сказал Андрей, поскольку я молчала. — Значит, ты была у нее на квартире! А я-то думал: откуда вещи? Куртка, зимние сапоги. Я думал, что ты побывала в своей квартире.

— То есть… У меня нет никакой квартиры.

— Я имею в виду квартиру в центре, где ты жила с мужем.

— Пойти туда — безумие, — пробормотала я и вдруг начала оправдываться: — Пойми, ей эти деньги больше не нужны. А мне… а нам…

— Ты права, — кивнул Андрей. — Нам они придутся кстати. Денег понадобится много. Тебе надо не только изменить внешность, но и как-то устроиться в жизни. Иметь стабильный источник дохода. Поэтому эти деньги надо вложить в дело.

— Значит, ты принимаешь мои объяснения?

— Да.

— Теперь твоя очередь.

— В моем случае все еще проще. Да, я купил оружие. Не думай, я купил его давно. Ты ведь знаешь, что я был на войне.

— Ну и что?

— Стрелять я научился там. Потом работал в охране. У меня было разрешение. На ношение огнестрельного оружия.

— Было?

— Да. Теперь оно просрочено, и пистолет лежит за шкафом. Ведь я больше не работаю в охране. Ну не выбрасывать же его? Объяснения принимаются?

— Да.

Я вздохнула с облегчением. Потом все-таки спросила подозрительно:

— Значит, Кошкин не имеет к этому отношения?

— При чем здесь Кошкин?

— Ты же говорил, что главная проблема в нем. Он может сказать на суде, что Галина Конанова жива.

Андрей нахмурился. Нехотя сказал:

— Да, Кошкин — это проблема. Но не переживай. Я над этим работаю.

Итак, инцидент был исчерпан. На следующий день мы поехали в клинику на обследование. Андрей остался ждать в холле, а меня провели в кабинет. Врач, высокий худощавый мужчина в очках, осматривал меня, еле касаясь носа и щек подушечками пальцев. И задавая попутно вопросы:

— Операции были?

— Нет. Ни одной. — Про тяжелые роды я умолчала. Не кесарили ведь.

— Отлично. Аллергия на какие-нибудь лекарства есть?

— Нет. Ни разу не замечала.

— Чудненько. Проблемы с сердцем?

— Что вы! Работает как часы!

— Сплюньте. Цвет лица хороший, думаю, что и гемоглобин в норме. То есть противопоказаний к операции никаких. Риск минимален.

— А что, есть риск? — испугалась я.

— В вашем случае никакого, — заверил меня врач. — Вы абсолютно здоровы, давление в норме, пульс хорошего наполнения, наркоз перенесете нормально. У нас же сдадите анализы. На сахар, свертываемость, ВИЧ, три креста. Ну и гемоглобин проверим. Пару дней проведете в стационаре, а потом… Потом можно домой. Регулярно приезжать на осмотр, а хотите — я к вам буду приезжать. Недельки две придется дома прятаться. Потом снимем швы и будете как новенькая! Когда ляжете на операцию?

Две недели. Что ж, на улице зима. Не скоро снег растает. К весне, когда солнышко пригреет, буду как огурчик. И я дала согласие. Подписала все необходимые бумаги. Вскоре Андрей раздобыл документы. И опять-таки сказал:

— Не спрашивай меня как.

Паспорт был на имя Чусовой Натальи Алексеевны. Сорока двух лет. Я немного расстроилась. Надо же! Плюс четыре года! Мне хотелось быть на четыре года моложе, а тут…

— Я не хочу быть старше тебя, — сказала я Андрею.

— Галя, не капризничай, — нахмурился он. — Зато документ чистый, не подделка какая-нибудь. Вы с ней немного похожи. Лицо подкорректировать и…

— Но я же буду выглядеть моложе, чем на сорок два!

— Подтяжку сделала, — уверенно сказал он. -Купим тебе, к примеру, салон красоты, и все встанет на свои места. Ты хорошо выглядишь в целях рекламы. Никто и не усомнится. Подумаешь, четыре года!

Все равно я обиделась. Долго разглядывала паспорт, листала страницы, внимательно изучая все имеющиеся отметки, а потом спросила:

— А кто такая Чусова Наталья Алексеевна? Где она сейчас?

— Тебе не надо этого знать. Она… умерла. Не смотри так. Несчастный случай. Автокатастрофа, -пояснил он, поймав мой настороженный взгляд. -Похоронили как неопознанный труп. А паспорт волей случая попал к моим хорошим знакомым. Ее никто не разыскивал. Родители умерли, бывший муж, гражданский, уехал на Север, да там и сгинул, детей нет, родственники, двоюродная сестра с мужем и детьми, живут далеко от столицы. Денег, чтобы сюда приехать, у них нет. Деревня, где родилась Наталья, заброшена. У нее есть очень дальняя родственница в Москве, так что мы одновременно решим и вопрос с регистрацией. Тебе ведь нужна регистрация.

— А если все-таки найдутся люди, которые ее знали?

— Где? — улыбнулся Андрей. — Я тебя уверяю, хозяева, у которых она комнаты и квартиры снимала, договоров с агентствами не заключали и налогов не платили. Работала она в торговле, там текучка огромная, люди подолгу на одном месте не задерживаются. Не беспокойся.

— А если проверка? — не унималась я.

— Кому надо выяснять подробности биографии Чусовой Натальи Алексеевны, если она не нарушает закон? Так что бери и пользуйся.

Выбора у меня не оставалось. Я взяла паспорт и с глубоким вздохом приняла биографию Чусовой Натальи Алексеевны, сорока двух лет. Обидно все-таки. Но что делать? И потихоньку стала вживаться в образ. Мне надо было постареть на несколько лет и представить себя работником торговли. Женщиной с деловой хваткой. О том, как прошла операция, я рассказывать не буду. Подробности излишни. Врач оказался прав: проблем со здоровьем у меня не было, никаких осложнений не возникло, все прошло как по маслу. Вскоре швы сняли. Арон Маркович, лечащий врач, осматривая мое новое лицо, радовался:

— Ай, умница! Ай, хорошо! Чуть-чуть пришлось подкорректировать. Вот здесь и здесь. — И он еле заметно касался подушечками пальцев моих глаз и губ.

К зеркалу я долго боялась подходить. На фотографии в паспорте Чусова мне не понравилась. Но то фотография! Да еще в паспорте! Где вы видели удачные фотографии на документы? Лица у всех натянутые, ретушь минимальная, от чего черты искажаются порою до неузнаваемости. На деле все оказалось гораздо лучше. Я даже стала симпатичнее. Губы увеличились, разрез глаз изменился, они стали похожи на кошачьи. А эта Чусова, оказывается, была хорошенькая! Аппетитная блондиночка с кошачьими глазами. Только взгляд у нее усталый. Сразу видно, что она была несчастна. Я же, напротив, цвела. Ведь я жила с любимым человеком, который так обо мне заботился! Я недолго привыкала к своей внешности. Больше всего беспокоили отеки под глазами, ведь мне делали пластику век. Но я носила солнцезащитные очки, похожие на глаза стрекозы, и никого не пугала. Синяки под глазами? Ну и что! Кого в наше время удивишь пластическими операциями? Это скоро станет нормой жизни. Один вопрос мучил меня: а как же Женька? Ведь теперь сын меня не узнает! Но, может, оно и к лучшему? Я ведь убила его отца! Я буду следить за ним издали, и может быть, настанет такой момент…

Пока я лишь осваивала тонкости профессиональной слежки. Тренировалась. Едва сняли повязки, мы с Андреем поехали к моей дальней московской «родственнице». Я представилась Чусовой Натальей, и меня сразу признали. Не знаю, как ему это удалось, но и тут все прошло как по маслу. В моем паспорте появился новый штамп. О регистрации. Теперь можно было оформлять покупку. Салон красоты. Мне нужен был официальный источник доходов.

А пока… Свободного времени у меня было много. Андрей нашел юридическую контору и поручил ей оформить меня как индивидуального частного предпринимателя. Моими делами занимались другие люди, от меня требовались лишь подписи в доверенностях. Ее деньги наконец-то пошли в дело. Андрей сказал, что у него тоже имеются кое-какие средства. И что часть расходов по покупке салона он берет на себя. Итак, все завертелось, мне же оставалось только ждать. Опять ждать. От скуки я купила цифровой фотоаппарат и стала его изучать. Тренироваться. Мне нужны были подробности Женькиной жизни, его фотографии. Хотелось по-прежнему контролировать каждый его шаг, знать, что у сына все в порядке. Я делала это ради Женьки, а оказалось…

Только потом, анализируя ситуацию, я обратила внимание на мелочи, которым раньше значения не придавала. К примеру, я, смеясь, рассказывала Андрею о случае с Пенкиным. Как меня пытались ограбить.

Мы лежали в постели, усталые, разморенные пылкими объятиями. И млели. Настроение было игривое. Любовная схватка окончена, но хочется как-то закрепить победу, делать вид, что еще чуть-чуть — и пламя разгорится вновь… Эти чудесные минуты! Кто их не знал? Я лежала у него на плече, гладила пальчиком кубики накачанного пресса, покусывала за мочку уха и улыбалась. Болтали о пустяках. Сначала он меня пытался рассмешить, потом я его. Он рассказывал об учениках, о занятных историях на уроках. Я… О! В моем замужестве не было ничего забавного. Зато о Пенкине я вспоминала охотно. Ведь мне пришлось его слушать, не перебивая, целых два часа! Я смешно его передразнивала: эта… того… Рассказывала, как Толик буквально навязал мне адрес деревни Сосенки. И вдруг:

— Постой, как ты сказала? — Андрей приподнялся на локте.

— Петька Слон! Ха-ха!

— И что этот Слон? — напряженно спросил Андрей.

— Толик хвастался знакомством с криминальным авторитетом. Ха-ха! Будто бы стоит ему пальцами щелкнуть — деньги так и посыплются! Но, мол, в тюрьму больше неохота. Я думаю, врет.

— Почему врет?

— Толик — и криминальный авторитет? Может, он и сидел. Но… Типичная шпана.

— А ты в этом понимаешь, — прищурился Андрей.

— Зачем же он тогда мобильные телефоны ворует? Связался бы со своим Слоном, занимался перевозкой наркотиков.

Андрей вздрогнул:

— Каких наркотиков?

— Толик что-то плел про наркотики. Мол, этот Слон занимается наркотой. Рынок контролирует. Они год назад встречались. Дружок, похоже, его вербовал. А потом вдруг исчез. Толику деньги срочно понадобились, и он украл первый мобильник.

— У этого Толика, как я погляжу, длинный язык, -сердито сказал Андрей.

— Господи, что ты так всполошился?

— Эта, как ты говоришь, шпана вовлечет тебя в большие неприятности.

— Да я его почти не слушала!

— Но Слона запомнила.

— Я только…

— Поистине, мир тесен, — пробормотал Андрей и, чтобы прекратить этот разговор, обнял меня и притянул к себе. Со словами: — Забудь об этом, Зая.

— Да я уже забыла.

И я вновь уткнулась в его плечо. А потом…

О! Это утро я не забуду никогда! Это было самое прекрасное утро в моей жизни! Март месяц, за окном ярко светило солнце, звенела капель. И отчаянно мяукали коты. Их игрища полночи не давали нам спать. Андрей даже открыл окно и крикнул:

— Брысь!

Но разве что-нибудь можно поделать весной с любовью? Утром я проснулась первой и потянулась к нему. Он ответил на поцелуй — и дальше завертелось! Я помню только, что это было прекрасно! Куда там котам!

А потом… Потом я подумала: «От этого бывают дети». И мне вдруг стало так спокойно. Вот уже десять лет как я хотела ребенка. И мне было в этом отказано. А мне так хотелось маленькую дочку! Я посмотрела на него и представила вдруг, какой она будет красивой.

— Чему ты улыбаешься? — спросил Андрей.

— У нас будет ребенок.

— Ты беременна?! — взвился он.

— С этого момента — да, — сказала я и погладила живот.

— Шутишь.

— Нисколько!

— Ты этого не можешь знать.

— А вот представь себе — могу!

— Черт! Надо было предохраняться! А я голову потерял! Но ты была такая сладкая. Аж дух захватило.

— Вот и хорошо, — я замурлыкала, как кошка, блестя своими раскосыми кошачьими глазами, перевернулась на живот, потом опять на спину, сладко потянулась. В ответ за окном отчаянно заорали коты.

— Брысь! — крикнул Андрей.

Я зевнула. Какое чудесное утро! Вот ради таких минут и стоит жить! Мне предстояло ждать целых две недели, чтобы убедиться в своей правоте. В том, что у нас будет ребенок. А когда очередные месячные не пришли, я отправилась в аптеку, купила тест на беременность, сделала анализ и стала ждать. Несколько минут, как и положено по инструкции, тупо смотрела на бумажную полоску. Если одна синяя полоса — результат отрицательный. Если две… Если две, значит, я беременна.

Я сидела и смотрела, как на бумажной полоске отчетливо проступают две полосы. Прошло всего две недели, но меня это больше не радовало. За эти две недели случилось ужасное. Я узнала, что Андрей все-таки меня обманывает.

Узнала я об этом случайно. Сначала купила цифровой фотоаппарат. Оказалось: замечательная вещь! Раньше я не увлекалась фотографией. Разумеется, у Женьки такая штука была. Я даже знала, что не надо менять пленку и отдавать фотографии, чтобы их проявили и отпечатали. Все можно сделать на компьютере. А отпечатать на принтере, купив фотобумагу. Женька так и делал. Но я в технике не сильна, Андрей тоже. Компьютер у него есть, но… Используется в основном для поиска необходимого для занятий материала в Интернете и работы над рефератами и научными статьями. Для таких чайников, как мы, и существуют пункты, где печатают фотографии, в том числе и цифровые.

Потом я подумала: ничего сложного в этом нет. А вдруг Андрей умеет считывать информацию с кассеты цифрового фотоаппарата? Надо его спросить. Но с другой стороны, если я буду фотографировать Женьку, он рассердится. Я не имею права следить за сыном, потому что меня могут разоблачить. Если бы он знал, что я ко всему прочему позвонила маме! И собираюсь послать ей денег!

Но, была не была! Я не могу не видеть сына. И мне нужны его фото. Я начала изучать возможности цифрового фотоаппарата. Оказалось, что их масса. Жаль, что я так глупа и плохо разбираюсь в технике. Я подробно изучала инструкцию и выясняла интересные вещи. Например, что можно вести ночную съемку. Или панорамную. Многократно увеличивать изображение. И вообще: современная техника на грани фантастики.

К примеру, я наводила камеру на окно соседнего дома — и вот вам пожалуйста! Фотография мужчины в трусах и женщины в легком халатике, которые в обнимку стоят у кухонной плиты. Разумеется, это незаконно. Но ведь я никому и не скажу. Даже если мужчина и женщина не женаты, а их вторые половины ни о чем не догадываются. Мне-то что? Я просто изучаю возможности фотоаппарата, чтобы иметь снимки своего сына. К которому не могу подойти.

Сначала я пробовала новую технику дома, наводя объектив на окна соседнего дома и близлежащих магазинов. Пыталась рассмотреть ассортимент на полках. Потом вышла на улицу. И сама не заметила, как увлеклась. Это было забавно! Я снимала все, что под руку попадется. И в конце концов добралась до Андрея. Мне хотелось иметь и его фотографии. И хотелось, чтобы это был сюрприз.

Я была уверена, что у нас нет друг от друга тайн. Ведь я рассказала ему все-все-все! До мельчайших подробностей. И надеялась на ответную откровенность. Я считала себя вправе делать тайные снимки. Притаившись в магазине напротив его школы. Или из машины. Да, я вновь решилась воспользоваться машиной, которую по-прежнему держала на платной стоянке. Андрей сказал, что раз туда до сих пор не пришли, значит, номер «не засветился». Я вспомнила, что в день убийства моего мужа номера были заляпаны грязью. Поэтому изредка я «Жигулями» пользовалась. Ведь из машины с тонированными стеклами легче вести фотосъемку. Я играла. Мне было интересно, заметит Андрей или нет?

И однажды… Я делала панорамную съемку. Из машины с тонированными стеклами. И к ужасу своему обнаружила, что не одна я за ним слежу! Но мой-то интерес был любительским! Я просто хотела иметь фотографии любимого человека. Эти люди хотели другого. Их было двое. Мужчины. Сначала я подумала, что ошиблась. Это никакая не слежка. Уж очень они были осторожны. В первый день мне практически ничего не удалось снять. Я так и подумала: показалось.

Андрей заметил, что я чем-то озабочена, и спросил:

— Галя? Что случилось?

— Ты забыл, что я больше не Галя? — отшутилась я. — Наташа. Зови меня Наташей.

— Давай это будет твое прозвище: Галя, — улыбнулся Андрей.

— Милое прозвище! Наташа, которую зовут Галей!

— Ну давай, я буду говорить Галчонок? Наташа -Галчонок.

— Раньше ты звал меня Заей. От фамилии: Зайкина. Пусть так и остается.

Так мы непринужденно болтали о пустяках, а я старалась сдержать внутреннюю дрожь. Показалось. Или не показалось? Зачем кому-то следить за Андреем? Он просто учитель. Который когда-то работал в охране. Ну не ограбил же он банк! Тогда откуда деньги? Он взял на себя часть расходов по покупке салона, а это немало! Фу ты! Разные мысли лезли мне в голову. Этот пистолет за шкафом. И слежка.

Я решила проверить. И вновь панорамная съемка из машины. И просто съемка. Из окна магазина. Из кафе напротив. День, два… Это были те же мужчины. Двое. С неприметными лицами. В машине, номера которой заляпаны грязью. Один из них кому-то звонил. Я сняла и это. А потом испугалась. Мне показалось, что это были профессионалы. Куда ты полезла, Галя Зайкина? Но кто он такой -Андрей Орлов?

Итак, вернусь к самому началу. В тот знаменательный день я сделала качественные фотографии и тест на беременность. А вечером в ответ на его молчаливый взгляд сказала:

— У меня для тебя две новости: хорошая и плохая. Не знаю, с какой начать.

— Начни с той, которую считаешь плохой.

— Боюсь, что теперь плохие обе: я беременна, это раз. И за тобой следят…

В АДУ

Наконец-то радость в жизни Василия Семенова: машину починили! Больше месяца его «Жигули» восьмой модели стояли на приколе — в ремонте. Поскольку на дорогах были пробки, Семенов не жаловался, ездил в центр на общественном транспорте и был доволен. Но в выходные хотелось за город. Навестить родителей, которые жили километрах в полутораста от Москвы, в Тверской губернии. Тот же Хлынов приглашал на дачу. Бывать у него дома Семенов не любил. Другое дело — дача. Дом огромный, можно разбрестись по разным углам и не слышать визжания Верки. Можно в лес уйти, за слегами, заняться парником. И сказать:

— Бабам тут не место. Придете принимать работу.

А самим расположиться вольготно на травке, купить в ближайшем ларьке пива, разложить на газете воблу и, неспешно постукивая молотком…

Все можно. Но нужна машина. Толкаться в душных электричках после того, как оттрубил неделю от зари до зари — смерти подобно. Лучше уж остаться в городе. На машине за город выехать тоже проблема — пробки. Но все ж лучше. По крайней мере сидишь. А жарко — так окно можно открыть. Попробуй-ка сделать это в электричке! Всегда найдется дама, которой холодно. И потребует закрыть окно. Так же как в мороз найдется та, которой жарко. И потребует открыть. Все люди разные, одни полные, другие худые. Одни задыхаются, другие мерзнут. За месяц езды в общественном транспорте Семенов уже устал от скандалов.

— Мужчина, закройте окно. Дует.

— Какой дует? В вагоне духота! Не закрывайте!

— Только о себе думаете! У меня, между прочим, бронхит!

— Ну и сиди дома! Куда прешься?

— Да? А кто работать будет? Работать вы, молодежь, никто не хотите!

— Много ты о нас знаешь, о молодежи!

— Попрошу мне не тыкать! И окно закрой!

— Вот овца!

— Что-о?!

Или:

— Это место занято.

— Кем?

— Он вышел в тамбур, покурить.

— Вот когда придет, я встану.

Через три минуты:

— Это вы?

— Да.

— Молодой еще, постоишь.

— Я, между прочим, зная, что дальняя электричка, специально прихожу за полчаса, чтобы…

— Тогда надо сидеть и сторожить место.

— Что я — собака?

— А чего тогда гавкаешь?

И так изо дня в день, в различных вариациях. Не удивительно, что люди такие нервные. Те, которые в машинах, страдают от пробок; те, которые в общественном транспорте, страдают от тесноты и ненавидят тех, кто на машинах. Хорошо там, где нас нет. Ничего нельзя с собой поделать. Стоя в электричке, Семенов смертельно завидовал тем, кто едет в машине и всего этого не видит и не слышит. И не нюхает. Застряв в огромной пробке, с тоской смотрел на проносящуюся мимо электричку.

Сегодня он получил из ремонта машину и обрадовался. Вот только Хлынова не было. С сегодняшнего дня Олег в командировке. Семенов сам его туда услал. Объявится только в понедельник. А всю следующую неделю будет отсутствовать. Это значит — выходные мимо. Куда ж податься?

Эту мысль он гнал от себя прочь. Еще раз навестить Наталью Чусову? Что он хочет узнать? Какие показания от нее получить? А никакие. Просто хочется ее увидеть. Семенов уверен, что эта женщина много страдала. А он сделал все, чтобы ее жизнь предельно осложнить. Ну чего привязался к Пенкину? Посадил бы — и дело с концом. Так нет же! Теперь в транспортировке наркотиков его подозревает! Скажи еще — в работе на иностранную разведку, раз он английский знает!

В пятницу вечером он долго колебался, но потом набрал-таки номер.

— Да, — ответили ему. Он тут же узнал голос Чусовой. Дома.

— Наталья Алексеевна? Я вас не разбудил?

— Нет, я еще не сплю, — сухо сказала она. И тут же добавила: — Но собираюсь.

— Какие у вас планы на выходные?

— Я не совсем поняла. Вы что, хотите меня развлечь? Вызвать на допрос?

— Нет, что вы. Я подумал, что вы… В вашем состоянии… В общем… — мямлил он. — Вам надо… э-э-э… гулять. Дышать воздухом. За городом.

— У вас имеется загородная вилла?

— Что? Нет. Виллы нет. Есть дом. Родительский. Он большой, но… Деревня, где я родился, далеко. То есть не очень. Но… э-э-э… это было бы неудобно.

— Что на это мама скажет? — В ее голосе послышалась насмешка.

— Ну зачем вы так!

— Хорошо. Я поеду. Подышать воздухом. В городе и в самом деле душно. Особенно в центре. Пыль. Я бы съездила… в парк.

— В парк? — обрадовался он.

— На водохранилище.

— На лодке покатаемся, — еще больше обрадовался Семенов.

— Что ж… У вас есть машина?

— Да. Сегодня только из ремонта забрал.

— Ну заезжайте.

— Во сколько?

— Дайте мне выспаться. — Похоже, она улыбнулась. — Где-нибудь к полудню.

— Хорошо.

В трубке теперь были гудки. Он обрадовался. Потом огорчился. Она согласилась. Почему? Едет с ним, потому что хочет выпросить свидание с Пенкиным? Надеется на его влияние? Сам же напросился! Фу ты! Ну нравилась ему эта женщина, и все тут! Хотелось сделать для нее что-то приятное. Тем более что Пенкин сидит. Надо же кому-то о ней позаботиться. И о ребенке.

И тут же внутренний голос принялся нашептывать: ты не имеешь права на отношения с гражданской женой подследственного. Тогда тебе придется от дела отказаться. Но с другой стороны: какие такие отношения? Беседа в неофициальной обстановке. С целью…

Вот именно: с целью. Ругая себя, он долго ворочался с боку на бок. Потом наконец уснул.

Пунктуальный Семенов прибыл к дому, где проживала Наталья Чусова, ровно в полдень. Она тоже была готова. Вышла из дома с корзиной для пикника и пледом. Семенов выскочил из машины, подхватил корзину и как можно бодрее спросил:

— Ну, куда?

— Все равно, — устало ответила она.

— Плохо себя чувствуете?

— Нормально. — Она попыталась улыбнуться.

Села в машину. Поехали. Какое-то время молчали. Потом Семенов заботливо спросил:

— Не дует?

Она отрицательно покачала головой: нет. Еще через пять минут он спросил:

— Не тошнит?

— Вы не знаете, как обращаться с беременными женщинами, — догадалась Чусова. — Детей, значит, нет. Никогда не были женаты?

— Не был.

— Почему? Не хотите — не отвечайте, — быстро добавила она.

— Я и не знаю, что отвечать. Не сложилось, и все. Сначала решался вопрос с жильем. Я ведь не местный. Квартиру снимал, потом жил много лет в общежитии. Сейчас у меня отдельная квартира. Однокомнатная. На окраине. Но мне большего и не надо. Что касается женитьбы… Когда спохватился, все мои друзья уже были женаты. Начали мне сватать — кто родственницу, кто подругу жены. Одни по возрасту не подходили. Другие… — Он замялся. — Хотелось, чтобы молодая, потому как детей… У ровесниц жизнь уже устроена. И дети есть. Кто знает, почему развелась?

— А вы педант, — усмехнулась Чусова. — Какая вам разница, почему женщина развелась, если вы ее любите?

— Я не о любви говорю. Какая в моем возрасте любовь? — отмахнулся Семенов.

— Тоже мне — старик! — Она рассмеялась. -Я полагаю, мы ровесники? Немного за сорок, так?

— Так, — кивнул Семенов.

Ему с ней было удивительно легко. С другими женщинами он мог разговаривать только в своем кабинете, как лицо официальное. Задавая официальные вопросы. И женщины относились к нему настороженно, побаивались. Какие уж тут доверительные отношения? Симпатия? Семенов порою чувствовал себя пугалом. Орудием устрашения, которое все одно с шеста не слезет. Сидит, глаза таращит: отвечать! не-сметь-мне-врать! я-всех-вас-выведу-на-чистую-воду! И ведь срабатывало! Хотя на самом деле он был человеком застенчивым и добрым.

Чусова вела себя свободно. Хотя ей, без сомнения, что-то от него было нужно. Иначе бы не поехала.

Он выехал на кольцо и весело спросил:

— Ну и куда вас прикажете везти, Наталья Алексеевна?

— Я же сказала: все равно.

— Доверяете, значит?

— Абсолютно!

Он свернул на Ленинградское шоссе. Большинство дачников уехало в пятницу вечером. Или в субботу с утра. И сейчас дорога была относительно свободна. «А не махнуть ли мне прямиком на родину? — подумал Семенов. — По прямой. Часика через три…»

— О чем думаете? — спросила Чусова.

— Да вот думаю: не податься ли на родину?

— А далеко?

— Сто пятьдесят километров.

— Значит, с ночевкой.

— Вы что, согласны?

— А почему бы нет? Я же сказал: мне все равно.

— И никаких дел в Москве?

— У меня есть управляющий. Все равно ведь придется на какое-то время уйти от дел. Я подыскала достойного кандидата.

— Значит, едем!

Он и в самом деле соскучился по родным. Но что мама скажет? Приедет с женщиной, родительница без труда определит, что та на сносях. Вот ситуация! И как ты в это вляпался, Василий? Тем не менее он ехал. Разговор между ним и Чусовой был вялый, ни о чем. В половине пятого они уже подъезжали к дому его родителей. Семенов издалека увидел у ворот машину брата. Вот, значит, как. Все семейство в сборе. Из ворот выбежали обе его племянницы — погодки. Одной десять, другой одиннадцать. Похожие, как две капли воды. Они даже учились в одном классе, и учителя их путали. Вроде и не близняшки, а все равно похожи.

— Дядя Вася приехал! Папа, дядя Вася приехал! Мама, дядя Вася приехал не один!

И началась суета. Семенова волновало только одно: что скажет мать? Брат-то понятно. Хлопнул по плечу, прогудел:

— Наконец-то!

А вот мать. Опустила глаза, тихо сказала:

— Хорошая женщина.

— Мама, я…

— Ничего не говори, Вася.

— Я только хотел сказать…

— Да я и так все вижу.

— Это не мой ребенок! — отчаянно крикнул он.

— Ох ты, Господи. Отец-то где?

— Сидит. То есть сядет.

— Сирота, значит.

— Мама, что ты говоришь?!

— Ты меня, Вася, прости. Я женщина простая, малограмотная. Всю жизнь в колхозе. Всего-то и знаю — ферму да коров. Вижу только, что женщина хорошая. Наша.

— Что значит «наша»?

— Тоже из простых. Дай Бог тебе счастья!

И она быстро-быстро его перекрестила. Не поняла. Никто не понял. А он сам себя понял? Вечером они вдвоем с Натальей Чусовой сидели на лавочке у дома, и тяжелый разговор начала она.

— Что такого вы узнали, что привезли меня сюда?

— Я просто хотел…

— Хватит! Ну, что?

— Я был в центре планирования семьи. Где ваш ребенок, Наталья Алексеевна?

— Какой ребенок? — вздрогнула она.

— Врач сказала, что вы уже рожали. Так где он?

Она молчала.

— Значит, не умер, — сделал вывод Семенов. -Сказать такое у вас язык не повернулся. Он жив. Отвечать, значит, не хотите.

— К Пенкину это не имеет никакого отношения, -быстро сказала она. — Мой сын.

— Значит, сын. А… сейчас? — Он покосился на ее живот.

— Тоже. Мальчик. Хотя определить еще трудно, но… Я это чувствую.

— Понятно.

— Хотелось-то девочку. Но мальчик тоже хорошо. Теперь вы скажите: что все это значит? Вы меня подозреваете? В чем?

— Ваш Пенкин — это не Пенкин, — сердито сказал Семенов. Она вздрогнула. Поскольку Чусова молчала, он начал сердиться. — Я пока не понимаю, какую аферу вы провернули и что за всем этим стоит. Но… Дело-то серьезное, Наталья Алексеевна!

— У вас нет доказательств. — Она зябко поежилась и закуталась в шаль. Хотя летняя ночь была теплой.

— Вы поехали со мной потому, что вам нужно свидание с ним, так?

— Мне… Да, нужно!

— Зачем?

— Мне просто надо на него посмотреть, поймите! А ему на меня. Он — отец моего ребенка. Я вас умоляю: отправьте дело в суд. Ведь он же во всем признался! Что не так? Какие вам еще нужны доказательства? Или, может, деньги?

Он вскочил.

— Да вы с ума сошли! Взятку мне предлагаете?!

— Извините, — тихо сказала она. — Сядьте, Василий… Иванович.

Он все еще топтался возле скамейки. Она тоже поднялась, взяла его под руку со словами:

— Хорошо. Пойдем, прогуляемся. Не кажется, что нам пора перейти на ты? Родственники тебя не понимают. Приехал с женщиной, женщина беременна. Брат, конечно, не догадался, отец тоже, но женщину разве проведешь? Я имею в виду твою маму.

— Где ты собираешься жить? — все так же сердито спросил он. — На что — это понятно. Есть у вас деньги. Если мои подозрения верны, то денег много.

— Ох ты, какой догадливый! — фыркнула она. -Квартиру куплю.

— Ему долго сидеть.

— И что? Подожду.

— Значит, для вас это выход. А почему? Потому что если докопаться до правды, твой Пенкин вообще из тюрьмы не выйдет! Никогда!

— А это уже личное. Чем он тебе так насолил? Тем, что умнее?

— Кто он?

— Человек.

— Я понимаю, что человек. Как его зовут? Не хочешь отвечать? Понятно! А где настоящий Пенкин?

Она пожала плечами:

— Кто знает?

— Не боишься, что он объявится?

Она улыбнулась:

— Не боюсь.

— А ты — смелая женщина, — сказал он с уважением. — Влезть в такое дело! Наркотики…

Она опять вздрогнула:

— Какие наркотики?

— Петька Слон. Это имя о чем-нибудь говорит?

Она молчала, и Семенов вдруг сказал:

— Его убили. За границей, на вилле. Вместе с подружкой.

— А… — протянула Чусова. Потом спросила: -Ну и что? Убили какого-то бандита.

— Откуда знаешь, что он бандит?

— Слон же, — тонко улыбнулась она.

— Кличка? Да мало ли! Может, он мой одноклассник? Или Пенкина?

— Вася, перестань. Чего ты от меня хочешь? Я не знаю никакого Слона. Не имею никакого отношения к наркотикам. Клянусь своими детьми.

— Это серьезно. Верю. А… Пенкин?

— Его тайны — не мои тайны.

— Хорошо. Надо возвращаться. Спать пора. Нам на террасе постелили.

— Надеюсь, не вместе? — улыбнулась она.

— Не беспокойся, там диванчик есть.

— Не холодно тебе будет? На диванчике?

— Я взяток не беру, — отчеканил Семенов. Она вдруг расхохоталась. Потом выдернула руку из-под его локтя и быстро зашагала к калитке.

«Черт знает что! — подумал Семенов. — И что я делаю?!»

Утром они позавтракали и потихоньку стали собираться.

— Куда ж вы так торопитесь? — вздохнула мать. Отец вторил:

— Брату бы помог, Вася. Двор поправить.

— Пробки, — коротко пояснил Семенов. — Вечером в Москву не въехать.

— Да чего ты, батя, — поддержал его брат. — Сами справимся. Мне до дома близко, а ему часа три добираться.

— Если без пробок, — еще раз напомнил Семенов.

— Вот она, ваша Москва! — заругался отец. -Набились, как сельди в бочку. И все лезете и лезете! Ну чего там хорошего? Чего?

— Каждому свое, — пожал плечами Семенов. -Тебе здесь хорошо, мне там.

— Огородов не сажаете, все покупаете, — продолжал ворчать отец. — Картошку покупаете, свеклу покупаете, капусту не квасите, огурцов на зиму не солите. А ну как голод?

— Батя, ну откуда ж голод? — попытался остановить его младший.

— Оттуда, — отрезал отец. — Развалили все. Колхозы развалили, государство развалили…

— Ну, понеслось, — махнул рукой Семенов. -Погибла Россия! Однако поеду я. Мне завтра на работу.

— Ну бывай, — буркнул отец и протянул ему руку. Они обменялись крепким рукопожатием. Семенов улыбнулся. Здесь как в электричке: у каждого своя правда. Одному дует, а другому дышать нечем.

Наталья стояла у крыльца и разговаривала с его матерью. Увидев его, спускающегося по ступенькам, стала прощаться. Когда она села на переднее сиденье, мать крепко обняла Семенова, притянула к себе, прижалась морщинистой щекой и зашептала на ухо:

— Ты уж, не обижай ее, Вася. Хорошая женщина. И… дай-то вам Бог!

— Мама! Я ж уже сказал!

Он махнул рукой и полез в машину. Отец, прихрамывая, пошел открывать ворота. «Жигули», урча, выползли на деревенскую улицу. У ворот отчаянно махали руками обе светлоголовые племяшки:

— До свиданья, до свиданья! Дядя Вася, тетя Наташа!

— Что, погибла Россия? — улыбнулась Чусова, словно подслушивала его разговор с отцом.

— Куда она денется!

Он тоже улыбнулся и надавил на газ.

В РАЮ

— Галя, нам надо поговорить серьезно. — А до сих пор что было? — удивилась я. — Несерьезно? Мы с тобой шутки шутили? И шутя сделали ребенка!

— Перестань! Знаешь, я даже рад.

— Чему?

— Что ты наконец узнаешь правду.

— Правду?! — Мне вдруг стало страшно. Что я сейчас услышу? Какую правду? Мало мне не покажется, это уж точно! Крепись, Галя Зайкина! Крепись!

— Галя, сядь.

Не Зая. Галя. Значит, серьезно. Разговор происходил в комнате, и я без сил рухнула на диван. Живот заныл, я машинально обхватила его руками.

— Ну?

— Эти люди на фотографии… Ты уверена, что они за мной следят?

— Давай вместе посмотрим, — предложила я.

— Отдай мне кассету.

— А ты сможешь посмотреть? То есть через компьютер?

— Ну разумеется! Мне надо знать, насколько это точно. Может быть, ты ошибаешься?

— Андрей! Я следила за ними несколько дней! Пока не выяснила на сто процентов, что они следят за тобой!

— Зачем ты вообще в это полезла?! — Он слегка повысил голос.

— Я полезла?! Скажи лучше, кто ты такой?! Почему за тобой идет профессиональная слежка?! Кто эти люди?!

— Не кричи, — поморщился он.

— Ты первый начал. — Я тоже сбавила тон. -Давай рассказывай.

— Ты до умопомрачения везучий человек, Галя Зайкина, — покачал головой Андрей. — Тебе позавидовать можно. Чего не скажешь про меня. Давай-ка для начала изучим снимки. Что у тебя там?

— Панорамная фотосъемка. И из машины.

— Фантастика!

Он сел к компьютеру и занялся кассетой. Все он, оказывается, умеет! С подслушивающей и подсматривающей аппаратурой на «ты». Мне становилось все более не по себе. Я какое-то время сидела на диване. Хочу я знать или не хочу?

— Галя, иди сюда, — позвал наконец он. — Это важно.

Он посадил меня на свое место, принес второй стул и сел рядом. Наши головы сблизились у монитора. Качество снимков в некоторых случаях оставляло желать лучшего. Изображение размытое, лица видны плохо. Но некоторые удались. Например, где один из мужчин разговаривает по мобильному телефону. Андрей ткнул пальцем в его лицо:

— Вот смотри. Это наемный убийца.

— Кто-о?! — Мне показалось, что я брежу.

— Человек, которого нанимают в особых случаях. Когда «клиент» сложный.

— Клиент… Постой, я не поняла. Кто клиент-то?

— Я! Кто же еще!

— А за что тебя убивать?

— Плохо сделал свою работу, — улыбнулся вдруг Андрей. — И вообще. Слишком много знаю.

— Знаешь о чем? — все еще ничего не понимая, спросила я.

— Давай-ка по порядку. — Он откинулся на спинку стула, я же упорно смотрела в монитор и слушала. И чувствовала себя все хуже и хуже. — Ты уже знаешь, что твой муж, Михаил Конанов, занимался наркотиками. Ему не надо было в это лезть. Но он был жадным. Слишком жадным.

— Знаю, — кивнула я.

— Трюк не новый. В практике уже применялся, но не в таких масштабах. Пять, десять килограммов. Посылки родственникам из-за границы — это было. Но чтобы поставить на поток… Они действовали с размахом, что их и погубило. Эфедрин через фирму Конанова перевозился под видом морской соли для ванн. Из него в Питере, в подпольной лаборатории, изготавливали синтетический наркотик высокого качества. Разумеется, сразу нашлись люди, которым это не понравилось. Рынок уже был поделен. Конанов попытался влезть и прикрылся криминальным авторитетом Петькой Слоном.

— О Господи! Вот почему ты… Наш разговор… Пенкин…

— Это простое совпадение. Как я тогда сказал, мир тесен. В этом деле слишком много совпадений. Это потому, что ты везучая, Зая. Помнишь, на твоего мужа было покушение?

— Да, конечно.

— Тогда ему удалось уцелеть. Он на время отошел от дел, потом принял разумное решение: поделиться. И на какое-то время ушел в тень. А потом… Слон его втравил в это дело. Мол, как все просто! Ты везешь в аптеки морскую соль, а в пакетах — эфедрин! И Конанов поддался. Он подставился, Галя.

— Ты хочешь сказать… — Я боялась поверить в свою догадку.

— Именно, — кивнул Андрей. — Его решили убрать. И для этого наняли профессионала. Меня, -сказал он в ответ на мой молчаливый взгляд.

— Значит, ты…

— Да. Наемный убийца. Профессионал. Работаю редко, в особых случаях. Если ты хочешь знать, как так получилось, я тебе расскажу. — И поскольку слов у меня не было, то говорить продолжал он: — Я тебе рассказывал, как служил в ВДВ, попал в Афган, захватил войну, потом вернулся и поступил в институт. Я действительно историк по образованию. Но работал вышибалой, потом в охране у крупного бизнесмена. Случилось так, что на него «наехали», и я проявил себя. Отбился от трех бандитов и шефа спас. А тот сказал: с такими данными надо делом заниматься. Дал мне поручение. Убрать того самого «наездчика». Я справился. А дальше… Нужна была легенда. Затаиться, найти подходящую работу. Жить тихо, скромно, на зарплату. И выполнять особые поручения.

— И ты не нашел ничего лучше, как устроиться в школу, — усмехнулась я. — Там же дети!

— Галя, эта моя жизнь не имеет ничего общего с той. Я детей не убивал. Никогда. Я их действительно люблю. И работу свою люблю. Я имею в виду в школе. Но что делать, если так получилось?

— Расскажи о Мише, — попросила я.

— Видишь ли, существует негласная договоренность. Нельзя так просто убрать владельца крупной компании. Это раньше таких людей отстреливали без зазрения совести. Сейчас нельзя. Бизнес ведется цивилизованно, все жить хотят, поэтому предпочитают договариваться. Потому Конанов и чувствовал себя так спокойно. Одна беда: договариваться не любил, жадничал. Мне дали задание. Я ведь слыву интеллектуалом. Человек думающий, — усмехнулся Андрей. — Все надо было сделать тонко, чтобы комар носа не подточил. Несчастный случай. Я начал за ним следить, и тут… Тут я обнаружил, что не один это делаю. У Конанова есть ревнивая жена. Которая тоже следит за ним и его любовницей и совершает странные поступки. Времени у меня было много, тут ведь главное не ошибиться, и я переключился на тебя.

— О Господи! — Я взялась руками за пылающие щеки. — Значит, ты за мной следил! То-то у меня было ощущение, что мы знакомы сто лет! Ты ходил за мной по пятам! Подслушивал мои разговоры! Подслушивал?

— Иначе откуда бы я знал, что ты готовишь заказное убийство своего мужа?

— Значит… Я ничего не понимаю!

— А тут и понимать нечего, — сердито сказал Андрей. — Ты — дилетантка. Кошкин… Слов не могу подобрать! Неужели ты думаешь, что вы на пару могли завалить такого слона, как Михаил Конанов? Смешно! Вы были моим прикрытием.

— Выходит, что Кошкин… Не стрелял?

— Стрелял. Увы! — Андрей еле слышно вздохнул. — Когда я узнал все детали вашей «операции», то долго смеялся. Но как же мне это было на руку! Свалить все на ревнивую жену. Ее и дурака Кошкина упрятать за решетку — и все чисто. Комар носа не подточит. Убийство из ревности. Я же не знал, что ты вернешься. Чтобы посмотреть, как твой обидчик умрет. Вы с Кошкиным об этом ничего не говорили. В тот день… Что за день, а? Ты приехала раньше, в машине с тонированными стеклами. И затаилась. Я думал, что она пуста. Я занял позицию в деревянном домике на детской площадке. Я подслушал ваш разговор в кафе и знал, что ты поручила ему купить пистолет. Я знал, что он купил «Макарова», и достал такой же. Знал также, что он непременно попадется и тут же тебя сдаст. Знал, что он никого не сможет убить. Это не так-то просто — выстрелить в человека. Только не Кошкин. Но он все-таки выстрелил. Пуля задела плечо Конанова. Другая — в молоко. Доделывал я. Это я его убил, Галя.

— Ты-ы…

— Тебе легче? Ты так себя казнила. «Я убила своего мужа. Сможешь ли ты меня простить, Андрей?» Теперь я тебя спрашиваю: сможешь ли ты меня простить? Я убил твоего мужа.

В горле пересохло, я невольно сглотнула. Я не могла ему ответить сейчас. Потому спросила:

— А Марина?

— Юрист? — Он поморщился. — Та еще штучка! Сначала она нас должна была к нему подвести. Как еще подобраться к мужику? Через его любовницу! Самый верный способ. Вот тут они и теряют осторожность. Она сдала его легко.

— Значит, те деньги…

— Совершенно верно, — кивнул Андрей. — Двадцать тысяч долларов, что лежали на ее счету. Аванс. Она думала, что после его смерти получит остальное. Договаривались-то на стольник. Дура! Не сообразила что в таких делах тех, кто слишком много знает, убирают. И что такими деньгами не швыряются. Да ее убить дешевле! С одной стороны, умная была женщина, а с другой…

— Ты и ее должен был…

— Да, — вновь кивнул Андрей. — Без вариантов. Это и есть камень преткновения. Она должна была умереть. Сначала я убил его. Потом увидел, как она подносит к уху мобильный телефон. Я не знал, кому она собирается звонить. В любом случае контакта не должно было быть, и я выстрелил в телефон. Пуля попала ей в щеку. Вторая тоже… В лицо. И с этого момента все закрутилось. Мне удалось подменить пистолет. Поначалу была суета, кто-то заорал не своим голосом, все забегали, я сумел выбраться из домика и заменить оружие — его пистолет, валявшийся на снегу — на тот, из которого их действительно убили. Первая пуля лишь задела плечо. Не знаю, нашли ее или нет. Скорее не нашли. Никому ведь и в голову не могло прийти, что стреляли двое! Что пистолетов тоже было два! Сделав свое дело, я проходными дворами, не торопясь, пошел на проспект. И тут…

— Я сбила тебя случайно.

— Знаю. Хотя поначалу я подумал, что меня тоже пытаются устранить. Замести следы. Но когда я увидел, что из машины ко мне идет жена Михаила Конанова… Знаешь, Зая, я с самого начала испытывал к тебе симпатию. Он был настоящей свиньей. По отношению к тебе. Его любовница… Она мизинца твоего не стоила. Дрянь. Как же мне было тебя жалко! Ведь я долго за тобой ходил. Слишком долго.

Он вздохнул. Я сидела не шевелясь и по-прежнему глядела в монитор. На него смотреть не хотелось.

— Ну, что ты молчишь? — тихо спросил Андрей.

— Значит, этот человек — тоже наемный убийца. -Я ткнула пальцем в монитор. — Ты сказал, что плохо сделал свою работу. Почему?

— Я уже объяснил. Марина должна была умереть. А опознали жену Конанова. Где юрист, спрашивается? Я лежал в горячке, ты за мной ухаживала. И в это же время наделала глупостей. Поехала к ней на квартиру, сняла деньги со счета. Доказала всем, и милиции, и моим покровителям, что Марина жива. Они потребовали, чтобы я ее нашел и доделал начатое. Мне нужен был ее труп. Понимаешь? Мне нужно, чтобы умерло две женщины.

— Ну так за чем же дело стало? — Я повернулась наконец и посмотрела на него в упор. — Вот она я. Доделывай.

— Ты хочешь, чтобы я убил своего ребенка? -Он смотрел на меня грустно.

— Ребенок… — Я опять сглотнула. Ребенок… Ты и в самом деле смертельно везучий человек, Галя Зайкина! Теперь он тебя и пальцем не тронет.

— Может, это мой последний шанс. — Теперь мы смотрели друг на друга не отрываясь. — В свете последних событий. Я бы хотел сына. Галя, я тебя действительно люблю. Я к тебе привязался, когда ты меня выхаживала…

— Постой… Твоя рука под подушкой. Я помню. Ты все время пытался достать что-то из-под подушки. Теперь я понимаю, что. Это ведь был… пистолет. Да?

— Да, он был там, — вновь поморщился Андрей. Несмотря на все его самообладание, этот разговор давался ему с трудом. — Я должен был от него избавиться. Но не успел. Попал под машину. Кстати, я не лукавил. Только моя реакция помогла избежать серьезных последствий. Отделался сломанной рукой.

— Ты хотел меня убить, да?

— Галя, я в этот момент ничего не соображал. У меня была высокая температура. Я подумал: пусть будет на моих глазах. Убить ее я всегда успею.

— А… теперь? — медленно спросила я. — Что теперь?

— Ты должна жить. Ты и… он. — Андрей кивнул на мой живот.

— Я еще могу сделать аборт.

— А ты этого хочешь? — осторожно спросил он.

— Нет. Может быть, это и мой последний шанс. Я сохраню ребенка.

— Тогда я буду за все отвечать. Я мужчина, и я все возьму на себя. Они за мной ходят. Значит, готовятся. Думаю, что до пластической операции они тебя не видели. Слежка началась недавно. Я ведь так и не предъявил им Марину. Это прокол. Мне перестали доверять, Галя.

Я наконец очнулась. Он только что признался в том, что убил моего мужа. Но… Разве я этого не хотела? Разве не нанимала Кошкина? Миша сам виноват. Ему не надо было связываться с уголовником, с наркотиками. И она. Она его предала. И получила по заслугам. Ее тридцать сребреников достались мне. Знала бы я раньше, какие это деньги, ни за что бы их не взяла. В любом случае, оба они уже умерли. А жизнь продолжается. Андрей… Вот кому грозит опасность! Его могут убить! Это случится…

— Андрей, когда?

— Я думаю, скоро. Они ждут подходящего случая. Рядом со мной теперь находиться опасно. Это хорошо, что ты их засекла. Значит, удача на нашей стороне. Я ж сказал: ты везучий человек, Зая. Твоему ангелу-хранителю надо поставить свечку. Самую большую и дорогую.

— Ты веришь в Бога?

— Да, — серьезно ответил он. — Теперь верю. Надо бы тебя спрятать. Надежно спрятать. Может быть, отправить за границу. Ты должна исчезнуть. Начать новую жизнь с новыми документами. Я тебя прикрою. Они меня убьют и успокоятся.

— И ты так спокойно об этом говоришь!

— О чем?

— Что тебя должны убить!

— А что я, по-твоему, должен делать? По потолку бегать? Устроить истерику? «Спасите! Помогите! Я не хочу умирать!» Все мы смертны. Я сам отправил на тот свет немало людей. А что касается киллеров — это расходный материал. Никто из нас не доживает до старости. Сначала убиваешь ты, потом за тобой подчищают. Что ж делать? Такова жизнь. — Он пожал плечами.

— А я так не хочу!

— Ну, попробуй что-нибудь изменить.

— И попробую!

— Знаешь, Зая, ты сильная женщина. Я это ценю.

— Я? Сильная? По-моему, я размазня. Но за тебя буду бороться.

— Галя, я обречен, — серьезно сказал он. — Сам виноват. Не надо было влюбляться.

— Не до шуток, — сердито сказала я.

— По крайней мере, я умру, спасая свою семью. Жену и сына.

— Хватит!

— Я серьезен. У меня есть деньги. Теперь ты понимаешь, какие это деньги. Я ничего не тратил. Странно, если школьный учитель покупает «Мерседес». Или отдыхает за границей, на дорогих курортах. Поэтому деньги я не тратил. Все думал, что выйду «на пенсию», буду жить на природе, новый дом построю…

— Ты же сказал, что наемные убийцы до старости не доживают.

— Надо же на что-то надеяться. Жить иллюзиями. Иначе жить вообще невозможно. Сначала деньги были нужны, потому что мать тяжело болела, а у отца были перебои с работой. Потом родители погибли в автокатастрофе. Я тебе рассказывал. Но выйти из дела не так-то просто. Я не испытываю угрызений совести. Выбора я не делал. Так жизнь сложилась. У кого-то она сложилась по-другому. А у меня так.

— Ну хватит! — разозлилась я. — Запел отходную!

— Галя, это люди серьезные.

— Но у меня-то получилось!

— Что получилось?

— Исчезнуть. Умереть и… Остаться живой. Постой-ка…

И тут мне в голову пришла эта мысль. Ну конечно! Пенкин! Я внимательно посмотрела на Андрея. И напряженно спросила:

— Скажи, а тот пластический хирург… Его уже выпустили из страны?

— Насколько я знаю, нет, — так же напряженно ответил Андрей.

— Ага. Тогда я знаю, что нам делать.

Я вскочила и кинулась в прихожую. Молясь мысленно: только бы это было на месте! Только бы на месте! Куртка Марины. В которой я была в тот день, когда… Я с бьющимся сердцем засунула руку в карман куртки. Там лежали скомканные салфетки. Я вытащила их и бросилась в комнату. Положила на стол перед Андреем и торжествующе сказала:

— Вот оно, наше спасение!

В АДУ

Семенов сидел над открытым уголовным делом и тупо смотрел в текст. Буквы расплывались перед глазами. Он думал совсем о другом. «Уголовное дело №…» Пенкин Анатолий Иванович. Анатолий… Иванович… Пенкин… Хлынов звонил из деревни Сосенки, сказал, кое-что удалось выяснить, но работы еще непочатый край. Домой Олег не торопился. Звонила и Верка Хлынова, минут десять визжала Семенову в ухо. Какой он типа мерзавец, это потому что сам не женат, как будто нет холостых сотрудников, которые… Семенов слушал ее, отстранив трубку на безопасное расстояние. Не перебивая. Потом посмотрел на часы: ровно десять минут. И сказал:

— Извини, Вера. — После чего дал отбой.

Теперь он сидел и тупо смотрел в текст. Потом потянулся к телефону. Ее домашний не отвечал, он глянул на часы: пять. На работе? Позвонил на мобильный.

— Я слушаю.

— Наташа? Как ты себя чувствуешь?

— Придумай что-нибудь новенькое. Мое состояние стабильно. Я чувствую себя как беременная сорокалетняя женщина. Ничего хорошего в этом нет.

— Я могу чем-нибудь помочь?

— А именно?

— Купить что-нибудь. Для малыша. Может, тебе машина нужна? Я отвезу.

— Покупать приданое заранее — плохая примета.

— Я не знал.

Пауза. Наконец она сказала:

— Ты напрашиваешься. Ищешь предлог. Что ж, приезжай. Вечером я буду дома.

— Да? — Он обрадовался. — Тогда я приеду.

Они не виделись с воскресенья. Сегодня была среда. Семенов и сам не понимал, чего от нее хочет. Взаимности? То, что он испытывал к Чусовой, не было похоже на любовь. Во всяком случае, он себе это представлял иначе. Не сказать, что в жизни Васи Семенова не было любовных приключений. К примеру, на юге. Курортный роман, результат которого — многолетняя переписка. Которая закончилась ее замужеством. Она все ждала предложения от него, а он… Отписывался, отговаривался работой. Не хотелось все портить. Воспоминания были такие приятные, такие волнующие. Южные ночи, какие-то особенно темные, звезды в небе, какие-то особенно яркие. Запах моря, совершенно неповторимый. Она тоже приехала за приключениями. Жара — и такая же горячая, как летнее солнце, страсть. Каждый день был как последний. И любили они как в последний раз. Солнце вскоре остыло, на землю опустились осенние сумерки, и любовь тоже прошла. Остались не сравнимые ни с чем воспоминания. И казалось, что в огромном мегаполисе все это размажется, растворится в суете буден. Не хотелось все портить.

«Ей нужна только моя квартира. И прописка. Сколько я знаю таких случаев», — думал Семенов, читая ее письма и понимая, что в нем говорит следователь. Привычка все проверять и перепроверять. Всех подозревать во лжи, в любом поступке искать криминал. Скверная привычка. А любовь -это… В том-то и дело: он не знал, что это такое. Тогда, на юге, уж точно была не любовь. И сейчас.

Он искренне хотел помочь женщине, оказавшейся в беде. А он чувствовал, что Наталья Чусова в беде. И она ждет ребенка. Хотелось ее опекать, быть рядом. Говорить не о работе, а о простых вещах. О жизни. О быте. В конце концов, просто говорить. Рядом с ней ему было комфортно.

Василий Семенов тяжело вздохнул и придвинул в себе папку. Потом взял ручку и написал: «Обвинительное заключение…»

…Она встретила его не в халате, в брючном костюме. Живота еще не было заметно, зато грудь налилась, и в глубоком вырезе блузки выглядела особенно аппетитно, он не случайно подумал в первый свой визит: молочная белизна.

— Куда-нибудь поедем? — улыбнувшись, спросила она.

— Как скажешь.

— С одной стороны, я устала. А с другой… Не сидеть же нам летом дома весь вечер?

— Можем просто погулять. Поехать в кафе.

— А как насчет денег? — Голос у нее был лукавый. — Я могла бы заплатить, но…

— Ну уж нет! — Он невольно вздрогнул, представив себе, какие это деньги. — Я не миллионер, но на кафе хватит.

— А если я хочу в дорогое кафе?

— Надо менять привычки. Я в дорогие рестораны не хожу.

Он и сам не понял, зачем это сказал. А она сделала вид, что не услышала. Поехали в пиццерию. Она ела без аппетита, он тоже особо не усердствовал. Жара. Наконец сказал, отпив ледяного сока:

— Я написал обвинительное заключение.

— И что?

— Дело на днях отправится в суд.

— Ах, вот как… — Она задумалась. Потом спросила: — Если нас увидят, что тебе будет?

— Не понял?

— Мы, кажется, не должны встречаться. Я прохожу по делу свидетельницей.

— Ах, это… Что ж, и в самом деле не по правилам. Но кому надо за нами следить?

— Я просто спросила.

— Я тоже.

— Извини, я не услышала вопроса.

— Я сказал, что написал обвинительное заключение. Дело закрыто. Вопрос: что с нами будет?

— Опять не поняла.

— Ты получила, что хотела, — сердито сказал Семенов. — Можешь больше не стараться меня очаровать.

— У тебя тяжелый характер. Не удивляюсь, что ты до сих пор не женат. А вот я могу ужиться с кем угодно. Мой удел — терпеть.

— Что-то ты не похожа на терпеливую женщину, — буркнул он.

— Мой муж тоже был тяжелым человеком. Тем не менее мы прожили вместе много лет. Я все терпела, терпела…

— Муж? Это тот, который на Север уехал?

— Что?

— Гражданский муж, — пояснил Семенов.

— Ах, ты навел справки! — Или ему показалось, или она насторожилась.

— А где все-таки ребенок? Сколько ему?

— Он уже взрослый.

— Понятно. Не хочешь об этом говорить. Ну так что? Мы будем встречаться?

— Встречаться будем, — рассмеялась она. — Но если ты рассчитываешь на что-то большее…

— Понятно. Ему долго сидеть. Уж я постараюсь.

— Ну, перестань. На свете так много молодых, красивых женщин. Не беременных.

— И что с того? Я вижу, ты кокетничаешь. Цену набиваешь. Ладно. Я подожду. Терпения мне не занимать.

…На следующий день он поехал в СИЗО, к Пенкину. Несколько минут молча его разглядывал, словно видел впервые. «За что-то же она его любит…» Пенкин взгляд выдержал. И Семенов мрачно сказал:

— Вот обвинительное заключение. Ознакомьтесь.

Пенкин бросил взгляд на лежащий перед ним документ, потом сделал вид, что внимательно читает. Даже губами шевелил для правдоподобности. Семенов уже догадался: думает. Суть он схватывает за пять секунд. А паузу берет большую. Игрок! Мастер!

— Хватит комедию ломать, Пенкин.

— Я, начальник… эта… того… Все верно!

— Что верно?

— Эта… Грабил я. Да.

— Значит, все правильно?

— Да.

— Тем не менее… Можешь взять, подробно ознакомиться. С делом и… В общем, финита ля комедия, — неожиданно грубо сказал Семенов. — Наталье спасибо скажи.

— Не понимаю…

— А тут и понимать нечего. Не думай, снисхождения тебе не будет. Получишь на полную катушку. За разбой.

— Минутку. Как это за разбой?! Ты мне сто шестьдесят вторую, что ли, шьешь?! Я им оружием не угрожал!

— Ты нет. А Пенкин? Откуда ты знаешь? Ты с ним беседовал? Он тебе подробности рассказывал? Как вам вообще удалось это провернуть? И где тело?

— Какое тело? — вытаращил глаза Анатолий.

— Я справился в морге. Мужчина, русский, блондин, глаза светлые, высокого роста, особые приметы: на пальцах правой руки и левом плече наколки. Неопознанного тела с такими приметами ни в одном из московских моргов нет. И в окрестностях тоже. Никогда не поступало.

— Искал, значит, — усмехнулся Пенкин. — Так не нашел же.

— Куда вы его задевали? А?

— Вот обвинительное заключение. — Согнутым пальцем Пенкин постучал по лежащей перед ним бумаге. — Это, между прочим, документ. А что касается тела… Нет трупа — нет преступления. Ведь так?

— Совершенно верно. Законы ты знаешь.

— А ты нет, — грубо сказал Пенкин. — Ты на меня давишь. А основания? Что у тебя есть? Даже трупа нет. Я понятия не имею, о чем ты базаришь.

— Базаришь! Слово не из твоего лексикона. Удивляюсь, как тебя блатные еще не раскусили!

— Те, которые раскусили, нынче в тюремном госпитале лежат, — усмехнулся Пенкин. — А остальные помалкивают.

— А ты, я гляжу, в авторитете, — прищурился Семенов. — Слоном, значит, прикрылся. Ловко! Как у вас все продумано!

— У кого это «у вас»? — Пенкин посмотрел в упор.

— Скажи: она в этом принимала участие?

— Не понимаю, о чем ты говоришь.

— Ну и нервы! — в который раз удивился Семенов. — С такими нервами на иностранную разведку надо работать.

— С такими нервами надо уходить из органов, -парировал Пенкин. — Ты, Василий Иванович, очень уж мнительный. То тебе трупы мерещатся, то иностранные шпионы.

— Молчать! — не выдержал Семенов. — Много себе позволяешь!

— Извини, начальник. Забылся.

Пенкин откинулся на спинку стула, а Семенов, напротив, подался вперед. С минуту они молча смотрели друг другу в глаза. Пенкин, как обычно, взгляд выдержал.

— Ну-ну, — сказал Семенов, достал из кармана платок и вытер пот. — Черт с тобой. Будешь подробно знакомиться с делом?

— А чего я в нем не знаю?

— Правильно. С твоими способностями ты его уже выучил наизусть. Цитировать можешь, не сомневаюсь. А время тянуть не в твоих интересах. Согласно закону имеешь право подробно ознакомиться и…

— Мы эта… того… Люди темные. Тебе, начальник, виднее. Делай как знаешь. А по мне и так ладно. Чего резину-то тянуть? Раньше сядешь — раньше выйдешь.

— Логично. Тогда по рукам?

— Не понял? — насторожился Пенкин.

— Ты думаешь, она тебя будет ждать?

— Ах вот оно что! — Анатолий рассмеялся. Но смех этот был фальшивый. — Правильно я догадался! Значит, ты на мою бабу глаз положил…

— Молчать! — Семенов стукнул кулаком по столу. — Не сметь называть ее бабой! И вообще. Это наше с ней личное дело. Темы попрошу не касаться.

— Что ж… — Его тон изменился. Взглядом Пенкин словно пришпилил Семенова к стулу. — Только учти: врать она не умеет. Если ты от нее не отстанешь, она тебе рано или поздно скажет правду. Уж такая женщина. А теперь подумай: надо тебе это или нет?

Семенов не нашел, что на это сказать, и вызвал охрану. Пенкина увели, а у него в ушах все еще звучало: «Надо тебе это или нет?» Правды он боялся. Там — бездна. Эти двое друг друга стоят. Куда они все-таки дели труп?…

Хлынов вернулся из командировки в пятницу вечером, а на работе появился только в понедельник. Семенов его и не торопил. Понимал: Олег замаливает грехи. На даче, с женой и детьми. Да и куда теперь торопиться?

В понедельник утром Олег вошел в его кабинет в прекрасном настроении. Крепко пожал руку, надежно уселся на стул и бодрым голосом сказал:

— Ну-с, приступим.

— Удачно съездил? — вяло спросил Семенов.

В выходные они с Натальей ездили в парк. Катались на лодке, он греб, она сидела, опустив в воду руку с растопыренными пальцами. Семенов, не отрываясь, смотрел, как сквозь них, как сквозь гребень, текут водяные пряди. И чувствовал странное оцепенение. Не хотелось ни думать, ни говорить. Просто сидеть и смотреть. Чудесная была прогулка…

— Вася, ты уснул?

— А? Что?

— Я говорю, что в школе Пенкин учил французский.

— Французский? — Он слегка удивился. — У них в Сосенках была единственная училка иностранного языка, «француженка». Я с ней разговаривал. Она сейчас на пенсии, но бодра и всех своих учеников помнит. Так вот, Пенкин был лентяем, каких свет не видывал. И тупым как пробка. И двух иностранных слов не смог запомнить.

— Что ты говоришь?

— Какие уж там сверхспособности! — махнул рукой Олег. — Хулиган, двоечник. Пить и курить начал чуть ли не тогда же, когда и говорить. Безотцовщина. Рос как трава в поле. Никакого контроля над ним не было, мать и сама была не прочь выпить. Тяжелое детство, недостаток витаминов. Да что с тобой, Вася?

— Все это уже не имеет никакого значения.

— Как это «не имеет»? — начал горячиться Олег.-Теперь я и сам уже понимаю, что это не Пенкин. А что касается татуировок.

Семенов тяжело вздохнул. Хлынов продолжал что-то ему доказывать.

— …На плече нигде не зафиксирована, увы! Пенкин не любил фотографироваться топлесс. Я все перерыл. На пальцах правой руки «ТОЛЯН», это все видели. Прямых доказательств я не нашел, но то, что это была тупая скотина…

— Поосторожнее, Олег, — поморщился Семенов.

— Да я про него такого наслушался! Не любят его в деревне. Хотя он там и не появлялся лет десять. Но, знаешь, никто не заплакал. К Слону и то уважение есть. Приезжал, мол, денег родной школе дал, банкет учителям устроил. Односельчан уважил. Родственникам подарки привез. Обещал, что всем проведут газ.

— Благотворительностью, значит, занимался, -усмехнулся Семенов. — А ты знаешь, на какие деньги?

— Догадываюсь. Я, Вася, не понимаю, что с тобой происходит. То ты подметки на ходу рвешь, горишь желанием вывести этого типа на чистую воду, просто житья никому не даешь. А то… Да что случилось?

— Я написал обвинительное заключение, — вяло сказал Семенов. — Дело уже в суде.

— Да ты что?! — подпрыгнул Хлынов. — Так быстро?! У тебя ж времени еще полно! Почему меня не дождался?!

— Я же тебе сказал: все это уже не имеет никакого значения.

— А что имеет? Ах, да! — Олег хлопнул себя по лбу. — Его баба!

— Не смей… — на повышенных тонах начал он, но моментально сдулся. — Называть ее бабой.

— Голову тебе задурила. Вася, да ты что, не понимаешь? Они ж заодно! Он тут, она там. На пару работают.

— Ну и пусть.

— Отказывайся от этого дела. Передай другому следователю.

— Поздно.

— Если бы ты захотел…

— Нет.

— Все понятно.

Олег встал, прошелся взад-вперед по кабинету. Остановился у окна, резко развернулся, сказал:

— И на старуху бывает проруха. Насколько я тебя знаю, ты взяток никогда не брал.

— И сейчас не беру. Знаешь, устал я что-то. Написал сегодня заявление: в отпуск ухожу. Мне надо отдохнуть.

— Все понятно. Сбегаешь, значит.

— Я ухожу в отпуск. Положенный мне по закону.

— Насколько я знаю, ты всегда отдыхал осенью.

— Осенью холодно. И сыро.

— Стареешь? Мерзлявым стал?

— Я понимаю, Олег, что ты злишься, — спокойно сказал Семенов. — Но все это уже не имеет никакого значения.

— Я никак не могу на тебя повлиять. У нас разное начальство. И донос писать не буду. Мне-то что за печаль? Я могу действовать только в рамках уголовного дела. А раз оно передано в суд…

— Вот именно. Не ты ли мне говорил, что работы у нас и так хватает?

— Выходит, впустую съездил.

— Выходит, что так. Ты уж извини меня. Вера звонила… — начал мямлить Семенов. — У тебя проблемы…

— Как раз нет! — неожиданно рассмеялся Олег. -Эх, да что мы, в самом деле! Нашли из-за чего собачиться! За Верку тебе троекратное спасибо.

— Не понял? — вытаращил глаза Семенов.

— Да я и сам ничего не понял. Думал — вернусь из командировки, а за дверью чемодан стоит. Надо признаться, оторвался я на полную катушку. Отдохнул, окуньков в местной речке половил. Эх, и девки там, доложу я тебе! На шею вешаются! Мужиков-то нормальных нет, все пьющие. Я и сам не сказать что трезвенник, но это смотря с чем сравнивать.

— Олег!

— А что «Олег»? — невинно посмотрел на него Хлынов. — Ничего не было. Работал я. Отчет по всей форме прилагается. В общем, приезжаю и думаю — труба. Как говорится, развод и девичья фамилия. А тут мне и пирожки домашние на столе, и водочка. А главное — ласка. Верку как подменили. Олежек да Олежек. Вьется вокруг, мурлычет. Говорит, соскучилась. И эта… Тигр, ехидна, щука, акула. На цыпочках по дому ходит. И — молчит! Представляешь? Выходит, напугались они. Какой бы ни был мужик плохой, а без него все равно хуже. А ведь двое детей! В общем, выходные прожил как в раю, потому и к тебе не спешил.

— Выходит, с пользой съездил, — улыбнулся Семенов.

— Выходит, что так. Ты это… Приезжай к нам на дачу. В выходные.

— Я не один приеду, — тихо сказал Семенов.

— Ты теперь что, ни на шаг от нее не отходишь? -ощерился Олег.

— Она беременна.

— Вот даже как… Странный ты человек, Вася. Ну, что ж теперь делать? Приезжай с этой со своей… Кто она тебе?

— Да я и сам не знаю.

Олег ушел. Семенов подошел к окну, посмотрел на небо, где собирались тучи. Пора, дождя давно не было. На стекле появились первые капли, какие-то особенно крупные. Потом дождь зачастил, они становились все мельче и мельче, пока по стеклу не потекли ручьи. Гроза была сильной. Он смотрел на льющуюся за окном воду и думал: «Надо тебе это или нет? Знать правду?»

В РАЮ

Я аккуратно расправила лежащие на столе салфетки. Все цело. Все записи. Номер телефона Анатолия Пенкина, его адрес, даже корявая схема, которую он собственноручно нарисовал. Как пройти от метро к его дому. Если бы это не случилось со мной, мне бы и в голову не пришло такое сочинить! Но сейчас я сопоставила факты. Смерть Гали Зайкиной и опасность, угрожающая Андрею.

— Что это такое? — спросил он, кивнув на салфетку.

— Адрес Пенкина. Вам надо поменяться местами.

— Не понял?

— Он на тебя похож. Или ты на него. Как тебе больше нравится. Он всего на год старше. Рост, сложение. Цвет волос. И цвет глаз. Почти. — Я говорила коротко, отрывисто. — У него глаза тоже светлые. Самое большое отличие — нос. У тебя нос прямой, у него картошкой. Но это поправимо. Арон Маркович — мастер своего дела, — машинально я потрогала свое лицо. — Если, конечно, ты готов расстаться со своим замечательным носом.

— Ты ерунду говоришь, — нахмурился он.

— Нет, не ерунду! У меня же получилось! Согласна: случайность. А теперь мы это подстроим. Твою смерть. Ты упоминал о том, что у тебя есть дача…

— Старый дом в деревне. Есть такой. Километрах в ста от Москвы.

— Ты там бываешь?

— Летом. В школе каникулы, вот я и… Живу там. Бывает, в марте приеду, чтобы протопить печь. Если погода хорошая.

— Сейчас подходящий момент. Твой визит в деревню никого не удивит. У тебя есть соседи?

— В деревне мало людей зимует, но кое-кто найдется.

— Вот и отлично! Зайдешь к ним, поздороваешься. Приехал, мол, печь протопить. У тебя на даче газ есть?

— В баллонах. Но, боюсь, за зиму все отсырело. Надо подключать, проверять. Может, и газ вышел. Но это вряд ли. На первое время мне всегда хватает. Майские встречаю с газом, потом привожу новый баллон.

— Надо устроить взрыв газа. Твои преследователи… Вот главная проблема! Я уверена, что они последуют за тобой. Хорошо бы тебе затеряться на вокзале. Они знают, где у тебя дача?

— Нет, но это несложно узнать.

— А откуда ты уезжаешь?

— Площадь трех вокзалов. Ленинградское направление.

— Отлично! Лучше и не придумаешь! Там легко затеряться. Пока они будут гадать, с какого именно вокзала ты уехал… Что они будут делать дальше?

Он пожал плечами:

— Могут поинтересоваться в школе: где, мол, дача у Орлова?

— А там знают?

— Я не афишировал, но в разговоре неоднократно упоминал. Кто-то мог запомнить название деревни.

— Будем считать, что так они и сделают. Пойдут к тебе на работу, к соседям. Постарайся кому-нибудь подробно рассказать, где находится твоя деревня. На выяснение у них уйдет не один час. Или даже сутки.

— А почему ты так уверена, что они за мной последуют?

— Потому что это идеальное место для убийства. Лучше и придумать нельзя. Сто километров от Москвы, леса, повсюду снег лежит.

— А ты соображаешь. — Он посмотрел на меня с уважением.

— А то! Умная стала. Итак, на выходные ты уезжаешь на дачу. Днем, чтобы все тебя видели. На площади трех вокзалов от них уходишь. Сможешь?

Он рассмеялся:

— Ты совсем-то за дурачка меня не держи. Я сделаю вид, что лишь сейчас заметил слежку, и буду финтить. Они подумают, что я решил скрыться, и начнут меня выслеживать. Наши пути пересекутся на даче.

— Именно! Я приеду туда с Анатолием на машине.

— А как ты его туда затащишь?

— Это мое дело.

— Галя… — он внимательно посмотрел на меня. -Пенкин все ж таки бандит. А ты женщина.

— Он прежде всего мужчина. А я женщина, как ты правильно заметил. И потом… Я справилась с бандитом, который гораздо круче. — Я с усмешкой посмотрела на Андрея. — Что мне Пенкин? Но… Тебе не мешало бы на него посмотреть. Как он двигается, как говорит. Его речь. Голос — вот в чем проблема. А если они когда-нибудь вновь встретятся с этим бандитом, его односельчанином? Или тот вдруг позвонит?

— Слона должны убрать, — задумчиво сказал Андрей. — Поначалу я должен был сделать дубль. Но теперь это поручат кому-нибудь другому.

— Ему? — я кивнула на монитор, где все еще красовались фото его преследователей.

— Возможно. Но в том, что начатое будет доведено до конца, я не сомневаюсь.

— Это нам на руку. Слоном всегда можно прикрыться. — Я невольно улыбнулась: — Каламбур, а? Слон — он большой.

— Большой, — согласился Андрей. — Ну, допустим, нам удастся совершить подмену. Обгоревший труп высокого мужчины найдут у меня на даче.

— У тебя на шее крестик, — осторожно сказала я. — Приметный.

— Что? — Он схватился за висящую на шее цепочку. Крестик был украшен рубинами, похожими на капельки крови. Я хорошо разбиралась в драгоценностях: рубины были настоящие. — Это память о матери. Нет. Никогда.

— Андрей!

— Что ты со мной делаешь!

— Ты наденешь крестик ему на шею. Для достоверности. И… не забудь об оружии.

— Каком оружии?

— Пистолет, что лежит под шкафом. В коробке из-под обуви. Его надо бросить в прорубь.

— Соображаешь. Не думай, я тоже об этом помню. Ну хорошо. А что дальше? Примут его за меня. А мне куда деваться?

— Стань Пенкиным.

— Пластическую операцию сделать? Взять и лечь в клинику? Не пройдет, — Он покачал головой.

— Надо устроить драку. Если тебе не жалко лицо.

— Мне уже ничего не жалко, — сердито сказал он, теребя рукой цепочку с нательным крестиком.

— Надо, чтобы тебя как следует помяли. Солнышко пригрело, в парке полно шпаны. Эти… Как их? Скинхеды. Стоит сказать слово в защиту лиц кавказской национальности… Словом, повод всегда можно найти. Главное, чтобы тебе разбили лицо. Тогда я с чистой совестью вызову «скорую», тебя отвезут в больницу. Надо, чтобы зафиксировали вызов и сильные повреждения. Потом я тебя заберу и переправлю в клинику пластической хирургии. В драку ты влезешь Орловым, а выйдешь из нее Пенкиным. Я предъявлю в больнице его документы. Я покажу Арону Марковичу его фотографии. Главное — это нос. Я ведь сразу обратила внимание на ваше внешнее сходство.

— Что ж, неплохо. Остальное я додумаю.

— Что остальное? — напряженно спросила я. Его тон мне не понравился.

— Ты думаешь, меня не будут искать? Вот так сразу поверят во взрыв газового баллона?

— А куда им деваться?

— Я должен действительно исчезнуть. Спрятаться там, где меня уж точно не будут искать.

— Не пугай меня.

— Зая, послушай. — Он придвинулся и крепко меня обнял. Мы сидели, прижавшись друг к другу, и смотрели в монитор. На людей, которые могли доставить нам массу неприятностей. — Мы будем жить с тобой вместе. Долго и счастливо. Когда-нибудь.

— Когда-нибудь? — Я отстранилась и посмотрела на него удивленно. — Что ты имеешь в виду?

— Слишком много за нами грехов, Зая. Надо платить. Я буду платить. Ты ведь забыла о Кошкине.

— И что нам Кошкин?

— Он скажет, что убита не Галина Конанова. Тебя будут искать как заказчицу убийства.

— Ну и что? — Я пожала плечами. — Пусть ищут. Не найдут ведь.

— Надо все подчистить. Обрубить концы. Это я беру на себя. Тебе и так досталось. — Он усмехнулся. — Ну что? Выяснили отношения? Теперь пойдем ужинать?

— Да, вот еще что. — Я посмотрела на его правую руку. — Тебе надо сделать татуировку. ТОЛЯН. Пять букв, по одной на каждом пальце. Мастера найдешь?

— А то!

— Кстати, насчет моих документов. Откуда они у тебя?

— Бывает, — коротко сказал он. — Человек, к примеру, погибает в автокатастрофе, знают, что его никто не будет искать и… Хоронят как безымянного, в общей могиле. А документы идут в дело. Схема отработанная.

— Я гляжу, все у тебя отработано. И пластический хирург.

— А что ты хотела? Надо же иметь запасной аэродром. На всякий случай.

— А твои друзья… Они не сдадут?

— Нет. Это исключено. Я ж тебе сказал: старые связи. Воевали вместе. И вообще: это надо объяснять?

— Нет. Не надо. Еще один момент: дело Пенкина в архиве.

— Я наведу справки, — серьезно сказал Андрей. -Сколько лет прошло? Возможно, его там уже нет. Если есть, то можно выкупить. За большие деньги можно все. А денег у меня много. Пригодились наконец.

— Умница. — Я чмокнула его в нос.

— А теперь — ужинать.

— Может, сразу в постель?

Он рассмеялся:

— Я и не думал, что ты так быстро придешь в себя. Ожидал слез, упреков. Даже истерики. Я ведь не первый месяц тебя знаю. Зая, ты плакса. Была. Что же случилось, а?

— Я сама себя не узнаю. Будто Галя Зайкина и в самом деле умерла. Размазня, о которую все ноги вытирали, как о половую тряпку. Эх, попадись мне сейчас Лиана! Я бы ей ответила! Пойдем. — Я потянула его за руку. — Сначала постель, а потом ужин.

И была любовь. Последняя счастливая ночь в моей жизни. Все последующие были отравлены. Но сегодня я была свободна и счастлива. Камень упал с души, тяжкий грех был снят. В смерти Миши я не виновна. Я могу встретиться с сыном и все ему рассказать. Где-то соврать, что-то приукрасить. Но теперь у меня есть оправдания. Я его не убивала. И не мною нанятый человек его убил. А все, что было потом…

Это было потом. А сейчас была любовь. Мы были очень осторожны, берегли ребенка, но сдержанность только усиливала страсть. На самом ее пике, к которому мы шли, не рывками, сбивая дыхание, а даже дух захватило медленно, шаг за шагом. А потом был обрыв, несколько секунд в невесомости и медленное возвращение к подножию вершины. Мы лежали и думали об одном и том же.

Итак… Оказалось, что я не виновна в смерти своего мужа. И в самом деле, разве ты могла это сделать, девочка с толстой косой и грустными темными глазами? Но все остальное ты сделала. И нет тебе оправданий.

В АДУ

На следующий день я позвонила Пенкину. Днем трубку никто не брал. Я уже начала волноваться. Наконец вечером, почти в десять часов, мне ответили.

— Але.

— Толик? Это я, Наташа. То есть, Натаха.

— Какая Натаха?

— Из пивной. Землячка. Помнишь, ты пытался меня ограбить, а потом мы пиво пили в подвале?

— А, Натаха! Куда ж ты подевалась? — с обидой сказал он. — Я уж подумал, ты эта… того… Кинула меня!

— Что ты, Толик! Просто я… э-э-э… болела. Нерв защемило. Лицевой, — без зазрения совести врала я. — Ты меня сейчас даже не узнаешь.

— Перекосило, что ли? — посочувствовал он. -Ты эта… того… беречься надо. А сильно тебя перекосило?

— Сейчас все уже в порядке, — успокоила я его. -Лицо нормальное. Но я изменилась. Даже похорошела. Мне пришлось уколы делать. Обкалывать нерв. Есть такое лекарство. Парализующее. Может, слышал?

— Не-а.

— Как только поправилась, сразу же стала тебе звонить. Но днем тебя дома не было. Твое приглашение осталось в силе?

— Чего-о?

— Я говорю, можно к тебе заглянуть на огонек?

— Еще бы! Давай подгребай!

— Прямо сейчас? А не поздно? Давай я лучше завтра приду. Вечером. Мне… э-э-э… подготовиться надо.

— Идет! — с энтузиазмом сказал он. — Я тоже эта… того… подготовлюсь! Водочки куплю, закуски. Ты молодец, Натаха! Что звякнула.

— Тогда до завтра. Я приду… — Я посмотрела на Андрея, который внимательно слушал разговор. -Часиков в девять.

— Дорогу-то найдешь?

— Конечно! У меня твоя схема.

— Чего? А… Ладно. Так я тебя эта… Жду.

— Пока, Толик, — проворковала я и положила трубку. И Андрею: — Имей в виду, спать я с ним не буду. Даже ради тебя.

— С ума сошла? Я сам его задушу, если он тебя хоть пальцем тронет! Не дожидаясь, пока он приедет на дачу.

— А это мысль, — задумчиво сказала я. — Привезти туда уже труп. Но проблематично. Милиция может остановить. И вообще… Везти в багажнике труп. Фи! Но что же нам делать?

— В смысле?

— Я непрозрачно намекнула, что остаюсь ночевать. Он тоже предполагает следующую схему развития событий: женщина приходит вечером, к столу с водкой и закуской, и пьянка плавно переходит в секс.

— Он не может предполагать, — сердито сказал Андрей. — У него вообще нет мозгов. А что касается постели… Ведь есть водка. Кинешь ему в рюмку таблетку снотворного. Он и отрубится.

— А утром?

— Утром у него голова будет трещать. Не до любви. Скажешь, что все уже было, и он был просто супер. Если же ты с ним переспишь, я тебя убью.

— А как же ребенок? — лукаво спросила я.

— Галя, не зли меня. Я ревную.

— У нас, оказывается, есть чувства! А я уж думала, что ты бревно.

— Я ревную, — повторил он. — Запомни: я буду рядом. Смотреть на ваши окна. Квартира на первом этаже?

— Да. Ты всю ночь будешь там стоять?

— Если понадобится — всю, — отрезал он. — Я буду тебя страховать.

…Все прошло, как по маслу. Я пришла к Пенкину вечером, с бутылкой водки в руке и парой таблеток снотворного в кармане джинсов. Андрей рассчитал дозу, с учетом спиртного. Чтобы Толику вдруг не стало плохо, и он не умер бы у себя в квартире. Пил он, конечно, как слон, но и сердце у него было слоновье.

— Эх, Натаха! — с чувством сказал Пенкин, придвинувшись и положив руку мне на плечо, отчего меня затошнило. — Ты почаще обкалывайся. Ха-ха! Тебе идет. Похорошела. Никогда бы не подумал, что это ты! Такая краля! Только по голосу и узнал! Да еще фигура. Фигура, говорю, у тебя шикарная.

Он потянулся ко мне мокрыми губами. Я проворно закрылась рюмкой водки:

— Выпьем, Толик.

— Выпить надо. Ну давай. За встречу.

«Когда же ты уснешь?» — думала я, глядя, как он сливает в себя водку. Наконец Пенкин откинулся на спинку дивана и захрапел. Я подождала какое-то время, потом впустила в квартиру Андрея.

— Надо его раздеть, — сказала я, кивнув на бесчувственное тело Пенкина. — Для правдоподобности.

Он, брезгливо поморщившись, стянул с храпящего Толика штаны, потом футболку.

— Смотри! — крикнула я. — У него на плече татуировка! Этого мы не учли.

Андрей нагнулся и с минуту внимательно рассматривал татуировку. Потом сказал:

— Похоже, на зоне сработано. Надо ее сфотографировать. Хорошо, что прихватил твою аппаратуру. Как чувствовал.

— Давай-ка сначала перетащим его на кровать.

— Тяжелый, черт! — прохрипел Андрей, перетаскивая бесчувственное тело Пенкина на ложе, застеленное несвежим бельем. — Не смей мне помогать!

— Андрей…

— Я кому сказал? Тяжело. Сам справлюсь. — Он сгрузил Пенкина и выдохнул: — Порядок. Теперь фотографии.

Он несколько раз навел объектив на левое плечо Пенкина и сделал снимки.

— Что дальше? — спросила я.

— Мне не хочется оставлять тебя здесь одну.

— Думаешь, мне хочется здесь оставаться? Но вдруг он очнется? И увидит тебя. Ты обратил внимание, что он не скоро вырубился после водки и снотворного? Крепкий организм. Так что…

— Мать твою… — выругался Андрей. Я слышала это от него крайне редко. Но сейчас вся его сдержанность куда-то испарилась. Он злился.

Но выхода у нас не было. Он ушел, а я осталась с Толиком. И хотя мы ни о чем не договаривались, я была уверена, что Андрей всю эту ночь проведет под нашими окнами.

От скуки я занялась уборкой. На мое счастье, грязи в квартире было полно. Хватило и на утро. Толик очнулся только к полудню. Открыл глаза и стал облизывать пересохшие губы.

— Я эта… того… — Язык у него во рту ворочался с трудом.

— О! — Я расцвела улыбкой. — Понимаю! Ты так устал!

— А что эта… того… Что-то было? — Он посмотрел вниз и увидел, что лежит в одних трусах.

— Конечно! И как! — с энтузиазмом воскликнула я.

— Я эта… того… Как напьюсь, так… Ну ничего не помню!

— Зато я помню! Завтракать будешь? А, понимаю! Похмелиться!

Я принесла ему холодного пива. Толик, не отрываясь, вылакал бутылку «девятки» и с чувством сказал:

— Хорошая ты баба, Натаха! Всю жизнь о такой мечтал! Ты давай эта… того… Переезжай сюда!

— Мне надо бы благословения спросить, — потупилась я, словно новобрачная.

— Не понял?

— Родители мои умерли, но у меня есть брат. Вроде как он за меня отвечает.

— Так эта… Здорово же! Тащи сюда брательника! Поляну накрою.

— Он живет в деревне, под Москвой. Километрах в ста, — скромно сказала я. — Но у меня есть машина.

— Ты машину водишь? — с удивлением посмотрел на меня Пенкин. — Во баба!

— Так мы поедем в выходные к моему брату?

— Спрашиваешь! А еще пиво есть?

— Спрашиваешь! И омлет.

— Чего-о?

— Яичницу, говорю, сейчас пожарю.

— Вот это жизнь! — он обвел мутным взглядом прибранную комнату и с чувством сказал: — Эх!

Так я купила простачка Толика. За омлет, рассказы о том, какой он супер в постели и две бутылки пива. Каюсь. Но не забывайте: наше знакомство началось с того, что он хотел меня ограбить.

В субботу мы ехали на дачу. Назвав Андрея братом, я беспрепятственно могла ему названивать. Сверяться по времени. Он ушел-таки на площади от своих преследователей и «засветился» в деревне, у соседей. Когда мы с Толиком подъехали к дому, было уже темно. Так и было задумано. Машину оставили на дороге, подальше от дома, я сослалась на то, что дорога в деревне не расчищена. Толик верил всему как младенец. Видимо, потому, что был не слишком трезв. Я постоянно подогревала его чувства. Спиртным и нежными взглядами. Но он был не прочь и добавить.

Андрей встретил нас как подобает брату. И сдержанно заключил меня в братские объятия. Толик ничего не заподозрил. А потом… Мы сидели, пили. Вернее, пил Толик, а мы закусывали. И делали вид, что пьем. Как это произошло, я не видела. Андрей щадил мои чувства. Я вернулась с кухни, неся нарезанный хлеб, и увидела, что Толик сидит, уронив голову. Его светлые волосы измазаны шпротным маслом.

— Что это с ним? — спросила я. — Он пьян?

— Он мертв, — спокойно сказал Андрей.

— Как тебе это… — Я осеклась. Господи, кого я спрашиваю?!

На Толике не было ни крови, ни синяков. Ни видимых глазу повреждений. Он просто сидел, уронив голову в шпроты. Видимо, Андрей передавил какую-то жизненно важную артерию и перекрыл Пенкину кислород. Тот перестал дышать и умер. Я старалась думать в таком ключе. Это был юмор висельника. Видимо, я была при этом так бледна, что Андрей резко сказал:

— Сядь. Отдышись. Но учти: у нас мало времени. Очень мало, — тихо добавил он.

И я взяла себя в руки. Сделала несколько глубоких вдохов, чтобы прошла тошнота, и сказала:

— Поторопимся.

Мы оставили тело в таком положении. Я на всякий случай прибрала стаканы. Что касается прочих следов нашего с Андреем пребывания в доме, то огонь все уничтожит. Он велел мне идти в машину, а сам занялся баллоном с газом. Уже сидя в машине, я слышала, как рвануло. Посмотрела на дом. Он полыхал. Андрей бежал к машине.

— Поехали, — сказал он, упав на переднее сиденье.

Несколько раз он оглянулся на пылающий дом. Потом размеренно сказал:

— Пожарные приедут к утру.

— Ты шутишь?

— А ты знаешь, сколько до города? Шучу. Не к утру, конечно. Но… Все выгорит дотла, можешь не сомневаться. Дом древний, повсюду дерево. Они найдут обгоревший труп, который невозможно будет опознать. У него на шее мой крестик.

Вот так умер и он. Андрей Орлов. Соединившись на небесах с Галей Зайкиной. Анатолий Пенкин и Наталья Чусова возвращались домой.

Все было как положено. Даже некролог в местной газете. Из него я узнала, что весь коллектив школы скорбит по Андрею Алексеевичу Орлову. А его останки похоронены на кладбище в Митино. На следующий день мы провернули операцию «драка». Это было не так сложно. Хотя когда его били, я не выдержала и закрыла лицо руками. Вот это был ад. Который вновь начинался. Я вызвала «скорую» и вместе с ним поехала в больницу. А на следующий день к Арону Марковичу.

— Имейте в виду, это последняя моя операция, -предупредил он. — Разрешение на выезд наконец получено. Если вы захотите проконсультироваться, как идет заживление, то вам придется ехать в Израиль. Я смогу навестить его пару раз, не больше.

— Ничего, мы справимся, — заверила я хирурга.

Хорошо, что нынешние врачи уже не настаивают на лечении в стационаре. Напротив, практикуется принцип: дома и стены помогают. А врач может приехать и на квартиру. Если у пациента есть средства. Арон Маркович, как и обещал, пару раз к нам заехал. Во время второго визита снял швы и распрощался. И ничему не удивился. Тому, что мы сменили квартиру, что обстановка убогая — несмотря на это, мы заплатили за операцию огромные деньги.

В общем, с лицом мы разобрались. Андрей был абсолютно здоровым, физически сильным мужчиной, и заживало на нем все еще быстрее, чем на мне. Единственное, чем он мучился, это бездельем. Я к тому времени, напротив, занялась бизнесом. Мне в собственность был приобретен салон красоты. Я уходила на работу, где разбиралась с бумагами, а он лежал целыми днями и напряженно о чем-то раздумывал. Наконец сказал:

— Галя, мне надо сесть в тюрьму.

— Ты с ума сошел! — взвилась я.

— Как ты не понимаешь: меня будут искать. И Пенкина тоже.

— Это еще почему?

— Потому что он вор. Я не сомневаюсь, что в милиции лежит с десяток заявлений от потерпевших. О краже мобильных телефонов. Это тебе повезло, что он тебя не ограбил.

— Его никогда не поймают, — уверенно сказала я.

— Ошибаешься. Он дурак, он наследил. И потом… Я должен добраться до Кошкина. Пока ты была на работе, я смотрел криминальные новости. Убийцу супругов Конановых задержали. Что и следовало ожидать. Я видел, как делали обыск в квартире Кошкина. Сейчас он дает показания. Я должен сесть.

— Ну, сядешь ты. Не факт, что вы встретитесь.

— Шанс есть. Преступления совершены в одном округе. Во-первых, мне надо завоевать авторитет. Я буду бузить, драться. Загремлю в карцер. Меня наверняка будут переводить из одной камеры в другую. Можно затеять игру со следователем. Поторговаться. Галя, Анатолий Пенкин должен сесть. Это выход для нас. Тюрьма — лучшее место, где можно спрятаться. Я выйду оттуда чистым Пенкиным. С чистой биографией. Все мои документы будут должным образом выправлены. И тогда мы будем жить долго и счастливо.

— С ума сошел! — повторила я. — Тебя же будут допрашивать! Выдать себя за другого человека -это же так сложно!

— Ты сомневаешься в крепости моих нервов? -усмехнулся он.

— Меня-то пожалей, — взмолилась я. — Ну как я без тебя?

— У тебя есть деньги, — спокойно сказал он. -Много. Купишь квартиру. Салон тебя прокормит. Галя, я не могу тобой рисковать. Меня какое-то время будут искать. Найдут меня — поймут, что ты все знаешь. И тебе тоже не жить. Разделимся. Несколько лет выждем. А потом…

— Нет. Я не могу. — Я заплакала. Все-таки гормоны взяли свое. Беременная Галя Зайкина была уязвима.

Зато он был неумолим. Я уже поняла, что спорить с ним бесполезно. Кто-то должен принести себя в жертву. Но самое страшное было потом. Я задавала вопросы, он отвечал. Как Пенкин. С голосом кое-как разобрались, манеру говорить «под Пенкина» он вскоре усвоил.

— А почерк? — спросила наконец я.

— Ты поняла. — Он посмотрел на свою правую руку и несколько раз сжал и разжал пальцы. — Пока ты была в машине… В день, когда случился пожар. Я сличил татуировки. Они немного промазали, в салоне тату. Буквы не совпадают. Если найти его фотографии…

— И что же делать?

— Мне надо сломать пальцы.

— Ты с ума сошел!

— Тогда и изменившийся почерк можно объяснить.

Потом… Он взял молоток и взвесил его в руке.

— Что ты собираешься делать? — непонимающе спросила я.

— Что-что? Ударить! — рассмеялся он.

— Андрей! — Я вцепилась в его руку. — Не смей себя калечить!

— Заживет как на собаке.

— Но ты же не… Не сможешь больше стрелять. Я имею в виду, так точно.

— А может, я этого больше и не хочу? Поставим точку.

— Нет! Не смей!

Он ударил молотком по пальцам правой руки. А закричала я. И закрыла лицо руками. Это было жестоко. Он не должен был этого делать при мне. Зачем? Чтобы я начала его ненавидеть? Ведь мне было так больно! Даже когда по пальцам моего мужа, Михаила Конанова, потекла кровь, я не чувствовала такой дикой боли. Теперь у меня подогнулись ноги.

Я очнулась на диване.

— Ну что ты, Зая? — ласково спросил он. — Все уже кончено.

Его правая рука была завязана платком.

— Зачем? Мог бы попросить меня выйти.

— Поверял крепость твоих нервов. Зая, ты все та же плакса. Ну разве так можно?

— Дай я хотя бы наложу… повязку, — всхлипнула я.

— А вот этого делать не надо.

Все-таки какой сильный человек! Он справится. А я? Психологическая подготовка Гали Зайкиной заняла какое-то время. Он долго меня инструктировал.

— Запомни: беременность — твой главный козырь. Не выкладывай его на стол раньше времени. Не надо входить в кабинет следователя с видом: «Вы что, не видите — я беременна!» Играй. Он сам должен догадаться. И почувствовать вину. Легче всего манипулировать человеком, который чувствует за собой вину. Он всячески будет стараться ее загладить.

— Кто будет вести дело?

— Не знаю. Я аккуратно навел справки обо всех следователях. Общие сведения, кое с кем поболтал, в пивной посидел. Пока ты была на работе. Ты должна внимательно изучить собранную мною информацию. К примеру, Семенов. Не женат, родом из деревни. Это был бы для тебя оптимальный вариант.

— Почему?

— Во-первых, не женат. Детей нет. Даже собаки не держит. Неизрасходованный запас нежности и потребность заботы о слабом и беззащитном существе. Постарайся его понять.

— Хорошо. — Я взяла исписанные листы бумаги. — Я все это прочитаю.

— Зая, это будет непросто.

— Перестань. Я справлюсь.

— Ты не понимаешь, — с тоской сказал он. — Вся эта бравада до того, как ты откроешь дверь в кабинет следователя. А дальше… Срабатывает психологический фактор. Обстановка. Человек, которого ты не знаешь и который облачен властью. Сначала страх, потом паника. Если ты врешь, а он начинает задавать наводящие вопросы. Уверенно чувствует себя только человек, который говорит правду, и скрывать ему нечего. Но это не твой случай. Все домашние заготовки становятся ненужными. Запомни: никогда разговор не проходит так, как ты планируешь. Чем тщательнее планируешь, тем круче меняется схема. Лучшее — это импровизация. Поэтому бери паузу. Тупик — бери паузу. Скользкий вопрос — бери паузу. Твой козырь — беременность. Падай в обморок. Делай вид, что тебя мутит. Проси воды.

— Я поняла.

— Твоя задача: максимально расположить его к себе. Убедить в том, что ты не врешь. Не получится — так хотя бы в том, что ты ко всему этому не причастна. Если надо — приноси меня в жертву.

— Андрей!

— Без колебаний. Надо — жертвуй. Я тебя заранее прощаю. Я должен доделать начатое, — упрямо сказал он. — Как только я доберусь до Кошкина… Я его видел, а он меня нет. Я знаю о его существовании, он о моем не знает. Все козыри у меня в руках.

— Но… я не могу столько времени тебя не видеть!

— Добивайся свидания. Если все пройдет гладко и меня осудят как Пенкина за кражу мобильных телефонов, я попрошу разрешения на бракосочетание. Мы можем расписаться. Если ты этого, конечно, захочешь.

— Ты еще спрашиваешь!

— Нам дадут свидание. И первую брачную ночь разрешат провести вместе, — усмехнулся он. — Главное — веди себя правильно.

— Я постараюсь.

Я и сама не заметила, как согласилась. Да и что мне было делать? Ведь он украл мобильный телефон! Причем заранее узнал, что отец девушки -большая шишка. Он отрезал пути к отступлению. Мне ничего не оставалось, как проводить его в тюрьму.

И теперь я опять одна. Господи, дай мне силы!

В РАЮ

Она поставила точку и закрыла дневник. Не следовало всего этого писать. Ведь это улика. И воспоминания… Воспоминания так болезненны. Словно заново все это пережила. Но рассказывать еще больнее. Глаза в глаза. Можно, конечно, промолчать. Но ведь этот человек будет к ней ходить, и рано или поздно она проговорится. Как было, например, в пиццерии. Рассказывала о Михаиле Конанове, а он подумал, что о гражданском муже, который уехал на Север. Выходит, что мужчина, с которым жила когда-то Чусова, уехал на Север. А вдруг он объявится? Следователь Семенов знает о Чусовой больше, чем сама Наталья. То есть женщина, живущая по ее документам.

Совсем запуталась. Андрей сказал, что Галя Зайкина ни в чем не виновата. Мужа убили не по ее заказу, Пенкина — в ее отсутствие. Что она всего лишь соучастница. На стороне которой масса смягчающих обстоятельств, одно из которых — беременность. Но все равно: виновна.

«Зачем я это делаю?» — подумала она, аккуратно упаковывая дневник в пакет с яркой надписью. Пакет положила в сумку. Сегодня они должны были встретиться у метро и поехать на дачу к Олегу Хлынову.

Задание Андрея она выполнила. Нашла ключик к следователю Семенову, а теперь и вовсе едет с ним на дачу к оперуполномоченному Хлынову. Кругом своя. И в милиции, и в прокуратуре. Как сказать Васе, что она собирается подать прошение с просьбой зарегистрировать брак с осужденным Пенкиным? Ведь скоро суд.

Теперь все изменилось. Семенов от нее не отходит, а она… Она не может лгать всю жизнь. В дневнике — правда. И что теперь с ним делать? Отдать?

Она просто-напросто хочет переложить ответственность на Семенова. Это он должен принять решение. Галя Зайкина не так глупа, чтобы не понять, что светит Андрею Орлову, если выяснится, что он жив. Пожизненное заключение, поскольку на смертную казнь наложен мораторий. Андрей никогда не выйдет из тюрьмы, если… Его судьба в руках Василия Семенова. Если, конечно, в его руках сначала окажется дневник.

«Зачем я это делаю?»

В машине они болтали о пустяках. Она раза два запускала руку в сумку, но достала оттуда сначала зеркальце, потом помаду. Семенов выглядел так, будто камень упал с его души. Был весел, все время шутил. Дело Пенкина теперь будет решаться в суде.

«Ошибаешься, — думала она, улыбаясь в ответ на его шутки. — Все будешь решать ты. Единолично. А каково это — выносить приговор? Да еще близкому человеку?»

Она вспомнила мужа, Михаила Конанова, и рука опять потянулась к сумке. Каково это? Выносить приговор? Он должен понять. Сначала понять, а потом уже судить ее.

— Пить? — улыбнулся Семенов, заметив ее движение.

— Что? Да, пить хочу.

Он обернулся и взял с заднего сиденья бутылку минеральной воды:

— На. Теплая. Но тебе и нельзя холодного.

«Это жестоко», — подумала она. И рука бессильно опустилась. Она всячески оттягивала неприятный момент. Тема Пенкина не обсуждалась.

А за городом был рай. Лето в этом году удалось. Зелень буйствовала, радовали глаз яркие цветы. Погода стояла замечательная! Семейство Хлыновых приняло ее сдержанно, должно быть, им была известна предыстория. Но к вечеру все отправились жарить шашлыки, мужчины выпили, расслабились, жена Хлынова, Вера, тоже не отставала. Было весело. Тема Пенкина и здесь не обсуждалась. Она догадалась, что по просьбе Семенова на нее наложено табу. И опять не решилась достать из сумки пакет, в котором лежал дневник.

Семенов заметил ее нервозность и спросил:

— Наташа, что случилось?

— Ничего, — ответила она вместо того, чтобы сказать «Я не Наташа» и сунуть ему дневник. Со словами: «Вот, читай».

Он отнес ее нервозность на счет беременности. Мол, гормоны разыгрались. Заговорили о детях. Вера сразу начала вспоминать, как вынашивала и рожала своих детей. И мужчины скромно удалились. А на следующий день…

На следующий день они возвращались в Москву. Она больше устала, чем отдохнула. Надо наконец решаться. Семенов довел ее до подъезда и спросил:

— Дом-то когда сносят?

— Вот-вот.

— Уже нашла, куда переезжать?

— Думаю над этим.

— Может, ко мне? — И он отвел взгляд.

Тянуть дальше было невозможно. Она выхватила из сумки пакет и сунула ему.

— Вот.

— Что это? — удивился Семенов.

— Ты должен это прочитать. Но не сейчас. И не здесь.

— Хорошо. Я прочитаю. А как насчет…

— Здесь — все. Правда. Ты же хотел узнать правду.

— Какую еще правду? — буркнул он.

— О том, кто такой Пенкин. И… кто такая я.

— Наташа, ты о чем?

— Я не Наташа, — сказала она и почти побежала к подъезду. Семенов смотрел ей вслед с недоумением.

Хлопнула дверь. Наталья убежала, а он вертел в руках пакет, морща лоб. «Это что еще за петрушка такая?» Заглянул в пакет, вытащил оттуда общую тетрадь в клетку. Открыл. «За полчаса до того как умереть, я уже была…»

— Так, — вслух сказал он. И повторил: — Так.

Потом сердито посмотрел на ее окна. Сел в машину, громко хлопнув дверцей. Открыл тетрадь. Прочитал первый абзац и закрыл. Бросил тетрадь на сиденье. Вставил ключ в замок зажигания. Так. Он ехал домой. Тетрадь лежала рядом, на переднем сиденье, он все время на нее косился. «За полчаса до того как умереть…» И что дальше?

Он читал дневник Нат… этой женщины несколько часов. Не торопясь, с расстановкой. Особенно интересные места перечитывал. А в самом конце и вовсе завис. В том месте, где Орлов давал своей лю… Нат… в общем, этой женщине инструкции. Как, к примеру, вести себя со следователем Семеновым, как поймать его на крючок. Первая реакция была: да я вас по стенке размажу! Он даже потянулся к телефону, хотел позвонить Собакину. А прав был Иосифович. Вот что значит чутье! Развели его, как мальчишку! Самоубийство Кошкина было подстроено. Этот Пе… или как его там? В общем, он сам сунул Кошкина в петлю. О том, что было до того, думать не хочется. И она могла его… Как это? Любить! Вот! Понятно теперь, что такое любовь! Это когда оправдываешь самые мерзкие и отвратительные поступки человека, который…

Он просто захлебывался. Мысли скакали, он листал дневник, перечитывая запомнившиеся места. Вот оно как. Вот кто она такая. Ну и что это меняет?

Мысль была неожиданной. Если разобраться, выбора-то у нее особенно и не было. Мужа она, конечно, зря… Тьфу ты! Он встал, взволнованно прошелся по комнате. Взад-вперед. Итак, эта женщина хочет, чтобы выбор сделал он. А любовь -это когда прощают самые отвратительные и мерзкие поступки. Дофилософствовался!

— И что же ты теперь будешь делать, Вася? -вслух сказал он, глядя в окно. За окном была ночь. Какая-то особенно темная. И звезды. Какие-то особенно яркие…

Content

Наталья Андреева
Вид на жительство в раю

В РАЮ

В АДУ

В РАЮ

В АДУ

В РАЮ

В АДУ

В РАЮ

В АДУ

В РАЮ

В АДУ

В РАЮ

В АДУ

В РАЮ

В АДУ

В РАЮ

В АДУ

В РАЮ

В АДУ

В РАЮ

В АДУ

В РАЮ

В АДУ

В РАЮ

В АДУ

В РАЮ

В АДУ

В РАЮ

В АДУ

В РАЮ