Наталья Андреева

Выдержка

Негатив

— А где труп? — спросил я.

— Как — где? В морге! — ответила милая девушка.

— В… каком?

— То есть?

— Морг в нашем огромном городе и его окрестностях не один, — терпеливо пояснил я. — Хотелось бы узнать адрес.

— А вы ему, простите, кто? — Она посмотрела на меня с интересом.

Я машинально отметил: хорошенькая.

— Никто.

— Тогда зачем вам знать?

— Мы вместе работали. Родственники не объявились, так что организацией похорон придется заняться нам. Сотрудникам редакции, — добавил я в ответ на ее удивленный взгляд.

— А-а… — протянула она. — Так бы сразу и сказали! — И назвала адрес.

Вот и все. Но в моем сердце еще теплилась надежда, с которой я и приехал в психиатрическую лечебницу, расположенную на самой окраине лесопарка. Говорят, здесь спокойно. Пациентов, из тех, кто на непринудительном лечении, порою выпускают погулять по лесу. В котором потом находят трупы… Что за чушь лезет в голову! Я-то знаю, что этот человек не был сумасшедшим! Он был абсолютно нормален. И я развел руками:

— Не понимаю, что случилось? Почему он попал к вам?

— Белая горячка, — охотно объяснила хорошенькая. Я тоже из себя ничего. Поэтому мы быстро нашли общий язык. — В народе говорят, «белочка». Что ж тут удивительного?

— Да он вроде бы не пил, — с сомнением сказал я.

— Совсем? — прищурилась хорошенькая.

— То есть завязал.

— Ну, значит, развязал! А это еще хуже. Уж вы мне поверьте! Когда завязавшие алкаши вдруг срываются, их уже ничем не остановишь!

Я все еще сомневался. Хотя и на работе поговаривали: ушел в запой. Исчез на две недели. И вот вам результат: белая горячка, психиатрическая лечебница, скоропостижная смерть. Если бы я не знал предысторию, то поверил бы, как и все. Но дело в том, что я-то ее знал! За этим человеком охотились. Вернее, за снимками, которые он сделал. Этот человек — профессиональный фотограф. Работал в гламурном глянцевом журнале, параллельно занимался халтурой. А я был его напарником. Что это за снимки и почему они вызвали такой интерес у сильных мира сего, я не знал, но очень хотел бы узнать. Как и все, я мечтал прославиться. А это было бы громкое дело. Представьте себе: миллионный тираж, моя фотография крупным планом, и надпись огромными буквами: «СЕНСАЦИЯ!» Поэтому я принялся обольщать хорошенькую:

— Скажите, а он ничего не просил мне передать?

— А как же! — Она даже подпрыгнула, я тоже. Вот оно! Удача! — Я все ждала, когда ж вы спросите!

Она, понимаете ли, ждала! «Спокойно-спокойно-спокойно». Я всегда так делаю в критических ситуациях. Повторяю про себя скороговоркой: «спокойно-спокойно-спокойно». Она, понимаете ли, ждала! Нет чтобы сразу сказать: вот то, что тебе нужно, и проваливай отсюда. Нет, она ждала. Это потому, что я из себя ничего. Вот она и кокетничает, время тянет. А времени у меня нет, поэтому я нетерпеливо протянул руку:

— Давайте.

Она слегка обиделась, ведь я отказался от флирта, но полезла в ящик своего стола. Покопалась там и протянула мне конверт. Плотный белый конверт. Большой. В таких, как правило, посылают поздравительные открытки нестандартных размеров. Ни марки, ни адреса на конверте не было. Я пригляделся. Крупными печатными буквами на нем от руки написано: «НЕГАТИВ». Почерк я узнал, и сердце мое забилось. «Спокойно-спокойно-спокойно…»

— Леонид Петровский? — официально спросила девушка.

— Он самый.

— Документ.

Она вредничала. Какие документы? Это что, заказное письмо? Бандероль? На конверте даже адреса нет! Ни адреса, ни марки. На деревню дедушке. А может, она хочет взглянуть на мою прописку? Скорее, на ту страницу, где ставят штамп о регистрации брака. Эта страничка в моем паспорте была девственно чиста, поэтому я без колебаний протянул хорошенькой требуемый документ. Она открыла паспорт и прочитала:

— Леонид Петровский.

— А я что говорю? Давайте конверт!

— Что ж…

С конвертом она рассталась охотно, а вот с паспортом не спешила. Так и есть: принялась его листать. Мне было наплевать, пусть хоть съест. Я жадно схватил конверт с надписью «НЕГАТИВ». Вот оно! Я автор сенсации! Его убили! На сто процентов! Из-за этого снимка! Или из-за этих! И я сейчас получу негатив! Ай да молодец, коллега! Не пожадничал! О чем это я? Его же убили!

Эти мысли молнией сверкнули в моем мозгу, было с десяток ярких вспышек, но гром не раздался. «Спокойно-спокойно-спокойно», — сказал я себе. В моей руке подрагивал конверт. Он был подозрительно толстый и бугрился. Я открыл его и заглянул внутрь. Затем посмотрел на хорошенькую девушку, которая с интересом изучала мой паспорт. Потом вновь заглянул в конверт и спросил:

— Что это?

— А что такое? — Она оторвалась от паспорта и невинно посмотрела на меня.

По ее взгляду я понял: о содержимом конверта осведомлена прекрасно. Как и вся психиатрическая лечебница. Должно быть, первым его с интересом изучал главврач. Содержимое. Потому что эту коллекцию мог собрать только сумасшедший! Это же диагноз!

— Что это? — повторил я.

Потом высыпал на стол перед девушкой то, что было в конверте. И даже потряс его, чтобы ничего не пропустить. Из конверта выпало семечко. Семя подсолнечника, если уж быть точнее. Из таких посредством пресса выдавливают растительное масло. Их, жареные семечки, лузгают деревенские, сидя на завалинке. И не деревенские тоже. И не сидя. И не на завалинке. Твою мать! Девушка смотрела на стол и улыбалась. Я тоже смотрел. Но не улыбался. Передо мной лежали:

дешевые бусы

моя фотография три на четыре

стоптанная набойка с каблука женской туфли

использованный одноразовый шприц

семечко

проездной билет в метро на текущий месяц

старый значок — пятиконечная октябрятская звездочка, эмаль облупилась, булавка отвалилась

открытка «С праздником Восьмое Марта!»

Я потряс конверт еще раз: а где же негатив? Потом заглянул внутрь, не веря своим глазам. Пусто! Девушка по-прежнему улыбалась.

— Вы уверены, что это все мне? — спросил я и выразительно посмотрел на разложенное «богатство».

— А как же! Он сказал: придет красивый молодой человек…

Я жадно схватил открытку. На обратной стороне был текст. «Дорогая мама! От всей души поздравляем тебя с Международным Женским Днем! Желаем тебе крепкого здоровья, счастья в личной жизни и успехов в труде! Любящие Лена, Коля и Дима».

— …блондин. Холостой.

— Когда он это говорил, он был в своем уме? — подозрительно спросил я.

— А как же!

Черт возьми! Я и в самом деле был блондином! И из себя ничего. Холост, это правда. Значит, он соображал, что делал. Но по содержимому конверта этого не скажешь.

— И я могу все это забрать? — подозрительно спросил я, имея в виду «богатство».

— А как же!

— А кто такие эти Лена, Коля и Дима? — уцепился я за соломинку. Вдруг негатив у семьи, пославшей поздравительную открытку?

— Лена — дочь сестры-хозяйки, — охотно пояснила девушка. — Коля ее муж, а Дима — сын. Они живут в другом городе.

— Где именно? — с надеждой спросил я.

— Во Владивостоке.

— Ого!

Соломинка сломалась, я рухнул в пропасть. За неделю, что я его ищу, он мог, конечно, слетать и во Владивосток. Но вряд ли сделал это. Он сумасшедший, раз оставил мне такое странное «наследство», но не настолько, чтобы слетать одним днем на край земли, спрятать там фотоснимки и вернуться в Москву. Дальше не значит надежнее. Нет, дело тут не в открытке. Тогда в чем?

«Спокойно-спокойно-спокойно…»

Я сгреб со стола «богатство», включая семечко, обратно в конверт. И спросил:

— Интересно, долго он ползал по полу, собирая свою коллекцию?

— Не знаю, — мило улыбнулась девушка. — Знаю только, что открытку стянул со стола сестры-хозяйки, значок выпросил у нянечки. А что касается бус… — Она мило покраснела. — Это мои.

— У вас хороший вкус, — похвалил я. — Надеюсь, вам их не жалко?

— Что вы! Забирайте! Он так просил за вас!

— То есть?

— Просил непременно передать вам этот конверт. Сказал: «Он поймет».

Признаться, я ни черта не понял. Но что делать? Я небрежно засунул конверт во внутренний карман пиджака. Подумаю на досуге. Особенно над открыткой. «Дорогая мама! Поздравляем тебя…»\ Все. Мне здесь больше делать нечего. Или…

А если узнать историю этих вещей? Включая семечку. Интересно, жареная? А на зуб попробовать? Я усмехнулся. Что за бред! Главврач посмотрел на все это и мигом поставил диагноз. Мужчина предпенсионного возраста коллекционирует рухлядь. Старые вещи. А при чем же тогда одноразовый использованный шприц? Сказать, что это тоже винтаж, язык не повернется. Реалии нашего времени: использованные шприцы. Все мы сидим на игле, кто в переносном смысле, а кто и в прямом. Может быть, сие есть символ? Мусор в конверте — закодированное послание человечеству? Раздумывая над этим, я направился к выходу.

— А паспорт? — окликнула меня девушка.

— Ах да!

И я вернулся.

— Тридцать лет, и все еще не женаты, — укоризненно сказала она, возвращая мне документ. Как будто я был злостным неплательщиком алиментов.

— Бывает.

— В гражданском браке жили?

— И это случалось. — Я посмотрел на нее повнимательнее: хорошенькая. И все. Больше ничего не увидел. Но сказал: — Знаете, а я еще вернусь.

Она вспыхнула:

— Что ж…

— Как вас зовут?

— Надя.

— Надежда, значит.

У меня еще оставалась надежда. На то, что я разгадаю загадку. Его ведь убили не из-за семечки. Не из-за использованного шприца. И не из-за открытки «С праздником Восьмое Марта!». Его убили из-за фотографий. И в руках у меня негатив. На конверте так и написано: НЕГАТИВ. Он велел передать это мне. Значит, верил в меня. А если бы в конверте и в самом деле лежал негатив, я бы его ни за что не получил. Те люди, которые поместили его в психиатрическую лечебницу и, ничего от него не добившись, убили, с содержимым конверта знакомы. Это вне всякого сомнения. И подумали то же, что и главврач: человек спятил. Сошел с ума от безысходности, от боли. Возможно, что его пытали. Избивали. Надо бы поехать в морг и взглянуть на тело. А если у меня будут доказательства, написать заявление в милицию и возбудить уголовное дело. Если у меня будут доказательства…

Пока у меня в руках лишь этот конверт. Содержимое которого более чем странно. При чем здесь стоптанная набойка? Имеет ли значение, что от женской туфли? Мне отдали конверт беспрепятственно. На это он и рассчитывал. Кому интересен мусор?

«Он поймет».

НЕГАТИВ.

Если у вас под рукой есть использованная фотопленка, взгляните на нее. Что вы увидите? И кого узнаете? Даже себя — вряд ли. Волосы белые, лица, напротив, черные. Мир наоборот. А потому практически неузнаваем. У меня в руках то же самое. Негатив, который надо проявить. Для этого есть средства. Я должен найти эти средства, раз было сказано: «Он поймет». Он — то есть я.

Никто не знал этого человека так хорошо, как я. Хотя мы и были знакомы от силы полгода. Но мы полгода работали вместе. Бок о бок. Вместе выезжали на съемку, вместе обрабатывали потом материалы. Просматривали отпечатанные фотографии. О главной из них он мне так и не сказал. Не успел. Хотя сказать мог только мне. Самому близкому человеку. Он никогда не был женат, не имел детей, жил на окраине Москвы в однокомнатной берлоге. Уверен: там все перевернуто вверх дном. Они искали то же самое: негатив. Или карту памяти. Может быть, он снимал на цифру. А может быть, и нет. Я никогда этого не узнаю…

Узнаю! Не мытьем, так катаньем. Мы ведь работали бок о бок. И роковые снимки, скорее всего, сделали вместе. Но его убили, а я жив. Выходит, он был догадливее. И внимательнее. У него была выдержка. Дожидаться часами наиболее выгодного освещения, хорошего кадра, снимать одно и то же место утром, вечером, в полдень, зимой, весной, летом… И он поймал в кадр… Что? Кого?

Я обязательно это узнаю. С помощью предметов в конверте, лежащем у меня за пазухой. Вперед!

Панорама

— Моя фамилия Сгорбыш. Павел Сгорбыш, — добавил он.

Передо мной стоял высокий мужчина, на вид лет шестидесяти. Он сильно сутулился, вскоре я узнал его прозвище: Горб. В самую точку. Нос у него был подозрительно красный, глаза мутные, белки в прожилках, со следами кровоизлияний, веки набрякшие, над верхней губой висели унылые усы неопределенного цвета. Возможно, их прямым назначением было скрывать плохие зубы. Я не мог этого знать наверняка, пока Сгорбыш не улыбнется. Но легче, пожалуй, дождаться конца света. Пока он только хмурился и сутулился, а на меня смотрел с откровенной неприязнью. Одним словом, передо мною стоял человек отталкивающей внешности. В старых джинсах с пятнами от реактивов и растянутом свитере. Но ему отныне предстояло быть моим начальником. Поэтому я улыбнулся и спросил:

— А по отчеству?

— Сынок… — проскрипел он и махнул рукой. Какое уж тут отчество? Но все-таки сказал: — Александрович.

— Леонид Петровский, — представился я и добавил: — Можно просто Леня.

Он опустил взгляд на мои ботинки, и я невольно поджался: вот сейчас меня разоблачат! Мои ботинки стоили долларов семьсот. Костюмчик я выбрал самый скромный, да и тот тянул на несколько сотен. У. е., разумеется. Но других в моем гардеробе не имелось. У вас, должно быть, глаза на лоб вылезли. Откуда? И кто я такой? Придется представиться и вкратце рассказать, как я сюда попал и почему моим начальником стал Павел Сгорбыш.

Вообще-то, меня зовут Лео. Моя мать очень красивая женщина, шикарная женщина, модельной внешности. Лицом и ростом я пошел в нее. В детстве меня дразнили «пупсом». У меня такие губы, что, по словам знакомых женщин, хочется их тут же поцеловать. При виде меня губы самих женщин невольно растягиваются в улыбке. «Эй, пупс!», «Какой пупсик!», «пупсеныш», «пупсеночек»… Вас еще не тошнит? Меня от себя давно уже тошнит. С самого детства. Годам к двадцати я с трудом добился, чтобы меня называли Лео. Тоже пошлость, но уж лучше, чем Пупс. Я высокий, худой и вертлявый. Женщины говорят: гибкий. Ох уж эти женщины! Умудряются все мои недостатки обращать в достоинства! Должно быть, из-за моих замечательных губ. Я даже пробовал отпустить усы, но — не растут! Природа спланировала это мне назло. Замедленный рост растительности на моем теле при бешеном темпе обмена веществ. Я не полнею, даже если ем с утра до вечера и целыми днями валяюсь на диване. А позволить себе такую роскошь я могу. Потому что я… Ох! Поехали!

Я — типичный представитель так называемой «золотой молодежи». Единственный сын богатых родителей. Мой отец занимается строительным бизнесом, мать — светская львица. У нас особняк в заповедном месте, на Рублевском шоссе, вилла на Лазурном берегу, шикарная яхта, ну и так далее по списку. Было время, мне все это нравилось. Я рос так же, как и мои ровесники, дети людей нашего круга. Окончил элитную школу, поступил в МГИМО, был жутким снобом и считал, что мир принадлежит мне. Да так оно и было. Вы уже начинаете тихо меня ненавидеть. А некоторые громко и вслух. Хочется набить мне морду, ведь так? Бейте! Я бы и сам это сделал, причем с огромным удовольствием. Есть за что. Я ведь был не только снобом, но и хамом. Ездил по встречной, совал, опустив до половины стекло своей крутой тачки, деньги ментам, которые меня останавливали, унижал официанток и строил портье во всех гостиницах мира, а горничных имел. Что было, то было. У меня лишь одно оправдание: тогда мне не было и двадцати. Наглый, самоуверенный щенок, который думает, что весь мир у него в кармане, где лежит туго набитый бумажник. Деньгами папы.

Я отучился в МГИМО три курса. А потом со мной что-то случилось. Сам себе я давно уже поставил диагноз: замедленное развитие. Честно признаюсь: я инфантилен. Родился слабеньким, голову начал держать в полгода, в десять месяцев еле-еле научился сидеть, первый зуб появился тогда же, а пошел я в год и три. Так оно началось, так и продолжается. Я отстаю от своих ровесников в развитии, хотя по виду этого не скажешь. Подростковый период, когда изо всех сил хочется самоутверждаться, пришелся аккурат на мое совершеннолетие. Мне исполнился двадцать один год, и я вдруг почувствовал, что не могу больше быть маменькиным сынком. В общем, я сорвался.

Бросил институт, связался с подозрительной компанией и пустился во все тяжкие. Мне захотелось посмотреть мир. Я думал, что он огромен, а оказалось, что умещается в пакетике героина. Нет, до героина я не докатился. К счастью. Но другими наркотиками баловался. Пил, курил, ну и так далее по списку. Меня носило сначала по стране, потом по миру. Сначала на «Порше», потом на мотоцикле, а под конец пешком. Я промотал все до цента, а родители отказались дать еще денег. Подробностей этого периода моей жизни не помню, все было смутно. Я вел жизнь хиппи, не брился и отрастил волосы до плеч. Я имел много женщин в период свободной любви, но не помню ни одной. Все было смутно. Лет через пять мне все это осточертело.

Однажды я проснулся в грязном номере дешевой остиницы, в стране, абсолютно мне чужой, голова болела, язык ворочался с трудом. Я посмотрел в потолок и подумал именно так: мне все это осточертело. Что богатство-рабство, что нищета-свобода-ото-всех-обязательств приедаются. С первым расстаться легко, из второй выбраться трудно. Но у меня-то был шанс! Я родился под счастливой звездой, которая все еще мне светила.

И я вернулся в отчий дом, помылся, постригся, завязал с выпивкой и наркотиками, после чего залег на диване перед телевизором. Сначала мир принадлежал мне, потом я ему, а потом мы стали друг другу безразличны и отдалились на расстояние от дивана до телевизора. Он был там, а я здесь. Я изменял его, как хотел, при помощи пульта. Он не сопротивлялся. Меня это устраивало. Мы нашли наконец компромисс. Родители меня не трогали, они были счастливы уже тем, что я дома.

Через два года я встал, побрился, надел джинсы и футболку из последней коллекции обожаемого мамой кутюрье и отправился в модный ночной клуб. По случаю моего возвращения из дальних странствий мне был куплен новый «Порше», и я наконец вывел его из гаража. Машина не показалась мне ни плохой, ни хорошей. Это была просто машина. Я подумал, что могу обойтись и автомобилем для среднего класса. Без разницы. Я потерял вкус к жизни, я больше не чувствовал скорости: плелся по шоссе не больше сотни, и на меня таращились водители «мерседесов» и «тойот». Правда, сигналить не решались, все ж таки я был на «Порше».

В клубе я встретил старых друзей. Выпил, сделал пару затяжек марихуаны, облобызал с десяток моделей и дал себя облобызать десятку девушек из хороших семей, потенциальных невест. Я по-прежнему оставался для них своим, но все они оказались мне чужими. Мне было ни хорошо, ни плохо. Мне было все равно, и я понял, что выработался иммунитет. Я вышел из подросткового возраста и стал наконец взрослым человеком. И в таком месте делать мне больше нечего.

А где мое место? Я вернулся домой и решил, что пойду работать. И тут вновь сказалось замедленное развитие. По логике вещей я должен был бы занять кресло в совете директоров в компании, принадлежащей моему отцу. Стать руководителем отдела, к примеру, маркетинга, в котором не смыслю ни черта. Ровно столько же не смыслю и в работе других отделов, но это мало кого волнует. Меня всегда прикроют. Есть наемные работники, дети простых смертных, зато умненькие и образованные. Карьеристы. Я цинично это использую, потому что у меня выработался иммунитет. Я никого не люблю, но и ненавидеть разучился. Мой пульс бьется ровно, и даже хорошенькая секретарша рядом со мной может расслабиться: я ее не трону. Я отсижу положенное в совете директоров, потом женюсь на дочери генерального директора фирмы-партнера, произойдет долгожданное слияние капиталов. Это и есть моя задача. Я займу кресло генерального, у моей жены родится пятеро детей. Три дочери и два сына. Старший будет учиться в элитном колледже, потом поступит в МГИМО, окончит его, займет одно из кресел в совете директоров, женится на дочке генерального директора фирмы-партнера, произойдет долгожданное слияние капиталов… И так далее. Бизнес должен развиваться, как и шоу должно продолжаться.

Дочерей выдам замуж за топ-менеджеров, чтобы укрепить свою империю. А младший сын… Тихий глубокий вздох. Пусть с ним случится что-нибудь особенное. Жаль, что у меня нет старшего брата. Очень жаль. Я прекрасно знаю, чего от меня хотят. Чего от меня ждет отец, о чем втайне молится мать. Но в моей жизни наступил период, когда хочется всего добиться самому. Это со временем тоже проходит, юношеский максимализм. Как и подростковый бунт сходит на нет, когда перестают играть гормоны. Но у меня замедленное развитие. В тот момент, когда мои ровесники уже нагулялись, женились, остепенились и вошли в колею, я прусь прокладывать собственную. Это пройдет. Но сначала я узнаю, чего стоит Леонид Петровский. Без папы, сам по себе. Какова его цена? Сколько он может заработать как «Леонид Петровский — сам, бля, — без ансамбля». Отец не стал возражать. Он только спросил:

— Кем же ты хочешь стать?

— Писателем, — ответил я.

— Писателем? — Его густые брови поползли вверх.

Надо сказать, что я ничуть не похож на отца. Он невысокого роста, коренастый, широкий в плечах. Массивный, я бы сказал. И значительный. А я вертлявый. Мы друг друга плохо понимаем, но он терпелив. Он умеет ждать. Иначе не заработал бы столько денег. Вот у кого выдержка! Когда я сказал, что хочу стать писателем, он спокойно ответил:

— Ну, что ж. И с чего же ты начнешь?

— Я подумаю.

Я чувствовал: во мне живет творец. Но кто? Писатель, художник, музыкант? Все признаки налицо: мое разгильдяйство, склонность к авантюрам, любовь к выпивке и неуемная тяга к женщинам при ненависти к бизнесу отца, равно как и к любому другому. Я охотнее отрезал бы себе ухо, как Ван Гог, чем сел за стол переговоров в конференц-зале. Кто я, если не творец? Надо подумать, как это реализовать.

Думал я с месяц. И даже пробовал писать. Впечатлений у меня была масса. И богатый жизненный опыт. Я ведь объездил весь мир, причем не без пользы для населяющей его прекрасной половины человечества. Я мог бы все это описать. Свою жизнь, свои приключения. Я даже сел за компьютер, создал файл, назвал его «роман» и поставил вверху чистого листа: «Глава 1». Первую фразу рожал день. После чего подумал: не так-то это просто. Такими темпами роман я допишу к пенсии. А к тому времени все забудется, чувства притупятся. Хорош же я буду, описывая приключения двадцатилетнего юноши, находясь одной ногой в могиле! Короче, мой роман завис, как неисправный комп. Значит, начинать надо не с этого. Требовалась перезагрузка…

Я зашел в Интернет. Стал изучать биографии современных писателей. Отечественных и зарубежных. Оказалось, что большинство из них пришли в литературу из журналистики. Сначала писали статьи для газет и журналов, потом плавно перешли к повестям и романам. И я решил стать журналистом. Улавливаете логику? Так я и сказал отцу. Он предложил воспользоваться связями и… Я запротестовал:

— Сам!

Так началась моя трудовая биография. Три курса МГИМО и замечательные губы сыграли свою роль. Редакторы-женщины охотно брали меня на работу. Но из первого же периодического издания я с треском вылетел через месяц. Мне поручили взять интервью у одной популярной певички. К несчастью, я хорошо ее знал. Слишком хорошо. Дело в том, что я — завидный жених. Единственный наследник огромного состояния, особняк на Рублевке, вилла на Лазурном берегу, ну и замечательные губы… Уж сколько женщин пытались поймать меня в свои сети! Я — лакомый кусочек, и на меня всегда идет охота. Особенно среди певичек, моделек или актрисок, приехавших из провинции и в одночасье вспыхнувших на звездном небосклоне, чтобы также быстро и сгореть. Единственный их шанс — выйти замуж за такого, как я. И стать светской львицей, такой же, как моя мать.

Та, у которой предстояло взять интервью, в свое время меня чуть было не зацепила. У нас случился короткий, но бурный роман, и мне с огромным трудом удалось увернуться от брошенной сети. Она сказала, что беременна, и я уже был готов. Спасибо папе! Ни он, ни мама ничего не имеют против женитьбы единственного сына и появления пяти внуков. Напротив. Но мне в ту пору было двадцать. А она была лет на пять старше. Папа сказал: рано. Теперь мне почти тридцать, и он недоумевает: когда же? Тогда было рано, а теперь поздно. Период «в самый раз» я незаметно проскочил, — меня как раз мотало по миру, и ни одна из женщин в памяти не удержалась.

Эпизод с певичкой я помнил. Она, полагаю, тоже не забыла. С тех пор прошло лет десять. Ей перевалило за тридцать, кому как не мне это знать! Она же во всех интервью говорит: двадцать пять. В общем, слушать, как она нагромождает одну ложь на другую, мне было не интересно.

И я обратился за консультацией к своей ослепительной матери, которая знает всех и вся. И мама рассказала мне во всех подробностях, чем, с кем и как занимается поп-дива и почему ее карьера идет в гору. Все это я и написал. С маминых слов. Уж маме-то я верю!

Разразился жуткий скандал. Я бы даже сказал: скандалище! И хотя главный редактор сказала «жареные факты нам нужны» и «давненько не поддавали такого жару», меня таки выперли. Певичка подала на газету в суд. Аргумент веский: журналист перед ее очами даже не предстал. Какое там согласовать материал! Хорошо, что я взял псевдоним. Не мог же я устраиваться на работу под собственным именем! Певичка так и не догадалась: откуда? Кто источник? Кстати, написал я чистую правду. Я вообще врать не умею. И не люблю. Газете вчинили такой иск, что мама не горюй! Она и не горевала. Моя мама. Сказала: «Это не та работа, которая тебе нужна, Леня». Но я упрям. Должно быть, в отца, который всего добился терпением и трудом. И я вновь отправился искать работу.

В следующей редакции я продержался полгода. На этот раз мы не сошлись характерами с женой главного. То есть она-то сошлась и захотела «стать мне лучшим другом», параллельно «повышая мою квалификацию», а я понял, что мне этого не нужно. К тому же я втайне симпатизировал главному. Настолько, что не мог наставить ему рога. И я потихоньку смылся.

На следующей работе у меня случился бурный роман. Мы слишком много времени проводили вместе. Взыграло ретивое, нахлынули чувства. Я вовремя опомнился. И это мать моих будущих детей?! Дымит, как паровоз, бутылками глушит текилу, литрами кофе. Да, она умна, я бы даже сказал, талантлива. Вот из нее получится писатель. То есть писательница. Такие и идут из журналистики в литературу. Но я-то здесь при чем? Если туда пойдет она, мне дорога закрыта. Два писателя в семье — это многовато. Даже я это понимаю. Что же касается детей… Сомневаюсь, что она сможет родить хоть одного ребенка. Не говоря уже о его здоровье. Нет, этого я допустить не могу. Если дело дойдет до совета директоров (а я уже к этому близок), то тут только слияние капиталов. Без вариантов. И пятеро детей.

В общем, я ушел. А Москва — большая деревня. Сменить за короткое время три редакции — это уже диагноз. В четвертую меня не взяли. В пятую тоже. Какое-то время я был без работы. К тому моменту, чтобы не выделяться, я стал жить, как все мои ровесники, сами зарабатывающие на хлеб насущный. По средствам. Не считая шмоток, которыми меня снабжала заботливая мама. Но ей я отказать не могу. Ведь я нежный и любящий сын, поэтому и хожу до сих пор в ботинках за семьсот долларов. И это еще самые скромные! Но пуповину я оборвал — снял квартиру, поменял машину, питался преимущественно в фаст-фуде, да в ресторанах и на банкетах, куда заносила нелегкая журналистская судьба. Потеря работы сказалась на моем бюджете. Но мне вскоре стукнет тридцатник. Это, доложу я вам, рубеж! Негоже просить денег у мамы даже такому инфантильному типу, как я. Стыдно. А что скажет папа?

— Ну что, Леонид? Нагулялся?

А дальше только МГИМО и совет директоров.

Не мы выбираем, нас выбирают. Для другого это предел мечтаний. Но какой смысл мечтать о том, что дано тебе от рождения? Тогда это уже не мечта, а скука смертная.

И я решил попробовать еще раз. Последний. Если уж тут не получится — то все. Полная и безоговорочная капитуляция. Леонид Петровский как личность не состоялся. И я попробовал. Меня взяли на работу в глянцевый журнал, так называемый гламур, но… Помощником фотографа. И с испытательным сроком.

Я стоял, смотрел на Сгорбыша и думал: «Это все, конец. Совет директоров». В тот момент я был уверен, что не продержусь на новой работе и двух месяцев. Мысленно я уже подбирал себе галстук и костюм. И остановился на полоске. Полоска делает меня солиднее, зрительно увеличивая в размерах мое тощее тело. Безусловно, полоска. Она. А галстук? Надо посоветоваться с мамой. Лучше нее в галстуках никто не разбирается.

О чем думаешь, сынок? — спросил Сгорбыш.

— О галстуке, — честно ответил я.

— Кхе-кхе… — закашлялся он. — Не рановато ли тебе думать о галстуках? Ты еще мальчик. Сынок. Кхе-кхе…

Я тут же подумал: курит. Словно подслушав мои мысли, Сгорбыш предложил:

— Ну что? Закурим?

— Я не курю. Только марихуану.

— Кхе-кхе…

— Когда накатит, — поспешил добавить я. Еще подумает, что я наркоман!

— И часто с тобой это случается? Накатывает?

— Раз в год, — ответил я, не моргнув глазом.

— Ну, ничего. Терпимо, — с облегчением вздохнул Сгорбыш. — Вот со мной чаще.

— Вы курите марихуану?!

— Кхе-кхе… Сынок… — Сгорбыш даже поперхнулся. — Кхе-хке…

«Пьет! Он пьет!» — тут же подумал я и не ошибся. Вскоре выяснилось, зачем меня взяли на такую странную должность. Для чего фотографу нужен помощник? В чем заключаются мои должностные обязанности? Меня вызвали в кабинет шеф-редактора, и строгая дама, затушив в массивной пепельнице сигарету, сказала:

— Присаживайтесь, Леонид.

Она была старше меня лет на двадцать, и я подумал, что за свои честь и достоинство могу быть спокоен. Возможно, мы станем друзьями. Настоящими. В том смысле, что нам не обязательно делить постель, если нас объединит общее дело. И я улыбнулся. Она не выдержала и улыбнулась в ответ. Магия моей улыбки посильнее, чем заклятья колдунов, разрекламированных в газетах и журналах. Они врут, а я весь как на ладони. И улыбка моя честная. Открытая. Потому мне и улыбаются в ответ. Итак, она улыбнулась и сказала:

— Вы будете работать со Сгорбышем. Я на вас очень рассчитываю, Леонид.

— А что я должен делать?

— Видите ли… — Дама слегка замялась. — Я могу быть с вами откровенной?

— Да, конечно!

— Павел Сгорбыш — гениальный фотограф. Но… Он пьет.

— Ах, вот оно что!

— И он не в ладах с современной техникой. Слабо разбирается в компьютерах и ненавидит цифровые фотоаппараты. Меж тем…

— Я понимаю. С цифрой работать проще. Так быстрее.

— Именно. Ваша задача номер один: следить, чтобы он не сорвался.

— То есть не давать ему пить?

— Не совсем так, — мягко поправила она. — Трезвенником ему не быть никогда. Но он должен пить в меру. Не уходить надолго в запой и каждый день появляться на работе. Хоть к полудню, но появляться. А задача номер два — обрабатывать снимки. Я имею в виду цифровую фотографию. Как у вас с компьютером?

— Порядок, — заверил я. — Там нет ничего сложного. В программах. Они прилагаются к любому цифровому фотоаппарату. Их надо только установить. А дальше компьютер сам все подскажет. Только на кнопки дави!

— Вот и отлично! — обрадовалась шеф-редактор. — Попробуйте объяснить это Павлу Александровичу. Если у вас это получится, — и она глубоко вздохнула, — я буду вам очень признательна, Леонид.

Я не ошибся: расстались мы друзьями. Главное, я понял, что от меня требуется. И решил немного потерпеть. Ведь она сказала, что Сгорбыш — гениальный фотограф. Господь Бог был ко мне более чем щедр. Он сделал меня красивым и богатым. Он дал мне все, что только возможно. Кроме одного. Я уже начал подозревать, что он не дал мне таланта. Ни единого. Кроме таланта улыбаться так, что люди невольно улыбаются в ответ. Сгорбыш в отличие от меня и беден, и некрасив. Но я бездарен, в то время как он — гениальный фотограф. Не я так сказал. Мне так сказали. Люди признают за ним талант. Я должен понять, что это такое. Иными словами, я должен раскрыть секрет гениальности. Иначе я никогда не стану писателем. А хочется.

И я начал присматриваться к Сгорбышу. Сначала мы не ладили. Он относился ко мне настороженно, я же не люблю лезть людям в душу. Заискивать не умею, оказывать мелкие услуги не считаю нужным. Не забывайте: я материально не заинтересован. У меня за спиной запасной аэродром (лучше сказать космодром): фирма моего папы. Поэтому я могу делать все, что вздумается. И говорить тоже. Спасает меня природная доброта. Антипатия Сгорбыша была мне понятна. Я молод и красив. А он стар и уродлив. Плохо одет. Для противоположного пола непривлекателен. Однажды он спросил:

— И много у тебя было женщин, сынок?

Мы стояли возле моей машины. Я уже сказал, что поменял «Порше» на дешевую (в моем понимании) машину, но у Сгорбыша ведь и такой не было. Надо ли говорить, что речь идет об иномарке? Иномарке из салона, потому что подержанных мои родители не признают. Меня бы не впустили в ворота нашего особняка, явись я на подержанной машине. Похоже, в одежде и обуви Сгорбыш не разбирался, а вот машина произвела на него впечатление.

— И много у тебя было женщин, сынок? — спросил он.

— Достаточно, — осторожно ответил я, потому что не понял: за всю жизнь или за один раз? И попытался-таки вспомнить: сколько? Пока я решал в уме эту сложную арифметическую задачу, Сгорбыш обходил мою машину, цокая языком:

— Це-це-це… Подарок, да?

— Да, — кивнул я.

— От женщины?

Моя мама женщина на все двести процентов, поэтому я снова кивнул.

— Да ты, сынок, везунчик!

— Не могу с этим не согласиться.

— За каким чертом тебе эта работа? — зло спросил Сгорбыш.

— Я хочу понять принцип.

— Принцип? — удивился он.

— Говорят, вы гениальный фотограф…

Сгорбыш хмыкнул с довольным видом. На его лице появилось подобие улыбки. И он сразу же стал симпатичнее. Отметив это, я продолжал подлизываться:

— Я хочу, чтобы вы и меня научили.

— Этому научить нельзя, — отрезал он.

— Почему?

— Потому.

Я подумал, что он жадничает. Не хочет делиться секретом. Оно и понятно: я ему никто. Человек в его жизни временный. Значит, надо стать в ней величиной постоянной. Я не хотел перед ним заискивать, но попытался его понять. К примеру, его нелюбовь к цифре. Я имею в виду цифровые фотоаппараты. На мой взгляд, неудобно как раз возиться с пленкой. Но Сгорбыш мое мнение не разделял.

— Цифра… — презрительно говорил он. И надо было слышать, как он это говорил!

Представьте, как открывается старая дверь. Медленно поворачивается на ржавых петлях. И раздается скрип.

— Ци-и-ифра… Это ж такая морока!

— Какая морока? — не соглашался я. — Сплошные удобства! Автоматический режим. Самонаводящийся фокус. А снимки? За вас же все сделает компьютер. На нем такие штуки можно вытворять! А что такое пленка?

Я разразился тирадой в защиту цифровых фотоаппаратов, памятуя указания шеф-редактора. Если я сумею уговорить Сгорбыша перейти на современную технику, меня ждет премия. И я заливался соловьем. Сгорбыш смотрел на меня подозрительно, но слушал.

— Но это же так сложно, — вздохнул под конец он.

— Чего ж там сложного? Включаете компьютер…

— Как-как?

Он смотрел на меня с ужасом. Продвинутые пользователи, обращаюсь к вам. Будьте снисходительны к таким, как Павел Сгорбыш. Для вас все проще пареной репы. Но тем, кому до пенсии два шага… Это не спор о том, что лучше, аналоговая фотография или цифровая. Это конфликт поколений. Отцов и детей, дедов и внуков. Чем стремительнее развивается технический прогресс, тем конфликт глубже.

Я, тридцатилетний парень, продвинутый пользователь, чувствую себя динозавром, когда за соседним столиком в кафе разговаривают о компьютерах четырнадцати-пятнадцатилетние подростки. С тем, в чем я разбирался при помощи опытных педагогов, они родились. Так называемое поколение «next» все схватывает на лету. Эти пацаны спокойно лезут в любые опции и переделывают все под себя. Они не просто на «ты» с этим миром. Он их боится до дрожи, потому что вынужден меняться. Это они его вынуждают. Между ними и мною — пропасть. Что уж говорить о Сгорбыше! Там не пропасть. Там — Вселенная. Пропасть еще можно преодолеть. По крайней мере, виден противоположный берег, тот, где находятся они, и можно перекинуть мостик. А Вселенная бесконечна. Известно лишь, что в одной из ее галактик есть высший разум.

Поэтому не надо удивляться, что для наших бабушек и дедушек проблема состоит уже в том, чтобы включить компьютер. Не для всех. Но к тем, кто просит выставить дату на мобильном телефоне, будьте снисходительны. Я поначалу тоже кричал:

— Да чего там? Это же пара пустяков!

И мышкой «щелк-щелк».

— Сынок, помедленнее, — тихо просил Сгорбыш.

Щелк-щелк. Он то бледнел, то краснел, рука, лежащая на мышке, потела. Она была как деревянная, а ее движения судорожные. Щелк-щелк. Мысленно я хохотал, но на моем лице была лишь снисходительная улыбка. Щелк-щелк. Да чего там!

Зато потом я увидел его фотографии, и улыбка с моего лица сошла. Я понял, почему его называют гениальным фотографом.

К Сгорбышу приходили разные женщины — обычные, дурнушки и даже уродины. Но на его фотографиях все были красавицами и, я уверен, все были счастливы. Они получили то, зачем пришли. Если вы думаете, что это так просто, — дать женщине то, что она хочет, — вы ошибаетесь. Это все равно, что идти по минному полю, ожидая: вот сейчас рванет! Любая мелочь может ее расстроить, так же как и удача, самая маленькая, может вдохновить. От Павла Сгорбыша все женщины уходили окрыленными. И нельзя сказать, что на снимках они были на себя не похожи. В том-то и дело, что похожи! Узнаваемы. Непостижимым образом он показывал их внутренний мир, их ум и доброту — через взгляд, выражение лица и наклон головы. Он мог работать с моделями часами, снимать с разных позиций, меняя объективы и выдержку. Сгорбыш автоматические режимы не признавал, вот почему его не устраивала цифра. Он говорил, что жанр портрета самый трудный в фотоискусстве и здесь надобно повозиться.

— Я человек длинной выдержки, — говорил он. — Трехсекундной. Мне нравится, когда снимок словно бы застывает. Поспешность здесь ни к чему. Выставляя длинную выдержку, я физически чувствую, как рождается снимок. За эти три секунды я проживаю иногда целую жизнь. Меня бьет лихорадка, я всячески оттягиваю момент, когда пора проявлять. Получилось или не получилось? Я не хочу сразу же увидеть свою ошибку.

— А если удача?

— Удача, сынок, никуда не убежит.

Вот такой человек был Павел Сгорбыш. Большой оригинал.

— Что такое талант фотографа? — спрашиваю я.

Я понимаю — талант художника. Краски, освещение, композиция. Он — творец. Хозяин сам себе и всему, что его окружает, когда творит. Он может домыслить и вообразить то, чего больше нет. Листву, которая уже облетела, солнце, которое ушло за горизонт, луну и звезды, которые еще не появились. Но фотограф лишь фиксирует на пленке то, что видит перед глазами. Какой здесь должен быть талант?

Наконец, Сгорбыш признался. Раскрыл свой секрет.

— Терпение, — вздыхал он. — И еще раз терпение. Талант фотографа — его трудолюбие. Любовь к процессу.

И начинал рассказывать мне, какие использует технические приемы и лабораторные средства. Какой у него набор оптики к фотообъективу. Как он применяет проекционный монтаж, то есть печатает на один лист с нескольких негативов. Как искусно пользуется набором различных масок, диффузных дисков и сеток. Как добивается тончайших тональных переходов, применяя двухрастворное проявление. Работает по старинке, презрев достижения последних двадцати лет. С одной стороны, он был ископаемым. Размороженный мамонт из сибирской тайги Павел Сгорбыш. А с другой — гений фотографии. Одновременно и раб ее, и хозяин процесса. У меня от всех этих терминов голова пухла, а он все рассказывал и рассказывал. Фоторисунок, соотношение тонов, частичное ослабление негатива…

Это сколько же надо было просидеть в лабораториях, чтобы все это узнать! Сколько сделать ошибок и сколько времени потратить на их исправление! Я понял, почему он не женат. Почему у него нет детей. У него на это просто не было времени. Он один как перст, зато — Властелин мира. Мира фотографии.

Вот почему он так ненавидел цифру и уважал аналоговые фотоаппараты. Пленочные. Опыт накапливался годами. У каждого фотографа есть свои маленькие секреты, которыми он не спешит делиться. Это то же самое, что знаменитый лак Страдивари. Свой фирменный, особый прием, если ты, конечно, Мастер.

Потому им и обидно. Старым фотографам, которые не спешат отказываться от аналоговых фотоаппаратов в пользу цифры. На то, чтобы постичь секреты мастерства, жизнь ушла. А меж тем какой-то пацан выходит во двор, наводит крутую камеру: щелк-щелк!

— Ой, молодец, Петя! (Вася, Коля, Саша…)

Семья в восторге, альбомы пестрят фотографиями, снимки яркие, четкие. Сгорбыш говорил, что в них нет глубины. Ее нет и в цвете, который дает цифра. Компьютер цвет не чувствует, не смягчает, не играет с ним. Он просто фиксирует и передает. Там, где мало человека, также мало души. Удобства, привносимые компьютером в нашу жизнь, прямо пропорциональны чувствам, которые из нас уходят. Мы все больше сближаемся, люди и машины. Но не надо забывать о руках. Ручной труд придает вещи цену. Хотя я с ним спорил. Говорил, что всего этого и при помощи компьютера можно добиться.

— Вот смотри, Горб, — показывал я, когда мы уже сошлись достаточно близко и были на «ты». — Можно убрать морщины. Можно растянуть изображение. Можно поменять фон. А можно напустить туману.

— Не она, — хмыкал Сгорбыш.

— Ну отчего же не она? Она!

— Нет. Это другая женщина. Лет на десять моложе.

— Значит, она будет довольна!

— Кх-кхе… Сынок… Я вижу, ты хорошо знаешь женщин.

— Еще бы!

— А почему ты до сих пор не женат?

На самом деле, это вопрос сложный. Открою вам тайну: в глубине души я до тошноты порядочный и правильный человек. И если какой-нибудь женщине удастся дотащить меня до Дворца бракосочетаний и продержать там в течение часа, пока не будут улажены формальности, это все, конец. Я буду верен ей до конца своих дней, ей и нашим детям. Ни разу не схожу налево и даже не посмотрю в сторону другой. Буду терпеть, какой бы стервой она ни оказалась. Ходить за ней, как пришитый, и на все ее упреки отвечать: «да, дорогая, согласен, дорогая». Я очень люблю детей, это для меня святое. Ради них я буду шелковым, да что там! Бархатным. Съежусь до размеров моей второй половины. Буду ходить каждый день на работу и отдавать всю зарплату, до копейки. Но это моя страшная тайна. Узнай об этом женщины…

К счастью, они не знают. У меня репутация донжуана, пожирателя сердец. С виду я типичный плейбой. Из тех, что красуются на глянцевых обложках гламурных журналов. Спасибо маме! Наверное, когда она была мною беременна, не отходила от зеркала. Смотрела в него так часто и долго, что я родился похожим на нее, как две капли воды. И эти замечательные губы…

Я попытался объяснить это Сгорбышу:

— Женщин у меня было много, но я еще не встретил одну-единственную. Ту самую. Понимаешь?

— И какой ты ее представляешь, сынок?

— Ее зовут просто. И по-русски. К примеру, Машей. У нее длинные темные волосы и светлые глаза. Голубые. Или синие, — мечтательно сказал я. — Большая грудь…

— Кхе-кхе… Сынок…

— Ведь ей предстоит выкормить пятерых детей!

— А не много? — усомнился Сгорбыш.

— В самый раз, — заверил я. — Еще она должна быть доброй. Само собой, порядочной. Я у нее должен быть первым.

— И ты, развратник, этого требуешь? — усмехнулся Сгорбыш. — А совесть у тебя есть?

— Я не развратничал, — тут же возразил я. — Прививал иммунитет. А своей жене я и сам его привью.

— Мерзавец ты, — ласково сказал Сгорбыш. — Ох, и мерзавец!

— Что есть, то есть, — вынужден был согласиться я.

— Ты никогда не женишься.

— Посмотрим.

Я вспомнил этот разговор потом, в момент настолько ключевой, что от него зависела дальнейшая моя судьба. Когда решал загадку Сгорбыша. Проявлял НЕГАТИВ. Потому что это был важный разговор, он тоже его не забыл. Он построил на нем цепь логических умозаключений. Набойка-то была от женской туфли!

В моем рассказе нет ничего лишнего, хотя вам может показаться, что я многословен. Все по существу. Потому что сейчас я подхожу к сути. К халтуре, которая была у нас помимо основной работы.

Фокус

Талант у Сгорбыша был. Поработав с ним пару месяцев, я перестал в этом сомневаться. Но платили ему в редакции копейки. Бонусом являлось то, что его не увольняли, во сколько бы он ни являлся на работу, и терпели его запои, которые случались раз в месяц, в день зарплаты. Погудев несколько дней, Сгорбыш приходил в офис ровно в девять часов утра, подбородок и щеки выбриты до синевы, усы аккуратно подстрижены, аромат дорогого одеколона перебивает запах перегара. И никто не делал ему замечаний. Таковы были правила игры в поединке редакция — Сгорбыш. Главное, чтобы он угождал привередливым звездам, которые хотели быть неотразимыми на страницах глянцевых журналов. Сгорбыш и угождал, но предпочитал в качестве моделей простых смертных. Несмотря на огромный талант, он так и не стал модным фотографом. Из тех, что имеют собственную студию, к которым надо записываться загодя и платить огромные деньги.

— Почему? — спросил я.

— Пью я, — вздохнул Сгорбыш.

— Почему?

Вот на этот вопрос он не смог ответить. Я подозревал, что здесь кроется тайна. Сто процентов: женщина. Красивая. Но Сгорбыш об этом никогда не рассказывал. Я задумался. Ведь моей главной задачей было удержать его от пьянства. В таком случае я должен понять, почему он пьет.

Почему пьет русский человек? Я полагаю, оттого, что ему грустно и холодно. Ведь он живет в огромной, холодной, забытой Богом стране и страдает в ней от вселенского одиночества. От несправедливости. Ни в одной стране мира на душу населения не приходится столько несправедливости, как в нашей. Я не имею в виду бедность, есть страны и победнее. Я говорю о несправедливости. А лучше сказать так: у нас самая неблагодарная к своему народу страна. Вот ее жители и пьют. Богатства нации принадлежат, увы, далеко не лучшим ее представителям. Иначе бы они не растрачивались так бездарно. В этот момент я вспомнил себя в юные годы и вздохнул. Проехали.

А почему пьет талантливый русский человек? От безысходности. Россия предпочитает любить своих героев мертвыми. Мертвый гений — настоящий гений. В щедрости воздаваемых после смерти почестей с ней опять-таки никто не сравнится. Вот они и пьют, таланты. Чтобы поскорее сгореть, спиться и умереть. Уверенные, что уж после смерти-то им воздастся. И мы эту веру всячески укрепляем. Воздастся, да. После смерти. Так что, мрите, дорогие наши. Мрите. А мы не будем вам мешать.

Да, Сгорбыш пил. Что тоже свидетельствует о его таланте. Был непунктуален, недисциплинирован, а порою срывался и звездам шоу-бизнеса, приходящим на фотосъемку, хамил. Когда они особенно капризничали. Потом, еще больше согнувшись, ходил на ковер к главному — объясняться. Ему нужны были деньги. Когда я выяснил, что он тоже снимает квартиру, мы стали друзьями.

Оказалось, Сгорбыш приезжий. Его маленькая родина была километрах в четырехстах от столицы. Отслужив в армии, он приехал в Москву, поступил в Институт культуры на отделение, в просторечье именуемое «кино-фото». Карьера начиналась блестяще. Его фотографии были опубликованы в журнале «Советское фото» и получили лестные отзывы у мастистого фотографа, лауреата международных выставок. Маститый так и сказал: искра божья. И по окончании института Сгорбыш остался в Москве, получив работу в одном из журналов с миллионным тиражом. Была у него когда-то койка в общежитии, но Сгорбыш ее потерял в то смутное время, когда в стране началась перестройка. Кто-то подсуетился, нагрел на этом руки, а Сгорбыш запил. И угла лишился. Его жалкие метры отошли в пользу малоимущих, но предприимчивых. Тогда же рухнула его карьера: журналы стали закрываться, тиражи падать, спрос на талантливых фотографов тоже упал. Когда же период реконструкции был завершен, сам Сгорбыш почти уже спился. Работал в крохотном ателье, делая фото на документы. «Три на четыре с растушевкой». С его-то талантом! Но о нем вспомнили и дали достойную, хотя и мало оплачиваемую работу. Сейчас он снимал квартиру, а цены на жилье все росли. Поэтому Сгорбыш брался за любую халтуру. Ему разрешалось делать «левые» снимки в студии, принадлежащей редакции. В свободное от работы время.

Студия была небольшой. Огромная комната с выходом в гримерку, разделенная ширмой надвое. В задней ее части, так называемом «заднике», находились три рабочих стола. Там сидели сотрудники редакции, имя которым было «на птичьих правах». Они и сидели, как на жердочках. Привычка раскачиваться на стуле, балансируя на двух его задних ножках, была заразна. Кого бы ни сажали на «задник», уже через неделю он начинал раскачиваться. А потом грызть карандаши. Если сотрудник в редакции закреплялся, его переводили в кабинет, где можно было закрыть дверь. Это считалось повышением. Особенность отечественного менталитета: испытательный срок на лобном месте, а все проблемы решаются за закрытыми дверями. Потому так и решаются.

Путь в гримерку лежал через «задник». Каждую звезду, описывающую траекторию на небосклоне славы с заходом в нашу студию, «на птичьих правах» провожали жадными взглядами. Потом изо всех сил начинали раскачиваться и грызть карандаши. Полагаю, из-за этого их так часто и увольняли. В таких условиях невозможно работать. Они что-то лихорадочно писали, маятниками раскачиваясь на стульях-жердочках, а на другой половине в это время творил Сгорбыш. Освещение в комнате было фантасмагорическим. В центре ширма, за ней горят три настольные лампы. Весь свет направлен от нас. Источников освещения на нашей половине хватает. «На птичьих правах» тщетно пытаются рассмотреть, что творится за ширмой. Но это невозможно. Зато они слышат каждое слово. Начинают шушукаться. Двигать стулья. Действо то и дело прерывается возмущенным криком Сгорбыша:

— Эй, там! На заднем плане! А ну-ка тихо!

Или:

— Кофе нам! Задник, оглох?

Страсть женщин к фотографии меня до сих пор изумляет. Они говорят, что хотят запечатлеть свою молодость и красоту, чтобы было, что вспомнить. На мой взгляд, воспоминать об этом больно. Чем красивей была женщина, тем больнее. Они должны бегать от фотографа, как чумы, согласно моей логике. Но женская логика особая. Я думаю, им нравится страдать. Смотреть на старые фотографии и плакать: ах, какая я несчастная! жизнь-то прошла! Женщин хлебом не корми, дай пострадать.

Это я все к тому, что от клиенток у нас отбою не было. Сгорбыш делал портфолио. Не думайте, что за этим к нему в студию приходили только модели. Этих я понимал. Часами, терпеливо позируя Сгорбышу, они рассчитывали подороже себя продать. Я бы снимал их только на цифру, потому что души у них не было. Подобное — подобным. Им не нужна глубина, им нужно качество. Если вы не в курсе, фотография полнит. Даже идеальное тело (90-60-90) требует дополнительной корректировки. По этой причине такой популярностью пользуются пятнадцати-шестнадцатилетние девочки, которых гримируют под взрослых женщин. Именно не оформившиеся еще худышки смотрятся на снимках идеально. Но с женским телом приходится работать, чтобы оно выглядело достойно. Вот где пригодился талант Сгорбыша! Земля же слухами, полнится, и начинающие модели шли к нему косяками. Через неделю я стал относиться к ним так же, как они ко мне: как к мебели. Они раздевались, не обращая на нас внимания и перекатывая при этом во рту жевательную резинку. Причем раздевались сразу до трусов. Самые популярные фотографии были топлесс. Через два месяца у меня возникло ощущение, что производству силикона не грозит кризис ни при каких условиях. Я видел девушку с десятым номером, которая утверждала, что до операции у нее был седьмой. Рекомендуется увеличивать грудь не более чем на три размера. Вот она и увеличила. Надо же что-то сделать! Женщины уверены: чтобы заполучить принца, надо что-то с собой сделать. Большинство предпочитают менять внешность. Что ж… Это их право.

Была категория женщин, которые делали портфолио, чтобы найти себе жениха. По своим параметрам они не вписывались в модели, но тоже хотели подороже себя продать. Портфолио отправлялось свахе, та начинала искать покупателя. У нас и за рубежом. «Невеста» ждала и копила деньги на очередную фотосъемку. Сгорбыш и здесь был на высоте: он терпеливо делал из них красавиц. Показывал их ум и доброту. Я пожимал плечами: а что скажет жених, когда увидит натуру? Если только ум и доброта победят…

Была и третья категория женщин. Условно я бы ее назвал «с жиру бесятся». Красивые, холеные, состоятельные дамы. Замужние. Им не было необходимости себя продавать: все уже свершилось. Но они-то и оставляли в студии у Сгорбыша огромные деньги.

— Это уже пятый… — сказал как-то Сгорбыш, когда под шушуканье «задника» студию покинула высокая злющая брюнетка.

— Что — пятый?

— Пятый альбом. Она ходит сюда раз в месяц. И каждый раз недовольна результатом. Хотя куда уж лучше? Оставляет каждый раз по тысяче долларов.

— Зачем ей это нужно?

— Деньги девать некуда, — зло сказал Сгорбыш.

— Тебе-то что? Дают — бери.

— Ты не понимаешь… У нас в стране пенсия в десять раз меньше.

— Откуда ты знаешь? Ты на пенсии?

— Нет еще.

— Сколько же тебе лет? — удивился я.

— Пятьдесят пять.

— А я думал, больше! Вот и радуйся, что у тебя есть работа!

— Ты не понимаешь, — с тоской сказал Сгорбыш. — Это ж такие деньги! Выбросить на ветер тысячу долларов! Подружкам показывать за бокалом мартини. А через месяц придет ко мне. За новыми ощущениями. Или новую шляпку в Париже купила. Надо ж запечатлеть! Попробуй, скажи ей о пенсии!

Я задумался. Для меня тысяча долларов были не деньги. И брюнетка меня не удивляла. Я и не такое видал. Зато она удивляла Сгорбыша. Бедные люди не понимают, почему богатые так себя ведут. А те не понимают, в чем, собственно, их ошибка? Они не задумываются над тем, что за раз швыряют на ветер несколько месячных зарплат или пенсий. Потому что думают о другом. А места в нашей голове не так уж много. Нас может занимать либо одна проблема, но значительная, либо множество пустяков. Одна важная мысль способна вытеснить все остальные. К примеру, те, кто занят бизнесом, уж точно не думают, сколько пенсий оставляют за ужином в ресторане. Я вспомнил своего отца. Он бы со Сгорбышем поспорил. Нет. Не стал бы. В этом его сила. Он никогда не оправдывается и никому ничего не объясняет. Я тоже благоразумно промолчал.

Сгорбыш мне был симпатичен. Когда я привык к нему, а он ко мне, мы стали друзьями. Странная такая дружба. По непонятным причинам мы друг к другу прикипели. Он так и называл меня: сынок. А я его Горб. Или: папаша Горб. Он думал, что я альфонс, но простил мне это. Я же предпочитал ничего не объяснять. Альфонс так альфонс. Квартира, которую я снимал, была больше, лучше и ближе к центру, чем его однокомнатная берлога на окраине. Я подозревал, что у Сгорбыша есть сбережения. Работал он много, а семьи у него не было.

— Когда ты купишь квартиру, Горб? — спросил как-то я.

— Квартиру? Ох, сынок… Квартиру! Да ты знаешь, сколько она стоит!

— Но у тебя же есть сбережения?

— Кое-что есть. На достойные похороны хватит, а на квартиру вряд ли.

— А хочешь, я тебе помогу? — великодушно предложил я.

— Чем?

— Денег добавлю.

— Ты подпольный миллионер?

«Ну почему же подпольный?» — захотелось ответить мне. Я Принц. Его Высочество. Наследник Империи. Временно живущий в трущобах. Дай Бог моему отцу долгих лет жизни! Меньше всего я хочу брать на себя ответственность: управление Империей. Место в совете директоров не стоит мне ничего, но одновременно стоит свободы. А это для меня все. А сколько стоит квартира для Сгорбыша? Как отреагирует отец, если я попрошу денег для кого-то? До сих пор я просил для себя. Я — достояние Империи. Мало того: я ее надежда. Ее будущее. Поэтому в меня вкладывают деньги. Мне прощают. Но Сгорбыш Империи никто. Я должен помочь ему сам.

И я помогал. Вместе мы подрядились на работу, которая поначалу показалась мне странной. Была некая фирма, которая занималась подарками. Да, подарками. Причем необычными. На юбилей, на день рождения, к свадьбе. Когда в магазинах пусто, хорошим подарком считается любая дефицитная вещь. А когда полки ломятся? Когда магазинов вокруг — море? Да что там! Океан! Заходить в каждую гавань? Так жизни не хватит. Проблема выбора на самом деле гораздо сложнее, нежели проблема отстоять огромную очередь. Терпения нам не занимать, а вот с фантазией бедновато.

По своей маме знаю, как долго приходится ломать голову накануне юбилея людей, которые особенно дороги. Еще дольше, когда это люди нужные. Богатые, которых деньгами не удивишь. Поэтому в дефиците люди с фантазией. Могущие просчитать клиента, изучить его привычки, узнать заветное желание и подарить ему то, от чего клиент придет в восторг. Ведь подарок — двигатель прогресса. Цемент, на котором держится здание дружбы. Что уж говорить о любви! Некоторые мужья так заняты, что не успевают придумать подарок второй половине. А жены их настолько свободны, что не устают ждать чего-то особенного. Возникает диссонанс, который грозит разрушить брак. Поэтому проблемой подарка любимой состоятельные мужья озадачивают фирму, на этом специализирующуюся. И правильно делают.

Среди оригинальных подарков фирмы, в которой мы со Сгорбышем подрабатывали, была необычная услуга. Она называлась: «Представьте себя жертвой папарацци». Фотограф(или группа фотографов) весь день ходил за «клиентом» и тайно делал снимки. Потом из них составлялся альбом: «Один день из жизни господина К». Или «Незабываемая встреча с друзьями». «Поездка за город, на пикник». Идею вы, я думаю, поняли. В день рождения или на юбилей клиент получал в подарок фотоальбом. В дорогом переплете, красочно оформленный. Вот такой фокус. Говорят, все довольны.

Стоила эта необычная услуга от десяти тысяч рублей и до… Поскольку фантазия у людей неограниченна, то и сумму ограничивать нельзя. Вдруг кому-нибудь захочется подарить на память другу альбом «Один день в Арктике»?

Работа была разовая, и Сгорбыш брался за нее охотно. К примеру, в свой выходной день. Платили хорошо, хотя львиная доля прибыли уходила фирме-организатору. Ну и нам тоже перепадало. Ха-ха! Сгорбыш во что бы то ни стало решил меня перевоспитать! Сделать из меня человека! Отучить жить за счет женщин! Потому и таскал повсюду за собой, щедро делясь прибылью. Я изнывал от желания во всем ему признаться. Мне было стыдно брать у него деньги. Каждый раз я мысленно говорил себе: это в долг. Придет время, и я верну все сполна. Но я не успел. Время отдавать долги, а некому. Выход один — отыскать его убийц и отомстить. Организовать достойные похороны. С оркестром!

Вот здесь мы и подходим к сути. Я вкратце обрисовал, чем мы со Сгорбышем занимались. Уж, конечно, не промышленным шпионажем. Бытовая фотосъемка и портфолио. Плюс светские тусовки. Открытие бутиков, ресторанов, банкеты, фуршеты. Последнего на мою долю выпало немного, ведь я работал со Сгорбышем не более полугода. В одном из этих мест и были сделаны роковые фотографии. Случайно, я в этом уверен. Сгорбыш зарабатывал деньги честно, он никогда бы не связался с криминалом. Тем не менее его убили, и он оставил для меня странное послание.

Я пришел домой, выпил за помин души своего напарника и разложил перед собой барахло из конверта. Тут и думать нечего.

Бусы означают «шерше ля фам». Ищите женщину. Что не удивительно, так как большинство наших клиенток были женщины. Хотя встречались и мужчины-модели. Однажды даже я… ха-ха! Позировал Сгорбышу! Он сказал: нужна практика. Кому? Ему или мне? Этого я так и не понял. В общем, он сделал мой портфолио. Я не сопротивлялся, хотя позировал неохотно. Эта ленца оказалась просто находкой. Фотографии вышли на загляденье. Моя мать была в восторге, а я — в отчаянии. Вылитый Пупс. Пупсеночек.

— Красавчик, — довольно сказал Сгорбыш. — Я тобой горжусью…

Из-за дешевых бус мужчин я отмел сразу же. Шерше ля фам. Я буду искать женщину. И ее ревнивого мужа. Или любовника.

Я. Недаром Сгорбыш приложил мою фотографию три на четыре. Кстати, откуда она у него? Щелкнул в тот же день, когда составлял мой портфолио? А зачем? Похожа на те, что вклеивают в анкету. Нацепив октябрятскую звездочку, я буду искать женщину, из-за которой Сгорбыша убили. Почему не галстук? Времена пионерии я еще застал. Видимо, Сгорбыш хотел этим сказать, что задачку способен решить и младенец. Понял, не тупой.

Набойка. От туфли. Гм-м-м… Еще раз подтверждает: Лео, ищи женщину. Не отвлекайся.

Что же касается проездного билета… Ищи ее в метро? Или: поезжай на метро. Ладно, учту. Буду пользоваться общественным транспортом.

Открытка. Ага! Как только найдешь ее, поздравь с праздником Восьмое Марта и подари цветы! Все понял.

Шприц. Как только найдешь ее, можешь расслабиться. И хотя я никогда не кололся… Черт его знает? Может, по аналогии? Покури, Лео, расслабься. Ладно. Так я и сделаю.

Семечко. Попало сюда случайно. Оно ведь такое маленькое. Ну, это можно просто выкинуть. Что я и сделаю. Нет, подожду. Я съем его на закуску, когда найду женщину.

Картина ясная. Я выпил еще и расслабился. Подсказка понятна. Теперь надо воскресить в памяти сомнительные эпизоды. Когда мы со Сгорбышем попадали впросак. Когда у нас случались накладки. Когда нам угрожали скандалом. Или же мы ожидали скандала. Покопавшись в памяти, я нашел три таких эпизода.

Представляю их в хронологическом порядке.

Съемка: эпизод первый

Я уже говорил, что на банкетах и фуршетах бывал со Сгорбышем крайне редко. Ведь с такой работой при помощи цифры может справиться и младенец. Сгорбыш же был фотографом экстра-класса, а не дешевым репортеришкой. Не его королевское дело бродить среди приглашенных, время от времени щелкая цифровым фотоаппаратом. Но, как и везде, случаются накладки. Ну некого послать. Кто на фронте, кто в ремонте. Кто загружен работой, остальные в отпусках. И едем мы со Сгорбышем.

Когда к репортеру светской хроники приставляют сопровождающего — это смешно. Но шеф-редактор вызвала меня и сказала:

— Леня, ты же понимаешь: на фуршет Павел Александрович не может поехать один.

Я все понял: халявная еда, а главное выпивка. Среди гостей, ожидающих банкета, ходят официанты с подносами, предлагают шампанское. А потом и сам банкет. Если Сгорбыш туда попадет… Ох, что будет! Ладно он сам напьется. Но, напившись, он делается неуправляемым. Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. А у фотографа на пленке. Пьяный Сгорбыш способен наломать дров. Мы с шеф-редактором были друзьями, и я согласился. А потом сообразил: Лео, тебя же могут опознать!

Мы ехали на открытие модного бутика. Как правило, фотоотчет об этом значительном событии помещался в конце нашего глянцевого журнала. Надо было отснять всех звезд, получивших приглашение на мероприятие, и разбавить их просто красивыми лицами. Под которыми написать: «светская львица». Или: «видный бизнесмен». В былые времена среди этих лиц запросто могло мелькнуть и мое. Вот этого я и боялся. Давненько не появлялся я на светских раутах, но мои замечательные губы забыть трудно.

Сгорбыш же понял мое волнение по-своему:

— Не тушуйся, сынок. Они такие же люди.

— Кто — они?

— Звезды. Олигархи.

Это я знал и без него. Через мою постель прошло немало звездных тел, и все они не прочь были там задержаться. Меньше всего я хотел сейчас попасться им на глаза. Я давно уже понял: в светской тусовке нет ничего стоящего. В смысле невест. Все они не первой свежести, если уже не первой молодости. А когда они первой молодости, на них еще нельзя жениться. Они успевают испортиться, не успев повзрослеть. Учитывая мою порядочность, я могу стать жертвой какой-нибудь охотницы за миллионерами. А без любви моя жизнь будет пуста. Как, интересно, я смогу сделать ей пятерых детей?

Поэтому я и стоял в дверях, пытаясь спрятаться за официанта. Увы! С моим ростом это сделать трудно. Я выглядывал знакомые лица. Я их считал. И гадал: как же мне поступить? Если я буду ходить по залу с фотоаппаратом, это их позабавит. А мою мать огорчит. Слава богу, ее здесь нет! Она в последнее время много занимается благотворительностью и в данный момент занята на другом мероприятии. Туда поехали другие репортеры. А мы со Сгорбышем отправились сюда. Я так и не решался войти в зал. Сгорбыш же стоял рядом и гнусно хихикал:

— Ну что, сынок? Глаза разбежались? Да, это звезды! Люди особенные. Но, ничего. Не тушуйся.

И он слегка подтолкнул меня в спину. «Сейчас начнется!» — с тоской подумал я, заприметив знакомую девушку. Ее родители были в особняке моих предков частыми гостями. Нас «сговорили» еще в юности. Я тогда учился в МГИМО и был на сто процентов благонадежен. Это и был вариант под названием «слияние капиталов». Я невольно поежился: мою шею сдавил воображаемый галстук.

— Я и не тушуюсь.

— Врешь! Не по себе, да? Этих красоток не так-то просто уложить в постель. Они себе цену знают. Они — звезды!

Как и все простые смертные, Сгорбыш считал, что звезды — это люди особой породы. Добиться их внимания — большая честь. Заговорить с ними, значило услышать глас небесный. Я же прекрасно знал, что это не так, потому и разозлился:

— Подумаешь! Эка невидаль!

— Не скажи. Тут твои шансы равны нулю. Ни одна из них и головы не повернет в твою сторону, даже, несмотря на твою смазливую физиономию. Они же звезды! — повторил Сгорбыш.

Этого я уже стерпеть не мог.

— На что спорим?

— Что-о? — Он даже распрямился. Вытянулся в струнку.

— Я укладываю в постель ту, на которую укажешь, а ты весь вечер не пьешь. Нет, мало: ты не уходишь в очередной запой в день получки.

Это было нечестно, но выбора у меня не оставалось. Скоро зарплата. Я должен его подстраховать.

— Сыно-ок! — насмешливо протянул Сгорбыш. — Да у тебя силенок не хватит!

Он еще сомневался в моей квалификации! Я разозлился всерьез:

— Это у тебя не хватит силы воли. Удержаться перед накрытым столом.

Я попал в точку: ему очень хотелось выпить. Он все время облизывал губы, а глаза его бегали. Он жадно провожал взглядом каждого официанта с подносом, на котором стояли бокалы с шампанским. Все его мысли были о выпивке. Наступал момент, когда за бутылку алкоголя он будет способен продать и маму родную. Поэтому Сгорбыш указал на звезду сериала, рейтинги которого зашкаливали:

— Видишь эту классную девочку?

— Ну. Вижу.

— Маленькая проблема: у нее есть парень. И он тоже звезда!

Ее парнем был актер из того же сериала. Таблоиды пестрели отчетами об их бурном романе, щедро поливая сие острое блюдо соусом «ах, какая любовь!». Сгорбыш-то был не промах! Но у него начинался алкогольный психоз. В таком состоянии люди проявляют чудеса изобретательности, лишь бы добраться до вожделенной бутылки.

— Ну и что, что парень? — пожал плечами я. — Хоть муж! Главное, чтобы она не была беременна.

— Тебе не нравятся беременные женщины, сынок? — насмешливо прищурился Сгорбыш. — А как же пятеро детей, которых ты хочешь иметь?

— Вот потому, что я люблю детей, я не хочу разбивать сердце матери хотя бы одного ребенка, — отрезал я.

— Ох, какого мы о себе высокого мнения!

— Ну что? Пари?

— А доказательства?

— Чего ты хочешь?

— Если ты ее охмуришь, пусть завтра она приедет к нам в студию. Или звонит туда, не переставая. Пусть она тебя добивается.

— Такая мелочь? А как насчет ее фотографий в обнаженном виде?

— Это нереально, — усмехнулся Сгорбыш.

— Как же ты в таком случае узнаешь, что я с ней переспал?

Он задумался. Потом уверенно сказал:

— Она не даст сфотографировать себя в обнаженном виде. У нее рейтинги. И парень.

— Мне не даст?

— Ну ты и наглец! — не выдержал Сгорбыш. — Если ты это устроишь, я вообще брошу пить!

Это — то, что нужно. Выиграв липовое пари, я сразу попадал в дамки. Ради этого я готов был собрать в охапку всех присутствующих здесь звезд, и… В общем, я готов был попробовать.

— Пока она не отходит от тебя, я не подхожу к накрытому столу, — пообещал Сгорбыш.

— Ты забыл о шампанском, — напомнил я.

— Что шампанское, — отмахнулся Сгорбыш. — Слону — дробина.

— Главное начать. Большое количество дроби способно завалить и слона. Давай-ка по честному, папаша.

— Идет, — с тяжелым вздохом согласился Сгорбыш. — Но учти: ее парень здесь.

— Тогда одно условие.

— Какое? — насторожился Сгорбыш.

— Ты прав: на репортеришку она не клюнет. Могу я замаскироваться под одного из гостей?

— А у тебя получится, сынок? — засомневался Сгорбыш.

Все складывалось как нельзя лучше. Он дал мне слово, что не будет пить, пока от меня не отойдет актриска. Следовательно, миссия, возложенная на меня моим другом шеф-редактором, выполнена. Сгорбыш будет трезв, как стекло, и выполнит свою задачу. Фотоотчет будет представлен завтра утром в лучшем виде. И он не догадается, кто я на самом деле. Я его переиграл.

— Через пять минут я буду здесь своим, — заверил я своего начальника и уверенно шагнул в зал.

Меня сразу заметили. Улыбки, кивки в мою сторону, перешептывания. Блудный сын вернулся в родные пенаты. Надо сказать, я долго не появлялся в свете. А указанная актриса приехала в Москву недавно. Гораздо позже, чем я залег на диван. Минут десять она оставалась в неведении. Но потом ей шепнули на ушко:

— А ты знаешь, кто это? Это же…

И она узнала. Я поймал брошенный на меня взгляд. Этот взгляд дорогого стоил. Она уже была моя. Вот что значит репутация! Ей наверняка сказали, сколько звезд сделали от меня аборты. Ложные аборты, но обросшие настоящими слухами. Ее парень тоже был ничего: плечистый накачанный брюнет. Но у него не было папы-миллионера. Особняка на Рублевке. Дачи на Лазурном берегу. Не стоило даже оглашать весь список, чтобы она поняла, кто я и кто он. Каковы мои перспективы и каковы его. Я немного поиграл мускулами: поцеловал в щечку ту самую девушку, с которой меня сговорили еще в ранней юности, дочку богача с Рублевки. Небрежно сказал «привет» поп-диве, которая вот уже лет десять царила на эстраде. С бокалом шампанского в руке постоял в группе чиновников и банкиров, которые прекрасно знали моего отца. С умным видом сказал несколько слов, и они благосклонно кивнули.

— Ну ты артист! — шепнул, проходя мимо, Сгорбыш.

Похоже, здесь только он оставался в неведении. А сказать ему о том, кто я такой, было некому. Ведь он — мелкая сошка, репортеришка. С ним никто не общался. Репортеры из толстых журналов важничали и отворачивались, у них тоже иерархия. Все делали вид, что Сгорбыша не существует, хотя приглашенные на всякий случай поворачивались к камере лицом, чтобы снимки вышли правильные и четкие.

Наконец я подрулил к предмету нашего пари. Все что я помню: она была брюнеткой. Но глаза светлые. То ли серые, то ли голубые. Фигура, кажется, хорошая.

— Привет! — небрежно сказал я.

Момент был подходящий: ее парень куда-то отлучился. Она скучала в одиночестве: олигархи не баловали ее своим вниманием. В первый момент она не нашлась, что ответить. Я стоял пред ней — живой, заманчиво блестящий, самый настоящий, с бокалом шампанского в руке и с багажом испорченной репутации за плечами. И улыбался своей знаменитой улыбкой. Она не верила своему счастью. Но через пару минут уже начала строить матримониальные планы.

— Как тебя зовут? — небрежно спросил я и отхлебнул шампанское.

Она ответила: Саша. А может, Маша.

— Ты здесь одна?

— С партнером по сериалу.

Он уже был просто «партнером по сериалу». Я «кинул» Сгорбыша. Разумеется, я мерзавец. Человек нечестный. А где вы здесь найдете честных? Мимикрия. Я мигом приспособился под окружающую среду.

— А я один. Зашел на огонек. Мама попросила.

Моя мать была светской львицей, одной из первых красавиц Москвы, несмотря на то что скоро должна была отмечать полувековой юбилей. Она считалась эталоном вкуса, вот почему у актриски жадно заблестели глаза.

— Она покупает модели этого кутюрье? — жадно спросила Саша, а может, Маша.

— Она ездит за модной одеждой в Париж. Или в Милан. В крайней случае, в Лондон, — ответил я. — Но с этим господином дружит, — я небрежно кивнул в сторону кутюрье, презентующего сегодня свою новую коллекцию. Моя мать никогда не носила одежду этой марки, но какое это имеет значение? Мы с юной актрисой вели светскую беседу. Точнее, я вел, а она стояла, открыв рот. В ее глазах мерцали бриллианты. Она жадно ловила отсвет огромного богатства.

Вернулся ее парень. Но это уже не имело никакого значения. Она не отходила от меня ни на шаг. Все что от меня требовалось — позволить на себя охотиться. Изображать добычу. Я улыбался, а Сгорбыш хмурился. Она уже была уверена: курсы «как выйти замуж за миллионера» посещала не зря. И торопилась выдать все, чему ее учили. Не говорила со мной о деньгах, делала вид, что они ее не интересуют, расспрашивала о моих увлечениях, пристрастиях. Умненько молчала, время от времени говоря: «О! Как это интересно!»

Если бы это было со мной впервые… Ох, если бы впервые! Я знал, что их учат не форсировать события. Не отдаваться в первый же вечер. Вот потому, что я все это знал, я ее и переиграл. Причем легко. Ведь я был не только богат, но и красив. И провести со мной ночь было так лестно. В конце концов, она подумала: «Я сделаю так, что он меня никогда не забудет». Все они так думают. Стоит подарить мужчине незабываемую ночь, и он твой навеки. Ко мне это не относится. Все мои незабываемые ночи остались в прошлом.

С вечеринки мы уезжали вместе. Сгорбыш провожал нас мрачным взглядом. Я, походя, напомнил:

— Не забудь: ты мне обещал! Ни капли!

Он мрачно кивнул, пробормотав:

— Как тебе это удалось?

Я мельком подумал: что будет, если он раскроет мою тайну? Когда-нибудь это случится. Рано или поздно. Но не сегодня. Сегодня я праздную победу: он трезв, как стекло. Он так расстроился проигранному пари, что даже алкогольный психоз прошел. Правильно говорят: клин клином вышибают.

По дороге я вкратце объяснил девушке, почему у меня такая машина и почему мы едем на съемную квартиру, а не в наш особняк на Рублевке. Врал, разумеется. А что врал, не помню.

Что же касается ночи… Мне трудно назвать ее незабываемой. Девушку я тоже почти не помню. Хотя Саша (а может, Маша) очень старалась. Мне же нужны были только ее фотоснимки в обнаженном виде. Это я должен был сделать так, чтобы у нее отшибло мозги. Сегодня Сгорбыш трезв, но мне нужен залог его безалкогольного будущего. Он пообещал, что не будет пить никогда. Ради такого случая я мог позволить себе единожды быть мерзавцем. Где-то к полуночи я ее раскрутил.

— Милая, у тебя прекрасная грудь, — сказал я в тот момент, когда она лежала, опустошенная очередным оргазмом, и тупо смотрела в потолок. — Никогда не видел ничего прекраснее!

И я взял в руки фотоаппарат. Она улыбалась, все так же бессмысленно глядя в потолок. Я беспрепятственно сделал несколько снимков. Она потянулась, как сытая кошка, выгнула спину, раздвинула ноги. Она сама этого хотела.

— Я хочу оставить на память твое прекрасное тело, — продолжал я говорить пошлости.

Снимков уже было достаточно, но она все никак не унималась.

— Кем ты работала до того, как стала актрисой? — подозрительно спросил я.

— О! Кем я только не работала… — И тут она спохватилась: — Я совсем не то хотела сказать…

Я поспешил ее утешить:

— Милая, мне ничего не стоит навести справки. Такие люди, как я, не женятся, на ком попало.

— Что ты сказал? — она вся сжалась.

— За тобой что-то есть? Ты позировала для мужских журналов? Снималась в порнофильмах?

— Нет, но…

Я понял, что попал в точку. Она приехала в Москву из глубокой провинции. И сделала карьеру в постелях продюсеров. Я уже не чувствовал себя мерзавцем. Мне не нужен товар далеко не первой свежести.

— А если я забеременею?

Я рассмеялся:

— Солнышко. Не делай из меня идиота. Я прекрасно знаю, откуда берутся дети. Это не наш случай.

— Но в другой раз…

— Вот в другой раз и поговорим об этом.

Я дал ей надежду. Сгорбыш сказал: пусть она придет в студию. Пусть она тебя добивается. Правила игры были ясные. Я вдруг поймал себя на мысли, что этот странный человек мне дороже, чем все актрисы вместе взятые. Его здоровье, его талант. В отличие от этой девчонки, у Сгорбыша он был! Я сделал ставку на истинное, презрев ложное.

— Я останусь на ночь, — сказала Саша, а может, Маша.

— Хорошо, я вызову такси.

— Ты что, не слышал?

— Прекрасно слышал.

— Со мной так не разговаривают!

— Это со мной так не разговаривают, — жестко сказал я. — Если ты хочешь проблем, ты их получишь.

— А как же мое прекрасное тело?

— Вот и побереги его.

Она уехала в два часа ночи. После того как все точки над i были расставлены, я сделал ей одолжение. Ее прекрасному телу. Ей не на что было жаловаться.

Когда Сгорбыш увидел снимки, он обалдел.

— Это же… сынок… Это же…

И поспешно их спрятал. Потом растерянно сказал:

— Но как так? Она ведь звезда!

— Вот так, — пожал я плечами.

Он выглядел жалко.

— Никогда больше не буду с тобой спорить, сынок. Все дело в твоей дьявольской улыбке. От нее женщины теряют остатки разума.

Они теряли остатки разума при мысли о деньгах моего папы. Улыбка здесь ни при чем. Но Сгорбышу необязательно об этом знать.

Ему до смерти хотелось выпить, но я был безжалостен. Я тоже решил сделать из него человека. Если Сгорбыш не будет пить, все изменится. Он непременно прославится. Наивный! Я забыл, что ему уже пятьдесят пять! В таком возрасте трудно менять привычки. Чтобы умереть гением, надо в зрелые годы прослыть талантом. Именно в зрелом возрасте, не в юности. Молодым легко раздают авансы: будущий гений, огромный потенциал, талант мирового масштаба. Кончается все это плохо. Те, на чью юность и приходится пик формы, мучаются потом непониманием. А где же обещанное? Где мировая слава? А это все. Похоже, что Сгорбыш из таких. Его будущее уже в далеком прошлом. Но локальная победа была мною одержана. Он временно «завязал». Вот почему я с такой уверенностью сказал девушке, выдавшей мне в психиатрической лечебнице заветный конверт: «Он же не пил!»

Хотя я сам был свидетелем срыва. Но об этом после. Сначала я завершу эпизод и поясню, почему отнес его к разряду криминальных.

Когда я отдал Сгорбышу снимки, он сказал:

— Отдай-ка мне на всякий случай и негативы, сынок.

— Зачем? — удивился я.

— На всякий случай.

— Я снимал на цифру.

— Тогда отдай карту памяти. Или ты очень дорожишь этими снимками?

— Ничуть. — И я отдал ему карту.

Дело было три месяца назад. А через месяц снимки появились в Интернете. К этому времени рейтинги сериала, в котором снималась то ли Саша, то ли Маша, еще подросли. И все уже говорили о ее скорой свадьбе с главным героем. И на экране и в жизни.

Что же касается наших с ней отношений, то они не сложились. Она звонила в нашу студию и даже приезжала. И даже не один раз. Она дала интервью нашему журналу, хотя из-за возросшей популярности у нее на это почти не было времени. Журналисты добивались ее изо всех сил. Она осчастливила лишь наш заштатный журнал по вполне понятным причинам. Я сказал, что являюсь владельцем издания, а в студии присутствую потому, что хочу контролировать процесс. В этом было немного лжи. Если бы я захотел стать владельцем журнала, папа мне бы его с радостью купил. Не мне вам объяснять, что прибыли в строительном бизнесе растут день ото дня. Законы, которые должны были сделать жилье доступным, были приняты вовремя. Теперь богатые люди, которые в состоянии купить жилье, надежно ими защищены, а бедные могут просто не заморачиваться. Мелкие фирмы разорились и ушли с рынка, а фирма моего отца, которая к таковым не относилась, стала процветать. То-то Саша (а может, Маша) так старалась!

Кстати, ее снимки и интервью принесли нашему изданию неплохую прибыль. Тираж возрос, и в редакции праздновали победу шампанским. А что касается тех фотографий… Сначала появилась статья. «Желтое» издание с многомиллионным тиражом опубликовало одну из них, благоразумно прикрыв-таки натуру фиговым листком. Тут же было краткое сообщение, что свадьба с актером расстроилась. И опровержение героини скандала. Это, мол, фотомонтаж.

Кому как не мне было знать, что снимки подлинные? Я залез в Интернет и увидел их все. Сайт оказался одним из самых посещаемых. Туда теперь было паломничество. Выходит, я всем приношу прибыль? Все, к чему я прикасаюсь, обращается в золото! А где мой процент? Я разозлился было на Сгорбыша, но потом остыл. Тот был не в ладах с компьютером. Обнародовать снимки посредством Интернета? Это для Сгорбыша слишком сильно. Но каким-то образом они туда попали. Неужели он их продал? Деньги ему нужны. Что ж, я ведь хотел ему помочь. И помог. Саша или Маша может заказывать сколь угодно опровержений, но есть первоисточник. Доказать, что снимки подлинные — раз плюнуть.

Не подразумевал ли Сгорбыш под словом «НЕГАТИВ» эту карту памяти? У актрисы были защитники. Она оказалась девушкой умной и предприимчивой, и ее карьера пошла в гору. Ей предложили роль в полнометражном фильме, но для начала надо было замять скандал. Вскоре после того, как были обнародованы снимки, произошел маленький инцидент. Я возвращался домой, и у подъезда на меня налетел качок, чье лицо мне показалось знакомым. Получив же хороший удар в солнечное сплетение, я прозрел окончательно. Это был ее жених! Саши или Маши.

Скажу сразу: со спортом я не в ладах. У меня не спортивный характер. Нет воли к победе. Должно быть потому, что я все получил без боя. Маменькин сынок, инфантильный тип. С диагнозом «замедленное развитие». Чем я только не занимался! Плаванием, теннисом — большим и настольным, легкой атлетикой и фигурным катанием. Разве только тяжелой не занимался. Штанга не по мне. Выдающихся результатов я нигде не достиг. В средней школе меня даже записали в секцию дзюдо, чтобы укрепить мускулы и закалить характер. Тренер облюбовал меня своей жертвой и на каждой тренировке раз по двадцать укладывал на татами. Моя смазливая физиономия приводила его в бешенство. Как будто я ее выбирал! Он показывал на мне, как проводить захват и бросок через бедро. А также через спину. Я взлетал и падал, взлетал и падал. Улыбаясь, поднимался.

— Петровский, что ты лыбишься?

— Мне больно.

— От боли плачут.

— Я не знал.

Улыбка не сходила с моего лица, и он укладывал меня на татами еще раз. И еще. Однажды с такой же улыбкой на лице я провел удачный прием и хрястнул его так, что он скривился от боли. На следующий день еще раз. И еще. Потом он выбрал жертвой новичка, а от меня отстал. С дзюдо у меня все равно не сложилось, но тот прием я на всякий случай запомнил. Когда на меня налетел качок, я сначала выровнял дыхание, уж очень хорош был удар, а потом нежно заломил ему руку:

— Спокойно-спокойно-спокойно…

— Ах ты…

Пришлось провести прием, иначе он бы так и не успокоился. Потом я ждал, когда он выговорится. Запас непечатных слов по моим подсчетам должен был иссякнуть минут через пять. Я знал его роль, в ней было мало слов. Все, что от него требовалось, делать мрачное лицо и посредством кратких реплик изображать из себя крутого пацана.

— В чем дело? — спросил я, когда он взял паузу, чтобы набрать в грудь побольше воздуха. Для очередного залпа ругательств.

— Да тебя убить мало!

— За что?

— Ты думаешь, мажорам все можно?

Я наморщил лоб. Какое старое, забытое слово. Так меня называли много лет назад. Я тогда поступил в МГИМО. Мальчики-мажоры. Одна из причин моего срыва и бегства из престижного института. Я хотел быть иным. Но это давно уже прошло, и его слова меня ничуть не задели.

— Может быть, мы поднимемся ко мне и выпьем что-нибудь? — вежливо предложил я.

— Не буду я с тобой пить! — Он снова начал материться. Но руки больше не распускал. — Где негативы?

— Какие негативы?

— Она мне все рассказала!

— Что — все?

— Ты ее напоил и заставил позировать!

Эта версия мне понравилась. Я представил себя в роли маньяка. Круто. Я молод, красив, у меня есть деньги, и я заставляю женщин ложиться со мной в постель. Он идиот или лопух? А дерется хорошо. Как мужчина. Но я тоже мужчина и не стал унижать себя сплетнями. Рассказами о подвигах его возлюбленной. Зачем? Сами разберутся. Сказал только:

— Я снимал на цифру. Карты памяти у меня нет. Я ее отдал.

— Кому?

— Напарнику.

В тот момент я и не думал, что подставляю Сгорбыша. Я говорил правду. Это самый простой и приятный способ выражать свои мысли и чувства. Попробуйте, и вам понравится.

— Значит, твой напарник…

Вновь поток матерных слов. Мне начинало надоедать. Не понимают люди, когда с ними по-хорошему. Я резко толкнул его к кустам, где было темнее, и сказал:

— Заткнись!

— Отстань от нее! Думаешь, если у тебя есть деньги, то все можно?

— Да!

— И на таких, как ты, найдется управа…

— Уж не убить ли ты меня собрался? — с иронией спросил я.

— Сначала я разберусь с твоим напарником. Это тот самый фотограф, от которого ты ни на шаг не отходишь? Только и разговоров об этом! Правильно говорят, что богачи — извращенцы, но ты всех переплюнул. Старик, да еще и алкаш! Ну и вкусы у тебя! — И он ухмыльнулся.

Пришлось-таки подраться. Не скажу, что я вышел из схватки победителем, но и не уступил. Если человек не видит другого способа выяснить отношения, отчего бы не пойти ему навстречу? Он удачно подбил мне глаз, а я применил болевой прием и повредил его активную руку. Он оказался левшой. Я думал, что после этого он от нас со Сгорбышем отстал. Пошел слух, что помолвка расторгнута. Во всяком случае, о свадьбе актеров популярного сериала говорить перестали. Они поженились только согласно сценарию, но последние серии были откровенно плохими. Жених смотрел на невесту с ненавистью, а она кусала губы от злости. Боюсь, продолжения не будет, как бы ни просили телезрители.

А потом она сразу же получила роль в блокбастере. С огромным бюджетом. Он же остался не у дел. Я справился у моей всезнающей матери: в чем дело?

— Нашелся богатый спонсор, — с тонкой улыбкой сказала она. И назвала известную фамилию.

Я задумался над этим сейчас, когда Сгорбыша убили. Девица подбила-таки свою добычу. Что ж, она хорошенькая, умненькая, предприимчивая. Я оскорбил ее чувства, и она будет мне мстить. Денег у ее покровителя достаточно. А негативы пикантных фотографий надо изъять, ведь ее ждет блестящая карьера.

Вот почему я отметил этот эпизод галочкой. Надо узнать судьбу той карты памяти. И мрачного брюнета, который по окончании сериала оказался не удел.

А пока мы перейдем к эпизоду номер два.

Съемка: эпизод второй

Примерно через месяц после первого инцидента с актерами одного сериала я попал в другой. Меня преследовали мыльные оперы. Будь проклята моя улыбка! Я всю жизнь мечтал стать героем крутого боевика, но на мою долю выпадают одни лишь мелодрамы.

Итак, я вновь попал на банкет. Правда, на этот раз уже без Сгорбыша. После того случая шеф-редактор стала мне доверять. Она даже сказала:

— Леня, ты молодец. У тебя хорошо получается.

Меня похвалили! Подумать только! Похвалили за то, что я хорошо работаю! Вы не поймете, что это значит для бездельника по рождению! Значит, могу? Я могу работать! Зарабатывать деньги! Ведь это благодаря мне тираж издания вырос! Хотя они этого и не знают. Я за рейтинги не платил, но придумал, как их устроить. Звезда сама приехала к нам в офис. Сама дала интервью. Я ее не заставлял. Остальное можно опустить.

Мне стали доверять, и я отправился на банкет один. Сгорбыш остался в студии печатать фотографии. Ехал я без боязни. Задание было мелкое. Фирма праздновала юбилей и заказала у нас статью и фотоотчет. Интересы фирмы лежали в области далекой от строительства. Олигархов и важных чиновников не ожидалось. Мои родители вращались в обществе рангом повыше, а приглашенные звезды были столь мелкого калибра, что не знали в лицо сильных мира сего. Не были им представлены. Все эти звездочки были так юны, что не могли помнить и моих подвигов. А сплетни о них давно уже перешли в разряд легенд. Возможно, что легенду обо мне они и слышали, но не представляли, как выглядит ее герой. В общем, это были люди не моего круга, и я не боялся, что меня опознают.

Ох уж эти круги! Или уровни. Жизнь похожа на компьютерную игру: чем выше уровень, тем больше монстров и тем они страшнее. Но у тебя больше оружия, это плюс. Зато меньше жизней, это минус. Можно добраться до самого верха и потерять последнюю. Но кто не играет, тот и не выигрывает.

Я натянул на лицо маску халдея и поехал работать. Я был сейчас человеком низшего уровня. Я стоял в самом низу социальной лестницы, задрав голову вверх. На мне был дешевый костюм и рубашка не первой свежести. Я даже не стал бриться. Человек богемы. Вокруг полно монстров, но все они безобидные. Им есть дело друг до друга, но не до тебя. На этом уровне главное растолкать локтями соперников. Монстры против монстров. Это потом они начинают дружить. Но это уже следующий уровень. На высшем же сплошная дружба. Поэтому туда уже не прорваться. Монстры берут вершину в кольцо, сцепив руки, и это кольцо не разорвать.

Моим единственным оружием был фотоаппарат. Я взял его на изготовку и смело вступил в бой. Мне улыбались. Объективу, который был у меня в руках. Все было тихо мирно. Я рассчитывал уехать часов в десять-одиннадцать.

Прелюдия была краткой, все повалили в банкетный зал. После третьей меня вообще перестали замечать. Я заскучал. От скуки сделал несколько снимков, до тошноты скучных. Папарацци здесь делать было нечего. Ни одной стоящей звезды. Не считать же звездой хорошенькую блондиночку, лицо которой вроде бы знакомо? Где я мог ее видеть? Я напрягся. Последний раз я был в театре, дай бог памяти… С мамой. Похоже, эта девочка — актриса. Молоденькая, только-только окончила театральное училище. Или еще не окончила.

В этот момент сидящая рядом женщина схватила блондиночку за руку и потащила на сцену. Та поупрямилась, но пошла. Все уже были хороши, концерт закончился, началась дискотека. У ступенек женщина блондиночку отпустила. Та споткнулась, покачнулась и чуть не упала. Я щелкнул фотоаппаратом. Снимок должен получиться удачным. Блондиночка заметила вспышку и оглянулась. Я улыбнулся. Она взошла-таки на сцену. Я так увлекся, что щелкнул ее еще пару раз.

Вот, собственно, и все. Банкет для меня закончился. Я уехал домой и завалился спать. На работу, разумеется, опоздал. Зато Сгорбыш пришел вовремя. С тех пор, как он «завязал», опаздывать перестал. Все у меня спрашивали:

— Как ты этого добился?

Я только улыбался и разводил руками. Пари есть пари. Долг чести.

— Опаздываешь, — буркнул Сгорбыш. Чем дольше он находился в «завязке», тем больше мрачнел.

— Извини. Я был вчера на банкете.

Он бросил на меня злой взгляд. И подозрительно спросил:

— Небось надрался?

— Горб, ты же знаешь: я не пью.

— Заливай!

— Ты меня пьяным видел?

— Выпивши.

— Врешь! Я всегда адекватен.

— Я и не говорил, что мордой в салат.

— Пить вредно.

— Все пьют, — начал бурчать он. — Особенно на халяву. Говорят, что не пьют, а на самом деле пьют. Нельзя не пить…

Я понял, что разговор о выпивке надо заканчивать. И предложил:

— Закурим?

— А у тебя что, есть травка? — понизив голос, спросил он и начал оглядываться.

— Нет, конечно.

— А с чего ты вдруг решил закурить? — подозрительно спросил Сгорбыш.

— Чтобы отвлечь тебя от мыслей о…

Черт! Это было запретное слово! Он ухмыльнулся и вытащил из кармана мятую пачку сигарет. Одну протянул мне:

— На.

— Здесь нельзя курить, — попробовал отвертеться я.

— Пойдем на лестничную клетку.

— Ты мне мстишь, да? Хочешь отравить мои легкие этой дрянью в отместку за то, что я заставил тебя бросить пить?

— Ты мерзавец, сынок, — заявил Сгорбыш. — Ох, и мерзавец!

Я похолодел: он раскрыл мою тайну? Понял, что я его купил? Что это было липовое пари?

— Как будто ты никогда не пил и не курил! — продолжал он. — Пил, курил и развратничал. Ты и сейчас это делаешь, но решил надо мною поиздеваться. Над старым больным человеком.

— Курить я тебе не запрещаю, — возразил я, вздохнув с облегчением. Моя тайна сохранена.

— Что толку в сигарете, коли нет выпивки?

— Твою мать! — рявкнул я. Мое терпение лопнуло. — Мужик ты или не мужик?

— Я-то мужик, — ухмыльнулся Сгорбыш. — А вот ты-ы… Альфонс, вот ты кто!

Ах, вот до чего дошло! На личности перешли! Он хочет от меня избавиться. Оскорбить, чтобы я отказался от этой работы. И автоматически освободил бы его от данного слова. За каким чертом мне это нужно? Возиться с ним? Я уже собрался хлопнуть дверью и направиться прямиком в совет директоров, как вошла она. Хорошенькая блондиночка со вчерашнего банкета. Сказала:

— Здравствуйте. — И неуверенно начала оглядываться. — А где…

— Чего тебе надо, птаха? — нелюбезно спросил Сгорбыш.

«Задник» зашушукался.

— Ах, вот вы где! — сказала она, заметив меня.

— Мы разве знакомы? — пожал плечами я.

— Нет, но… Мне надо с вами поговорить.

Так и знал: она снимается в низкобюджетных сериалах! «Мне надо с вами поговорить». Кому охота, подсчитайте-ка, сколько раз эта фраза прозвучит в одной серии.

— Вчера, на банкете… — она замялась.

Сгорбыш соединил нас взглядом:

— Те-те-те… Так вот почему ты опоздал! Наш пострел везде поспел! Девушка, этот красавчик — бабник. Не доверяйте ему. Вы не первая сюда приходите. Наутро он даже не помнит ваши имена.

— Заткнись, — сказал я.

— Что вы себе позволяете! — вспыхнула блондиночка.

— Я позволяю? — сказали мы со Сгорбышем хором и переглянулись.

— Как вас зовут? — спросила блондиночка.

— Павел Сгорбыш.

— Леонид Петровский, — отрекомендовались мы оба.

— Я хотела бы поговорить с Леонидом.

— Перекур отменяется! — весело сказал я. — Девушка, могу я вас угостить чашечкой кофе?

— Кофе? Да, так будет лучше.

Сгорбыш проводил меня мрачным взглядом. Так и есть: он мне завидует. Моему успеху у женщин. Из нас двоих она выбрала меня. Я сопроводил ее в кафе, что было расположено на первом этаже. Время было раннее, народу немного. Мы сели за дальний столик.

— Кофе? — спросил я. — Или чего-нибудь еще? Пирожных, например.

— Только кофе. Двойной эспрессо.

Она заметно волновалась, и я подумал: с чего бы это? Но пошел за кофе. Поставил чашечку перед ней и чашечку перед собой. Подумал: не перейти ли на французский? Раз светская беседа? Или рано? Разговор начала она:

— Леонид, вчера на банкете… — Блондиночка замялась.

— А что на банкете? — невинно спросил я.

— Вы меня сфотографировали в тот момент, когда я поднималась на сцену.

— Было.

— Я споткнулась и… Со стороны могло показаться, что я пьяна. Но я вообще не пью! Красное вино, и то чуть-чуть. Просто у меня… У меня плохое зрение. Я сделала операцию, но с тех пор плохо вижу в темноте. Я споткнулась из-за этого. Я была абсолютно трезва!

— Бывает, — согласился я.

— Мне хотелось бы, чтобы эти снимки никуда не попали. Те, где я в неприглядном виде. Поймите, моя карьера только начинается! — с отчаянием сказала она.

— А чем вы занимаетесь? Простите. Я знаю, что вы актриса. Я часто бываю в театре. Но вы сказали: карьера. Серьезное предложение?

— Да, — кивнула она. — Я прошла кастинг в сериал.

— А я-то думал… — разочарованно протянул я.

— Но надо же с чего-то начинать!

— Сколько вам лет?

— Двадцать два.

— Но это так мало. Как вас зовут? — Я уже забыл, что отрекомендовался заядлым театралом.

— Олеся.

— Прекрасное имя! Олеся, вам так нужна эта роль?

— Очень! Поймите, у меня никого нет. В смысле, влиятельных знакомых. Мои родители люди простые. Я приехала в Москву из провинции, чудом поступила в театральное училище. Говорят, у меня талант. Но конкуренция большая. Надо же с чего-то начинать, — повторила она. — Это может быть мой единственный шанс.

Я посмотрел на нее повнимательнее: неужели? В этой огромной куче, извиняюсь, дерьма отыскалась редкая жемчужина? Хорошая, чистая девушка. Честная девушка. Я неплохо знаю женщин: эта не врет. И как мило она краснеет!

— Олеся, я могу пригласить вас на ужин?

— Но я пришла насчет снимков.

— Так как насчет ужина?

— Не знаю. Нет.

Она оправдывала мои ожидания.

— У вас есть парень, так? — Мысленно я нарисовал портрет соперника: однокурсник, на лбу крупными буквами написано «я звезда», зато за душой ни гроша. Он скоро сопьется, предварительно сделав ей ребенка. Ее талант останется в борще и горе грязного белья, которое она каждый день будет талантливо стирать. И со столицей придется расстаться. Но ради ребенка она все стерпит, уедет домой, к маме, устроится на работу в библиотеку или в школу — вести театральный кружок… Эта девушка мне нравилась! Ох, как она мне нравилась!

— У меня нет парня. Но…

— Что — но?

— Есть один человек… — она замялась. — Да вам-то какое дело?

— Если я приглашаю вас на ужин, значит, есть дело.

— Нет.

— А как же фотографии? Вы ведь хотите их получить?

— Ах вы…

Она резко встала. Столик покачнулся, кофе разлился. Я тоже вскочил:

— Извините. Даю честное слово, что эти фотографии никогда не увидят свет.

— Спасибо.

Она пошла к дверям.

— Олеся! — окликнул я.

Она обернулась и повторила:

— Нет.

Я улыбнулся. Допил кофе в прекрасном настроении. Вернулся в студию, счастливо улыбаясь.

— Что это с тобой, сынок? — спросил Сгорбыш.

— Прекрасная девушка, правда?

— Да, хороша, — кивнул он. И с чувством добавил: — Красавица!

— Я не это имею в виду. Не внешность.

— Те-те-те… Сынок, ты ее не стоишь. Она и впрямь хорошая девушка. И ты будешь мерзавцем, если…

— Не беспокойся, папаша. Я знаю, с кем можно, а с кем нельзя. Я не буду ее домогаться. Я буду ухаживать, — мечтательно сказал я.

Можно было, конечно, завалить ее розами. Или даже орхидеями. Заказать контейнер из Австралии и утопить ее в орхидеях. Мой кредит по-прежнему неограничен. Можно прислать ей бриллиантовое колье, вложив в букет с орхидеями бархатную коробочку. Но это нечестно по отношению к моему сопернику. Я же хочу выиграть честно. И поэтому останусь скромным помощником фотографа.

Через три дня я сидел на галерке со скромным букетиком в руке. На мне был дешевый костюм, хотя на этот раз я побрился. После спектакля мне удалось пробиться в гримерку при помощи одной лишь неотразимой улыбки. Там я вручил ей скромный букет.

— Спасибо, — улыбнулась Олеся. Роль у нее была крохотная, и мой букет оказался единственным.

— Так как насчет ужина?

— Нет. Но вы можете проводить меня до дома.

— Что ж.

Мы вышли из театра, и она направилась к подземному переходу.

— Олеся, куда?

— Как — куда? В метро!

В метро-о… Как это было романтично! Я так увлекся, что спустился глубоко под землю без колебаний. И начал неуверенно оглядываться. В годы моих скитаний бывало всякое, меня и трущобами не удивишь, но как же это было давно! Я уже успел подзабыть все прелести общественного транспорта, особый запах подземки, ее особый ветер и как-то особенно равнодушную толпу. Я по-прежнему неуверенно оглядывался. Олеся дернула меня за рукав и спросила:

— У тебя тоже проблемы со зрением?

— Что? Да, похоже.

Я вдруг рассмеялся и подумал, что многого раньше не замечал. Был зашорен, как большинство людей моего круга, и думал, что все хотят меня использовать. Не замечал смены времен года, жизни, которая бурлила вокруг. Не замечал, как много в метро симпатичных девушек по той причине, что не замечал и самого метро. Одна из этих девушек — моя. Надо же!

Мы ехали на окраину Москвы. Без Олеси я бы заблудился. Мы мило беседовали о пустяках и незаметно перешли на «ты». Я очнулся лишь у подъезда ее дома. Она улыбнулась и сказала:

— Ну, вот мы и пришли.

— По чашечке кофе? — великодушно предложил я.

— Нет.

— Тогда как насчет ужина?

— Я же сказала.

— Тогда договаривай: кто он?

— Я же сказала: есть один человек. — Она замялась.

— Какой человек?

— Продюсер. Он обещал мне помочь. Получить эту роль.

— Олеся, продюсеры ничего не делают за просто так, — мягко сказал я. — Значит, у него есть к тебе интерес.

— Он просто обещал помочь. — Олеся мило покраснела.

— Оно того не стоит, поверь.

— Но что же мне делать?

— Пойти со мной на ужин! — весело ответил я.

— Тогда я буду тебе должна. А мне… В общем, ко мне нельзя. Это неудобно.

— Ты снимаешь квартиру?

— Комнату. И моя квартирная хозяйка строгая женщина. Ко мне не ходят мужчины.

— Кроме продюсера.

— Он тоже сюда не ходит. Спокойной ночи. — И она убежала.

Я стоял под окнами и все гадал: какое же ее? На моем лице блуждала дурацкая улыбка. Похоже, я влюбился! Нет, я женюсь! Вот на что это похоже! Я достал из кармана мобильный телефон и позвонил ей:

— Олеся?

— Да?

— Я забыл сказать тебе: спокойной ночи!

— Спокойной ночи.

И она дала отбой. Даже не спросила, откуда у меня номер ее телефона. Я пошел к метро все с той же дурацкой улыбкой на лице. Я почти заблудился. Добравшись до стоянки у театра, неуверенно подергал за ручку, пытаясь открыть дверцу своей машины, и только потом сообразил: заперта, стоит на сигнализации. Да она же ревет на весь квартал! Я, похоже, оглох. И ослеп. Потерял разум. Охранник мною заинтересовался. Я достал из кармана ключи и показал ему: все в порядке, это моя машина. Я сам уже в это не верил. Со мною происходило что-то странное. Похоже, что я созрел для женитьбы.

Следующим вечером я вновь сидел на галерке. Моя жизнь отныне превратилась в театр. В конце концов, Олеся сказала:

— Ты разоришься на билетах.

— Да, — охотно согласился я.

— Достану тебе контрамарку.

Она уже обо мне заботилась!

Через пару недель Олеся, обеспокенная тем, что я промокну и замерзну под окнами ее дома, пригласила к себе. И мы сидели на кухне в квартире, которую она снимала, и пили чай. О большем я и не мечтал. Квартирная хозяйка выразительно покашливала за стенкой. Но я не собирался соблазнять Олесю, я собирался на ней жениться. У нас впереди целая жизнь: успеется. Ведь надо сделать пятерых детей!

— Леня, извини…

— Что?

— Ты какой-то несовременный.

— То есть?

— Романтик.

Меня, циника и отпетого негодяя, прошедшего огонь и воду, назвали романтиком! Я чуть не поперхнулся чаем.

— Не обижайся, — мягко сказала она. — Но жизнь — серьезная штука. В твоем возрасте пора уже задуматься: как жить дальше?

— Вот я и думаю.

— Тебе надо устроиться на другую работу. Заняться наконец делом.

— Да, да.

— Ты какой-то несерьезный, — повторила она.

— Что есть, то есть.

— Надо взрослеть, Леня.

Я не мог с ней не согласиться.

— И ухаживаешь ты старомодно, — вздохнула Олеся. — Ходишь на все мои спектакли, стоишь под моими окнами, дышишь в трубку.

Со мной это вообще-то было впервые. Я не выносил прелюдий и сразу приступал к делу. Я предпочитал дышать не в трубку, а в ушко очередной возлюбленной, разомлевшей от моих ласк. Недаром женщины называли мое тело гибким. Я и Олесе собирался продемонстрировать свое искусство, но потом. Видать, она этого не оценила.

Через месяц я решился ее поцеловать. Мне казалось, что все идет, как надо. В таком ключе и должны развиваться отношения между будущими супругами. То ли я и в самом деле старомоден, то ли не рассчитал. Мы пару раз сходили в кафе и почти каждый вечер пили чай у нее на кухне. Забыл сказать: была весна. С некоторых пор я не замечаю смены времен года, поэтому и мое повествование не привязано к датам. Ведь я человек свободный, вне времени. Пятница, понедельник, мне-то какая разница? Но на этот раз я заметил: весна в разгаре. Был месяц май, цвела черемуха, в садах запели соловьи. Майская дымка затуманила мой взор. Я не заметил главного: что Олеся уже сделала выбор.

Все случилось на вечеринке. Отмечали день рождения одной актрисы. Мы с Олесей пришли вместе. Я заметил, что она нервничает. Несколько раз она, словно в забытьи, сказала: «Надо решаться». Я же собирался в этот вечер быть остроумным, как никогда. Душой компании. Завтра я представлю Олесю своим родителям. Отвезу ее на машине в наш загородный дом, а по дороге аккуратно подготовлю. Объясню, кто я и куда мы едем. Месяц — испытательный срок вполне достаточный. Мне и самому на последней работе положили месяц. И я его с честью выдержал. Сгорбыш тоже заметил произошедшие во мне перемены.

— Я вижу, дело идет к свадьбе? — подмигнув, сказал он.

— Похоже на то.

— Хороший выбор, сынок, — одобрил он. — При такой женщине и ты станешь человеком.

На этой вечеринке все и случилось. Я на минутку отвлекся, веселя компанию очередным анекдотом, а оглянувшись, увидел Олесю под руку с упитанным мужчиной маленького роста. Я сразу отметил: дешевка. Дешевые часы, дешевый костюм, дешевые ботинки. Не говоря уже о манерах. В высшем обществе, где я время от времени вращался, его бы не приняли. Но он вел себя так, будто был центром вселенной. Здесь от него и в самом деле зависело все. Остальные актриски смотрели на Олесю с завистью. Я же ничего не понимал. Как же так? Я молод, красив, я ухаживаю за ней по всем правилам. Я собираюсь на ней жениться, в конце концов! Предпочесть законному браку с достойным молодым человеком связь с женатым толстяком? Не первой молодости и далеко не первой свежести. Сразу видно: он пьет. И толку от него в постели чуть. Олеся нужна ему для поднятия престижа. Смотрите-ка, какую девушку я заполучил! И я был у нее первым! Подумаешь, продюсер! Что ж такое происходит, люди добрые? Куда мы катимся?

Я растерялся. В этот момент Олеся подошла ко мне и сказала:

— Леня, ты не обидишься, если я уйду не с тобой?

Как это современно!

— Ты хорошо подумала?

— Да, конечно.

— Олеся…

— Наши с тобой отношения ни к чему не приведут, — затараторила она, словно заученную роль. — Ты милый, добрый, хороший, но… Бесперспективный. А мне надо делать карьеру. Роль может уплыть к другой актрисе, более сговорчивой. Он сказал, что все зависит от меня. Тянуть больше нельзя.

Мне было так больно! Вы себе даже не представляете! Я еще мог ее остановить. Но я больше не хотел на ней жениться. Олеся не выдержала испытательного срока. Ей не хватило всего одного дня. Еще один день, и у нее было бы все. Я мог купить ей главную роль. Весь сериал. Продюсерскую компанию. Если бы я захотел заняться продюсированием кинофильмов, мой папа этому бы только обрадовался и охотно ссудил денег. Олеся могла стать уважаемой женщиной, матерью семейства. А вместо этого…

Я стоял и смотрел, как она уходит под руку с толстяком продюсером. Вот и еще одна звездочка, чья судьба не завидна. Они не хотят пахать. Они хотят все и сразу: раз — и в дамки! Чтобы стать великой актрисой, начинать надо не с сериалов. Необходимо много работать, делая ставку на свой талант, а не на тело. Скоро пойдет слух: эта девушка продается. Запачкаться легко, отмыться трудно.

Какое-то время я был в состоянии глубокого нокаута. Рефери успел бы сосчитать не то что до десяти, а до шестидесяти! Меня бросила женщина! Бросила из-за денег! Такого со мной, признаться, еще не случалось. Предпочла мне — молодому, красивому и богатому — старого толстого продюсера! Сердце мое было разбито. Я решил, что моя жена никогда не сможет бросить меня из-за мужчины, который богаче. Потому что таковых просто не будет. Вот так, господа, и становятся олигархами. От меня уходила женщина, а я обдумывал, как расшить границы своей финансовой империи.

Я сделал несколько глубоких вдохов и выдохов. «Спокойно-спокойно-спокойно. Ничего не случилось. Ты не потерял, Лео, ты приобрел. Такая жена тебе не нужна. Спокойно-спокойно-спокойно…»

Но на следующий день я не появился на работе. Сгорбыш, который приехал поздно вечером, застал меня погруженным в философские размышления. О смысле жизни. В комнате, где я им предавался, стоял одурманивающий запах. В моих пальцах дымилась сигарета, я лежал на диване и задумчиво смотрел в потолок. Окружающий мир стал мне настолько безразличен, что было все равно — жить или умереть. Если бы мое сердце остановилось, я принял бы это как должное. Сгорбыш испугался всерьез:

— Сынок! Эй, сынок! С тобой все в порядке?

— Абсолютно, — заверил я. И сделал глубокую затяжку.

— А ну-ка. Дай сюда! — Он отобрал у меня зелье.

Я не сопротивлялся. Вяло сказал:

— Меня бросила женщина.

— Не верю!

— Предпочла мне старого толстого продюсера.

— Дура!

— А ведь я хотел на ней жениться…

— Тем более дура!

— Она сказала, что я несерьезный.

— Чего ж ей еще надо, сынок? — откровенно удивился он. — Ты, можно сказать, не пьешь и даже не куришь, молодой, красивый. Разве в деньгах счастье?

— Она сказала: карьера.

— Бабы просто помешались на карьере! — возмутился он. — Сидели бы лучше дома, детей рожали!

— Вот я и хотел…

— Забудь эту дуру. Пусть катится к своему продюсеру. Ее жизнь накажет.

— Мне от этого не легче. Скажи, Горб… Есть на свете честные женщины?

Он махнул рукой:

— Сынок…

— Может, и искать не стоит?

— Не мне тебе советовать, — тяжело вздохнул Сгорбыш.

— Как же так, Горб? Ты прожил на свете пятьдесят пять лет. Ты старый, ты мудрый. Я не вижу смысла жизни. Все — дерьмо. И люди — дерьмо. Если я делаю плохо, мне не сопротивляются. Под меня ложатся. Если же я делаю хорошо, меня посылают. Так как же?

— Эк тебя…

— Я освобождаю тебя от твоего слова, Горб, — торжественно сказал я. — Отныне можешь пить. Ты прав: не пить нельзя. Нельзя смотреть на этот мир трезвым взглядом. Надо смотреть через бутылку. Спиртное притупляет боль. Господи! Ее слишком уж много! Гораздо больше, чем водки! Мы кончимся, а она нет.

— Сынок… — Он взял меня за руку.

— Отстань, — вяло отмахнулся я.

— Давай-ка мы умоемся и успокоимся.

— Я в полном порядке.

— А кто спорит?

Он потащил меня в ванную. Вот тут уже я сопротивлялся. Мне не нужна нянька! Я не ребенок! Хотя у меня и истерика. Сгорбыш сунул мою голову под кран и открыл воду. Я фыркал, как тюлень, и брыкался. Потом он набросил мне на голову полотенце, да так, что я чуть не задохнулся. Тер мое лицо, ерошил волосы. Я все еще хлюпал носом. Потом он отбросил полотенце и за волосы развернул меня лицом к зеркалу:

— Смотри, сынок. Видишь этого парня? Ему грех жаловаться. Многие отдали бы полжизни за такое лицо. А ты нюни распустил. Мало в твоей жизни было женщин? А сколько еще будет?

— Я думал, это она. Та самая. Единственная.

— Ну, ошибся. Бывает. Успокойся, сынок. Посмотри на себя и успокойся.

— Я спокоен.

Я хлюпнул носом в последний раз. Дурман из моей головы постепенно улетучивался, что касается сердца, то оно еще болело. Но я чувствовал: скоро пройдет. Потом мы отправились на кухню пить кофе. Я попросил:

— Только никому не говори.

— О том, что ты балуешься травкой? — усмехнулся Сгорбыш. — Небось и запас имеется. Да, сынок, это статья. Так что я теперь буду тебя шантажировать.

— Сколько возьмешь, папаша?

— Будешь содержать меня пожизненно.

Я уже нормально разговаривал. Острил. Постепенно боль проходила.

Что же касается снимков… Фотоаппарат я отдал Сгорбышу. Он снимал еще что-то на карту памяти, где я запечатлел танцующую Олесю. После моего срыва прошло недели две, и сначала в Интернете, а потом и в желтой прессе появилась впечатляющая подборка. Она называлась: «И это наши звезды?!»

Телеведующая босиком танцует на столе, среди початых бутылок и остатков пищи. Известный актер несет из магазина две бутылки водки, по одной в каждой руке. Певица, дама бальзаковского возраста, задирает юбку так высоко, что видны трусики. И так далее.

Снимков Олеси было два. На одном она спотыкалась, поднимаясь на сцену. На другом развратно танцевала. Под снимками подпись: «Надо же так надраться?» Статья была язвительной. Упоминалось и о продюсере, благодаря которому Олеся получила роль второго плана в только-только начавшем сниматься сериале. Приложили ее хорошо. Я подозреваю, что это дело рук Сгорбыша. Подборку пикантных фотографий сделал он. Сгорбыш присутствовал не на одном банкете. Был незаметен и терпелив. Он сам говорил: «Я человек длинной выдержки». О! Это был профессионал! Я уверен, что таких снимков у него накопилось немало. И вот он решил часть из них продать. Из-за Олеси. Она была главной мишенью. Сгорбыш перестал ее уважать, и ему было за меня обидно. Но мы об этом не разговаривали. Я сделал вид, что статьи не читал, а снимков не видел.

Могли они стать причиной его смерти? Кто знает. Я потерял Олесю из виду. Я не хотел о ней слышать. Но теперь, видимо, придется. Ее карьера едва началась, а репутация оказалась уже подмоченной. Вот почему я поставил галочку. Месть — это мотив. И потом, кто знает, сколько еще в той подборке было снимков и каких? Актерам и певцам все это, в общем-то, как с гуся вода. Чем громче скандал, тем больше дивиденды с него. А вдруг у Сгорбыша была подборка «И это наши политики?». Или «И это наши депутаты?». Раз он не брезговал работой папарацци, то в его архиве немало интересного. А очередные выборы не за горами. Политикам уж точно ни к чему, чтобы у кого-то имелись их снимки в пьяном виде или в обнимку с женщинами легкого поведения.

Но пора переходить к эпизоду третьему.

Съемка: эпизод третий

Все началось за две недели до исчезновения Сгорбыша. Я уже упоминал о халтуре, на которую мы подрядились. Я имею в виду фотоальбомы «Один день из жизни…». Таких альбомов мы успели сделать немного. Всего три.

Первые два заказа не показались мне интересными, хотя в каждом из них не обошлось без криминала. Но криминал криминалу рознь. Я бы хотел подробнее остановиться на третьем случае, а о двух других расскажу вкратце.

Друзья заказали снимки жениха с невестой за неделю до свадьбы. Весь день мы со Сгорбышем тайно за ними следили. Хорошо, что я был на колесах. Мы мотались по городу, выжидая в засадах удачные кадры, словно охотники добычу. Занятие утомительное и зачастую безрезультатное. А ведь у нас был законный выходной! Но надо было отснять весь день, от старта до финиша. До того момента, как они разойдутся по домам. К концу этого дня я всерьез задумался. Пожалуй, останусь холостяком. Она же его измотала! Ателье, где шилось платье, салон нижнего белья, парикмахерская… Одних обувных магазинов они объехали пять! Притом что она купила отнюдь не свадебные туфли. Похоже, эти у нее уже были. Женщины ведь готовятся к свадьбе загодя. Еще и заявление в ЗАГС не подано, а туфли уже стоят. В ее комнате, в коробке, под кроватью. Мысленно она уже объехала положенные достопримечательности и уселась во главе стола по левую руку от новобрачного. Не говоря уже о списке гостей, который составляется в тот день, когда к ней пришли первые в жизни месячные. С этого момента она уже — невеста!

Не слушайте мое брюзжание, я просто очень устал. Это был безумный день. Они раза три поссорились, причем один раз всерьез. Она выскочила из машины и понеслась вдоль по улице, обливаясь слезами, и я даже сказал Сгорбышу:

— Все. Свадьбы не будет.

Он хмыкнул:

— А говоришь, что знаешь женщин, сынок!

И щелкнул затвором фотоаппарата. Я смотрел, как жених несется за девчонкой по проспекту Мира, бросив открытую машину, как хватает ее за руку, потом плюхается на колени на глазах у прохожих, которые равнодушно обходят пару. Живя в столице, перестаешь чему-либо удивляться. Ну, стоит человек на коленях посреди оживленной улицы, что ж тут такого? В конце концов он подхватил ее на руки и понес к машине. Пока он задыхался от жары и под тяжестью драгоценной ноши, я уловил на ее хорошеньком личике милую гримаску. Она торжествовала! Я не выдержал:

— Снимай, Горб! Снимай!

— Вот так оно все и начинается, — тяжело вздохнул Сгорбыш, щелкнув затвором. — Девчонка пробует силы. Наверняка поссорились из-за ерунды.

Что ж, я знал свадьбу, которая расстроилась из-за свадебного платья. Мы с женихом когда-то вместе учились в МГИМО и принадлежали к одному кругу, но он был на три года старше. Историю его несостоявшейся женитьбы я услышал недавно. Она хотела платье за сто тысяч долларов. Именно за сто, и ни центом меньше. Он долгое время думал, что это шутка. Но она устроила истерику:

— Ах, ты меня не любишь! Тебе жалко денег!

Он любил, но не понимал, зачем надо переплачивать? Он лично договорился о солидной скидке с владельцем ателье и довольно потирал руки. Миллионеры тоже умеют считать деньги.

— Я сказала подружкам, что мое платье будет стоить сто тысяч долларов! — заявила она. — Если ты меня любишь, ты не допустишь, чтобы я опозорилась!

И вот тут он понял все. И в отличие от того парня, который плюхнулся на колени перед возлюбленной посреди проспекта Мира, махнул ей вслед рукой:

— Ну, беги.

А сам хлопнул дверцей машины и уехал прочь. Не в платье дело. Если всю жизнь прислушиваться к тому, что люди скажут, толку не будет. Они все равно скажут. Лучше уж дать повод, чем сокрушаться: «За что они со мной так?»

…Я смотрел на беднягу-жениха и думал: ну все, пропал. С утра, когда мы дожидались будущих молодоженов у подъезда, и они наконец вышли, лицо у него было такое счастливое! Но к вечеру становилось все несчастнее и несчастнее. Она же щебетала, как птичка, и носилась по магазинам. Он вымотался так, что перестал что-либо соображать. Когда этот безумный день, в конце концов, закончился, трое мужчин — я, Сгорбыш и несчастный жених — вздохнули с облегчением. Невеста же вышла из машины, сладко потянулась и сказала:

— Ах, как я устала! Тебе-то что!

Парень всего лишь сидел за рулем машины, лавирующий весь день в огромных пробках. И позволял ей тратить деньги.

После этого они пошли домой. Она летела, а он плелся. На нем гроздьями висели фирменные пакеты: его любовь уже давала плоды. Мы какое-то время подождали.

— Все, — сказал Сгорбыш. — Можно уходить.

— Ты думаешь, он останется у нее ночевать?

— Конечно, сынок. Если бы этого не было, она бы себя так не вела. Это уже ее собственность. Я имею в виду парня.

— Что ж. Пойдем.

Потом мы сортировали снимки. Я был за сцену скандала и справедливый финал: первой брачной ночи не будет, они давно уже живут вместе.

— Тебе не за это платят, сынок, — вздохнул Сгорбыш. — Вся справедливость останется в нашем архиве. Заказчик же должен получить то, что хочет. Друзья хотят сделать им приятное. Они заказали подарок, а не ящик Пандоры. Надо их ссорить с молодоженами? Думаешь, невеста обрадуется, когда увидит эти снимки?

Мы немного поколдовали над подборкой. Сцену ссоры опустили.

Фотографии, особенно те, на которых парень стоял на коленях, в пыли, в центре города, не опасаясь привлечь к себе внимание прохожих, а потом нес возлюбленную на руках, понравилась всем гостям. Невеста мило покраснела, жених побагровел.

— Ах, какая любовь! — сказали все.

И грянуло:

— Горько!!!

Это я к тому, что у любой фотографии, если она, конечно, не студийная, есть предыстория. Поди, догадайся, какие снимки оказались роковыми? Перед вами удачный кадр, все счастливы, обнимаются, а за минуту до того люди скандалили или даже дрались. Если я еще не понял, в чем дело, значит, что-то пропустил. Что-то очень важное.

Теперь о криминале данного эпизода. Фотосъемка, которую мы делали, была любительской. Разрешения на нее у нас не было. Вы спросите, а за каким чертом надобно разрешение поснимать на улицах Москвы? Вот здесь мы подходим к юридическому аспекту репортаж-ной фотосъемки. Если вы упорно ищете объект, долго настраиваете аппаратуру и замираете в ожидании удачного стечения обстоятельств, то вы рискуете не снять вообще ничего. Чем дольше вы настраиваете камеру и крутитесь в одном месте, тем больше и рискуете. Неожиданно вам на плечо ложится тяжелая рука и раздается властный голос:

— Здесь снимать нельзя.

И тут вы узнаете, что попали в зону наружного видеонаблюдения, к примеру, бизнес-центра или посольства. А может быть такая ситуация: рядом с ветхим домиком, весьма живописным и ко всему прочему охраняемым памятником архитектуры, с размахом идет стройка. Как выясняется, запрещение незаконное. Вы имеете право здесь снимать. На вашей стороне закон, а на стороне секьюрити сила. В крайнем случае, вас заставят прекратить съемку. Заставят силой.

Когда мы снимали молодую пару, то изо всех сил стремились замаскироваться под туристов. Я свободно владею английским и французским, а сносно еще парой европейских языков, Сгорбыш же умело мне подыгрывал. То есть угрюмо молчал и кивал. В одном из мест с нами это и случилось.

— Здесь снимать нельзя, — властно сказал мужчина с мускулистыми плечами.

— Сорри, сорри, — защебетал я. И начал вертеть головой: а в чем, собственно, дело?

— Частное владение, — хмуро сказал охранник, как будто эти слова понятны даже тем, кто не знает ни слова по-русски.

— Сорри, сорри, — повторил я и на всякий случай добавил: — Пардон.

— А… иностранцы… — догадался секьюрити. И, наморщив лоб, выдавил из себя: — Ноу. Ноу съемка.

— Что же мы такое зацепили? — спросил я у Сгорбыша, когда мы отошли. — И какое в самом центре города частное владение? Тут же сплошь памятники архитектуры! Что, исторические ценности Москвы поделили, а мы этого и не заметили?

— Не нашего ума дела, — хмуро сказал тот. — Давай-ка работать, сынок.

Дальше пошло без эксцессов. В альбоме же я этих фотографий не увидел. Но это было логично: влюбленных нам заснять так и не удалось. А заказывали их, никак не строящийся особняк.

…Второй альбом заказал мужчина. В подарок возлюбленной. Поистине все крутилось вокруг свадеб! Я уже понял: это знамение. Вокруг меня сжимается кольцо. И пока я не женюсь, это и не кончится. Меня преследовали совпадения. Этот господин тоже собирался жениться. Он даже купил обручальное кольцо и захотел вручить его на именинах возлюбленной. Вечер при свечах, играют скрипки, в бокалах пенится шампанское. А на дне одного из них лежит обручальное колечко с бриллиантами. Заказчик хотел, чтобы к кольцу прилагался фотоальбом.

Насколько я понял, он бизнесмен, а его невеста модель. Ситуация типичная. Она вела себя правильно, поэтому добилась предложения руки и сердца. Не у всех же такой богатый жизненный опыт, как у меня. Она, конечно, настоящая женщина, зато он настоящий бизнесмен. Человек, который смог заработать такие деньги, сообразил, как поступить. Он не мог унизить свою возлюбленную слежкой. Обратиться в частное детективное агентство и выяснить про нее все. Эта позиция была заранее проигрышной:

— Ах, ты мне не доверяешь! Да как ты мог так со мной поступить?! Я — честная женщина!

Как следствие: инициатор разрыва — она, она же пострадавшая сторона. А он параноик. Его акции в глазах общественности падают, ее растут. Вопрос, кто именно инициатор разрыва, принципиальный. Люди все равно будут это обсуждать. Влиятельные знакомые. А бизнес напрямую от них зависит. Поэтому он придумал ход: нанять нас со Сгорбышем. Тут уже ее позиция была проигрышной:

— Дорогая, я хотел сделать тебе приятное. У меня совсем нет времени, ведь я зарабатываю деньги. А ты ждала сюрприза. Вот я и обратился в фирму, специализация которой — необычные подарки. Какие претензии?

И мы получили заказ на один день из ее жизни. На мой взгляд, ничего криминального не произошло. С любовником она не встречалась. Бизнесмену не изменяла. Ну, заходила в салон красоты. Ездила по магазинам. Ее день был насыщен событиями: она готовилась к встрече со своим женихом. Даже заехала в винный бутик, где долго выбирала коллекционное вино. Я зевал. Перед тем как поехать на свидание, она встретилась с подругой. Две женщины сидели в кафе и мило беседовали. На минутку отлучились в дамскую комнату. Я не мог заподозрить милых дам в том, что они нюхают кокаин, в этом кафе его не подавали. Кому как не мне знать наперечет все злачные места столицы? Ведь я все их обошел. Здесь было чисто. Они вернулись вместе и заказали кофе. Ну, убейте меня, я ничего не заметил!

Тем не менее она получила в подарок фотоальбом, но не получила обручального кольца. На сем они с бизнесменом и расстались.

— А чего ты хотел? — мрачно спросил Сгорбыш. — Она ж его дурит!

Выражение лица Горба мне не понравилось. Что я пропустил? Какие снимки он сделал в тот момент, когда я скучал и зевал? Я так и спросил:

— В чем дело?

— Тебе-то это зачем? — отмахнулся он.

— Интересно.

— Поверь: к тебе это не имеет никакого отношения. Это их личное дело.

— Я понял бы, если бы она встречалась с любовником!

— У нее нет любовника, — сухо сказал Сгорбыш.

— Не хочешь ли ты сказать, что та старая кляча из кафе — ее любовница? — расхохотался я.

— Эта старая кляча гораздо моложе меня, — холодно заметил Сгорбыш. — Но ты прав: они не любовницы.

— Тогда что?

— Меньше знаешь, спокойнее спишь.

Я не мог с ним не согласиться. Надо мне это?

Сейчас я по-прежнему не мог понять, что за снимки расстроили свадьбу. Ничего нет. Чисто! Поэтому я поставил галочку против третьего эпизода. Вот это был уже настоящий криминал! До сих пор мороз по коже!

Все началось с того, что к нам в студию пришла холеная блондинка. Я окинул ее оценивающим взглядом и понял: во-первых, мы ровесники. Ей лет тридцать. Во-вторых, эта женщина почти на том же уровне, на котором играю я. И попала на этот уровень недавно. Но раньше мы не встречались. Она, видать, еще не дотягивает, но очень хочет. Ведет себя высокомерно. Чем меньше надо человеку от окружающих, тем он проще. Если у него самого все в порядке, то он со всеми мил и любезен. Эта же была напряжена. Значит, ее положение шаткое.

Моя неотразимая улыбка не произвела на блондинку впечатления. Она холодно спросила у Сгорбыша:

— Это вы здесь главный?

— Ну я, — еще больше ссутулился тот. Похоже, на нашем горизонте замаячил очередной портфолио.

— Мне дали ваш адрес в фирме.

— В какой фирме?

— Вы разве не делаете фотоальбомы в подарок? — раздраженно сказала блондинка.

— Ах, это… — протянул Сгорбыш.

«Задник» зашушукался, раздался скрип раскачивающихся стульев, мне даже показалось, я слышу хруст разгрызаемых карандашей. Блондинка начала оглядываться и подозрительно спросила:

— Я туда попала?

— Все в порядке, — вмешался я. — Вы могли бы просто оставить заказ и…

— Предпочитаю все объяснить исполнителю, — отрезала она.

Я невольно вздрогнул. Сказано это было таким тоном, будто она собиралась заказать не фотографии человека, а его убийство! В воздухе запахло трупом.

— Послушайте, э-э-э… — Сгорбыш замялся. — Как вас, простите, зовут?

— Это вам знать необязательно! Я хочу сделать подарок юбиляру. К семидесятилетию.

— Это ваш муж? — тонко улыбнулся я.

— Вас нанимают не для того, чтобы задавать вопросы! — завизжала блондинка. — Ваше дело сделать качественные снимки! Чтобы он обрадовался. Я плачу хорошие деньги. Но мне нужен оригинальный подарок. Я все оплатила. В вашей фирме работают одни идиоты, я с ними иметь дело больше не хочу. Альбом привезете лично.

И она дала адрес. Я поднял брови: так и есть! Рублевское шоссе! Мы почти соседи. Я там уже не живу, лишь наезжаю, но мои родители относятся к старожилам. Разве что дома людей моего уровня находятся гораздо ближе к столице и соответственно к светилу. Ее супруг не так уж и преуспел. Семьдесят лет! А ей тридцать! Она хочет его порадовать в день юбилея. Что ж…

— Значится, рано утром мы приезжаем по указанному адресу, — начал было Сгорбыш.

— Нет, — отрезала блондинка. — Там вам делать нечего. Вы начнете с офиса. Им же и закончите. Он директор крупного предприятия, территориально расположенного за МКАД. Обед, магазины, если он туда поедет, переговоры, вечерняя прогулка. У него собака. Я хочу собаку. И вы мне привезете все фотографии. Я хочу все. И негативы тоже.

Мы со Сгорбышем переглянулись. Она говорила, словно гвозди забивала. Это «я хочу» как будто сделано из железа. Она приколачивала нас к доске своих желаний, которые были такими же плоскими и деревянными. Одно время я тоже считал, что весь мир у меня кармане, но мне тогда не исполнилось и двадцати. Да у нее, похоже, развитие еще замедленнее. Она даже не обратила внимания на мои замечательные губы. Эта женщина фригидна. Цветок еще не распустился, как уже завял. На стадии бутона его хватил мороз. Еще бы! Ведь она живет со стариком! В нее бы влить молодую кровь! То есть не кровь, а…

— Что ж, это справедливо, — оборвал мои эротические фантазии Сгорбыш глубоким вздохом. — Вы получите все.

— Отлично! Вам заплатит фирма.

И она ушла.

— Ненавижу эту работу! — с чувством сказал папаша Горб. — Помяни мое слово: будут проблемы.

Проблемы начались, как только мы добрались до «офиса». Эта стерва прекрасно знала, что там проходная с охраной. Что на предприятие так просто не пускают. Они делали то ли пластиковые окна, то ли панели из пластика. А он оставался директором комбината, хотя вот уже пять лет как должен был находиться на пенсии.

Мы толклись у проходной в замешательстве. Эта работа стоила дороже. Мы не могли проникнуть на территорию. Видимо, блондинка хотела узнать, не состоит ли ее благоверный в связи с хорошенькой секретаршей.

— Да пошло оно все к черту! — махнул рукой Сгорбыш и развернулся спиной к воротам.

Но я сдаваться не привык. Эту стерву надо поставить на место. Как она сказала? У вас в фирме работают одни идиоты? Ну, я ей покажу идиота!

Я оставил Сгорбыша у проходной и отправился на переговоры с охранником. Журналистское удостоверение не произвело на него впечатления.

— Съемка на территории завода запрещена, — забубнил он.

Чему тут удивляться? Их главная труба так сильно дымила, что сюда давно уже должен был сбежаться «Гринпис» в полном составе!

— Кто выписывает пропуска?

— Надо личное распоряжение директора! — заявил охранник с ненавистью. Я отнес ее на счет удостоверения журналиста. — Вот если Сидор Михалыч разрешат… — Он ухмыльнулся.

Сидор Михайлович и был тем человеком, которому мы готовили незабываемый подарок. Выражение лица охранника мне было понятно: а ну-ка, отними! Есть дело директору комбината до каких-то пройдох журналистов?

— Хорошо, — кивнул я. — Позвони ему и скажи, что его хочет видеть Леонид Петровский. Леонид Андреевич.

Я еще не представлял, как выкручусь. Но мне нужно во что бы то ни стало проникнуть на территорию комбината. Тварь я дрожащая или Петровский?

— Еще чего! Буду я ему звонить! — хмыкнул охранник.

— А кому?

— Секретарша все решает.

Есть! Жена его подозревает в связи с секретаршей! И правильно!

— Ну так соединяйся с секретаршей!

Он неохотно набрал номер телефона внутренней связи:

— Викуся, тут какой-то Петровский. Леонид Андреевич. К директору ломится. Чего говоришь? Ха-ха! — И мне: — Ждите. А лучше вали-ка ты отсюда, парень, вместе со своим напарником. Никто вас сюда не…

В этот момент запищал телефон. Охранник снял трубку, и лицо его вытянулось. Потом и сам он вытянулся в струнку:

— Есть! Так точно! Слушаюсь!

Он уставился на меня и подобострастно сказал:

— Проезжайте, пожалуйста. Сидор Михайлович вас ждут.

Я был в недоумении. Что такое? Мое имя так широко известно, что открывает любые двери?

— Нас впускают, — сказал я Сгорбышу. — Будь начеку. Я попытаюсь обольстить директора и вытащить его из кабинета. А ты сделаешь снимки. Если фирма не отдаст нам пятьдесят процентов от того, что им заплатила блондинка, я порву фотографии на мелкие кусочки.

— Все понял, сынок. Ты — гений! — восхищенно произнес Сгорбыш.

Я еще не осознал, гений я или идиот. И как теперь выкручиваться? В это время ворота перед нами открылись, и мы въехали на территорию комбината. Охранник махнул рукой, показывая, где можно припарковаться.

Мы шли к зданию, где был расположен офис, и Сгорбыш на всякий случай сделал несколько снимков. «Умно, — подумал я. — Если мы не натянем на фотоальбом, дополним портреты пейзажами. И пусть она докажет, что юбиляру это не приятно».

В приемной нас ждала взволнованная секретарша. Я подумал, что так встречают министра, в крайнем случае, его зама. Что произошло?

— Леонид Андреевич? — спросила она.

Я кивнул.

— Вас ждут. Проходите, пожалуйста.

Я понял, что в кабинет директора войду один. Моя задача выманить хозяина оттуда и ненавязчиво подставить под объектив. Сгорбыш — мастер своего дела. Он изловчится, и нужные снимки будут у нас в кармане. Надо лишь вытащить директора из кабинета. Я решил придерживаться тактике «помолчишь — за умного сойдешь». Сидор Михайлович сам мне расскажет, почему он так рад меня видеть.

Итак, я вошел, а Сгорбыш остался в приемной. Из-за стола навстречу мне поднялся высокий жилистый старик. Песок из него не сыпался, а по крепкому рукопожатию я понял, что эта рука в ладах не только с удилищем, но и с теннисной ракеткой. Предложить ему партию в теннис? Я умею красиво проигрывать, ничто не ценится больше.

— Рад, очень рад, — сказал Сидор Михайлович, крепко пожав мою руку. Я ожидал, что он спросит: «Какими судьбами?» Но он поинтересовался: — Как здоровье отца?

— Спасибо, он в добром здравии.

Сидор Михайлович посмотрел на меня с любопытством и сказал:

— А не похож! Нет! Не похож!

— Я похож на мать, — сдержанно ответил я.

— Как же, как же! Наслышан! Нуте-с?

Я растерялся. Надо бы объяснить причину моего визита. Он принял меня лишь потому, что знает моего отца. А кто ж его не знает? И что теперь делать?

— Я хотел бы пригласить вас в гости. Поддержать так, сказать, знакомство.

— А! — возбужденно сказал он. — А почему Андрей Валентинович сам не позвонил?

Андрей Валентинович Петровский, как вы уже догадались, мой отец. Я напряженно раздумывал, как объясню ему визит директора комбината и его жены. Особняки на Рублевке в десяти километрах друг от друга — это еще не повод для дружбы взасос. К тому же наш гораздо ближе к светилу. Но Сидор Михайлович не дал мне ничего сказать. Вскочил и возбужденно прошелся взад-вперед по своему огромному кабинету:

— Понимаю. Все понимаю. Какой умнейший человек! Талантливый бизнесмен! А руководитель? Какой размах!

Он принялся нахваливать моего отца. Я согласно кивал. Потом рассыпался в ответных любезностях. Мол, комбинат процветает, на территории порядок, а секретарша — прелесть. Он осклабился:

— Что есть, то есть. Хорошо, жена не знает.

— Есть вещи, о которых женам знать не положено, — выпалил я.

— А сам-то? Женат? — подмигнул Сидор Михайлович.

— Нет.

— Что так?

— Жду подходящую партию.

— Это правильно. С женитьбой спешить не надо. Я вот тоже, по молодости да по глупости. Поспешил. Сейчас вторым браком. Молоденькую взял.

«За каким же чертом ты ей изменяешь?» — подумал я, ослепительно улыбаясь. Потом слегка подлизался:

— У вас скоро юбилей. Я слышал: семьдесят. Ни за что не скажешь! Отлично выглядите! Я бы даже предложил вам партию в теннис, несмотря на то что моложе в два раза.

— За чем же дело стало? — оживился он. — Конечно, сыграем!

Я понял, что это приглашение. Вот будет весело, если на юбилее мы встретимся с блондинкой!

— Ну, пойдем, — сказал Сидор Михайлович и первым направился к дверям.

Я не верил своему счастью. Он что, хочет показать мне комбинат?! Какая удача! В приемной друг против друга сидели хорошенькая секретарша и мрачный папаша Горб. Фотограф угрюмо молчал, а она бойко стучала по клавиатуре. Увидев нас, и он, и она одновременно вскочили.

— Это Викуся, девочка моя, — ласково отрекомендовал Сидор Михайлович.

— Сопровождающий, — представил я Сгорбыша.

Директора комбината это ничуть не удивило. Я ж персона! Мне положена свита. Викуся призывно смотрела на меня и мило улыбалась. Но я был на работе. Меня сейчас интересовали не хорошенькие женщины, а дымящиеся трубы. Сидор Михайлович лично показывал мне комбинат, заостряя внимание почему-то на теплосети. Уж не думает ли он продать львиную долю акций моему отцу?

— Все разрешения имеются, трубы заменили, котельная может дать больше мощностей, — соловьем заливался Сидор Михайлович.

Сгорбыш беспрепятственно сделал нужные снимки. Когда директор заметил это, он даже поощрил:

— Вот правильно. Надо снимать. Все в полном порядке, зачем мне лукавить?

В общем, я едва от него отделался. На прощание Сидор Михайлович долго тряс мою руку. Пришлось повторить приглашение:

— Ну, так мы вас ждем.

— Великолепно!

За проходной Сгорбыш усмехнулся и спросил:

— Ну и как ты теперь выкрутишься?

— Придумаю что-нибудь, — беспечно сказал я, а потом спохватился: а что, собственно, имел в виду Сгорбыш?

— Ты, должно быть, пообещал ему первую полосу в газете с многомиллионым тиражом, — пояснил тот. — Или телеэфир на халяву. А, сынок?

— Это моя печаль.

— Я ж говорил: все дело в твоей дьявольской улыбке.

Дело было в том, что я поступил нехорошо. И мне надо поставить в известность родителей. Мать, конечно, простит, зато отец не одобрит. Ладно бы я сделал это за большие деньги. Но гонорар-то копеечный! Мне предстоял серьезный разговор, который лучше не откладывать в долгий ящик. Но и этот день еще был не закончен.

Мы отъехали на безопасное расстояние и стали ждать. Вскоре Сидор Михайлович поехал обедать. Или на переговоры. Во всяком случае, он направился в ресторан. Благодаря безумному количеству машин в Москве нам удалось за ним проследить. Вот если бы я был на красном «Порше», появились бы проблемы. Такая машина в любой пробке заметна.

Сидор Михайлович отпустил «БМВ» с личным шофером и вошел в ресторан, а мы остались снаружи. Я все гадал: запомнил он Сгорбыша или же нет? Может фотограф войти внутрь и сделать пару снимков по теме: «Юбиляр за обедом»? Нет, это нереально. Никто не разрешит снимать в ресторане. Фешенебельное заведение, полно охраны. Оставалось ждать. Вскоре к ресторану подъехал новенький «Мерседес»-купе, и из него выпорхнула юная красивая шатенка. Я почувствовал толчок в самое сердце и шепнул Сгорбышу:

— Снимай.

— Ты думаешь…

Я молча кивнул. Что-то мне подсказывало: войдя в ресторан, шатенка направится прямиком к тому столику, за которым сидел Сидор Михайлович. На всякий случай Сгорбыш щелкнул и ее машину.

Я настроился на долгое ожидание. Если это любовница, то ворковать они будут долго. В отдельном кабинете, под хорошую закуску. Но к моему удивлению, обед не затянулся. Минут через сорок они вышли из ресторана вместе. Рука об руку. Сидор Михайлович сел в машину шатенки. Я был уверен, что они едут в уютное гнездышко, и гадал: как поступить? Надо нам это снимать или не надо? Мы все-таки двинули следом. К моему удивлению, они поехали не на квартиру к ней, а в магазин. И не в один. А выбирали… Мужскую одежду!

Сгорбышу удалось заснять через стеклянную витрину, как Сидор Михайлович примеряет костюм. Потом директор комбината долго выбирал ботинки. Галстук же тщательно подбирала шатенка. А потом они поехали в ювелирный. Видимо, она потребовала компенсацию за хлопоты. Я было подумал, что Сидор Михайлович нанял стилиста. Но он так нежно гладил ручку шатенки! И что-то ласково шептал ей на ушко, отодвинув каштановую прядь. А она так мило щебетала! И все время называла его «дорогой». Если они не спят вместе, то я монах! Ай да Сидор Михайлович! Ай да папаша! Семьдесят лет! Дай бог и мне иметь такую прыть в его-то годы!

В общем, мы сняли немало интересного. Домой к шатенке он так и не поехал. Часа через три пара вновь зашла в ресторан, откуда Сидор Михайлович вызвал служебную машину. Из ресторана шатенка поехала в неизвестном направлении, а он — на Рублевку. Часам к семи вечера мы все туда добрались. Я подумал: а не зайти ли домой? Какой смысл возвращаться в Москву, а потом вновь ехать сюда — объясняться с отцом? Я стал придумывать план, как мне отправить Сгорбыша в Москву, а самому остаться.

— О чем думаешь, сынок? — спросил он, словно подслушав мои мысли.

— Видишь ли, Горб… Есть одна женщина… Очень красивая…

— Я знаю, что ты бабник, сынок, — ласково сказал он. — Неужто и до Рублевки добрался? Ну и аппетиты у тебя!

Я говорил о матери, но не стал спорить.

— Да, она живет поблизости. Я хотел бы ее навестить, раз уж судьба меня сюда занесла.

— Ты бы ей позвонил для начала, — усмехнулся Сгорбыш. — А вдруг место занято?

— О! Для меня в ее сердце всегда найдется место! Меня там никто не заменит!

— Что ж. Раз ты так уверен. Конечно, езжай к ней.

— А ты?

— Доберусь как-нибудь. Не в пустыне же. К тому же у меня полно работы.

Он потряс камерой. Снимал упрямый Сгорбыш все-таки на пленку. Некоторые кадры, казавшиеся мне особенно интересными, я дублировал на цифру.

В это время мы подъехали к воротам особняка. Судя по всему, дом был не слишком большой. Но Сгорбыш присвистнул:

— Ого!

Интересно, что бы он сказал, увидев особняк моих родителей? А наш бассейн? Теннисный корт? Когда Сидор Михайлович подъехал к воротам и посигналил, из приоткрывшейся калитки выскочила собака. Должно быть, та самая. Любимица. Я закусил губу от смеха и сказал Сгорбышу:

— Возьми фотоувеличитель.

Она была размером с кошку. Абсолютно голая, розового цвета. На тонких паучьих ножках. Но у нее были уши, как у осла, длинные и покрытые густой белой шерстью.

— Что это? — в недоумении спросил Сгорбыш.

— Ты что не видишь? Собака! Тебе ее заказывали. Снимай.

Он пожал плечами и навел объектив. Дважды щелкнул существо. К нашему удивлению Сидор Михайлович шикнул на любимицу, чтобы не тявкала, а когда она не унялась, поддел ее ногой и, как мячик, зашвырнул на участок. Потом зарычал:

— Леля! Да закроешь ты, наконец, ворота! И убери эту дрянь! У меня был тяжелый день!

Появилась та самая блондинка. Выходит, ее зовут Лелей. Защебетала:

— Сейчас, сейчас! Мими! Иди к мамочке! Мими! Папа сердится!

— «Футбол» отдавать будем? — смеясь, спросил Сгорбыш.

— Себе оставим, — тоже улыбаясь, ответил я.

Ворота закрылись. Забор — в два человеческих роста. Если блондинка хотела, чтобы мы сняли семейный ужин, она должна была оставить для нас со Сгорбышем лаз. Но лаза не оказалось, и мы сочли свою миссию выполненной.

— Как думаешь, что она от нас хотела? — задумчиво спросил Сгорбыш перед тем, как мы расстались.

— Кто знает? — пожал плечами я.

— Оказалось, что его любовница — шатенка на «Мерседесе», а вовсе не секретарша, как мы думали. Телку сдавать будем?

— А как же? Пусть сами разбираются. Сделаем снимки с запасом. У нас ведь много дымящих труб. Впарим ей как можно больше производственных мощностей. А против шатенки поставим жирный знак вопроса. Она сама разберется, что выкинуть и чем дополнить. Может, она хочет развода? А может, наоборот. Но хочет знать наверняка, кто ее соперница. Логику женщин понять невозможно. Во всяком случае, мы свою работу выполнили.

— Грязная работа, — поморщился Сгорбыш.

— Ну, брось ее.

— А деньги? Послушай, почему именно нам все это достается?

— Что это?

— Грязь. Чистенькими, пожалуй, были только жених с невестой. И то без скандала не обошлось.

— А чего ты хотел? Бедному человеку не придет в голову выкинуть тысячу долларов за такой оригинальный подарок, как фотоальбом. Он купит что-нибудь полезное, для дома, для семьи. В крайнем случае, даст деньгами. Значит, мы имеем дело с людьми, которым все это уже приелось. Которые не пользы хотят от вещей, а развлечений. Хлеба у них завались, надо зрелища. И не абы какого. С перчиком. Подарок-сюрприз. Ну, и чего ты хочешь?

— На пенсию, — усмехнулся Сгорбыш. — Стар я уже для таких игр.

И мы разошлись в разные стороны. Он — домой, и я — домой. Только он поехал в однокомнатную берлогу на окраине Москвы, а я — во дворец с десятью спальнями здесь же, на Рублевке. Встретили меня с распростертыми объятьями. Когда я рассказал историю проникновения на территорию комбината отцу, он долго смеялся. Просто-таки хохотал. Заливался смехом.

— И ты, говоришь, даже сделал снимки? — вытирая слезы, спросил папа.

— Да, — скромно опустил глаза я.

— Ох! Ну, ты мне, конечно, помог!

— Ты что, собираешься купить комбинат?

— Нужен он мне был! — усмехнулся отец. — Предприятие убыточное. Трубы гнилые, котельная скоро рухнет.

— То-то он ужом вился! Выходит, продать хотел? Но что же мне теперь делать! Ведь я его пригласил!

— Ладно, как-нибудь справимся. Я ему позвоню.

— Спасибо, папа! За мной должок.

— А что с тебя взять? — задумчиво спросил отец. — Оболтус ты, Леня. Ладно. Иди к матери. Ждала.

Вечер прошел в тихой семейной обстановке. Мы ужинали, пили бордоское вино десятилетней выдержки, говорили о политике и искусстве. Мама была счастлива. Я ведь долго не баловал ее своим вниманием. Под конец она спросила:

— Леня, а кто автор замечательного портфолио, которым я никак не могу налюбоваться?

— Ты имеешь в виду мои фотографии? — кисло спросил я.

— Именно.

— Один человек. Я с ним работаю. Он, действительно, гениальный фотограф.

— Может быть, он сделает и мой портфолио?

— Мама! Ты хочешь приехать к нам в студию?! Да ты знаешь, что это за место?!

Мать с отцом переглянулись. Я и не думал, что есть такая профессия: «светская львица». Оказалось, есть. Работа эта такая трудная, что им, светским львицам, надо молоко за вредность давать. Моя мать, к примеру, всегда занята. Она не появляется на публике дважды в одном туалете либо строго это дозирует. Если среди приглашенных ее видели в этом наряде двое-трое, в крайнем случае пятеро, то можно. Но после второго банкета или приема наряд можно списывать. В нашем особняке есть отдельная комната, где хранится только женская обувь. Мамин день расписан по минутам. Утро она начинает в бассейне, продолжает в салоне красоты, а заканчивает на светском рауте. Ее везде хотят видеть, и она всегда неотразима. Первое следует из второго. Она — законодательница мод, дама с безупречным вкусом. Я представил, как она приходит к нам в студию, потом позирует Сгорбышу под шушуканье «задника», и содрогнулся.

— Но можно ведь вызвать его сюда? — спросил отец. — Приезжает же к нам мастер маникюра и массажист.

— И парикмахер, который стрижет собачек, — кисло добавил я. — Но SPA-процедуры мама проходит в местах, для этого отведенных.

— У них специальная аппаратура, — улыбнулась мама.

— У фотографа тоже аппаратура. Если ты хочешь студийные снимки, то делаются они не дома.

— Мы создадим ему все необходимые условия, — заверил отец. Он безумно любит мою мать и во всем ей потакает.

— Зачем тебе эти фотографии? — спросил я у матери.

— У меня скоро юбилей, — улыбнулась она. Видимо, знаменитую улыбку я унаследовал от нее. Она тоже не умеет плакать, когда ей больно.

— Не скоро. Тебе только-только исполнилось сорок девять.

— Осталось меньше года. Я давно уже не видела таких хороших снимков.

В этот момент отец встал и отошел к окну. Потом извинился и удалился в другую комнату. Дела его надолго не отпускали.

— Мама, есть один тонкий момент. — Ей я мог открыться.

— Какой же, сынок?

Сынок! Я невольно вздрогнул. Ну, как ей объяснить?

— Этот человек — мой напарник. Но он не знает, кто я. Он не знает, что мои родители богатые люди, и я могу вообще не работать. Мы с ним так здорово ладим, потому что он думает обо мне, как о равном. Я не хочу, чтобы ты все испортила. Я дам тебе номер его телефона, если ты не скажешь, что я твой сын. Ты просто заказчица. Богатая клиентка с Рублевки. Но ко мне это не имеет никакого отношения.

— Хорошо, — улыбнулась мать и потрепала меня по волосам. — Я сохраню твою тайну. А папе мы вообще ничего не скажем. Он предоставляет мне полную свободу действий. У него своя работа, у меня своя. Снимки чудесные. Их можно разместить в глянцевых журналах. К тому же я щедро ему заплачу.

— Тогда записывай номер мобильного телефона! — весело сказал я. Деньги Сгорбышу нужны.

— Записала, — сказала мать, поглаживая блокнотик. — А кого спросить?

— Его фамилия Сгорбыш. Павел Сгорбыш.

Мне показалось, что она в замешательстве. Во всяком случае, она задумчиво сказала:

— Где-то я слышала это имя. В связи с чем-то.

— Он хороший фотограф, — заверил я. — Но пьет. Была неприятная история с известной актрисой. Я знаю, ты иногда смотришь этот сериал. Ее снимки в обнаженном виде были обнародованы в Интернете.

Я назвал имя.

— Ах вот оно что! — всплеснула руками мать. — Но почему мне знакома его фамилия? Где же я ее слышала?

— Может, его вычислили? И все знают, кто продал снимки? Мир полон слухов.

— Я это уточню. И ты говоришь, что работаешь с этим… как его? Сгорбышем?

— Он мой напарник. Знаешь, мне с ним интересно. Он — гений фотографии! Жаль, что ненавидит цифру. Но я над этим работаю.

— Какой же ты еще ребенок. — И она вновь ласково потрепала меня по волосам. Потом что-то записала в золотом блокнотике и поднялась. — Не хочешь погулять по парку? У нас расцвели чудесные розы.

Она была самой чудесной розой, расцветшей в этом саду. Высокая эффектная блондинка, которой никто не дал бы ее сорока девяти. На длинной шее цвел гордый бутон головы. В прекрасном взгляде фиалкового цвета сквозила легкая грусть. Мне казалось, что это богиня, рожденная из пены морской. Она тоскует по цветочному нектару, которым питалась там, на облаках. Ее руки никогда не знали тяжелого труда, ноги всегда ласкала удобная и дорогая обувь. Но она отчего-то грустила. Я знал, что родители любят друг друга, что моя мать выше всяких подозрений. Ее репутация была безупречной. Отчего же эта фиалковая грусть? Мне так хотелось сделать ее счастливой!

Мы гуляли, болтали о пустяках. Раз уж я во всем признался, я мог быть откровенным. Рассказывал о своем напарнике, умолчав, разумеется, о пари. О его странностях, фанатичном увлечении фотографией. Она с интересом слушала. Ведь я проводил с ней так мало времени! Свинья, конечно.

— Ма, в чем дело?

Я заметил, что она потирает указательными пальцами виски. Ее руки с тонкими запястьями были усыпаны росинками бриллиантов. Я вдруг подумал, что не она создана для роскоши, а роскошь — для нее. Такие женщины украшают жизнь, это и есть их предназначение. Она молчала, и я переспросил:

— В чем дело, ма?

— Небольшая мигрень. Не обращай внимания.

— Может, тебе лучше прилечь?

— Я хочу побыть с тобой. Ведь ты скоро уедешь.

— Я останусь ночевать.

— Тебе ведь завтра на работу. На дорогах пробки.

— Встану пораньше, — отмахнулся я. — Кстати, что говорит папа о моей работе?

— Он тебя уважает.

— Вот как? — удивился я.

— Он сам начинал подсобным рабочим на стройке…

— Папа? Подсобным рабочим?

Я знал семейное предание. О том, как папа работал на стройке — прорабом, начальником участка, а потом и всего объекта. О переводе в стройтрест, а потом и в министерство. О том, что он был подсобным рабочим, раньше не говорили.

— …Там мы и познакомились.

— Где?

— На стройке.

— А ты там что делала?

— Работала, — спокойно ответила мать.

— Где? На стройке?

— Что ж тут такого? Я работала штукатуром-маляром, — ровным голосом сказала она. — Когда провалилась на экзаменах в театральное училище, пошла работать на стройку, чтобы мне дали койку в общежитии.

Слова «койка» и «общежитие» оскорбляли ее уста, и я поспешил закрыть тему. Я ведь помнил ее только такой: холеной, пахнущей дорогими духами, всегда модно и дорого одетой. Ее руки, ласкавшие меня в детстве, были мягкие и душистые. Я взял эту ласковую руку и поцеловал. Мы улыбнулись друг другу…

Когда утром следующего дня мы встретились со Сгорбышем, я небрежно сказал:

— Возможно, что на днях тебе позвонит богатая заказчица. Мог бы ты еще разок съездить на Рублевку?

— А ты времени даром не теряешь, сынок, — усмехнулся он. — И каков твой процент?

— Это мой подарок. Не переживай, я не внакладе.

— Надо думать! Вид у тебя, как у кота, съевшего миску сметаны!

Я всего лишь провел вечер с родителями, а ночь дома. Но согласно кивнул. Потом спросил:

— А что делал ты?

Он с гордостью показал вчерашние снимки. Их было много. Некоторые он продублировал. Весь материал мы покамест сложили в ящик нашего общего рабочего стола и заперли его на ключ. Раньше Сгорбыш этого не делал. Я задумался. А когда он начал запирать ящик? Месяца два назад. Неужели у нас что-то пропало? Во всяком случае, теперь он ящик запирал.

— И как зовут даму? — вскользь поинтересовался Сгорбыш.

— О! У нее необычное имя! Эвелина.

— И в самом деле, необычное. Редкое. Я бы сказал: редчайшее. Псевдоним?

— Все так думают, — улыбнулся я. — Что она бывшая модель, которая взяла псевдоним. Но это имя записано в паспорте. Ее так зовут с момента рождения. Она в действительности Эвелина Вячеславовна, по мужу Петровская.

— Как-как?

Он подергал запертый ящик. Вид у Сгорбыша был рассеянный, словно он что-то забыл.

— Эвелина Вячеславовна.

— А-а-а… Буду знать. Ну, давай работать.

Прошло больше недели. Пора было отдавать заказ, но Сгорбыш все тянул. Я тоже не горел желанием нанести визит холеной блондинке. К тому же у меня возникли проблемы. Я уже упоминал о срыве, свидетелем которого стал. Причины его я так и не понял. Почти три месяца Сгорбыш был «в завязке». С того момента, как я выиграл пари. И вдруг…

Это произошло не в день получки. Не в день, когда ему заплатили за халтуру. И не тогда, когда с деньгами явилась очередная топ-модель. Это произошло на ровном месте. Ни с того ни с сего. Мы никуда не ездили. Я никуда не отлучался. Все происходило на моих глазах. Ничего не случилось. По крайней мере, я ничего не заметил. Он работал над снимками, звонил заказчикам, ему звонили заказчики, договаривались о встрече. Я не оставлял его одного дольше чем на десять минут. Я никуда его не отпускал. Он весь день провел в студии. Проявлял и печатал фотографии. Тем не менее на следующий день он не вышел на работу.

Я кое-как подобрал громы и молнии, которые метал главный, и попытался залатать дыру. А потом рванул к Сгорбышу. Он храпел на диване, будучи пьяным в стельку. На полу у продавленного дивана в ряд стояли пустые бутылки. Водка и пиво. Это было серьезно. Я не понимал, что случилось?

— Что случилось? — спросил я, когда мне удалось его растолкать.

— А… это ты…

Сгорбыш смотрел на меня мутным взором. Вдруг его лицо исказилось. На нем застыло выражение ужаса! Горб отшатнулся:

— Ты-ы-ы…

— Что случилось?

— Пью я, — устало ответил Сгорбыш.

— Это я вижу. А в чем причина?

— Пью я, — упрямо повторил он.

— Горб, нам надо работать.

— Зачем?

— Но ты же человек!

— Пью я… Отстань.

В его голосе была такая безысходность! Что-то случилось. Он находился в глубоком нокауте. Настолько глубоком, что ему требовалась палата реанимации. Собственно, с этого момента все и началось. Поэтому я позволю себе выделить дальнейшие события в отдельную главу.

Крупным планом

В тот день мне так и не удалось привести его в чувство. Но на следующий он приехал на работу. Хотя и к полудню, но приехал. Буркнул:

— Привет. — И сразу же от меня отошел.

Я видел, что он не хочет со мной разговаривать. Выглядел он неважно: на щеках и подбородке щетина, глаза мутные, но как-то держался. Изо всех сил делал вид, что занят работой. Я видел, что руки у него дрожат. Мы почти не разговаривали. Я справедливо полагал, что это у меня есть повод дуться. Не я его подвел, а он меня. Но Сгорбыш упрямо молчал. Из-за этого и получилась накладка.

К субботе я спохватился: а как же заказ? Пятница, вечер! Завтра у Сидора Михайловича юбилей! А подарок? Сгорбыш же как назло уехал. Испарился. Куда он подался, я понятия не имел. Хотел было ему позвонить на мобильник, но потом подумал: много чести! Пока он передо мною не извинится, я не буду с ним разговаривать. В конце концов, это свинство. Мог бы объяснить. Мол, денег задолжал. Проигрался. С квартиры просят. Я же ему честно сказал тогда: женщина бросила. А он, гад такой, молчит! Что это за тайны, в которые он не хочет меня посвящать?

Как потом выяснилось, своим молчанием он спас мне жизнь. Ведь с этого момента, как вы уже догадались, я его больше не видел. Он уехал в неизвестном направлении, не сказав мне ни слова. Возможно, что при нем были роковые снимки и их негативы. Но это я понял уже потом. После того как узнал, что его убили.

А в пятницу вечером я был в бешенстве. Закончив с основной работой, полез в ящик стола. Заперт. Я чертыхнулся. У меня осталось так мало времени! Не дай бог иметь дело с разгневанной блондинкой! С халтурой, приносящей хорошие деньги, можно попрощаться, если мы не выполним ее заказ. О чем думает Сгорбыш? Я еще раз выругался.

— Ключик ищешь? — ехидно спросил кто-то.

Я обернулся. «На птичьих правах». Как, бишь, его имя? Но лицо знакомое. Значит, работает здесь месяца три, уже успел примелькаться. Парень лет двадцати, тощий, глаза бегают. Кажется, у него кличка Длинношеее.

— Ищу. Тебе-то что?

— А не надо запирать!

— Это разве твое? — с усмешкой спросил я.

— Подумаешь, тайны!

Он вытянул шею в сторону моего стола. Вместо трех «е» на конце стало пять. «Еееее» мстительно хихикало. Мне захотелось дать ему щелбана. Но вместо этого я обратился с вопросом:

— Открыть можешь?

— Запросто!

— Вперед!

Я не умею взламывать замки, и у меня не было времени, чтобы дождаться слесаря. Пятница, вечер. Как думаете, сколько придется ждать? До утра понедельника. А пять «е» легко справился с замком при помощи английской булавки. Я бы заинтересовался этим, если бы так не спешил. Поэтому отпустил его с миром, отобрав только булавку и дав щелбана. И принялся работать. Мне показалось, что фотографий меньше. Во всяком случае тех, на которых были запечатлены трубы. Но времени раздумывать над этим у меня тоже не было. Сгорбыш даже не удосужился купить альбом! Я отправился в приемную шеф-редактора и пустил в ход всю магию своей улыбки. В течение пяти минут секретарша, словно кобра, вытягивалась из-за своего стола на волшебный звук моего голоса. И, как зачарованная, тянулась к двери. Когда она ушла в магазин за альбомом, я прокашлялся и пошел по коридору — распространять свои чары на всех, кто попадется под руку. Мне нужны были все женщины мира. Я опаздывал.

В течение часа на меня пахала вся женская половина редакции. Проклятый Сгорбыш! До чего он меня довел! Вернул в былые времена, когда я повышал квалификацию! Я не помню, что им всем наобещал. По-моему, меня посадят за многоженство. Но к восьми часам вечера альбом был готов. Под фотографиями красовались аккуратные наклейки с подписями. Одна способная девушка даже украсила его шаржем. Получилось так мило, что я ее расцеловал. И как на крыльях полетел к своей машине.

Пятница, вечер. Я добрался на Рублевку к одиннадцати часам. И подумал, что вновь придется ночевать в родительском особняке. Я ужасно устал. Я проклинал Сгорбыша. Подъехав к знакомым воротам, я принялся отчаянно сигналить. Раз, другой, третий. Но мне никто не открывал. Я вышел из машины и принялся барабанить в ворота кулаками. Наконец открылась калитка. Холеная блондинка обрушила на меня ледяной душ из обоих кранов водянистых глаз:

— Что случилось?

— Ваш альбом.

— Я не понимаю.

— Вы сказали: привезите лично.

— Но…

— Вам больше не нужны эти фотографии?

Она окинула меня внимательным взглядом, с головы до ног, водянистая поверхность ее глаз чуть потеплела, и блондинка посторонилась:

— Хорошо, заходите.

— А машина?

— Ничего с ней не случится, — раздраженно ответила женщина.

Моя машина не шла ни в какое сравнение с той, которой владела она. Дешевка ее не интересовала. Я тоже не слишком дорожил своей машиной, поэтому согласился на выдвинутые условия. Вошел через калитку и огляделся. Как я и предполагал, домик был небольшой, но уютный. Участок крохотный, тем не менее на нем разместилось немало полезных построек и даже миниатюрный бассейн. Стояла светлая и тихая летняя ночь, и мне удалось разглядеть у бассейна сервировочный столик и пару шезлонгов. Даже показалось, что на столике красуется конусообразный бокал для коктейля. А в нем плавает ломтик лимона. Я чуть не застонал: во рту скопилась слюна. Я ехал сюда два с лишним часа, по пробкам, и у меня во рту не было ни капли!

— Нечего пялиться, — сказала блондинка. — Ну? Давайте ваши снимки!

— Быть может, мы пройдем в дом? Здесь неудобно.

Я гордился своей работой, а она отнеслась к ней столь пренебрежительно! Даже не впустила на участок мою машину! А я так добивался того, чтобы меня пропустили на территорию комбината! Дабы сделать снимки, которые она заказала! Ненавижу богачей! Они думают, что за деньги можно унижать людей! Можно над ними издеваться! Сволочи — буржуи! Я начал злиться. Даже позабыл на время, кто мои родители и кто я сам. И, злясь, прошел к дому. У меня появилось намерение добраться до ее спальни, но она встала на моем пути еще в холле.

— Давайте!

— Где бы нам присесть? — Я начал оглядываться. И намекнул: — У меня при себе немало интересных фотографий.

— Хорошо. Идите на кухню. — Она кивнула на левую дверь.

Мда-а… Намек не поняла. Непробиваемая женщина! Что делать? Не маньяк же я? Оставим мысль о ее спальне. Пришлось пройти на кухню и разложить драгоценные снимки на кухонном столе. Те, которые не вошли в альбом. Блондинка подошла и взглянула на них с жадностью, отодвинув альбом. Потом быстренько перебрала и раздраженно сказала:

— Это не та собака!

— Не понял… — растерялся я. В доме не было других животных кроме нее и того существа, которое тявкало за стенкой. Судя по всему, в ее спальне. Я так и думал, что место занято.

— Вы с напарником — идиоты!

— Послушайте…

— И слушать ничего не хочу! Это не та собака!

Она вновь принялась копаться в снимках. Потом сквозь зубы сказала:

— Не понимаю, как вам это удалось?

Я подумал, что она говорит о снимках шатенки и ее «Мерседеса». Но к моему удивлению, эти фотографии ее не заинтересовали. Она равнодушно отодвинула шатенку в сторону и вцепилась в те снимки, на которых была территория комбината. Потом сказала:

— Да уж, это будет сюрприз так сюрприз! Он останется довольным. Уела я их всех. Пусть ценит. Не у каждого есть такая женщина.

Я не понимал, о чем она говорит. Да и, честно сказать, не хотел вникать в ее проблемы.

— В целом же здесь нет ничего нового, — сделала вывод блондинка. — А это что за гадость?

Она выдрала из альбома шарж, скомкала его и отбросила в сторону. Я оцепенел. Рисунок был великолепен! К тому же я заплатил за него пламенным поцелуем! Дороже у меня ничего нет! Блондинка же прицельно меня добила:

— Я вообще не понимаю: зачем вы приехали?

— Как это? — окончательно растерялся я. — Вы же заплатили деньги…

— Все, что хотела, я уже получила.

— Не понимаю…

— Вы что, тупой? Ваш напарник уже привез мне альбом!

Я оторопел. Сгорбыш был здесь?!

— Когда? — только и спросил я.

— Сегодня.

— Он мне ничего не сказал.

— Интересно же вы работаете! Друг с другом договориться не можете! Что уж говорить о заказчиках!

Она на минутку вышла, а вернулась с альбомом. Хлопнула его на стол и сказала:

— Вот.

Я уставился на альбом. Потом дрожащими руками открыл его. Почти то же самое. Разве что завода чуть больше. И трубы. Я быстренько пролистал альбом и отметил, что сделано на совесть. Сгорбыш с работой справился. Но почему он мне ничего не сказал? Я был в недоумении. Ситуация вышла из-под моего контроля. Я спросил:

— Почему тогда вы меня впустили?

— Я же сказала: это не та собака! — нервно сказала блондинка. — Я думала, вы поспешили исправить свою ошибку и привезли мне нужные снимки. Хотела даже вас похвалить. Напрасно надеялась. Вы с напарником из породы идиотов.

Я опять ничего не понимал. И даже пропустил мимо ушей очередное оскорбление. Шатенка ей, видите ли, не интересна, а какая-то собака…

— Скажите хоть, что за порода?

— Лабрадор, — сухо ответила она.

Вот лабрадора-то я и не заметил. Хоть убейте меня! Все, что я смог сказать:

— Извините.

— Уходите, — велела блондинка.

— Вы кого-то ждете? Кстати, а где ваш муж? Еще на работе?

— Идите вон!

А! Понял! Она так нервничает, потому что муж у любовницы? Бедняжка! А чего она хотела? Ему семьдесят.

Я направился к выходу, но в дверях спохватился:

— А негативы вы получили?

— Я все получила, — раздраженно ответила блондинка. — Если у вас нет собаки, мне больше ничего не нужно.

Опять эта собака! Золотая, что ли? Либо у нее в ошейнике зашит секретный шифр ЦРУ. Я вышел из уютного особнячка в полном недоумении. Мне захотелось ополоснуть лицо холодной водой, и я направился к бассейну.

— Куда?! — завизжала блондинка.

Теперь я увидел, что не ошибся: на столике бокал с остатками коктейля. До жути захотелось промочить горло. Здесь, знаете ли, никаких нервов не хватит! Она визжала от возмущения, но мне было наплевать. Я теперь хам, потому что она хамка. Мы были на кухне, а она даже не предложила мне стакана воды, не то что чашечки кофе! Меж тем я так устал.

Сначала я заметил коктейль. И протянул руку к конусообразному бокалу. Срочно надо выпить. Срочно. Здесь никаких нервов не хватит… Здесь никаких… здесь…

— Что вы себе позволяете! — визжала блондинка.

Моя рука сама собой опустилась. Но не потому, что она так кричала. А потому, что у меня пропала жажда. Я стоял у бортика, смотрел в бассейн, и меня слегка мутило. В бассейне лежал труп. На дне, выложенном голубой плиткой. Но бассейн был такой мелкий, а вода такая прозрачная, что казалось, будто он плавает на поверхности. И слегка раскачивается. То ли бассейн такой маленький, то ли труп такой огромный, но было ошущение, что он заполнил собою все голубое пространство. Мужчина высокого роста. С седыми волосами. Худой. Господи! Да это же Сидор Михайлович!

Я не сразу его узнал. Во-первых, потому, что он был мертв. Во-вторых, его правый глаз вытек. На месте глаза зияла безобразная дыра, хотя крови не видно. Вода в бассейне — прозрачна, как слеза. Я не сразу сообразил, что делать. Стоял в оцепенении и тупо смотрел на труп. Директор комбината был в одних плавках. До безобразия худ. И слегка раскачивался. Сначала я подумал, что он неудачно искупался. Поскользнулся, упал в бассейн, ударился головой о бортик и утонул. Но как же тогда вытекший правый глаз? На дне бассейна нет ничего, что могло бы нанести такую травму. Стенки гладкие, дно ровное. Разве что лестница… Но налететь на нее глазом? Это надо постараться. И чтобы зияющая рана…

— Хам! — заорала блондинка, потом подскочила ко мне, замахнулась, видимо, ей было мало одного трупа в бассейне. Но я уже сообразил, что двое мужчин высокого роста туда не поместятся, и перехватил ее руку:

— Спокойно-спокойно-спокойно…

— Что вы себе по…

Тут наконец она прозрела. Потому что раздался оглушительный визг. Боже мой! Как же она кричала! Я даже вынужден был зажать ей рот:

— Спокойно-спокойно-спокойно…

Это меня отвлекло. Когда блондинка затихла и я ее отпустил, я полностью пришел в себя. И сказал:

— Раз с вами все в порядке, то я, пожалуй, пойду.

И я повернулся к ней спиной. Трупы в бассейне не мое дело. Это не мой бассейн, а ее. Вот пусть она и разбирается. Но блондинка вцепилась в меня мертвой хваткой:

— Куда?

— Вы получили от меня все, что хотели. Мой рабочий день закончен, и я ухожу.

— Нет!

— Да пустите же меня!

Мне уже было не до шуток. Не в первый раз на мне висла женщина, но я никогда так страстно не хотел от нее избавиться. Я начал отцеплять ее руки.

— Нет! Не уходите! Нет!

Еще пять минут назад блондинка меня прогоняла. А теперь не хотела отпускать. В один миг она переменилась. Куда девалась холеная женщина с ледяным взглядом? Теперь она тряслась от страха и цеплялась за меня изо всех сил:

— Не уходите! Нет!

— Да что вам от меня нужно?!

— Помогите… — прошептала она и умоляюще заглянула мне в глаза: — Ну, пожалуйста.

— Да чем я могу помочь?

— Заберите это, — она указала на труп в бассейне.

— Да куда же я его заберу?

— Куда хотите. Он не должен оставаться здесь.

— Ваш муж, вы и разбирайтесь.

— Муж? Какой муж?

Я указал на труп.

— Он не муж.

— А кто? — оторопел я.

— Лю… — она всхлипнула. — Любовник.

Я оцепенел во второй раз за этот вечер. В голове у меня что-то щелкнуло. Сидор Михайлович выбирал костюм и ботинки с хорошенькой шатенкой. А также галстук. Сорок минут в ресторане. Новенький «Мерседес». Ювелирный магазин. «Дорогой, как я соскучилась, чмок-чмок». «Вторым браком. Взял молоденькую». И, наконец, собака. Она права: мы со Сгорбышем идиоты!

— Спокойно-спокойно-спокойно… — как заклинание повторял я. — Спокойно.

— Он не… — она еще раз всхлипнула. — Он не может оставаться здесь.

— Жена — шатенка? Та самая, на «Мерседесе»?

— Лена.

— А вы — Леля?

— Да. Мы подруги. Это я их познакомила. О! Какая же я дура!

— Она что, моложе?

— Да, — еще раз всхлипнула блондинка. — На пять лет. О!

— А с вами он давно?

Я огляделся и понял: давно. В этот участок немало денег вложено.

— Лет шесть, — подтвердила мои подозрения Леля. — Еще при первой жене. Он говорил, что не может развестись. А как только встретил Ленку, так сразу развелся!

— Но продолжал к вам наезжать? Так?

— Да.

— А что за собака?

— Лабрадор. Он его обожает. При разводе отсудил у первой жены. Огромные отступные дал.

— Эта собака сейчас живет с ними? С его новой женой?

— Да, — кивнула блондинка. — Он так привязан к своей собаке. Вот почему я так расстроилась: в альбоме нет ее фотографий. А это важная часть его жизни. Но зато там есть завод. Я хотела сделать ему сюрприз. К юбилею. Чтобы он оценил. На территорию проникнуть не так-то просто.

— А заодно попугать, — усмехнулся я. — Скажите, вы бы оставили снимки, где Сидор Михайлович заезжает в ваш дом? Кстати, на кого записано имущество?

— На меня. Снимки… Я не… не знаю.

— Вы оставили бы их себе, а если бы любовник бросил вас, показали бы Лене. Так?

— Не знаю.

— Маленькая месть. Вы умная женщина, Леля, — сделал вывод я. — Это значит, что вы прекрасно справитесь и без меня.

— Вы что, меня бросаете?!

— Да.

— Но что же мне делать?!

— Вызывайте милицию, — равнодушно сказал я.

— Но я не могу! — замахала руками она. — Не могу! Он мне не муж! Вы представляете, как это будет выглядеть? Директор комбината обнаружен мертвым в доме своей любовницы! В бассейне! В одних плавках!

— По-моему, это будет выглядеть нормально, — заверил я. — Достойная смерть для мужчины, которому завтра должно было исполниться семьдесят.

— Вы еще можете шутить!

— А что мне остается? Не вылавливать же из бассейна труп?

— Почему бы нет?

— Потому что я этого не хочу.

— Я вам заплачу.

Я чуть не расхохотался. Ну уж нет! На грязную работу я не подряжусь ни за какие деньги! Да и деньги мне, собственно, не нужны. Своих хватает. Но она этого не знала, потому продолжала меня уламывать:

— Я отдам вам все. Все, что хотите.

Леля смотрела на меня так выразительно, что я чуть не расхохотался. Берите все, что хотите, и меня в придачу — вот что означал этот взгляд. Ее тело меня тоже не интересовало, я видал и получше. У нее не было ничего, что могло бы меня заинтересовать. Мне ведь ничего не стоило позвонить папе. Вызвать сотрудников нашей службы безопасности и приказать им убрать тело. Они профессионалы. И следов бы Сидора Михайловича не нашли. Пропал человек, и пропал. Исчез. Не он первый, не он последний. Но она не заслужила, чтобы я о ней заботился. Вместо того чтобы помочь ей, я прозрачно намекнул:

— А на что вы рассчитывали, когда убивали его? Наверняка у вас был план: как избавиться от трупа. Вот и действуйте.

— Что-о?! Вы хотите сказать, что я…

— Здесь больше никого нет. Только вы и он, — я кивнул на бассейн.

— Но я понятия не имею, как он сюда попал!

— Хватит меня разводить, — не выдержал я.

— Я клянусь! Я его сегодня не ждала!

— Хватит врать!

— У него же завтра юбилей! Он должен был к нему готовиться!

— А почему же он тогда в одних плавках?!

— Не знаю!

— Врете! В доме наверняка его одежда!

— Нет!

— Да! Я не слепой! Когда я приехал, вы сидели у бассейна и пили коктейль!

— Я сидела одна!

— А он?!

— Его не было!

— Где не было?!

— Везде!

— И в бассейне?!

— И в бассейне!

Она кричала, я тоже кричал. Потом мой голос сорвался, и я тихо спокойно сказал:

— Все, что я могу для вас сделать, это промолчать. Меня здесь не было, я ничего не видел. Милицию вызовите сами.

Я решительно развернулся и направился к воротам. Хорошо, что она не впустила мою машину на территорию. Теперь я мог беспрепятственно уехать. Вот уж не знаешь, где найдешь, а где потеряешь! Если бы машина была здесь, она не выпустила бы меня из ворот, пока не запихнула в мой багажник труп. Похоже, он ей, действительно, не нужен. Блондинка не глупа. Она уже поняла, что у нее нет шансов заставить меня на нее работать. Не надо было с самого начала жадничать, хамить и называть меня идиотом. Я уже понял, что премии за хорошую работу из нее не выбьешь, зато порицаний сколько угодно. Сложная женщина, ей так трудно угодить! Пусть найдет кого-нибудь другого для решения своих проблем. А проблем у нее теперь будет немало.

Я аккуратно закрыл за собой калитку. Не моего ума дело, как, кто и откуда. Криминал меня не интересует. Я уезжал со спокойной совестью. Судьба блондинки меня не интересовала. Потом я вспомнил о том, что здесь сегодня уже побывал Сгорбыш. И ничего мне не сказал. И достал мобильный телефон.

Я звонил, но он не брал трубку. А потом раздались короткие гудки. Это означало, что Сгорбыш не хочет со мной разговаривать. Увидел на дисплее мой номер и нажал на кнопку: занято.

Я был в бешенстве: ну и денек! Ссора с напарником, бесполезная работа, которую я проделал, бесполезный путь по пробкам длиною почти в три часа и в довершение всего труп в бассейне! Блондинка, конечно, врет. Все очевидно. Они с любовником сидели у бассейна, пили коктейль. Обсуждали завтрашний банкет. Потом вспыхнула ссора, она его ударила. Чем? Это вопрос. То, что я не увидел орудие убийства, еще ничего не означало. Она могла его спрятать, пока я барабанил по воротам кулаками. Потом впустила меня. Она так нервничала, потому что в бассейне лежал труп. Зачем ей свидетель? А когда я его обнаружил, принялась играть в дурочку. В беспомощную женщину. «Ах, умоляю, спасите меня!» Знаем мы эти штуки. Пусть скажет мне спасибо, что не позвонил в милицию.

И тут я услышал вой сирены. Мне навстречу ехала милицейская машина. На ее пути никто и ничто не стояло, но сирена все равно была включена. Они не могли отказать себе в удовольствии перебудить жителей элитного поселка. Ненависть народа к олигархам уже давно превысила все допустимые пределы. О том, чтобы сюда вошли танки, мечтает население всех населенных пунктов страны, от крохотной деревушки до города-миллионника. Пока же сюда прорвалась только отдельно взятая милицейская машина. Возможно, что скоро подтянутся остальные.

Она все-таки вызвала милицию. Что ж, это разумно. Я не жалел о том, что бросил блондинку в такой сложной ситуации. Она получила то, что заслужила. Я вспомнил испорченный шарж и утвердился в своем решении. Хамство должно быть наказано. Потом решил забыть об этом как можно скорее.

Мать встретила меня улыбкой. Мне, правда, показалось, что улыбка эта усталая, а под глазами моей любимой женщины залегли глубокие тени. Но ведь полночь уже миновала, я ее разбудил, поднял с постели. Чего ж я хочу? Зевая, спустился и отец.

— Леня, ты? Что так поздно?

— Встретил милицейскую машину, — ляпнул я.

— Милиция? К нам?

— Не знаю, к кому. Кстати, ты еще ждешь в гости Сидора Михайловича?

— Сидора Михайловича?

— Директор комбината.

— Ах, это! Зачем в гости? Он пригласил нас с мамой на юбилей.

— Мама, ты можешь не ломать голову над тем, какое надеть платье. Ложись и спи спокойно.

— Леня, что случилось?

— Ничего. Завтра все узнаете. Кстати, мама, тебе Сгорбыш не звонил?

— Сгорбыш?

— Фотограф.

Они переглянулись. Я и в самом деле безумец. Приезжаю за полночь, начинаю расспрашивать родителей о малознакомых людях. Они стоят и смотрят на меня в недоумении. Как будто у них мало забот!

— Он куда-то исчез, — пояснил я. И пожаловался: — Не могу до него дозвониться.

— Нет, я никому не звонила.

— А он тебе?

— Но откуда у него номер моего телефона?

— Ах да!

Мать с отцом вновь переглянулись. Должно быть, вид у меня был неважный, потому что отец мягко сказал:

— Леня, иди спать.

— Спать, спать… — словно в забытьи пробормотал я. И в сердцах добавил: — Уснешь тут! Никаких нервов не хватит!

Мама не на шутку испугалась. Положила мне на лоб прохладную ладонь и спросила:

— Ты не простудился?

Мне и в самом деле казалось, что у меня жар. Меня била лихорадка.

— Извините, — пробормотал я. — Со мной все в порядке. Я просто перетрудился.

Горничная уже приготовила мою комнату, и я пожелал родителям спокойной ночи. Спал я плохо. Мне снился труп в бассейне. Худой мужчина высокого роста. Но это был не директор комбината. Это был Павел Сгорбыш. В одних плавках. Зато глаза целы. Седые волосы водорослями стелились по воде. Как оказалось, то было предчувствие. Больше я Сгорбыша не видел. Не видел живым.

Склейка

Итак, я проанализировал все эпизоды и решил, что криминал там, где есть труп. Ведь если разобраться: зачем Сгорбыш поехал без меня на Рублевку и повез фотоальбом? Не хотел, чтобы был свидетель. Значит, он собирался серьезно поговорить. Уж не с директором ли комбината? Они вполне могли назначить встречу в доме у любовницы. И там что-то случилось. В бассейне остался труп, Сгорбыш исчез, мне же достался лишь загадочный конверт.

Шерше ля фам. Дешевые бусы. Я положил их перед собой, на стол, и уставился на загадочное украшение. Бусинки были из пластмассы. По центру красовалась одна большая, белого цвета, с голубым «пояском». По бокам прилепились по три горошины бирюзового цвета. Далее, по обе стороны от них были нанизаны бусины среднего размера. Слева светло-голубые, справа темно-голубые. Штук по десять. И наконец, мелкие темные бусинки. Их вроде бы называют бисером. Глубокого синего цвета и чернильные. Штук по… На глазок по двадцать-двадцать пять. Я пригляделся. Ожерелье было асимметричным. Я бы даже назвал его нелепым. Чтобы оно хоть как-то смотрелось, бусинки следовало перемешать. Поочередно нанизать темно-голубые и светло-голубые, большие и маленькие, синие и чернильные. Логична была лишь большая белая бусина с голубым «пояском», которая красовалась в центре. Я бы его переделал, это ожерелье. А так получается бред. Нелепость. Ни одна женщина не решилась бы это надеть. Разве только сумасшедшая.

Я вздохнул. Потом аккуратно убрал бусы обратно в конверт и достал открытку. «Дорогая мама. Поздравляем тебя…» А ведь Сгорбыш стащил открытку со стола у сестры-хозяйки! Зачем? Чтобы презентовать ее мне? На всякий случай я решил отныне всегда носить конверт с собой. А вдруг меня осенит?

Итак, фотограф таинственно исчез в тот день, когда в бассейне у любовницы нашли труп Сидора Михайловича, директора комбината. Мобильный телефон Сгорбыша больше не отвечал. Я наведался к нему домой, долго звонил в дверь, но тщетно. Соседка сказала, что Сгорбыш куда-то уехал. Вещей при нем было немного. Рюкзак за спиной, вот и все. На работе решили, что Сгорбыш запил. Через неделю главный заявил, что его терпение лопнуло, и фотографа уволили. Я опять поехал к нему, чтобы сообщить эту приятную новость, но дома не застал. Хотя, по словам все той же соседки, из поездки он давно уже вернулся. Это означало, что Сгорбыш никак не мог слетать во Владивосток и оставить негативы Лене, Коле и Диме, чьи имена были указаны в открытке.

Когда же я приехал к нему еще через неделю, мне сказали, что Сгорбыш в больнице, чему я удивился. Спросил у всезнающей соседки:

— В какой больнице?

— Как это — в какой? — И, понизив голос, женщина сказала: — Он же алкаш!

— Как это алкаш? — еще больше удивился я.

— Так запойный же! Приехала «скорая» и увезла его в лечебницу. Сказали, белая горячка.

— А кто вызвал «скорую»? — поинтересовался я.

— Да он же и вызвал!

Это было нелогично. Человек, у которого приступ белой горячки, сам себя решает упрятать в клинику.

— А раньше с ним это случалось? Приступы?

— Да вроде как он уже лежал. Лечился, — пояснила словоохотливая соседка. — Я за ним приглядываю на всякий случай: когда приехал, когда уехал. Мало ли что? Алкаш ведь! Не дай бог, утюг забудет выключить или окурок незатушенный оставит. Спалит ведь и свою квартиру и мою. Когда забирали его, я все проверила.

— А в каком он был состоянии?

— Пьяный в стельку!

Значит, он знал место, где можно спрятаться. Но через несколько дней его и там нашли. Мне же это время понадобилось, чтобы самому найти Сгорбыша. Соседка не знала, в какую именно больницу его увезли. Честно признаться, я не спешил. У меня и в мыслях не было, что за фотографом охотятся. Тогда я никак не связывал его исчезновение с эпизодом в особняке у блондинки. С трупом в бассейне. А вот в том, что Сгорбыш запил, не было ничего удивительного. Я сам видел, как он сорвался. Я был на него зол. Вот чем объясняется мое промедление, которое стоило ему жизни.

Нашел я его уже в морге. Но и этот момент оттягивал, сколько мог. Сначала я подумал, что ларчик открывается просто. Проще некуда. И не нашел ничего лучше, как поехать на свидание со вдовой. Я имею в виду вдову Сидора Михайловича.

Я уже знал, что ее зовут Леной, что она шатенка, ей лет двадцать пять, и она ездит на новеньком «Мерседесе». Узнать ее адрес мне не составило труда. И ресторан, в котором она любит бывать. А также номер телефона. У нас ведь так много общих знакомых. Как я и предполагал, раньше она работала моделью. А уж моделей я знал великое множество, и любая из них готова была сломя голову лететь мне на помощь. Всего за сутки, обзвонив с десяток знакомых, я собрал о Лене исчерпывающую информацию. Потом позвонил ей и назначил свидание. В ее любимом ресторане. В три часа дня. Мне не хотелось, чтобы деловая встреча плавно перетекла в романтический ужин.

Она удивилась, но дала согласие. Кто смог бы устоять против моей испорченной репутации? Такие женщины, как Лена, не отказывают таким мужчинам, как я. Тем более она овдовела и вновь была на свободной охоте, а я оставался одним из самых завидных женихов Москвы. Я не сомневался, что Сидор Михайлович оставил ей состояние, но ведь денег никогда не бывает много. К тому же он не успел осчастливить ее ребенком, а Лена вполне созрела для материнства. Мы быстро договорились.

После смерти Сгорбыша я как-то сразу потерял интерес к своей работе. В редакцию меня больше не тянуло. Это было первое место, откуда я ушел добровольно. Сам написал заявление с просьбой уволить меня по собственному желанию. Сначала шеф-редактор, а потом и главный долго меня уговаривали. Чтобы остался. Сказали немало приятных слов. Что я талантливый, перспективный сотрудник, что меня— обожает весь коллектив, что я прекрасно справляюсь. Я расцвел от похвал, как маков цвет, и сказал, что подумаю. Но смерть Павла Сгорбыша произвела на меня столь сильное впечатление, что мне надо с этим разобраться. Так я стал свободным человеком, но с правом в любой момент вернуться. Я решил, что сделаю это в том случае, если у меня в руках будет сногсшибательный материал. Если мне отдадут на откуп первые пять страниц издания для сенсации. Если после этого я смогу, наконец, погрузиться в творчество. В созидание. Я мечтал написать роман. О загадочном конверте, в котором лежит ключ от сенсации. Головоломка из дешевых бус.

В общем, отныне я был свободен, как ветер, и знал наконец, что с этим делать. В три часа дня я сидел за столиком в модном ресторане и ждал очаровательную женщину, от которой хотел получить многое. Исчерпывающую информацию имеется в виду. Она опоздала на пятнадцать минут. Мы стояли в одних и тех же пробках, но я тем не менее приехал раньше. Я проиграл ей пятнадцать минут, чтобы она почувствовала себя комфортно. Правила игры с женщинами я знал прекрасно.

Она вошла, я махнул рукой, и хорошенькая Лена, улыбаясь, направилась к моему столику. Я улыбался в ответ своей знаменитой улыбкой. Меньше всего она была похожа на вдову, хотя со смерти ее мужа прошло так мало времени. Но Лена даже не утруждалась делать вид, что скорбит о безвременно почившем супруге. На ней были джинсы с сильно заниженной талией и яркий переливающийся топ. Я уставился на ее пупок.

— Привет! — сказала она и грациозно опустилась на стул. — Надо же! Леонид Петровский собственной персоной! Живая легенда!

— Ну что вы, — скромно ответил я. — Давно уже в отставке.

— Да брось! А роман с известной актрисой?

Она назвала имя той брюнетки, чьи фото в обнаженном виде появились в Интернете. Кстати, замечательная подборка! И хотя я сделал это из благих намерений, дабы отучить Сгорбыша от пьянства, мне тут же приписали очередное злодейство. Видимо, брюнетка публично сокрушалась о том, что не удалось продолжить знакомство. Репутацию мерзавца и пожирателя сердец мне создали сами женщины. Я был нем, как рыба, и никогда не хвастался своими подвигами. Они сами себя накручивали, разжигая любопытство. Придумывали ложные беременности и предпринимали фальшивые попытки покончить с собой. А потом распалялись еще больше. Вот и Лена смотрела на меня с жадностью, словно не верила своим глазам.

Я держал паузу, давая как следует рассмотреть себя, и в свою очередь беззастенчиво разглядывал ее. Вблизи она оказалась не так хороша: лицо плоское, глаза, как у кореянки, миндалевидные и косо посаженные, скулы широкие. Зато фигурка точеная. Запястья ее рук — на удивление тонкие, пальчики длинные, ногти острые. Лак на ногтях алого цвета. Я готов был поспорить, что белье на ней тоже алое: крохотные стринги и бюстгальтер на косточках. Грудь была мала, плечи узкие, не развитые.

Пауза затягивалась.

— Что будем пить? — спросил я и потянулся к карте вин.

— На твой вкус. Я знаю, что он безупречен.

Безупречный вкус у моей мамы, но, видимо, они думают, что это передается по наследству.

— А что будем есть? — поинтересовался я, выбрав вино. Все ж таки я кое-чему научился у своих родителей.

— Я на диете.

— Значит, только пить.

— И салатик.

— И салатик. Будьте так любезны, два салатика от шеф-повара и бутылочку вина, вот здесь у вас так красиво написано, — я указал в меню. — И хорошо прожаренный бифштекс с картофелем-фри.

— Ты не любишь экзотику? — спросила она, когда официант ушел.

— Я экзотику обожаю, — сказал я с намеком на ее косо посаженные глаза. — Но временно решил от нее отдохнуть.

— Отдыхать надо на море, — намекнула Лена.

— Не сезон, — отговорился я.

— Как это не сезон? Лето!

Для нее лето, а на дне моей души шуршала опавшая листва. Нужен был пожар, чтобы спалить ее дотла и освободить место для зеленых побегов. В миндалевидных глазах Лены я не нашел ни единой искорки и почувствовал холодок, словно дворник взмахнул метлой, и сухие листья поднялись в воздух.

— Как здоровье мамы? — спросила она, взяв тон светской беседы.

— Спасибо, хорошо.

Я сказал длинную фразу по-французски, она сделала вид, что поняла. Потом замялась:

— Мы мало знакомы…

— С мамой?

— О! Она — мой идеал! Каждый раз я рассматриваю ее наряды, пытаясь запомнить детали!

Если это и была лесть, то в тему. Моя мать и в самом деле верх совершенства.

— Мечтаю о более близком знакомстве, — намекнула Лена, видимо, ожидая приглашения, погостить на нашей вилле на Лазурном берегу, но я сделал вид, что намека не понял.

Она тут же упомянула о светских раутах, где видела мою мать, дав понять, что вращается в высшем обществе. И вновь комплименты моей знаменитой семье.

— Должно быть, хорошо иметь таких родителей? — вот такой фразой закончила Лена хвалебную речь.

— Я их не выбирал. А где твои родители? Кто они?

— О! Мои родители…

Я сразу понял, что она врет, но из вежливости слушал. Она была коренной москвичкой, благородных кровей, обеспеченная всем, чем только возможно. Папа — академик, мама — доктор каких-то там наук, предки — столбовые дворяне. Я слушал, косясь на ее широкие скулы, и невольно улыбался. Если в ее жилах и текла благородная кровь, то, скорее, желтого, а не голубого цвета. Я все раздумывал, как бы вклиниться в разговор с наводящим вопросом? Меня не интересовала ее родословная, меня интересовал ее покойный супруг.

— Почему же ты вышла замуж за человека, старше тебя в три раза, если у тебя был такой огромный выбор?

Она растерялась. Я как-то не вовремя ее перебил.

— Ну, так получилось.

Она начала жеманничать, кокетничать и сразу утратила весь свой внешний лоск. Превратилась в то, чем она и была на самом деле: в дешевку. Хотя она дорого себя продала. Покойный Сидор Михайлович занимал видную должность.

— Но теперь ты свободна и богата, — намекнул я.

— О! — только и смогла сказать Лена. — Все так думают! А на самом деле…

— А на самом деле?

Она захлебнулась возмущением:

— Он оказался скупердяем! Жадина! — сказала Лена совсем по-детски и надула губки. — Я была за ним замужем меньше года и… И ничего не успела! Мне же не досталось ничего! Так, мелочевка!

— Мелочевка?

— Серьги, кольца, броши.

— Но с бриллиантами?

— Да так. Ничего стоящего.

— А машина?

— Что машина? Железка! Жить-то на что? И где?

— Да не может быть!

Я понял, что наступил на больную мозоль, и крепко на ней обосновался. Обеими ногами. Лена оказалась хорошенькой, но глупой. Сразу же сказала, что ей не на что жить и негде. Мужчины не выносят, когда во время первого же свидания их начинают грузить. Чтобы надеть хомут на породистого скакуна, надо знать подходы. Лена же все никак не могла остановиться, поток жалоб лился на меня безостановочно:

— Оказалось, загородный дом Сидор переписал на бывшую жену! Квартира, в которой мы жили, ему тоже не принадлежит! Он оформил дарственную на сына! Если бы я это знала…

— А деньги?

— О! — только и сказала Лена. — Я знаю, что есть какие-то деньги. Что он брал взятки…

Она осеклась.

— А кто их не берет? — утешил ее я. — Если уж борьба с коррупцией приобрела такие масштабы, насчет размера взяток можно делать самые смелые предположения.

— Но на его банковском счету почти ничего нет! Куда он дел деньги?

— Перевел на счет сына? — предположил я.

— Но разве его законная вдова, то есть я, ни на что не имеет права?

— Безусловно, имеет.

— Взять хотя бы этот злосчастный дом на Рублевке. Где все и случилось.

Вот оно! Должно быть, она говорит о том доме, где нашли труп ее мужа! Лео, бери след!

— Я читал об этом в газетах, — небрежно сказал я.

— О! — всплеснул руками Лена. — Какую свинью мне подложили! Ты подумай! Он посмел умереть накануне своего юбилея! Когда ужин в ресторане был оплачен, а список приглашенных составлен! Я понесла такие убытки! Ко всему прочему меня опозорили!

— Да, я помню: его нашли голым в бассейне у любовницы. Но разве это позор? Достойная смерть накануне семидесятилетнего юбилея.

— Ты еще можешь шутить!

— Посмотри на это с юмором.

— Знаешь, мне не до шуток, — зло сказала Лена. — Представляешь картину? Я лежу в постели, в питательной маске, чтобы завтра быть ослепительной, отдыхаю, и вдруг — звонок! Гляжу на часы — за полночь! А мужа еще нет! Ведь он мне сказал: деловая встреча! Теперь я понимаю, что это были за встречи! Дважды в неделю! Как же! Деловые! Он ездил к моей же подруге!

Об этом я был прекрасно осведомлен. Я сам видел машину Сидора Михайловича, въезжающую в ворота особняка, принадлежащего холеной блондинке.

— Но разве ты не догадывалась, что они любовники? Когда подруга знакомила тебя с состоятельным ухажером?

Она даже не заметила, что я проговорился: об этом не писали в газетах. Но Лена была так возмущена коварством самых близких ей людей, что продолжала жаловаться:

— Он предпочел меня ей, когда сделал предложение. Остальное — ее проблемы. Но где, спрашивается, справедливость? Она была всего лишь любовницей, в то время как я стала законной женой! Уметь надо! Но оказалось, что она-то не прогадала! В отличие от меня! На нее он оформил дом на Рублевке, машину, банковский счет. А что досталось мне? Какие-то цацки? Но я отомщена: они оба плохо кончили. Ха-ха! Подумать только! Любовница заколола его шампуром и скинула в бассейн!

Я напряг память и воображение. Бассейн помню, сервировочный столик, шезлонги, бокал с остатками коктейля. Мангала не помню. Должно быть, с шашлыком они покончили гораздо раньше, чем приехал я. Блондинка была так голодна, что нанизала на шампур Сидора Михайловича, намереваясь изжарить и его. Но помешал незваный гость, и она решила сохранить убоину в бассейне с холодной водой. Ну и стерва! Я сразу понял, что она — стерва! Как она поступила с шаржем, а?

— Ее задержали по обвинению в убийстве? — предположил я.

— Ага! Сейчас! Хотя улик у них было предостаточно! Они нашли шампур в клумбе! Она воткнула орудие убийство, ха-ха… В розовый куст!

Как это по-женски! Розовые кусты я помнил прекрасно: на участке их в изобилии. Сейчас они уже обильно зацвели, значит, вполне годились для того, чтобы прятать в них орудия убийства. Интересно, хорошо они там пошарили, милиция? Нет ли там еще чего-нибудь? Пистолета, парочки гранат?

Вот чем объясняется нервозность хозяйки! Я ей помешал. Приехал с фотоальбомом, который ей оказался уже не нужен, ведь юбиляр плавал в бассейне и больше не годился в качестве главного украшения стола. Он уже был мертв. Ай да Леля!

— Значит, они нашли орудие убийства, — задумчиво сказал я.

— Да. На нем была кровь. Его кровь. Одежда Сидора лежала на веранде. Костюм, в котором он уехал из дома якобы на деловую встречу. Они пришли ко мне и стали меня пытать, — в ужасе сказала Лена.

— То есть… Как пытать? Кто они? — Я живо представил себе сцену пытки хорошенькой Лены. Мне стало так сладко. Об этом хорошо бы снять фильм. Особого содержания. Но Лена меня разочаровала, потому что ответила:

— Как — кто? Милиция! Знала ли я о любовнице? Знала ли, куда он поехал? Как будто мне есть до этого дело! Следить за ним! Ничего я не знала! Не хотела знать! Он сказал: деловая встреча! Подумать только! У него была любовница, которая его и убила! Накануне юбилея! Ну и свинью мне подложила подруга!

— Почему же она его убила?

— Как это — почему? Сидор же хотел ее бросить! Ведь у него была я! К тому же, ха-ха… У нее был любовник!

— Любовник?

Это становилось все интереснее. Любовник! У любовницы! Тут можно запутаться. Я попытался разобраться. Холеная блондинка была любовницей директора комбината, но искала утешения на стороне.

— Он спрятался в ее спальне, когда приехал Сидор, — презрительно сказала Лена.

А я-то думал, что там тявкает существо с ослиными ушами, покрытыми белой шерстью! Оказалось — любовник! Вот почему меня не пустили в спальню! Место было занято! «Спокойно-спокойно-спокойно… Лео, твоя репутация не пострадала. Ты по-прежнему вне конкуренции, просто место было занято».

— Видимо, он что-то заподозрил, — таинственно сказала Лена. — Сидор. Вспыхнула ссора, и она его убила. Заколола шампуром. А потом спихнула в бассейн.

— А любовник?

— Господи, уехал! Его видели соседи, когда он выходил из дома!

— И как он выглядел? — с интересом спросил я. А вдруг они видели Павла Сгорбыша? Скорее всего, что Сгорбыша. Подумали: еще один влиятельный и состоятельный, но старый.

— А почему тебя это так интересует? — подозрительно спросила Лена.

— Захватывающая история. Настоящий боевик. Директор комбината найден голым в загородном доме на Рублевке, в бассейне у любовницы. А тут еще оказалось, что его закололи шампуром! Триллер! Я хотел бы знать, как выглядит человек, ради которого женщина на это способна.

— О! Ну, примерно, как ты, — с чувством сказала Лена и посмотрела на мои волосы. Я машинально их пригладил. А что? Хороши! — Блондин, высокого роста, красивый. Но в дешевом костюме. И на дешевой машине.

— Что ты понимаешь под словами «дешевая машина»? — осторожно спросил я.

Она назвала марку машины, на которой я теперь ездил. И тут до меня наконец дошло! Они же видели меня! Соседи! Значит, меня записали любовником холеной блондинки! И что мне теперь прикажете делать? В милицию дорога заказана. Как это будет выглядеть? «Здравствуйте! Я тот человек, которого видели в день убийства на месте преступления!» Далее на меня надевают наручники, я требую один звонок, приезжает адвокат моего отца, и в знак благодарности Леонид Петровский прямо из тюрьмы идет в совет директоров. В костюме и при галстуке. Такой вариант меня не устраивал.

— Что с тобой? — спросила Лена.

— Ничего. Выпьем?

— Да с удовольствием! — Она подняла наполненный официантом бокал.

— Надо помянуть.

— Да. Надо их помянуть. Сволочи! — с чувством сказала Лена.

— Почему это — их?-удивился я.

— Как? Разве ты не знаешь? Дело-то закрыто! За смертью подозреваемого в убийстве! То есть подозреваемой.

— Ты хочешь сказать…

— Нервы сдали. Она покончила с собой. Так ей и надо!

— Она оставила записку? Признание в убийстве?

— И без записки все понятно. У следствия не возникло вопросов.

— Почему же тогда ее сразу не задержали?

— Не знаю. Меня вызвали к следователю, но я, естественно, не пошла. А через два дня она повесилась в беседке, в двух шагах от своего шикарного дома. И дело было закрыто. Но остался вопрос о наследстве. Кому все это теперь достанется? Ее дом, машина, ее деньги, наконец?

— Как это — кому? Родственникам.

— Но разве это справедливо? Ведь я — законная вдова! Но мне не досталось ничего! А ее родственникам — дом! Деньги! Они-то здесь при чем? Разве они с ним жили? Он же был старым маразматиком! Капризничал, как ребенок! Я все это терпела! Я! — все больше распалялась Лена. — А достанется все родственникам его любовницы! Где справедливость?!

— Ты собираешься судиться? — с интересом спросил я.

— Да! Послушай… — Она заглянула мне в глаза. — Ты не мог бы мне помочь?

— Чем?

— Твои родители — влиятельные люди. У твоего отца наверняка есть адвокат.

— И это лучший адвокат, — заверил ее я. — В строительном бизнесе иначе нельзя.

— Не мог бы ты… словом… помочь… мне…

— Но это твои проблемы.

— Они могли бы стать и твоими.

— Ну уж нет! — рассмеялся я. — Чего мне точно не надо, так это чужих проблем!

— Зачем же ты назначил мне свидание?

Я не мог сказать ей правду. Пришлось выкручиваться.

— Я много о тебе слышал. От наших общих знакомых.

— Например?

И я назвал имя. Я назвал его случайно. Сработала интуиция. Я не был знаком с этой женщиной, но однажды подошел к ней достаточно близко. На расстояние качественного снимка. Точнее, не я, а Павел Сгорбыш. Это была несостоявшаяся жена бизнесмена. Которая получила в подарок на день рождения фотоальбом о своих похождениях, но не получила обручального кольца.

— Почему расстроилась ее помолвка? — в упор спросил я.

Вы бы видели, что стало с Леной! Она побледнела и отшатнулась. Потом замахала на меня руками:

— Нет, нет, нет! Я этим больше не занимаюсь! Я расплатилась с этими людьми! Я ничего им больше не должна!

— С какими людьми? — подался вперед я.

— Ах, ты ничего не знаешь! Ты притащил меня сюда, чтобы навести справки! Информацию собираешь! Решил жениться и проверяешь невесту!

Она вскочила.

— Все мужики — сволочи! Ты — первый!

Лена швырнула на стол скомканную салфетку и кинулась к выходу. Я подумал: «Как кстати. Она не увидит мою машину». Потом подозвал официанта и попросил счет. Чаевые были щедрые.

Когда я вышел на улицу, Лены уже и след простыл. «Как это кстати», — вновь подумал я. Знакомство продолжать не хотелось. Я и так получил от нее все, что хотел. У меня на подозрении было три эпизода. По третьему — три фотоальбома. Надо срочно заняться склейкой. Состыковать их так, чтобы получилась цельная картинка. Я думал, что Сгорбыш что-то наснимал на территории комбината, директором которого был Сидор Михайлович. Но ведь дело могло касаться и его жены, Лены.

Она сказала: «Я этим больше не занимаюсь. Я с ними расплатилась». Не занимаюсь чем? И с кем расплатилась? Что это за люди? Преступная группировка? Мафия? Чем они занимаются? Вдруг Павел Сгорбыш это узнал? И со снимками поехал к Сидору Михайловичу? Это вполне могло касаться его жены.

Кстати, где эти снимки? Часть получил бизнесмен-заказчик в виде фотоальбома. Остальные исчезли. Они могут находиться на квартире у Павла Сгорбыша. Хотя я уверен: там все обшарили. В общем, надо поехать на бывшую работу, в редакцию, потом на квартиру к фотографу и собрать весь материал. Все снимки, сделанные нами за последние три месяца. Собрать их все в одном месте и заняться склейкой. Два кадра уже состыковались: Лена и та, вторая. Условно я назвал ее «женщина, так и не получившая обручального кольца». К ним легко привязывался и третий кадр: труп в бассейне.

Съемка: движущийся объект

Так я рассуждал по дороге к дому. Эти мысли отвлекли меня от главного. Лишь через двадцать минут я с удивлением обнаружил, что за мной «хвост». Да-да! Самый настоящий «хвост»! За моим автомобилем на деликатном расстоянии следовала машина. Все по правилам триллера: номер заляпан грязью, стекла тонированные. Я ведь так мечтал стать героем боевика, и вот свершилось! Почему же мне не радостно? Потому что нет ничего приятного в том, когда за тобой следят. Я дернулся, они тоже увеличили скорость, я сбавил газ, и они приотстали. Невольно я занервничал. Вспомнил отчего-то Джеймса Бонда, потом фильм «Семнадцать мгновений весны» и тут же пару глупых анекдотов. Типа «лыжники, догадался Штирлиц». «За мной следят», — догадался Леонид Петровский. Мои мысли скакали галопом, я все никак не мог их остановить. «Спокойно-спокойно-спокойно…» По команде «стоп» последним оказалось слово «лыжники». Я сообразил, что это от страха. «Спокойно-спокойно-спокойно…»

Машинально я положил руку на грудь, туда, где во внутреннем кармане пиджака лежал заветный конверт. Ты думал, Лео, там мусор. А там бомба! Вот она и рванула! Что же теперь делать? Как водится, я начал с глупостей. Попытался от них оторваться, поехал проходными дворами. В результате нарвался на пару грубых окриков и удар кулаком в левую дверцу, после чего меня обозвали «буржуем недобитым» и «сволочью». Люди не любят, когда в их уютных двориках кто-то пытается уйти от погони, тормозит у кустиков, где дети играют в прятки, и передними колесами заезжает в песочницу. Мои проблемы никого не волновали. Это за мной следили, а все остальные жили без оглядки. Они просто жили, а я пытался скрыться. В общем, я выехал на проспект. В условиях московских пробок и преследование, и уход от него одинаково затруднены. Если бы мы были за городом, а я управлял более скоростной машиной, вялое преследование превратилось бы в захватывающую погоню. А так мы стояли в одной пробке, в двух метрах друг от друга, они меня видели, а я их нет.

Я подумал: а не остановиться ли у поста ГАИ. Подойти и сказать:

— Почему у вас по городу ездит грязная машина с заляпанными номерами?

Потом мелькнула трусливая мысль: а не позвонить ли папе? Я тут же представил Джеймса Бонда, у которого допытывают секретный шифр. Он же, исхитрившись, набирает заветный номер и слышит в трубке жизнерадостный голос отца: «Сынок, я сейчас пришлю своих людей! И позвоню президенту!»

Затем мелькнула безумная мысль: остановить машину, выйти и показать им всем, кто я такой. Леонид Петровский в роли супермена. Мне вдруг захотелось пожить еще немного. До слез, которые выступили на моих прекрасных голубых глазах. Как водится в таких случаях, я представил свои похороны. Вереницу красивых женщин, идущих за фобом, во главе которой моя неземная мама, промакивает белым платочком фиалковые глаза. Мне стало себя очень жалко! Такой молодой и красивый! Кто знает, сколько их за тонированными стеклами? И какие они? Плевать им, что я наследник строительной Империи. Тиранов убивали. Наполеона заточили на Острове Святой Елены. Людовика Шестнаддатого казнили, а последнего русского царя расстреляли. А кто такой Леонид Петровский? Его четвертуют, не иначе. Империи достанутся лишь мелкие его кусочки, а кресло в совете директором так и останется пустым. Как же все это печально, черт меня возьми!

Ни один из планов так и не был реализован. Я ехал по Москве, а они ехали за мной. Я уже начал уставать от «погони», но они не форсировали события. Просто далеко меня не отпускали. Сначала я думал, что еду домой, но оказалось, что на квартиру к Павлу Сгорбышу. Я знал, что этот месяц проплачен, и квартирная хозяйка еще не объявилась. Ключей у меня не было. Их не было и у любознательной соседки. Но мне необходимо делать хоть что-нибудь.

Поэтому я остановил машину у подъезда, в котором жил Павел Сгорбыш, и вошел в дом. Взлетел на второй этаж и посмотрел в окно. Тут же увидел заляпанные грязью номера. Из машины с тонированными стеклами никто не вышел. На пятый, последний этаж я поднялся пешком. Постоял на лестничной клетке, пытаясь выровнять дыхание. Прислушался. Меня никто не преследовал. Я хотел было пойти самым длинным путем. Позвонить в дверь любознательной соседке, узнать у нее телефон квартирной хозяйки, поехать к ней, достать ключ при помощи магии своей улыбки либо притащить женщину сюда. Чтобы она открыла дверь, и я бы вошел. Я готов был измотать и себя, и своих преследователей, проделав бесполезную работу. Что-то мне подсказывало, что она бесполезная. По этой причине я и подошел к двери квартиры, которую снимал Павел Сгорбыш. Дверь была закрыта, но не заперта. Потому что, когда я ее толкнул, она открылась.

Они взломали замок. Когда это случилось? До того, как я приходил сюда и спрашивал, где Сгорбыш? Да. Но после того как я получил конверт. Они не добились от Сгорбыша главного: где находятся снимки? И разумеется, негативы. Они убили его. И приехали сюда. Они обшарили всю квартиру. Я в этом убедился, как только открыл дверь.

В маленькой однокомнатной квартирке все было вверх дном. Сюжет развивался, как в боевике. Мне незачем это описывать, картина известная. Подушки вспороты, шкафы распахнуты, из сахарницы высыпан сладкий песок. Они не оставили ни единого потаенного уголка. Даже линолеум в одном месте был вспорот, а половицы разобраны. Проявочная, в которую была переоборудована кладовка, разгромлена. Все залито реактивами, пленки засвечены, CD поцарапаны. Если бы Сгорбыш был жив, квартирная хозяйка выставила бы ему такой счет, что на компенсацию убытков ушли все его сбережения.

Мой визит сюда бесполезен. В отличие от них я не профессионал. Я понятия не имею, где искать и что искать. И как искать. Мне И в голову не придет опрокидывать сахарницу! Я представил себе липкий негатив и передернулся. Какое варварство! Все фотографии, сделанные Сгорбышем, уничтожены! Все, что составляло смысл его жизни, порвано на мелкие кусочки! Хорошо, что он уже умер. Если бы он это увидел, то его сердце разорвалось бы. Как вовремя это случилось. Его жизнь пришла к логическому завершению. Сгорбыш выработал свой ресурс и умер.

Жаль только, что от него ничего не осталось. Был человек, и нет человека. Имущество, принадлежащее ему, уничтожено. Снимки, сделанные им, порваны. А ведь среди них были и гениальные! Но один неудачный (или удачный?) кадр перечеркнул всю его жизнь. Стоило ли оно того? Во имя чего Павел Сгорбыш пожертвовал всем? Ради денег? Не верю! Я хорошо его знал. Я не могу поверить, что причиной были деньги. Тем не менее… От гениального фотографа не осталось ничего. Мне нечего было спасать. Разве что те снимки и негативы, которые остались в редакции, да кое-что у меня дома.

Я чувствовал себя опустошенным. Важная часть моей жизни уничтожена. Я потерял человека, к которому был привязан, я возненавидел работу, которую еще две недели назад обожал. Кто это сделал и зачем? Неужели оно того стоило? Я должен разгадать ребус Павла Сгорбыша. Машинально я погладил полу пиджака, за которой находился внутренний карман, а в нем заветный конверт. Надо идти.

Здесь нечего было делать. Я стоял на пороге единственной комнаты и смотрел на мусор, которым был усеян затоптанный пол. Прямо передо мной лежал старый журнал. Кажется, «Работница». Или «Крестьянка». Я не мог сказать этого с полной уверенностью, потому что обложка отсутствовала. Ее варварски оторвали, а сам журнал отбросили в сторону. Машинально я поднял журнал, глянул на страницу с выходными данными и также машинально отметил дату выхода: тысяча девятьсот семьдесят какой-то год, октябрь. Старье! Я бросил журнал обратно на пол, где валялись обрывки фотографий и прочая дребедень. Потом развернулся и вышел на лестничную клетку. Позвонил в соседнюю дверь. По ту сторону раздались шаги, кто-то долго смотрел в глазок, потом мне, наконец, открыли.

— Что случилось? — спросила соседка. Ее уже не удивляли мои частые визиты сюда.

— Я и сам хотел бы это знать. Скажите, милиция не приходила?

— Милиция? Зачем?

— К Сгорбышу. Дело в том, что он умер.

— Да что вы говорите! — она всплеснула руками. Потом припечатала: — Опился. Кто ж его будет хоронить?

— Я.

— А вы ему кто? — с любопытством спросила она и посмотрела на мои волосы.

— Мы вместе работали.

— А! Вспомнила! Он говорил! Надо же! Неужели ж на работе и похороны оплатят?

— Оплатят, — с уверенностью сказал я.

Потом подумал, что надо бы заявить права на тело Павла Сгорбыша. Как бы его труп не сочли невостребованным и не бросили в общую яму. Нужно наведаться в морг. Я вспомнил машину с тонированными стеклами, стоящую у подъезда, и передернулся. Вот как раз в морг спешить и не стоит. Такой случай они не упустят. Как войду, так и не выйду.

— А вы разве не слышали, как за стенкой ходят люди? — поинтересовался я у соседки Сгорбыша. — Громко говорят, двигают мебель?

— Да кто ж нынче ее не двигает? Надо мною чуть не каждую ночь оргии устраивают! Пока линолеум на полу лежал, было терпимо, а как во время ремонта ламинатом застелили, хоть караул кричи! Вилку уронят — и то слышно! Я уж и участковому жаловалась, в местное отделение милиции ходила! Аж в городскую управу! Да кому до этого есть дело? Там молодежь гуляет. Послали меня куда подальше. «Иди, — говорят, — бабка, не мешай нам». Хорошо, не побили. Я на шум внимания уже не обращаю. А за стеной ли, наверху ли, мне без разбору. Я, как шум услышу, петь начинаю.

— Как-как? — удивился я.

— Караоке. Врубаю на полную громкость и пою во весь голос. Они мне танцы, я им — пение. Хотите послушать?

Я не успел сказать «нет», как она затянула:

— «А я девочка-зима, а я девочка-лето…»

Стены панельной пятиэтажки содрогнулись. Акустика здесь была, как в главном зале консерватории! А петь женщина привыкла громко, дабы перекричать дискотеку на верхнем этаже. Слышно аж в соседнем подъезде! Если не в соседнем доме, который стоит вплотную. Я чуть не расхохотался. Думал, наивный, она их давит русским народным «раскинулось море широко», но пенсионеры нынче пошли продвинутые. Веселые же здесь ночки! Я начинал понимать участкового. «Девочка-лето» допела припев и счастливо улыбнулась:

— Ну, как?

— Супер! Мне нравится репертуар.

— Спеть еще? — с готовностью предложила она.

— Теперь моя очередь вас развлекать. На вашем месте я позвонил бы квартирной хозяйке Сгорбыша и попросил ее приехать, — сказал я женщине. — Похоже, что у нее проблемы.

Я распахнул дверь. Соседка заглянула в квартиру и ахнула:

— Господи!

— Вот именно.

— Говорила я Вальке! — с торжеством сказала женщина. — Предупреждала! Не сдавай квартиру! Какие ж люди до денег жадные! Расхлебывай теперь! Сейчас я ее обрадую! Вот уж обрадую! — И она исчезла за дверью своей квартиры.

Что касается меня, я вышел из подъезда и направился к машине. Моя миссия была выполнена.

Они меня дождались. Я уже начал к ним привыкать. Кивнул издалека и хлопнул дверцей машины. Поехали!

Я решил не откладывать дело в долгий ящик и направился в редакцию. Машина с тонированными стеклами по-прежнему следовала за мной на почтительном расстоянии, но я не обращал на нее внимания. Привык. Этот день был насыщен событиями. В редакцию меня пропустили беспрепятственно, хотя, пока я мотался по московским пробкам, рабочий день подошел к концу. Половина сотрудников уже разошлась. Лето, кому ж охота в офисе сидеть? Все ищут предлоги, чтобы время, проведенное на работе, сократилось до минимума. Тетя Клава, сидевшая на вахте, спросила только:

— Решил к нам вернуться, Леня?

— Подумываю об этом, — улыбнулся я.

— А здесь без тебя скучают.

Я вспомнил об обманутых женщинах, которые сделали альбом для холеной блондинки, предназначенный в подарок директору комбината. Месяца не прошло, а нет уже ни Сидора Михайловича, ни блондинки. Значит, и я свободен от обещаний. Я шел по коридору и машинально улыбался. Мне было больно: я вспомнил Сгорбыша, который никогда уже не пройдет на свое рабочее место по этому же коридору. «От боли плачут». Кто бы меня этому научил?

В студии ничего не изменилось. Шушукался задник, раскачивались стулья, хрустели карандаши. «На птичьих правах» высиживали на жердочках до упора, ведь все они мечтали сделать карьеру. А вот начальство уже разбежалось: в офисе я никого из них не приметил, а двери кабинетов были в положении «заперто». Не надо быть Штирлицем, чтобы определить это, и не дергая за ручки. К моему удивлению, на нашей со Сгорбышем половине горел свет. На мой взгляд, его было многовато, и он был слишком уж ярким. Я вошел. На высоком табурете, похожем на те, что стоят у стоек в барах, неестественно выпрямив спину, сидела приглашенная звезда. К интервью, которое ей предстояло дать, полагались фотографии. Возле нее суетился Длинношеее.

Девочку я знал. Мы раньше встречались на тусовках. Хотя «девочку» — это мягко сказано. Она была солисткой поп-группы, образовавшейся в тот год, когда я сорвался и пустился в бега. Во времена моих дальних странствий и взошла ее звезда, но света от нее было так мало, что он терялся вблизи долгожителей шоу-бизнеса. За эти годы я поумнел, а она располнела и потеряла свое место в девичьем трио. Теперь звезда пыталась сделать сольную карьеру, но денег не хватало. Немного их и у ее спонсора, раз она пришла давать интервью в наш заштатный журнал. Рейтинг его, конечно, вырос, но были издания и покруче. Знающие себе цену звезды предпочитали заплатить больше, но зато намозолить глаза всем. Месяц красоваться на видном месте во всех киосках страны и собрать на своё лицо всю шелуху от семечек нашей необъятной страны. Я лично видел, как на мою мать, сидя на лавочке в сквере, плевалась очистками неопрятная особа с сальными волосами. Но с этим ничего не попишешь. Они за тебя заплатили, могут хоть с кашей съесть. Можно лишь сделать вид, что не имеешь к этому никакого отношения. И улыбаться. Но пустившейся в свободное плавание «девочке» такая дешевая популярность нужна до зарезу. Между нами не было даже намека на роман, тем не менее она считала себя вправе интимно целовать меня в щечку и с намеком гладить мою руку. Вот и сейчас, едва я вошел в студию, она вскочила с радостным воплем:

— Лео! Привет! — И бросилась мне на шею.

Я попал в неловкое положение. Меня облизывали на глазах у парня, чья шея от любопытства все увеличивалась и увеличивалась в размерах, так он тянул ее в нашу сторону. Слава богу, я здесь больше не работаю, и мне нет надобности шифроваться. Пусть узнают наконец, кто я такой. Облобызав меня, звезда тем не менее сказала:

— Тебе придется подождать. Моя очередь. — Видимо, она подумала, что я пришел за тем же: запись интервью и фотосессия. Вдруг я решил запеть? — Но я скоро освобожусь. Подкинешь до дома?

— Разве ты не на машине?

— Ну, это не проблема! Хочешь — поедем на твоей.

— Боюсь, что у меня дела.

— А у меня сегодня день рождения!

— Поздравляю.

— А подарок?

— Запиши на мой счет, — небрежно сказал я.

— Хотелось бы натурой.

— Милая, я не форме.

— У тебя что, месячные? — хихикнула она.

— Годовые.

Я начал злиться. С некоторых пор пустой треп меня утомляет. Ну что им всем от меня надо?

— А я слышала, ты свободен.

— Информация устарела. Я женюсь.

— Ах вот оно что! И на ком?

— Есть одна девушка.

Я был уверен, что есть. Только где?

— Что ж… — разочарованно протянула певица. — Но если ты передумаешь…

— Я знаю, где тебя найти.

— Ну, что ты стоишь? — набросилась она на Длинношеее. — Тупица! Долго я буду ждать?

— Сейчас, сейчас. — Он начал суетиться, неумело возиться с зонтиком, дабы по месту направить свет. Ему требовался помощник.

Глядя на это, я невольно поморщился. Кто его сюда впустил? Достойной замены не нашлось? Это же варварство!

— Дай сюда! — не выдержал я и отобрал у него фотокамеру. К счастью, она была цифровая. Будет Длинношеее возиться с пленкой! — Отойди в сторону. С зонтом отойди, идиот! Левее. Правее. Ниже. Стоп! Замер! И ты замерла.

— О! — только и сказала «девочка».

Меня она слушалась беспрекословно. Уж я-то знаю, как обращаться со звездами!

— Расслабься, милая.

— O!

— Подумай о чем-нибудь приятном.

— О! — Она сладко зажмурилась, я мстительно щелкнул затвором. Получилась «свинка»: прищуренные глаза и толстые щеки. Потом опомнился: надо спасать Длинношеее и наш гламурный журнал. Его репутацию. Я нежно улыбнулся враз поплывшей модели.

— Я знаю, о чем ты думаешь. Я здесь, рядом. В такие моменты не надо закрывать глаза. Распахни их пошире. Я хочу это видеть. Не на меня смотри. Вдаль. Дрожи ресницами. Твои глаза влажны от избытка чувств. Парень, в сторону с зонтом. Опустил. Чуть выше. Подбородок вверх. Чуть ниже. Стоп! Оба застыли! — Я раза три щелкнул затвором и протянул ему фотоаппарат: — На, держи. Чудовище!

Длинношеее быстренько просмотрел сделанные кадры и завопил:

— Класс! Ну, прямо как Горб! Вам нравится?!

Звезда спрыгнула с табурета и подскочила к нему:

— А ну, дай! — И, обращаясь ко мне, сказала: — Супер! Лео, а я и не знала, что ты этим балуешься! Где ты этому научился?

— В МГИМО, — раздраженно ответил я.

— А кто будет снимать тебя?

— На сегодня с меня уже хватит съемки.

Я пережил Лену, почти пережил эту особу, у которой сегодня день рождения, мне надо подумать и о деле. К счастью, у нее зазвонил мобильный телефон. Минут пять она с кем-то ворковала. Я собирался с мыслями. Длинношеее просматривал фото.

— Ну, вылитый Горб! — с чувством сказал он. — Мастер!

— Да, я кое-чему у него научился, — небрежно ответил я.

— А вот у меня не получается, — вздохнул парень.

— Зато у тебя другое получается. Шпионить.

Я подошел к столу и выдвинул ящик. «Девочка» закончила разговор по телефону и нетерпеливо спросила Длинношеее:

— Ну, все?

— Я думаю, этого достаточно, — важно ответил тот.

— Тогда я полетела. Лео, пока!

— С днем рождения, — усмехнулся я.

— Что? Ах да, — спохватилась она.

Так и есть: соврала. День рождения у нее где-нибудь в январе. Но вдруг да прорежет?

Как только «девочка» исчезла, Длинношеее захихикало:

— Я так и думал, что ты тот самый Леонид Петровский. А мне никто не верил.

— Что значит — тот самый? — грозно спросил я.

— Я навел справки, — по-взрослому сказал он. — И мне стало понятно, почему она тебе дала.

— Стоп! — скомандовал я. И схватил его за грудки. Тряханул, а потом толкнул в темный угол, на стул: — Сидеть. Значит, это твоих рук дело?

— Ка-ка-какое дело? — залепетал он.

— Фотографии в Интернете? Звезда сериала. Обнаженка. Я понял, почему Сгорбыш начал запирать ящик. Ты их выкрал, так?

— Я то-то-только карту.

— Карту памяти?

— Я ве-ве-вернул.

— После того, как дал скопировать. За сколько ты ее продал?

— Пя-пя-пять штук.

— Доллары?

— Да.

— Дешевка!

Мне захотелось его убить. Вот она, английская булавка! Павел Сгорбыш здесь ни при чем. Тут я сообразил: подозрительно тихо. «Задник» молчит. Даже стулья не скрипят. Но молчать они не умеют. Значит, внимательно слушают. Не хватало только при них устраивать разборки! Я еще разок тряхнул Длинношеее:

— Слушай сюда. Сейчас ты мне выдашь все. После Сгорбыша остались снимки. Я хочу их все. И негативы. Ты наверняка что-нибудь выкрал. Где они?

— До… — он икнул. — Дома.

— Дома где?

— У меня.

— Один живешь?

— С… с мамой.

— Все?

— И с папой.

— Женат?

— Нет.

— Братья, сестры есть?

— Нет.

— Дети?

— Ка-какие дети?

— Понятно. Сам еще ребенок. Сейчас у меня нет времени. Ты что-то скопировал?

— Да.

— Что?

— Я не… не помню. Там было много интересного.

— В ящике стола?

— Да.

— В основном тебя интересовала обнаженная натура. Так?

— Да. Модели. — Он облизнул губы.

— А трубы?

— Ка-какие трубы?

— Строящиеся особняки?

— Ка-какие особняки?

— Твою мать!

А с другой стороны…

Я посмотрел на него повнимательнее и подобрел. Ведь это мой шанс! Интересно взглянуть на снимки, которые он выкрал. Похоже, об этом никто не знает. Ну, кто мог предположить, что любознательный молодой человек из категории «на птичьих правах» настолько интересуется фотографией? Но с ним все понятно. Его интересуют девочки, вот он и залез в ящик стола Павла Сгорбыша. Копировал снимки моделей, топлесс. А однажды наткнулся и на мою фотосъемку. Разве он мог удержаться?

— Что было здесь? И что есть? — вцепился я в Длинношеее.

— Я не понял.

— Пойдем-ка, посмотрим.

Мы направились к столу. Теперь верхний ящик не был заперт. Я вытащил его и вытряхнул содержимое на стол. Все снимки были мне, в общем-то, знакомы. Здесь и те, которые мы делали для трех фотоальбомов по заказу фирмы. И, что меня порадовало, строящийся особняк! Тот самый, возле которого нас завернул бдительный охранник! Всего один снимок. Но ведь был! И как я это проморгал? Снимок затерялся среди десятков других. Длинношеее смотрел на меня, и его шея все больше вытягивалась. Он пытался понять: что я ищу?

— Я все это забираю, — небрежно сказал я.

И сгреб фотографии в полиэтиленовый пакет. Потом направился в закуток, где Сгорбыш занимался фотопечатью. Львиную долю работы он делал на дому, но и здесь кое-что имелось. Цифровые фотографии я предпочитал обрабатывать лично и у себя дома. Поэтому компьютер даже не включил: там не было ничего интересного. Меня интересовали негативы, которые имелись у Сгорбыша. К моему удивлению, студию не тронули. Они сюда не добрались. Охрана, что ли, помешала? Ай да тетя Клава! Я ее недооценил. Думал, сидит на вахте для проформы. А она завернула профессионалов! Силами одной боевой единицы женского пола. Либо они были уверены: негативов здесь нет. Тех, которые их, собственно, и интересуют. Кого «их», я пока не знал. Мне уже казалось, что это тайная организация. Подпольный синдикат. Воображение рисовало картины пыток, перевозку наркотиков и даже работорговлю.

Тут я заметил, что на полке лежит паспорт. Российский паспорт, в полосатых корочках, облагороженных гербом. Я взял его в руки и почувствовал, что они задрожали. «Спокойно-спокойно-спокойно…» Это был паспорт Павла Сгорбыша. Машинально я начал его листать. Сгорбыш Павел Александрович. Место рождения, дата рождения. Все так, как он и говорил. Все сходится. Семейное положение: чисто. Дети: чисто. Загранпаспорт не выдавался. Сгорбышу это больше не нужно. А мне зачем? Вроде бы паспорт обменивается на свидетельство о смерти. Но зачем мне свидетельство о его смерти? Кто я ему? Наследство Сгорбыша меня не интересует. Разве что сделанные им фотографии, но их я получу и без справки о смерти. Тем не менее я машинально сунул паспорт в карман пиджака. Потом выгреб все, что было на полках: фотографии, негативы. Материал надо разобрать и рассортировать. Длинношеее висел в дверях и следил за моими действиями не отрываясь.

— Ну, что смотришь? — уже вполне миролюбиво спросил я.

— Зачем тебе это?

— Что — это?

— Ну, эта работа. У тебя же полно денег!

— Кому ты сказал?

— О тебе? Да, собственно, никому.

— Ты сказал: никто не поверил. Сгорбыш знал?

— Знал, — неожиданно ответил Длинношеее.

Я оторопел. Я-то думал, что переиграл его! Что Павел Сгорбыш находится в неведении! Оказывается, он был в курсе. Но ведь Сгорбыш ни разу не дал мне понять, что знает о том, кто такой Леонид Петровский! Кто кого, спрашивается, переиграл?

— И давно он знал?

— Мы говорили об этом дня за два до того, как он запил, — пояснил Длинношеее.

— В первый раз или во второй?

— Не понял?

— За два дня до его исчезновения?

— Исчезновения?

— Ну, увольнения, — начал раздражаться я.

— Да, — кивнул Длинношеее.

— Что это был за разговор? Он с тобой разве общался? Мне казалось, сторонился. Папаша Горб наушников терпеть не мог.

— А я и не с ним говорил, — обиделось Длинношеее. — Объяснял нашей секретарше, что ее шансы равны нулю.

— Зачем объяснял?

— Ну, это… — он замялся.

— Она тебе нравится?

— Да.

— А ей нравлюсь я. Понятно.

Я кивнул. Ситуация прояснялась.

— И что сказала секретарша?

— Я ж говорю: не поверила. Сказала: «Чего у нас в редакции делать сынку миллионера с Рублевки?» В этом время подошел Горб и буркнул: «Хватит трепаться». Потом выпихнул меня за дверь и велел об этом не распространяться.

— С какой стати он меня защищал?

— Не знаю. Но я решил с ним не связываться.

— Это правильно. Связываться с нами не надо. — Я машинально погладил полу пиджака, за которой лежал конверт. — Мы люди опасные.

Итак, Сгорбыш знал, что пари было липовое. Не потому ли он запил? Узнал, и… сорвался? Что называется, не смог пережить, что его провели, как мальчишку. Но почему же мне ничего не сказал? Мол, сынок, ты мерзавец. Лгун, каких мало. Обманщик. А он просто перестал со мной разговаривать. Вот тебе и причина! Но кто ему сказал? Да мало ли! Опомнись, Лео! Та же «девочка», с которой ты сегодня столкнулся в студии. Москва — большая деревня. Случайная встреча, у него на столе, в работе, твои снимки, портфолио. «А вы знаете, кто это? Это же…» И понеслась! Разумеется, он перестал со мной разговаривать. Я бы на его месте поступил точно так же.

— Ты вот что, — сказал я Длинношеему. — Раз мы люди опасные, ты бы, парень, поостерегся.

— В каком это смысле?

— Поезжай домой и сиди тихо. Охрану я к тебе приставить не могу. У меня пока нет доказательств.

— Доказательств чего? — Он жадно вытянул шею.

— Меньше знаешь, спокойнее спишь. Тебе бы уехать. Из Москвы. Бабушка есть?

— Есть.

— Вот к бабушке.

— Она в Америке.

— Тем более.

— А как же работа?

— Она тебе дороже жизни? Короче, я тебя предупредил. Ты отдаешь мне все, что выкрал у Сгорбыша, все без исключения материалы, и уезжаешь.

— Но я не хочу, — запротестовал он.

— Парень, ты не слышал? Уезжай из города.

— Да что случилось-то?

— Он глухой, точно! А я думал — дурак. Короче: где встречаемся?

— У меня есть еще одна бабушка.

— Я так и думал.

— Она живет на границе Тверской и Московской областей.

— Америка лучше.

— Почему?

— Потому что дальше. Ладно. Визу тебе так быстро не получить, поэтому завтра уезжаешь в Тверскую область. Лето в деревне — что может быть лучше? Сиди там до сентября. Машина есть?

— Да, — важно кивнул он.

— «Мерседес»? Или «Бентли»?

— Не все же такие крутые, как ты. «Ока».

— Отлично!

Я с трудом представлял себе, как в этом спичечном коробке помещается его жирафья шея, но обрадовался. Потому что придумал план:

— Мы встречается за городом. На тридцатом километре Рижского шоссе.

— Почему на тридцатом?

— А черт его знает! Да потому что мне тридцать, черт возьми! На удачу! Можешь назвать другое число.

— Мне все равно.

— Аналогично. Значит, на тридцатом. Ты отработаешь сегодняшний день, как положено. Чтобы не вызвать подозрений. Вечером придешь домой и соберешь все, что у тебя есть. Все материалы. И свои вещи. Выезжаешь утром. Главному позвонишь, когда начнется рабочий день. Бабушка, мол, плохо себя чувствует, оформите за свой счет.

— Бабушку?

— Отпуск. Не тупи! Встанешь в семь, часа через полтора будешь на месте.

— Почему в семь?

— Послушай, не грузи меня, — я начал раздражаться. — Я называю цифры наугад. Семь, восемь, какая разница?

— Пусть будет в семь. — Длинная шея печально склонилась.

Я понял, что он любит поспать, и посоветовал:

— Не проспи. На тридцатом километре ты останавливаешься и ждешь меня. Или я тебя жду. Ты передаешь мне пакет и едешь к бабушке.

— А деньги?

— Какие деньги?

— Я передаю тебе пакет, а ты мне деньги, — сказало Длинношеее. И с обидой: — Мне же надо на что-то жить!

— Сообразительный. Сколько ты хочешь?

— Пять тысяч.

— Долларов?

— Да.

— Почему пять?

— Назови другую цифру.

— Я тебе сейчас убью.

— Это не цифра.

— Хочешь со мной поспорить? — грозно спросил я.

— Это нечестно! — заверещало Длинношеее. — У тебя полно денег, а ты не хочешь делиться! Каких-то пять тысяч!

— Понятно: тебя заклинило на пяти. Но жизнь в Тверской губернии не такая дорогая, как в Москве. Две.

— Ничего подобного! Цены на жилье и там растут!

— Не собираешься же ты покупать там квартиру?

— Я сказал, чтобы ты понял. Твой отец занимается строительным бизнесом.

— Поэтому я и торгуюсь. Это наследственное. Три.

— Четыре.

— Три с половиной. Голые женщины больше не стоят.

— Тебе-то они даром достаются! Где справедливость?

— Справедливости нет, мальчик. Либо ты берешь три с половиной, либо тебя убивают. Не я, успокойся. Есть такая профессия: людей убивать. Сокращенно киллер. Хочешь об этом написать? Тебя ждет приз: посмертная слава.

— Нет.

— Тогда что? Приз или деньги?

— По рукам. Деньги, — торопливо сказал он.

Но руки я ему не подал. Ну не свинство? Я спасаю ему жизнь, а он с меня же за это требует деньги! Послать бы его. Или дать щелбана. Но я решил дать ему денег. Что поделаешь? Природная доброта! Не выйдет из меня банкира.

— Завтра в половине девятого на тридцатом километре Рижского шоссе, — подвел итог я. — Убирайся с глаз моих.

Он тут же исчез. Я, насвистывая, пошел по коридору. В руке у меня был пакет с фотографиями и негативами, в кармане лежал паспорт Сгорбыша. Тетя Клава встретила меня на вахте улыбкой:

— Вещи собрал, Леня? А говорил, что подумываешь вернуться. Вот и ты уходишь. Скоро совсем нас забудешь, — грустно добавила она.

— Будьте уверены: я вас никогда не забуду. Редакцию, Сгорбыша и вас, тетя Клава. Вы — замечательная женщина!

Она расцвела и превратилась в розан. Я подумал, что в следующий раз обязательно принесу ей торт. И букет цветов. За этой женщиной можно ухаживать смело: она не сделает из моих подарков соответствующих выводов. То есть не будет ждать следующего: обручального кольца. А ведь я, черт возьми, обожаю дарить женщинам цветы! Цветы, конфеты. Ювелирные украшения. Все, что угодно, только не обручальные кольца. Я обожаю ухаживать. А на меня предпочитают охотиться. Добыча не может галантно вести себя со своим преследователем. Ей положено путать следы и находить предлоги, чтобы избежать ближнего боя. Какие уж тут цветы! Придется ухаживать за тетей Клавой.

Я вышел из редакции и начал оглядываться. Они меня дождались. Ребята с заляпанными грязью номерами. Что ж, это была их работа. Я сел в машину и положил пакет с фотографиями и негативами рядом, на переднее сиденье. Теперь можно и домой, работать. Мои преследователи вели себя не агрессивно. Я даже перестал их бояться. Как оказалось, зря.

Фоторепортаж с поля боя

Кадр первый

Я оторвался от них на Садовом кольце. Как только попривык к тому, что за мной следят, во мне проснулся охотничий азарт. Наконец-то Леонид Петровский, он же Пупс, стал героем настоящего боевика! Я, как мальчишка, решил-таки уйти от погони. Ведь я спасал гениальные фотографии Павла Сгорбыша. Мне не терпелось со всем этим разобраться. И вот на Садовом кольце я начал петлять, искусно лавировать в пробках, а потом внезапно свернул в сторону, противоположную заданному направлению «мой дом». Они замешкались (или устали?) и вскоре отстали. Я уходил, ликуя, а они застряли на светофоре. Душа моя звенела, словно натянутая струна, и от прикосновения смычка готова была запеть.

Я маневрировал по московским улицам еще с полчаса, чтобы убедиться: «хвост» отпал. Вот вам! Справился! И без папиной помощи! Через полчаса я поостыл. И попробовал проанализировать ситуацию. Ну, справился. Дальше-то что? Я сознавал, что веду себя так смело потому, что мне есть, куда отступать. Как только прижмет и моей жизни будет угрожать настоящая опасность, я обращусь к своему отцу. Умирать-то не хочется. Силами нашей службы безопасности мы расправимся с любой мафией. Возможно, и мои преследователи это знали, потому и вели себя не агрессивно. Не провоцировали меня.

А меж тем мы имеем уже три трупа! Сидор Михайлович, его любовница и Павел Сгорбыш. Одно убийство и два самоубийства по версии правоохранительных органов. Ни по одному делу не ведется расследование. Они работают чисто, парни с заляпанными грязью номерами. Где надо, подмазывают. Судя по всему, деньги у них есть. И деньги немалые. Мощная организация, работают настоящие профессионалы.

Меня мучило любопытство. Что же это за мафия и чем они занимаются? Наркотики? Работорговля? Подпольное производство спиртного? Фальшивомонетчики? Торговля оружием? Промышленный шпионаж? Что за снимки сделал Сгорбыш?

Нашла коса на камень! Я имею в виду их и своего папу. Он тоже человек не бедный. Деньги у Империи есть.

Я похолодел: а ведь это война! Лео, куда же ты полез? Папа тебя по головке не погладит. У них свой бизнес, у папы — свой. У них Синдикат, у него Империя. Наследный принц втравил правителя в войну из-за какого-то фотографа! Нет, этого нельзя допустить. Войны. Они тоже этого не хотят, потому и осторожничают. Выжидают: как далеко я зайду? «Спокойно-спокойно-спокойно». Как бы это сделать малой кровью, без привлечения отца? Я колесил по городу, придумывая план. Хотя бы знать, что это? Я покосился на пакет с фотографиями. Ну, узнаю, и что? Мне будет легче?

Но отступать не хотелось. Я должен размотать клубок до конца. Придется всю ночь работать с материалом. Вдобавок у меня на квартире есть компьютер, а в нем фотографии, сделанные на цифру. Есть также отсканированные снимки Сгорбыша. Авторские работы. Те, что он делал на пленку. Я обработал их на компьютере и занес в отдельную папку. С этим тоже надо работать. Есть еще конверт. Дешевые бусы, набойка с каблука женской туфли. Подсказка. «Спокойно-спокойно-спокойно…»

Размышляя над сложившейся ситуацией, я подъехал к дому. Моих преследователей не было. Меня отпустили. На улице еще светло, несмотря на то, что время позднее. В Москве чадило очередное лето, давая мало тепла, но хоть сколько-нибудь света. Отрыв от «хвоста» стоил мне трех часов рабочего времени.

Я взял пакет и открыл дверцу машины. В полутора метрах от меня застыло странное существо. Я пригляделся и понял, что это девушка. В очках с круглыми стеклами, на голове ежик волос. Болезненно худая, безгрудая, отчего я поначалу принял ее за парня. Острые коленки торчали, локти тоже. Кузнечик. На ней не было ни единого украшения, даже простенькой цепочки.

— Извините, — прострекотал «кузнечик» и отступил еще на два шага.

— Ближе, — тяжело вздохнул я.

— Что? — испугалась она.

— Ближе подойди. Ничего не слышу. Ты чего-то от меня хочешь?

— Извините.

Я бросил пакет обратно на переднее сиденье и со злостью хлопнул дверцей машины.

— Говори!

— Там… — девушка указала на гараж, стоящий метрах в десяти.

— Что — там? Окровавленный труп?

— Ой, что вы! Машина.

— Чья?

— Моя, — упавшим голосом сказала она.

— И что с ней?

— Не заводится.

— Ты знаешь, что женщинам водить машину противопоказано?

— Но ведь все ездят, — растерялась она.

— Такие, как ты, — стоят. Хорошо, если в гараже. Плохо, когда на дороге. Создают пробки. Не могут элементарно поменять свечи. Не догадываются, что масло не вечно, его тоже надо менять. Узнают об этом, когда спалят двигатель. Не знают, что такое аккумулятор. Вот ты знаешь?

— Кажется, в школе проходили.

— Что проходили? Рамку с током? Правило буравчика?

— Помогите, — прошептал «кузнечик».

— Почему я?

— Но больше никого нет, — развела руками девушка.

Я огляделся: она была права. Вечер, лето, одиннадцатый час, все, кому надо, с работы уже приехали, остальные отправились на дачу. Во дворе я не увидел никого, на чьи плечи смог бы переложить неприятную обязанность: починить машину «кузнечика». Впрочем, нет. Еще одна машина припарковалась в двух шагах от меня. Я вздохнул с облегчением, но из нее вышла… женщина! Я выругался, «кузнечик», напротив, обрадовался и застрекотал:

— Вот видите! Не одна я такая!

— К сожалению, не одна, — зло сказал я. — Вас таких много. Кретинок.

— Извините, — пролепетала она.

— Где машина?! — рявкнул я.

— Я же сказала: в гараже.

Что поделаешь? Природная доброта! Послать бы ее к черту… Я поставил свою машину на сигнализацию и предупредил:

— Пять минут. Я не в автосервисе работаю. Если поломка серьезная, даю тебе номер телефона эвакуатора, и…

— Хорошо, хорошо, — закивала она.

Я широко зашагал к гаражу. К моему удивлению, там стояла новенькая «Тойота». И что здесь могло сломаться? Я открыл дверцу и сел за руль. Повернул ключ в замке зажигания. Машина завелась и тут же заглохла. Я посмотрел на панель приборной доски. Горела лампочка. Что-то с электроникой. Мне в этом не разобраться. Разве что проводок отошел, контакта нет. Я вылез из машины и открыл капот. Буркнул:

— Куда тебя черти несут, на ночь глядя?

— К маме. Она заболела.

Я чуть-чуть подобрел. Честно признаюсь, если бы она была красоткой, я послал бы ее к черту, не раздумывая ни секунды. У красивых женщин и без меня хватает помощников. Эта девушка купила меня своей некрасивостью. Причем откровенной. И маму жалко. Больную. Едва я занялся машиной, решив найти-таки поломку, как на улице завыла сигнализация и раздался истошный женский вопль:

— Мамочки, горим!

Я поднял голову:

— Что такое?

— Не знаю, — ответил «кузнечик». — А что с машиной?

В этот момент на улице закричали еще громче. Раздалось многоголосое:

— Помогите!

Я услышал звон разбитого стекла, потом треск, лязгнула тяжелая металлическая дверь подъезда. Что с машиной, ты спрашиваешь, девочка? До меня, наконец, дошло! Сигнализация! Я выскочил из гаража и увидел, что творится с моей машиной. Боже ты мой! Она горела! Правое переднее стекло было разбито, сиденье и лежащий на нем пакет полыхали. Я дернулся поначалу, но потом понял, что бесполезно. Машину облили бензином и подожгли. Пара секунд — и передо мной был огромный пылающий факел.

Впечатляющий кадр! Я даже пожалел, что со мной нет фотоаппарата. Горела она красиво. И правильно. Горела вся, а не частями. Языки пламени лизали кузов, в раскаленном салоне лопалась кожаная обивка сидений, плавился руль.

Со мной случился ступор. С минуту я стоял и смотрел на горящую машину, не отрываясь. Правильно говорят: на огонь можно смотреть бесконечно. Меж тем из окон начал высовываться народ, а у горящей машины собираться зеваки. По улице потянулся хвост едкого дыма, запахло гарью. Кто-то вызвал пожарных, другой человек позвонил в милицию. И вдруг раздался отчаянный крик:

— Сейчас рванет!!!

И вовремя. Толпа мгновенно распалась. Зрители шарахнулись в разные стороны. Началась паника. Тут я опомнился:

— Спокойно-спокойно-спокойно!

— Рване-о-о-от!!!! — гремело на всю улицу из распахнутого окна.

— Тикай!

— Народ, разбегайся!

Я сообразил: бензобак полон. Перед тем как зарулить к дому, я заправился, планируя завтрашний день в таком же бешеном темпе и на колесах. Рванет, не рванет? Взрываются бензиновые пары, а если бак полон… Черт его знает! Надо было физику в школе учить! А еще «кузнечика» упрекал, идиот! Соображай! В кино горящие машины всегда взрываются. Я посмотрел на окна домов. Расстояние метров шесть-восемь. Стекла на первых двух этажах вылетят со стопроцентной гарантией. Да и близлежащие гаражи пострадают. Ой, рисковые ребята! Я имею в виду тех, кто поджег мою машину.

— Ой, рване-о-о-от!!!

— Спокойно!!!

Из подъезда ракетой вылетела бабуля в бигудях и халате, прижимая к себе сумочку, видимо, с документами. И реактивно понеслась вдоль по улице. Полы ее халата развевались, один тапок остался лежать на асфальте, недалеко от подъезда.

— Бабушка, куда?!

— Ой, ой, рване-от!!!

— Наза-ад!!! Не успеешь!

Я ринулся за гаражи. Забыл сказать, что мои окна выходят на проспект. Движение оживленное. Представляете себе зрелище? Почти в центре Москвы, во дворе многоэтажного дома пылает машина, из подъездов вылетают перепуганные жители, некоторые в нижнем белье. Остальные в свои окна видят все это. И думают: а вдруг и в самом деле рванет? Да наверняка! Все в дыму, шлейф тянется на проспект, водители тормозят, чтобы разглядеть, что же там такое происходит? Крики, бесполезные советы, ругань, суета. Лишь один сообразительный парнишка снимал происходящее на мобильный телефон с безопасного расстояния. Минут через десять я заметил и видеокамеру — у гражданина в шортах. Народ у нас находчивый. Наверняка этот сюжет появится завтра в программе новостей на третьей кнопке. А то и в криминальные новости попадет. Несмотря на то что жертв нет. Пока нет. Только пожар. А вдруг сейчас да рванет?

Вдалеке завыла сирена, пожарные сработали оперативно. Они уже мчались сюда. Толку-то? Все, что должно было сгореть, уже сгорело. Рванет не рванет, мне без разницы. Преступники выбили стекло, облили бензином пакет, лежащий на переднем сиденье, и подожгли. Пленка расплавилась, фотографии превратились в пепел. Я все еще был в шоке. И не сразу сообразил, что не вижу «кузнечика». Зато у распахнутых ворот гаража, в котором я недавно пытался починить машину, метался мужик в семейных трусах. С выпученными глазами он истошно кричал:

— Ограбили! Милиция! Ограбили!

— Мужик, беги за гараж!

— Тикай, придурок!

— Ой, рване-о-от!!!

Вместо этого мужик кинулся закрывать двери гаража, руки его дрожали и были в крови. Он все никак не мог справиться с тяжелой дверью. Я не сразу сообразил, что это и есть настоящий владелец «Тойоты». Как дешево меня купили! Наконец прибыла милиция. Потом «скорая». С некоторыми пенсионерами стало плохо. Кому-то оказывали первую помощь, кто-то рыдал взахлеб. Народ ведь постоянно накручивают рассказами о террористах. Я в это время смотрел, как пожарные заваливают пеной останки моей машины. Мгновение — и на ее крыше вырос сугроб. Но зима в середине лета меня не порадовала. Зато взрыва удалось избежать. Случилось чудо: окна домов остались целы, люди не пострадали. Сегодня нам всем повезло. Не повезло только Леониду Петровскому.

Вот почему они не стали следить за мной дальше. Отпустили. Наивный! Леонид Петровский думал, что он супермен, а оказалось, это они — профессионалы. Мой адрес был им давно уже известен. Они приехали сюда, вскрыли чужой гараж, подсунули мне «кузнечика». Отвлекающий маневр. У них было два часа, чтобы все это организовать и даже найти подходящую девушку. Оказывается, они неплохо меня знают. Мои привычки. Изучили уже. Но когда? Может, за мной следили и раньше, просто я этого" не замечал? Вот тут мне опять стало страшно.

А ведь это война! Мне объявили войну! Они сожгли мою машину! Чем я отвечу?

— Кто владелец машины?

Я оглянулся.

Вопрос задал мужчина высокого роста, под метр девяносто. Видимо, он здесь за старшего.

— Я! Я владелец! — метнулся к нему товарищ в семейных трусах.

— Какой марки была машина?

— «Тойота»! А почему была?

— Потому что она сгорела.

— Как сгорела? Да вот же она! — Мужчина указал на гараж с настежь распахнутыми воротами.

— Что вы мне голову морочите? — разозлился высокий.

— Я морочу?! Да меня ограбили! Вскрыли гараж! Вы что, не видите!

— Какого черта?! Машина-то на месте!

— Но гараж-то вскрыли!

— Я владелец, — прервал я начавшуюся перепалку. И прокомментировал, чтобы вопросов не осталось: — Я владелец сгоревшей машины.

После чего назвал марку и номер. Высокий успокоился, достал папку и все тщательно записал.

— А мои данные? — не унимался товарищ в трусах. — Записывайте!

Он дернул высокого за рукав.

— Послушайте, что вам надо? — огрызнулся тот.

— Я ж вам говорю: меня ограбили!

— Вы сначала оденьтесь, — посоветовал высокий.

— …Я смотрю во двор и вижу, что ворота моего гаража открыты!

— А горящую машину в двух шагах вы не заметили? — ехидно спросил высокий.

— Какую еще машину? — занервничал мужчина. Похоже, он единственный не заметил, из-за чего же все мы здесь сегодня собрались. Пожара.

Высокий обернулся и крикнул:

— Вася, займись!

Подошел товарищ в форме и попытался увести «пострадавшего». Тот упорно сопротивлялся:

— Я требую соблюдения закона! Меня ограбили!

— Хорошо, хорошо. Вы оденьтесь, потом мы пройдем в дежурную часть, там вы напишете заявление.

— Я требую, чтобы занялись моей машиной!

— Но ваша машина цела…

— Я требую!

— Хорошо, хорошо…

Они наконец удалились.

— Документы? — повернулся ко мне высокий.

Я достал техпаспорт и права. По счастью, они лежали во внутреннем кармане пиджака. Вместе с ними я случайно достал конверт Сгорбыша и хотел было переложить его в другой карман.

— А это что? — подозрительно спросил высокий.

— Видите, здесь написано: «НЕГАТИВ»?

— Покажите.

— Но это личное.

— Господин э-э-э…

— Петровский, — подсказал я.

— Петровский. Это теперь не личное, а общественное. Глядите, сколько людей на ноги подняли!

— Но не я ведь ее подпалил?

— А почему подожгли именно вашу машину?

— Не мы выбираем, нас выбирают, — философски заметил я. Объяснять, почему подожгли именно эту машину, было долго. К тому же у меня никаких доказательств. Я просто отдал ему конверт и сказал:

— Смотрите.

Как я и ожидал, после того как высокий заглянул в конверт, лицо у него вытянулось:

— Что это такое?

— Наследство.

— Это ж мусор!

— Мне он дорог, как память. Верните, пожалуйста.

Высокий беспрепятственно вернул мне конверт. Вот так и они. Из Синдиката. Открыли его, заглянули внутрь и решили: мусор. После чего постановили отдать конверт мне. А если бы там и в самом деле был негатив?

Сотрудники милиции промурыжили меня часа три. И постановили: хулиганство. Нашелся свидетель, который наблюдал, как к моей машине подбежали двое мужчин, быстренько облили ее бензином и подожгли. Описать их он не смог. Сказал, что за поджогом наблюдал издалека, что разумно.

Я знал, что они никого не найдут. Ни мужчин, обливших мою машину бензином, ни «кузнечика». Скорее всего, это был искусный грим, а девушка хорошенькая. Во всяком случае, актриса она замечательная! Я усмехнулся. Ну что, Петровский, доигрался?

Наконец меня отпустили. Легче мне от этого не стало: я шел домой с пустыми руками. У меня больше не было ни-че-ro. Лишь паспорт Сгорбыша. Постой, постой… А компьютер? Это моя последняя надежда.

Надо сказать, что устал я смертельно. В прихожей я мельком посмотрел в зеркало: на лице сажа, руки в копоти, на подбородке и щеках щетина, пиджак помят. Как будто я провел у сгоревшей машины не три часа, а трое суток.

Сейчас я сам на себя не похож. Довели! Плейбой с обложки глянцевого журнала превратился в угрюмого небритого мужика, место которому в гараже, у газеты с очищенной воблой и ящика пива. Из моей бедной головы вылетели все галантные французские слова, остались только русские матерные. Что я и сделал: смачно выругался.

«Спокойно-спокойно-спокойно…» Надо принять ванну, побриться, надеть чистое белье. Какого черта! Я кинулся к компьютеру. Это война. На войну не ходят в белоснежной рубашке, набрызгавшись одеколоном, разве только в смертельный бой. Но умирать я пока не собираюсь. Какого черта? Петровский, спокойно! Возьми себя в руки!

Я включил компьютер. Как только он загрузился, на экране монитора появился скелет. Сюрприз, да? Лично я после сгоревшей машины ничему уже не удивлялся. Скелет так скелет. Очень даже симпатичный. Замогильным голосом он сказал мне:

— Привет!

Я пожал плечами:

— Ну, привет.

Бодрыми шагами скелет направился к одной из папок, лежащей на моем рабочем столе. Папка называлась «фото 1». Туда я скинул фотографии с карты памяти, прежде чем ее отформатировать. Подойдя к папке, скелет широко открыл рот и сказал:

— Am!

После чего у него появился живот, а папка «фото 1» исчезла. Скелет погладил его, рыгнул и сказал мне, подмигнув:

— Приятного аппетита!

После чего рысцой направился к другой папке, которая называлась «фото 2». И вновь широко открыл рот.

— Э-э-э! — не выдержал я. — Помедленнее!

— Ам!

И вторая папка с моего рабочего стола испарилась. А живот у скелета стал в два раза больше. Я понял, что еще немного, и лишусь всех своих файлов. Скелет все той же рысцой трусил по экрану моего монитора.

— Пошел к черту! — сказал я и выключил компьютер. Просто нажал на кнопку «пуск», что было некорректно по отношению к «Windows», но зато разумно.

Это вирус. Я не мог не оценить их остроумия. И хотя я имею представление о творчестве товарища Касперского, уверен на сто процентов, что разработчики вируса знакомы с ним лично. Я не программист, не мне с ними тягаться. Пока я устанавливаю диск с антивирусными программами, скелет слопает все. Я получу свой компьютер в первозданной чистоте. Без вируса, но и без своих бесценных фотографий. У них и не было цели вывести из строя мой компьютер. Лишь уничтожить хранящиеся на диске снимки. Я включаю компьютер — запускается вирус. Вот и вся любовь. Убить его можно, но они меня опережают ровно на то время, которое требуется для уничтожения заветных файлов. Остроумно!

Но каким образом? Я давно уже не выходил со своего компьютера в Интернет. Не получал почту. Тем более не открывал сомнительных посланий с вложенными файлами. Каким образом вирус попал в мой компьютер? Возможно только вторжение извне. Механическое воздействие. Они загрузили вирус с диска, который вставили в мой системный блок. Или с флэшки. Веселые ребятки! Но как они проникли в мою квартиру?!

Я вскочил. Вихрем пронесся по всем комнатам и убедился, что ничего не пропало. Порядок, наведенный приходящей домработницей, идеально, сохранился. Невольно я вспомнил разгромленную квартиру Сгорбыша и почувствовал холодок, ползущий по спине.

Я открыл входную дверь и вылетел на лестничную клетку. Осмотрел замок на двери. Он был цел. Ни царапины! Такое ощущение, что его открыли «родным» ключом. Для них, похоже, вообще не существует запоров. Они легко справились с гаражом, с замком на двери квартиры Сгорбыша, и без проблем с моим. Не скажу, что он с секретом, но все равно: неприятно.

Я закрыл дверь и вернулся в квартиру. Спокойно-спокойно-спокойно… Да какое уж тут спокойствие! Ничего себе, война! У противника хорошо налажена разведка, он знает о тебе все. Без проблем заходит тебе в тыл и хозяйничает там, как у себя дома. А ты нем, глух и даже слеп. Ты не знаешь славного: в чем причина? Что искать? Какие снимки им так не дают покоя? Они делают с тобой все, что хотят, а ты шаришь впотьмах. Ничего себе, война! Неравный бой в одни ворота. Но они покамест оставили тебя в живых. Это значит, что ты им еще нужен.

Они могли бы убить тебя и забрать конверт. Толку-то? Они не знают шифра. Но уверены, что ты его знаешь. Или найдешь путем логических умозаключений. Ты им нужен в качестве шифровальной машины. Потому что ты хорошо знал Павла Сгорбыша. Только ты можешь догадаться, что он имел в виду, когда положил в конверт открытку «С праздником Восьмое Марта!». Тебя хранит конверт Сгорбыша, Леонид Петровский. Пока он у тебя и шифр не разгадан, ты им нужен.

Я был уверен: против меня действует целая преступная организация. Люди — призраки. В их распоряжении талантливые программисты, профессиональные убийцы, воры-медвежатники и просто боевики — пушечное мясо. Они хорошо организованы, структурированы. Может, проблема в том строящемся особняке, что мы со Сгорбышем сняли случайно? Допустим, там находится их штаб-квартира, а Сгорбыш случайно сфотографировал «съезд делегатов». К примеру, от регионов. Они собрались обсудить что-то важное. Как делить прибыль, скажем. А он заснял самого главаря. Но где, черт возьми, эти негативы?!

Я пожалел, что не имею при себе оружия. У отца, в его кабинете, в сейфе, хранится целая коллекция. Раньше я не проявлял к ней интереса. Я пацифист, противник всяческого насилия, по этой причине и не служил в армии, а вовсе не потому, что у моего папы полно денег. Когда я вернулся из дальних странствий, то был уже не годен к строевой по причине старости. Мне вскоре стукнуло двадцать семь. Теперь я об этом ох как пожалел! Что не имею навыков обращения с огнестрельным оружием и строевой подготовки. Но об этом подумаем после.

Первое, что я сделал: занялся компьютером. На всякий штык найдется пуля. У меня есть друг, который тоже силен в этих играх. Имеется в виду, в компьютерных. Когда-то мы учились в одной школе, потом поступили в один вуз, и оба его бросили, но по разным причинам. Я загулял, а он завис. Подсел на компьютерные игры, а потом и на Интернет. Он стоял у истоков. Я еще помню времена, когда за 386 процессор можно было выменять новенькие «Жигули». Мой друг рос и развивался вместе с техническим прогрессом, который не стоял на месте. Эти щенки посчитают его за динозавра, как и меня, но не надо забывать и о размерах ископаемого. Их, щенков, надо много на него одного, такого огромного и мудрого.

Мой друг отзывался на имя Боб. В паспорте же значилось: Борис. Я прекрасно его понимаю, потому что сам охотно отзываюсь на Лео. Мы похожи, как близнецы-братья, но в то же время такие разные! Я худой и вертлявый, он же, напротив, с раннего детства страдал от лишнего веса. Меня дразнили «пупсом», а его «жиртрестом», «пончиком» и «салом». Он сидел на диетах, пробовал заниматься спортом, родители без передышки водили его по знаменитым врачам и известным на всю страну психотерапевтам, что, по моему мнению, самая страшная пытка. Его кололи китайскими иглами, травили таблетками для похудения и секли розгами — есть такая новомодная методика. Ему внушали, что он худой, даже под гипнозом. Бесполезно! Боб был талантливым программистом и, видимо, запрограммировал себя на ожирение, против чего бессилен любой гипнотизер. Родители пребывали в отчаянии, зато сам Боб не унывал. Он ведь не знал, что такое быть худым и стройным. Ему казалось, что все, что с ним происходит, нормально. Лишь бы отстали.

В конце концов, он бросил престижный институт, заперся в четырех стенах и занялся любимым делом. То есть компьютерами. Сейчас Боб весил килограммов сто двадцать. Это была гора сала! А ведь мы ровесники! Но его пальцы, похожие на сардельки, летали по клавиатуре компьютера со скоростью мысли. Я решил обратиться за помощью к нему.

Я взял отвертку и неумело полез в системный блок. Когда-то Боб пытался приобщить меня к великому делу, то есть заразить компьютерами, и показывал, как они устроены. Кое-как, чертыхаясь, я вскрыл «черный ящик» и отсоединил от материнской платы винчестер тире жесткий диск. На нем засел вирус, на нем же хранилась вся полезная для меня информация. Боб вытащит все, что возможно, не исключено, что и из живота прожорливого скелета. Это его специализация. Не раз к нему приносили «грохнутые» винчестеры, и траурный марш заканчивался на мажорной ноте. Другой вопрос: когда я получу свои снимки? Есть вариант, что раньше кончатся мои жизни. Похоже, что я попал на самый верхний уровень. Тот, где монстры перестают друг с другом дружить, пока не поделят сферы влияния. Моя игра становилась все круче. Не мешало бы подбросить оружия и патронов. Я ждал подарка от Судьбы. Иначе игра не по правилам.

Итак, я решил проблему компьютера. Осталось решить проблему транспорта. Потому что следующая мысль, которая пришла мне в голову: нельзя находиться в этой квартире. Как можно спать, если у входа в твою палатку не стоит охрана? И враг в любой момент может сделать с тобой все, что захочет. Убить, похитить, подсыпать яду в твое вино. Я решил поехать на Рублевку, к папе с мамой, но вспомнил, что теперь у меня нет машины.

Машинально посмотрел на часы: почти три ночи. Безумный день! Какой? Тот, который уже закончился, или тот, который только-только начался? Я хотел было вызвать такси, но вовремя опомнился. Во-первых, я не дождусь машины, потому что отключусь. Во-вторых, напугаю маму. Представьте: под утро к ней вваливается небритый, перепачканный сажей «ребенок» и в ответ на вопрос «где твоя машина?» отвечает, что ее сожгли. Она, конечно, пережила мои дальние странствия, но взяла с меня слово, что этого больше не повторится.

И я побрел в ванную. Здоровый организм брал свое. Мне по-прежнему было страшно, но я смертельно устал и хотел спать. Я еще боролся со сном под душем, но, едва моя голова коснулась подушки, я отключился.

Кадр второй

Не знаю, что заставило меня проснуться. Человек, отключившийся в три часа ночи, после того как его нервную систему основательно тряхнуло, непременно проспит. Но я проснулся в шесть. Вы подумайте только! В шесть часов утра! Леонид Петровский, лентяй и неженка, встает ни свет ни заря! Я спал всего лишь три часа, но этого хватило, чтобы я полностью пришел в себя. Я открыл глаза и тут же вспомнил, что это война. Что у меня нет машины, а на тридцатом километре Рижского шоссе в половине девятого меня будет ждать Длинношеее. И пусть попробует этого не сделать!

Итак: война! Я вскочил и метнулся в ванную комнату. Обливал себя ледяной водой из душа, с остервенением брил щеки и терзал щеткой зубы. В это время я видел в зеркале свои горящие глаза. Война! Когда я сплюнул, то в сияющей белизной раковине увидел кровь. Война!

Я включил кофеварку и, набрав номер службы вызова такси, рявкнул в трубку:

— На Рублевку! И побыстрее!

Пока я пил кофе, машину подали. Я вышел из дома, прижимая к себе сверток — зараженный вирусом винчестер. Моих преследователей возле дома не было, видимо, они удовлетворились сожженной машиной. Дума-ют_что стреножили меня. Ну, я им покажу! Я сел в такси и назвал адрес. После чего отключился.

Я дорожил каждой минутой, и время, которое не мог использовать для активных действий, было отведено отдыху. Я проспал около часа. Пробок в это ранее время суток еще не образовалось, и дорога много времени не заняла. Я открыл глаза, как только мы подъехали к дому. Мой организм работал, как часы. Оказывается, критическая ситуация ему только на пользу. В половине восьмого я отпустил такси и вошел в ворота родительского особняка. Мама еще спала, зато отец собирался в офис. Он тоже встает рано. Увидев меня, он спросил:

— Леня, что случилось?

— Потом, папа. Все потом.

Я метнулся в гараж. Через пять минут я уже выводил из него красный «Порше». Война так война! По всем правилам. Мощный мотор моей машины ревел, я готов был ее пришпорить.

— Что случилось? — повторил отец.

— У меня деловая встреча.

— Так рано?

— Так ведь деловая!

— А где, если не секрет?

— На тридцатом километре Рижского шоссе.

Он удивился:

— Вот как? Интересно, что за дела могут быть на шоссе?

— Важные, папа, важные. Я тебе потом расскажу. А сейчас я очень тороплюсь.

— Похоже, что у тебя проблемы? А?

— Похоже на то, — согласился я. Что-что, а проблем у меня хватало!

— Быть может, тебе помочь? — великодушно предложил отец.

— Сам справлюсь.

— Мужчина, — усмехнулся он и направился к своему «Мерседесу».

Мой папа человек консервативный, всем машинам представительского класса предпочитает черный «Мерседес». Водитель открыл перед ним дверцу.

— Хотя… — спохватился я. А деньги? — Папа, мне нужны три с половиной тысячи долларов. Наличными.

— Всего-то? Сними со счета.

— Я не успею. Деньги нужны мне через час. В у.е. Я буду ехать быстро, чтобы успеть.

— Хорошо.

Он кивнул и стал подниматься по ступенькам. Я стоял у машины и ждал. Наличных у меня при себе и в самом деле не было, я привык расплачиваться кредитной картой. И мы договорились в долларах. Можно, конечно, заехать в банк, но некогда.

В это время на крыльцо вышла мама. Мне показалось, что она бледна и напугана. Еще бы! Я поднял ее с постели в такую рань!

— Сынок, что случилось?

Я вынужден был к ней подойти. Заскочить домой пусть даже на минутку и не поцеловать родительницу — это свинство. Я поднес к губам ее прохладную душистую руку. Поцеловал ее, погладил и сказал:

— Моя машина сломалась. А у меня деловая встреча. Вот и все.

— Но…

— Подробности вечером.

— Ты приедешь на ужин?

— Непременно.

Я был уверен, что доживу до ужина. Теперь я должен это сделать, раз меня будет ждать такая женщина! Я ведь не могу обмануть ее ожиданий. Да, я приеду к ужину. Непременно.

— Тогда я скажу повару, чтобы приготовил твое любимое блюдо, — попыталась улыбнуться мама. — А какое вино подать?

— На твой вкус.

— Андрей, ты слышал? — повернулась она к отцу, который как раз выходил из дома. — Леня сегодня ужинает с нами. Так что не опаздывай, пожалуйста.

— Хорошо, дорогая. На, держи, — он протянул мне конверт, который я взял с благодарностью. Приятно, когда кто-то мгновенно решает твои проблемы с деньгами.

— Спасибо.

— Все, чем могу, — развел руками отец.

Он сел в «Мерседес», а я оседлал «Порше». Мама стояла на крыльце и смотрела нам вслед. Из ворот мы выехали одновременно, папа впереди, а я сзади. Но, как только мы оказались на трассе, я лихо его обогнал и надавил на газ. Мне показалось, на лице у отца появилась улыбка. Знал бы ты, куда я лечу, папа, ты бы так не улыбался!

Итак, я летел по трассе на встречу, которую считал деловой. Длинношеее было отныне моей последней надеждой. Здорово, что он залез в ящик стола Павла Сгорбыша! Как это здорово! Теперь я непременно получу фотографии. Я ехал так быстро, что от меня шарахались. Натыкаясь на пробки, вылетал порою на встречную полосу. Спал я мало, но меня будил и бодрил адреналин. Его толчками выбрасывало в кровь, которая постепенно закипала. Как это здорово! Машина отца осталась далеко позади. Он ехал работать, а я…

Куда ехал я? На войну? Его бизнес приносит деньги, а я рискую жизнью из-за какого безвестного фотографа. Горю желанием отомстить за его смерть. Ну не глупо? Но мне отчего-то казалось, что все, что я сейчас делаю, очень важно. Ради этого Павел Сгорбыш поставил на кон свою жизнь. Значит, оно того стоит!

Благодаря бешеной гонке, я приехал на место раньше, чем Длинношеее. Либо он проспал, либо стоял в пробке. В нетерпении я набрал номер его мобильного телефона:

— Ты где?

— Еду.

— Где едешь?

«Тупица», — хотел добавить я, но удержался.

— Съезжаю с кольцевой.

— Опаздываешь.

— Так ведь пробки!

— Фотографии с тобой?

— Да.

— Все?

— Конечно. А деньги?

— При мне. Поторопись!

Мне не терпелось завладеть фотографиями. Теперь я буду умнее. Я с ними ни на миг не расстанусь. Как только снимки окажутся у меня в руках, я сяду в свой красный «Порше» и улечу в безвестные дали. Только меня и видели! Пусть-ка они попробуют взять штурмом особняк на Рублевке! Война так война!

Я вспомнил об оружии. А это мое упущение. Надо было подняться в кабинет отца и взять из сейфа пистолет. Но ведь сейф заперт. Ключа и шифра у меня нет. Сначала надо объяснить папе, как и что. Зачем его единственному сыну понадобилось оружие. И не худо было бы для начала обзавестись разрешением. Я решил, что на днях обязательно пойду в тир. Мне нужна практика.

Я вышел из машины и начал прохаживаться взад-вперед по обочине. Длинношеее опаздывало. Я же меж тем торопился. Мне еще надо повидать Боба и отдать ему неисправный винчестер. Винчестер. Опять оружие! Господи, что же у меня теперь за жизнь!

Место было выбрано удачно, и не нервничай я так, счел бы его живописным. За моей спиной возвышались сосны, зеленела сочная трава, вдалеке блестело око заросшего пруда. Почему я сказал на тридцатом? И ведь угадал! Красиво, а главное, почти безлюдно.

Наконец я увидел вдали желтую «букашку». У этого придурка была «Ока», да еще желтого цвета! Я думал, такого не бывает. На ее крыше противотанковым ежом торчали аж три антенны. Машина — тюнинговая до неприличия: с «кенгурятником», как у какого-нибудь джипа, обклеена надписями угрожающего содержания, а в глушителе свисток. Я оторопел. Ко мне, свистя, подъезжало желтое чудовище. Не иначе, как у него двигатель от «Мерседеса». Во всяком случае, он смело обгонял не то что «Жигули», но даже иномарки. Я подумал, что мне все это снится. Какой странный сон. Красный «Порше» и желтая «Ока» стремительно сближались, — картина, достойная кисти художника! Длинношеее меня заметил и кивнул, я помахал ему рукой: сюда!

Все, что произошло дальше, тоже напоминало сон. Но уже страшный. Он не доехал до меня каких-то десяти метров…

Джип, который Длинношеее только что так легкомысленно обошел, взял свое. Водитель надавил на газ и, обогнав «букашку», резко развернулся, перегородив ей дорогу. Казалось, он ее сейчас раздавит, этот огромный джип с тонированными (разумеется!) стеклами. Я видел, как Длинношеее, вывернув до отказа руль, кричал что-то типа: «Уйди с дороги!»

Тормоза у «Оки» точно были от «Мерседеса», потому что удара не последовало. Раздался отвратительный визг тормозов, я даже почувствовал запах гари: резина задымилась. «Ока», описав красивую дугу, уткнулась носом в кювет и замерла. Ее хвост неприлично задрался. Я увидел надпись на заднем стекле «Не обижай малыша!». Но тех, которые были в джипе, это не остановило.

Дверцы иномарки открылись, из нее выскочило трое вооруженных автоматами мужиков в черных масках и камуфляже. Водитель остался в машине. Тут же по «Оке» был открыт прицельный огонь. У Длинношеего не осталось никаких шансов, а я ничего не мог для него сделать. В считанные секунды бандиты изрешетили и «Оку», и его тощее тело. Я понял, что следующим буду я и мой «Порше».

Первая автоматная очередь взбила пыль в метре от меня. Аккуратно. Второго предупреждения не потребовалось. Я проворно заскочил в машину и показал высший пилотаж — залихватски развернулся, отчего следующая автоматная очередь легла на то место, где только что стоял мой «Порше». В лобовое стекло я видел теперь огромный черный бок джипа. Дорога назад была для меня закрыта, пришлось развернуться вновь.

Боевиков я видел много. На экране, разумеется. Я имею в виду кино. Сколько раз я, давясь от смеха, наблюдал, как пули кучно ложатся в сантиметрах от главного героя, который, согласно сценарию, должен остаться жив. И вот он совершает чудеса героизма: лихо уклоняется от пуль, а когда враги пускают в ход гранатомет, делает немыслимый кульбит и в клубах дыма и огня вылетает в окно, или сигает в море со скалы, или прыгает с крыши одного небоскреба на крышу другого и т.д. и т.п. Что-то подобное происходило сейчас и со мной, но мне было уже не до смеха.

Казалось, что я заговоренный. Они никак не могли попасть в мою машину. В красную! Большую! Притом, что я был безоружен, то есть не мешал им, отстреливаясь. А работу свою они исполняли добросовестно. Не буду врать: гранатомета у них не было, но и трех автоматов достаточно. Они стреляли по мне до последнего патрона. И только когда магазины всех автоматов оказались пусты, а я отъехал далеко, сели в свой джип и помчались за мной.

Вот это погоня! Не то что вчерашнее ползанье по московским пробкам! В этот утренний час широкая трасса Рижского шоссе почти пуста. Ехавшие впереди машины резко тормозили и шарахались от нас, как от чумы, давая дорогу. Красный «Порше» стремительно уходил от черного джипа с тонированными стеклами. У меня не было навыков обращения с оружием, зато были навыки вождения. Когда-то ночами я на спор гонял по Садовому кольцу, выжимая из своей машины все, что только возможно. Состязался с такими же крутыми, как я, приятелями: кто первый? Ставки были высоки, и я старался. В пункте назначения нас ждали менты, которым мы щедро отстегивали чаевые за ночные забавы.

Теперь я их вспомнил. И забавы, и сотрудников автоинспекции. Где вы, родные мои? Разве не видите, что у вас на дорогах творится? Здесь же, мать вашу, стреляют! Из автоматов! Когда-то в этом месте был пост ГАИ, но теперь его сняли.

Я летел вперед, пока не сообразил, что надо бы развернуться. Куда меня несет от Москвы? От мест, которые я хорошо знаю? От дома, где я могу укрыться? Но я не сомневался: как только я задумаю свернуть, джип рванет через разделительную полосу и перегородит мне дорогу, как давеча «Оке».

Кто знает, какие у них планы? Вдруг им больше ненужен шифр? Они изрешетят меня автоматными очередями, и дело с концом. Все, что мне оставалось, это давить на газ. И я давил. Все-таки «Порше» есть «Порше». Не хочу ничего плохого сказать о джипах, но когда я выжал из своей машины максимум, бандиты отстали. Потеряв их из виду, я тут же свернул с трассы и какое-то время ехал по проселочной дороге, словно хотел, как заяц, спрятаться в лесу. Очнулся у водоема. Меня никто не преследовал. Значит, я оторвался.

Выйдя из машины, я огляделся. Мне везло. И это место было живописное: в оправе высоченных елей — неограненный алмаз лесного озерца. Его поверхность заманчиво блестела. Я подошел к воде — меня шатало, колени дрожали. Вот когда мне стало по-настоящему страшно! Это были уже не виртуальные монстры! Живые люди. Вооруженные люди. И у меня нет запасных жизней. Только моя, единственная. И ни одной боевой единицы оружия… Я упал у воды и умыл лицо.

Что же за снимки ты сделал, Павел Сгорбыш? Какое осиное гнездо разворошил? Некоторое время я сидел у воды, собираясь с силами. Потом подумал: они ведь так легко вычислили Длинношеее. Мою встречу с ним. Получается, они за ним следили. Но почему за ним? Знают, кто украл карту памяти, скопировал ее и продал фотографии для обнародования их в Интернете? Ох, как много они знают! Гораздо больше, чем ты, супермен Петровский. Да какой ты к черту супермен! У тебя даже оружия нет!

Но ничего. Есть еще жесткий диск, который можно спасти. Надо ехать к Бобу. Хватит прохлаждаться у воды. К тому же вдали послышались голоса: кто-то совершал променад к живописному озерцу. Сейчас мне меньше всего хотелось с кем-нибудь встречаться. Я сел в машину и вскоре выехал на трассу. Вновь надавил на газ. Теперь я летел к Москве. Не знаю, сколько времени прошло. Мне казалось, что я провел у водоема целую вечность, а на самом деле всего несколько минут. Потому что когда я проезжал место трагедии, моим глазам предстала следующая картина.

Желтая букашка по-прежнему лежала в кювете. Возле нее суетились все те же мужики в масках. Видимо, они обыскали и машину, и тело, а теперь для верности собирались ее поджечь. Вдруг Длинношеее спрятал негатив в невидимом глазу тайнике? Бандиты решили подстраховаться. Я видел, как они щедро поливают «Оку» бензином. У меня не осталось сомнений, что именно они вчера точно также окропили горючей жидкостью и мой автомобиль. Это будет уже вторая машина, которая сгорит на моих глазах. И четвертый труп. Как говорится, еще не вечер. Меж тем сотрудников правоохранительных органов, не наблюдалось. А кто бы их вызвал? Ну, стреляли. Возможно, кто-то и позвонил в милицию. Но мужики в камуфляже действуют с толком, с чувством, с расстановкой, не суетятся. И, похоже, что ничего не боятся.

Я вышел из машины и хладнокровно наблюдал, как они готовят поджог. А что мне оставалось делать? Разве что крикнуть: «Эй вы, м…! Какого… вам надо?!!»

Увидев меня, бандиты встрепенулись и вновь схватились за автоматы. Кажется, я начал привыкать и к автоматным очередям. Когда второй раз за день автоматная очередь прошла в метре от меня и я это отчетливо увидел, во мне даже проснулось что-то похожее на интерес. Страшно только в первый раз. Я философски смотрел на пули, которые ложились вокруг. Жить или не жить? Что за вопрос! Меня хранил мой талисман, конверт Павла Сгорбыша: похоже, я и в самом деле был заговоренным. Наконец, одна из пуль угодила в мою машину. Вот тут я очнулся. Машина-то здесь при чем? Надо ее спасать.

Когда я вскочил в красный «Порше», они тоже сообразили, что пора со мной кончать. Хилый росток огня проклюнулся из дешевой зажигалки, в следующее мгновение запылала «Ока». А мужики в камуфляже кинулись к джипу. У меня не было времени стоять у огромного факела и смотреть, как языки пламени лижут машину, хотя зрелище было завораживающее…

Я вновь проявил чудеса высшего пилотажа. И все началось по второму кругу: черный джип с тонированными стеклами догонял красный «Порше». Только теперь мы мчались к Москве. Они вновь постреливали, высунувшись из окон, но теперь меня не удивляло, что ни одна из пуль не попадает в цель. Скорость-то бешеная! К тому же я искусно лавировал.

На подступах к Москве мы столкнулись с двумя милицейскими «Фордами», которые ехали навстречу. На обоих — мигалки. Увидев нас, один из «Фордов» развернулся и пересек разделительную полосу. После чего пристроился в хвост. Теперь мы гнали по трассе втроем: я, мои преследователи и милиция. И все трое старались. Я выжимал максимум из своей машины, они — из своих. Ревели моторы, сияли фары, выла мигалка. Из «Форда» к тому же надрывались в рупор:

— Водители красного «Порше» и черного джипа, прижмитесь к обочине! Остановитесь! Твою мать!!!

К обочине опять-таки прижимались те, кого мы обгоняли, и даже встречные, на другой полосе. Мы же изо всех сил давили на газ. Погоня была захватывающей. Жаль, что длилась она недолго.

Пассажиры джипа, в конце концов, сообразили, что у меня ничего нет. Снимков я так и не получил. И негативов тоже. Зачем же меня преследовать, когда преследуют их самих? И мы разделились. Джип свернул, а я поехал прямо. «Форд» резко затормозил.

Это была их ошибка: милицейским машинам не следовало разделяться. Горящая «Ока» никуда не денется, да и Длинношеее не убежит. Видимо, они ожидали подкрепления, потому так опрометчиво и кинулись за нами в погоню на одной машине. Но скорости были бешеные, все развивалось так стремительно! В общем, подкрепление запоздало. В «Форде» раздумывали недолго. К моему облегчению, они поехали за джипом. Последнее, что я услышал: «Водитель джипа, остановитесь! Водитель машины номер…»

Моих номеров они, видимо, не запомнили. Ведь перед ними все время маячил огромный джип, к тому же я ехал гораздо быстрее. Что ж, они приняли разумное решение. Я никого не убивал, и у меня при себе нет оружия. Я один, а их четверо. Они — более лакомый кусок. С меня-то что взять? Только свидетельские показания. Но что я знаю? Ни-че-го. По-прежнему ничего.

Похоже, что скоро в городе объявят операцию «Перехват». Или «Вихрь — антитеррор». Ставлю на джип. Уж очень лихо работают парни. Я ж говорю: мафия. Они не поехали в Москву, где полно милиции и постов ГАИ. Они свернули. Уйдут огородами, по проселочным дорогам. В крайнем случае, выйдут из джипа и обстреляют «Форд». Потом заедут в какой-нибудь сарай, сменят номера, снимут маски и превратятся в законопослушных граждан. Уверен, что у них куча запасных номеров и такая же куча поддельных документов, включая загранпаспорта. Их лиц никто не видел, с поличным не задержал. Одним словом, профессионалы.

Да, это война. Единственный, на ком пока ни царапины, это я. Лишь машина пострадала. Надо бы заехать в автосервис. Интересно, как я объясню следы от пуль? Ну ничего, заеду в такой автосервис, где не будут задавать вопросов.

Я постепенно успокаивался. Сбросил скорость, пригладил волосы, достал жевательную резинку. Мои челюсти методично заработали, мысли начали выстраиваться в ряд. Я попробовал проанализировать ситуацию. В одном кармане у меня по-прежнему лежал конверт, в другом — паспорт Сгорбыша. Жесткий диск лежал рядом, на переднем сиденье. Было жарко, и давно бы следовало снять пиджак, но я боялся расстаться со своим талисманом и с паспортом. Других вещей Павла Сгорбыша у меня не было. Их преследовал злой рок. Казалось, мои преследователи поставили цель: уничтожить саму память о фотографе. Я должен действовать.

Итак, я ехал к Бобу. По дороге мне пришла разумная мысль. Я заехал в магазин запчастей и купил заплатку. Такие ставят на машины в местах незначительных повреждений. Кусок липкой ленты в форме кляксы. Этой «кляксой» алого цвета я и залепил дырку от пуль. Когда еще удастся попасть в автосервис? И сколько там продержат мой автомобиль? Другого у меня нет. А машина мне нужна — скоростная. Я подозреваю, что это не последняя погоня в моей жизни. Объявлено временное перемирие, причем вынужденное, но до мировой еще далеко. Надо направить третью сторону по ложному следу и вернуться к нашим баранам. То есть к негативам. Хорошо, хоть какие-то проблемы преступники берут на себя. К примеру, милицию.

Я не знал, надолго ли это затишье. Но пауза была мне на руку. Я не хотел жертвовать еще и Бобом. Кстати, у него тоже влиятельные родители. Не втянуть ли в войну еще одну Империю? Глядишь, кампания приобретет масштабы Второй мировой. И все из-за какого-то фотографа! Невольно я вздохнул. И прозевал момент, когда мне махнули полосатой палочкой:

— Остановитесь!

Опомнился только, когда постовой кинулся к своей машине. Вот тут я мигом прижался к обочине. Он рысцой трусил ко мне.

— Выйти из машины!

Я вышел и миролюбиво поднял вверх руки:

— Извини, задумался.

— Задумался?

— Замечтался. Женюсь, понимаешь.

— А-а-а…

Постовой тут же расслабился. Козырнул, представился и сказал уже мирным тоном:

— Ваши документы.

Я послушно достал из кармана техпаспорт и права. Он долго и внимательно их изучал, я терпеливо ждал.

— Стукнул кого? — указал гаишник на кляксу.

— Зацепил. Пустяки.

— Хорошая машина. Жалко.

— А у вас что? Операция «Перехват»?

— Да вот, на Риге недавно стрельба была. Вроде бы тоже «Порше».

Он вновь принялся изучать мои документы.

— Ну, пробей по базе, — предложил я. — Машина моя, не угнанная. И мне не до стрельбы. Женюсь я.

— И как невеста? Хороша?

— Сказка!

— И тоже на «Порше»? — не удержался постовой.

— Нет. На «Бентли».

— Счастливого пути, — сухо сказал он и, козырнув, вернул документы.

Я сел в машину и продолжил путь. Боб жил в центре. Я уже говорил, что его родители — люди состоятельные. Но он тоже не хочет в совет директоров. У него другая страсть — компьютеры. И он тоже не женат. Но по другой причине. Боб давно подсел на виртуальный секс. Девушкам он не нравится, потому что похож на гору сала. Я подозреваю, что в Интернете мой приятель орудует под псевдонимом «Крутой мачо». Или «Любовник-каких-мало». В общем, он человек конченый. Мы постоянно друг над другом прикалываемся: кто круче? Подозреваю, что женщин у него было больше. Ведь он целыми днями свободен для общения, и ему не надо перемещаться с места на место, чтобы менять партнерш.

Я ехал к Бобу и улыбался. Мои преследователи остались далеко позади. Когда еще мы встретимся? И где?…

Жанровая фотография: Портрет друга

Дверь его квартиры открылась не сразу, но я к этому привык. Боб неповоротливый, потому что толстый. И сутки напролет сидит за компьютером, у него даже телефон отключен. Боб не выносит, когда его отрывают от дела. Пока он сообразит, что к нему гости, пока дойдет до двери, пока справится с замком. Его пальцы-сардельки проворны, только когда касаются клавиатуры компьютера. Видели бы вы, как он застегивает ширинку! А она постоянно расходится, потому что редкие джинсы налезут на эту, пардон, гигантскую задницу. Еще одна причина, по которой Боб редко выходит из дома. К тому же у него проблемы с общением. Вне стен своей квартиры он теряется. Во времена нашей юности с ним было все в порядке, а теперь он просто отвык.

— Привет, Пупс! — сказал приятель, увидев мою смазливую физиономию.

— Здравствуй, Сало! — не остался в долгу я и вошел в огромную прихожую.

Боб живет хорошо: просторно и сытно.

Хозяин квартиры закрыл за дверь и окинул меня внимательным взглядом:

— А ты изменился.

— В смысле?

— Возмужал. Я думаю, баб у тебя еще больше.

— Есть, чем ответить?

— А то!

Он заржал и хлопнул меня по плечу. Я покачнулся и едва устоял на ногах. Вспомните, сколько в нем живого веса! Ему бы заняться борьбой сумо, был бы чемпионом.

— Проходи, — гостеприимно сказал Боб и легонько подтолкнул меня в спину.

Приданного ускорения было достаточно, чтобы я не вошел, а влетел в комнату. Гигант виртуального секса проследовал за мной и грозно спросил:

— Ну? С чем пожаловал?

— Боб, у меня проблемы, — честно сказал я и достал из пакета винчестер.

— Что с ним? — без особого интереса спросил Боб.

— Грохнулся.

— Не удивительно! — хмыкнул он. — Ты всегда был тупицей. Что с тебя взять, плейбой!

— В этом случае мой тупизм ни при чем. Мне подкинули вирус.

— Я ж тебе говорил: не открывай писем со вложенными файлами.

— Я словил его не в Интернете. Ты такого зверя еще не видел. Мне его скинули с диска. Или с флэшки.

— И ты подпустил их к своему компьютеру?! — взвыл Боб.

— А меня не спрашивали. В общем, история долгая. Суть в том, что, как только включается компьютер, вирус начинает уничтожать мои файлы. На экране появляется скелет, замогильным голосом говорит «привет!» и тут же приступает к делу. Думаю, он опережает даже Касперского. Пока загрузится антивирус, мне уже ничего не останется. Только девственно чистый винт, что меня, естественно, не устраивает. Вот почему я пришел к тебе, — слегка подольстился я.

— И много он уже сожрал?

— Две папки. Хотелось бы их вернуть.

— Боюсь, старик, ничего не выйдет. Я не Бог. А что там было? — с интересом спросил Боб.

— Женщины.

Я знал, чем его взять. И бил без промаха.

— Женщины? — Глаза у Боба загорелись.

— Ну да. Обнаженка.

— В Интернете этого добра полно, — небрежно сказал он. — Небось оттуда скачал?

— Сам снимал, — подбросил я дровец в топку.

Его глаза полыхнули, толстые щеки задрожали:

— Ты? Снимал?

— Последнее время я увлекся фотографией. Да ты, должно быть, слышал.

— Я слышал, что ты женишься, — хмыкнул он.

Москва — большая деревня! Кому я это говорил? Вчера — Лене. И давней знакомой, бывшей солистке поп-группы. А сегодня об этом уже знает вся Москва. Но мне это на руку. Деньгами Боба не заинтересовать, денег у него полно. Давай, Петровский, раскручивай его!

— Мстительная женщина взяла да и грохнула мой винт, — вздохнул я. — Дабы остаться в моей жизни единственной и неповторимой.

— Женщина родила что-то стоящее? Такой хитрый вирус? Заливаешь! Скажи еще, что блондинка! Я буду долго смеяться!

— У нее есть деньги, она наняла профессионалов.

— Видать, там крутые фотки, — покачал головой Боб.

— Видать, — согласился я и подначил: — Есть даже звезды.

— Врешь!

— Ты видел подборку в Интернете?

Я назвал имя. Той самой звезды сериала. Глаза Боба жадно загорелись:

— Да! Это что-то!

— Снимал плейбой Петровский, — небрежно сказал я.

— Врешь!

Я сделал обиженное лицо. Мою репутацию ставили под сомнение. Впрочем, Боб меня хорошо знал, и в моих способностях не сомневался.

— И много там такого добра? — спросил он.

— Хватает.

— Давай, — жадно сказал он и протянул огромную руку.

Я без колебаний вложил в нее драгоценный жесткий диск. Еще один удар, теперь уже по самолюбию, и дело в шляпе:

— Тут поработали профессионалы. Справишься ли ты? — с сомнением спросил я.

— Умру над ним, — клятвенно пообещал Боб. — День и ночь буду корпеть, пока не вытащу все. Но ты не обижайся, старик, копию я себе сделаю.

— Это значит, мы будем в расчете, — улыбнулся я.

— Ладно. С делами закончили. Развлечься хочешь?

Мы вернулись к интересующей нас обоих теме: давнему соперничеству. Гигант виртуального секса против любимца всех женщин. Я не мог так сразу уйти. Во-первых, это было не по правилам хорошего тона, а, во-вторых, мне, действительно, хотелось расслабиться. Едва перевалило за полдень, но на столе у Боба в ряд стояли бутылки из-под пива. А поскольку за полдень уже перевалило, я мог составить ему компанию. До двенадцати я не употребляю спиртного принципиально.

— Ну? Что там у тебя? — спросил я, улыбнувшись, и открыл бутылку пива. С Бобом я могу быть самим собой: материться, хлестать пиво и говорить о бабах. Ведь мы друзья с детства. Пещерный человек Боб возвращал меня к истокам: к годам дальних странствий, по которым я порою скучал.

— Устроим мальчишник? Раз ты женишься?

— Виртуальный? — рассмеялся я.

— Что ты в этом понимаешь! — обиделся Боб. — Я тебя сейчас с такой девочкой познакомлю! Мы уже месяц встречаемся, но я не жадный. И потом: у меня их много. Но эта лучшая.

Он сел за компьютер, его пальцы-сардельки так проворно забегали по клавиатуре, что я не мог за ними уследить.

— А не рановато для секса? — спросил я.

— Чем она хороша: откликается в любое время суток.

— Домохозяйка?

— Если бы! Я подозреваю, крутая телка. Ага! Есть! Мы сейчас уйдем в приватную комнату, где будем с ней наедине. И там займемся любовью.

Я заглянул ему через плечо и оторопел:

— Ты спятил! Это же лесбийский сайт! Тут одни бабы!

— Тебе-то что?

— Ничего себе, мальчишник! Скорее, девичник. И ты этим занимаешься?

— Ага, — Боб вожделенно облизнул сочные губы.

— Спятил!

— Попробуй. Тебе понравится. Ее зовут Багирой.

— Как остроумно!

Я не придумал ничего лучше, как назваться «Огненной Лилией». В этот ответственный момент мне почему-то вспомнилась единственная сказка — «Питер Пэн». Но не мог же я назваться Питером? Итак, мы с Багирой уединились и начали общаться. Рядом сидел Боб и хихикал:

— Я посмотрю, как ты ее раскрутишь.

Что поделаешь: в этом была вся его жизнь. Я начал обольщать женщину по всем правилам хорошего тона. Расставил на столе свечи, хрустальные бокалы и элитное французское вино. Попытался представить себя женщиной. Описал, во что одет. Одета. Жизненного опыта мне было не занимать. Кружевного белья я видел предостаточно. Она заинтересовалась. Плавно мы с Багирой двигались к постели. Она уже описывала, как целует мои восхитительные губы, потом добралась и до моей пышной груди. Я написал, то есть написала, что ношу бюстгальтер шестого размера. И покосился при этом на Боба. В самый раз. У нее оказался третий. Как и следовало пантере, она была жгучей брюнеткой, мне ничего не оставалось, как сохранить природный цвет волос.

«Я такая гибкая…» — отстукала Багира.

«Я тоже».

«А грудь не мешает?»

Я всерьез задумался. Боб толкнул меня в бок и зашипел:

— Ну, что ты сидишь? Пиши что-нибудь! Ближе к делу!

— Не торопи меня. Мы целуемся.

— Затягиваешь процесс.

— Поучи.

— Дай сюда! — Боб оттолкнул меня и полез к ней под юбку.

— Она тебя бросит, — 'Предупредил я. — С женщинами надо обращаться нежно. Тем более, ты сам женщина.

— Пошел к черту, — засопел он.

Но я не мог допустить грубости и насилия. Поэтому двинул ему локтем и завладел клавиатурой.

— Ой, ой, ой! — заорал Боб.

«А-а-а…» — застонала Багира.

А он, мерзавец такой, хотел все испортить! Я извинился за него по-французски. Последовала долгая пауза. И мирная фраза:

«Ты знаешь французский?»

«В совершенстве», — заверил я.

Вновь долгая пауза.

— Что ты наделал! — накинулся на меня Боб. — Она ушла!

— Куда она денется? Забыл, с кем имеешь дело? — сказал я, отхлебнув пива.

«У меня проблема», — написала Багира.

— Проблема? Какая проблема? — заволновался Боб. — Месячные, что ли? Ну, это несерьезно!

«Какая проблема?»

«Начальник подкинул текст на французском, в нем полно специальных терминов. Ты не могла бы мне помочь, Огненная Лилия?»

— Ну, это несерьезно, — засопел Боб. — Какой еще текст?

— У девушки проблемы, — урезонил его я. — Почему бы не помочь?

И написал:

«Давай свой текст»

На этот раз пауза была внушительная. В это время мы с Бобом ругались.

— Я же тебе говорил: хватит лизаться, — злился он. — Тоже мне, плейбой! Любовью заниматься не умеешь! И как тебя женщины терпят?

— Удивляюсь тебе, — не остался я в долгу. — Сидишь дома. Времени — вагон! А тебе скорее юбку на ней задрать.

Наконец, от Багиры пришел ответ от Багиры. Внушительный кусок текста на французском языке. К моему удивлению, он касался буровых установок. Более того: глубинного бурения в… условиях вечной мерзлоты! Черт возьми! Где ж она сидит? И кто она вообще такая? У меня появилось сомнение. Потом подозрение. Я, признаться, с трудом разобрался в специальных терминах, со скрипом и сомнением перевел текст и приписал:

«Все, чем могу».

«Огромное спасибо! — откликнулась Багира. — А я-то сижу, голову ломаю!»

«Твоего бы начальника приложить, как следует. Провести болевой прием».

«Ты рассуждаешь, как мужчина».

«А я и есть мужчина. Леонид».

Секса мне уже не хотелось, потому я и расшифровался. Попробуйте-ка, лежа в постели с женщиной поговорить о бурильных установках, вечной мерзлоте и увидите результат. Я его увидел мгновенно:

«Разрешите представиться: Александр».

«Пожмем друг другу руки, Саша».

«Спасибо за помощь».

«Привет буровым установкам».

На этом мы и расстались. Боб сидел, не дыша. На его лице было написано такое разочарование! Толстые щеки дрожали. Наконец он пришел в себя и сказал:

— Вечно ты все испортишь!

— Я не виноват, что твоя Багира оказалась мужчиной.

— Мы с ней уже месяц трахаемся, а она мне этого еще не сказала!

— Не забудь о противозачаточных средствах, — напомнил я. — Для геев есть специальные презервативы. Особо плотные. Чтобы ненароком не порвались.

Он начал подниматься из-за стола, гора сала. Я тоже вскочил:

— Спокойно-спокойно-спокойно…

— Дерьмо!

— Другую найдешь.

— Чтоб я еще раз…

— Правильно, не стоит.

— Ну ты, Петровский, гад! Я понял это, еще когда ты соблазнил мою двоюродную сестру! Вспомни ночь после выпускного!

— Сало, ты спятил! Это она ходила за мной и стонала: «Ах, какой пупсеночек!» Вспомни, насколько она старше! И сколько мы выпили!

— Ах ты…

— Спокойно-спокойно…

Он начал теснить меня к выходу. Сумо, разумеется, победило. Зато виртуальный секс потерпел сокрушительное поражение. Боб все еще был в гневе, несмотря на то что я позволил вытеснить себя в холл. Но я знал, что он отходчив. Большие люди добрые. Открыв дверь, он буркнул:

— Через недельку заходи.

— Спасибо, друг. Целую, — не удержался я и вовремя успел отскочить.

Смеясь, я несся по лестнице вниз, слыша за спиной грозное сопение Боба. Ему хватило сил на два пролета. А потом он, тяжело дыша, стал карабкаться по ступенькам наверх. Я постоял, улыбаясь. Отойдет. На тo мы и друзья.

Смена объектива

Кадр первый

Я вышел из подъезда, весело насвистывая: Боб сумел меня развлечь. Но, как только увидел кляксу на своей машине, закрывающую дырку от пули, сразу помрачнел. Шутки кончились. Мне надо ехать в морг.

Сколько раз я это уже откладывал, опасаясь, что, как войду, так и не выйду. Жизнь к жизни, смерть к смерти. Но теперь я оторвался от преследователей (спасибо милиции!) и чувствовал себя в относительной безопасности. Я поехал в морг, чтобы заявить права на тело Павла Сгорбыша.

Мне сбили дыхание, и я слегка потерялся. На события прошедших двух дней надо взглянуть детально. Максимальное приближение к объекту — вот как это называется. Мне нужны вспомогательные средства. Мне нужен факт, он же труп крупным планом. С мельчайшими подробностями. Я хочу знать, как умер Павел Сгорбыш.

Я подошел к длинному кирпичному зданию с конвертом в одном кармане и с паспортом трагически погибшего фотографа в другом. Еще у меня при себе были деньги. Наличные. Вы помните конверт, который так и не получил Длинношеее? Он по-прежнему при мне. Не потому что я так люблю деньги, просто я за версту чую людей, которые их любят. Думаю, это наследственное. Красивое лицо досталось мне от матери, но что-то же я должен унаследовать и от отца? Деловую хватку, к примеру.

Все, к чему я прикасаюсь, обращается в деньги. Пока я не требую свой процент, мое время еще не пришло. Сейчас я иду в морг, изо всех сил делая вид, что все в порядке. У ступенек задержался: мне помешали. Из микроавтобуса мышиного цвета двое мужчин выдвинули носилки. Я решил их пропустить. Женщина, выскочившая из передней дверцы, возглавила процессию.

Мимо меня, покачиваясь, проплыл синий мешок, из которого торчали голые желтые пятки. Я даже подумал, что они из папье-маше, но потом сообразил, что несут покойника. И невольно вздрогнул. Вот так и я бы, если бы не…

Невольно я погладил полу пиджака, за которой лежал конверт. Мое настроение, как плохая музыкальная пьеса, резко сменило тональность и ухнуло в минор. Это было против ожиданий слушателей: они-то пришли на супермена. Я принялся себя успокаивать. Бояться нечего. Мои враги далеко, им еще надо разобраться с правоохранительными органами. Тем не менее, когда я искал ответственного за все это безобразие, то есть за смерть, язык у меня едва ворочался. Я был бледен, на лбу выступила испарина. Все еще не мог забыть голые желтые пятки. Мне казалось, что женщины, которым я задаю вопросы, все видят и все понимают. Они и в самом деле смотрели на меня с жалостью. И охотно помогали.

Наконец я добрался до кабинета, в котором сидел мужчина, похожий на мясника. У него были короткие пальцы, покрытые густой черной шерстью, и от него пахло дымящейся кровью. Я явственно почувствовал этот запах. Меня замутило.

— Что надо? — нелюбезно спросил «мясник».

— Тело, — ответил я. — То есть труп.

— Родственник?

— Да. То есть нет. Мы вместе работали.

— Благотворительностью занимаешься? — усмехнулся он.

Вместо ответа я положил перед ним стодолларовую купюру. Он проворно схватил ее, выдвинул верхний ящик своего необъятного стола, метнул туда купюру и с грохотом захлопнул. После этого ручеек разговора превратился в полноводную реку и потек по другому руслу.

— Присаживайся, парень, — любезно предложил «мясник».

— У меня мало времени, — уклонился я от приглашения.

— Понятно. На свидание спешим?

Почему при взгляде на меня первая мысль, которая приходит в голову, эта? Я пожал плечами:

— Женюсь.

— И хороша невеста?

— Как сказать.

— Но богата? — подмигнул он.

Я вздохнул:

— Ближе к делу. Мне хотелось бы заявить права на тело… — Я запнулся. Что за чушь ты несешь, Петровский? — В общем, я хотел бы его похоронить.

— Кого хотим? — деловито спросил «мясник» и обернулся. За его широкой спиной находился шкаф.

Я сразу сообразил, что там картотека: на каждом ящичке красовались таблички с буквами алфавита. Мой орлиный взгляд сразу выхватил «Р-С». И я достал из кармана паспорт Сгорбыша. Как хорошо, что он у меня есть! Не надо ничего объяснять. Побыстрее бы отсюда убраться. Я протянул паспорт «мяснику» со словами:

— Вот этого человека я хотел бы похоронить. То есть мы. Коллеги покойного. У него не было ни жены, ни детей. Я ничего не слышал о его ближайших родственниках. Один как перст. Зато он был гениальным фотографом.

Не знаю, зачем я это сказал, но «мясник» вздрогнул:

— Фотограф, говоришь? Ну, пойдем.

— Куда?

— Посмотрим.

Он даже в картотеку не полез. Поднялся из-за стола и первым вышел из кабинета. Мы шли по длинному коридору, причем я старался не смотреть по сторонам. Запах формалина, казалось, въелся в эти стены. Я уже не чувствовал дымящуюся кровь, зато явственно чуял мертвечину. Кое-как добрел до двери, у которой остановился мой провожатый, и привалился к стене. Мясник обернулся:

— В порядке?

— Вроде бы да, — не очень уверенно ответил я.

— Может, укольчик? Медсестричку кликнуть? Хорошенькая. И уколы ловко ставит. Тебе надо расслабиться.

Я вздрогнул и отклеился от стены:

— Да пошел ты!

Он заржал, как конь:

— Так-то лучше. А то я думал: мальчик!

Я разозлился и пришел в себя. Встряхнулся и бодро сказал:

— Ну, показывай свое хозяйство!

Он гостеприимно распахнул двери:

— Прошу!

Я оказался среди трупов. Честно вам скажу: испытание не для слабонервных. Что там голые желтые пятки! Только злость придавала мне силы. И страстное желание не ударить в грязь лицом. Я не маменькин сынок. Я мужчина. Ну же, Петровский, возьми себя в руки! Дыши.

Я глубоко и ровно задышал. Огляделся и протянул:

— Да-а-а…

— Впечатляет? — подмигнул «мясник». — Экскурсию хочешь? Еще сто баксов. И хорошенькие есть. Кого хочешь? Мальчика, девочку?

— Ближе к делу, — грубо оборвал его я. — Я хочу фотографа.

— Противоестественные наклонности, — усмехнулся мясник. — У психотерапевта давно не был?

— Сам туда вали. К психотерапевту. Где фотограф?

Он выдвинул один из «пеналов», в которых лежали трупы. Видимо, там работала система охлаждения. Я не силен в оборудовании, которое заказывают для моргов. И, слава богу! Некоторые тела оставались на столах. Мешки были расстегнуты — одни сверху, другие снизу — до половины. Я подозреваю, что «материал» приготовили для «работы». Век бы всего этого не видать! Удивился только, что «мясник» мгновенно нашел Сгорбыша.

— Этот?

Я подошел, он расстегнул мешок. Я смотрел и не чувствовал ничего. Передо мной лежала пустая оболочка. Это уже не человек. И не Сгорбыш. Мне показалось, что он вытянулся и еще больше похудел. Такое чувство, что из него вынули добрую половину органов и даже с десяток костей. Тело Сгорбыша было вспорото, от живота до подбородка и грубо, огромными стежками потом зашито. На руке висела бирка с номером — кусок клеенки, в нем дырка, в дырку продета веревочка. У меня похожая хранилась в спальне, среди личных вещей, особенно дорогих моему сердцу. Мама сказала, что мне ее надели на руку в роддоме. С бирками приходим, с ними же и уходим. Вот так и проходит наша жизнь: от номера до номера.

Как ни странно, я почувствовал облегчение. В душе была пустота, лишь сухие листья тихонько шуршали. Осень. Но все же он умер, а я живу. Жизнь к жизни, смерть к смерти. Нить его жизни оборвалась там, где ей и было положено. Мои подозрения не оправдались. Если его и били, то аккуратно, если и лишили жизни, то профессионально. Следов пыток я не увидел, разве что синяки и ссадины. Небольшие. Жилистую шею пересекала широкая неровная борозда.

— Повесился, — пояснил «мясник». — Вышел прогуляться в парк, нашел подходящий сук, накинул на него веревку, и — Господи, прими в свои объятья! Хотя, сомневаюсь, что он, грешник, попал в рай. Судя по печени, пил, как сапожник.

— Как фотограф, — машинально поправил я. Потом сообразил: он проговорился! Откуда «мяснику» знать подробности? Вон у него какое хозяйство! Это значит только одно: Сгорбышем занимаются персонально. Ты опять опоздал, Петровский.

Я достал из кармана деньги и на этот раз отсчитал тысячу. Протянул ему со словами:

— У меня сейчас нет времени им заниматься, но есть разговор.

— Здесь все посмотрел? — деловито спросил он.

— Да. Я хочу, чтобы ты сохранил его в целости и сохранности до моего прихода.

— Сколько?

— Думаю, что до конца месяца управлюсь. — Я вспомнил проездной. Это подсказка.

— Что ж, — он усмехнулся. — За тысячу баксов я буду держать его здесь до конца года.

— Это еще не все. Поговорим в кабинете?

— Я вижу, ты человек деловой.

— Ты тоже не промах.

— Это мой бизнес.

Вот о бизнесе я и собирался с ним побеседовать. Вновь идя вслед за «мясником» по коридору, машинально сжал и разжал кулаки. «Спокойно-спокойно-спокойно…» Нет, бить его не стоит. Да ты и не умеешь. Мы вошли в кабинет, я закрыл дверь и спросил:

— Где он, по-твоему, взял веревку? У санитаров?

— Об этом поинтересуйся в следственной части, — спокойно ответил «мясник».

Вот у кого нервы, как стальные канаты! Впрочем, в таком месте слабонервный и не выживет.

— Ты прекрасно знаешь, что дело закрыто.

Он развел руками:

— А что ты хочешь?

— Заключение о том, что смерть была насильственной.

Он расхохотался:

— Да что ты говоришь! А вот я этого не заметил, когда делал вскрытие! Потому что…

Он начал сыпать терминами. Разумеется, я в них ни черта не понимал. Положение тела, какая-то там борозда на шее, состояние внутренних органов… Чем больше было терминов, тем явственнее я осознавал: смерть Павла Сгорбыша — насильственная. «Мясник» врет. Поток его красноречия я прервал, положив на стол оставшиеся в конверте деньги. Он сосчитал их взглядом, даже не взяв в руки. И покачал головой:

— Жизнь дороже.

Он сказал это в месте, где царила смерть. Невольно я усмехнулся. Здесь, как нигде, знали цену жизни.

— Это признание, ведь так? — произнес я. — Тебе заплатили.

— Я просто сделал свою работу.

— Миллион долларов. — Я смотрел на него в упор.

— Не смешно, — покачал головой «мясник».

— А ты напряги воображение.

Он наморщил лоб и повторил:

— Не смешно. Блефуешь.

Это тоже наследственное. Бизнесмен должен уметь блефовать, и делать это красиво. На девяносто девять процентов тебе не поверят, но порою все решает оставшийся один. Фортуна любит авантюристов, людей рисковых. Впрочем, ее любовь проходит мгновенно: если она отбирает, то все. И сразу.

Таких денег у меня и в самом деле не было. Они были у моего папы. Но что ему какой-то там фотограф? Невыгодная сделка. Даже я это понимал. Необходимо составить бизнес-план, чтобы доказать выгодность капиталовложений. Я же не сумасшедший. Мне нужно время. Поэтому я сказал:

— Я ухожу, а ты подумай. Когда вернусь, мы снова поговорим на интересующую нас тему.

— Поздно, — одними губами сказал он. — Дело сделано.

— Деньги могут все, — возразил я. — Открыть двери и закрыть их. За деньги можно купить ум, честь и совесть. Свободу, равенство, братство. Любовь. И тебя можно купить.

— А тебя? — усмехнулся «мясник».

— Меня нет. Потому что это я за все плачу.

После этих слов я сгреб со стола деньги, небрежно сунул их в карман, развернулся и ушел. Теперь я был уверен, что с Павлом Сгорбышем ничего больше не случится. Если надо, мясник перепрячет тело, но вернет мне его в целости и сохранности. С теми бумагами, которые я захочу. Я его сломал. Это никак пока не проявилось, но я это почувствовал. Во мне появилась сила. И пускать в ход кулаки теперь не обязательно. Что со мной случилось? Виноваты автоматные очереди, которые взбили пыль в метре от меня. Виновата война.

Я закрыл глаза и посидел так с минуту. Это была минута молчания. Я прощался со Сгорбышем. Теперь я точно знал: его больше нет.

Что ж, поеду домой. Мне нужна передышка…

Кадр второй

Мама удивилась моему столь раннему возвращению, ведь я обещал, что буду только к ужину.

— Что случилось, Леня? — с тревогой спросила она.

— Спать очень хочется.

— Спать?

— Да. Я отдохну в своей комнате часика два-три. Не возражаешь?

Я собирался проспать, по меньшей мере, пять, но не стоит ее так пугать.

— Папа звонил. Сказал, что приедет к восьми.

— Я спущусь к ужину.

Моей щеки коснулась прохладная рука мамы. Я взял ее в свои ладони и поцеловал. Мама улыбнулась такой знакомой мне улыбкой:

— Иди, отдыхай.

После этих слов я поднялся в свою комнату и завалился в постель. Но, как ни старался, уснуть не мог. Слишком велико было напряжение последних часов. Драма на Рижском шоссе, захватывающая погоня, визит в морг. Только друг Боб меня развлек.

Я взял пульт от телевизора. Люблю засыпать под развлекательный канал. Вижу на экране знакомые лица и успокаиваюсь. Все живы-здоровы. Тусуются, снимают новые видеоклипы. И я в теме. При встрече смогу поддержать разговор.

Я включил развлекательный канал. Речь шла о кино, а точнее, о съемках очередного сериала, запуск которого планировался осенью. Режиссер взахлеб рассказывал содержание, актеры ему помогали. Мода, что ли, такая: сначала показывать кино о том, как снималось кино, а уж потом и сам фильм? Я хотел было выключить телевизор, но вдруг увидел знакомое лицо. В принципе они все мне знакомы. Но это лицо особое. Это лицо моего фиаско. Это лицо стоило мне нескольких седых волос и одного разбитого сердца.

Я увидел Олесю. Мужик в джинсах и растянутой майке что-то ей объяснял, выразительно жестикулируя, она с готовностью кивала. Я прибавил звук. Через десять минут я уже знал, что снимается и где. Малобюджетный сериал, съемки которого проходят прямо на улицах Москвы. К примеру, завтра съемочная группа выезжает в Сокольники. Я зевнул и выключил телевизор. Теперь я могу спокойно уснуть. Я узнал все, что мне нужно. Ах, этот Петровский, баловень судьбы! Удача сама идет к нему в руки! Похоже, парень, завтра ты возьмешь реванш. За разбитое сердце. Черт с ними, с седыми волосами! Я счастливо улыбнулся и уснул как младенец…

Проснувшись, машинально потянулся к пульту. Шли «Новости». Как назло, криминальные. Этого добра в моей жизни теперь хватало, и я решил переключиться на другой канал, но тут увидел свою машину. Она горела. Это были кадры вчерашней давности. Первая сгоревшая машина в моей жизни. Как же все это теперь далеко! Вчера на моих глазах поджигали, сегодня убивают. Что ни день, жить все страшнее.

Парнишка, снимавший трагедию на мобильный телефон, оказался не промах. Наверняка на этом заработал. Даже мое сгоревшее имущество приносило людям деньги. Ну что ты за человек, Петровский? Я с интересом наблюдал, как горит моя машина, пока не сообразил: скоро восемь! Я же обещал спуститься к ужину! Я вскочил и кинулся в ванную комнату, принимать душ.

Через десять минут я спускался в гостиную, одетый, как подобает, но волосы мои были влажны. Я забыл о том, что есть такая штука, как фен. Вообще, со мной в последнее время происходит что-то странное: я открыл для себя много нового, но многое вдруг стал забывать. Элементарные вещи, которые раньше составляли смысл моей жизни. Впрочем, прическу, не соответствующую событию, мне простили. Как только я спустился, в дверях появился отец. Мама улыбнулась и кивнула:

— Прошу к столу.

Мы чинно уселись, лакей подошел с бутылкой, старое мутное тело которой было обернуто белоснежной салфеткой, и налил нам вина. Кадры из светской хроники. Еще утром я ползал в пыли, и у моих ног ложились пули. Теперь я делал вид, что вино великолепно, мясо прожарено, а жизнь прекрасна. Похоже, мы все делали вид. Потому что глаза у матери были грустные, отец же напряженно о чем-то раздумывал.

— Мама, как прошел день? — нарушил я молчание.

— Была в клинике, где лежат дети, больные лейкемией. Надо организовать сбор средств в их пользу. Думаю, кого бы привлечь? Нужны звезды.

— Хочешь, помогу? — великодушно предложил я, планируя взять на себя как раз звезд. Уж я-то сумею их уговорить!

— А как же твоя работа?

— Я уволился.

— Что-то случилось? — с тревогой спросила мама.

— Представляешь, Сгорбыш… Я тебе о нем рассказывал, помнишь? Так вот: он умер.

Она вздрогнула:

— Как-как?

Отец сурово сказал:

— Леонид, тебе не кажется, что это неподходящая тема для беседы за столом? И при даме. Если ты хочешь поговорить о смерти, это мужской разговор. После ужина мы поднимемся в мой кабинет и все обсудим.

— Хорошо, — весело сказал я. — Поговорим о чем-нибудь приятном. Мама, каковы последние светские сплетни?

— Откуда мне знать? Я была в больнице.

— Сегодня неудачный день, — притворно вздохнул я. — О чем бы мы ни заговорили, все время возвращаемся к теме смерти.

— Скажи лучше, когда ты женишься? — улыбнулся вдруг отец.

— О! Это интересно нам всем! Ответ неизменен: как только найду подходящую девушку.

— Я слышу это уже десять лет.

— Но разве не ты запретил мне жениться в девятнадцать лет?

— Это была плохая девушка, она хотела тебя обмануть.

— Если бы ты знал, скольких девушек обманул я…

— Леонид, — мама покачала головой. — Я не понимаю, в кого ты такой?

— Разве среди моих предков все были такие уж благопристойные? И зануды.

— Ну, хватит, — резко сказал отец. — Я вижу, разговор не клеится. Леонид, у меня к тебе пара вопросов.

— Ах, вот в чем дело! — догадался я. — Вот почему вы оба такие напряженные! У меня тоже нет аппетита. Предлагаю вариант: сначала мы решаем вопросы, а потом пьем кофе. Я не хочу ужинать, но от десерта не откажусь. Хочется сладкого.

— На десерт местная клубника, — сказал мама. — Она сейчас самая сладкая.

— Тем более! Я обожаю клубничку в это время года!

Я скомкал салфетку и поднялся, отец тоже встал. Поднялась было и мать, но отец ее остановил:

— Эва, сиди. Мы сами разберемся.

Мама опустилась на стул, лицо у нее казалось измученным. Отец направился к дверям, я следом. К моему удивлению, мы не поднялись наверх, а вышли на крыльцо. Отец широкими шагами направился в гараж. Ах, вот в чем дело!

— Объясни мне, — отец указал на заплатку, — что это?

— Малость поцарапал, — сказал я с видом простачка.

— Леонид, не паясничай! Ты прекрасно владеешь русским языком, равно как и английским с французским. Я сам нанимал для тебя лучших преподавателей. Изволь говорить правильно и по существу.

— Что ты со мной, как с ребенком? — разозлился я.

— А кто ты? Мужчина? Тогда что это? — он вновь указал на кляксу.

— Дырка от пули, — отчеканил я.

Он посерел:

— Ты с ума сошел!

— Я уходил от погони, они стреляли в меня из автоматов.

Отец прислонился к капоту машины. Пепельными губами еле выговорил:

— Если с тобой что-то случится… Я же их живьем закопаю!

Я и не думал, что он так сильно меня любит. Мне стало не по себе.

— Папа, успокойся. Ситуация под контролем.

— Кто они?

— Не знаю. Какая-то мафия.

— Чем занимаются?

— Понятия не имею! Клянусь!

— И что ты натворил?

— Не я. Сгорбыш. Сделал какие-то снимки. За ними и охотятся.

— Опять этот Сгорбыш! — раздраженно сказал он. — Вечно этот Сгорбыш!

— Но…

— Не смей меня перебивать! Отныне сиди дома! Я сам с этим разберусь!

— Ты забыл, что я уже совершеннолетний. Мне не нужна твоя армия. Мне нужна твоя помощь.

— Какая именно?

— Во-первых, оружие.

— Ты умеешь с ним обращаться?

— Нет, но я научусь.

— Я не понимаю, Леня, что с тобой случилось? — мягко сказал он. — Какой-то фотограф…

— Когда я за границей обходил шаг за шагом бордели и покуривал травку, тебя это не так волновало.

— Потому что я знал: это возрастное, пройдет. Ты вырастешь и поумнеешь. Ты вырос, оставил подростковые забавы, теперь у тебя мужские игры, но ты переоцениваешь свои силы. Мы с мамой тебя избаловали. Ты здесь не самый крутой, сынок. Так что сиди дома.

— Нет. Я должен разгадать загадку Сгорбыша.

— Какую еще загадку? — подозрительно спросил отец.

Я перечислил содержимое конверта.

— Ну и что? — спросил отец. — Выбросить этот мусор — и дело с концом.

— Это шифр.

— Леня, не смешно.

— Да что вы заладили: не смешно, не смешно! Мне тоже не до смеха. Я хочу оружие и миллион долларов. Наличными.

На лице отца появилось подобие улыбки. В отличие от нас с мамой по-настоящему он улыбаться не умеет. Его улыбка похожа на тень. За ней все время что-то прячется.

— Я никогда не думал, что твои карманные расходы достигнут таких астрономических сумм.

— Разве я не единственный твой сын?

— Лучше бы ты попросил новую машину.

— Я не хочу машину. Я хочу знать истину.

— За деньги?

Отец расхохотался. Улыбаться он не умеет, а вот смеется искренне, от души. Вытирая слезы, папа сказал:

— Леня, сынок, ты и в самом деле думаешь, что за миллион долларов купишь истину? И что ты с ней будешь делать? Через пять минут ты скажешь: какого черта? Да лучше бы мне всего этого не знать! Надо покупать ложь, сынок. Вот за что стоит платить большие деньги. Чтобы все время слышать лишь то, что тебе хочется. Чтобы видеть себя таким, каким ты хочешь видеть. Мало ли, что говорит твое отражение в зеркале? Имеет значение лишь то, что о нем говорят другие. Плати за ложь, сынок. Тогда твоя жизнь будет легка и приятна. Дался тебе этот фотограф?

— Это был гениальный фотограф.

— Э… — махнул рукой отец. — Такого добра!… Гениев не сеют, не пашут, они сами родятся. Природа-мать щедра к нам, простым смертным. Умер — туда ему и дорога.

— Я сам не знаю, что со мной происходит. Но мне действительно нужно оружие.

— Хорошо, — кивнул отец. — Пистолет я тебе дам. А денег нет.

Теперь расхохотался я:

— Ты, папа, прирожденный бизнесмен! Всегда так делаешь? Сбиваешь цену сразу вдвое? Ты получишь ровно половину того, что просишь. И попробуй-ка сказать, что тебя обидели. Мог ведь не получить вообще ничего.

— Разве оружия мало? С моей стороны это большая уступка, сынок. Я же твой отец. Меньше всего я хочу, чтобы тебя убили. Подумай о матери.

— Я все время о ней думаю. Сейчас я думаю, что нам надо вернуться в гостиную.

— Последнее: ты уверен, что тебе не нужна охрана?

— Я буду жить здесь. Моя квартира ненадежна.

Он кивнул и сказал с удовлетворением:

— Здесь тебя никто не тронет.

— Да уж! — не удержался я. — Эти стены выдержат любую осаду! Но, надеюсь, я не под домашним арестом?

— А куда тебе надо?

— На свидание.

Я вспомнил Олесю. Мне и в самом деле до зарезу нужно завтра быть в Сокольниках. В истории номер два тоже был криминал. Мне необходимо с этим разобраться.

— Я не буду тебе препятствовать с одним условием, — сурово сказал отец.

— Каким? — насторожился я.

— Ты будешь ездить на свидания с условием, что скоро женишься. Хватит гулять.

— Ты на меня давишь! — возмутился я.

— Мне пора иметь внуков, — возразил отец.

— Ты хочешь сделать меня несчастным!

— Есть счастливые браки и без любви.

— Тебе хорошо говорить! У тебя есть мама! Я тоже так хочу!

— Не сравнивай себя и меня, — нахмурился он. — Я по натуре однолюб.

— Я тоже.

— Хватит врать! Нас ждет десерт. — Он хлопнул меня по плечу и указал на дверь.

Я понял, что аудиенция у Его Королевского Величества окончена. Интересное место он выбрал для приема собственного сына: гараж. И условие поставил неприемлемое. Жениться! Я вспомнил известную сказку, где король сказал, что выдаст дочь замуж за первого встречного. Так и поступил. И, кстати, она была счастлива: избранник оказался переодетым принцем. Не поступить ли и мне так же? На авось. Выйти на улицу и подойти к первой же встречной. Чтобы надеть ей на палец обручальное кольцо. Я вздохнул: смотря, какая улица. Ежели, примеру, выйти на Тверскую…

Что за времена, а? Что за нравы? Жениться! На ком, спрашивается? На ком жениться человеку, который не способен любить? Ну нет в моем сердце ни одного стоящего чувства. Кроме желания отомстить за смерть безвестного фотографа. Кстати, природа этого желания не понятна. Папа прав: кто он мне?

День закончился мирно. Папа отпер сейф и показал мне коллекцию оружия со словами:

— Выбирай!

Я с горящими глазами схватился за дуэльный пистолет, такой он был красивый!

— Ставлю на автоматы, — вздохнул отец. — Дуэльное оружие хорошо для ближнего боя. С десяти шагов, лицом к лицу, против него нет шансов. Но пуля-то всего одна!

Я неохотно положил дуэльный пистолет обратно, и мой взгляд упал на итальянскую «Беретту». Я потянулся к ней.

— Хороший выбор, — одобрил отец. — Модель 85ББ. Один из самых элегантных пистолетов. Магазин на восемь патронов. Что ж, бери.

Пистолет и в самом деле был элегантным. Рукоять удобно легла в ладонь. Я взвесил оружие и прицелился в стену. Почувствовал приятную тяжесть в руке и холодок под сердцем. Мое лицо неуловимо изменилось: рот отвердел, в глаза застыла сталь. Я чувствовал это.

— Пострелять захотелось, сынок? — ласково спросил отец. — А разрешение у тебя есть?

— Разве ты мне не поможешь?

— Это называется: пусти переночевать, так есть хочется, что жить негде. Ладно, это мои проблемы. Надеюсь, что до стрельбы больше не дойдет.

Я хмыкнул. А вот это бабушка надвое сказала! Ребята мне попались серьезные.

Матери мы, разумеется, ничего не сказали. За десертом шел непринужденный разговор. Спал я, засунув пистолет под подушку. Так мне было спокойней. Жизней у меня не прибавилось, зато оружие дали. Я залез на самый верхний уровень. Выше только небо. Павел Сгорбыш уже там. Не исключено, что скоро я скажу:

— Привет, папаша Горб!

И он заключит меня в свои объятия.

Кадр третий

Проснувшись, я сразу полез под подушку. Вот оно! Теперь меня голыми руками не возьмешь! Я нежно прогладил пистолет: меня ждали «любимые» монстры. Я подозревал, что они по мне уже соскучились.

Завтрак прошел без меня, на этот раз я решился нарушить правила хорошего тона. Отец уехал рано, а к полудню и мама удалилась. В окно я видел, как уезжает ее машина. Теперь я остался один. Можно и позавтракать. Горничная пришла убирать мою комнату. На ней был белоснежный фартук, в рыжих волосах кокетливая наколка. Хорошенькая.

— Новенькая? — спросил я. — Что-то я раньше тебя не видел?

— Да, — она мило покраснела.

— Как зовут?

— Люся.

— Иди сюда.

Я по инерции приласкал ее и оставил в прекрасном настроении. С этой стороны мне ничего не угрожает. В их контракте нет пункта «обязательно должен жениться». Предусмотрена только материальная компенсация. Я никогда не обманываю их ожиданий. Сами подумайте: надо же мне как-то решать проблему секса? Ехать куда-то лень, крутить романы с девушками моего круга — тем более. С некоторых пор я развлекаюсь только с горничными. Они не возражают. Сегодня с самого утра я решил быть мерзавцем, ведь мне предстояло взять реванш у женщины, которая разбила мое сердце. Никогда не прошу ей случившуюся со мной истерику. Да еще на глазах у Сгорбыша!

Итак, я принял ванну, побрился, оделся по последней моде, полчаса крутился перед зеркалом, выщипывая невидимые глазу волоски, в общем, вел себя, как какая-нибудь кокетка, собирающаяся на бал. Только что губки не подкрасил. Но в этом нет нужды, они и сами по себе впечатляют. Вскоре я мчался по направлению к Сокольникам в красном «Порше». По дороге купил огромный букет. Картинка была впечатляющая: красивый парень, в красивой машине, с красивым букетом. Народ таращился, не веря своим глазам. Казалось, фотография из гламурного журнала ожила. Они, бедняги, думали, что так не бывает. Бывает!

Пистолет был при мне, я надеялся, что мою машину не будут обыскивать. В крайнем случае, заблокирую дверь и буду звонить нашему адвокату. Папа ведь обещал решить эту проблему.

Когда я прибыл на место, съемки сериала были в самом разгаре. Вы никогда не видели, как снимают кино? Уверяю вас: скука смертная. Снимался боевик, и я подумал, что могу выступить в качестве эксперта. На мой взгляд, исполнитель главной роли неправильно падал. Уверен, что он не в курсе, как свистят настоящие пули… Наконец истомившиеся актеры дождались перерыва.

Я помахал рукой знакомой девушке. Как я уже догадался, она здесь звезда, вокруг нее все и вращается. Исполнительница главной роли, Катенька, — моя ровесница. Как и я, она принадлежала к «золотой молодежи» по праву рождения, ее предки — знаменитые актеры. Когда нам было по девятнадцать, мы тусовались в одних и тех же местах. Она давно уже вышла замуж, родила двух детей, причем последнего, мальчика, меньше года назад. После вторых родов слегка располнела и потеряла форму. Этим и объяснялось ее участие во второсортном сериале. Возвращение в обойму происходит постепенно, даже для звезд не бывает исключений. Уверен, Катенька докажет, что еще не вышла в тираж. Съемки в этом сериале для нее — лишь ступенька в середине карьерной лестницы, в то время как для Олеси — в самом ее конце. Выше ей не подняться. Я хотел так думать.

Катенька увидела меня и разулыбалась. Мы в прекрасных отношениях, ни разу даже не поцеловались всерьез. Я думаю, что это и есть настоящая дружба. Я перешагнул через ограждение и направился к ней. Увидев меня, ассистент режиссера открыла рот, а оператор прилип к камере.

Спокойно-спокойно-спокойно… У вас таких денег нет, чтобы снимать Леонида Петровского. Ну не мерзавец я? Просто гад!

— Привет! — ласково сказала мне Катенька.

— Здравствуй, солнце.

Мы гламурно приложились щечка к щечке.

— Прекрасно выглядишь, — улыбнулся я. И не солгал. Я и в самом деле так считаю. Ее грудь налилась, лицо округлилось. Она излучала здоровье и счастье. Любимая и любящая жена, мать двоих детей. Если это не красота, то что?

— Не преувеличивай, — вздохнула Катенька, которая, как и все актрисы, была жертвой моды. То есть мечтала стать доской со впалыми щеками, вешалкой для платьев. — Вот ты действительно цветешь. Прямо из салона красоты!

Я одарил ее такой обаятельной улыбкой, после которой женщины уж точно теряют остатки разума. Потому что видел: Олеся застыла и смотрит на нас.

— Я всегда так выгляжу.

— Говорят, ты женишься?

Черт меня возьми! Об этом уже все знают! Похоже, меня обложили флажками. Еще неделя, и мне не останется ничего, как пойти под венец с первой встречной. Я развел руками:

— Что делать? Пора и остепениться.

— И на ком?

— Есть одна девушка…

Я по-прежнему был уверен, что есть. Но по-прежнему не знал: где?

— А как ты? — спросил я у Катеньки.

— О! Прекрасно! Хомяк — прелесть!

— Хомяк?

— Сын. Младший. У него такие щечки! Настоящий Хомяк! Жаль, что я бросила кормить его грудью. Из-за этих съемок. Но меня так уговаривали.

— Дети — это прекрасно, — с грустью сказал я.

— Так что не тяни, — улыбнулась Катенька. — У тебя обязательно должны быть дети. Я уверена, что они будут очень красивыми.

Господи! Как же я ее проморгал? Эту замечательную девушку. Где были мои глаза? Ведь ни тени кокетства в ее голосе. Она любит мужа, любит своих детей. Есть женщины, которые могут передо мной устоять, и, самое интересное, мне не обидно. Я ее обожаю, Катеньку. Надо съездить к ней в гости, поиграть с Хомяком и выпить с ее мужем. Он — счастливейший из смертных. Я ему завидую белой завистью. Петровский, ты вечно опаздываешь! Тормоз! Так тебе и надо!

Краем глаза я заметил маневр Олеси. Теперь она была в двух шагах от нас. Видимо, ее раздирало любопытство. Женщина, что с нее взять? Я посмотрел в ее сторону, Катенька заметила это, обернулась и позвала:

— Олеся! Иди сюда!

Та подлетела. Именно так: подлетела. Слов у нее не было, она молча смотрела на меня широко открытыми глазами.

— А ты знаешь, кто это? — лукаво спросила Катенька. — Это же сам Леонид Петровский! Наш неподражаемый Лео. Живая легенда. Мало того что наследник огромного состояния, так еще и красавчик! Ты посмотри на него! Баловень судьбы, любимец всех женщин! Представляешь, он наконец женится! Сколько сердец будет разбито! Ведь он один из самых завидных женихов Москвы!

Я скромно смотрел в землю. Катенька все уже сказала. Вот что значит — настоящий друг! Я должен был ее хоть как-то отблагодарить. Поэтому легко перешагнул через ограждение, подошел к своей машине и вытащил оттуда огромный букет. После чего вернулся и вручил его Катеньке со словами:

— Это тебе, солнце. От преданного поклонника. И верного друга.

Она расцвела:

— Ой, спасибо! Шикарный букет! Но, думаю, эти цветы не мне предназначались?

— Я купил их в надежде встретить сегодня лучшую из женщин. Мне повезло.

— А твоя невеста?

— О ней не беспокойся. В день свадьбы она получит все цветы мира.

— Кто бы в этом сомневался! О! Меня зовут в гримерную! Я побежала! Лео, пока! Увидимся! Целую!

— Привет Хомяку.

Огромный букет уплыл. Мы с Олесей остались вдвоем.

— Тебя, кажется, зовут, — сказал я. — На грим.

— Сейчас не моя сцена. У меня полно свободного времени.

— Потрать его с пользой.

Я сделал вид, что хочу уйти.

— Леня, подожди!

— Что такое?

— Почему ты мне не сказал?

— Не сказал чего?

— Что ты…

— Миллионер, да? А без этого никак? Кстати, как твоя карьера?

— Ты и сам все видишь, — она развела руками.

— Вижу. То, в чем ты снимаешься, — отстой. Ты дешево себя продала.

— Леня…

— Без комментариев.

— Мы могли бы поужинать вместе, — просительно сказала она.

— Разве ты не слышала? Я женюсь.

— Но мне казалось…

— Вот именно: казалось. На самом деле ничего не было. Вон он, твой продюсер. Иди, лови!

Но продюсер, «денежный мешок», уже сам спешил к нам на полусогнутых. Видимо, долетел слух, кто пожаловал на съемочную площадку. Я уже понял, что этот номер пустой, — никто не будет из-за Олеси поджигать машины и расстреливать людей в упор из автоматов. Эту тему пора закрывать.

— Добрый день, Леонид Андреевич, добрый день!

Смотри-ка! И отчество мое знает!

— Как приятно с вами познакомиться!

— Мы уже встречались, — холодно сказал я.

— Да что вы? Я бы этой встречи никогда не забыл! У вас такие выдающиеся внешние данные!

— Я в кино не снимаюсь.

— Понимаю, понимаю. Вы бизнесом занимаетесь.

— Именно.

— А мы тут кино снимаем. Не бог весть что, но… — И он, понизив голос, произнес: — У меня есть великолепный сценарий.

Мне надо было от него отвязаться, потому я и сказал:

— Хорошо. Пришлите его мне.

— Но… Как я вас найду?

— Вот ей передайте, — я ткнул пальцем в Олесю.

— Ах, так!

Он соединил нас взглядом, после чего сказал:

— Ну, тогда я пойду. Не буду вам мешать. Леся, рыбка, загляни потом ко мне.

— Хорошо.

Я не собирался встречаться ни с Олесей, ни с ним, ни с его сценарием. Но мне надо было прояснить один момент.

— Пойдем, посидим в моей машине, — небрежно бросил я.

Олеся обрадовалась. Наивная! Мы направились к красному мустангу под удивленными взглядами съемочной группы. Пойдут сплетни. А, черт с ними! Если бы у меня и в самом деле была невеста, я бы еще подумал. Я сел за руль, Олеся рядом.

— Какая красивая машина! — с восторгом сказала она.

— У меня много красивых вещей, — ответил я. — Особняк на Рублевке, вилла на Лазурном берегу, белоснежная яхта…

— У вас с Катенькой был роман, да?

Она еще и глупа! Господи, куда я смотрел? Спасибо тебе, провидение, что избавило меня от этой девушки! Ведь я бы на ней тогда женился!

— Подойди к любой звезде женского пола и спроси ее, был ли у нас роман? Они все скажут, да. Иметь со мной роман модно.

— Я не знала, — упавшим голосом сказала Олеся.

— Прежде чем лезть в высшее общество, надо бы сначала внимательно изучить фотографии ключевых персонажей.

— Но как же? Ты работал в редакции! Ты меня снимал на банкете и…

— Кстати, хотел тебе сказать, — перебил я ее. Не хватало еще устраивать разборки! Это дурной тон. — Не я опубликовал эти снимки.

— Да я знаю, — отмахнулась Олеся.

— Вот как? И ты знаешь, кто это сделал? — Я ожидал услышать фамилию Сгорбыша.

— Конечно!

— И… кто?

— Я.

— Что-что?

— То есть это была моя инициатива. Продюсер посоветовал. Ему сказали, что готовится подборка «И это наши звезды?». Скандальные фотографии. Желтая газета с миллионными тиражами, все ее читают. Не худо было бы туда попасть. Ведь звезды! — с придыханием сказала она. — Ну, я и… Словом, я выпросила эти снимки у…

— У Сгорбыша?

— Да. У твоего напарника.

— Только эти?

— А какие еще? — удивилась Олеся. — Продюсер сказал, что проще начинать со скандала. Мол, все будут знать тебя в лицо.

— А то, что не с лучшей стороны знать, это как?

— Какая разница? Лишь бы говорили!

— Значит, тебе без разницы, что говорят? Ты готова на все, лишь бы оказаться в центре внимания желтой прессы? Фотографироваться в любом виде? Голой, пьяной? Лишь бы в обнимку со звездами, в одной с ними компании?

Я все больше убеждался, как же мне повезло! А я, дурак, сокрушался!

— Но, Леня! Что я еще могу?

— Что ж, ты сделала свой выбор. Выходи из машины.

— Что-о?

— Время, на тебя отпущенное, закончилось, — я демонстративно посмотрел на часы. — У меня дела. Ты что, не слышала? Я занимаюсь бизнесом.

— Вот ты какой! — с удивлением сказала она.

— Ты еще не все знаешь. Наведи справки. Тебе такое расскажут! Давай, вылезай. — Я перегнулся и открыл перед ней дверцу.

— Я вечером свободна…

— Зато я занят. И не вздумай мне звонить. Не отвечу. Пошла отсюда! — заорал я.

Олеся выскочила из машины, как пробка. Я захлопнул дверцу, взревел мотор. Вот теперь меня жгло изнутри. Казалось, там пылает огромный факел. Даже в носу защипало, словно от едкого дыма. Но это не дым, это… «Спокойно-спокойно-спокойно…» Будь проклято все! Продажный мир, продажные женщины. По мне, так лучше честная благородная нищета. Но может быть, я так говорю потому, что я этого не знаю? Мне-то не пришлось выбиваться в люди, мозолить глаза, совершать сделку с совестью. Меня-то чаша сия миновала. Но как же хочется верить хоть во что-то! Ведь когда я ехал сюда, я все еще надеялся… И этот букет… Разумеется, он не Катеньке предназначался.

Все. Тема закрыта. Я еду… А куда я еду? Мне надо подумать. Время обеденное, но в ресторан не хочется. Наверняка встречу там знакомых, завяжется пустой разговор… А перекушу-ка в фаст-фуде. Подъеду к окошку и приму из рук прелестной девушки пакет. Зарулю на стоянку, пожую здесь же, в машине, подумаю. А подумать есть о чем.

Итак, у меня ничего нет. Квартира Сгорбыша разгромлена, пакет с фотоматериалами из студии сгорел, Длинношеее убит, мой компьютер выведен из строя. Ни единой зацепки. Мне нечего анализировать. Фотографий нет. Но есть люди. Свидетели, участники событий.

Я купил еды и, как только насытился, начал хоть что-то соображать.

Кажется, я знал, что делать дальше…

Жанровая фотография: Пейзаж с парусами

Часа через три я вернулся домой. Мне надо было поговорить с мамой. Или с отцом. Я хотел навести справки о бизнесмене, который поручил сделать фотографии своей невесты. Помните заказ на второй фотоальбом — ко дню рождения?

Я задумался. Первые два фотоальбома должны быть целы. А вот третий, предназначенный Сидору Михайловичу, скорее всего, уничтожен.

Третий фотоальбом… Но ведь он продублирован!!! Есть экземпляр Сгорбыша, и тот, который делал я. Знали ли об этом люди, убравшие директора комбината и его любовницу? Не известно. Если криминальные фотографии были сделаны во время нашей со Сгорбышем слежки за Сидором Михайловичем, их уже уничтожили. Но есть шанс, что о случайном дублировании этого альбома они не знали. Кому теперь принадлежит имущество холеной блондинки? Как там ее? Я наморщил лоб. Леля! Надо бы это узнать.

Но для начала я узнаю, почему сорвалась свадьба. Я опять напрягся и вспомнил имя бизнесмена: Юрий Соловьев. Кажется, он владеет сетью магазинов, торгующих компьютерами. Розница и мелкий опт. Я не помню его среди наших знакомых, людей высшего круга. Но зато знаю в лицо. Когда Сгорбыш отдавал бизнесмену альбом, я его срисовал, оставаясь в машине. Коренастый, невысокого роста, брюнет, лицо сплюснутое, словно ему по голове ударили молотком, отчего и произошла деформация. Торчащие уши, широченные скулы, короткий нос, зато узкий, но длинный рот. Такое лицо не забудешь! Еще у него длинные, как у гориллы, руки и кривые ноги. Уверен, что волосатые до безобразия.

Девушка, на которой Соловьев хотел жениться, выше его на полголовы. У нее волосы цвета пшеничного колоса и огромные голубые глаза. Ангельское лицо, отличная фигура. Но что-то с ней не в порядке, раз свадьба не состоялась.

Я вспомнил Лену, вдову Сидора Михайловича. Скорее всего, обе девушки попали в руки мафии. Их держит в рабстве преступный Синдикат. Как сказала Лена, она уже расплатилась. А что с голубоглазым ангелочком, неизвестно. Надо узнать: что не понравилось Юрию Соловьеву в сделанных нами фотографиях? Лично я, как уже говорил, ничего не заметил. Никакого криминала. Но узелок завязался, ниточка потянулась. Сидор Михайлович — Лена — Девушка-так-и-не-получившая-обручального-кольца.

В холле я столкнулся с горничной. Той самой, новенькой. Как там ее? Лиза, Лида, Люда? Так и не вспомнив имя, молча проскочил мимо, к лестнице, и поднялся наверх. Мои мысли занимал Юрий Соловьев. Мне надо было переодеться и хорошенько подумать.

За ужином я спросил у мамы:

— Ты не знаешь Юрия Соловьева?

— Юрия Соловьева? Так сразу и не вспомню.

— У него сеть магазинов, торгующих компьютерами.

— Тогда ты должен спросить это у меня, — вмешался отец.

Я повернулся к нему:

— Папа, ты не знаешь Юрия Соловьева?

— Нет, не знаю, — спокойно ответил он.

— Жаль, — искренне огорчился я. — Я надеялся, что ты нас познакомишь.

— Могу дать совет, — усмехнулся отец.

Я знал цену его советам. Она была высока. Советами моего отца еще никто не пренебрегал, поэтому я сделал серьезное лицо и сказал:

— Внимательно слушаю, папа.

— Завтра регата. Яхт-клуб устраивает смотр парусных судов. Состоится захватывающая гонка. Приз — часы эксклюзивной работы и кубок. Будет весь столичный бомонд. Полагаю, ты найдешь там и своего Соловьева.

Я задумался: не уверен, что у него есть яхта. Но если он ищет жену, лучшего места, чем парусная регата, не найти. Это модно, это престижно. Там будут первые красавицы Москвы, там будут все звезды. Юрий Соловьев не олигарх, но и звезды бывают разной величины. Модели тоже. Есть те, которые получают миллионные контракты и женихов с именами, другие же устраивают свою судьбу с просто состоятельными людьми. Лишь бы не остаться вообще ни с чем. Разменная монета, красота, довольно быстро выходит из оборота.

Соловьев — человек состоятельный. Значит, он будет там же, где и все. На смотре парусных судов и невест, московской ярмарке тщеславия.

Мне надо выйти в открытое море под парусом. Я не яхтсмен, но все решает команда. Мне бы верного помощника… Я посмотрел на отца:

— А ты собираешься принять в этом участие?

— Куда мне, сынок, — усмехнулся он. — Я уже пенсионер. Но если ты хочешь нахлебаться воды…

Во времена моих дальних странствий случалось всякое. И выходить в море на доске с парусом мне доводилось. Все дорогие удовольствия я вкусил, в некоторых преуспел. Управление яхтой я бы не осилил, гонка — это не мое, но принять участие в показательных выступлениях, порисоваться перед элитной публикой, напомнить о себе… Почему бы нет? Я улыбнулся. Мама заметила это и вздрогнула:

— Нет, нет! Леня, не вздумай!

— Почему?

— Ты давно уже этим не занимался!

Я пожал плечами:

— Но попробовать-то можно?

— Ты утонешь!

— Мама, перестань.

— Я не понимаю, ради чего?

— Эва, оставь его в покое, — вмешался отец. — Он мужчина. В конце концов, там полно спасателей.

— Тогда я еду с вами! — решительно сказала мама. — Разве можно доверить жизнь ребенка чужим людям?

Я представил себе, как она бросается в пучину вод — спасать своего тонущего «ребенка», и рассмеялся. Плаваю я неплохо, хотя и с этим видом спорта у меня не сложилось. Чемпионство — не мое призвание. Но порисоваться… Вот это да!

Кончилось все тем, что назавтра мы всей семьей отправились на праздник жизни. Весь бомонд был в сборе. Женщины, как экзотические цветы, группировались в клумбах-беседках и обсуждали наряды и кто с кем пришел. Я с улыбкой готовился примерить гидрокостюм: вода в реке холодновата.

Солнце ярко светило, но жары не было. Обманчиво опасная погода, особенно в то время, когда все еще находятся под впечатлением недавней обжигающей жары. Дул пронизывающий северный ветер. Дамы придерживали шляпки. Мужчины с суровыми лицами вели деловые разговоры. Иностранцы цокали языками, разглядывая собственность русских бизнесменов. Они правы: с таким размахом не живет никто. Такое ощущение, что весь мир ориентируется на будущее, а мы как будто живем последний день и стремимся спустить все.

Регату подавали на десерт, а я принимал участие в показательных выступлениях — аперитиве для разжигания аппетита. Таких энтузиастов набралось много. Весь берег, словно бабочками, был усеян парусами. И вскоре «бабочки» поднялись и, сев на воду, мгновенно засияли. Сгорбыш, лови момент! Я даже забыл, что его уже нет в живых, таким завораживающим было это зрелище!

Я встал на доску и почувствовал запах речной воды, мои ладони словно обожгло: управлять парусом, да еще при сильном ветре не так-то просто. Но судьба мне благоволила: на одной из досок сражался с ветром и волнами Юрий Соловьев. Яхты у него и в самом деле не было, но с парусом он управлялся с обезьяньей ловкостью. Он был немного старше меня, зато физически крепче и гораздо тренированнее. На его волосатых руках вздулись вены, тело ловко вращалось вокруг паруса, не давая ему упасть на воду. С берега за нами внимательно наблюдали.

Соловьев сразу почувствовал во мне соперника. Мастерство-то не пропьешь, несмотря на долгий перерыв. Я был высоким и гибким, мои густые светлые волосы трепал ветер. В руках некоторых женщин я заметил бинокли. За что Соловьев попытался меня утопить. Мы с ним держались дольше всех: остальные паруса уже искупались, а мы все еще сражались с ветром. Вода обжигала, ветер сбивал с ног, руки болели. На берегу аплодировали. Я относил аплодисменты и внимание женщин на свой счет, в то время как Соловьев — на свой.

Соперничество двух сильных мужчин — вещь захватывающая. Не знаю, какие цели преследовал Соловьев, мне же надо было завязать с ним знакомство. И вызвать на откровенность. С какой стати он выложит мне правду о своей бывшей невесте? Купить его нельзя, можно только переиграть. Поэтому я и держался изо всех сил. Но последние дни мне здорово досталось, к тому же он сделал нечестный маневр и помешал мне. Совсем близко я увидел его лицо: он усмехался. Если Соловьев так же ведет бизнес, его ждет успех.

Я покачнулся, руки мои ослабли, и доска перевернулась. Бабочка-парус захлебнулась и сникла, а моя голова скрылась под водой. Когда я вынырнул, то увидел, как на берегу мечется мама. Шляпку сорвало с ее головы, она летела по волнам прямо к моему парусу. Я по пояс высунулся из воды и помахал маме. Отец делал какие-то знаки спасателям. Ах, мой добрый папа! Отгоняет их от меня, чтобы не опозорить. Как же я ему благодарен! Хотя не знаю, как отнесся бы к этому, если бы и в самом деле тонул. Но Бог миловал. Последние дни мне везло в русскую рулетку: все патроны в барабане оказались холостыми. Кто знает, что будет завтра? А сегодня смело дави на курок, Петровский!

Мне удалось поднять на воду парус и пробалансировать на волнах до конца показательных выступлений. Когда я выходил на берег, Юрий Соловьев подал мне руку:

— Извини, брат.

— Ничего, — улыбнулся я. — Не в обиде.

— Классно ты управляешься с парусом!

— Ты тоже не промах.

— Выпьем?

— С удовольствием!

Нам обоим надо было согреться. Я побежал переодеваться, он тоже на время исчез из виду. Но знакомство возобновилось. Мы прошли боевое крещение ветром и водой, к тому же я умею красиво проигрывать. А это ценится. Вскоре мы сидели под навесом, заказав по стакану грога, и следили за регатой. Начиналось самое интересное.

Юрий оказался заядлым яхтсменом. Указав на одну из красивейших яхт, он с восхищением сказал:

— Мечтаю о такой! А ты?

— У меня есть, — небрежно ответил я. — Не здесь. Размах не тот. Люблю океан, волны высотой в три этажа.

— Ах да! Ты ж Петровский!

— Откуда знаешь?

— Скажешь тоже! Да кто ж тебя не знает!

— Что ж, Юрий Соловьев, приятно познакомиться, — открылся и я.

— Откуда знаешь, как меня зовут?

— От нашей общей знакомой.

Он сразу насторожился. Вот тут, Лео, спокойнее. Я взял долгую паузу, во время которой пил грог. Потом прокомментировал маневр красавицы-яхты, вырвавшейся вперед. Соловьев первым вернулся к интересующей меня теме:

— Ходят слухи, что ты женишься.

Я развернулся к нему всем корпусом и широко улыбнулся:

— Кто сказал?

Он развел руками:

— Все говорят.

Может быть, все, кроме меня, знают имя моей невесты? Похоже, что так. Как странно устроен мир! Мне ничего не надо делать. Только иметь деньги. И все обо мне заботятся. И даже Юрий Соловьев, который говорит:

— Хотел тебя предупредить.

— Меня не интересуют сплетни, — небрежно ответил я.

— Это не сплетни. Личный опыт. Ты, конечно, парень не промах, но учти: эти женщины любить не умеют.

— Какие женщины?

— Такие, как Анна.

Ах вот как! Ее Аней зовут! Мою невесту! Что ж, буду знать. Спасибо тебе, добрый Юрий Соловьев! Я допил грог и сказал:

— Мы еще не оглашали помолвку.

— И правильно! — с энтузиазмом воскликнул он.

— Не понимаю: в чем дело?

— Если бы ты приехал ко мне, я бы показал тебе фотографии. Этих людей надо знать в лицо.

Я не верил своим ушам. Удача! А я-то рассчитывал отстреливаться до последнего патрона!

— Ты меня заинтриговал, — осторожно сказал я. Не спугнуть бы зверя.

— Как брат брату.

— Или услуга за услугу.

Он рассмеялся:

— Сочтемся! Ты ж Петровский!

— Что ж. Я думаю, вечер закончим у тебя.

— Только пару девочек прихватим.

— Ловкий ты парень, Юра.

— Люблю хорошую компанию.

— Хочешь обеих?

— Ах да! Я забыл, что ты женишься! Но поверь, после визита ко мне это будет уже не актуально.

— Хорошо, — кивнул я. — Которые?

Соловьев прицелился на берег, где визжали от восторга женщины, наблюдающие за регатой, и выбрал двух подружек. Высоченные девицы, одетые в белые мини-юбки и блузки с полосатыми матросскими воротниками. На плечах я заметил якоря и невольно поморщился. Блондинка и брюнетка. Играют в паре. Стараются друг другу не мешать, в крайнем случае, дополнять. От всего этого веяло пошлостью, я невольно вспомнил годы дальних странствий. Но делать нечего. Я встал и направился к подружкам. Они не верили своим глазам. И своим ушам, когда я небрежно сказал:

— Девочки, не хотите ли за наш столик? Здесь дует, брызги летят, холодно, сыро, а мы с другом пьем грог.

Они переглянулись и согласно кивнули:

— Да, прохладно.

— Вас надо согреть. — Я обнял девушек за плечи, прижал к себе: — Замерзли, птахи? Вперед!

И повел их к Соловьеву. Краем глаза заметил, как неодобрительно смотрит в нашу сторону отец. Мама, уже с непокрытой головой, стояла поодаль и говорила о чем-то с известной на всю страну телеведущей. Похоже, она успокоилась.

— Юрий, — представил я Соловьева и легонько подтолкнул к нему блондинку.

— Леонид, — с усмешкой сказал он, кивая на меня.

Девушки рассмеялись:

— Кто ж его не знает! Красавчика Лео! В Москве только и разговоров, что о его свадьбе!

— А правда, что орхидеи самолетом привезут из Австралии? — спросила брюнетка, присаживаясь рядом со мной и коснувшись моей ноги округлым коленом.

— А правда, что платье невесты стоит сто тысяч долларов? — вторила ей блондинка, слегка отодвигаясь от Соловьева.

Я молча пожал плечами. Опровергать? А смысл? Раз все всё уже знают.

— Ну так что? Устроим мальчишник? — намекнул Соловьев.

— Еще ничего не решено. Помолвка не свадьба, — лениво протянул я и прищурился на паруса: — А, хороши!

Я имел в виду яхты. Не знаю, что имел в виду Соловьев, когда сказал:

— Да-а! Шикарные!

Блондинка была так красива, что он даже забыл на время о своих любимицах-яхтах. Зато брюнетка умнее. Она знала свое место и не проявляла инициативу. Потягивала грог, наблюдая за маневрами.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Юля.

— А ее? — кивнул я в сторону блондинки.

— Нина.

Приз взяла яхта со странным названием: «Людмила Сергеевна». Но к победе ее привел мужчина. Лет пятидесяти, в капитанской фуражке, с загорелыми дочерна лицом и руками. Этими руками он бережно взял кубок и небрежно засунул в карман часы эксклюзивной работы немалой стоимости. А кубок поднял высоко над головой. Ему долго и искренне аплодировали. На этом шоу закончилось. Мы с Юрием подняли со стульев свои «призы», обняв их за тонкие талии.

— Предлагаю продолжить вечер у меня, — предложил Соловьев. — В загородном доме. Устроим пикник.

Девушки не возражали. Я направился к родителям, которые как раз собирались отбыть.

— Мама, папа, к ужину не ждите, — скороговоркой сказал я.

— Кажется, тебя предупреждали, — нахмурился отец.

— А вдруг это моя судьба?

— Твою «судьбу» регулярно видят в компании с разными мужчинами. Она занимается древнейшей профессией.

— Ты-то откуда знаешь о древнейшей профессии?

— Не паясничай! — взвился отец.

— А ты не читай мне мораль, — окрысился я. — Я совершеннолетний.

— Перестаньте, — вмешалась мама. — Леня, ты знаешь, что делаешь. Но, надеюсь, к утру ты объявишься?

— Раньше. — Я посмотрел на брюнетку и добавил: — Гораздо раньше.

Соловьев в это время грузился. Бабочка-парус успокоилась на крыше его огромного джипа. Блондинка села рядом с ним, брюнетка порхнула в мою машину. Красное ей шло, она гармонировала с обивкой сидений. Я поехал вслед за Соловьевым, не обращая внимания на рассерженное лицо отца.

— Что тебе от него нужно? — спросила брюнетка, перекатывая во рту жевательную резинку.

— От кого? — удивился я.

Она указала взглядом на джип, маячивший впереди. Я правильно подумал: она не глупа. Но не настолько, чтобы я с ней откровенничал.

— Пустяки, — отмахнулся я и добавил: — Бизнес.

— А-а-а…

— А почему ты так подумала?

— Во-первых, ты отдал ему Нину, — усмехнулась брюнетка. — Она красивей. Во-вторых, тебе нет нужды платить женщинам за любовь. Только пальцем помани — сами прибегут. Еще и приплатят.

— А ты берешь деньги с мужчин?

— Да.

— Что ж. Меня это устраивает. Я тебе заплачу, если ты на время нейтрализуешь подружку. Мне и в самом деле надо поговорить с Юрием о делах.

Она кивнула:

— Хорошо. Можешь на меня рассчитывать.

— Ты вообще по жизни чем занимаешься? — спросил я после паузы.

— Работаю моделью, учусь в институте. Планирую открыть свое агентство. Деньги коплю.

— Сама откуда?

— Из Сибири.

— Сибирь большая.

— Хочешь изучить географию нашей необъятной Родины? — усмехнулась она. — Не парься.

— Хамишь. Ведешь себя неправильно. Непрофессионально. Что ж не пытаешься меня обольстить?

— Толку-то? — лениво ответила она. — Денег ты мне и так заплатишь, остального все равно не будет. Ты на мне никогда не женишься. Толку-то? — повторила она.

— Умная. Жаль, что мы не встретились раньше.

— Раньше, это когда?

— До того, как ты этим занялась.

— Где не встретились? В Сибири? — она посмотрела на меня в упор.

Разговор иссяк. Во всяком случае, я получил союзника. Соловьев жил не на Рублевке, в другом элитном поселке, где земля была гораздо дешевле. Нас встретил сторож, который открыл ворота. Его жена, видимо, была кухаркой и убирала покои хозяина. Супружеская пара жила в неприметном домике у самых ворот, Соловьев же в двухэтажном особняке скромных размеров. Лужайка перед домом идеально подстрижена, клумбы ухожены. Мы расположились за домом, где были небольшой бассейн, беседка и мангал. Я невольно вспомнил Сидора Михайловича. Оказывается шашлыки — вещь опасная. Но, как только наступает лето, мы жить без них не можем. Беден человек или богат, без разницы. Видимо, это у нас в крови: с первыми лучами солнца просыпается желание вкусить мяса, жаренного на углях, и до конца дачного сезона так и не пропадает.

Вскоре был накрыт стол, Юрий Соловьев предложил выпить. Вот тут и началась моя игра. Я сослался на то, что за рулем, решив остаться в компании самым трезвым. Но Соловьеву позволил напиться. Юля мне всячески помогала. Она честно отрабатывала свои деньги. Подпаивала Нину, пила с Соловьевым на брудершафт, заливисто смеялась. Эта девушка мне нравилась, жаль, что она занимается древнейшей профессией. Не то чтобы я боюсь расстроить отца. Но детей от нее не хочу. Это уж точно.

Наконец Соловьев опьянел, и я решил, что момент настал. Юля тоже это поняла и отвела Нину в сторонку. Они о чем-то шептались, Соловьев косился на девушек и на его лице, размытом крепким алкоголем, блуждала такая же размытая улыбка.

— Ну что? — подмигнул я. — Оставить тебе обеих?

— А ты куда?

— Меня невеста ждет.

— А-а-а… Невеста… Я сейчас тебя просвещу насчет твоей невесты. И тогда ты останешься.

Он поднялся и нетвердой походкой направился к дому. Я махнул девушкам рукой:

— Птахи, не скучайте! Мы скоро!

Юля кивнула и занялась подружкой. А я занялся Соловьевым. Войдя в дом, он направился к лестнице, ведущей на второй этаж, на третьей ступеньке споткнулся.

— Спокойно, — сказал я, поддержав его.

— Все в порядке. Это грог, — пьяно рассмеялся Соловьев.

Грог был давно, но я не стал возражать. Мы поднялись на второй этаж и прошли в комнату, которая оказалась его рабочим кабинетом. Соловьев долго копался в шкафу, потом вынул из его недр пачку фотографий и небрежно швырнул на стол:

— На, любуйся!

— Что это?

Я дрожащими руками придвинул к себе фотографии. До сих пор они ускользали из моих рук. Я лишился всего, в то время как он был обладателем сокровища, только не знал этого. Большинство фотографий были мне знакомы, я сам делал подборку.

— Она. Анька.

— Ты снимал?

Я быстро просматривал фотографии, словно боялся, что они от меня ускользнут. Вот сейчас откроется окно и случится взрыв или очередной пожар. Но было тихо. Я бы сказал: подозрительно тихо.

— Как же! Я! — рассмеялся Соловьев. — Нанял профессионала.

— Я слышал, она была твоей невестой, — осторожно сказал я.

— А что еще ты слышал? — Он развалился в кресле, придвинул к себе фотографии.

Я невольно вздрогнул и приклеился к ним взглядом. Спокойнее-спокойнее…

— Она тебя бросила.

— Что?!!

— А разве не так?

— Это я ее бросил! Потому что понял, какую игру она ведет. Вот, смотри!

Из кучи фотографий он выхватил одну и замахал ею перед моим носом.

— Что это?

— Видишь?

Я, признаться, ничего не видел. Анна сидела в кафе, напротив женщина, про которую Сгорбыш сказал, что не любовница. Крупный план. Хотя… Я пригляделся. Твою мать! Теперь я был в этом уверен. Она отодвинула прядь волос, открылось маленькое розовое ушко, от него шел еле заметный проводок. Наушник.

Я схватил другую фотографию. Снимок нечеткий, но если связать воедино, то это… Микрофон! У нее в лифчике спрятан микрофон!

— Это же целая мафия, — угрюмо сказал Соловьев. — Пасут богачей. Особенно холостых. Да и женатых тоже. Раскручивают на бабки.

— Каким образом?

— У них система. Сначала собирают информацию. Какие женщины нравятся, привычки, круг интересов. В общем, все. В фирме, в банке, в клубе. Везде, где ты бываешь. Потом разрабатывают концепцию… — Соловьев внезапно протрезвел. — Случайное знакомство. В банке, в клубе, в супермаркете. Ей подсказывают, как говорить и что говорить. Красивые женщины в большинстве своем глупы и нетерпеливы. Ведут себя неправильно. А им надо, чтобы клиент сел на крючок. Вот они его и ведут…

Я взял другую фотографию. Женщина средних лет сидит в кафе, напротив блондинка.

— Связной, — одними губами сказал Соловьев. — Аня проходит инструктаж перед очередным свиданием. У нас с ней далеко зашло. Почти до свадьбы. Если бы не Сгорбыш…

— Кто?

— Фотограф. Он заметил наушник. И микрофон. Ане повесили его в туалете. Сейчас они сидят, проверяют, как работает связь. Я должен был на днях сделать ей предложение. Даже купил обручальное кольцо.

Взгляд у Соловьева был осмысленный, пьяный смех больше не повторялся.

— Вот я и хотел тебя предупредить. Всему, что она говорит, — не верь. Она все про тебя знает. Читала досье. Кажется, что и дышит с тобой в унисон. Говорит только то, что ты хочешь услышать. Жаль только, что не она все это говорит. Какой-нибудь мужик, который хорошо тебя понимает. Понимает, чего тебе надо. И подсказывает нужные слова.

— А в чем состоит развод?

— Деньги. Их интересуют деньги. Раскручивают на дорогие подарки, если ты женат. Квартиры, бриллианты, машины. Норковые шубки. Ты идешь с ней по дорогим бутикам, одеваешь с ног до головы, она с неделю демонстрирует тебе новые наряды, а ценники аккуратно заправляет. Чтобы потом вернуть в магазин и положить в карман твои деньги. Вдруг в один прекрасный момент обнаруживается, что у нее огромные долги. Она со слезами бросается к тебе: «Ах, дорогой, я не знаю, что делать!» И показывает тебе липовые бумаги. Долговые обязательства. Ты, разумеется, платишь. То ее «развели» на кредит, то «подставили». И все это продолжает месяц, другой, третий. Ты думаешь: «Бедная девочка! Какая же она непрактичная, какая наивная!» «Бедная девочка» меж тем сколачивает себе капитал. Она щедро делится прибылью с компаньонами. Я ж говорю: это целая организация.

Признаться, я был разочарован. Я ожидал чего-нибудь покруче. Торговлю оружием, наркотиками, рабами. А тут всего лишь охота на миллионеров. Но, по крайней мере, я теперь знаю, с чем имею дело. Конец игре вслепую. Я знаю, кому наступил на хвост Павел Сгорбыш. Не мне их бояться. То-то папа посмеется! Но организованы они хорошо. Разработчики, связные, боевики. Целый бизнес.

— И тебя так легко отпустили? — в упор посмотрел я на Соловьева.

— Я купил ей дорогую машину, — нехотя сказал он. — И заплатил ее «долги».

— И во сколько обошлось?

— Тысяч во сто.

— Долларов?

— Да.

— Неплохо. А с другой стороны… Хорошо развлекся, да?

Он рассмеялся:

— Неплохо! На сто тысяч! И в самом деле, что это я? Деньги — дело наживное! Подумаешь, сто штук! Но бизнес у них неплохо налажен!

— Если и я положу на алтарь сто штук… — Я тоже рассмеялся: — Неплохо!

— Ну как? Передумал жениться? — подмигнул он.

— Да, знаешь, что-то расхотелось.

— Пойдем к девочкам, — он поднялся. — С этими, по крайней мере, все просто.

— И не так дорого. Уверен, что на них нет микрофонов?

— А ты проверь!

— Поцеловать за ушком?

Он пьяно рассмеялся. Чудеса происходили с Юрием Соловьевым. Пьянел с грога, выпитого в обед, внезапно трезвел, когда речь заходила о делах, а едва наступало время развлечений, превращался в простачка с плывущим взглядом. Правильно: он сам за себя. Богатого папы у него нет. Втайне он тебя ненавидит, везунчик Петровский. Вспомни, как он свалил тебя с доски. И запомни это. Он, конечно, умен, но проигрывать не умеет. Он хочет быть первым. Да бога ради! Я всегда готов уступить.

Я поднялся. Теперь слова вдовы Лены понятны. «Я с ними давно расплатилась». Ее тоже «вели». Поэтому ей и удалось выйти замуж за директора комбината, чего не удалось ее подруге, Леле. Которая осталась только любовницей. Но как-то все это скучно.

А Сгорбыш молодец! Вот что значит — выдержка! Пока я зевал и смотрел по сторонам, он уловил момент, когда девушка поправляет волосы — шикарные волосы, цвета пшеничного колоса. В них не то что микрофон, стилет можно спрятать. Вот зачем нужна такая пышная прическа. А если дело дойдет до постели? Свет выключен, да и наушник можно снять. Пошла в душ, избавилась от аппаратуры. В постели не до разговоров. С первыми лучами солнца ускользнула. Мужчинам нравятся, когда их не напрягают. А в студии меж тем анализируют записи разговоров, опытные психологи «рассчитывают» клиента. Если дело доходит до свадьбы, то потом он попадает на развод. Не в смысле денег, а на расторжение брака. У них наверняка и адвокаты имеются.

Я представил себе размах бизнеса. А дети? Она, к примеру, может забеременеть. Генетическая экспертиза, повестка в суд. Алименты на содержание ребенка вплоть до его совершеннолетия. Сводникам — солидные комиссионные. Если поднять статистику, в Москве достаточно миллионеров, чтобы десятку людей жить за их счет безбедно, да еще и на старость откладывать. А звезды шоу-бизнеса, спортсмены, политики?

Но чем им помешал простой фотограф? Они оставили Юрию Соловьеву весь материал, значит, дело не в этом. Либо есть связь между трупом директора комбината и бизнесом на миллионерах. Я должен найти эти снимки. Мне надо еще раз наведаться в лечебницу. У меня остается Надежда.

Между тем мы с Соловьевым вышли на зеленую лужайку. У бассейна, нежно обнявшись, сидели Юля и Нина и о чем-то шептались. Я получил все, что хотел, и теперь мечтал об одном: оказаться дома. Выспаться, а завтра утром приступить к делу. У меня оставалось мало времени, каких-то три дня. Вспомните проездной! Срок, отпущенный мне Сгорбышем, истекал. Я понял, что если за оставшиеся три дня не разгадаю шифр, то фотографий, из-за которых его убили, не увижу никогда.

— О чем задумался?

Я поднял голову — Юля. Соловьев вновь безраздельно завладел вниманием блондинки, и она подошла ко мне.

— Думаю, вы обо всем договорились? — спросила девушка.

Я кивнул:

— Сколько я тебе должен?

— А сколько не жалко?

— Непрофессионально, — поморщился я. — А ну, отойдем.

Мы уединились в беседке. Соловьев воспринял это, как должное. Чтобы его не разочаровать, я обнял Юлю, и какое-то время мы страстно целовались. Потом я вынул из кармана двести долларов и засунул ей в бюстгальтер, заодно проверив, нет ли там микрофона. После чего сказал:

— Уедешь со мной.

— А если я хочу остаться?

— У тебя в нем интерес? Сразу скажу: случай сложный. Хотя и не безнадежный.

— Что у него за характер?

— Дворняга беспородная. Всего добился сам. Умен, этого у него не отнять. Но все равно: мальчик из поселка «Черт его знает где». Отсюда комплексы, которые он тщательно скрывает. Сноб, каких мало. Изо всех сил тянется к таким, как я, и при этом страстно их ненавидит. При первой же возможности он меня утопит по-настоящему. Завистлив. Боится опростоволоситься в светском обществе, и правильно: манеры у него отвратительные. Жениться хочет на красавице, дабы улучшить породу. Посмотри на его лицо.

— А ты жестокий, «золотой» мальчик с Рублевки! Не всем же так повезло, как тебе: родиться у богатеньких папы с мамой. А зачем тебе жалеть нас, плебеев? Что ж, исчерпывающая характеристика, — усмехнулась она. — Пожалуй, останусь.

— А вот тут не спеши. Теперь он будет очень осторожен. Пусть насладится общением с твоей подругой. В удобный момент и в удобном месте подойдешь, напомнишь о себе. Думаю, не мне тебя учить, как это делается.

— С какой стати ты обо мне заботишься?

— Ты мне нравишься.

Я поцеловал ее еще раз. И нежно приобняв, шепнул томно и со значением:

— Ну, поехали.

Это ничего не значило. Я собирался высадить ее на МКАД и дать денег на такси. Но Соловьеву не обязательно об этом знать.

Он все понял правильно.

— Я ее увожу, — небрежно сказал я. — Нуждаюсь в утешении после всего, что ты мне рассказал.

— Приятного отдыха!

— И тебе того же.

— Созвонимся.

На этом мы и расстались. В машине Юля молчала.

— Где тебя высадить? — спросил я.

— У метро.

— До метро далеко. На МКАД устроит?

— Давай на МКАД.

— Оставь мне номер своего телефона.

— Зачем?

— Я сказал: оставь.

Она послушалась. Добравшись до первой же автобусной остановки на кольцевой, я затормозил. И дал ей еще сто долларов со словами:

— На такси. Береги себя.

Она поцеловала меня в щечку и упорхнула. В окно заднего вида я какое-то время наблюдал, как девушка в белоснежной мини-юбке и блузке с матросским воротником вышла на дорогу и подняла руку. Сверкающая иномарка тут же затормозила. Я с удовлетворением кивнул: порядок. О Юле теперь позаботятся. Она умница, не пропадет. Среди дам, обслуживающих элитную публику, встречаются потрясающие экземпляры. Умницы, красавицы и чрезвычайно предприимчивые особы. У Юли большое будущее. Может, жениться на ней? Я задумался. Из всех женщин, встреченных мною за последнее время, она была лучшей. Но что скажет на это папа?

Домой я вернулся к полуночи, а не к утру, как предполагала мама. Дверь открыла горничная, та самая, рыженькая. Как там ее? Лида, Лина, Лиза? Так и не вспомнив ее имени, я прошел наверх, в свою комнату, лег и крепко уснул.

Крупным планом: Ожерелье

Утром, спускаясь к завтраку, я с удивлением увидел за столом отца. Я посмотрел на часы: десять! Обычно он уезжает на работу в восемь, дабы к десяти уже попасть в свой офис. Только потом я сообразил, что сегодня воскресенье.

— Доброе утро, папа, — сказал я, присаживаясь.

— Доброе, — буркнул он.

Я понял, что он все еще сердится.

— А где мама?

— Она уже позавтракала и уехала в салон красоты. Вечером нас ждут на званом ужине.

— Боюсь, что не смогу составить вам компанию.

— Тебя никто и не приглашал.

Что можно на это сказать? Я пил кофе, чувствуя, как за столом растет напряжение. Похоже, что сейчас мне будут читать мораль. Я тянул, сколько было возможно. Читал газету, делая вид, что мне это чертовски интересно, и даже улыбался в особо занятных местах. Отец следил за мной из-под опущенных век. Выждав положенное приличиями время, я поднялся со словами:

— Завтрак был великолепен. У нас что, новый повар?

Отец тоже встал.

— Повар старый. Да и ты, похоже, не изменился. Когда только за ум возьмешься?

— Намекаешь на работу, которую я бросил? Поверь, обстоятельства меня заставили.

— Ты плохо кончишь, Леня.

— Да ну? А вдруг я стану президентом?

Мы стояли друг против друга, я смотрел на него с высоты своего роста и чувствовал свое превосходство.

— Президентом тебе не быть, — отчеканил отец. — Народ за тобой не пойдет. Для тебя же нет ничего святого! Слова «родина», «мать», «любовь» для тебя — пустой звук.

— Почему ты так решил? — постепенно закипая, спросил я. — Эти слова для меня значат многое. Я люблю свою страну, люблю мать и умею любить женщину.

— Если бы ты любил свою мать, ты не сбежал бы из дома и не пропадал столько лет черт знает где, месяцами не давая о себе знать. Если бы ты любил свою страну, ты бы работал. Не ерундой занимался, а делом. Взял бы на себя ответственность за людей и производство. В твое образование столько денег вложено! Если бы ты умел любить женщину, ты бы не сделал стольких из них несчастными.

— Кого это я сделал несчастной?

— Ты спрашиваешь кого? Да вот. За примером далеко ходить не надо.

С этим словами он вышел из комнаты и через пару минут притащил за руку упирающуюся горничную. Как там ее? Лиду, Люду?

— Вот, — сказал он, отпустив девушку. — Сегодня ночью она рыдала. Я это слышал, когда спустился на кухню за стаканом воды. Как думаешь, в чем причина?

— Из-за меня? — Я в упор посмотрел на горничную.

— Нет-нет! — замахала она руками. — Что вы! Что вы! Леонид Андреевич здесь ни при чем! Я сама во всем виновата! Если вы откажете мне от места, я сегодня же уйду! Я не в обиде! Сама во всем виновата!

— Ну? — Я насмешливо посмотрел на отца. — Какие претензии? Видишь: девушка всем довольна. Будь уверен: я всех их осчастливил. Я это умею.

— Мерзавец!

Он размахнулся и влепил мне пощечину. Я стоял и улыбался. От боли плачут. Он ждал, я не трогался с места. На моем лице была все та же неизменная улыбка.

— Далеко пойдешь, — тихо сказал отец. — Но я уверен: кончишь плохо.

Хлопнула дверь. Он ушел.

— Что на тебя нашло? — зло спросил я Люсю. Наконец-то вспомнил ее имя! — Я тебя обидел? Оскорбил?

— Нет-нет! Я просто…

— Дура!

Теперь дверью хлопнул я. Не хватало еще ссориться с отцом из-за прислуги! Может, меня еще и жениться на ней заставят? На горничной? Родители сами меня так воспитали. Это они набивали мои карманы деньгами. Оплачивали сделанные от меня аборты, когда я учился в старших классах и в институте. Они всегда знали, кто я и что я. Какие теперь претензии?

Я выскочил из дома и кинулся в гараж. Спасибо за завтрак! Накормили! Я выводил машину из гаража и видел, как в окно второго этажа из своего кабинета на меня смотрит отец. Пойти к нему с повинной? Жениться на горничной? Но ведь это же такой пустяк! Эпизод с Люсей — пустяк. Возможно, что чаша его терпения переполнилась. И все теперь рушится из-за пустяка. Я вспомнил, как развивались наши с ним отношения. Он всегда был со мной строг, но терпелив. На меня никогда не поднимали руку. Это впервые. Что на него нашло? Что же такое случилось?!

Я ехал в лечебницу, забыв о том, что сегодня воскресенье. Мне надо было повидать Надежду. Казалось, сегодняшний день должен решить все. Меня никто не преследовал. Неужели они успокоились? Я свободно перемещался и чувствовал себя в относительной безопасности. В моей машине по-прежнему лежал пистолет. С оружием я чувствовал себя спокойнее.

Только у ворот лечебницы я вспомнил, что сегодня выходной. Разумеется, Нади на месте не оказалось. В регистратуре сидела женщина угрюмого вида, над ее верней губой я заметил темные усики.

— Мне нужна Надя.

— Зачем?

Странный вопрос! Ну, нужна!

— У меня вещь, принадлежащая ей. Я хотел бы ее вернуть.

— Нади нет.

— Это я вижу, — терпеливо сказал я. — А как ее найти?

— Она работает в понедельник.

Ждать до понедельника я не мог. Срок истекает. Девушка нужна мне сейчас или никогда. Я решил быть терпеливым.

— Вы не могли бы дать мне номер ее телефона?

— У нее нет телефона. Она живет в новом доме.

— Да не может быть! Пусть домашнего нет, но мобильный-то есть наверняка? — Я подмигнул даме с усиками.

— Я его не знаю.

— Как так? А вдруг она понадобится на работе?

— Начальство знает.

— Ну так позовите начальство!

— Его нет. Сегодня выходной.

— А если Надя понадобится в выходной?

Дама не нашлась, что сказать. Разговор явно зашел в тупик. Я вздохнул и достал деньги. Увидев купюру в тысячу рублей, дама с усиками задумалась. Потом я услышал:

— Надя на даче.

— А где дача?

Она оживилась. Оказалось, что дама была у нее пару раз и прекрасно помнит дорогу. Не женщина, а находка! Ай да усики! Ей бы работать таксисткой! Говорят, в городе появилось «розовое» такси. Только для дам. То-то мужики потешаются! Я понял, где найти Надю, и расцвел:

— Спасибо! Огромное спасибо!

Мне надо было раскрыть тайну дешевых бус. Поэтому я поехал к черту на кулички, в дачный поселок, где жили и трудились на грядках простые смертные. Поехал на красном «Порше», одетый так, будто сошел с картинки глянцевого журнала. Наверное, мне не стоило этого делать. На подъезде к поселку, на проселочной дороге, где уже нельзя было развить скорость, меня остановила местная шпана.

— Эй, мужик!

— Что такое? — сказал я, притормозив и опустив стекло до половины, но заблокировав дверцу машины изнутри.

— Нам бы денег.

— Да пошли вы!

— Какой крутой!

— А ну, вылазь из тачки!

— Братва, гаси его!

Моя машина покачнулась. Их было человек семь. Я достал пистолет и взвел курок. Они тут же остыли, увидев высунувшееся из окна дуло «Беретты».

— Разойдись! — велел я. И, поскольку они не трогались с места, рявкнул: — Дорогу!

Выстрел взорвал нагретый солнцем воздух. Пуля ушла в небеса, но это подействовало. Меня пропустили. Черт возьми! Не жизнь, а сплошной экстрим! Во что ты втравил меня, Павел Сгорбыш?

Я ехал по дороге вдоль выцветших домов и расспрашивал про девушку Надю. Народ шалел. Я сообразил: рядом, на сиденье лежит пистолет. Ну и вид у меня! Наверняка думают: бандит. Я убрал оружие и вновь принялся расспрашивать местных жителей. Наконец меня направили к дому под новенькой синей крышей. Я подъехал и увидел разбитый цветник. Он начинался у ворот и уходил в глубь участка, к дому.

— Надя! — позвал я.

В цветах появилась девушка.

— Ой! — вскрикнула она и метнулась в дом.

Да что ж такое? Рассерженный, я вышел из машины. В это же время из дома появилась Надя. Она поправляла волосы и одергивала новенькое платье.

— Здравствуйте! — сказал я. — Можно вас на минутку?

— Заходите.

Я оставил машину за воротами вместе с пистолетом, лежащим теперь в «бардачке», и вошел в калитку. Надя выглядела растерянной.

— Это вы?

— Леонид Петровский, — напомнил я. — Помните, фотограф, который повесился, оставил для меня странное послание? Я хотел бы у вас проконсультироваться.

— Чаю хотите?

— Пожалуй, нет. Я плотно позавтракал.

— А как вы меня нашли?

— Я был в клинике. Одна дама объяснила, где находится ваша дача. У нее талант штурмана.

— Тетя Тася? Да уж! — Надя рассмеялась, напряжение спало. — Ну, проходите. Не хотите в дом, пойдемте в сад. Мама с папой в гости пошли, я одна.

Начало многообещающее. Я прошел в сад: повсюду цветы. У нас на участке тоже много клумб, в основном розы. Садовник получает астрономическое жалованье: мама обожает цветы. Надя трудится на энтузиазме, денег за это не получает, здесь не так красиво, зато уютнее. Бассейна, конечно, я не увидел, зато приметил пруд. На мостике сидела жирная зеленая лягушка. Увидев меня, она квакнула и плюхнулась в воду. О лягушках я имел смутное представление, знал только, что их подают в дорогих ресторанах, поэтому явлением заинтересовался. Подошел и долго смотрел в воду. Потом рассмеялся:

— Лягушка!

— Ну да, лягушка, — удивилась Надя. И спросила: — У вас что, дачи нет?

— Отчего же? Есть!

Я вспомнил нашу дачу — замок на Лазурном берегу Чего там только не было! Кроме, пожалуй, лягушек.

Мне нравилось в этом живописном уголке, среди неухоженной, но такой уютной природы. Я присел на лавочку и достал конверт.

— Надя, вы сказали, что это ваши бусы.

— Ну да. Мои.

Она села рядом. Смотрела на воду, на зеленую ряску в пруду. Только не на меня. Но я был настойчив:

— Вы сказали, что Сгорбыш их выпросил.

— Сгорбыш?

— Фотограф.

— Нуда.

— Внимательно посмотрите: вы уверены, что это ваши бусы?

Она робко взяла дешевое ожерелье. Повертела его в руках и сказала:

— Мои. Но…

— Что — но? — подался к ней я.

Девушка вздрогнула.

— Поймите, это для меня очень важно. Что с бусами?

— Белых бусинок было три.

— Как-как? — теперь уже вздрогнул я.

— Он все перемешал. И половину выкинул, — с обидой сказала девушка. — Здесь были и серебристые. Очень красивые! И прозрачные.

— Вы в этом уверены?

— Ну да. Я ж говорю: белых было три. Остальные чередовались: синие и голубые, большие и маленькие. Бусинок было больше, и сами бусы соответственно гораздо длиннее. Зачем он это сделал? — вздохнула девушка.

— Испортил ожерелье? Должно быть, у него была веская причина!

Я встал. До меня наконец дошло, в чем дело. Ай да Сгорбыш! А я — тупица! Мне надо было сразу догадаться. Давно бы все прояснилось. Я аккуратно положил в конверт свое сокровище. Очарование этого места развеялось. И Нади тоже. Я уверен: она замечательная девушка. В другом месте, при других обстоятельствах… Но сейчас мне обязательно надо попасть в мою съемную квартиру. Будем плясать от печки. Сгорбыш на это и намекал. Фотография три на четыре. Кажется, я начал понимать, в чем тут дело.

Я быстренько попрощался с Надей, легкомысленно пообещав ей, что мы еще увидимся.

Девушка вышла из ворот и с обидой и недоумением смотрела вслед моей машине, пока та не скрылась за поворотом.

На дороге я опять наткнулся на группу местных парней. Увидел их издалека: они шли навстречу цепью, не собираясь уступать дорогу. По обеим сторонам стеной стояли ели, где-то высоко сияла голубизною выпуклого дна опрокинутая чаша неба. Я вздохнул и достал из «бардачка» пистолет. Повторения сценария не хотелось, я сразу выстрелил в воздух. Ели заволновались и начали переглядываться, перепуганные птицы с криком слетели с ветвей, но все эти звуки утонули в чащобе, словно в ватном одеяле, так густо росли здесь деревья. Зато парни расступились.

— Глянь, опять этот обдолбанный на красной тачке!

— Козел, а патроны-то у тебя холостые!

— Хочешь проверить? — угрожающе спросил я. По моему лицу было видно: следующий выстрел будет на поражение. Попасть в обступивших твою машину людей не так уж и трудно, даже не имея навsrов обращения с огнестрельным оружием.

— Да ну его, братва!

— Как же: крутой!

— Вали, придурок!

Они отступили на обочину. Проехав вперед метра три, я остановился. Опустил стекло и высунулся из машины:

— Эй!

Они смотрели на меня с недоумением. Я достал деньги и показал им купюру:

— Выпить хотите?

Пацаны переглянулись. Из толпы выделился один, подошел ко мне и неуверенно взял деньги.

— Я ж понимаю: территория ваша, за проезд надо платить.

— А чего бузил? В воздух стрелял?

— Для порядку. Я ж крутой!

— Ну, давай. Двигай дальше, — сказал парень и обратился к своим собратьям: — Ну че, мужики? К ларьку?

И мы разошлись в разные стороны. Я летел к Москве, мне не терпелось проверить свою догадку. Мешали пробки. Я огибал их, хамя по полной программе. Сколько проклятий неслось мне вслед, вы себе даже представить не можете!

Часа через полтора я уже поднимался в лифте, нащупывая в кармане ключи от квартиры. Другой рукой машинально поглаживал заветный конверт. Как только двери лифта открылись, я увидел, что мою квартиру атакуют. Плечистый мужчина в шортах и майке пытался выломать дверь. По крайней мере, со всей силы барабанил по ней кулаками. Я вздрогнул: а вот и один из них! Первая встреча лицом к лицу. Как назло пистолет остался в машине. Я был настолько занят ключом от шифра, что теперь имел при себе только конверт. Это, конечно, мощное оружие, но головы противника не прошибет. Я прикинул: мы были в разных весовых категориях. Он ниже, но мощнее. И плечи широченные. Бежать к машине, в «бардачке» которой лежит пистолет? Видимо, мне придется кого-то застрелить. Так сложились обстоятельства. В этот момент мужчина обернулся и увидел меня.

— Э-э-э… Господин Петровский?

— Он самый.

Диалог, значит. Ну что ж. Поговорим!

— Я управдом.

— Кто-кто? — Я вздрогнул: ну и управдомы пошли! Вот времена! Скоро бывших боксеров-тяжеловесов будут набирать в ЖЭК! Увидишь такого у своей двери и оплатишь, счета за год вперед, дрожащими руками доставая деньги из кармана. Мои руки вроде бы не дрожали. Управдом деликатно кашлянул и сказал:

— Я старший по этому двору. Ваша машина… Вы собираетесь ее убирать? Она портит весь вид.

Я наконец сообразил. Речь идет о моей сгоревшей машине. А это управдом. Его волнуют клумбы, а не очки, набранные в ближнем бою. Нежность с квадратной челюстью и гирями-кулаками.

— Силами наших жильцом мы вчера ликвидировали последствия возгорания. С вашей стороны непорядочно оставаться в стороне.

— И во сколько мне обойдется моя непорядочность?

— Сами судите. Истоптанный газон — раз, — он начал загибать пальцы.

Времени заслушать весь список у меня не было, и я сказал:

— Короче.

Он назвал сумму, которая показалась мне непомерно большой. Я уменьшил ее вдвое, на что он обиделся. Квадратная челюсть лязгнула, правое плечо выдвинулось вперед. Я отступил к канатам и назвал другую цифру. Он раздумывал, делая обманные движения корпусом. Я дал понять, что буду защищаться: поднял сжатые кулаки. Наконец, мы пришли к соглашению, причем с меня взяли обещание, что сегодня же вызову эвакуатор. В крайнем случае, завтра. Управдом взял деньги и ушел. Хорошо, что я заехал в обменный пункт и обзавелся наличными рублями. Они меня разорят. Шантажисты, патологоанатомы, управдомы…

После этого я вошел наконец в квартиру. На первый взгляд следов проникновения не наблюдалось. Все вещи были на своих местах, все цело. За исключением компьютера, но жесткий диск из него вынул я сам.

Я принял душ, переоделся и сварил себе кофе. После чего расстелил на столе салфетку и принялся колдовать.

Первым делом я разрезал тонюсенькую леску, на которую были нанизаны бусины. И принялся их раскладывать на кучки. Одна большая белая бусина — в сторону. Шесть горошин бирюзового цвета. Направо. Светло-голубые бусинки, одиннадцать штук. Налево. Темно-голубые — двенадцать. Не равное количество, как я предполагал. Одиннадцать и двенадцать! Разница в одну! Что существенно. Я принялся считать и раскладывать бисер. Глубокого синего цвета и чернильного. Двадцать пять синих. Чернильных тридцать три.

Итак, мы имеем шесть кучек. Остальные бусины Сгорбыш выкинул. Серебристые и прозрачные. Оставил только эти. Перед нами элементарный шифр. Не надо даже быть разведчиком, чтобы… «Спокойно-спокойно-спокойно…» Руки слегка дрожали, когда я взял ручку и листок бумаги. Написал алфавит. Спокойно. Потом пронумеровал буквы. И стал считать.

Белая бусина — А. №1 в алфавите. Шесть голубых — Е. Одиннадцатый порядковый номер — Й. Двенадцатый — буква К. Соответственно двадцать пятый — Ч. И последняя, тридцать третья буква алфавита — Я.

А, Е, Ё, К, Ч, Я. После короткого раздумья я сложил из этих шести букв слово «ячейка». Задачка для первоклассника. Итак, Сгорбыш оставил негативы в ячейке. На вокзале. Где же еще? Ведь он уезжал куда-то с рюкзаком за плечами. Рюкзака я в его разгромленной квартире не обнаружил. Его могли забрать и они. Но вряд ли. В рюкзаке были фотографии и негативы, и Сгорбыш оставил его на вокзале.

Вот тебе и проездной билет! На месяц. Следовательно, срок аренды ячейки истекает на днях. Он проплатил хранение рюкзака до конца текущего месяца.

Я встал и в волнении прошелся взад-вперед по комнате. Ну, хорошо. Ячейка на вокзале. Но на каком? Я высыпал на стол содержимое конверта и уставился на него. Все здесь. Номер ячейки. Название вокзала. Думай, Петровский. Думай.

Как только я понял, в чем дело, стало намного легче. Я знал, что зашифровано в конверте. Место хранения негатива. Остальное не сложно.

Крупным планом: Фотография три на четыре

Ячейка на каком-то вокзале. Каком? А если…

Я вновь собрал бусины в кучку. Дешевое ожерелье. Ожерелье. Я написал это слово на бумаге. И, как только написал его с большой буквы, сразу все понял. Сгорбыш родился где-то под Тамбовом. Иногда он предавался воспоминаниям, частенько повторялся. Один из его монологов я знал наизусть:

— По молодости я часто ездил в Москву. Любил поезда, мне мечталось под стук колес о том, каким я когда-нибудь стану богатым и знаменитым. Последняя остановка перед столицей — станция Ожерелье. Мне всегда казалось, что это прекрасный город. Он раскинулся там, за вокзалом, дома в зелени, улицы в цветах. В этом ведь есть что-то романтическое, в городе с таким названием. Раз десять я уже готов был выйти из поезда, и все время что-то мешало. Если я и жалею о чем-то в своей жизни, так это о том, что ни разу так и не сошел с поезда на станции Ожерелье.

Сгорбыш оставил конверт мне, потому что никто другой не знал его мечту. Ни с кем он так не откровенничал. Другой человек не понял бы, в чем тут смысл? А я понял.

Ячейка на Павелецком вокзале. Не знаю, с какого теперь отправляются поезда на родину Сгорбыша, но он все время говорил именно о Павелецком. И последний раз отбывал с него. С тех пор много воды утекло. Родных у Сгорбыша не осталось, он давно уже никуда не уезжал из Москвы. Следовательно, вариант один: Павелецкий.

Итак, дешевые бусы, выпрошенные у Нади, означают, что негатив лежит в ячейке на Павелецком вокзале, срок хранения истекает на днях.

Теперь номер ячейки. Я разложил перед собой все, что было связано с цифрами. Набойку отложил сразу же. Как ни крути, ни единой цифры из нее не вытащишь. Это другое. Первой бросалась в глаза алая цифра «8» на поздравительной открытке. Слишком уж очевидно. Но я не стал сбрасывать ее со счетов.

Из неочевидного имеем следующее. Семечко. Семь. Ну, конечно! Сгорбыш имел в виду цифру «семь»! Вот зачем ему весь этот мусор. Пятиконечная октябрятская звездочка. Значок без булавки, которая отломана. Пять лучей. Это «пятерка». Использованный шприц. На два миллилитра. Это «двойка». Все очевидно.

Итак, мы имеем. Семь, пять, два. И огромная цифра восемь, которую тоже не надо сбрасывать со счетов. Но в каком порядке их расставить? Если с буквами все просто, то с цифрами напротив. Иного слова из букв, предложенных Сгорбышем, не сложить. Только «ячейка». А как быть с цифрами? В какой последовательности они располагаются? И сколько их? Одна, две, три или четыре? А если «восьмерка» относится-таки к номеру ячейки?

Я встал и подошел к окну. Оперся о подоконник и долго смотрел в небо. Думай, Петровский, думай! Вечер, а еще так светло! Народ возвращается с дач. Жизнь бурлит. И тут мой взгляд упал на оживленный проспект. Прямо под моими окнами была автобусная остановка. Едва автобус подошел, открывшиеся двери атаковала толпа. Я бросил взгляд на номер и оторопел: 275! Вот они, три цифры! Вот она, фотография, три на четыре! Я в окне. Это значило: Леня, подойди к окну и посмотри вниз. Остановка под твоим окном. Номер автобуса. Должно быть, Сгорбыш положил рюкзак в ячейку именно с этим номером. 275. Он ведь не имел машины, пользовался общественным транспортом. Когда со мной случилась истерика, Сгорбыш приехал на автобусе. Намек понятен. Автобус.

Я могу ошибаться, но… Скорее всего, рюкзак, в котором находятся негативы, действительно лежит на Павелецком вокзале, в камере хранения, в ячейке под номером 275! Но как я его получу?

Я вспомнил, что паспорт Сгорбыша у меня. Он оставил его не дома, на работе. Знал, что если я и буду искать негатив, то обязательно зайду в его лабораторию. И оставил мне паспорт. Но не вложил в него квитанцию. Тогда и его убийцы узнали бы все. Название вокзала, номер ячейки. Возможно, что у преступников имеется свой человек в редакции, который все обыскал: студию, лабораторию. Информация же предназначалась только для меня. А рюкзак я получу и без квитанции. Главное знать, где он.

У меня еще оставалась набойка от женской туфли и открытка «С праздником Восьмое Марта!». Возможно, отвлекающий маневр. А может быть, и нет. Сгорбыш был в здравом уме и твердой памяти, когда нанизывал бусы. И когда стащил со стола старшей сестры открытку. Значит, она была ему до зарезу нужна. Храни ее, Лео. Храни. Она тебе завтра пригодится.

Я оставил на столе растерзанные бусы, посчитав, что ничего уже больше из них не вытяну, остальное же бережно сложил обратно в конверт. Как знать? Вдруг и набойка понадобится? Рано расставаться с вещами, которым пока не нашлось применения. Проездной на метро я тоже решил взять с собой.

Настроение у меня было прекрасное. Я готов был лететь на вокзал немедленно, но подумал, что у меня в запасе еще два дня. Успею.

Но с утра — на Павелецкий.

…Ночь прошла спокойно. Никто не ломился в мою дверь, не беспокоил звонками, дыша в телефонную трубку. Но, как только я вышел из дома, сразу почувствовал неладное. Я их не видел. Но знал, что они за мной следят. Я их чувствовал.

Оторваться я не мог. От кого? Никто не следовал за мной по пятам. Я не видел в толпе ни одного знакомого, уже примелькавшегося лица. Видимо, людские ресурсы у них были не ограничены. Меня вели. Но как? Я ничего не понимал! Казалось, сам воздух вокруг насыщен дыханием враждебных мне людей. Меж тем выбора у меня не было. Срок истекал. Поэтому я и ехал на Павелецкий, рассчитывая на чудо. Сгорбыш что-нибудь придумает. Он — молодец. Даже будучи мертвым, он их переиграл. Это значит: меня ждет сюрприз. Все, что мне надо сделать, это довериться ему.

Я оставил машину на платной стоянке. И только у дверей вокзала вспомнил, что опять забыл в «бардачке» пистолет. Что за рассеянность! Я пошел обратно, но, не дойдя до стоянки нескольких метров, остановился и нырнул за киоск. У моей машины стояли двое. Еще двое о чем-то беседовали с охранником. Я видел, как один из моих преследователей передает тому деньги. За то, чтобы остаться у моей машины.

Итак, они сообразили, что я разгадал шифр. Теперь они хотят негатив. Что делать? Выбора у меня по-прежнему нет. И по-прежнему я рассчитываю лишь на чудо и… на Павла Сгорбыша! Я спустился в камеру хранения. Давно уже нет на вокзалах автоматических ячеек. А жаль. Но террористы не дремлют, удобства в данном случае на руку им. Вот почему багаж принимают по паспорту, с соблюдением всех формальностей. С одной стороны, с людьми проще, с другой — сложнее. Они способны на непредсказуемые поступки. Например, не отдать груз при потерянной квитанции просто из вредности. Автоматике на это наплевать. Щелчок — и вещь ваша. Зато люди берут взятки. Это плюс. Автоматике и на это наплевать. Ее нельзя купить. Я же сейчас рассчитывал на человеческую жадность. Начались переговоры.

— Добрый день! — Я засиял лучшей своей улыбкой. Жаль, что передо мной стоял мужчина.

— Ну? — угрюмо спросил он.

— Видите ли, в чем дело…

— Короче.

— У меня случилось несчастье.

— А чего тогда лыбишься?

Он прав: от боли плачут. Я попытался придать лицу выражение скорби:

— Дело в том, что недавно умер мой отец. Он оставил в этой камере хранения рюкзак. Вещь старая, но дорога мне, как память. К сожалению, я потерял квитанцию. Сами понимаете: похороны, поминки. Короче, суета. Но я знаю номер ячейки, — поспешил добавить я, увидев, что он еще больше нахмурился.

— Ну?

— 275.

— Как фамилия?

— Сгорбыш. Павел Сгорбыш.

Он начал листать журнал регистрации. Я комментировал:

— Запись сделана недели три назад. Он оставил рюкзак на хранение в начале месяца. Как я полагаю…

— Помолчи. — И после долгой паузы, во время которой у меня бешено, стучало сердце: — Да, есть такой. Павел Александрович Сгорбыш. Ячейка номер 275.

Попал! Я попал!

— Паспорт? — Он смотрел на меня в упор.

Я достал из кармана паспорт Сгорбыша. Как хорошо, что он у меня есть! Полистав его, сотрудник багажного отделения спросил:

— Твой паспорт?

— Ho… Э-э-а…

— Водительские права?

Я сообразил, что в моем паспорте, равно как и в правах стоит другая фамилия. Я — Леонид Андреевич Петровский. Версия с папой не проходит.

— Видите ли… Я не знал, что нужен еще и мой паспорт!

— Надо знать.

— Вы не могли бы…

Он взял паспорт Сгорбыша, долго смотрел на фотографию в документе, потом на меня. После чего последовал вопрос:

— Умер, говоришь?

— В психиатрической лечебнице. Белая горячка. Такое несчастье!

— Да уж.

— А я, как назло, квитанцию потерял!

— Бывает. Стой тут.

Он вернул мне паспорт и ушел в глубь комнаты, где на полках лежали и стояли сумки, чемоданы, баулы. Я не верил своим глазам. Разве так бывает? Через какое-то время апостол Петр, в руках у которого были ключи от рая, вернулся. Он нес заветный рюкзак.

— На, держи!

Я схватил рюкзак.

— Надо бы все оформить, как положено, — буркнул хранитель ключей. — Он что, и в самом деле умер?

— Да. Конечно. Не беспокойтесь, эта вещь предназначалась для меня.

Я взвесил рюкзак в руке. Он был подозрительно легкий. На первый беглый взгляд абсолютно пустой. Но ведь и негатив ничего не весит. Тайна Сгорбыша была наконец в моих руках.

— Еще бы два дня… — Тяжелый взгляд уперся в меня.

— Знаю, — весело сказал я. — Успел! Надо же: успел! Спасибо тебе, друг! Спасибо!

Теперь он смотрел на меня с недоумением. Я же не стал ждать продолжения и с добычей понесся наверх, к людям. К людям? Какого черта! Там не люди — монстры. Ждут у машины. Давай, Петровский! Ныряй им в пасть! Я замедлил шаги. «Спокойно-спокойно-спокойно…»

Я увидел их в конце зала. Тех двоих, что давали деньги охраннику на стоянке. Другие остались у машины, а эти ищут меня. Идут по залу, рука об руку. Ба! И еще парочка! Этих я еще не знаю. Но, судя по тому, как они переглядываются с парнями, поработавшими на стоянке, — одна команда. Сколько же их! Уже шестеро! Или я путаюсь в лицах? Мне кажется, что они повсюду. Что делать? Они меня тоже заметили, их цепкие взгляды ухватили рюкзак. Они все поняли: негатив у меня. Машинально я положил руку на грудь, туда, где был карман, а в нем конверт. Спокойнее.

Мне не было дороги назад, к машине. По их лицам понятно: если что, будут стрелять. На поражение. Раньше у меня был только шифр, и я им был нужен. А теперь у меня в руках рюкзак. А в нем — негатив. Следовательно…

Времени на раздумья не оставалось. И так понятно, чем все закончится, если я не потороплюсь. Или пойду на улицу, к машине. Меня зажмут в коробочку и, скорее всего, похитят. Вместе с бесценным негативом. У меня не будет даже права на один звонок. И еще на один день жизни. Я исчезну с лица земли. Родители будут искать меня вечно. Я развернулся и побежал ко входу в метро. Другой дороги не было. Они заметили это и рванули за мной.

Вокзал. Вавилонская башня нового типа: гремучая смесь языков и национальностей. Столпотворение. Встречающие, приезжающие, отбывающие… У окошечка, где продают проездные билеты на метро, внушительных размеров очередь. У меня нет мелких денег. У турникета стоит огромная женщина в синей униформе, рядом с ней сотрудники милиции. Вокзал!

Через турникет пытаются протиснуться люди с баулами, огромными чемоданами, тележками на колесиках. Один гражданин даже пытался пронести скатанный в рулон ковер гигантских размеров. На него кричали, ковер всем мешал. Суета, толкотня, давка, ругань. Вокзал! Спасибо тебе, Павел Сгорбыш! На ходу я выхватил из кармана конверт и достал из него карточку. Проездной билет на метро. Он и это предусмотрел. Что дорогу к машине мне отрежут. Похоже, он знал все и все рассчитал. Мне — сюда, без вариантов. Я втянул носом густой, машинно-масляный запах подземки и улыбнулся. Мне — сюда.

Мои преследователи замешкались у турникетов. Разумеется, они не собирались стоять в очереди, поэтому рванули через охрану. Раздался свисток, потом противный сигнал. Автоматика, через которую пытались прорваться, завыла. Люди, проходящие через нее по правилам, закричали.

В общем, началась давка. Я же был налегке и проскочил. Вставил карточку в щель, моргнул зеленый глазок, и я беспрепятственно проник в недра подземки. За моей спиной орали, похоже, завязалась драка. Я обернулся: сотрудники милиции слегка растерялись, зато огромная женщина не оплошала. Она вцепилась в одного из моих преследователей мертвой хваткой. Повисла на нем и стиснула в своих могучих объятиях. Раздался рев:

— Куда без билета?!!

Тут и сотрудники милиции опомнились:

— Стой! Куда?!!

Второй товарищ тем временем наткнулся на чемоданы впереди идущего и рухнул. Похоже, там были кирпичи. Или даже бетонные блоки. Я видел, как он с недоумением смотрит на хрупкую девушку, которой принадлежат чемоданы. Что ж, это наши женщины. Которые коня на скаку… И это вокзал!

Мысленно сказав им всем спасибо за то, что спасли мне жизнь, я летел вниз по эскалатору. Мои преследователи все-таки прорвались через оцепление, но запоздали. Я влетел в поезд за секунду до того, как закрылись двери. Они остались на платформе. Я видел в окно их озадаченные лица. Ну что? Такого развития событий вы не ожидали? Потом они рванули к выходу, в противоположную сторону: на платформе появились сотрудники милиции. Дальнейшей погони, где в роли убегающих были уже мои преследователи, я не видел. Поезд, в котором я ехал, скрылся в тоннеле.

Какое-то время я пытался выровнять дыхание. Стоял, прислонившись к дверям, и даже закрыл глаза. Что. теперь будет с моей машиной? Получу ли я ее назад? И что будут делать они? Как они объяснят шефу мое исчезновение? Втайне я злорадствовал. Ведь я победил целую организацию! За мной гнались шестеро, а я от них ушел! О том, что у меня в руках заветные негативы, сообразил, только когда открылись двери на следующей станции. Я сделал две пересадки. Ехал то в одну сторону, то в другую, возвращался назад… Путал следы. Шел быстро, временами переходил на бег. Люди шарахались от меня. Я колесил по подземке, словно бы они могли проследить мой путь. Вроде бы жучка на мне не было, но я все равно не мог остановиться. Похоже, это страх. Нервная лихорадка. Меня трясло.

Прошел час. Наконец я выдохся. И перестал дрожать. На какой-то станции я вышел из вагона и без сил опустился на скамейку. Огляделся: народу мало. Поезда приходили и уходили, люди встречались в центре зала или у одной из скамеек, шли к выходу, садились в поезд. Ничего подозрительно я не заметил и решился наконец открыть рюкзак. Надо посмотреть, что там. Я не знал, что буду делать дальше. Сначала надо посмотреть.

Я развязал тесемки и полез в рюкзак. Он и в самом деле был пуст. Лишь на самом дне я нашарил что-то. Но это был не негатив. Это был…

Крупным планом: Открытка

Я вытащил из рюкзака большой ржавый ключ и уставился на него в недоумении. Что это? Потом стал лихорадочно обшаривать рюкзак. Пусто. Как я ни искал, кроме ключа в рюкзаке Сгорбыша ничего не оказалось. Что за шутки?

Я смотрел на ключ и постепенно приходил в бешенство. И из-за этого я рисковал жизнью?! Из-за ржавого ключа?! Он что, надо мной издевается?!! «Спокойно-спокойно-спокойно…» Это значит, что Сгорбыш мне не доверял. Считал меня слюнтяем и маменькиным сынком. Он не был уверен, что я уйду от погони, и потому не положил в рюкзак негатив. Он подстраховался. Но что означает этот ключ?

Ключ от чего? Я внимательно его осмотрел и даже ощупал. Похоже, от амбарного замка. На какой двери может висеть такой замок? Явно не на двери квартиры. Гараж? Откуда у Сгорбыша гараж? Сарай? Откуда? Я напряг воображение. Еще одна подсказка? На ум пришли трубы. Сидор Михайлович, комбинат, котельная. А что? Похоже! Я представил дверь котельной, на которой висит огромный ржавый замок. Сгорбыш предлагает мне вновь проникнуть на территорию комбината? Теперь уже нелегально? Казалось, что все ясно, ан нет. Думай, Петровский, думай.

Я убрал ключ обратно в рюкзак и достал конверт. Все вещи, лежащие в нем, должны быть использованы. Вот что имел в виду Павел Сгорбыш. Я не получу негатив, пока не найду применение открытке «С праздником Восьмое Марта» и стоптанной набойке с каблука женской туфли.

Как это жестоко! Голову сломать можно! У меня осталось всего два предмета. Два из восьми. Шесть я уже использовал. Чтобы получить огромный ржавый ключ. Осталось два. Это была моя судьба. Надо только найти ключ. Ключ от судьбы. Один у меня уже есть. Он от замка. Думай, Петровский, думай! Я сидел на лавочке уже с час. Люди на меня косились, возможно, принимали за наркомана. Я и в самом деле выглядел не лучшим образом. Наконец, я поднял глаза и посмотрел на стену, где висела схема. Куда это меня занесло?

Станция метро «Маяковская». Моя любимая. В детстве мама еще спускалась иногда вместе со мной под землю, возила меня на елки, в театры. Тогда еще у нее не было собственной машины, а папу рано утром увозил на службу персональный автомобиль. Тогда же я полюбил эту станцию за ее чистые линии. Сегодня, поколесив по подземке, я машинально вышел здесь. И теперь тупо смотрел на схему, висящую на стене. «Зеленая линия». «Маяковская», «Белорусская», «Динамо», «Аэропорт»…

И вдруг… Ты гений, Сгорбыш! Ты просто гений! Я вспомнил! Вспомнил! Я понял, что ты имел в виду!!!

Я выхватил из кармана конверт и дрожащими руками достал открытку. Итак, Сгорбыш загнал меня в метро. Он сделал это не случайно. В конверте подсказка: где именно я должен выйти. Ну, конечно! «Дорогая мама, поздравляем тебя с…»

Есть такая улица: Улица 8 Марта. Ну, конечно! А Лена, Коля и Дима здесь абсолютно ни при чем! Равно как и далекий город Владивосток. На поздравительной открытке название улицы, где мне следует побывать. Там меня ждет продолжение истории. Мы и со Сгорбышем пару раз туда наведывались. В столице нашей родины было несколько дорогих его сердцу мест.

Одни, приехав в Москву, спешат на Арбат. Другие — на Красную площадь. Третьи предпочитают Воробьевы горы. Есть категория граждан, которые хотят охватить все сразу, — они колесят по городу в автобусах, сопровождаемые гидами. А Сгорбыш несколько раз просил отвезти его туда. На улицу 8 Марта. Он говорил, что там когда-то жила его любовь. Девушка, на которой он чуть было не женился. С тех пор прошло много лет. Но остались воспоминания. И я вез его туда, куда он просил, ведь мы были приятелями.

Дома там были в большинстве своем старые, на подъездах движение зачастую только одностороннее, хотя сама улица 8 Марта широкая. Ничего привлекательного я в ней не находил. Мне она казалась неуютной. Я ехал по улице и время от времени спрашивал:

— Остановить?

— Нет, — со вздохом отвечал Сгорбыш. — Вон он, тот дом!

— Остановить?

— Нет. Поедем отсюда.

— Тогда какого черта… — начинал ругаться я. — Что тебе здесь надо?

Но Сгорбыш в ответ только вздыхал.

Я догадывался, что он сюда приезжает неслучайно, и несколько раз он уже был готов мне все рассказать. Я понимал по его взгляду: хочет ведь! Но отчего-то молчит. Историю о том, как Павел Сгорбыш чуть было не женился, я так и не услышал…

Зато теперь я понял, куда мне надо. Только где лучше выйти? «Динамо» или «Аэропорт»? Улица 8 Марта находится где-то посередине. Значит, на мое усмотрение. Главное, чтобы я туда сегодня попал. Зачем? Он знает. Павел Сгорбыш.

Я выбрал «Аэропорт», взял пустой рюкзак и без колебаний вошел в вагон. Я не знал, чем закончится этот день, уверен был только в одном: сюрпризы еще не кончились. У меня по-прежнему оставалась старая набойка. Вдруг и ей найдется применение?

Минут через десять я вышел из метро и неуверенно огляделся. Леонид Петровский не привык перемещаться по улицам родного города пешком. Но я уже был не я. Машины у меня больше нет, за моими плечами болтается старый рюкзак, на щеках опять пробивается щетина. Невольно я вспомнил годы дальних странствий и словно бы скинул с плеч десяток лет. Ко мне вернулась моя юность. Я рассмеялся и, насвистывая, пошел вперед — искать улицу 8 Марта. Мне было так легко! Вы себе даже не представляете!

Бродил я недолго. Прохожие, видя мою открытую улыбку, охотно указывали дорогу. Наконец я вышел туда, куда хотел. На одном из домов висела табличка: «Улица 8 Марта». Я с удовольствием смотрел на старые дома и улыбался. Меня вела моя звезда. Все, что мне надо было сделать, это напрячься и вспомнить. Дом, на который указывал Павел Сгорбыш.

Итак, мы ехали по улице.

— Вот этот дом!

— Остановить?

— Не надо; Поехали отсюда.

— Остановить?

— Да!!!

…Я перешел через улицу и встал как вкопанный, не веря своим глазам. Передо мной красовалась вывеска: два красных сапога. В полуподвальном помещении старого дома, в котором когда-то жила любовь Павла Сгорбыша, сейчас располагалась сапожная мастерская. Я достал набойку и крепко сжал ее в кулаке. Мне — сюда.

Спустился по ступенькам и неуверенно огляделся, пытаясь привыкнуть к сумеркам после яркого солнечного света. Передо мной зиял проем. Заглянув туда, я увидел длинный узкий коридор. А на зеленой стене вывеску: «Мастерская — направо!». И стрелка.

Направо так направо. Я поправил рюкзак на плече и пошел по стрелке вслед за своей звездой. Вот и сапожная мастерская. Я толкнул дверь. Вошел и… Народу на мое счастье не было. За деревянной стойкой сидела приемщица. Увидев меня, она поднялась. Я обомлел.

Передо мной была высокая, стройная девушка с темными волосами и пышной грудью. Серо-голубые глаза красиво оттенены длинными ресницами. Алый рот, темные брови дугой, на левой щеке маленькая родинка. Я смотрел на нее, открыв рот. Вспомнил наш разговор со Сгорбышем:

— И какой ты ее представляешь, сынок?

— У нее длинные темные волосы и светлые глаза. Голубые или синие. Большая грудь…

Передо мной стояла женщина моей мечты. Я понял это, когда, увидев меня, она воскликнула:

— Ну наконец-то!

После чего вышла из-за стойки и крепко схватила меня за руку. Она говорила то, что я хотел услышать, но никакого наушника в ее прическе не было. Я видел волосы, гладко зачесанные назад, тяжелый узел на затылке и маленькое розовое ушко. Такое аппетитное, что захотелось его съесть. Я уже представил, как шепчу в это ушко все нежные слова, какие только знаю, и дух захватило…

— Я уже думала, что ты никогда не придешь!

И, не давая мне и слова выговорить, она потащила меня за собой:

— Пойдем!

Даже если бы меня вели прямиком в ЗАГС, я и не думал бы сопротивляться. Но меня затолкнули всего-навсего в подсобное помещение. И велели:

— Сиди здесь. Я сейчас отпрошусь с работы. Конечно, будет скандал, ну и пусть! Я так долго тебя ждала!

Какой музыкой звучали в моих ушах эти слова! Вы себе даже не представляете! Я и так уже понял, что это — марш Мендельсона! Ай да Павел Сгорбыш! Нашел для меня жену! У меня просто не было слов. Она же обернулась в дверях и укоризненно спросила:

— Почему ты так задержался?

Почему? Я развел руками. Я и сам не мог теперь этого понять? Почему я так задержался? Все Люси, Юли, Маши мигом вылетели у меня из головы. И даже Олеся. Я видел только ее. Женщину моей мечты. Хотя не знал даже, как ее зовут.

Она оставила меня, но не надолго. Еще бы пять минут, и я бы без нее задохнулся. Она влетела в подсобку, словно ветер, и вновь схватила меня за руку:

— Пойдем!

Я все еще не сказал ей ни слова. Она это заметила, потому что спросила:

— Ты от них оторвался?

— Вроде бы да, — неуверенно ответил я. Меня мучил один вопрос: откуда она все знает? И кто она?

Мы вышли в коридор, девушка по-прежнему крепко сжимала мою руку, словно боялась, что я исчезну. Огляделась и сказала:

— На всякий случай, мы выйдем через черный ход. Я все предусмотрела.

И потащила меня в глубь старого здания, где пахло сырой штукатуркой и краской. Я шел, не сопротивляясь, только спросил:

— А как же работа?

— Василии меня подменит. Сапожник. Об этом не думай. Главное — ты.

Слышите?! Хотели бы вы быть центром вселенной такой красивой женщины? Осью, вокруг которой она вращается, словно планета Земля? Как же мне повезло! Мы поднялись по ступенькам и вышли на улицу через дверь черного хода. Теперь я не узнавал места. Все, что мне оставалось, — довериться ей. Мы шли быстро, она по-прежнему чуть впереди. И по-прежнему держала меня за руку. Мне было так хорошо, что я не сопротивлялся. Не знаю, сколько прошло времени. Наконец перед нами возник скверик. Маленький и уютный.

— Уф! — сказала она. — Надо отдышаться! Похоже, мы и в самом деле от них оторвались. А?

— Похоже на то, — согласился я с ней.

Отныне это была моя судьба: во всем с ней соглашаться. Мы вошли в сквер и присели на одну из лавочек. Кроны старых деревьев качались над нами высоко-высоко. Почти под самым куполом неба. Внизу ветви спилили, и стволы без них выглядели сиротливо. Но такова особенность скверов мегаполиса, земля дорогая, надо ее экономить. Негоже, чтобы по ней стелились ветви деревьев. Был полдень, народу в сквере немного. Почти никого. Только я и она. Это позволило нам беспрепятственно друг друга разглядывать, ведь мы виделись впервые в жизни. Хотя лично я в этом уже сомневался. Я видел ее в своих мечтах. Во снах, которые ко мне порою приходили. Она была одновременно такая, как все современные девушки, и не такая. Мне казалось, что джинсы сидят на ней как влитые, заколка в волосах из чистого золота, а туфелек не найдешь не то что на рынке, ни в одном из бутиков нашей огромной Москвы. Что все это — эксклюзив. И сама девушка — единственная и неповторимая.

— А ты не такой, — сказала она наконец.

В ее голосе я уловил сомнение и испугался:

— Что значит — не такой?

— Я тебя представляла немного другим. Ну что ж, и так бывает!

Я все еще ничего не понимал. А вы бы поняли?

— И что мы будем с этим делать? — осторожно спросил я.

На что девушка решительно, без тени сомнения заявила:

— Я должна тебя спрятать! Ведь тебя будут искать!

— Где спрятать?

— Я живу неподалеку. Двухкомнатная квартира. Досталась в наследство от бабушки. Так что я — невеста с приданым! — Она звонко рассмеялась.

И тут я испугался по-настоящему. Ведь я даже ее имени не знаю! Красивая, смелая, да еще и с квартирой! От женихов, должно быть, отбоя нет! А у тебя, Петровский, только старый рюкзак с каким-то ржавым ключом! С богатым отцом поссорился, с работы уволился, машину отобрали. Возможно, что твои банковские счета заблокированы. Что я буду делать, если она вдруг исчезнет? И не снится ли мне все это? С дрожью в голосе я спросил:

— Как тебя зовут?

— Анастасия.

Не Настя. Не Ксюша. Не Киска. Я слышал много производных от этого замечательного и такого торжественного, поистине королевского имени. Она сказала именно так: Анастасия. Дала понять, что я всего лишь один из ее приближенных. А что ты хотел, неудачник? Чтобы она сразу же к тебе приласкалась? Бросилась на шею? Довольно и того, что без колебаний решила спасти твою никчемную жизнь. А вдруг она знает, кто ты? Всю правду? Я с сомнением посмотрел на девушку:

— Ты знаешь, кто я?

— Тебя зовут Леней. Это все, что я знаю. Только имя. И еще, что у тебя есть какие-то важные документы.

— Фотографии, — поправил я.

— Фотографии? Ну да. Люди, которые хотят их получить, могут тебя убить. Тебе надо на время спрятаться. Я должна тебе помочь.

— Почему? И откуда ты все это знаешь?

— О! Это странная история! Невероятная! Я думала, что так не бывает! В нее невозможно поверить!

— Расскажи мне, и я попробую.

— Да? — с сомнением спросила она. — А вот мои подруги не верят. Говорят, что я сумасшедшая. Детективов начиталась. Любовных романов. Но ведь все случилось именно так, как он и говорил! Значит, бывает!

Я уже начал догадываться. Интересно, давно они со Сгорбышем знакомы? Что она про него знает? И почему он решил, что нам с этой девушкой непременно надо встретиться? Времени у нас было много, от преследователей мы оторвались, и я попросил:

— Расскажи.

— Я не знаю, как зовут этого человека. Думаю, он фокусник. Или маг. Предсказатель судьбы. А поначалу я приняла его за маньяка. Он зашел как-то к нам в мастерскую, у него порвался ботинок. Сказал, что без машины, идет к метро, на улице дождь, потому и ремонт срочный.

— Значит, он бывал здесь и без меня, — пробормотал я.

— Что ты сказал?

— Так. Ничего. Похоже, его сюда тянуло. На улицу воспоминаний. Когда он пришел в мастерскую?

— Месяца три назад, — подумав, сказала Анастасия. — Была весна. И у меня, как всегда, возникло ощущение, что должно произойти что-то необыкновенное. Ощущение праздника. Знаешь такое?

Я кивнул, хотя давно уже не имел понятия, что такое ощущение праздника. Это потому, что их в моей жизни было слишком уж много. Вся жизнь — сплошной праздник. Она меж тем продолжала рассказывать:

— Он отдал мне порвавшийся ботинок, и я заверила его, что через час все будет в порядке. Что я лично за этим прослежу. Сказала, что он может пока погулять, сходить в ближайший магазин, в кафе. Если надо, я дам ему обувь. Ботинок здесь хватает! Он странно на меня посмотрел и спросил: «Вы мне так доверяете?» На что я ответила: «Что ж такого? Надо верить людям. Ну, уйдете вы в ботинках, за которые я отвечаю, из моей зарплаты вычтут, и поделом!» — Она еле слышно вздохнула, потом рассмеялась: — Я беспечная, да?

— Думаю, что тебя еще никто не обманул, — улыбнулся я в ответ.

— Так и есть! Я тут всех знаю, в детстве жила с бабушкой, пока мама с папой работали, потом родители уехали, а я за ней ухаживала. До самой ее смерти, — тихо добавила Анастасия. — Его я не знала, не местный, но с человеком ведь случилась такая неприятность. Не идти же домой в рваном ботинке? Решила ему помочь, но от обуви он отказался. Сказал, что посидит здесь, в мастерской. Он сидел и все смотрел на меня.

— Тебя это удивило? — улыбнулся я. Девушка была настоящей красавицей.

— В общем-то, нет. — Она не стала кокетничать, что мне очень понравилось. — На меня многие смотрят. Некоторые приходят специально, вроде бы с испорченной обувью, а сами пытаются завязать знакомство.

— И что ты? — спросил я, и сердце мое дрогнуло.

— Ничего. Я, конечно, хожу на свидания, но ничего серьезного. А лишнего не позволяю. Подруги говорят, что я несовременная, но мне это безразлично. Я не собираюсь в угоду кому-то совершать глупости. Они — это они, а я — это я, — сказала она с королевским достоинством.

Сгорбыш знал, что мне нужно!

— И что было дальше?

— Я уже хотела ребят позвать.

— Ребят?

— Ну да. Сапожников. Они меня защищают, — с гордостью сказала Анастасия. — Если потребуется, выпроводят нахала мигом. Но он вел себя тихо, просто сидел и смотрел. Потом взял свой ботинок, сказал, что работа отличная, расплатился и ушел. Мы и в самом деле работаем на совесть. Из окрестных домов предпочитают ходить только к нам. Даже издалека приезжают. Наша мастерская знаменита.

— Тебе так нравится твоя работа?

— Нравится! — весело сказала она. — Хотя я скоро заканчиваю институт, остался последний курс. Видимо, придется ее сменить.

— И кем же ты будешь?

— Детским психологом. Я и сейчас на практику хожу, а в мастерской работаю через день, давно бы надо бросить, да ребят жалко. Мы друг к другу прикипели.

Я начал ревновать. Она же продолжала рассказывать:

— Все подруги говорят: «Что ты здесь делаешь, Анастасия?» А мне нравится! Столько людей! С ними так интересно! К нам бабульки приходят, много ли обуви купишь на пенсию? Вот мы и стараемся, латаем. А они мне тем временем о себе рассказывают. Я слушаю. Кто еще их выслушает?

Добрая. Отзывчивая. Не у каждого хватит терпения, чтобы выслушать пожилого человека. У меня, например, нет. Значит, мы прекрасно друг друга дополняем. Я прикинул: скоро заканчивает институт. Значит, ей лет двадцать. Спрашивать женщину о возрасте нетактично. Но думать об этом не запрещается. Я старше. Так и должно быть. Похоже, что мы с ней — идеальная пара!

— Подруги правильно говорят. С такой внешностью, как у тебя, надо на подиум, — забросил я удочку. — Или в кино. Режиссеры на улицах не подходят?

Ее глаза мгновенно похолодели. Только-только их серо-голубую поверхность словно ласкали солнечные зайчики, и вдруг надвинулась гроза, волны стали свинцовыми.

— От таких предложений я отказываюсь, — отчеканила она. — Мне это не подходит.

— Почему? — деланно наивно удивился я.

— Не хочу это обсуждать. И вообще, не об этом речь.

— Ах да! Ну что маг? Он пришел еще раз?

— Да, — кивнула она. — Ждал меня у дверей мастерской, но даже не подошел. Просто стоял и смотрел. Я ушла на обед, он остался. Вернулась — он все еще здесь. Я даже испугалась. Попросила одного из парней проводить. Мало ли что? Но вечером его уже не было.

— В этом доме когда-то жила женщина, которую он любил, — тихо сказал я. — Он приходил на свидание с юностью.

— Здесь раньше было общежитие. Это старый дом, — вздохнула Анастасия. — Моя мама тоже здесь жила, пока не вышла замуж. А папа — неподалеку, они часто встречались. В булочной, в парикмахерской, на улице. Встречались, встречались, пока не… В общем, довстречались! Поэтому дом мне жалко. Его, возможно, будут сносить. А мы переедем. Мастерская. О чем это я? — Она тряхнула головой. — Ведь я скоро получу диплом! Наверное, в школу пойду работать.

Я надеялся, что скоро она переедет в мой дом. И работать никуда не пойдет. Что касается детской психологии, ее отлично можно применять и в домашних условиях. Я об этом позабочусь. Детей у нас будет много…

Все происходившее напоминало сон. Вы мне скажете: таких девушек не бывает. Совершенно с вами согласен. Я уверен на все сто: она такая одна. Остальные мечтают о карьере моделей и актрис, для чего ложатся в постели с продюсерами, снимаются полуголыми для обложек мужских журналов, ходят в ночные клубы и нанимаются на работу к охотникам за миллионерами в качестве наживки. Потом покупают особняки на Рублевке и всю оставшуюся жизнь занимаются подсчетами: кому повезло больше, а кому меньше. Мне, чтобы найти другую, потребовалось десять лет. Быть может, мне просто не везло? И если бы не Сгорбыш…

Ах, если бы не Сгорбыш! Мы с Анастасией никогда бы не встретились. Но он недаром сюда ходил и присматривался к ней. Целых три месяца! Почему он это сделал для меня?…

— Он заговорил со мной только месяца через два. Извинился. Сказал, что ни в коем случае меня не преследует. Подарил цветы. А месяц назад… Или чуть меньше? — Она задумалась. — В общем, он пришел и сказал, что хочет серьезно со мной поговорить. Сказал, что больше не придет, но хотел бы на прощание предсказать мою судьбу. Я, разумеется, рассмеялась. Но потом согласилась. Я уже привыкла к нему. Он и в самом деле был безобидный. И такой несчастный! Мне показалось, что он пьет. Но ко мне приходил трезвым. От него даже одеколоном пахло. Мы сидели здесь же, в сквере.

Я огляделся и зачем-то спросил:

— На этой лавочке?

— Нет, на другой. Он взял мою руку, долго смотрел на ладонь, а потом сказал, что я выйду замуж за человека по имени Леонид. Я спросила: «Какой он?» И услышала: высокий красивый блондин, глаза голубые, губы по-детски пухлые. Скажу честно: мне это не понравилось.

Я вздрогнул:

— Что не понравилось?

— Все, что он говорил. Еще он сказал, что не закончится этот месяц, как ты войдешь в мастерскую. Как ты будешь одет, он не знал, но был уверен, что за плечами у тебя будет старый пустой рюкзак. И подробно описал его. Я подумала, что он шутит.

— У него было плохое чувство юмора. Какие уж тут шутки!

— Да я и сама теперь вижу! — рассмеялась она. — Честно скажу: я ему не поверила. А он начал меня уговаривать. Мол, парень хороший, просто ему не везет. Но при хорошей женщине… В общем, я начала сердиться. Это уже не гадание, а самое настоящее сватовство! Какой-то непутевый Леня, со старым рюкзаком за плечами. А он продолжал: еще, мол, ничего не ясно. Встретимся мы или нет, все будет зависеть от судьбы. Сказал, что тебе грозит опасность и ты можешь вообще до меня не доехать. Вот тут я испугалась. Мне не хотелось, чтобы симпатичного парня по имени Леня убили. Из-за каких-то документов.

Я чуть не рассмеялся! Ай да Сгорбыш! Ключ к сердцу женщины — жалость. Она не хотела со мной знакомиться, но уже меня жалела.

— Я сказала, что, конечно, помогу, если от меня будет что-то зависит. И тогда он вдруг переменился. Начал плести какую-то чушь. О том, что мы поженимся и поедем в медовый месяц в какую-то деревню. Километрах в ста от Москвы. Там стоит дом, который он для нас купил.

— Что-что? — Я вздрогнул.

— Дом. Он сказал, что собрал все свои сбережения и хочет оформить покупку на… мое имя! Разумеется, я начала отказываться. А он… Он начал меня уговаривать. Мол, ну никак он не может оформить покупку на себя. Что это свадебный подарок. Представляешь? Какая свадьба?!

— Да, да, — кивал я, представляя, как шикарно, по-королевски Анастасия будет выглядеть в белом платье со шлейфом, с фатой на изящной голове. Она чем-то похожа на мою мать. Высокий рост, длинная шея, пышные волосы. Только Настя брюнетка.

— Он так уговаривал! И я… Я согласилась. Все моя доброта! Только спросила: что будет, если ты так и не придешь? Он сказал, что в таком случае я могу поступить с подарком по своему усмотрению. Хоть продать, а деньги перевести на счет детского дома. Вот, собственно, и все. Я получила бумаги, но не получила ключа. Он сказал, что ключ будет у тебя. И когда мы встретимся… То есть соединимся… Дом и ключ…

Я машинально стал нащупывать в рюкзаке ключ. Слава Создателю! На месте! И она на месте! Не исчезла! У нее дом, у меня ключ. И у нас скоро свадьба.

— Ой, я так рада, что ты пришел! — Такое ощущение, что она сейчас бросится мне на шею. — Это меня так тяготит!

— Что тяготит?

— Дом. Я там еще ни разу не была. Не успела. Судя по сумме, которую он заплатил, дом небольшой, и, возможно не новый. Но все равно — двадцать тысяч долларов! Он сказал, что копил деньги на квартиру, но цены все время растут, и мечта эта несбыточная. Мы оформили сделку в тот же день, в агентстве недвижимости. Он очень торопился. И все время оглядывался по сторонам. И вздрагивал, когда хлопала входная дверь. Было ощущение, что он очень торопится и кого-то боится. Я волновалась. Риэлтор спросил: «Это ваша дочь?» Он содрогнулся и переспросил: «Что-что?» Потом кивнул: «Да. Внебрачная».

Я внимательно взглянул на Анастасию. Случайно ли Павел Сгорбыш так часто сюда приезжал? Он не мог оформить покупку дома, где оставил негативы и фотографии, на себя. Понимал, что все его связи будут потом проверены. Не мог оформить и на меня. Потому что в меня они вцепились тут же. Он нашел случайную девушку… Случайную? Черт меня возьми! А что она обо всем этом думает?

— Настя, а ты не допускаешь мысли…

Машинально я назвал ее так, она не обратила внимания. Вспыхнула и поднялась со скамейки:

— Я не хочу об этом говорить!

— А проверить?

— Нет.

Ее мать жила в этом доме, в общежитии. Сгорбыш говорил: «Женщина, на которой я чуть было не женился». Но у них мог быть ребенок. Он приезжал сюда в надежде найти его. И наконец нашел. Но теперь уже ничего не изменишь. Настя права. Пусть все остается так, как есть. Сгорбыша больше нет. Все его тайны в могиле. Он соединил нас, уже будучи на небесах. Поговорка «Браки совершаются на небесах» подходит к нам с Настей, как нельзя лучше.

— Так ты не откажешься от него? — нетерпеливо спросила она.

— От чего?

— От дома!

— Но…

— Никаких «но». Не спорь со мной.

Она уже начала показывать характер. Я вздохнул и тоже поднялся. Помните, что я вам говорил? Что я никогда не буду спорить и тем более скандалить со своей женой. Я взял ее под руку и нежно сказал:

— Да, дорогая. Ты абсолютно права.

— Что-что? — Она отстранилась и внимательно на меня посмотрела.

— Я говорю, что ты права. Как скажешь, дорогая.

— Леня, не смешно!

— Милая, я бы пообедал.

— Ты голоден!

Она сразу перестала на меня сердиться. Это правильно: мужчину надо сначала накормить, напоить и уложить спать. А счет за услуги выставлять только утром, перед тем как выставить его за дверь. Я еще боялся, что Настя все испортит. Но пока она вела себя правильно.

Мы пошли в магазин, где она вихрем пронеслась вдоль полок, складывая в корзину пакеты, коробки и свертки. Эта девушка шла в магазин, твердо зная, чего она хочет. Какая замечательная черта характера! Ненавижу женщин, которые часами зависают в магазинах, задавая сопровождающему их мужчине кучу вопросов. Мужчине же все это безразлично: что носить, что в тарелке. Лишь бы было к лицу, лишь бы было вкусно. Но как это сделать, должна знать она. На то и жена.

У кассы я хотел расплатиться, но Настя меня остановила:

— Деньги тебе еще понадобятся.

В моем кармане кое-что имелось. И кредитные карточки в портмоне. Возможно, папа так и не отдал распоряжение заблокировать мои счета. Я, черт возьми, миллионер! Но Настя вела себя решительно. Сама расплатилась, сама рассортировала и разложила покупки. Я подхватил пакеты и направился к выходу, намереваясь возмутиться на улице, где на нас не будут обращать внимание.

— У меня есть деньги.

— У меня тоже. Немного, но… я работаю!

Не хватало еще, чтобы женщина меня содержала! Я рассердился:

— Какая же ты упрямая!

— Кто в бегах, ты или я?

— Ну я.

— Мало ли, как дальше сложится? Оставь деньги себе.

Так, препираясь, мы дошли до ее дома. Что ж, дом как дом. Обычный. Но ее квартира меня удивила. Я ожидал увидеть чистенькую бедность, но ремонт был если не шикарный, то дорогой. Я призадумался: а вдруг она врет? И у нее есть богатый любовник, который за все и платит. Я пригляделся. И одежда на ней не дешевая. «Мэйд ин крутой импорт». Глаз у меня наметанный. В мою душу закралось сомнение.

Настя меж тем провела меня в большую комнату и сказала:

— Можешь принять душ. Во что бы тебя переодеть?

Она закусила губу, раздумывая. Потом метнулась в спальню и принесла свой махровый халат:

— Держи!

— Я буду похож на чучело, — надулся плейбой Петровский. — Такие вещи не могут входить в мой гардероб.

— Ты говоришь, как герой французского романа! Не капризничай. Помойся, переоденься и приходи обедать.

Делать нечего, я подчинился. Убегая от преследователей, я и в самом деле изрядно вспотел. Надо бы привести себя в порядок, раз я собираюсь ухаживать за девушкой. Через полчаса я в махровом халате розового цвета, с такими же розовыми щеками и влажными волосами сидел на кухне и поглощал приготовленный Настей обед. Халат был коротковат, его полы все время расходились, а поясок развязывался. Я не прочь был покрасоваться и не очень-то его поправлял. Она старалась этого не замечать и все время отводила глаза.

— Где ты научилась так готовить? — спросил я. Было действительно очень вкусно.

— Я живу одна.

— А родители?

Настя замялась. Я насторожился. Но она вдруг разоткровенничалась:

— Видишь ли, мои родители живут в Канаде. У них там бизнес. Я не хотела уезжать из России, у меня работа, подруги… Бабушка тоже отказалась. Сказала, что здесь похоронен дедушка, здесь живет ее единственная сестра. Вот мы и остались. Мама с папой регулярно звонят, присылают денег. Раза два в году приезжают. Ремонт вот сделали. У меня даже машина есть! Но я ею почти не пользуюсь, ненавижу пробки. В институт езжу на метро.

Ах вот оно что! Дорогой ремонт сделан родителями! И одежду дочери покупают они. Я успокоился. Интересно, а что у них за бизнес?

— За границей, должно быть, неплохо, — заметил я.

— А я родину люблю! — заявила Настя. — Тебе смешно?

— Нет.

— Не хочу уезжать, — повторила она. — Я здесь родилась. Жаль только, бабушка умерла. Пока родители прилетели, я ее уже похоронила. Что-то там с погодой. Рейс задержали почти на сутки.

Она загрустила. Я тоже опечалился. Мы помолчали, потом я со вздохом принялся за второе. Вы не поверите, но день пролетел незаметно. Мы мило болтали, она рассказывала о себе, я — о себе. Не всю правду, но коечто. К примеру, как я работал со Сгорбышем. Настя смеялась. Особенно, когда я скрипел, подражая ему.

— Ци-и-ифра…

Дело шло к вечеру, я призадумался. Вспомнил вдруг Олесю, наши чаи на кухне. Второй раз я этого не переживу. Поклонников у Насти хватает, вдруг она тоже сделает выбор не в мою пользу? Надо проявить себя. Я попытался ее приласкать. Со всей нежностью, на которую только был способен.

— Пойдем спать? — предложил я, выбрав из арсенала своих улыбок самую томную.

— Ты хочешь спать?

Она метнулась в большую комнату и распахнула шкаф. На диван полетели подушка, одеяло, следом, как флаг, расстелилась сама собой простыня.

— Ложись!

— А ты?

— Я посуду помою.

Она ушла на кухню, а я лег и стал ждать. Прошло довольно много времени. Я услышал, как хлопнула дверь соседней комнаты. Не выдержал и поднялся. Прошел по коридору и толкнулся в спальню. Так я и знал! Дверь была открыта! Я вошел и услышал:

— Куда? Сюда нельзя!

— Но дверь не заперта. Это что-нибудь, да значит.

— Это значит, что я тебе доверяю.

Но Леонид Петровский не привык отступать. Я присел на кровать:

— Не спится.

Настя натянула простыню до подбородка. Честное слово, днем я видел больше, чем сейчас! Это было нечестно!

— Хочешь поболтать? — спросила она.

Я потянулся к ней:

— Настя…

— Нет.

— Что — нет?

— Я дала себе слово: это будет только мой муж.

— Выходи за меня замуж! — тут же предложил я.

— Нет.

— Почему?

— Я тебе совсем не знаю.

— Ну так сейчас узнаешь!

Я попытался ее обнять, но она меня оттолкнула. Тогда я погладил ее по волосам, зашептал, какая она красивая, как нравится мне. Настя вроде бы слушала, но, как только я попытался прилечь, спихнула с кровати. Я свалился на пол и больно ушибся. Мне показалось, что этого достаточно, и я поднялся со словами:

— Ну, как хочешь.

— Правильно: как я решила, так и будет.

А она с характером! После того как меня выставили за дверь, я успокоился. И вскоре спал сном младенца. Моя судьба была решена. Я мог бы, завладев если не девушкой, то адресом дома, где хранилось сокровище, ринуться за ним завтра же. Но я вдруг вспомнил слова Сгорбыша:

— Тут нужна выдержка, сынок. Длинная выдержка. Иначе ты все испортишь.

Вот чего он добивался от меня! Терпения. Чтобы я не форсировал события. Он ясно дал понять: в медовый месяц. Не сразу кидаться, а сначала разобраться в своих чувствах. Еще день назад я был сам по себе. И даже собственная жизнь мало меня волновала. Я рисковал ею бездумно, словно играя в русскую рулетку. Щелкал курком, смеясь над опасностью. Да, порою бывало страшно. Но разве мощный выброс адреналина в кровь меня не бодрил? Честно признаться, я развлекался. Мечтал о громком деле, о славе. Но что такое слава? Минутная радость, боль от которой на всю оставшуюся жизнь. День, другой, максимум неделя, — и вот уже другой занимает воображение публики, а ты не у дел. Славой нельзя насытиться, ею можно только отравиться.

Теперь же все изменилось. Мне есть зачем жить. Раньше я был уверен в одном: девушка, на которой я хочу жениться, где-то есть. Теперь я точно знал где. Знал ее имя, адрес. И я задумался. Настало время пустить в ход тяжелую артиллерию. Все будет. Но не сейчас. Сначала мы выиграем эту войну. Мы выиграем ее, блеснув на дипломатическом поприще.

Об этом же я думал и утром, нежась в постели. Настя собиралась на работу. Я зевал и возмущался:

— Какая рань! Разве у тебя не выходной? Ты же говорила, что работаешь через день!

— Это за вчерашнее. Неудобно получилось, надо отработать. У сменщицы маленький ребенок, она после обеда отпросилась. С утра я на практике, а после обеда на работе. А ты сиди здесь. Еда в холодильнике. Разогреть сможешь?

— Конечно!

— Подумать только! Если бы ты пришел позавчера или, к примеру, сегодня, мы бы не встретились!

Я уже знал: такого не могло быть. Это судьба. Как задумал Сгорбыш, так и случилось. И потом: она наверняка все рассказала подругам и сменщице. Если бы меня увидела другая девушка, она бы тут же отправила меня прямиком к Насте. Ошибка исключалась.

После того как Настя ушла, я потянулся к телефону. Восемь утра. Но я знаю человека, который рано встает. Я набрал номер и вскоре услышал голос отца:

— Да, Леонид.

По голосу я понял, что он все еще сердится. Да что там! Он был зол! Просто вне себя! Но надо же что-то есть моим детям? Которые еще не родились, но ждать осталось недолго. Поэтому из моих уст вылетела следующая фраза:

— Папа, я подумал над тем, что ты сказал. И признаю: я был не прав. Но на то есть причины. Хотелось бы все объяснить. У меня серьезный разговор. Я хочу, чтобы мама тоже присутствовала. Сегодня вечером.

— Во сколько? — хрипло спросил отец.

— Часов в семь.

— Хорошо. В семь часов вечера мы ждем тебя к ужину. И готовы тебя выслушать.

— Маленькая проблема.

— Что такое? — насторожился отец.

— Они захватили мою машину.

— Где?

— На стоянке у Павелецкого вокзала. Не знаю, там она еще или нет, но проверить не могу. Боюсь, что там меня ждут.

— Хорошо, — сказал он после паузы. — Я этим займусь. Приезжай на такси.

— О'кей! — весело сказал я. — До вечера, папа!

— Где ты? — спросил отец.

— О! Я тебе все расскажу! Вечером.

— Ну, вечером так вечером.

И он дал отбой. Потом я позвонил маме и сказал, что со мной все в порядке. Чтобы она не волновалась. После того как отец меня отругал, я стал к ней более внимателен. Надо учиться на ошибках. Мне ни к чему ссоры с отцом, раз я хочу выиграть эту войну. Мне нужна армия.

Жанровая фотография: Бракосочетание

Я никуда больше не торопился. Правильно сказал Павел Сгорбыш:

— Терпение, сынок, терпение. Главное — это выдержка. Длинная выдержка. Умей терпеливо ждать.

Я все узнаю в свое время. Ситуация должна дозреть. Я позавтракал, потом слонялся по квартире, пробовал читать и даже, найдя вязание, попытался соорудить несколько петель. Чем бы еще заняться? Мне все здесь было забавно. Ее женская жизнь, маленькие тайны, ее духи и личные вещи. Я, не стесняясь, залез в компьютер и прочитал ее почту. Женихов по Интернету Настя не искала. И в приватных комнатах не уединялась. Так, пустяки. Переписка с подругами, с молодыми людьми, которые то звали в кино, то приглашали на вечеринку. Найди я ее дневник, я бы и его прочитал без зазрения совести. Но дневника она не вела. Жаль.

Мелькнула мысль: а не простовата ли для меня эта девушка? Но эту мысль я тут же отогнал. Ей двадцать лет. Всего лишь. Под моим чутким руководством и с помощью советов моей мамы она станет настоящей леди, королевой столичного бомонда. Это дело наживное. Главное, что она без колебаний решила спасти мою жизнь. Обстоятельства, при которых мы познакомились, впечатляют. И потом: она дочь Сгорбыша. Я не мог отделаться от ощущения, что должен ему.

К пяти часам вечера я вызвал такси. На этот ужин я не мог опоздать. А Насте оставил записку: «Милая, не скучай! Я уехал по срочным делам, буду завтра. Жди. Леонид». Потом подумал и приписал: «Не волнуйся, со мной все будет в порядке». Почему-то я подумал, что она будет волноваться. После чего вышел из квартиры, захлопнув за собой дверь…

Когда я вошел в гостиную, у матери и отца были напряженные лица. Казалось, сам воздух вокруг сгустился. Его можно резать ножом и раскладывать по тарелкам. Мои родители словно застыли и с ужасом ждали, что же я им скажу? Будто я монстр какой-то! Неужели папа считает меня злодеем? Чтобы разрядить обстановку, я весело сказал:

— Мама, папа, я женюсь!

Они переглянулись и сказали:

— Слава богу!

Напряжение тут же спало, воздух превратился в звенящее безе. Я подумал, что пора подавать десерт: подробности нашего с Настей знакомства.

— Ну, наконец-то! — с чувством сказал отец. — А то вся Москва говорит о твоей женитьбе, а мы даже ни разу не видели невесту!

— Не проблема, — все также весело ответил я. — Хотя, боюсь, мой выбор вам не понравится.

— Почему? — тут же огорчилась мама.

— Конечно, сынок, жениться на модели… — начал было отец.

— Она не модель, — оборвал я его.

— А кто? Ведь все говорят…

— Не надо верить сплетням. Моя невеста — простая девушка. Не модель, не актриса, не знаменитая спортсменка. Вот почему я говорю, что мой выбор вы не одобрите. Она не дочь олигарха или какой-нибудь знаменитости. Работает приемщицей в обувной мастерской, учится в институте. Скоро получит диплом детского психолога.

— Твоя мать работала на стройке маляром-штукатуром, когда мы познакомились, — сказал отец. — Не важно, где и кем она работает. Главное, чтобы девушка была хорошая.

— Хорошая, — заверил я.

— Ну и когда свадьба? — с улыбкой спросила мама.

Мысленно я прикинул. Сколько мне понадобится времени, чтобы уговорить мою королеву пойти со мной под венец? Говорят, способности у тебя есть, Петровский. Работай.

— В конце августа, — наконец сказал я. — В последнюю субботу. Рассылайте приглашения, заказывайте ресторан. Времени мало, но, я уверен, мама, что ты справишься. Шикарной свадьбы не надо. Пусть будет скромно, но со вкусом. Так, как ты умеешь.

Я подошел и поцеловал ей руку. Мама кивнула.

— А что скажет она? — просиял отец своей странной улыбкой, и на его лицо легла тень. — Твоя невеста? Если свадьба будет скромной, что она скажет? Не обманешь ли ты ее ожиданий?

— Она поймет, — заверил я. — На женщине, которая меня не понимает, я бы никогда не женился.

— Ну что ж. Раз ты все решил…

— Я люблю ее.

— А она? Она тебя любит?

— Мне нужен месяц.

— Разве вы еще не подали заявление в загс? — удивилась мама.

— Я же сказал: рассылайте приглашения. Я хочу первой брачной ночь как можно скорее!

— Как ее зовут? — спросил отец.

— Анастасия.

— Анастасия Петровская. Неплохо!

— Что там — неплохо! — мгновенно обиделся я. — Звучит!

…После ужина отец поманил меня пальцем. И мы пошли… в гараж! Ну нет другого места в доме, чтобы выслушать единственного сына! Там я увидел свою машину. Целую и невредимую, не считая алой заплатки — кляксы на левом крыле.

— Как тебе это удалось, папа?

— Пустяки. А как твои дела?

— Да никак, — отмахнулся я. — Представляешь, я так долго гонялся за этими негативами, а Сгорбыш подсунул мне рюкзак, в котором лежал какой-то ржавый ключ! От какого-то старого дома! Я вне себя!

Я говорил правду, и отец верил. Это самый приятный и легкий способ выражать свои мысли и чувства. К тому же отца не проведешь. Он понял, что я не собираюсь продолжать расследование. Я же развел руками и добавил:

— Понятия не имею, где этот дом. Или не дом? В общем, я решил это дело бросить. Пустые хлопоты. К тому же это целая организация! Синдикат!

— И ты знаешь, чем они занимаются? — насторожился отец.

— Да, я это выяснил. Бизнес на миллионерах.

— Как-как?

Я рассказал ему подробности. Сослался при этом на Юрия Соловьева. Отец слушал внимательно, не перебивая, после чего сказал:

— Я думаю, найдутся люди, которых эта информация заинтересуют. Ведь, насколько я понял, ты этим заниматься больше не будешь?

— Ты разве не слышал: я женюсь! Разве мне есть дело до какой-то там мафии? Даже если она делает бизнес на нас, миллионерах. Кстати, — я достал из кармана конверт, — вот оно, послание Сгорбыша. Бусы я растерзал и выкинул. Остальное на месте.

Отец заглянул в конверт и заметил:

— Да. Странно. И что со всем этим делать?

— Как — что? Выкинуть!

— Ты уверен?

— Дай сюда!

Я скомкал конверт вместе со всем его содержимым и швырнул в угол. Прислуга все уберет. Мне это и в самом деле больше не нужно. История окончена. Отец задумчиво проследил за полетом конверта и, когда он шлепнулся на пол гаража, сказал:

— В «бардачке» твоей машины лежит пистолет.

— Есть такое дело!

— В магазине не хватает двух патронов.

— Да что ты говоришь?

— Леонид! Прекрати! — нахмурился он.

Я моментально сменил тон и смиренно сказал:

— Да, папа, я стрелял. В воздух.

— Ты в этом уверен?

— Конечно!

— Все живы?

— За кого ты меня принимаешь! Ты правильно заметил: мальчику захотелось пострелять. Я пальнул пару раз в воздух и успокоился.

— И еще… — Отец замялся. — Что касается Люси, ну, горничной. Я готов принести свои извинения. Я ее уволил.

— Как так?

— Она же сказала, что сама виновата.

— Но…

— Тема закрыта. Я рад, что ты наконец женишься. О делах поговорим потом. Когда ты вернешься из свадебного путешествия.

— Я тоже так думаю.

Мы пожали друг другу руки, скрепив таким образом мирный договор. На сем и разошлись.

Спал я крепко, без сновидений, до полудня. Позавтракал (или пообедал?), привел себя в порядок и поехал к своей любимой. Нашел ее в мастерской. Увидев меня, Настя вскочила:

— Ну, слава богу! Куда ты исчез?

— Я же тебе написал: по делам.

— Я так волновалась!

Я хотел было ее обнять, но тут к ней пришли, и я отступил. Рабочий день Насти заканчивался в восемь вечера. Несколько часов я томился рядом, бросая на нее нежные взгляды. Мы перебрасывались ничего не значащими словами, которые одновременно значили все. Она заполняла квитанции, отвечала на вопросы, а я терпеливо ждал. Нервничал, разумеется, но это беспокойство было сладостней безделья на диване или сидения в кабаке, с веселой компанией. Время от времени я выбегал, чтобы принести ей то пирожок, то бутылочку минеральной воды, то цветы. В общем, началась та самая дребедень, которую называют влюбленностью. Полная чепуха, которой потом, спустя много лет, только удивляешься: и я на это был способен?

Наконец ударило восемь. Я подпрыгнул и, обрадовавшись возможности завладеть вниманием Насти целиком и полностью, угрожающе сказал:

— Но завтра…

— Завтра мне в институт. Консультация по диплому.

Я готов был отдать все, что у меня есть, лишь бы Настя занималась только мной. Но пока у меня ничего не получалось. Она ничего не брала. Ни меня, ни мои деньги. Машину я предусмотрительно оставил на платной стоянке. Ночь мы провели вместе. То есть я в большой комнате, а она — в спальне. Утром я сделал трагическое лицо и сказал:

— Настя, у меня важное дело, которое нельзя откладывать.

Она насторожилась.

— Павел Сгорбыш… Ну, фотограф… То есть чародей, предсказатель судьбы и твой о… В общем, он умер.

— Как умер? — охнула Настя.

Позавчера мы говорили о чем угодно, только не о смерти Сгорбыша.

— Да, он умер. И мне, то есть нам надо его похоронить. Ведь у него никого, кроме нас, не было!

— Конечно, конечно, — заволновалась она. — Нужны деньги…

— Об этом не беспокойся. Мы должны съездить в морг, потом в похоронное бюро и…

— Я все знаю. Я ведь хоронила бабушку. Одна. Заезжай за мной после обеда. Мы встретимся в…

— Я на машине. Это далеко.

— Ой, а я хотела взять свою! Ну хорошо. Я буду тебя ждать. Дай же мне наконец номер своего мобильного!

— А может, я один? Это серьезное испытание для девушки.

— Прекрати! Мы поедем вместе.

Она проявила горячее участие в судьбе Павла Сгорбыша. Точнее, его тела. Я принял это как должное. Похоронить отца — это святое.

В машинах Настя не разбиралась. Села в мой красный «Порше» с таким видом, будто делала это каждый день.

— Тебе нравится моя машина? — осторожно спросил я.

— Ничего.

— Это хорошая машина.

— Да, наверное. Ну, поехали! Что мы стоим?

Я надавил на газ. Любимую девушку не впечатлила моя машина, что может быть хуже? Для мужчины это удар по самому больному месту. Вот также он стонет от боли, когда попадают туда… Ну, в общем, вы поняли.

Я мстительно повез ее прямо в морг. Нам надо было успеть сегодня в тысячу мест. Я хотел забрать своего фотографа и похоронить наконец.

При Насте я даже не побледнел, идя по коридору, пропитанному запахом формалина. Уверенной походкой, небрежно размахивая борсеткой. Но, как только открыл дверь кабинета, где беседовал с «мясником», мою уверенность как ветром сдуло. Передо мной сидела миловидная женщина лет сорока. Увидев меня, она приподнялась из-за стола:

— Что вы хотели?

— А где…?

Я судорожно сглотнул. Из-за моей спины высунулась Настя:

— Здравствуйте!

— Добрый день. — Женщина села. — Что вы хотели, молодые люди?

— Мужчину, — ляпнул я. — То есть несколько дней назад здесь сидел мужчина.

— Он перевелся в другое место.

— Куда?

— Откуда мне знать?

— А… тело? Мы хотели бы получить тело.

— Имя? Фамилия?

Я назвал. Она долго копалась в картотеке. Так долго, что я заволновался и судорожно сглотнул. «Спокойно-спо…»

— Нет такого, — сказала она наконец.

— Как это — нет? Я сам его здесь видел! На днях!

— Значит, похоронили.

— Где?

— Как неопознанный и невостребованный труп, в безымянной могиле.

— Но я же его опознал! Я сказал, что хочу его похоронить!

— Кому вы этого сказали?

— Мужчине, который сидел здесь!

— Вот с него и спрашивайте.

— А где его найти?

— Откуда мне знать?

Все. Точка. Дальше разговор пошел по второму кругу. В конце концов, я понял: она ничего не знает. «Мясника» перевели, Сгорбыша увезли. Куда? Неизвестно. Они оба исчезли в неизвестном направлении.

— Скажите хотя бы, где искать концы? — без всякой надежды спросил я.

— Молодой человек… — Она тяжело вздохнула. — Рада бы вам помочь, но… Я здесь второй день. Принимаю дела. Ну что вы от меня хотите?

— Леня, пойдем. — Настя потянула меня за руку.

И опять я шел за ней чуть позади, словно бычок на веревочке. На улице я вцепился в нее и закричал:

— Я не понимаю! Не понимаю, кому он так помешал! Уничтожили все его фотографии, самого бросили в безымянную могилу! Даже следа его на земле не осталось! За что?! Что он такого сделал?! Не понимаю!!!

— Леня. Успокойся. Ну, успокойся же! Не надо так кричать!

Она теперь и сама кричала.

— Я его из-под земли достану! — орал я. — Думал спрятаться от меня! Сволочь!

— Кого?!

— Того, кто все это устроил! Никто не смеет так со мной поступать!!!

— Леня!

— Отстань! Ты что, не понимаешь: я опять опоздал?!

— Я-то здесь при чем?!

Я немного успокоился.

— Ты права. Ты здесь абсолютно ни при чем. Извини. Просто я не люблю, когда что-то идет не по плану. Когда кто-то противится моей воле. Я думал, что сломал его. Но пришли другие люди и либо денег дали больше, либо… — Я скрипнул зубами.

— На всякую силу найдется другая сила.

— Нет, я этого так не оставлю, — сказал я уже абсолютно спокойно. — Ну, поедем.

— Куда?

— Как — куда? Обедать!

Я вспомнил, что у меня не так уж много времени. Через месяц с небольшим наша свадьба, вся Москва об этом знает, кроме невесты. И мы поехали в ресторан. Там встретил знакомых, которые, глядя на нас, улыбнулись и хором сказали:

— Поздравляем!

Как быстро распространяются слухи! Настя удивилась, но она была девушка деликатная и тихонько, на ушко спросила меня:

— Что это с ними?

— Не обращай внимания, — улыбнулся я.

Вечером мы были в другом месте, и повторилось то же самое. На следующий день мы вновь ужинали вместе, потом гуляли. Везде я представлял Настю как мою девушку, и все тут же принимались нас поздравлять. Вы поняли уже мою тактику? Я нарочно возил ее по местам моей боевой славы и знакомил с людьми, которые будут на нашей свадьбе. Настя недоумевала, я же улыбался и всем говорил:

— Спасибо, спасибо.

Она была не глупа, обо всем догадалась уже через неделю и поинтересовалась у меня:

— Когда свадьба?

— Какая свадьба?

— Наша.

— Ну, раз ты так настаиваешь… — Я притворно вздохнул. — Так и быть. Давай пойдем в ЗАГС. Там мы все узнаем.

— Но мы знакомы всего неделю!

— Павел Сгорбыш присматривался к тебе три месяца. А ему я верю. Это он решил, что мы — идеальная пара. Браки совершаются на небесах.

— Никогда не думала, что выйду замуж так скоропалительно! Буквально за первого встречного! Через неделю после знакомства!

Что ты делаешь, Анастасия? Ох! Я уже понял, что это «да». Не могли же мы обмануть ожидания людей, уже получивших приглашения? Настя была так добра! А я, конечно, мерзавец, воспользовался этим, но в борьбе за счастье все средства хороши. Она была немного наивна и суеверна, предсказание произвело на нее впечатление. Сгорбыш и тут сыграл мне на руку. Я был уверен, что лучшей жены не найду.

Я объяснил Насте ситуацию и с милой улыбкой попросил прощения. Меня тут же простили. У нас оставалось достаточно времени, чтобы заказать для нее королевское платье. Можете себе представить, как удивились ее родители! И что при этом сказали! Но когда я с ними поговорил по телефону и объяснил, за кого их дочь выходит замуж, они остыли.

Вскоре состоялась историческая встреча наших родителей. Скажу только, что мой папа довольно потирал руки:

— А говоришь, сынок, что женишься на простой девушке! Ох, как нехорошо врать!

— Она работает приемщицей в обувной мастерской.

— А ты помощник фотографа. Поистине, браки совершаются на небесах!

Я не стал говорить отцу, кто автор. Кто поработал там, на небесах, чтобы это случилось. Наше с Настей бракосочетание. Все жалели только о том, что времени мало. А то бы они нам такую свадьбу отгрохали! Мы с Настей радовались.

Осталось вкратце описать события, которые произошли за этот месяц. До последней субботы августа, на которую было назначено бракосочетание. Главное, конечно, это наше привыкание друг к другу, подготовка к свадьбе, хождение по магазинам, обсуждение деталей Церемонии, совместные ужины и долгие ночные разговоры. Постепенно я рассказал Насте все. Я имею в виду историю с конвертом и мою погоню за снимками Сгорбыша. Не сказал только главного, что знаю, где они находятся. А о том, что на них, я и сам понятия не имел. Только предполагал. О своих подвигах во времена туманной юности я тоже умолчал. Зато много говорил о планах на будущее. О том, что собираюсь подыскать себе новую работу и новое жилье, если она не хочет жить с моими родителями в нашем загородном доме. На что Настя отвечала, что мы можем жить здесь, в этой квартире. Я пока не возражал, но знал, что все сделаю по-своему. Когда она меня по-настоящему полюбит. Вот тогда у нее пропадет охота со мной спорить. На все ее возражения у меня есть веский аргумент: поцелуй. Но мы до этого еще дойдем. Говорили мы долго и много, засиживались за полночь. Потом расходились по разным комнатам и счастливо засыпали. Я уважал ее решение, хотя это и происходило со мною впервые в жизни. Так проходили наши дни.

Но было и кое-что еще.

Мне нужен был свидетель на свадьбе. И я поехал к Бобу. Кто, как не друг детства, должен взять на себя эту почетную обязанность? Это было главное, что я от него хотел. О втором пункте старался не думать. Я уже остыл, и меня занимала теперь только одна мысль: о моей невесте, о скорой свадьбе. Никто меня больше не преследовал, не покушался на мою жизнь. Мы с Настей жили спокойно.

Все было как всегда: Боб открыл не сразу. Но все-таки открыл. Свет заслонила туча.

— А, это ты, Пупс! — сказал он мрачно.

Я вошел в прихожую со словами:

— Привет, Бобитта!

Он зарычал и стиснул меня в медвежьих объятьях. Я захрипел:

— Нежнее… Так я никогда не отвечу тебе взаимностью!

Меня тут же отпустили, но я видел, что Боб здорово разозлился, и тут же пошел на мировую:

— Ладно, пошутил. Я пришел пригласить тебя на свадьбу. Хочу, чтобы ты был моим свидетелем!

— Значит, это правда? — хмыкнул он. — Петровский женится! А я думал — сплетни!

— Это святая правда. Ну, так как?

— Не знаю, не знаю.

— У моей красавицы-невесты наверняка есть симпатичная подружка. Так что…

— Да иди ты…! — Боб замахал руками, пальцы-сардельки замелькали перед моим носом, тело-студень затряслось.

— Ну, так как? — повторил я.

— Ну, раз больше некому… Я уверен, плейбой несчастный, что кроме меня у тебя больше нет друзей. Потому что ты — дерьмо!

— Вот и договорились. Кстати, как там поживает мой грохнутый жесткий диск? — небрежно спросил я.

— Ах, это… Погоди. Может, в комнату пройдешь?

— Не могу. Рад бы, но… Она меня ждет, понимаешь?

— Чего ж тут не понять? — ухмыльнулся он и ушел в комнату, где стоял компьютер.

Не было его бесконечно долго. Не знаю почему, но я волновался. Наконец Боб вернулся и протянул мне жесткий диск, аккуратно упакованный в целлофан.

— На, держи.

— А… что там?

— Все в порядке. Петровский, гад, ты меня опять кинул!

— Что такое? — сделал я невинное лицо.

— Там нет ни одной стоящей фотки!

— Как нет? Ты внимательно смотрел?

— А то! Я обшарил все!

— А фотографии звезды сериала?

— Этого добра и в Интернете полно, — отмахнулся Боб. — В общем, кинул ты меня, Петровский. Ни фоток стоящих, ни письмишек от баб со всякими там нежностями и пошлостями. Дерьмо ты. И жизнь твоя — скука смертная, — разочарованно сказал Боб. — Я думал, хоть кто-то живет. Взять нашего красавчика Пупса: отрывается по полной! Вино, бабы, тусовки в ночных клубах. А ты еще хуже меня! Эх!

— Ты прав, — улыбнулся я. — Жизнь моя — скука смертная.

Я вспомнил горящие машины, автоматные очереди, погоню в метро и чуть не расхохотался. Как мне было скучно последний месяц! Я просто изнывал от скуки!

— Ну, так что? — подмигнул я. — Раз такое дело, устроим мальчишник?

— Да иди ты! — зарычал Боб. — Чтоб я еще раз доверил тебе свои файлы!

— У тебя новая любовь? — догадался я и хлопнул его по «файлам», подмигнув при этом: — И как его зовут?

На меня надвинулась гора сала, его жирные щеки затряслись, огромные кулаки сжались. Я ловко увернулся и кинулся к двери.

— Дерьмо! — орал Боб.

— Помни, что я лучше, Бобитта! Наша любовь вечна!

— Ах ты…

И я вновь летел по лестнице, а за мной, сопя, сползал по ступенькам Боб. Наконец он отстал. Я слышал, как он завис, тяжело дыша, слоновьи ноги подогнулись. Я поднял голову и крикнул:

— Не забудь! В последнюю субботу августа! Слышишь, Боб?

— Иди ты…

Я улыбнулся: он придет. На то мы и друзья. В крайнем случае, пришлю за ним персональный лимузин, на борту которого огромными буквами напишу: «Бобо-воз». Он прав: у меня нет друзей кроме него. Почему так? Не знаю. Зато у меня есть любимая девушка.

Мы договорились встретиться вечером. Я поехал на улицу 8 Марта и воспользовался ее компьютером. Вставил свой жесткий диск в мобиль-рэк и долго рассматривал фотографии. Умница Боб восстановил практически все и уничтожил скелет. На рабочем столе лежал его труп.

Разумеется, лучшие снимки Сгорбыша погибли. Те, что он делал на пленку. И над которыми корпел, не разгибая спины. Некоторые я отсканировал и загнал в свой компьютер, но все равно было не то. Что-то исчезло. Настроение, что ли? Загадочный флер, который окутывал людей на сделанных им портретах, словно бы лица прекрасных женщин прикрывала невидимая вуаль. Но это хоть что-то. Отсканированные постановочные фото, автор которых Павел Сгорбыш.

Остальные фотографии были сделаны на цифру. Им и мною. Ничего, что могло бы пролить свет на события последнего месяца, здесь не оказалось. Меня просто пытались запутать. Но теперь у меня была память о Сгорбыше. Хоть что-то. Капля из моря работы, которую он проделал за свою пятидесятипятилетнюю жизнь. Гениальный фотограф Павел Сгорбыш. Аминь.

Я вытащил жесткий диск и на всякий случай его припрятал. А потом пошел на свидание с Настей.

…В нашей стране давно уже привыкли к тому, что август — месяц критический. Поэтому серия заказных убийств, волной прокатившихся по городу, парочка локальных взрывов и загадочное исчезновение двух-трех моделей никого не удивили. Газеты же взахлеб писали, что вернулись времена, когда шел передел сфер влияния. Мафия, мол, опять подняла голову.

Поговаривали о работорговле, о похищении русских красавиц, которых тайно вывезли за границу. Называли даже имена. Потом убили господина без определенного рода занятий, ездившего тем не менее на машине за сто пятьдесят тысяч евро. Взорвали офис фирмы, занимающейся дверными замками и установкой сигнализаций. Сожгли машину, принадлежавшую сотруднице частного детективного агентства, а саму ее вскоре обнаружили на даче, отравившуюся угарным газом.

Власти пообещали навести в столице порядок. Были усилены наряды милиции, проведены мероприятия по прекращению творящихся в городе безобразий. Два-три милицейских чина — от майора до полковника — брошены в жадную пасть общественного мнения: смещены со своих постов. И, как водится, в известной передаче поспорили два политика. Разговор опять зашел о коррупции, о беспределе, о безобразной работе правоохранительных органов. Политическая партия правого уклона попыталась заработать на скандале рейтинговые очки и организовала марш протеста, который прошел при всеобщем недоумении и практически без зрителей: народ проводил последние дни лета на дачах. В общем, постреляли, поорали, помаршировали под аккомпанемент умиротворяющего августовского дождя.

А потом все затихло. Дожди тоже прекратились. Выглянуло солнце. Я понял, что война выиграна. Не мною, но с моей подачи. Павел Сгорбыш отомщен. И уже не важно, что было на тех снимках.

А потом… Потом была наша с Настей свадьба. Об этом тоже было во всех газетах, только не на первых полосах, а ближе к концу. Излишне повторяться, вы все это читали и видели снимки. Мы старались не привлекать внимания к своим скромным персонам, но журналисты просочились-таки и на церемонию в ЗАГСе, и к ресторану, где был устроен банкет. Описывать знаменательное событие я не стану.

Будь моя воля, я зашел бы в ЗАГС по-тихому, шлепнул в наши паспорта по штампу и исчез бы в неизвестном направлении со своей любимой. Ненавижу пафосные мероприятия.

Но родители есть родители. А родственники есть родственники. И деловые партнеры есть деловые партнеры. В общем, все они есть, и время от времени их надо объединять. Вот для чего и нужны пафосные мероприятия. Мы сначала расписались, потом венчались, а затем поехали отдавать дань памяти. Если честно, я хотел бы отдать эту дань только одному человеку, но до сих пор понятия не имел, где его похоронили. Хотя и обещал с этим разобраться.

Моя невеста — в белом платье со шлейфом и фате — выглядела великолепно. Все, что предназначалось только для меня, было спрятано от посторонних глаз. Даже ее прекрасные очи целомудренно прикрывала вуаль. Теща всплакнула, передавая мне с рук на руки свою единственную дочь. Интересно, будет ли она со мной откровенничать, если я намекну, что знаю семейную тайну? И подумал, что надо будет слетать в Канаду.

А потом, как водится, — банкет. И концерт. Знаменитостей было приглашено достаточно, все нас поздравляли. Женщины, обнимая, шептали мне на ушко:

— Надеюсь, ты нас не забудешь.

Многие даже прослезились. Боб, на котором еле сошлась алая лента с надписью «свидетель», пробурчал:

— Хоть ты и дерьмо, Петровский, но тебе, зараза такая, везет. Ну, везет! Хорошая девушка.

Отец тоже сказал:

— Леонид, я не возьму своих слов обратно. Я по-прежнему считаю, что ты плохо кончишь. Но ты умеешь устраивать свои дела. Этой девушки ты не стоишь. Тем не менее ты ее заполучил. Ну, как с тобой после этого?

Я по привычке улыбнулся:

— Спасибо за поздравление, папа. По крайней мере, от души. Я не собираюсь тебе ничего доказывать. И оправдываться тоже не собираюсь. Оправдываются виноватые, доказывают с пеной у рта свою правоту слабые. А я молча делаю так, как считаю нужным.

— Далеко пойдешь, — произнес отец. — Что ж. Удачи тебе!

— Спасибо.

И мы пожали друг другу руки.

А потом… Наступила долгожданная первая брачная ночь. Описывать ее не буду, такими воспоминаниями не делятся. Уверен, что через положенные девять месяцев у нас родится ребенок. И диплом детского психолога Насте вскоре пригодится.

Осталось рассказать о медовом месяце.

Крупным планом: НЕГАТИВ

Наше желание провести первую неделю медового месяца в глухой деревне, подальше от Москвы и суеты, всех удивило.

— Я думала, что мы все вместе поедем во Францию, — огорчилась мама. — Жара спала, сентябрь — прекрасный месяц для отдыха на побережье. Дом огромный, мы не будем друг друга стеснять.

Забыл сказать, что мама бережет свою нежную кожу, поэтому давно уже в самую жару, в разгар лета, предпочитает жить в Подмосковье, в привычном климате. Зато к зиме перебирается вслед за солнцем поближе к экватору.

— Могли бы поехать в экзотическое путешествие, — пробурчал отец. — Или в кругосветное плавание на яхте. Или…

— Через неделю мы в вашем распоряжении, — мягко, но решительно прервал я его. — Настя была привязана к своей бабушке. Ей хотелось бы побывать в деревенском доме и с неделю пожить там.

Я умолчал о том, что дом вовсе не бабушкин, а свадебный подарок Сгорбыша. Но об этом отцу знать не обязательно. Имени покойного фотографа он слышать не может.

— Ну что ж, — развел руками папа. — Раз это ваше решение…

— Мы вернемся через неделю, — заверил я. — И полетим во Францию. Настя ни разу не была в Париже.

…Ехали мы на машине, все время сверяясь с картой Московской области. У Насти были документы на дом и землю, у меня — ключ. По дороге мы обсуждали планы на будущее.

— Когда вернемся, первым делом поеду в институт, — сказала моя жена. — Мне еще год учиться. Надо писать диплом.

— Да, конечно, — соглашался я, предполагая продержать ее за границей как минимум месяц.

Учеба никуда не убежит, а вот мне жена необходима, как воздух. Я еще не успел привыкнуть к мысли, что это не сон. Что у меня наконец есть семья, и в жены мне досталась замечательная девушка, умная и красивая. Дочь человека, который для меня так много значил. Вне всякого сомнения, Сгорбыш оставил мне письмо, где все объяснил. И фотографии. Но они мне теперь не интересны. Эта история закончилась, я начал жить с чистого листа.

И мне действительно хотелось уединиться с женой где-нибудь в глуши. С работы она уволилась, я на этом настоял. С мастерской покончено, пусть сапожники рыдают, а клиенты жалуются. Негоже моей жене сидеть в месте, где всякий может ее разглядывать и даже с ней заговорить. Оказалось, что я ревнивец. Да еще какой! Вообще, как я понял, после свадьбы люди меняются. Откуда что берется? Был повеса, стал примерный муж. Морщился при виде беззубых и безволосых младенцев, и вдруг берет на руки, понимает, что свое, и вот уже в этом существе — вся его жизнь. Не говорю, что это происходит со всеми. Но происходит.

Со мною тоже что-то произошло. Я изменился. Как, впрочем, и Настя. Ее взгляд стал глубоким, смех грудным, да и улыбаться она стала реже. И как будто все время прислушивалась: что происходит? Во мне, вне меня? Пока мы не в состоянии понять суть этих перемен, потому что ослеплены друг другом. Нам доставляет удовольствие видеть друг друга с утра до вечера, каждый день и каждую ночь. Беспрерывно целоваться, ласкать друг друга, говорить о любви так часто, что разговоров о чем-то другом и не получалось.

Мы были уже другие. И это необходимо. Быстрые разводы и происходят вследствие того, что люди не в состоянии понять и правильно оценить происходящие с ними перемены. В брак вступают с достоинствами, но живут с недостатками. Оценить достоинства легко, и принять их легко, а вы попробуйте составить список недостатков, с которыми могли бы смириться! Не упуская и такой мелочи, как храп второй половины по ночам или ковыряние в носу. Вот с этим списком и надо выбирать. А ум и красота, это как гарнир к основному блюду. Хорошо, если есть.

Я заранее знал, что смогу простить, а что нет. Измены не смогу простить точно. Я ревнивец! Это своего рода страховка и одновременно предупреждение. Знай, дорогая, что наверняка поставит точку в наших отношениях.

— О чем думаешь?

— А? Что? — Я невольно вздрогнул.

— Вот уже десять минут ты молчишь. О чем думаешь?

— О тебе.

— Я рядом, и ты обо мне думаешь? — удивилась Настя.

— Я думаю о тебе рядом со мной.

Она рассмеялась. Потом достала карту, долго ее рассматривала и сказала:

— Мы скоро приедем.

— Я уже догадался.

— Может быть, ты догадался, и куда нам свернуть? — лукаво спросила она.

— Я внимательно изучил карту. Кажется, сейчас и будет поворот.

— Точно!

Но все оказалось не так просто. Свернуть-то мы свернули, но нам пришлось еще долго расспрашивать местных жителей. Деревенька, где Сгорбыш купил нам с Настей дом, оказалась на отшибе. Место глухое, вдали от трассы. Нужный нам дом стоял на опушке у самого леса. Мы сверились с номером и поняли: он! Двухэтажный, потемневшей от времени, но под новенькой железной крышей, которая сияла на солнце.

— А не так уж и плохо, — пробормотал я.

Удобств здесь, конечно, не было никаких. В пяти метрах от дома колодец, у забора деревянный теремок для больших и малых нужд. У самого леса прилепилась банька. На самом участке росли старые ели, которые бывшие хозяева так и не спилили, пробивалась молодая поросль: березы, осины. В общем, глушь. Но зачем-то Сгорбыш нас сюда загнал. Что-то ему было нужно.

— Ну и как тебе? — с сомнением спросил я у жены.

— Хорошо! Главное — никого!

И моя жена, в сущности еще ребенок, резвясь, побежала к дому. Я же, взрослый мужчина, глава семьи, пока осматривался. Мне надо решить: как прожить здесь неделю? Кто знает, что там, в доме? Есть ли мебель и, вообще, полы? На вид не так уж и плохо, но надо бы сначала войти внутрь, а потом уже выражать восторги.

— Леня, где ты?! — закричала Настя. — Иди же сюда!

Я увидел, как она нетерпеливо переминается с ноги на ногу на крыльце и дергает за ручку двери.

— Иду.

Я поднялся на крыльцо и вставил в замок ключ. Со скрипом, но он повернулся, и тяжелый амбарный замок оказался у меня в руках. Дверь открылась, мы вошли. Внутренняя отделка хором была скромной, но все необходимое имелось. Стол, стулья, диван. Полы целы, двери на месте. И даже печь побелена. Настя тут же кинулась к лестнице и поднялась на второй этаж. Я же стоял и смотрел в угол, где висела старая икона. Прежние хозяева вряд ли бы оставили ее здесь. Икону повесил Сгорбыш. Я уже знал, где находится то, что мне нужно. Наконец я дошел до конца лабиринта. Последнее звено цепи, ключ, отомкнуло замок. Теперь все в моих руках…

— Настя? Ты где?

— Наверху!

Я поднялся на второй этаж. За день солнце раскалило железную крышу, и на втором этаже было душно. Но за ночь воздух остынет, и мы можем замерзнуть. Хотя вряд ли. Я посмотрел на жену и улыбнулся. Нет, мы не замерзнем.

— Здесь все есть! — заявила Настя.

— Завтра надо будет съездить в город. Заказать машину и привезти холодильник, телевизор, микроволновую печь и…

— Господи! Зачем тебе все это?

— Не мне — тебе.

— Здесь есть электрическая плита с двумя конфорками. Я справлюсь.

— Тебе здесь и в самом деле нравится? — Я с сомнением осмотрелся. На втором этаже почти не было мебели. Бездна пустого пространства, пол покрыт толстым слоем пыли.

— Конечно! Здесь есть главное — ты!

После этих слов мы бросились на шею друг другу и стали страстно целоваться. У нас ведь медовый месяц. А вокруг — никого. Даже старые ели деликатно отвернулись от окна. Надо бы завести собаку. Огромную собаку…

День прошел незаметно. Настя хлопотала по хозяйству, я пытался ей помогать. Но больше мешался. Мне нравилось, что она так ловко со всем управляется. Вскоре к нам заглянули соседи, и я поинтересовался криминальной обстановкой в окрестностях.

— Все тихо, — заверили меня. — Здесь даже зимуют.

— Зимуют? — удивился я.

— Ну да. А если вам нужен сторож, зайдите в крайний дом. Это недорого.

…Настя была в старых джинсах и футболке, я — в шортах, голый по пояс. Мы как-то враз одичали и слились с пейзажем. На крыше баньки я приметил бак, выкрашенный черной краской, — чтобы на солнце нагревался. Оказалось, что можно принять и душ. Вода лилась еле теплая, но я мужественно терпел неудобства. Настя же всего этого, казалось, не замечала. Она была так счастлива!

Часам к одиннадцати мы угомонились и улеглись в постель. Старый диван скрипел, но вокруг не было ни души, никто не мог этого слышать. Я дождался, пока Настя уснет, и спустился вниз.

Я аккуратно снял икону. За ней оказалась полочка, на которой лежал плотный сверток. Я взял его и повесил икону на место. Положив сверток на стол, я долго смотрел на него. У меня было плохое предчувствие. Я все еще не мог понять: нужно мне это или нет? Казалось, что сейчас я переступлю невидимую черту, и мир расколется на две части: до и после. И что мне со всем этим делать? Может, выкинуть все к черту и забыть?

Но я решился и разорвал бумагу. Руки мои слегка дрожали. «Спокойно-спокойно-спокойно…» На стол выпала пачка фотографий, негативы и письмо. Так и есть: Павел Сгорбыш оставил мне послание.

Первым делом я взялся за письмо.

«Здравствуй, сынок!

Меньше всего на свете я хочу, чтобы ты это прочитал. Может быть, поэтому я так запутывал следы? Мне и хотелось, чтобы ты узнал правду, и не хотелось. Я все надеялся, что тебе будет не до того. Ну зачем тебе старый спившийся фотограф? Разве тебя может волновать его судьба? Даже если он решил умереть, но так и не отдать те проклятые снимки. Не надо думать, что я герой. Я — трус. Мог бы стать знаменитым фотографом и прожить свою жизнь как-нибудь иначе. Заработать кучу денег, прославиться, стать уважаемым человеком. Мне бы хотелось, чтобы ты мною гордился или, по крайней мере, уважал. Но какое уж тут уважение!

Жил я скверно: много пил, бегал с места на место, гулял, и вообще, я человек слабый. А потому мне сейчас стыдно. Стыдно, что я стал таким, и когда мы встретились… В общем, я давно махнул на себя рукой. Пьяница, неудачник. Без пяти минут пенсионер. Жизнь кончена, а вроде и не начиналась. Все переменилось, когда я узнал, что у меня есть сын.

Не буду врать. Не хочу. Что бы я сделал, если бы узнал, что у нас родился ребенок? Женился бы я на твоей матери? Вряд ли. Ни у нее, ни у меня не было ничего, кроме двух коек в разных общежитиях, ведь мы оба приезжие. Сомнительные перспективы. Я уже тогда выпивал, и она не очень верила, что я добьюсь успеха. И правильно! Если бы я на ней женился, то сделал бы ее несчастной. Я всегда был человеком легкомысленным, и, честно сказать, не для семьи. Пьяница, гуляка. В общем, не тот, кто ей нужен. Не могли мы быть вместе. Ну не могли! Пойми меня правильно, сынок!

Я думаю, ты хочешь узнать историю нашего знакомства. Это случилось тридцать лет назад или чуть больше. Ведь тебе тридцать! Я даже не знаю точной даты твоего рождения. Отец, называется! В то время я окончил институт и получил работу в солидном издании. Но с испытательным сроком. Все зависело от меня, а я, как ты уже знаешь, склонен к выпивке, а порою пускаюсь в загул. Дали мне койку в общежитии, временную прописку, и я стал думать: что бы мне такого сделать, чтобы прославиться? Мне была нужна модель. Женщина, не просто красивая, а муза!

Я пошел в театральное училище, где как раз шел набор на первый курс. Красавицы со всей страны съехались в Москву в надежде стать актрисами. Я крутился среди абитуриенток, высматривая ту, которая должна была стать моей музой.

И я встретил твою мать. Ей было восемнадцать, один раз она уже провалилась на экзаменах и приехала вновь попытать счастья. Хороша, как ангел. Высокая, длинные светлые волосы, огромные глаза. Но, видимо, одной красоты мало. Нужен еще талант, а его-то у нее как раз и не было. Ее не приняли и во второй раз. Я помню, как она с возмущением говорила об одном из членов экзаменационной комиссии, чье покровительство отвергла.

Я предложил ей фотосессию. Она согласилась, но не сразу. Мне долго пришлось убеждать ее, что я порядочный человек и хочу только сделать серию снимков. В общем, она согласилась мне позировать. Вот тут все и началось!

Мы сами не заметили, как влюбились друг в друга. Через какую-то неделю уже жить друг без друга не могли. Она решила остаться в Москве и пошла работать на стройку, лишь бы получить временную прописку и койку в общежитии. Я ничего не мог для нее сделать. Зарплата у меня мизерная, да и времена тогда были другие. Без постоянной прописки ни кооператив построить, ни квартиру снять…

Встречались то у нее, то у меня. А в основном в фотостудии. Сделанные мною снимки вызывали восхищение! Говорили, что у меня талант. Но у меня был талант, пока была она. Только я, дурак, этого тогда не понимал.

После того как мы расстались, все пошло на спад. Но я этого не замечал. Я все еще думал, что иду в гору, хотя давно уже топтался на месте, а потом сполз потихоньку вниз. Молодые осваивали цифру, а я все упрямился, ворчал. Пока не отстал от жизни окончательно. Не думай, что я этого не понимаю…

Но тогда я даже получил лестный отзыв одного маститого фотографа и закрепился в издательстве. А портрет Эвелины поместили на обложку популярного журнала. Ее узнала вся страна! Этот журнал до сих пор у меня хранится, да и у нее наверняка. Ведь это был ее единственный успех как модели. Зато какой!

И тут у меня началась звездная болезнь. Я уже видел себя великим фотографом, лауреатом всемирных выставок, на съемку к которому знаменитости занимают очередь… С Эвелиной я стал обращаться пренебрежительно, говорил: помни, девочка, кому ты всем обязана. Она же подурнела, вдруг стала болеть. Я потерял к ней интерес, тем более что ко мне уже ломились другие девушки, не менее красивые. Теперь-то я понимаю, в чем дело! Она была беременна, но ничего мне не сказала. Изредка мы встречались, и мне казалось, Эвелина чахнет. Я даже предложил ей лечь в больницу, раз у нее такое слабое здоровье.

В конце концов, она сказала, что выходит замуж за начальника участка. Раньше, он, мол, не замечал ее, в спецовке да каске. А как увидел фотографию на обложке журнала, так и влюбился. Да что он! Вся страна! Журнал-то продавался, как в одной известной песне поется, от Москвы до самых до окраин. Долго потом в редакцию приходили письма. «Кто та девушка на обложке?», «Дайте адрес, влюбился, SOS!». А я, признаюсь, эти письма рвал. Из ревности, что ли? Не знаю. Но богатого мужа она таки нашла. Благодаря мне.

В общем, она сказала, что выходит замуж, и мы потеряли друг друга из виду. Женщин у меня потом было много, но не сложилось. Я ни разу больше не влюблялся, серьезных отношений ни с кем не заводил. Я все постигал секреты мастерства, ночи напролет просиживал в лаборатории. Ни разу так и не женился. И детей не было. Да я об этом и не думал. Когда наваливалась тоска — пил. Работал и пил, пил и работал. За пьянку выгоняли, вновь принимали… Я жил по углам, на съемных квартирах. Да ты знаешь, я тебе рассказывал. Никчемный человек Павел Сгорбыш.

Иное дело — твоя мать. Святая женщина! Запомни это. И не смей ее осуждать.

Когда я позвонил ей, она ничего не стала отрицать. То есть это она мне позвонила. Совсем запутался… Помнишь, ты дал ей номер моего мобильного телефона? Я же услышал имя и обо всем догадался. Нетрудно сложить два и два. Эвелина само по себе имя редкое. А уж Эвелина Вячеславовна… Она тоже догадалась, что за Павел Сгорбыш работает вместе с ее сыном. И тут же мне позвонила. Она боялась, что… В общем, боялась. Ты не сказал, что женщина, которая мне будет звонить, твоя мать. Сказала она. Сама начала этот разговор, и тут уж я все понял. Она не умеет врать. Я же говорю: святая женщина!

Мы ведь с тобой могли так и не встретиться. Я не знал, что у меня есть сын, а она забыла о моем существовании. Столько лет прошло! До сих пор слышу ее взволнованный голос:

— Не понимаю, Павел, как это случилось? Почему? Почему вы все-таки встретились? Злой рок какой-то! И Леня к тебе прикипел. Только и слышу: Сгорбыш да Сгорбыш. Андрей просто с ума сходит от ревности! А меня это мучает. Я чувствую: что-то случится. И все время боюсь.

Ее муж все знал. Но тридцать лет я не появлялся, и он привык считать тебя своим сыном. Никому и в голову не приходило, что он тебе не отец. Ну, не похож ты на него, значит, похож на мать! Тебя воспитали как Петровского. Все считают, что у тебя отцовская хватка…

Это я замутил воду. Заладил:

— Нам надо встретиться, нам надо встретиться…

— Чего ты хочешь? — спросила Эвелина.

Чего я хотел? Да я и сам толком не знал. То ли рассказать тебе обо всем, то ли не рассказывать? Мы несколько месяцев работали бок о бок, и вдруг… Я тобой гордился! Помнишь, твой портфолио? Моя настольная книга, я пролистал ее раз сто. И это мой сын! И похож ведь! Всю последнюю неделю я ношу в кармане твою фотографию, три на четыре. Все не могу с ней расстаться.

Я так хотел услышать подробности о твоем детстве, юности, о том, любишь ли ты отчима? Какие у вас отношения? Я ведь всю жизнь был один, как перст. И меня это не волновало, пока на горизонте не замаячила старость. До пенсии пять лет. Пролетят — и не заметишь. Вот тут и вспоминаешь о стакане воды, который некому будет подать. В общем, меня охватили противоречивые чувства. Я, как заведенный, повторял только одно:

— Нам надо встретиться, нам надо встретиться…

— Хорошо, — согласилась наконец Эвелина. — Но ты придешь под видом фотографа, и Андрей ничего не будет знать.

Я вынужден был согласиться. Твой отчим ведь никогда меня не видел. Мы раньше не встречались. Фамилию мою знал, под снимком на обложке журнала была подпись. Знал, что отец ребенка — тот самый фотограф.

Мы договорились встретиться в пятницу вечером. Узнав, что ехать надо Рублевку, я понял, что Эвелина — женщина богатая. Разумеется, я слышал о госпоже Петровской и ее муже-миллионере, но я ведь не знал фамилии человека, за которого Эвелина вышла замуж, а светскими сплетнями не интересуюсь. У меня и своей работы хватает. Фотографии в журналах не рассматриваю, кроме своих, разумеется. Профессиональные ревность и зависть. А тут я сообразил: Эвелина Петровская! Так вот кто это! Выходит, ты, ее сын, все это время водил меня за нос.

Я не нашел ничего лучшего, как напиться. Видишь, какой я трус? А потом…

Потом наступил тот злополучный день. Пятница. Я уже не хотел ехать, но деваться некуда. Сам напросился. Я старался с тобой не общаться, все время боялся, что проговорюсь. Это все равно, что владеть редчайшим алмазом и не иметь возможности кому-то его показать. С таким настроением я и поехал на Рублевку. Побрился, разумеется, переоделся, облился одеколоном, с утра не пил. Сначала завез альбом с фотографиями, — помнишь заказ для Сидора Михайловича? А уж потом поехал к Петровским.

Меня встретила горничная и провела к хозяйке. Аппаратуры при мне было не много, так, для виду. Ведь никакой фотосессии мы не планировали. Эвелина меня поначалу не узнала. Зато я ее — сразу! Она стала еще красивее — настоящая дама, светская львица, и я стоял перед ней, не дыша. Надо отдать должное твоей матери, она женщина деликатная. Сделала вид, что не замечает перемен, произошедших во мне, предложила кофе…

В этот момент к твоему отцу приехал важный гость, и Эвелина сказала, что должна ненадолго меня оставить. Черт меня дернул подойти к окну! Они расположились на лужайке перед домом. Я пригляделся и обомлел: в гости к Петровскому пожаловал Сидор Михайлович! Директор комбината. Один, без второй половины. Вернулась Эвелина, сказала:

— У мужа деловая встреча. Я в делах Андрея не участвую.

— Что за дела? — вскользь поинтересовался я.

— Компания мужа строит новый микрорайон рядом с комбинатом, а директор отрезает его от коммуникаций. Вот уже полгода не могут договориться, — с досадой сказала она. — Ну да ладно. Давай о нас. Чего ты хочешь?

Я уже ничего не хотел. С меня было достаточно. Я видел все: дом, участок, прислугу… Надо признаться, твой отчим сделал ее счастливой, чего я не смог бы никогда. Я замялся. Потом извинился. Начал оправдываться. Сам, мол, не знаю, зачем приехал?

— Павел, ты все такой же, — сказала твоя мать. — Ленька пошел в тебя. Тоже не знает, чего хочет. Сколько я с ним горя хлебнула!

— Почему у тебя нет других детей?

— Я не хотела. Да и врачи не рекомендовали. Роды были тяжелые, делали кесарево. Меня сразу предупредили, что второй такой операции я могу и не выдержать. Муж любит меня безумно, вот он и настоял, чтобы… В общем, у меня один сын.

— У нас, — мягко поправил я.

— Хорошо. У нас. Я рада и не рада, что так случилось. Что вы встретились. И ты теперь все знаешь. С одной стороны, мне все время хотелось сказать Лене правду, а с другой… К чему? Что это изменит?

— Да, менять ничего не надо.

— Хорошо, что ты это понимаешь.

Разговор становился все глубже и мягче. Мы начали друг друга узнавать. Я сказал, что часто езжу на ту улицу, где она жила в общежитии. Что последнее время езжу туда с тобой. И добавил:

— Должно быть, это предчувствие. Мне не много осталось, вот я и…

— Перестань, — отмахнулась она. — Ну какие твои годы? — Пригляделась и тихо спросила:— Паша, ты что, пьешь?

Я опустил глаза и честно сказал:

— Да. Но вот уже три месяца… Я тебе клянусь!

А потом… Потом нас прервали. Ей позвонили. Видимо, важный звонок, потому что она извинилась и ушла. Не знаю, сколько прошло времени, на часы я не смотрел. Эвелины не было долго, и черт меня дернул спуститься вниз! Машинально я повесил на шею фотоаппарат. Профессиональная привычка. Без него я и в магазин за хлебом не выхожу, как срослись.

Они сидели у бассейна, твой отец и директор комбината. Я подошел достаточно близко и, чтобы меня не заметили, спрятался за кустами. Слышно мне было хорошо. Они уже выпили водки и теперь закусывали шашлыками. Разговор шел на повышенных тонах. Я понял, что директор комбината вымогает взятку. Причем огромную. Твой отчим не собирался платить и сказал, что уже заложил собственную котельную. Сидите, мол, на своих коммуникациях, как собака на сене, а мой микрорайон будет полностью автономен.

— Тогда зачем ты подослал ко мне сынка? — услышал я.

В общем, твой визит на комбинат Сидор Михайлович истолковал по-своему. И вот тут это и случилось. Они выпили еще и, что называется, перешли на личности, ведь договориться им так и не удалось.

— Ты — импотент! Без виагры ничего не можешь! — кричал твой отчим.

— Зато я вырастил своих детей. А ты — чужого. Спрашивается, кто из нас импотент?

— Откуда знаешь? — захрипел Петровский.

Оказывается, мир тесен. Мы даже не можем предположить насколько! Помнишь холеную блондинку? Лелю, кажется? Любовницу директора комбината? Так вот, она родилась в тот же день, что и ты, в том же роддоме. Ваши матери лежали в одной палате. И Эвелина проговорилась: ребенок, мол, не от мужа. Та сказала как-то дочери, дочь, услышав фамилию Петровских («А не те ли это Петровские?…») — любовнику. Эвелина, к несчастью, имя редкое.

То ли выпили они много, то ли директор задел за живое, но слово за слово, твой отчим рассвирепел, схватил шампур и с размаху воткнул его в глаз Сидора Михайловича. А я в это время щелкнул затвором фотоаппарата. Спроси меня, зачем я это сделал, я тебе не отвечу. Скорее всего, машинально. Твой отчим обернулся и увидел меня. В это же время меня увидела и твоя мать, которая, не найдя гостя наверху, отправилась на поиски. Эвелина вскрикнула, а я кинулся бежать. Она махнула рукой:

— Паша, сюда!

— Кто это?! — заорал Петровский. — Откуда?!!

В общем, благодаря ей, мне удалось скрыться. Я кинулся к лесу. В это время Петровский опомнился. Прибежали секьюрити, засуетились. Я же улепетывал, как заяц, прижимая к себе фотоаппарат. Трещали кусты, я несся, не разбирая дороги, пока не вышел на шоссе. Я уже знал, что меня найдут. От трупа он каким-нибудь образом избавится. Прислуга будет молчать. Да и не видел никто, как все случилось. Только мы с Эвелиной. Денег у Петровского достаточно, всех подмажет. А меня они найдут даже из-под земли.

Пойти в милицию? Но ведь дело касалось моего сына и Эвелины! Что будет с ней? Лучше исчезнуть. Я собрал кое-какие вещички и пустился в бега. Через неделю опомнился: и долго я так продержусь? В милицию нельзя, к Эвелине нельзя. Я решил, что если и покажу кому фотографии, то только одному человеку: тебе. Но как это сделать? Вот тогда я все и придумал.

А что касается Насти… Я ведь хорошо тебя знаю, сынок. Знаю, что ты мерзавец, уж извини. Мы шесть месяцев проработали бок о бок. Взять хотя бы историю с пари. Ай-яй-яй! Вот и все, что я могу тебе сказать. Ты слишком уж Сгорбыш. В тебе таится огромная разрушительная сила. Но в природе все гармонично. Она не могла не создать в противовес тебе добрую и чуткую девушку, которая будет иметь на тебя влияние. Ты и мучился столько времени потому, что был уверен: где-то она есть. Только никак не мог ее найти. Ваши пути не пересекались.

Настя — это сокровище. Быть может, не очень умна и немного проста, но она — то, что тебе нужно. Если вы все-таки встретитесь, значит, это судьба. Значит, я все сделал правильно.

Что касается меня… За эту неделю я понял: мне нет места в твоей жизни. У тебя большое будущее, и такой отец тебе уж точно не нужен. Я не хочу, чтобы, узнав правду, ты посмотрел мне в глаза. Я этот взгляд не выдержу. В общем, я позволю себя убить. Трус Павел Сгорбыш в конце жизни совершит мужественный поступок.

Я оставлю ключ от дома в рюкзаке, а рюкзак в камере хранения на Павелецком вокзале. До конца месяца. Фотографии отпечатаны в походном порядке, в студии у приятеля. Здесь же написано это письмо. Я еще не знаю, каким путем подвести тебя к Насте. Мне надо подумать. Есть идея купить дом на имя твоей невесты, но у меня не так уж много времени…

Если ты так ничего и не узнаешь, не беда. Прожил же ты тридцать лет в неведении? Значит, так тому и быть! Оставайся Петровским! А главное, сынок, не наделай глупостей. Хорошенько подумай, прежде чем на что-то решиться.

Если же ты нашел это письмо и фотографии, значит, ты нашел и Настю. Желаю вам огромного счастья и много детей. Ведь ты об этом так мечтал. Теперь мне на том свете будет спокойно. Я сделал все, что мог. Думаю, я, как твой отец, хоть немного, но реабилитировался.

Жаль, что все так вышло. А может, оно и к лучшему?

Твой любящий отец Павел Сгорбыш».

На этом письмо заканчивалось. Я взял снимки. Четыре фотографии, на которых мой о… Отчим? Как его теперь называть? В общем, он и Сидор Михайлович, директор комбината. Я и забыл, что мой о… Он левша. Потому и удар был нанесен в правый глаз.

Он вонзил шампур в глаз директора комбината… Как это называется? В состоянии аффекта? Под влиянием винных паров? Но все равно: он убил. Секьюрити тут же все подчистили. Труп отвезли в дом любовницы и скинули в бассейн. Орудие убийства, шампур, спрятали в розовый куст, одежду разложили на веранде. Вот почему в бассейне не было крови. Его убили совсем в другом месте. Они же вызвали милицию.

А потом и хозяйка дома «повесилась», косвенно признавшись в убийстве. Я уверен, что и мать ее скончалась. От сердечной недостаточности или по другой причине. Та самая женщина, которая лежала с Эвелиной Петровской в роддоме, в одной палате. Нечего молоть языком. Видимо, это и есть самое больное место моего о… В общем, его. Любимая женщина, семья. Он хочет, чтобы все считали меня его сыном. Теперь ведь никто не знает правду. Только моя мать и он. Отсюда нервные срывы, пощечина, которую он мне влепил. Не мне. Павлу Сгорбышу. Врагу. Вот почему Павел Сгорбыш был стерт с лица земли! Саму память о нем хотели уничтожить! Какая ненависть! Тридцать лет Петровский ненавидит Сгорбыша!

«Вечно этот Сгорбыш. Повсюду он…»

Как много значит теперь эта фраза, брошенная моим отчимом в сердцах! Ведь он смотрел в это время на мое лицо! Он знал, на кого я похож!

Я заметил среди новых снимков старую выцветшую фотографию и взял ее в руки. На меня смотрел двадцатилетний Павел Сгорбыш. А он был красавчик! Последние сомнения отпали, стоило только взглянуть на этот рот! Фамильный рот Сгорбышей. Который украшает и мое лицо. Я понимаю теперь, почему моя мать в него влюбилась! Теперь мне многое понятно…

Я отбросил фотографию, встал, расправил плечи и прошелся по комнате. Честно сказать, я не слишком удивился, узнав, что Сгорбыш — мой отец. Как иначе объяснить мою привязанность к нему? Почему я с ним так возился, ходил за ним по пятам? Оказывается, это был голос крови. Я что-то чувствовал.

«Спокойно-спокойно-спокойно…»

Ха-ха! Ты думал, что ты творец! Склонность к авантюрам, любовь к выпивке, неуемная тяга к женщинам… Ты думал, что в тебе живет творец! Нет, в тебе жил не творец. В тебе жил Павел Сгорбыш. Вот что тебе мешало. Да, мешало.

Теперь я с этим разобрался, и мне стало легче. Мысленно я прокрутил в уме события месячной давности. Оказывается, я вел войну с самим собой! По моему следу шли люди моего же о… его! А главной фигурой, которую разыгрывали, был я сам! Это за меня шла война! За Леонида Петровского! Как ни крути, ему нужен наследник. Преемник. Все мы смертны. А дело надо кому-то оставить. Я ношу его фамилию. Я ему нужен. Он любит меня и одновременно ненавидит. Любит, потому что воспитал как собственного сына. А ненавидит, потому что я все-таки сын врага. Чего больше? Теперь, когда Сгорбыш умер, я думаю, любви. Иначе события развивались бы по-другому.

Он не хотел, чтобы я увидел эти фотографии. Потому что знал: при них письмо. Объяснение всему. Я не должен был узнать правду. Они выманили меня в гараж, прежде чем поджечь мою машину. Они стреляли в меня очень аккуратно, хотели просто попугать.

Я прекрасно помню и эту фразу:

— Если с тобой что-нибудь случится, я их живьем закопаю.

Своих же людей. Которые перестарались, обстреливая мою машину. Попали. Жизнь это не кино. Здесь люди умирают. А я не должен был умереть. Ни при каких условиях. Я должен был остаться в Семье. Я — залог того, что моя мать всегда будет с ним. Вот мое истинное предназначение. Я — заложник.

Ради этого он даже затеял маленькую войну. Сделал вид, что я шел по верному следу. Пострадали люди, в общем-то, виновные, но ко всей этой истории, не имеющие никакого отношения. Видимо, о… он нашел парочку миллионеров, которых, действительно, «кинули». И совместными усилиями они убрали двух-трех девочек и подозрительный офис. Но к моей истории это не имеет никакого отношения.

Я вспоминал все новые и новые подробности. Драма на Рижском шоссе. Я сам сказал отцу о встрече на тридцатом километре. Они ехали не за «Окой». Они ехали ко мне. И только когда я махнул Длинношеему рукой, обогнали его машину и отрезали от меня. А вдруг Павел Сгорбыш решил через него передать роковые снимки? Вот почему они так легко проникли в мою квартиру. О… ему ничего не стоило раздобыть дубликаты ключей. Я разбрасываю одежду где попало, а сплю как убитый.

А журнал с оторванной обложкой на полу разгромленной квартиры Сгорбыша? Вспомни дату! Да это же тот самый журнал! Они оторвали обложку, потому что на ней была моя восемнадцатилетняя мать. А под снимком подпись: «Автор Павел Сгорбыш». Я не должен был связать их воедино. Эвелину Петровскую и Павла Сгорбыша. Мать и отца. А сотрудник багажного отделения? Я-то голову ломал, почему он так легко отдал мне рюкзак! А потому отдал, что я похож на отца! Паспорт которого он в это время держал в руках. И смотрел то на фотографию, то на меня. Отдал, потому что я — Сгорбыш.

А вспомнить Длинношеее. Когда я щелкал затвором и руководил съемками поп-дивы. Помните? Что он при этом говорил?

— Ну, вылитый Горб! Мастер!

Вот что значит гены! У меня получилось, потому что я — Сгорбыш!

Невольно я вздрогнул. Леонид Павлович Сгорбыш. Мысленно я примерил это на себя. Мне сразу же стало неуютно и тесно, я даже съежился. Нет, не то. Леонид Андреевич Петровский. Я тут же выпрямился и расправил плечи. То, что надо!

Но что делать со всем этим? Я посмотрел на стол, на котором были разбросаны фотографии. В это время Настя вскрикнула во сне, и я вздрогнул. Хорошо, что мы здесь. И хорошо, что есть она. Если бы не это, я бы сейчас сорвался и наделал глупостей. А так у меня есть время. По крайней мере, до утра. Я не могу нарушить ее сон. Возможно, что она уже беременна. Я ведь так старался. Ей не нужны потрясения. Ей не нужна моя правда. Хорош бы я был, если бы рванул в Канаду! И какими бы глазами смотрела на меня теща, которая тоже не имеет ко всей этой истории никакого отношения!

Выдержка. Я Сгорбыш. Человек длинной выдержки. Решение, которое я приму, должно быть взвешенным и осмысленным. Главное — не пороть горячку. До сих пор я все делал правильно. Потому что я не только Сгорбыш, но и Петровский. У меня хватка отчима, который меня воспитал. Вот почему меня раздирали противоречия. Я мучился и не мог понять причины. Но теперь я с этим разобрался.

Письмо я сжег, а снимки и негативы спрятал за икону. Насте ни о чем не надо знать. Это наше дело. Мое и Империи. Это опять война. Где побеждает человек длинной выдержки…

Эпилог

Мы пробыли в деревне неделю, как и планировали. Я обещал Насте, что приведу в порядок участок и дом и мы сюда обязательно вернемся.

Во Франции, на вилле, нас ждала мама. Отец остался в Москве, его не пустили дела фирмы. Сентябрь — месяц напряженный. Фактически это начало года, как он начнется, так все дальше и пойдет. Проблемы с новым микрорайоном надо как-то решать, дольщики требуют сдачи первой многоэтажки. А у комбината новый директор. Не упрощает ли это задачу? А может, напротив, усложняет? Впрочем, от меня это все теперь далеко.

Вместе мы провели прекрасных две недели. Мама, Настя и я. Погода была отличная, море теплое, а любовь вечная. Правда, я заметил, что мама волнуется, все время пытается мне что-то сказать. Перед самым отъездом она не выдержала:

— Леня, у тебя не найдется для меня минутка?

— Ну, конечно, найдется! — улыбнулся я. — О чем ты хотела поговорить?

— О твоем отце.

Я взял маму за руку, притянул к себе, обнял и ласково сказал:

— Я все знаю, ма. Мы разные люди, но я постараюсь его понять. Поверь, я не хотел бы видеть своим отцом никого другого.

— Он тебя любит. Очень.

— Я знаю. И… не надо мне ничего объяснять. Пусть все остается, как есть.

— Ты в этом уверен? — Она смотрела на меня в упор.

Я не отвел взгляда и был как никогда серьезен:

— Ну конечно!

И мама все поняла. На этом разговор закончился.

А как только мы вернулись в Москву, я отправился к отцу, прямо в офис. Когда секретарь доложила обо мне, он очень удивился, но тут же принял. Я с улыбкой вошел в его кабинет:

— Здравствуй, папа!

Мы обнялись.

— Ты что, прямо из аэропорта — сюда? — спросил отец, разжав объятия.

— Нет, сначала отвез Настю домой.

— И… как дела?

— Все отлично. Мы хорошо отдохнули. Отдельное спасибо капитану яхты и повару на вилле… А я пришел к тебе по делу.

— Ну, садись.

Мне показалось, что отец напряжен. Но разве по его лицу что-нибудь поймешь? Я сел в кресло, напротив его огромного стола, заваленного бумагами, и широко улыбнулся. Я пришел с миром, хотя и думал в этот момент о фотографиях, лежащих в старом деревенском доме, за иконой.

— Папа, я решил, что пора заняться делом. У меня теперь семья, и скоро, возможно, будет ребенок. Мне нужна работа. И… работа высокооплачиваемая. Ведь я теперь не один. С моей стороны не будет наглостью попросить тебя об одолжении? О месте в твоей фирме?

— Ты знаешь, что фирма всегда готова тебя принять, — размеренно сказал отец.

— Я тоже готов поработать на ее благо. Я хочу восстановиться в институте. Понимаю, что поздно, но даю тебе слово: образование я закончу.

Он поднялся и прошелся взад-вперед по кабинету. Теперь мне показалось, что он волнуется. Я спокойно ждал. И улыбался. Наконец отец остановился напротив меня.

— И когда ты хочешь приступить к работе?

— Завтра. Или… зачем же откладывать? Сейчас.

Я поправил галстук. Забыл сказать: на мне был костюм. В полоску. Но теперь меня это не напрягало. Я чувствовал себя вполне комфортно, словно бы для того и родился. Для кресла в совете директоров. Что же касается кабинета… Неплохо. Но маловат. Не мой масштаб.

— Что ж… Идем, я познакомлю тебя с сотрудниками.

Мы шли по коридору, вдоль ряда дверей. Отец открывал каждую из них, мы заходили. Люди, сидящие за мониторами, смотрели на меня с удивлением. Ничего. Пройдет время, и они привыкнут.

Пройдет совсем немного времени. И Империя Петровского будет принадлежать Сгорбышам. Ты правильно оценил меня, папа.

…Что же касается моего желания стать писателем… Думаю, этот роман первый, он же единственный. Вряд ли я возьмусь еще за перо. У меня на это просто не будет времени. Да и что тут можно добавить?

Content

Наталья Андреева
Выдержка

Негатив

Панорама

Фокус

Съемка: эпизод первый

Съемка: эпизод второй

Съемка: эпизод третий

Склейка

Съемка: движущийся объект

Фоторепортаж с поля боя

Жанровая фотография: Портрет друга

Смена объектива

Жанровая фотография: Пейзаж с парусами

Крупным планом: Ожерелье

Крупным планом: Фотография три на четыре

Крупным планом: Открытка

Жанровая фотография: Бракосочетание

Крупным планом: НЕГАТИВ

Эпилог