Наталья Андреева

— Автора!

Книги от начала и до конца лишь вымысел автора, любые совпадения имен и событий случайны.

ПРОЛОГ

«…Пальцы мои скрючены и похожи на клешни вареного рака, их можно вывернуть с хрустом, обсосать и отбросить прочь. Признаться, я не люблю вареных раков. Я люблю воблу и пиво, то есть любил, а сейчас уже ничего и никого не люблю. Я лежу на полу, неприятно пахнущий смертью и отвратительный на ощупь, негнущийся и холодный. Мой взгляд остыл, как чай, принесенный в купе с большим опозданием нерадивой проводницей. Я еду в Вечность. Мои соседи по купе: круглый стол на четырех «пьяных» ножках, продавленный диван, старый буфет, на стенках которого фанера пошла пузырями, да остов этажерки, добрая половина полок сгнила и провалилась. Нет, я не бедный и не жадный. Эти вещи дороги мне как память о моих родственниках, которые ушли из жизни не при столь драматичных обстоятельствах, а как все нормальные люди, то есть умерли своей смертью. В отличие от меня.

Мои соседи по купе остались посмотреть на ту суету, что подняли вокруг моего мертвого тела тупые люди с тусклыми рыбьими глазами. Купе — это я так, для образности мыслей. Я же все-таки писатель, — а писателю положено быть оригинальным. Если только он не сочиняет истории, удобоваримые для желудков простых смертных, и не вываливает их на прилавок, словно дешевую колбасу. Нате! Режьте и ешьте! Хоть целиком, хоть кусками!

Что же касается места действия… Конечно, это не купе спального вагона. Это кухня на моей собственной даче. Где я лежу сейчас мертвый. Но все равно, что еду. В Вечность.

Они приехали, скорее всего, рано утром. Вошли, огляделись, и осторожно, чтобы не затоптать следы стали осматривать место происшествия. Увидели на круглой столешнице два бокала и тут же закричали: «Ага!» Два бокала и пепельница из дешевого синего стекла. Эту пепельницу моему так же покойному, как ныне и я папе вручили на работе сослуживицы. Подарок ко Дню Советской Армии в обмен на цветы и шоколадки им же к празднику Восьмое Марта.

Тоже память. Они сказали «ага!» и кинулись к пепельнице. Разве сыщики не маньяки? Фетишисты, которые носятся с каким-нибудь окурком, либо волоском с чужой головы и пытаются доказать, что все было именно так, как они думают. Мне смешно! О пепельница! Я презирал тебя, словно дешевую шлюху, стряхивая пепел в твое гнилое нутро и тыкая, не глядя, туда же обгоревшие спички. А теперь, почти как порядочную женщину, тебя осторожно и с почтением вытряхивают на чистый лист бумаги. Белоснежный. Поздравляю! После смерти последнего владельца ты вновь стала девственницей!

Сыщики же все ходят вокруг моего тела, нарезают круги, словно акулы, и пытаются понять, отчего я умер. Человек, который нюхает пустой бокал, должно быть, эксперт. Все они алкоголики. И мерзавцы. Ненавижу… Впрочем, я ненавижу всех, все человечество. Не знаю, что ему взбрело в голову! Есть такая болезнь: рак души. Она, не дает признаков гниения в организме человека, но тем не менее смертельна. А тело мое… Оно в полном порядке. Всегда было в порядке. Если бы они знали, какое это было тело, прежде чем стать никем, просто мешком с костями! Как любили его женщины, и как презирал его я. Я, чья Вселенская Душа случайно попала в эту скотскую племенную оболочку! Им ничего не понять и ни о чем не догадаться. Им, серым, пришедшим сюда с улицы в грязных ботинках, потому что с раннего утра шел дождь. Я это знаю. И дождь, он тоже на моей стороне. Впрочем, мне уже все равно.

Холодно мне? Страшно? Нет! Я обрел наконец покой. Гармонию, которую не мог обрести при жизни. Тела и души. Они могут делать со мной все, что захотят. Даже распороть ножом мешок из кожи, весьма гармонично наполненный мясом и костями, и копаться в его содержимом. Да на здоровье! Я и сам могу с полной ответственностью и под присягой сказать, что это был яд. Тот самый, знаменитый цианистый калий. Сверкающий цианид. Герой многочисленных детективов. О ядовитости которого знает и ребенок. Не знает только, где его можно достать. К счастью для соседа по парте. Бокал, в который его подсыпали, вот он! Браво, эксперт! Ты определил по запаху то, что я узнал по вкусу, едва только напиток оказался у меня во рту. Машинально я его проглотил. Не надо тратить понапрасну народные деньги, тратиться на реактивы, корпеть над заключением. Признаюсь честно — это был цианид. Радуйтесь, что все так просто! Да и время смерти помню точно: новый день я так и не смог начать, а старый не смог закончить. От него осталась еще пара самых неинтересных часов. Должно быть, они были мне не нужны. Так счел Господь, который отнял у меня жизнь. Руками любимого своего творения — человека.

В моем неуютном доме холодно и пусто. Почему неуютном? Потому что в нем никогда не было законной женской руки. То есть руки законной жены. Все какие-то случайные женские руки, создающие видимость порядка и уюта на тот короткий отведенный им срок, который я всегда спешил еще больше сократить. Вы найдете повсюду следы этих рук и принадлежащие их обладательницам не слишком лелеемые мною вещи. И сами удивитесь, как много в моей жизни было чужого присутствия и слез расставания. Которые меня не трогали. Но это не значит, что меня некому оплакать. Мертвый возлюбленный — хороший повод записаться в монахини. Женщины любят выстраивать из своих страданий монастырь и запираться в нем ото всех мужчин, если один вдруг оказался сволочью. Они очень любят нас обобщать. А мы не любим их разочаровывать.

Итак, отчего же я все-таки умер? И как? Милиция до этого не додумается, куда им! Не скажу, что у меня богатый опыт общения с представителями законной власти, но в их ум, честь и совесть я не верю. Равно как и в гениальных сыщиков. Но справедливость должна восторжествовать, тайна моей смерти должна быть раскрыта. И помогу вам я сам. Я, Павел Клишин.

Потому что знаю, как все это было. Вам нужен свидетель? Он перед вами, и он же жертва. Мертвый, недвижимый, но самый болтливый и самый правдивый. Потому что не заинтересован больше ни в каких материальных благах, только в истине и еще кое в чем. Но об этом после.

Итак, слушайте:

«Мое тело лежит…»

Глава первая

ПАШИН СОСЕД

1

Ранним июньским утром полусонный Алексей Леонидов проследовал в сад и, стоя меж старых яблонь, вдохнул полной грудью свежий воздух. Весна была такая холодная, что появилось мнение: тепла не будет. Вообще. В начале мая шел снег, потом были сильные заморозки, и все процессы в живых организмах приостановились. Переход к любимому времени года — лету прошел незамеченным. Теперь Алексей стоял посреди сада и приходил в постепенный восторг, постепенно осознавая, что наступило лето.

Всю эту неделю Леонидов провел на работе. Все проводят дневное время на работе, ничего странного в этом нет. Но дело в том, что он проводил на работе гораздо больше положенного времени. К великому неудовольствию жены. Это окончилось неизбежным — ссорой. В результате которой каждый остался при своем: он при работе, жена при домашнем хозяйстве. Но в тайне оба решили отомстить. Алексей стал приезжать домой еще позже, и тогда жена и сын в отместку отбыли на дачу. Оставив его при домашнем хозяйстве. Впрочем, с домашним хозяйством он разделался просто. По-мужски. Стал покупать готовый ужин в ресторанах быстрого питания, либо готовые шницели в кулинарии, старался не пользоваться посудой и не замечать пыли на экране телевизора. Дела навалились, дома никто не ждал, не спешил выговаривать, что он стал похож на привидение, которое появляется в полночь и пугает домашних кровожадным криком: «Хочу есть!», а с первым лучом света исчезает. Теперь он задерживался, сколько было нужно, наслаждался свободой, отсутствием упреков. И так длилось неделю. А потом Алексей невольно затосковал. Для чего все? Для кого старается? Для семьи! А семьи нет, семья не оценит. Это нечестно. Родные и близкие должны быть в курсе принесенных им жертв. И в пятницу вечером он рванул на дачу, хвастаться своими победами. О поражениях герои трудового фронта, как правило, умалчивают.

До сегодняшнего дня Алексей был уверен, что на улице по-прежнему холодно. И считал, что живет в весне. Утром, заводя машину, и вечером, паркуясь у дома, он спешил в тепло. В нагретый салон, либо в подъезд. На дачу приехал поздно, поужинал, лег в постель и мгновенно уснул. Рассказ о подвигах оставил на десерт, который был подан, но не съеден. Силенок не хватило.

Он проснулся в восемь часов утра, позволил себе еще часок поваляться в постели рядом с теплой, полусонной женой и, умывшись ключевой водой из старого медного умывальника, вышел в сад. Вот тут и нашло на него это великое «Ах!» Ах, яблони-то успели не только зацвести, но и усыпать бело-розовыми лепестками траву! Которая успела вырасти по пояс! А это значит, что ее надо косить. Коси коса, пока роса… Эта роса лежала в особенно крупных листьях, как в чашах, посылая маленькую радугу прямо в зрачок. А вокруг… Вокруг непрерывно что-то жужжало, царапалось, стрекотало… Да так, что он невольно встал на цыпочки. И вгляделся в высокую траву. «Эк вас как много-то! Сплошное движение, точно на оживленной магистрали! Где я? Медом пахнет! Да откуда здесь мед, если у нас в саду и ульев-то нет? Мать честная, а ведь это лето!»

Он сообразил, что восхитительный запах идет от одуванчиков, яичными желтками покрывших траву. А белки опавшего яблоневого цвета пенились по всему саду. Эта млеющая на утреннем солнце гигантская глазунья и пахла медом. Над ней деловито кружили пчелы.

— Жить хорошо! — вслух сказал он. Потому что никто его слышал.

Стоит огласить сию великую тайну, и тут же найдутся желающие ее оспорить. Как и любую другую истину. Он замер, прислушиваясь к звукам согревшегося и проросшего сразу во всех направлениях сада.

Но вдруг…

В симфонию лета вторглось что-то инородное. Звук, который он без колебаний назвал бы лишним. Сердце летнего утра невольно забилось: за старым, покосившимся забором послышались звуки города. Алексей пропустил бы мимо ушей рокот моторов. Но голоса… Голоса" его насторожили. А главное то, что говорили приехавшие люди. Это было что-то из прошлой жизни. Из неудачной карьеры оперативного работника, мента.

Он подошел к забору, возле которого густо росли вишневые деревья, и осторожно раздвинул ветки. В данном случае это было не любопытство, сработал инстинкт самосохранения. Там, у дома соседа, угадывалось какое-то движение, но в суть его так же трудно было проникнуть, как в сплетение тугих ветвей. Зачем они здесь? Что такое случилось, если понадобилось вызывать милицию? Уйдя из оперов, он дал себе слово ни во что не вмешиваться. Вздохнув, отпустил ветки, которые, распрямившись, тут же закрыли ему обозрение. Не спеша Алексей пошел в дом, чувствуя, как потяжелели от влаги кроссовки. Коси коса, пока роса…

Саша уже встала. Она была на четвертом месяце беременности, под слабо завязанным пояском домашнего халатика угадывался небольшой животик. Алексей, конечно, за нее волновался. Одна, на даче, на четвертом месяце! Мама Алексея уехала в санаторий. Он давно ей это обещал, а тут подвернулся случай, и деньги нашлись, ко-I торых раньше не было. Саша сказала: «Лучше! сейчас, когда у меня срок небольшой, чем в конце лета». Алексей ее понял. Почему-то жена и I свекровь не слишком ладили. Вот ведь обе — замечательные женщины! И так похожи в своей | замечательности, что никак не могут найти общий язык! Впрочем, Саша справлялась и одна. Острый токсикоз первых трех месяцев уже прошел, чувствовала она себя прекрасно, расцвела и похорошела. Алексей клятвенно заверил, что скоро выпросит у Серебряковой отпуск.

Саша варила овсяную кашу на электрической плитке и то и дело облизывала ложку маленьким розовым, как у котенка, язычком. Сережка бегал около дома, ожидая друга, который обещал принести водяной пистолет. Алексей, обещал привезти ему эту игрушку и опять забыл, потянул носом аппетитный запах и сказал:

— Сашка, кончай облизывать ложку! Ты все слопаешь, пока каша варится и нам не хватит.

Он вдруг почувствовал, что голоден, как волк. Так надоели чизбургеры-гамбургеры! Хочется простой овсяной каши!

— Все равно половина моя, — сказала жена.

— Это с чего ж половина?

Алексей свято соблюдал правила игры. Он якобы забывает о ее беременности, она в шутку его ругает. Беременным женщинам надо во всем потакать.

— Нас двое. — Саша погладила себя по животу, вздохнула и снова облизнула ложку. — А ты зачем поднялся в такую рань?

— В саду хорошо. И давно такая погода? Саша засмеялась:

— Лешка, ну ты даешь! Да уже с неделю! Ты что, гном?

— Почему гном? — слегка обиделся малорослый Леонидов.

— Подземный житель. Сидишь на мешках с деньгами и никуда не можешь отойти.

— Разве я маленький и горбатый? Нет, ты посмотри, посмотри! — Леонидов расправил плечи и втянул живот.

— Да куда там смотреть? Зарядку, небось, делать давно перестал?

Это была святая правда. Недавно вылупившемуся из яйца государственной службы коммерческому директору крупной частной фирмы было не до физкультуры.

— Не наступай мне на больную мозоль, — тяжело вздохнул он. — Кстати, я похудел.

— Да? — прищурилась Саша. — Я не заметила.

— Ах ты… — Алексей попытался ее обнять.

— Лешка, отстань! Каша сгорит!

— Все равно мне не достанется, я и бутерброды поем.

— Ну тебя! Сережка войдет…

— А мы потихоньку… Хочу целоваться… Я соскучился…

И он в самом деле полез с поцелуями. Она продолжала отбиваться.

— Нечего было спать ночью.

— Сашенька, я не хотел, оно само так получилось. Прилег на минутку, думал тебя дождаться, и — хлоп! Очнулся утром, а ты так сладко спала, что жалко стало будить.

— Устал?

Он тяжело вздохнул:

— Ты же знаешь, я никогда раньше этим не занимался. Но если меня запрягли, я все равно повезу, сколько бы не навалили на мой воз. Характер такой.

— Не жалеешь, что Серебрякова тебя тогда сманила?

— Нет, Сашенька, меня не сманивали, я сам полез. Хотя на символических дверях в новую жизнь висел огромный плакат с изображением черепа, скрещенных костей, и предостерегающей надписью: «Не влезай, убьет!». Поганая вещь — самолюбие. Доходу от него никакого, одни неприятности. Все время что-то кому-то доказываем. Себе же во вред.

— Значит, пожалел? — спросила жена, помешивая кашу.

— Ты-то довольна? Зарплата коммерческого директора — это тебе не ментовское жалованье. А как вас, три рта, прокормить? — Он погладил Сашу по животу.

— Ох, сварилась! — Она подхватив полотенцем кастрюльку, побежала в дом.

— Сережка, иди есть! — крикнул в окно Алексей.

За завтраком жена сказала:

— Леша, у тебя усталый вид.

— Обычный, — отмахнулся он. — Бессонницей не страдаю, очень даже наоборот. Малыш, ты не переживай, у меня еще огромный невыработанный ресурс в организме. Я небольшой, но жилистый, протянем. Кстати, ты не в курсе, что там за шум по ту сторону нашего левого забора?

— Какой шум? — удивилась Саша.

— Подозрительный. Мне кажется, там работает опергруппа.

— Совсем заработался, — покачала головой Саша. — Галлюцинации начались. Да что там может быть, когда такой спокойный человек живет?

— Кто?

— Паша Клишин, писатель.

— И даже так? Просто Паша? Не какой-нибудь Павел ибн Хоттаб, или как там его, а посемейному: просто сосед Паша.

— Это что? Фу! Ревнуешь? Не поверю!

— Да. Я ревную. Ты здесь неделю живешь одна. А за забором Паша. Сколько ему лет? — подозрительно спросил Алексей.

— Мы учились в одной школе, он чуть постарше меня. Наши отцы вместе на заводе работали, в одном цеху. Вот и достались дачные участки рядом.

— Паша, значит. — Леонидов сердито засопел.

— Ну да. И не надо так коситься. Знаешь, какой он красавец? У него от женщин отбоя нет! Зачем ему такая, как я, замужняя да еще и беременная?

— Цену набиваешь! Ну спасибо, утешила! Молодой красавец сосед по имени просто Паша в непосредственной близости от моего сокровища! В одной школе учились, отцы в одном цеху работали. Давняя дружба, значит.

— Между прочим, я помню, какие у вас на фирме девушки работают. Мы еще посмотрим, кто больше имеет права ревновать. Я беременна, а у меня есть опыт, как себя ведут мужчины в таком случае. Они ищут приключений на стороне.

— Нашла кого вспомнить! Этого мерзавца! Заневского! Между прочим, самая красивая девушка на фирме — твоя лучшая подруга Анечка Барышева. При ней особенно не разгуляешься. — Он вздохнул и, доедая кашу, поинтересовался:

— Так чем занимается твой красавец сосед?

— Я же сказала. Он писатель.

— Да ну!

— Нуда!

— Самый настоящий писатель? Живой писатель?

— А что тебя так удивляет? Писатели — это не марсиане.

— Почти одно и тоже. И что он пишет?

— Книги.

— Какие?

— Он прозаик.

— Про заек, значит, пишет. Любитель природы, значит.

— Не остроумно. Шутка с огромной бородой.

— Зато актуально. И что наш дедушка Мазай? Богатый и знаменитый?

— Нет. Он не из знаменитых, — спокойно ответила Саша. — Публикуется мало. И я этому не удивляюсь. Мне не нравится, как он пишет. Это какой-то авангардизм. Или бред.

— Он что, сумасшедший?

— Дался тебе этот Клишин! — в сердцах сказала Саша. — Леша, это уже не смешно! Поговорить, что ли, больше не о чем?

— Все. Закончил. Можете предложить свою тему для беседы за завтраком, мадам.

— Помой посуду.

— Что?! Это не тема. Это занятие, причем занятие не для настоящего мужчины!

— Тогда принеси воды. В бочке уже ничего не осталось… Недельный запас мы с Сережкой израсходовали. А теперь хотим мыться. За тобой еще и душ. Это занятие для настоящего мужчины?

— Да уж! Вот тебе и гимнастика! Ладно, спасибо за кашу. Пойду исполнять супружеский долг. Что в него входит, кроме обязанностей водоноса?

— Полить помидоры в парнике, терраску изнутри обить фанерой, и…

— Все, все, все. А зачем терраску-то?

— Там дует, и ночью комары в щели лезут.

— Хорошо, что не молодые и красивые соседи!

— Ты опять?

— Насчет терраски я Серегу Барышева попрошу. Ты же знаешь, что от меня в этом деле мало толку. А он — парень деревенский. Приедет, и все будет тип-топ.

— Это называется эксплуатация человека человеком.

— Ошибаешься, любовь моя. Это называется дружба.

Алексей вышел в коридор и первым делом заглянул в бочку. Да, действительно. Воды больше нет. Больше нет воды. Как ни крути, а нет ее, и все тут! Ни капли! А до колодца метров сто. Не Сашку же туда гонять! Он взял два ведра и вышел на крыльцо. Эх, все равно хорошо! И тут в его душу закралось сомнение: а хорошо ли? Потому что калитка, распахнулась, и молодой человек в джинсах и светлой рубашке вошел в нее с решительным выражением лица. У Алексея сразу появилось дурное предчувствие. Он знал, именно с таким выражением лица одни люди доставляют другим массу неприятностей.

— Здравствуйте? Вы хозяин? — спросил молодой человек.

— Я хозяин. Добрый день.

Поняв, что разговор будет долгим, Алексей поставил ведра на крыльцо.

— Михин Игорь Павлович, старший оперуполномоченный районного отделения милиции. Вот мои документы.

Алексей взял удостоверение, открыл и усмехнулся:

— Бывает.

Капитан, значит. Итак, встретились два капитана, один из которых бывший.

— Вы это о чем? — насторожился Михин.

— О себе. Так что там случилось на даче у соседа, Игорь Павлович? Убийство?

— А вы откуда знаете?

— Допустим, догадался.

— А документы у догадливого имеются?

— Права. В доме.

— Предъявите.

— Обязательно. Только у нас не допрос? Так я понимаю? И вы не следователь. Может быть, вы мне на слово поверите? Что я Леонидов Алексей Алексеевич, коммерческий директор фирмы «Алексер»?

— Коммерческий Директор? Фирмы «Алексер»?

Михин хмыкнул, покосившись на «Жигули» пятой модели. Потом выразительным взором окинул старый дом. Никак не особняк. Да и ремонта требует. Где железные ворота? Газонокосилка? Цветник у порога? Розы с мимозами? Дорожка, посыпанная речным песком? И вообще. «Вообще, коммерческие директора так не живут», — понял Алексей и сказал:

— Люблю, знаете ли, народность. Стилизацию, так сказать. На самом деле это «Мерседес», замаскированный под «Жигули» — и кивнул на машину.

Михин при этих словах позеленел:

— Шутите, значит? Леонидов Алексей Алексеевич? Настроение хорошее?

— Да. Хорошее. Погодка-то сегодня, а? На небе ни облачка! А коммерческий директор я всего-то несколько месяцев. Половину из которых вникал в суть.

— Настроение, значит, хорошее. А вот у меня отвратительное!

— Хотите и мне его испортить?

— Я хочу задать вам несколько вопросов. Относительно вашего соседа.

— А что такое? Мы не были знакомы.

— Как так?

— Да так. Это дача моей жены, я ее увидел впервые два месяца назад.

— Жену?

— Дачу. В отличие от соседа, которого не видел вообще.

— Он что, от вас прятался?

— Может быть. Кстати, а кого убили?

— Его, — мрачно сказал Михин.

— То есть писателя Павла Клишина?!

— Так вы ж его не знали? Выходит, и имя знаете, и кем работал.

— Писатели не работают, — вздохнул Алексей. — Они творят.

— Это мне без разницы. Вас от дома Клишина отделяет только забор. А его убили.

— Забор? — не остался в долгу Алексей.

— Не морочьте мне голову! Не до шуток! Убит ваш сосед.

— Присядем, капитан.

Алексей со вздохом опустился на крыльцо. Как говорится в известном мультфильме, предчувствия его не обманули. То есть зайца. Не даром вспомнил за завтраком дедушку Мазая. Пиф-паф, ой, ей, ей! А он еще спросил у жены: «Что, живой писатель?» Увы! Теперь уже мертвый.

— Могу сказать точно: я ни при чем. А вы уверены, что криминал? Что его убили? — спросил Алексей.

— Абсолютно! Согласно осмотру места происшествия… — Михин кашлянул, потом поправился: — Сегодня в восемь часов утра тело нашла женщина, которую Павел Клишин нанял для помощи по хозяйству. Время смерти установлено: вчера, в двадцать два часа тридцать минут.

— Так точно?

— Ну плюс — минус минут двадцать. Где вы были в это время?

— Вчера?

— Да.

— Здесь.

— А ваша жена?

— Разумеется.

— И что вы делали?

— Спали.

— Так рано?

— Знаете, если учесть, что всю неделю мне не доводилось уснуть раньше полуночи, либо вообще часу ночи, то для меня в самый раз.

— А для вашей жены?

— Она беременна. И устает за день. Да, она тоже рано легла. Раньше меня. И тут же уснула.

Даже если не рано. Даже если не легла. Будет он подставлять Сашку! Да на любого, кто ее тронет, накинется бультерьером!

— Что ж, и вы оба ничего не слышали?

— А что, капитан, стреляли? — таинственным шепотом спросил он.

— А вы разве слышали выстрел?

— Ну на выстрел я бы среагировал. У нас с вами получается разговор глухого с глухим. Вы меня ловите, а я не собираюсь убегать. Потому что ни в чем не виноват. Мне нечего скрывать. Так что там: нож, петля, яд?

— Мне не нравится ваш тон.

— Что поделаешь. Такова уж моя манера общения. Жена тоже жалуется.

— Как я ее понимаю!

— Тем не менее она моя жена.

— Хорошо. — («Еще бы!») — Допустим, его отравили.

А это уже плохо. Лучше бы его убили ребром ладони, перебив шейные позвонки. Тогда бы и его, и Сашу сразу исключили из числа подозреваемых. Ну откуда это дурное предчувствие?

— Цианистый калий?

— Откуда вы знаете? — Михин напрягся.

— Классика, капитан. Классика.

— Вы читаете детективы?

— Скорее, я их пишу, — вздохнул Алексей, вспомнив бывшую работу. Бывало в его практике и такое: смерть от отравления цианистым калием. И уголовное дело, возбужденное именно по этой причине. Да, он когда-то об этом писал.

— Вы что, тоже писатель?

— Графоман. Но с этим уже покончено. Значит, цианистый калий. И достать его не так-то сложно.

— А вам?

— Мой мотив?

— Так вы что, юрист?

— Я человек, чья вина еще не доказана. Есть такая вещь, как презумпция невиновности. А со мной уже разговаривают так, будто мне предъявлено обвинение.

— Извините.

— Вот это уже лучше.

— Так ваша жена постоянно живет на даче?

— Уже неделю. Она работает учителем в общеобразовательной школе. У нее начались каникулы как раз неделю назад, и я перевез их с сыном сюда.

— И какие у нее отношения были с покойным?

— Они, кажется, учились в одной школе, — осторожно сказал Алексей.

— А он тоже жил на даче один.

— Могу за него только порадоваться. Мне самому в последнее время катастрофически не хватает одиночества. Жена с вами разговаривать не будет. И рассказывать о своих отношениях с покойным. Она-то уж точно ни при чем.

— Значит, не хотите следствию помочь.

— Хочу. Но еще больше я хочу, чтобы не трогали мою жену. Вы не расслышали? Она беременна. Ей нельзя волноваться. Со мной можете делать все, что угодно, но ее не трогайте. Иначе я приму меры.

— Вот даже как!

— Послушайте, Игорь Павлович…

По старой привычке Леонидов все еще сразу запоминал имена. Когда идешь на контакт и хочешь получить информацию, ничто так не раздражает собеседника, как небрежное отношение к его имени.

— Послушайте, не могли бы вы мне показать… Ну, что там, в доме. Как он лежит. Обстановка на месте происшествия. Пригласите в качестве понятого, что ли.

— Это еще зачем? У нас уже есть понятая.

— Та тетка, которую писатель нанял для ведения своего холостяцкого хозяйства?

— Вы ее знаете?

— Ну откуда? Никого я здесь не знаю. Я же вам сказал.

— Тогда с чего вы взяли, что тетка, а не молодая девушка?

— Потому что покойный был красавцем, по словам моей жены. Он на даче наверняка от баб отдыхал, зачем ему еще и здесь молодая смазливая домработница? Нет, он должен был приискать особу, которая ему в матери годится.

— Я никак не пойму…

— И не надо. Так можно?

— Что ж, пойдемте. Может, вы и вспомните чего. И протокол осмотра места происшествия подпишите. Второго понятого у нас нет, это точно. Следователь сказал, веди соседа и лучше чтоб был мужик с крепкими нервами. А то домработница ревет белугой.

— Что ж вы мне тогда столько времени голову морочите?

— Я вас проверяю, — важно сказал Михин. «Мальчишка! — подумал Алексей. — Молод для капитана. Только-только получил очередное звание? Новую должность?».

Они вместе вышли на улицу. Вдоль забора рос густой кустарник с колючками и желтыми Цветами. Алексей не сразу даже вспомнил, что это акация, так его выбила из колеи смерть писателя. Не то чтобы он был полон сострадания к Павлу Кпишину. Еще чего! Но Саша! Мало ей досталось! Давно уже дал себе слово, что будет ограждать жену от общения с представителями законной власти. Что больше никаких следователей, протоколов, опознаний… И вот вам, пожалуйста! Подложил им свинью Павел Клишин! А еще писатель называется!

Дача Павла Клишина была последней в ряду домов по правой стороне. Сразу за ней начинался смешанный лес, и грунтовая дорога вела от ворот к шоссе, засыпанному гравием. Подъездов к дому было два: один с улицы, другой через лес, с противоположной стороны. Та, лесная дорога, была в плохом состоянии. И зачем она там была? Куда выходила? Может быть, когда-то по ней выезжали на сенокос, либо за дровами? На телеге, не на машине. Но Клишин эту дорожку держал в резерве. Не по ней ли к нему в дом тайно приезжали любовницы? Алексей был уверен, что эта дорога тоже выходит на шоссе. И проехать по ней можно. На хорошей машине с мощным мотором — вполне! Грязновато, конечно, но потом можно и в мойку заехать. Почему-то он был уверен и в том, что любовницы Павла Клишина были из богатых. Такой роскошный парень на мелочи размениваться не станет. Если Саша, конечно, не преувеличивает насчет его внешности.

Что же касается самой дачи… Как и у Леонидовых, дом был не новый. Всё просто, без затей, по образцу времен строительства развитого социализма. Когда и раздавали заводским эти участки. Но не так давно дом подрубили, подвели под него кирпичный фундамент, заново покрасили, пристроили еще одну террасу, отделали под жилую комнату второй этаж. Словом, на лицо был капитальный ремонт. И закончили его только-только. Пахло масляной краской, влажными опилками. Дом был выкрашен в приятный голубой цвет, в такой же — забор. Имелся на участке и гараж, но ворота его были закрыты. Зато входная дверь распахнута. К ней от ворот вела асфальтированная дорожка.

Леонидов, стараясь не выдавать себя, осмотрел и калитку, и забор, и дорожку. И подумал: «Скверно! Нет, чтобы песочком присыпать! Асфальт положил! Писатель! Да еще и дождичек брызнул. А убили вчера вечером».

— В дом проходите, — сказал Михин. Алексей поднялся на крыльцо.

— Надеюсь, нервы у вас крепкие? — в спину ему спросил капитан.

«Если бы ты знал подробности про мои нервы…» — тайно вздохнул Алексей. Все-таки смерть от яда выглядит куда приятнее размозженной пулей крупного калибра головы.

Опергруппа уже заканчивала работу. На кухне, в самом углу, рыдала женщина лет пятидесяти. Почему так затянули с приглашением второго понятого? Впрочем, всякое бывает. Понятых приглашают только подписать протокол и те, дрожа от страха, не глядя, ставят свою закорючку в указанном месте. Может, просто не хотят, чтобы следы затоптали. Алексей задержался на пороге.

Писатель лежал тут же, в кухне, пальцы его рук были скрючены, словно пытались зацепиться за свежевыкрашенный пол. Густые светлые волосы наполовину закрывали лицо, одна нога была поджата, другая вытянута, голова неловко повернута на бок, лицом к углу, где висела небольшая иконка. Понять, настолько ли хорош бьш Клишин, как говорила Алексею жена, сложно. Смерть не красит, а поза, в которой лежал покойный, была довольно-таки нелепой. Алексей понял только, что он блондин, скорее худой, чем толстый, и скорее высокий, чем среднего роста.

За столом расположился мужчина средних лет, как понял Алексей, сотрудник прокуратуры. Он что-то быстро писал на листе бумаги. Судмедэксперт сидел в плетеном кресле и курил, поглядывая на труп. Видимо, свою работу он уже закончил: окурки аккуратно собраны, бокалы упакованы для отправки на экспертизу, труп дактилоскопирован. Налицо присутствие второго человека. Гостя.

— Проходите, — сказал следователь, увидев новоприбывшего. — Сейчас подпишите протокол.

— А что здесь, собственно, случилось? — спросил Алексей.

— Трудно так сразу сказать, да? — усмехнулся следователь.

— Я вижу только, что на полу лежит человек.

— А что он не дышит, видите?

— Да, похоже на то, — продолжал строить из себя дурачка Леонидов. — А что там?

Он кивнул на прикрытую дверь.

— Будто не знаете? — усмехнулся Михин.

— Я же сказал, что никогда здесь раньше не бьш. Как понятой желаю все осмотреть. Прежде чем подписать протокол.

— Ты смотри, какой грамотный! — с удивлением протянул следователь. — Ладно. Игорь, покажи ему комнату.

— А яд был в вине? — трагическим шепотом спросил Алексей, прежде чем пройти во внутренние помещения.

— Что-о? Игорь? — с укоризной посмотрел на Михина следователь.

— Я ему ничего не говорил! Честное слово! «Мальчишка», — ласково подумал Алексей.

И важно сказал:

— Люблю читать детективы. Там яд обязательно в вине. Ин вино веритас.

— Случайно, расследованием заниматься не любите? — подозрительно посмотрел на него следователь. — Как мисс Марпл?

— Разве я похож на женщину? — оскорбился Леонидов.

— Ну, любопытство у вас женское.

— Я, между прочим, сосед! У меня жена здесь. Целую неделю одна. А вдруг маньяк?

— Эк вы, обыватели, чуть что, сразу в панику, — поморщился следователь. — Послушать вас так кругом одни маньяки! Видите, они сидели за столом, выпивали. Это был хороший знакомый Павла Клишина. А скорее, знакомая.

— Почему вы так думаете?

— Потому что в одной из рюмок был мятный ликер. Не мужик же его пил!

— А сколько всего было рюмок? — подозрительно спросил Алексей.

— Всего три. Вернее, одна рюмка и два бокала.

«Ну вот я тебя и раскрутил», — усмехнулся про себя Леонидов и сказал со вздохом:

— Теперь я спокоен. Значит, ин вино веритас. То есть истина в вине. Чтоб поэт умер, отравившись такой гнусностью, как водка? Это было бы неуважением к нему как к личности. Убийца был снисходителен к маленьким слабостям Павла Клишина. И вообще, это был человек благородный. Он…

— Вообще-то, в одном из бокалов была водка. А вовсе не вино, — хмыкнул следователь. — Но яд, действительно, был в вине.

— На троих, значит, соображали. Гляди-ка! — покачал головой Алексей. — Один смаковал, другой хотел напиться, третий рисовался. И по нечаянности или злому умыслу хлебнул вместе с божественным нектаром яд. Вино-то, небось, не из дешевых?

— «Бордо». Производства Франции. Красное сухое, — кисло сказал следователь, словно бы отхлебнул этого самого «Бордо».

Алексей кинул орлиный взор на буфет. Старье! Фанера на стенках пошла пузырями. За мутным стеклом — графин. И в ряд — дешевого стекла рюмочки. С аляповатыми цветочками. Он кивнул, на буфет:

— А эти, почему не берете на экспертизу?

— Они же чистые!

— Вот именно. Чистые.

— Послушайте. Идите вы… в комнату, — не Удержался следователь.

— Бегу, бегу! Темные мы, неграмотные. Коммерческие директора, одним словом.

Он шмыгнул в дверь. Михин следом. Приклеился, не оторвать! Как банный лист к спине. Алексей даже чувствовал на затылке его горячее Дыхание. Что ж, как он и предполагал, в передней был рабочий кабинет Павла Клишина.

У стены — диван для отдыха, у окна — стол, на столе — компьютер. Леонидов подошел и ткнул пальцем в кнопку «Пуск» на системном блоке.

— Э-э-э… — сказал Михин.

— Смотрели уже, Игорь Павлович? Писательские файлы?

— Вообще-то я в компьютерах не очень… — побагровел капитан. — Думаете, там может быть что-нибудь интересное?

— Спрашиваете! Разгадка тайны!

— Тогда давай. Только при мне.

Алексей опустился на стул, Михин навис за сйиной. Пока они не опомнились, как делать нечего, все срубить к чертям. Пока не опомнились… На зеленом поле появились знакомые значки. Папки. Ярлыки.

— Рабочее место писателя, — вслух сказал он. — Человек уже не сидит с гусиным пером и чернильницей, пачкая пальчики и царапая лист бумаги. И даже образ творца над печатной машинкой слегка устарел. Прогресс стремительно меняет облик древнейших профессий. Но в подробности вдаваться не будем, всякие там Интернета оставим в покое. Тем более, что модема среди подключенных устройств я не наблюдаю. Так… «Рабочий стол», очень хорошо. Где, по-вашему, хранит писатель свои шедевры, а? Конечно, в папочке «Мои документы». И что там у нас? Творчество. Вот оно. Смотрите, господин капитан Михин, очень интересный файл под названием «Смерть на даче». Откроем. Пятнадцать страниц, не густо. Это говорит о том, что Павел Клишин как раз над этой вещью и работал последнее вре-мя. Открываем. «Файл». Там у нас пунктик под названием «Сводка», а в нем же кнопочка с надписью «Статистика». Вот так:

файл: Смерть. 1. DOC

каталог: C\WINDOWS\ Мои док.1.

создан: 1.01. 10.33 сохранен: 3.06. 20.50 кто сохранил: паша число сохранений: 122.

— И что вся эта тарабарщина означает? — Михин напряженно уставился в монитор.

— Перевожу с русского письменного на русский устный. Означает это, многоуважаемый Игорь Павлович, что за пять месяцев до своей смерти писатель Павел Клишйн начал работать над весьма занимательной вещью. Уж не знаю, повесть это или роман, но название впечатляюще: «Смерть на даче». Это мы с вами пили в ночь с тридцать первого декабря на первое января водку, а на следующее утро отсыпались до часу дня. Потом доедали пропитанные майонезом салаты и похмелялись. — При этих сло-вах Алексея Михин хмыкнул. — А он работал.

В первый же день этого года, в половине одиннадцатого утра уже начал карябать шедевр, оказавшийся пророческим. Ив тот день, когда его убили, а кстати, из чего вы делаете вывод, что его убили?

— В доме следы посторонних людей, на столе два бокала и одна рюмка, много чужих отпечатков, да и приходящая домработница говорит, что Павел Андреевич кого-то ждал…

— Так вот, пока он ждал, открыл эту самую «Смерть на даче» и стал с ней работать. И, вероятнее всего, это занятие и прервала его собственная смерть. Ну-ка, что там у нас: «…Пальцы мои скрючены…»

Леонидов успел дочитать только до слов: «Мое тело лежит…», как Михин спохватился:

— Э-э-э… Не положено! Как все это убрать?

— А можно мне это себе на дискетку скопировать? Тут целая коробка такого добра, не пожалейте! Уж очень впечатляет.

— Все это будет опечатано, а потом отдано наследникам, в законное пользование. Нечего вам сюда лезть. Не имею права. — Ретивый оперуполномоченный прижал правую руку Алексея к столу. Блокируя пользование «мышью».

— Хоть дочитать дайте эти пятнадцать страниц, что вам, жалко? — взмолился Алексей. — Интересные вещи пишет покойник! И как образно выражается! Даже мурашки по коже! Может, это и называется талант? А? Кстати, и про цианистый калий пишет, им, мол, отравили. Как вам?

— Я сам почитаю. Сейчас скажу следователю. Он распечатает.

— Осторожно только. — Алексей высвободил руку. — Не сотрите ненароком файл. Лучше скопировать на всякий случай на несколько дискет. Хотя я уверен, во-первых, в том, что это и скопировано и распечатано на бумаге, а во-вторых, что это только отрывок. Львиная доля «Смерти…» почему-то стерта или перенесена на другой носитель и кому-то отдана. Может, даже в редакцию.

— С чего такая уверенность?

— Не мог же человек оставить столь удачную вещь на пятнадцатой странице! То есть начать писать и вспомнить о ней только через пять месяцев. Посмотрите на число сохранений: 122!

— Ну и что?

— А то, что этот файл открывали по меньшей мере 122 раза, и все 122 раза делали в нем изменения. Что ж он, каждое слово, что ли, по столько раз исправлял? Этот факт говорит о долгой, кропотливой работе над вещью. Так я думаю, хотя я и не писатель.

— Где же все остальное?

— Ищите. Но если такой роман действительно существует, то это будет самое странное дело из всех, которые я знал.

Тут Леонидов понял, что проболтался. Ми-хин уставился на него с интересом:

— А много дел вы знали? Так кто вы на самом деле?

— Человек. Коммерческий директор фирмы «Алексер», я же вам уже сказал. Можете позвонить на место работы.

— Почему ушли из органов? — . сурово спросил Михин.

— Вы вторгаетесь в частную жизнь. — Алексей поднялся со стула. — Займитесь лучше записями потерпевшего, а мою персону оставим пока в покое. Я отдыхать сюда приехал, и, между прочим, мне с понедельника опять пахать. Есть ко мне еще вопросы?

— Появятся.

— Когда появятся, заходите. А если нет — всего хорошего. Моей жене в ее положении очень вредно волноваться.

— Не забудьте подписать протокол.

— Не забуду, — пообещал Алексей и направился к выходу. Самое интересное уже случилось: он нашел «Смерть…»

У старого комода Леонидов задержался. Потому что увидел фотографию. На фотографии был улыбающийся блондин. Алексей понял, что это хозяин дома, тот самый Павел Клишин. Не удержался, взял в руки фотографию, невольно почувствовав зависть: «Да, хорош!»

Даже если Павел Клишин был просто очень фотогеничен, этого уже хватило бы с лихвой для того, чтобы позировать для обложек женских журналов. Его лицо притягивало к себе, словно магнит. Магнетический взгляд синих глаз парализовывал волю. Хотелось в них утонуть и хотя бы в смерти почувствовать блаженство полного обладания. Павел был ярким блондином, а если уж вдаваться в поэтические сравнения, волосы его были золотыми, губы алыми, зубы белыми, и вообще, весь он был такой же, как джентльмен с рекламного плаката зубной пасты. Чистенький, внушающий доверие и желание обязательно эту самую пасту купить.

Тут же, на комоде, лежали и другие фотографии. Поскольку Михин его сразу не остановил, Алексей взял всю пачку. Быстро перебрав ее, пришел в уныние. На большинстве фотографий рядом с писателем были женщины. Женщины и еще раз женщины: разных мастей, возрастов, объемов груди и бедер и в количестве достаточном, чтобы Леонидов понял — следствию придется туго.

«Похоже, это был не человек, а толстенный любовный роман! При таких-то физических данных! В плавках тут его нигде нет?»

На южных фотографиях Клишин был и в плавках, и даже в очень откровенных. Потому что скрывать физические недостатки ему не было нужды: у него почти не было этих самых недостатков. Строен, тонок в талии, но с плечами широкими, как и полагается настоящему мужчине. Брюшной пресс и плечевой пояс наводили на мысль о регулярных занятиях в тренажерном зале. Участки его кожи, не защищенные одеждой, радовали взор изумительным золотистым загаром, который бывает только у натуральных блондинов. «Южный» Клишин походил на спелый персик. Аппетитный, сочный, покрытый золотистым пушком. Так и хотелось его съесть.

«Черт его знает, зачем он писатель? Нижнее белье бы лучше по телевизору рекламировал, или презервативы! Бывает же такое!» — мелькнула мысль, пока Михин вставал из-за стола, чтобы отобрать фотографии.

— Ох, и долго же вам придется устанавливать, ху из ху здесь! — позлорадствовал Алексей. — Запаритесь, бедняжки!

Очутившись в кухне, он еще раз бросил взгляд на мертвое тело: смерть съела с лица яркие краски, а значит и составляющие суть его редкой фотогеничности и физической привлекательности. Желтое, синее, алое, белое… Клишин подурнел. Лежал на полу серый, тусклый и стало заметно, что рот у него великоват, нос не слишком-то ровный, лоб чересчур выпуклый, а глаза не очень-то и большие.

Алексей подписал протокол. Все, что положено, они сделали. Остается надеяться, что раскроют убийство по горячим следам. У такого мужчины должно было быть много врагов. Брошенные им женщины, обманутые мужья…

В калитку Леонидов не пошел, к чему делать крюк? Свернул с асфальтовой дорожки к покосившемуся забору и перемахнул на ту сторону. Саша, нагнувшаяся над грядкой, ойкнула испугано и распрямилась:

— Ты что?! Пугаешь меня!

— Представляешь, твоего замечательного соседа убили!

— Леша, Леша! Не может быть!

— А чего это ты так разволновалась? Клишина, что ли, жалко?

— Жалко конечно! Но я не о Паше. Ты на себя посмотри!

— А что?

— Узнаю этот блеск в глазах. Отвратительно! Неужели не прошло? Не наигрался в «казаки-разбойники»?

— Да с чего ты взяла? — пробормотал он.

— Тебя просто распирает влезть в это дело. Я же вижу! — в сердцах сказала жена. — Не смей! Слышишь?

— Не собираюсь я никуда влезать, — надулся Алексей.

— Да? Правда?

— Ну конечно, дурочка! Я уже сказал, что ничего не знаю, что мы с тобой крепко спали. Они сами во всем разберутся. Или не разберутся. Какая мне разница? Хотя, черт возьми, какое же интересное дело! Нет, ты подумай! Он сам написал, что его отравили! И именно цианистым калием!

Прочитанный отрывок из «Смерти на даче» произвел на Алексея неизгладимое впечатление. Неужели же человек заранее знал, кто его отравит? И знал, чем?

Но почему же он тогда пил из бокала? Все это очень и очень странно. Где бы добыть оставшуюся «Смерть»?

2

День прошел спокойно. После полудня «гости» Клишина уехали, за забором стало тихо. Алексей же провел остаток дня в огороде, где были разбиты грядки с овощами и зеленью. Уехавшая в санаторий мама наказала сыну пропалывать их и надеялась, что до ее приезда они не слишком зарастут сорняками. Леонидов невольно хмыкнул. Коммерческому директору копаться в земле? На кой ему эта морковка? И помидоры в теплице? Все закончится так же, как и всегда: если будет жарко, огурцы засохнут, холодно и дождь — сгниют. Помидоры съест тля, капусту — гусеницы белых бабочек, которые так и называются «капустницы». Потом те же гусеницы доедят то, что не доела тля. Уважал он только кабачки, которые почему-то вредители не едят. Поэтому овощи вырастают до гигантских размеров, а после раздаются тем соседям, которые умнее остальных. То есть вообще ничего не выращивают, а имеют то же, что и они — кабачки. Но это было его субъективное мнение, которое жена не разделяла. И, несмотря на запрет, старалась пропалывать грядки тайком. Чтобы не допустить этого, Алексей принес в сад раскладушку и, раздевшись до плавок, растянулся на ней. Вокруг были сплошные цветущие одуванчики, а в голове то, что остается от них после цветения — белый пух. Мысли его были невесомые и из породы сорняков. «Родное Подмосковье — это зона рискованного земледелия. Так почему я каждый год должен рисковать своим здоровьем и деньгами? Семена купи, пленку на теплицу купи, отраву для тли купи… Универсальной нет. То, отчего дохнут муравьи, не действует на бабочек. На тлю не действует ничего, кроме дихлофоса, который в свою очередь действует на помидоры. Помидоры становятся несъедобными. Я с места сегодня не сдвинусь. Воды в Душ натаскаю, когда будет не так жарко. К вечеру. А терраску фанерой забьет Серега Барышев. Ему в удовольствие, он по деревне скучает…»

За такими крамольными мыслями и застукала его Саша:

— Лежишь?

Он вздрогнул и открыл глаза:

— Да. А что?

— Я знаю, о чем ты думаешь, Лешка.

— О чем?

— О смысле жизни, вернее, о бессмысленности своей сегодняшней работы на блага будущего урожая. Где лопата?

Мать честная! Ему ж велено сделать грядку! Надо кого-то там рассадить. Слова «посадить» и «рассадить» для Леонидова всегда были одушевленными. Он слишком долго занимался криминалом.

— Так, где же лопата? — снова спросила Саша.

— Близко, — сказал он, зевнув.

— Достаточно близко для того, чтобы ее схватить, когда на горизонте появится жена, но совершенно недостаточно для того, чтобы дело сдвинулось с мертвой точки.

— Ах, отстаньте, Александра Викторовна! Мы принимаем солнечные ванны! Я куплю тебе огурцов. Столько, сколько захочешь..

— Мне приятнее есть, когда свое.

— Тогда съешь меня. Я — свой. Родной и близкий.

— Леша, Леша…

— Ешь меня поедом, родная, только не заставляй копать землю.

Жена улыбнулась, простила и сказала:

— Пойдем ужинать, а?

— Уже ужинать? — жалобно воскликнул он. — Разве вечер?

— Что, жалко день?

— Еще бы! Как быстро выходные проходят! А тут еще этот твой сосед…

Пока Александра ставила на стол вареную картошку, посыпанную молодым укропом, салат из помидоров-огурцов, селедочку и початую бутылку водки, Алексей задумчиво рассматривал цветы на клеенке и молчал.

— О чем думаешь? — Саша, наконец, села за стол.

— А Сережка? — очнулся Леонидов.

— Он наспех поел и умчался на тот конец поселка, к другу.

— Ему здесь хорошо?

— Любому ребенку за городом хорошо. Так о чем ты так задумался?

— Да я все насчет писателя…

— Все-таки задело?

— Дело интересное.

— Водки выпьешь?

— Как ты узнала, что я хочу выпить?

Она улыбнулась и пододвинула к нему рюмку. Леонидов выпил и закусил селедочкой, захрустел лучком. А жизнь-то налаживается!

— Недавно я смотрел телевизор, — сказал он. — Передача была о литературе…

— Ты и такие смотришь? — подколола жена, учитель литературы.

— Речь шла о загадке смерти какого-то гения.

— Тогда понятно! Уж если загадка смерти…

— Смейся, смейся! Дело в том, что там сказали, будто бы существует теория Эйнштейна о том, что настоящий, гениальный писатель или поэт — сгусток непонятной энергии и вроде как ее проводник. Или особое, притягивающее эту энергию тело. И будто бы другие тела, которые попадают в его орбиту, могут изменить назначенное им движение.

— Ну и что?

— Понимаешь, сила прозрения таких людей настолько велика, что они способны даже предсказать собственную смерть. Только изменить ничего не могут. Вот знает человек, где и когда его убьют, но в назначенный день его туда тянет неодолимо.

— Все равно не понимаю, к чему ты клонишь?

— Передачу я видел давно, — Алексей невольно вздохнул. — А сегодня меня поразило то, что я прочитал у Клишина. Он описал, как лежит мертвый, и то, что его отравили именно цианистым калием, представляешь? Там еще дальше было:

«Мое тело лежит…» А потом Михин меня отогнал от компьютера. Что ты про все это думаешь?

— Знаешь, Леша, основное условие, при котором твои домыслы верны — это условие гениальности Павла. Или, по крайней мере, наличие у него очень большого таланта. Я читала его вещи. Конечно, я всего лишь учитель, не критик, и не литературовед, но…

— Что но?

— Это не то. Это похоже на бред. А местами я бы даже сказала — отвратительно! — Сашу невольно передернуло.

— Все гениальное сначала воспринимается современниками в штыки. Это потом начинаются дифирамбы, ахи-вздохи. А поначалу только гонения и хула.

— Не знаю. Мне не нравится, как он пишет. Впрочем, тебе стоит почитать, чтобы оставить свою блестящую догадку.

— А что он был за человек?

— Я не настолько хорошо его знала, — замялась Саша.

— Ну хотя бы в школе?

— Звезда, без сомнения. Но… Злая звезда. Помнишь сказку Оскара Уайльда? «Звездный мальчик». Красивый принц, звездою упавший с неба, смеется надо всеми, совершает отвратительные поступки и потом в наказание превращается в уродца. И только тогда начинает быть к людям добрее. Так вот, Клишину не помешало бы повторить судьбу этого принца.

— Что, он был таким злым?

— Павел Клишин был неприятным человеком. В общении. Редкой красоты, пока он молчит. Им любуешься. Но когда открывает рот, оттуда словно жабы сыплются. Жабы и змеи. И все очарование пропадает.

— А его талант? В чем была звездно сть Кли-шина?

— Еще в школе он писал неплохие для своего возраста стихи. Пародии писал на одноклассников, а потом еще и зачитывал их на школьных вечерах. Все смеялись, конечно. Это было необыкновенно остроумно, но зло. Очень зло. Я даже помню некоторые строчки. Переписывала тайком, как и все, из школьных стенгазет, где эти пародии потом появлялись. Все девочки были влюблены в Пашу Клишина.

— Ну-ка, ну-ка?

— Одна пародия называлась «Почти по Маяковскому». На парня, который не умел писать сочинения. Начало стандартное: «Я волком бы выгрыз бюрократизм, к бумагам почтения нету, к любым чертям с матерями катись любая бумажка, но эту…», а дальше уже от Паши:

«К столу сочиненья ребята несут, живой вереницей движутся.

Сдают сочиненья, и он сдает свою не тощую книжицу. К одним сочиненьям — улыбка у рта, к другим — отношение плевое. С опаской берут, например, когда, подписано Гришиным Вовою. Берут, как бомбу, берут, как ежа…»

Ну и так далее. Помнишь, небось, все в школе учили?

— Ха-ха! Смешно! А еще?

— Ну, еще про нашего комсорга, тоже под Маяковского:

«На земле бумаг до неба, В синем небе звезд до черта. Если б я комсоргом не был, Я бы стал бы звездочетом…»

А дальше о его пустозвонстве и мечтательности.

— Клишин что, Маяковским увлекался?

— Нет, почему? Были и другие пародии. «Почти по Пушкину», например, про одного двоечника:

«Сижу в этом классе, как в клетке сырой, И жду, когда Кобра отпустит домой».

— Кобра — кличка нашей химички.

«Мой верный товарищ, тетрадный листок, Все стерпит, что я нарисую в урок…» И так далее.

— Смешно!

— Разные были пародии, каждый месяц они появлялись в школьной стенгазете. И там сразу же собиралась толпа.

— И чего ж тут злого?

— Это сейчас нам, взрослым, кажется, что мило, весело и безобидно. А когда подростки… и если читают при всех? Вслух? Происходит процесс формирования личности, а про твои недостатки вдруг узнают все и начинают смеяться. Дети ведь безжалостны. Пашу даже пытались бить.

— Получалось?

— Он в старших классах тяжелой атлетикой увлекся. Говорили, напал, мол, «бзик» физического совершенства.

— Что такое «бзик»?

— Очередная бредовая идея. Клишин весь состоял из этих «бзиков», постоянно придумывал себе новый путь к совершенству. То в состояние нирваны на уроке впадет, то вобьет себе в голову, что форма должна гармонировать с содержанием. Сила воли у Павла еще в школе была потрясающая. Он бросался на штангу с таким остервенением, будто это последний барьер между ним и мировой славой. Во всяком случае, избить его было не просто, не многие рисковали.

— Девочки, наверное, просто с ума сходили?

— Еще бы! Представляешь, каким Паша стал после года упражнений со штангой? Мистер Олимпия, разделывающийся с рифмами, как повар в китайском ресторане с живой рыбой. Видел по телевизору, как они ножами орудуют? Вот так же и Паша — со словами: вскроет, обрежет, почистит и швырнет на раскаленный металлический лист: «Готово!».

— Образно. Значит, был-таки талант?

— Ну, преподаватели литературы прочили великое будущее. И даже парту, за которой он сидел, берегли. Для мемориальной таблички, не иначе. Но, все равно, Паша был подлец, — в сердцах сказала жена.

— Это еще что? Обида?

— А зачем он гадости говорил?

— Тебе?

— Всем. Там были еще и пародии на влюбленных девочек, и вообще… Павел выставлял их дурами, смеялся над ошибками в любовных записках и над их содержанием. Он еще говорил: «Пойду на свидание только к той, достойной, которая напишет маленький литературный шедевр».

— Нашел такую?

— Знаешь, Леша, ты увлекся. Теория твоя — бред. Не знаю, кого там подгоняли под какую теорию, только Клишин не подходит. Ничего он предсказать не мог и никаким гением не был.

— Что-то мне не нравится…

— Все! Слышишь? Не желаю! Хочу смотреть телевизор и говорить о приятных вещах!

— Ну хорошо… Спасибо за ужин и за интересный рассказ. Посуду помыть?

— Я пока еще не очень беременная.

— То есть?

— Животик маленький, мне не мешает. Сама помою.

— Ну смотри. Пойду по программам пошарю, новости послушаю. Может, революция свершилась? К власти пришли красные, и мне уже пора обратно в органы, чтобы прокормить семью?

Леонидов не понял, почему Александра так резко оборвала разговор о Клишине. Что-то здесь не то. Аи, Сашка! Темнишь! Сердечко опять начал точить червячок ревности. Какому мужу хочется быть рогатым? И эти фотографии… Пусть он был подлец, но зато какой красавчик!.. Может женщина устоять? Вряд ли. Неделю их разделял только забор! Неделю! А Сережка целыми днями у друга, на другом конце поселка.

Алексей сидел в комнате, молчал, уставившись в телевизор. Он ревновал, отчаянно, понимал, что это глупо и ревновал еще сильнее. В душе у него все равно кипело. Он сдерживался, пока «Времечко» не рассказало про этого кота. Позвонила какая-то девушка и, рыдая, поведала печальную историю о том, что на окраине Битцевского лесопарка, где она гуляла с молодым человеком, сидит на сосне кот. И не может слезть оттуда уже девять дней. Его хозяйка — бедная старушка, плачет, потому что не в состоянии заплатить ни спасателям, которые требуют денег, ни другим службам, с длинными лестницами либо длинными руками. Дорого.

Потом в передачу звонило много людей, и хотя были и другие сюжеты, например, про папашу, придушившего новорожденного младенца, про махинации с пивом, вместо которого в бутылки льют разведенный шампунь, всех взволновала именно судьба бедного животного! Все рыдали по этому коту, и жена Александра тоже разохалась и прослезилась:

— Нет, Леша', какие жестокие люди! Как же он там девять дней сидит, и без еды?

— Плохой кот. За каким лешим он на эту сосну залез, если домашний?

— Тебе его не жалко? А что он там пьет?

— Морду под дождевые капли подставляет. Ему хватает.

— Тебе кота не жалко?!

— Это называется «естественный отбор»: не можешь слезть с сосны, значит, плохой кот.

— Что ты говоришь?! — Саша почти плакала. Леонидов подозревал, что беременные женщины становятся жалостливыми и слезливыми, он очень любил свою жену, но дело было даже не в коте. Вернее, совсем не в коте.

— А ты представь, что я тоже сижу на высокой сосне, которая называется фирма «Алексер», ору так же душераздирающе, как этот самый кот, и тоже не могу слезть? Кому меня жалко? Кто разрывает телефон звонками и предлагает деньги, чтобы оплатить спасателей?

— Тебя туда никто не гнал…

— А его кто гнал на сосну?! И вообще, кто-нибудь кого-нибудь куда-нибудь насильно загоняет? Сами лезем, но жалеем почему-то бессловесную тварь! Кота! А мне младенца жалко! Людей, которые травятся шампунем, покупая его как пиво! Почему все так убиваются по коту?!

— Вот! Я так и знала! Стоило только появиться рядом с тобой трупу и ты… Опять! Господи! — Саша уже по-настоящему расплакалась и взялась руками за живот. Алексей испугался.

— Ну все. Я молчу. Все, Саша. Александра, слышишь?

— Это не я виновата! — рыдала она. — Ты сам…

— Конечно, сам.

— Можешь там больше не работать…

— Конечно, могу.

— Ты это сделаешь?!

— Нет, успокойся ты.

— А вдруг у меня не будет молока? Как мы его прокормим?

— Было же в первый раз?

— А вдруг?

— Хватит плакать. У тебя будет все самое лучшее, клянусь! Я не буду орать на своей сосне, спасателям тебе платить не придется. Я все-таки не такой домашний кот, мне приходилось слезать с деревьев и повыше. Не реви, Сашка, не реви. Давай не будем, а?

— Хорошо, не будем. Просто мне страшно.

— Ну, это в твоем состоянии естественно. Забудь про этого писателя, я ни слова больше не скажу. И даже о нем не вспомню. И на пушечный выстрел к его дому не подойду. Иди, ложись.

— А ты?

— Я Сережку домой загоню, посмотрю еще немного телевизор и лягу.

Она опять заплакала.

— Теперь чего?

— Жалко тебя…

— Все, иди спать. Потом ты начнешь реветь по жертвам войны в Югославии, еще через десять минут убиваться обо всех бездомных, детях. Это, конечно, правильно и понятно, но твоя задача сейчас успокоиться и подумать о своем собственном ребенке. А уж мы, несчастные орущие коты, будем решать мировые проблемы. — Он вздохнул и пошел в сиреневые сумерки, искать Сережку.

3

Он вернулся на следующий же день, капитан Михин Игорь Павлович. Вошел в калитку с тем самым выражением лица. С которым одни люди доставляют другим большие неприятности. Окинул взглядом лужайку около дома и сам дом, на стенах которого облупилась зеленая краска, из-за чего он был похож на больного стригущим лишаем. Потом увидел хозяина. Выражение лица капитана Михина стало еще жестче. Будто бы тот поймал воришку с поличным. «Воришка», то есть А. А. Леонидов, невольно насторожился.

— Здравствуйте, Игорь Павлович. Вы к нам?

— К вам. К вам лично.

— И за что такая честь?

Михин тянуть не стал, спросил сразу и в лоб:

— А какие отношения у Павла Андреевича Клишина были с вашей женой, а?

— Обычные, соседские. — Леонидов все еще боялся поверить. Неужели не ошибся?

— Да? А если вы прочитаете это?

Машинально Алексей пересчитал протянутые ему листки. Их было не пятнадцать. Гораздо меньше. Но и этого вполне хватило, чтобы он почувствовал, как земля уплыла из-под ног. Потому что на протянутых ему Михиным листках Алексей прочитал следующее:

Павел Клишин… Смерть на даче». Отрывок

«… Моя дачка расположена в живописнейшем месте: куда ни кинь взор, везде леса и поля, поля и леса. Леса на вид похожи на леса, а поля — на плитки соевого шоколада, такие же безвкусные и ненастоящие, лишенные плодородного слоя, отчего на них ничего и не растет. Зато лес действительно хорош — ароматный, как зеленый чай, и такой же полезный для измученного кислородным голоданием организма. Надо чаще гулять в лесу и насыщаться им на всю долгую-предолгую зиму. Что-то потянуло меня на гастрономические сравнения, хотя позавтракал я плотно. На природе у меня просыпается зверский аппетит, я даже боюсь располнеть. Но не это главная моя проблема. Все было бы ничего, если бы не соседи. Соседи по дачному участку — это беда. Соседи, зарывшиеся в свои грядки, как кроты. Какая пошлость! Не знаю, как быстро плодятся последние, но эти преобразователи плодородного слоя планеты с каждым годом становятся все вреднее. И количество их растет. Они уничтожают буйную растительность и сажают вместо нее ту, которую только и можно, что жрать. А годится для процесса пищеварения, как оказывается, очень многое. Вот и появляются рядом со мной все новые грядки и новые дачи, а по выходным покой даже не снится, потому что роскошью становится сам сон. Приехав на дачу, эти животные, эти кролики, эти кроты первым делом напиваются, как свиньи, и всю ночь орут "Виновата ли я…" Виноват ли я, что мне приходится это слушать?

Один такой соседский экземпляр я наблюдал вчера сквозь ветви старых вишен: маленький тощий мужичонка с красными от перепоя глазами, одетый в спортивный костюм липовой фирмы «Адидас». Меня тошнит от этого так называемого "среднего класса". Этот выскочка даже не в состоянии отличить липовый «Адидас» от настоящего! Он приехал на «Жигулях»! Подумать только! А ведь коммерческий директор! Что это за фирма такая, где не могут должным образом оплатить услуги коммерческого директора? Скорее, это фирмочка. Фирмашка. А он не директор, а директорок. Я узнал о его должности от его же жены. Эта бабенка, у которой теперь уже заметно выпирает живот (надо же чем-то удержать кормящего мужа!), бегала за мной когда-то, как кошка. Да и сейчас не прочь. Впрочем, она смазлива и не глупа. Жаль, что общение с ней не оставило во мне приятных воспоминаний. Разве что школьные… Порывшись в памяти, я даже вспомнил ее имя: Александра. Мы с ней «гуляли» в старших классах. «Гуляли» — это такое смешное слово, которым подростки обозначают определенного рода контакты между созревшими в половом отношении и весьма зелеными в моральном особями противоположного пола. Вот и с этой Александрой у меня было несколько приятных мгновений и много пустых разговоров о том, что вообще надо делать без лишних слов. Кажется тогда, много лет назад, я даже ее послал далеко и надолго, устав просвещать в вопросах отношения полов.

Я точно не помню. Их было много, этих влюбленных девочек! Но она и до сих пор не перестала вешаться мне на шею. "Чем меньше, тем больше", согласно формуле, выведенной классиком, круглая дата рождения которого стала в этом году поводом для массовых народных гуляний. Стоит быть великим, чтобы даже после смерти спаивать народ! Но мы сейчас не о литературе, а о поводе, т. е. о любви. Есть любовь — есть повод писать. Нет любви — есть повод быть счастливым.

И почему наши дачи оказались рядом? Просто напасть! Как только она приехала, у меня испортилось настроение. Я сразу понял: будет мешать работать, заглядывать через забор и делать вид, что у нее дымит труба либо течет крыта. Скорее всего, сама проделает в ней дыру, чтобы затащить меня в дом. "Ах, нет ли у вас соли?" "Боже мой, закончились спички, нечем Плиту разжечь!" Нате вам, пожалуйста, зажигал-ку — "Ах, Паша, ты ничуть не изменился! Быть Может, зайдешь? Запросто, по-соседски?"…

…Так оно и вышло: мне пришлось прийти в их дом. Не отвертелся. Этот коммерческий дирек-торок мог бы получше обеспечивать семью. Пол местами провалился, печь треснула. Понятно, силенок не хватает. Ни починить, ни денег заработать. Мне даже стало жаль беременную женщину. Конечно, я попытался что-то сделать, мне это не слишком-то удалось, но не денег же ей предлагать? На новую печь. Потом была неизменная чашечка кофе, ностальгические воспоминания о школе, о нашем неудачном романе, о том, как она даже пыталась из-за меня травиться, но вместо яда по ошибке наглоталась слабительного и целый день просидела в туалете.

Я смеялся, потому что эта Саша была временами мила, а глаза у нее такие же синие, как и у меня. Обожаю этот цвет! Имеется в виду цвет глаз. Но на этом наше сходство заканчивается. Ее сын убежал гулять, мы были одни. И мне не составило ни труда, ни отвращения поцеловать ее и сделать вид, что я все понимаю. Почему бы не воспользоваться моментом? Она ведь все равно не отстанет. У меня давно не случался секс с беременными женщинами, стало вдруг интересно. А все было так просто и откровенно, что потом мне вдруг стало скучно.

Да, я любвеобилен и не против маленьких приключений, случайных страстных ночей. Но с достойным противником, который не будет драматизировать ситуацию. Любовь с радостью, но разлука без печали. Поэтому я очень осторожен, я вижу таких же чувственных телом и мертвых душой женщин по особому взгляду, который блестит, подобно нефтяному пятну на чистой воде. Рот этих женщин слегка приоткрыт, так' же как и их стройные ножки открыты ультракороткими юбками. И в каждом их движении такая власть, что не жалко отдаться на милость победителя, впрочем, с правом выкупа из плена. Это как у Киплинга: "Мы с тобой одной крови, ты и я…" Эта кровь, эта порода охотников за удовольствием чувствуется сразу. А главное, что они не покушаются на мою свободу.

Так вот, я отвлекся. В этой женщине, в этой Александре, нет моей крови, она обычная домашняя курица, довольно-таки милая, но скучная до безобразия. Да и самой ей скучно жить. Соседа нет, и бедную женщину просто жалко. Я немного ее развлек, сделал такое одолжение. А зачем я вообще это сделал? А просто так! Минутный порыв. Или минутная слабость. Как хотите.

Жаль, что я не люблю описывать подробности интимных отношений между мужчиной и женщиной. Все эти губы взасос, долгие старания его над ее грудью, потом восторг сладкого Ущелья, плавание в океане любви и рае, разверзшемся прямо на грешной земле, а конкретно, на какой-нибудь кровати, траве, песке, тигровой шкуре… Это уже в зависимости от фантазии автора. В этом так же мало реальности, как в выигрышном лотерейном билете, единственном на многомиллионный тираж. Ха-ха! Ну было и было, ничего особо райского я не вкусил, не стоило есть то яблоко, из-за которого изгнал с небес Господь. Да мужику, по моему мнению, не очень-то и хотелось, все проклятая прародительница-баба. А заканчивается это всегда одним и тем же: "Тебе понравилось, милый?" Нет. Мне не понравилось. Потому что никаких новых открытий я для себя не сделал. Наверное, пора попробовать что-нибудь экзотическое, нестандартное в плане размера, роста и дежурного набора конечностей. Есть ли у кого-нибудь имплантированные щупальца? Надо дать объявление в газету. А лучше в Интернет. Авось, откликнутся инопланетяне!

Плохо только, что у нее есть муж, бывший мент, наверняка такой же тупой, как все представители этой мало интеллектуальной профессии. Которые, согласно анекдоту, проверяют наличие спичек в коробке, тряся перед ним своею собственною головой. Как он попал в коммерческие директора, интересно? Может это оплата за очень деликатную услугу: подсуетился найти преступника, на которого можно свалить чужую вину. Но это не такая уж редкость в нашем «правовом» государстве. Вот с этим мужиком не стоило бы связываться, он ревнив и наверняка не очень разборчив в средствах. Все они такие в ментовке! А жена его слишком болтлива, склонна к слезам и раскаяниям.

Интересно, может он достать цианистый калий? Еще бы! Человек, который ежедневно добывает для фирмы выгодные контракты, в состоянии добыть лично для себя ампулу с ядом, чтобы отомстить соседу. Наградившему его ветвистыми рогами. Можно предположить, что господа офицеры предпочитают пистолет или шпагу. Но это пережитки прошлого, и зачем нужен необоснованный риск? Кстати, я видел, как сегодня, т. е. четвертого июня, этот мужик вновь приехал на своих бежевых «Жигулях». Я ошибся поначалу: он хитрый. Отнюдь не простак. Но я же не знал, что он бывший мент! Он маскируется, не ездит на дорогой иномарке, делает вид, что зарабатывает мало и грабить его незачем, но это все туфта. "Не верю!" — как говорил Станиславский плохому актеру. Сегодня этой классической фразы заслужил своим стилем жизни каждый второй. И конечно, женушка уже проболталась насчет меня, потому что после ужина сосед прицелился на мой забор и воровато оглянулся: не видит ли кто? Потом нырнул прямо под вишни и через жидкий штакетник перемахнул на мой участок. Не ссориться же из-за бабы с Представителем своей, мужицкой, породы? Тем более что это была случайность, которая ничего для меня не значила. Так, эпизод. И если бы он просто попытался набить мне морду, мы разошлись бы с миром. Но этот тип, похоже, не из тех кто идет на компромиссы, он был настроен решительно, когда я пригласил его выпить со мной водки. Вина не решился предложить, потому что толку нет губить деликатный напиток в таких свинских желудках. Мы сели, я налил ему водки и отошел к окну, чтобы его открыть, потому что собирался курить.

Конечно, я не видел, как он подсыпал яд иначе разве стал бы пить? Да ни за что! Умереть от руки бывшего мента? Какая пошлость! Я ведь надеялся, что без разговора по душам покушение на мою жизнь не состоится. Они так любят поговорить, эти люди, привыкшие все решать через переговоры. И чего он вздернулся? Не знаю. Но именно он положил в мой бокал цианистый калий. Я свидетельствую только о том, что действительно было. Зачем мне теперь врать? Я все равно уже умер.

Мне хотелось бы написать, что этот мужик отравил меня из-за того, что нанятые мною рабочие отодвинули мой забор на двадцать сантиметров в глубь его участка. Версия звучит неправдоподобно, пришлось написать правду. Репутация женщины поставлена под удар, но современные леди этим, кажется, уже не дорожат.

Напротив, гордятся адюльтерами. А вот менты — они мстительны.

Жаль, не увижу, что будут с ним делать его бывшие коллеги, очень жаль! Но я еще успею представить себе ужасы тюремного заключения и издевательства сокамерников, пока не выпил из хрустального бокала, в который, быть может, уже насыпан яд…»

Первое, что подумал Алексей: «Если бы он не умер, я сам бы его убил!» Невольно вспомнился вчерашний разговор с женой. Да, теперь он понял одноклассников Клишина, на которых тот писал пародии. Это было не просто зло. Это было отвратительно! Какой гнусный пасквиль! Если бы этот гад описал подробности интимных отношений с Сашей, он бы его… Да что с ним теперь можно сделать? Вторая мысль была: «Значит, правда? Саша ему отдалась? Сама пригласила в дом, и…» Потом решил — если Кли-шин врет, что его отравил он, Лонидов А. А., почему история с Сашей должна быть правдой? Спокойнее… Нет, но каков мерзавец! Сашка правильно вчера сказала: Паша подлец! Жаль, что он уже умер! Алексей бы показал работнику шариковой ручки тощего мужичонку, запойного пьяницу!

Михин все понял по выражению его лица. И сказал:

— Дочитали, значит? Вижу, дочитали. Ну, что теперь скажете об отношениях вашей жены и Клишина?

— Откуда это?

— А из той книги, что вы вчера начали читать. «Смерть на даче» — последняя работа писателя Павла Андреевича Клишина, — важно сказал Михин.

— И что там еще, на остальных страницах?

— Ну, остальное не так интересно. Для следствия, я имею в виду. Там философские размышления о писательском труде, о жизни, о людях. Тоска, одним словом. Но это… Это улика. Вы знали про Клишина и свою жену? Об их связи?

— Не знал. Потому что ничего не было. И сейчас не верю.

— Да? А покойный был другого мнения. Так где вы достали яд?

— Я не был у Клишина в тот вечер, все это его фантазии. Не понимаю, только, зачем? Какую цель он преследовал, сочиняя этот пасквиль?

— А он пишет, что были, — насупился Михин.

— Вот именно. Сами посудите, когда он мог это написать? Не при мне же! Если я там действительно был. Значит, по логике вещей меня там не было. Ну написал это за час, за два до того, как умер. Откуда он знал, что я к нему приду? Что захочу отравить? Не пророк же он! Не ясновидящий!

— Допустим. Но Клишин дает нам мотив. Вы могли его убить. И как насчет вашей жены? Вы уверены, что за время вашего отсутствия между ней и Павлом Клишиным ничего не произошло? Все ж таки покойник был редкой красоты мужчина. А она всего лишь женщина. Так вы уверены, что ничего не было? — повторил вопрос Михин.

«Не уверен, — тут же подумал Алексей. — Они ведь старые знакомые. В одной школе учились. Клишин — ее первая любовь, грезы юности. Я не уверен».

— Со своей женой я сам поговорю. На основании записок мертвеца вы все равно не можете меня задержать. Ищите улики.

— Да? А вот это?

Михин, торжествуя, достал из чемоданчика, похожего на докторский, прозрачный целлофановый пакетик. В пакетике Алексей увидел шелковый голубой платок и металлическую заклепку с надписью «Райфл». И почувствовал запах ландышей. Алексей узнал и платок, и заклепку. Платок Сашин, заклепка — от его собственной старой джинсовой рубашки, в которую он переодевался, когда приезжал на дачу. Что касается платка… Саша повязывала его на голову. Ей очень шел голубой цвет.

— Где нашли? — хрипло спросил Алексей.

— Платок в спальне наверху, заклепку на кухне. Когда прочитал записи Клишина, решил еще разок пошарить у него на даче насчет улик.

— Санкции на обыск в моем доме у вас нет, пока вы мотаетесь за ней в город, к следователю, я растапливаю печь и сжигаю рубашку. Как вам это?

— Вы, вы, вы… — побагровел как рак Михин.

— Плохо работаете, капитан. Новичок, да? Такие улики надо хранить до последнего и выкладывать на стол как главные козыри. В кабинете у следователя. А вы пакетиком передо мной трясете.

Михин проворно спрятал пакетик в свой чемоданчик. И сказал:

— Если вы сожжете рубашку, я буду расценивать это как признание. Что касается платка…

— Что касается платка, Клишин просто-напросто его стащил. Чтобы придать своему пасквилю правдоподобность. И все это косвенные улики, яда у меня никогда не было.

— Вы давно уже от него избавились. С вашим-то опытом! Удивляюсь, как не избавились до сих пор от рубашки? Не заметили, что потеряли заклепку?

— Никогда не думал, что окажусь в такой дурацкой ситуации, — невольно усмехнулся Алексей. — Черт! Даже не верится! Но это же полная чушь!

— Отчего же.! Смотрите, сколько против вас улик! Показания Клишина — раз, платок, удостоверяющий, что ваша жена была в спальне по-койного — два, заклепка, опять же удостоверяющая, что в доме потерпевшего были вы — три. Осталось выяснить, где вы могли достать яд, и найти свидетелей, которые видели, как вы заходили к Клишину. Окно у него на кухне было открыто. Может, кто-то шел мимо; Если найдется таковой товарищ, ваше задержание — вопрос решенный. А дальше вы сами знаете.

— Я не дурак, все понял.

Вот именно, что Леонидов знал. Обо всем, что может случиться дальше. И ему вдруг стало не по себе. С них станется! Мотив-то налицо! Кто знает, какие еще сюрпризы приготовил Клишин. Вдруг где-нибудь в доме его соседа, тощего мужичонки с красными глазами, запрятан яд? Ему захотелось перетряхнуть весь дом.

— А моя жена? Ей вы — не поверите? — спросил Алексей.

— Показания супруга в расчет не принимаются. Конечно, она покажет, что законный муж в тот вечер не выходил из дома, кто ж сомневается?

— А если она покажет, что никакой связи между ней и Клишиным не было?

— Разумеется, не было. Ха-ха!

— А если и правда ничего не было?

— Докажите.

— И докажу! А пока у вас нет ни ордера на обыск, ни санкции на мое задержание, прошу! — Он указал на калитку. Выметайся, мол, Михин Игорь Павлович.

— Напрасно вы так, — обиженно засопел Михин. — Чистосердечное признание, оно, знаете ли, облегчает…

— А пошел бы ты… Михин и пошел. К калитке.

— Я докажу, что ваш писатель — маньяк! — вслед ему крикнул Алексей.

Михин живо обернулся:

— А вот это вряд ли. Здоровье у Клишина было отменное. До встречи, Алексей Алексеевич. Правильно я запомнил?

— Да, это вам удалось.

Завизжали плохо смазанные петли. Калитка захлопнулась. Леонидов остался один. Он четко помнил все, что написал Клишин. Каждое слово отпечаталось в памяти, словно клеймо. Алексей попытался успокоиться и привести мысли в порядок.

«Ну никакого соседа я из ревности не убивал, точно. И в доме у него четвертого июня тоже не был. Это постулат, от которого надо оттолкнуться в своих рассуждениях. А когда Клишин все это написал? В январе? Не мог он тогда такое написать, потому что с Сашей увиделся только на даче. Увиделся в конце мая. Он не знал, что Саша замужем именно за мной. Прошлым летом сюда приезжал совсем другой человек, не я. Я появился в ее жизни только осенью. Клишину все равно было, за кем Саша замужем. Ему нужен мотив: убийство из ревности, а для этого подходил любой муж. Когда увидел меня, ему оставалось только немного изменить уже написанный текст. И внес он эти изменения, вероятнее всего, только на прошлой неделе. Там кусочёк-то небольшой, всего полстраницы. А моя работа? Упоминание обо мне, как о менте, и обо всех ментах в частности? Это Клишин мог узнать только от Александры, значит, они встречались. На даче или где-то еще, но встречались.

Значит, Саша мне изменила? Саша?! Мне?! Что сделать с ней? Убить? Развестись? Стой, стой, стой… Если Клишин соврал насчет твоего вечернего посещения, то почему он не мог соврать насчет того, что переспал с Сашей? Значит, свою невиновность ты принимаешь за постулат, а ее нет? Это нечестно. Надо просто узнать у нее и вместе подумать, что мы можем противопоставить этому чепуховому обвинению. Вот и все. Главное, что я никого не убивал. Надо выстроить линию защиты».

И он пошел искать жену. Где же она еще может быть, как не в саду? Опять пропалывает грядки. Несмотря на строгий запрет.

Жена действительно была в саду, но занималась отнюдь не прополкой. Она сидела на раскладушке, подставив солнцу бледные плечи и лицо. Глаза ее были закрыты. Он заметил пятна на щеках, круги под глазами и невольно проникся к ней жалостью. Как жаль, что Клишин уже умер!

— Саша! — негромко окликнул Алексей. Жена открыла глаза и улыбнулась ему. И он тут же понял, что поверит всему, что она скажет. Эта женщина не умеет врать и притворяться. Иначе она не была бы его женой. Алексей присел на траву рядом с раскладушкой, и как можно спокойнее сказал:

— Саша, у нас неприятности. Только не волнуйся. Давай вместе подумаем, что делать, и расскажи мне, ради бога, правду.

— Правду? Какую правду?

— Про тебя и про Клишина.

— Про Пашу? А что случилось?

— Ты, главное, спокойнее. Приходил капитан, Михин, он дал мне прочитать несколько листков из последней книги Клишина. Которая называется «Смерть на даче». И там… Ты только спокойнее. Клишин пишет, что переспал с тобой, а я будто бы из ревности задумал его за это отравить. И отравил.

Она оторопела. Так растерялась, что даже не сразу поняла, что мужа обвиняют в убийстве. Заговорила возмущенно:

— Какая чушь! Клишин со мной переспал! Я всегда говорила, что он подлец! Да я выгнала его из дома! Как только он полез с поцелуями! Тоже мне, неотразимый! Дон Жуан местного разлива! Что он себе вообразил?!

— Саша, он много чего вообразил. И написал. Возможно, из мести. Знаешь, как говорят: нет дыма без огня. Ты вчера сразу замкнулась, когда я спросил о ваших отношениях. И я понял, что огонь все-таки был. Должна быть веская причина, чтобы оболгать человека. Чем ты ему насолила?

— Это так нужно рассказывать?

— А так нужно, чтобы я сел в тюрьму?

— Ну хорошо. Ради твоего спасения. Давай только перейдем в тень, а то у меня плечи сгорят.

— Пойдем в беседку.

Старая беседка в саду могла бы стать местом романтических свиданий при луне. Если бы эта женщина не была его женой. Но он любил ее настолько, что не нуждался в романтике. И верил ей безоговорочно. Там, в тени яблонь, Саша поведала ему следующее:

— Я не верю, что Павел мог такую гадость про меня написать. Было бы из-за чего! История такая давняя и детская, что просто смешно. Знаешь, не всегда приятно вспоминать первую любовь, она никогда не бывает счастливой. Мне было пятнадцать лет, он заканчивал школу. Помнишь, я тебе рассказывала о том, как Павла в школе забрасывали любовными записками? Алексей кивнул.

— И как он заявил, что пойдет на свидание только к девушке, способной написать что-то достойное, маленький литературный шедевр? Я тогда разозлилась и написала.

— Ты была в него влюблена?

— Сначала нет, он казался мне таким самодовольным, таким… Ну, слишком уверенным в себе. И девочек было жалко, над которыми он издевался. — Она вздохнула.

— И что же ты написала? — осторожно спросил Алексей.

— Стихи. Знаешь, они не слишком хорошие. Даже банальные.

— Мне просто интересно, чем ты его зацепила?

— Несколько строчек прочитаю, чтобы ты отстал. Там было следующее:

Я не имею целью вас затронуть, Тем, что владею легкостью строки. Скажите мне, да кто же из девчонок Не написал любовные стихи?

И сами вы, читая много книжек, Себе давно создали идеал. Скажите мне, да кто же из мальчишек Любовные стихи не написал?

Потом Саша еще раз глубоко вздохнула и сказала:

— Все. Дальше не буду. Хоть умри!

— Неплохо. Я не знаток поэзии, но рифма, кажется, есть.

— Вот именно, рифма. Для пятнадцати лет это было неплохо. Паша пригласил меня в кино, как это было тогда принято. Мы стали встречаться. Конечно, все девчонки в школе умирали от зависти, но мне было не по себе. Знаешь, я была домашней девочкой, круглой отличницей, да и выкинула все это только, чтобы осадить Пашу. Я испугалась.

— Чего?

— Его силы. Он по натуре разрушитель. И делал это так просто, что не было повода даже задуматься, что же такое происходит. Наваждение! Это были отнюдь не романтические свидания. В десятом классе он уже четко знал, чего ему надо от девушки: просто и откровенно тащил в постель. И девочки у нас в школе были такие, которые ему не отказывали, но только не я. Я училась, знала, что надо готовиться в институт, на дискотеки почти не ходила. Несовременная серенькая дурочка. И тут — Павел. Весь такой…

— И ты..?

— Знаешь, я не устояла. То есть встречалась с ним тайно. Никто из моей семьи не знал. Нет, ты не понимаешь!

— Куда уж мне. Я же не красавец-мужчина!

— Да, не красавец, и не надо злиться. Ты-то сам в кого влюбился в девятом или в десятом классе? В девочку в огромных очках и со скобами на зубах? Ну, вспомни. Это естественно для такого возраста — любить самых красивых. И потом, в Павле был какой-то животный магнетизм. Ты видел его фотографии, но они не передают суть. Когда он хотел, мог быть очень обаятельным. А мне просто было интересно и хотелось чего-то взрослого. Тем более что родители и не рассказывали про такое, тогда не принято было, книжек соответствующих не было, в фильмах все заканчивалось свадьбой или двое просто лежали в постели. А что они там делали, думаешь, я в пятнадцать лет знала? Но ничего не случилось, бог, наверное, уберег. То есть последний рубеж мы так и не переступили. Я испугалась. Подруга спросила: «А ты не боишься забеременеть? Ему-то что!» И потом… Я слишком долго тянула, и ему надоело со мной возиться. Он обозвал меня сопливой девчонкой, я его ударила, и это случайно увидели ребята из параллельного класса. Представляешь? Они были рады развеять миф о Пашиной неотразимости, я на несколько дней стала героиней школы, Клишин бесился. Я так испугалась — ужас! Заперлась дома, не отвечала на его звонки, ходила везде только с подругами, короче выстояла. Потом все утряслось, начались выпускные экзамены, у меня в восьмом, у него в десятом, и стало не до того. Но так Пашу в школе никто из девчонок еще не обижал.

— Какая детская история, — пожал плечами Алексей. — И сколько лет после этого прошло!

— Ну да, детская. И именно история. А я и не говорю, что была драма.

— И из-за этого он затаил зло? Не верю!

— Но это все, Леша! Я тебе клянусь! Больше ничего между нами не было, честное слово! А потом, надо знать Пашу. Он был необыкновенно злопамятен, просто ужас какой-то! Хорошее редко помнил, но зато всех, кто его когда-то обидел, поминал при каждом удобном случае. Отвратительный характер! Я откровенно удивилась, когда он на днях пришел ко мне и стал вспоминать ту давнюю историю. И все пытался докопаться, любила я его тогда, или не любила. Зачем ему признания в том, что было в душе у пятнадцатилетней девочки?

— Значит, он все-таки приходил? Печку замазывать?

— Какую еще печку? Я сама все делаю и не собиралась с ним общаться. Хотя, конечно, он стал еще красивее, чем в школе. Это надо признать. Тогда был еще мальчишка, стал мужчиной. И он очень за собой следил. Даже здесь, на Даче, бьш идеально выбрит, от него пахло дорогим одеколоном, волосы аккуратно причесаны. И эти необыкновенные глаза… Кто его не знал, мог подумать, что Павел красится. Употребляет косметику. Носит цветные контактные линзы. Нет, это ему подарила природа. Яркие цвета. Он входил, и казалось, что в комнате становилось светлее. Но я после той детской истории настороженно отношусь к красавцам. К тому же я беременна, мне ни до чего и ни до кого. Понимаешь? А он пришел, расселся тут, потребовал кофе, стал вспоминать наши детские глупости, шутить, что влюбился в меня тогда ни на шутку. Влюбился! Паша! Да никогда не поверю! Это был какой-то умысел, что-то ему было надо. Но что — я так и не поняла.

— Может, тебя? Он же лез с поцелуями? Пытался тебя соблазнить? Только честно, Саша, я не буду обижаться.

— Знаешь, пытался, но как-то вяло. Это не страсть. Когда действительно хотят женщину, мужчины ведут себя не так. А для чего Паша ко мне полез, не знаю. Во всяком случае, он нисколько не обиделся, когда я его выпроводила. Было такое ощущение, что для него все это уже случилось. Понимаешь?

— Прекрасно понимаю! Я сегодня прочитал о том, как он переспал с моей собственной женой, и не скажу, что это было приятно. Скорее, напротив.

— Паша это описал?!

— Ну, не в подробностях. То есть без пошлостей. Но что со мной было!

— Бедный Лешик… Ну и сволочь же Паша! Хотя о покойниках плохо не говорят. Но разве так можно? — покачала Саша кудрявой головой.

— А когда он был у нас дома, один в комнате не оставался?

— Конечно оставался! Не могла же я его все время караулить и развлекать? Я делала вид, что у меня куча дел и его присутствие в доме не желательно, но он не уходил.

— Еще бы! Ему же надо было украсть твой платок и выдрать пуговицу из моей джинсовой рубашки! Поэтому он и не уходил.

— Но зачем?

— Не знаю. Почему-то ему необходимо было убедить следствие в том, что я отравитель. Что здесь такое, и при чем книга, которую он написал? Вообще, в этом есть какая-то мистика. Чтобы понять, зачем он это сделал, мне надо понять, что это вообще был за человек. Сам ли он это придумал, или надоумил кто?

— Леша, что же будет? Тебя же подозревают в убийстве!

— А ничего, — бодро сказал Алексей. — Успокойся, малыш. Яда у меня не было, Клишина я не убивал, ты с ним не спала. Хорошо бы найти свидетеля, который подтвердит, что я никуда не ходил. Был дома.

— Я могу подтвердить.

— Нет, милая. Ты не в счет. Ты жена, — вздохнул Алексей. — Хотя и самая лучшая на свете, но это ничего не меняет.

— Жаль. — Саша на минутку задумалась, потом сказала: — Постой, ты же приехал в девять, а в десять уже уснул. Во сколько его убили?

— В половине одиннадцатого.

— Я смотрела телевизор, потом, в начале одиннадцатого, Марья Семеновна привела Сережку домой. Он еще весь в грязи вымазался. Она спросила, где муж, приехал ли? А я кивнула на занавеску, которая отделяет спальню: намаялся, мол, и спит. Ты еще так сладко сопел носом.

— Это хорошо! Соседка слышала, как я сладко сопел носом в начале одиннадцатого. Как раз в то время, когда, как утверждает в своей книге Клишин, сыпал ему в бокал яд. И она сразу ушла?

— Леша, где ты видел, чтобы две женщины летом, да еще на даче, да еще вечером, встретившись, разошлись через пять минут? Не обсудив, что, где и у кого взошло?

— Действительно, это было бы сюжетом для маленького фантастического рассказа. Сколько вы обсуждали свои грядки?

— Ну не меньше двадцати минут.

— Что ж, родная моя, это уже почти алиби! — Он довольно потер руки. — Можно зацепиться, если что. Да, Паша подсунул нам с тобой свинью! Надо еще думать, как я могу доказать, что не травил эту скотину!

— Леша, он же умер! Не ругайся так!

— И слава богу! Что умер! Вернее, слава богу, умер до того, как у меня появилось желание его придушить! А скорее, слава дьяволу! Он еще позволил себе обругать всех ментов! Будто бы они тупицы! Обозвать эксперта алкоголиком и мерзавцем! Моя профессиональная гордость задета! Тоже мне, непризнанный гений! Это свидетельство недалекого ума: валить всех в одну кучу и подгонять под какой-то стереотип. Можно подумать, среди писателей все интеллектуалы! Потомственные интеллигенты и люди с очным университетским образованием! Нет уж, в каждом стаде бывает и паршивая овца, и та, с которой впоследствии снимают золотое руно.

— Ох, ты и разошелся!

— Я разозлился. Во мне, знаешь ли, гордость профессиональная задета. Он пишет что никто Не узнает, не найдет, не догадается, я сам всех выведу на чистую воду! Ничего себе вывел! Наврал про порядочную женщину, оскорбил ее, оболгал совершенно незнакомого человека, вылил ушат грязи на тех, кто пытается привлечь к ответственности его же убийцу! Нет, ты как хочешь, а я разозлился.

— И что теперь?

— А ничего. Я пожертвую следующими выходными и частью свободного от работы времени, чтобы узнать, что же на самом деле за всем этим кроется. И зачем нужна была вся эта комедия со смертью по заранее написанной пьесе. Вот так. Я хочу на сцену автора!

— А я?

— Что ты? Разве тебе не обидно?

— Обидно, конечно, но он же умер…

— А если эту книгу издадут? — Ты что?!

— А ничего. Я, конечно, не красавец Павел Клишин, но и не тощий мужичонка с красными от перепоя глазами в костюме липовой фирмы «Адидас». Мне обидно. И я сделаю так, чтобы эта книга или не вышла в свет, или чтобы в послесловии написали, что дело раскрыто, истинный убийца найден, а все вышесказанное не более чем домыслы автора и плод его больного воображения. Вот так-то.

— Знаешь, я не люблю твои расследования, но здесь ты прав. У меня тоже есть знакомые, и я не хочу, чтобы они подумали, будто в книге написана правда. Будто я развратная женщина, изменяю мужу и вешалась на Павла Клишина. Я не буду злиться и не буду тебе мешать.

«А если бы она прочитала? — подумал Алексей. — Нет, лучше не надо. И книга никогда не должна выйти в свет. Найдутся доброжелатели — подсунут. Саша этого не заслуживает».

— Ты уж меня прости, — виновато сказал он.

— За что?

— За то, что заставил рассказать.

— Тебе больше досталось. Ты когда поедешь-то?

— Куда?

— Домой.

— Завтра хотел, но придется сегодня вечером. Ты не обидишься?

— Уже нет. Давай только не будем больше об этом говорить сегодня, а?

— Не будем, — легко согласился он. Загадочные убийства оставались маленькой слабостью Леонидова, его охватил азарт сыщика. Преступника надо найти. Да и Клишина проучить. Пусть даже он теперь покойник.

4

В восемь часов вечера Алексей уехал домой, в Москву. Саша стояла на шоссе и махала вслед, пока машина мужа не скрылась за поворотом. «Бочка полна и в душе вода есть, продуктов целый холодильник. Все у них в порядке», — словно оправдывал себя Алексей, прибавляя газу. Ему крайне необходим этот вечер, свободный вечер. Надо подумать, как доказать свою невиновность.

Алексей заехал в супермаркет, купил продукты, приготовление ужина из которых требовало минимальных трудозатрат, две бутылки пива и одну воблу. Гулять так гулять!

Шлепнув на сковородку пару готовых котлет из красивой коробки с многообещающей надписью «Котлеты сочные из мяса молодых бычков», придвинул к себе телефонный аппарат. В таком деле необходим сообщник. То есть поделыцик. То есть помощник. А кто больше подходит на эту роль, как не Серега Барышев? Почти двухметровый гигант с кулаками-гирями. Леонидов не собирался кого-нибудь убивать, но имеющийся у него план подразумевал наличие рядом Сереги.

Ему повезло, Барышев уже вернулся с тещиных блинов и теперь отдыхал перед началом новой трудовой недели. Трубку взял сам:

— Говорите.

— Говорю. Барышев, привет!

— А, коммерческий! Здрасьте!

— Рад застать тебя дома в добром здравии.

— Я бы не спешил делать выводы.

— Что, досталось за выходные?

— Теща использовала меня по максимуму, вспахал все, что мог, и все, что не представлял, что могу вспахать, тоже.

— Ты там на правах мини-культиватора?

— Вроде того, — вздохнул Серега. — Только не мини, а макси. Марки «КМС по борьбе за урожай». На мастера не вытянул покамест, но через пару лет сосуществования с такой тещей сдам любой норматив. Что же касается прав, работаю за еду и ласку. Мне сказали два раза «молодец, Сережа» и один раз «как я тебя люблю!».

— Что из вышеперечисленного сказала жена, а что теща? — задумчиво спросил Алексей.

— Сказала все жена. От тещи похвалы не дождешься. Упорствует в своем «он тебе не пара». Пополняет ряды настоящих тещ. А ты чего звонишь-то, коммерческий? — подозрительно спросил Барышев. — Пора заканчивать вводные процедуры. Излагайте суть.

— Погоди. Я только переверну котлеты сочные из мяса молодых бычков.

Серега хмыкнул. Поддев ножом котлету, Алексей понял причину. Добрая половина мяса молодых бычков прилипла ко дну сковороды, словно бы котлета была склеена из картона. Под воздействием высокой температуры картон стал превращаться в неприятную массу бурого цвета.

«Ничего, — утешил себя Алексей. — Как-ни-будь». И вернулся к телефону.

— Тебя не удивляет, Серега, что у меня неприятности?

— Ты для них родился. Но Анюта ничего не го-рила. Неужели тебя уволили? — ахнул Барышев.

— Да не на работе неприятности. Вернее, те, что на работе, меня мало задевают. Тут другое…

— Ну?

— Мой сосед по даче, то есть сосед по даче моей жены, отдал богу душу. Все было бы ничего, если бы это произошло без цианистого калия и если бы этот злодей не оставил посмертные мемуары, где упоминается моя жена, я в амплуа ревнивого мужа, и тупые менты, которые никогда не находят убийц. В перспективе меня ждет скамья подсудимых. Как тебе?

— Неплохо. Стиль изложения подкачал, но суть я уловил. А не врешь?

— Если бы! Самое гнусное, что под меня копают. Мои же бывшие коллеги. В частности, капитан Михин. Из районного ОВД.

— И что ты собираешься делать?

— Тебе вот звоню.

— У вас есть план, мистер Леонидов?

— Есть ли у меня план? У меня всегда есть rniai i!

— И моя роль?

— Погоди, у меня, кажется, молодые бычки горят.

— Картон не горит. Он тлеет, — вздохнул Сс-рега. — Мне приходилось этим питаться.

— И каково на вкус?

— Сносно, если никогда не был женат. Тебе. Леха, понравится вряд ли. Я знаю, что Александра готовит хорошо.

— Я все-таки сниму сковороду.

Он переставил мясо молодых бычков на соседнюю холодную конфорку. Бычки продолжали шипеть, возмущаясь, что их так варварски смешали с картоном. Барышев продолжал вздыхать в телефонную трубку. Сочувственно.

— Ты давно на шухере не стоял? — спросил его Алексей.

— С детства, когда яблоки у соседской бабки воровали.

— А как насчет отмычек и небольшого конфликта с законом?

— Ну, ради нашей дружбы… Если надо…

— Очень надо, Сережа, — серьезно сказал Алексей.

— И куда ты хочешь влезть?

— На дачу к этому недоделанному Тургеневу. К Пушкину-Лягушкину, — со злостью сказал Алексей.

— Эк тебя!

— Потому что я читал. Это был не писатель, это был… Гадюка, и та не так ядовита.

— А там?

— Мне нужны его бумаги. Последняя рукопись.

— Издать хочешь?

— Понимаешь, мне достались только два отрывка. Остальное, как утверждает правосудие в лице капитана Михина, — философские измышления. Не представляющие никакого интереса для следствия. Но я уверен, что из пятнадцати листов мелким шрифтом можно выловить немало. Меня кое-что насторожило, когда присутствовал на осмотре места происшествия. Я просто уверен что продолжение этой «Смерти на даче» есть, только где?

— Как-как? «Смерть на даче?» — удивился Се-рега.

— Именно. Ну не везет мне в жизни, и что?

— Как тебе, Леонидов А. А., капитан в отставке, в роли подозреваемого? Сухо, комфортно?

— Ага, только памперс слишком быстро намокает, а запасного нет. Ну что, Серега?

— И когда грабим банк?

— Давай по-тихому завтра ночью. Чтобы Сашка не знала, да и твоя супруга тоже. Бабы нам в этом деле ни к чему, потому что отговаривать будут непременно.

— А мое алиби для второй половины?

— Ночное дежурство.

— Ох, попаду я с тобой под дело о разводе!

— Я тебя прикрою. Кто за кем заезжает? Твоя машина в каком состоянии?

— В таком же, как и твоя. «Жигули» на пенсии. Когда ты себе джип-то купишь, коммерческий директор?

— Когда сам на пенсию пойду. Или когда научусь воровать и брать взятки. Значит, ты приезжаешь ко мне на своем «Жигуле», как только улизнешь из дома, и отправимся на дачу к писателю, прихватив соответствующий инвентарь.

— Что брать?

— А я знаю? Ключи какие-нибудь, отмычки… Или лучше выставить раму и залезть через окно?

— Ладно, на месте обсудим. Жди.

— До завтра.

Леонидов положил трубку и почувствовал, что ему стало легче. Лезть в чужой дом опечатанный казенной печатью удобнее с надежным и физически сильным товарищем. В Сергее Ба-рышеве он не сомневался. Они давно уже забыли зимнюю размолвку и примирились окончательно.

Весь следующий день Леонидов сидел на рабочем месте как на иголках. Думал о ночной вылазке и не реагировал на неприятности, которые были такими же, как всегда: там не отгрузили, тут забыли, здесь не состыковались… И все в итоге шло как по маслу: чем меньше нервничаешь, тем быстрее рассасывается. Причем само собой.

В семь часов вечера Алексей быстренько свернул дела, заехал в хозяйственный магазин, купил зачем-то топорик, тиски, набор отверток, пару нитяных перчаток и бельевую веревку. «Господи, на гору я, что ли, собираюсь лезть? Там окно на высоте полутора метров! Всего-то!» — мысленно ругнул он себя, беря веревку.

Барышев появился в десять часов, когда уже начало темнеть. Огромный, одетый в камуфляжную форму, со спортивной сумкой в руке.

— Что там? — кивнул на нее Леонидов.

— А, всякая хрень. Думаешь, я когда-нибудь лазил в чужие дома? Я честный.

— Думаешь, я профессиональный взломщик? Но мне эти бумаги знаешь, как нужны?

— Что, так серьезно?

— Тут не до шуток. Писатель даже улики подбросил. Чтобы меня стали подозревать. Пуговицу от моей рубашки и Сашкин платок. Основательно подготовился.

— А зачем?

— Это я и хочу понять. Поехали, нечего время тянуть.

— Погоди, еще не стемнело.

— Пока доберемся, пока в кустах посидим… Стемнеет. Еще пара часов и… А потом не собираешься же ты прямо к дому подъезжать? Надо хотя бы полтора километра пешочком протопать.

— Зачем так много?

— Опыт подсказывает. Лучше вблизи места предполагаемого взлома не засвечиваться.

— А опыт не подсказывает тебе, что взломщиков привлекают к уголовной ответственности?

— Меня и так привлекут. Из двух зол надо выбирать меньшее, — философски заметил Алексей.

— Тогда карту местности давай, Леонидов. Я на даче у тебя ни разу не был, а в темноте могу и не сориентироваться.

— Обойдешься. Это не приграничная зона, а всего-навсего деревня Петушки Московской области. Где там блуждать?

— Если нет карты, обязательно нужен проводник. Поскольку ты местный житель, ты и поведешь.

С ролью проводника Алексей согласился. Надел темную ветровку и спортивные штаны в тон. Потом взял сумку со всякой всячиной и вместе с Барышевым спустился вниз, к машине.

…Доехали они часа за полтора, когда уже окончательно стемнело. Оставили машину в кустах и направились к поселку, стараясь держаться поближе к дороге. Трава была влажной. Как только на шоссе появлялась машина, оба невольно вздрагивали. Пару раз даже нырнули в кусты. Леонидов злился:

— Так мы до утра будем идти! Давай представим, что мы просто люди. Что, здесь не ходят, что ли, по ночам?

— Чего бы с фонарем и с флагом не шагать прямо по дороге и под барабанный бой? Вопя при этом: «Мы хотим влезть в чужую дачу!» — разозлился и Серега.

— Но не шарахаться же в кусты все время? Давай, сворачивай. Вот она, проселочная дорога! Которая ведет прямо к дому Клишина! Нам сюда.

— Мать честная! В лес!

— Ну и что?

— Да так. Темно, хоть глаз выколи!

— Будто ты ни разу не участвовал в ночных марш-бросках, — буркнул Алексей.

— Тише ты! Опять кто-то шуршит!

— Тьфу! Это ж мышь.

— Мышь!

— Что ты орешь?

— Я не люблю маленьких животных, — виновато сказал Барышев. — Чем меньше живая тварь, тем она противнее. Вдруг кусается?

— Хрен прокусит такая маленькая твою слоновью кожу.

— Понимаешь, я медведей не боюсь. Волков не боюсь. Даже тигра не испугаюсь. Но мышь! Это ж такая пакость! Это ж…

— Стой! Хватит бормотать, вот она, дача! Леонидов махнул рукой на темный дом, показавшийся впереди. Потом сказал:

— Боюсь, петли на воротах ржавые, будут скрипеть. Давай-ка через забор.

Серега вновь начал ворчать. Алексей же думал о том, что им повезло. Дом Клишина — крайний. И подошли они со стороны леса. Он перемахнул через забор первым. Следом перевалился Серега. Жидкий штакетник не выдержал, раздался треск.

— Барышев, слон! Мать твою… — выругался Алексей. И добавил: — Тише.

— И что? — спросил Серега, очутившись на дачном участке.

— Что, что, к дому давай!

Они осторожно подошли к писательской даче. Обе двери — и черный ход, и парадный — были опечатаны. Алексей выбрал, разумеется, заднее крыльцо. По деревенской улице могут прогуливаться влюбленные парочки и они наверняка заметят, что кто-то ломится в дом Клишина, если идти с парадного.

— И что? — вновь спросил Серега.

— Что, что! Поднимайся на крыльцо и замок ломай! — прошипел Алексей. — Либо дверь снимай с петель!

— Бездарность ты, Леонидов, в чужой дом влезть не можешь. Тут легче окно выставить. По переду-то они рамы заменили, а здесь только наметили. Старье! — Серега презрительно сплюнул. — Рамы гнилые. Сейчас поддену легонько, и… И печать вашу милицейскую не нарушим, и шума не так много произведем. Думаешь, так легко сломать амбарный замок? Или дверь высадить?

— Выставляй окно.

Серега взял сумку с инструментами и отправился штурмовать окно.

— Леха, помоги! — гулким шепотом позвал он через несколько минут.

— Чего?

— Шатается, надави посильнее. Раз-два!

— С…

— Е…

— Заткнись! Сашка в доме на соседнем участке! Знаешь, какой у беременных сон чуткий?

— А почему надо от Александры скрывать?

— Потому что она врать не умеет. Если спросят, обязательно будет краснеть… Ой! Нога!

Усердствуя, Серега наступил ему на ногу. Алексей едва не закричал в голос. Барышев — слон! Никогда не думал, что так тяжело залезть в чужой дом. Оказывается, как тяжело работать преступником! Им надо за вредность молоко давать. Вместе со сроком.

— Серега, а я пролезу? — с сомнением спросил он, когда рама была выставлена. Она и в самом деле оказалась гнилой. В порядке у писателя был только фасад.

— Пролезешь, — оскалился Барышев.

— Ладно, жди тут.

— Быстрее только. Фонарик возьми.

— Подсади-ка!

Барышев буквально впихнул его в окно. Алексей неловко плюхнулся на пол. Лезть в чужой дом оказалось не только трудно, но и некрасиво. В смысле, что никакой эстетики. Культуры производства.

Алексей очутился в темных сенях и зажег фонарик. На цыпочках прошел в комнату, где первым делом включил компьютер, нашел дискету и скопировал на нее «Смерть на даче». На всякий случай скопировал и другие текстовые файлы, те, что хранились на диске С. Марать бумагу покойный не любил. Во всяком случае, Алексей не нашел ничего интересного ни в тетрадках на столе, ни в его ящиках. Так, мелочевка: несколько писем, порванный пополам конверт, парочка фотографий. Письма Леонидов прихватил, все остальное оставил. Пару дискет с пометками, сделанными кривым «пьяным» почерком, Алексей тоже прихватил. Потом направился в сени, где почувствовал себя немного увереннее. Выглянул и позвал Барышева:

— Серега!

— Ну?

— У меня идея!

— Не надо.

— Надо. Ты сможешь восстановить все так, чтобы никто не догадался о взломе?

— Не смогу, — сердито засопел Серега. — Рама развалилась. Я ее малость сдавил, и…

— Сашка мне рассказывала, что на здешних Дачах местные хулиганы по ночам орудуют. Ничего ценного не берут, а просто тусуются. Пьют и по пьяни громят. Все равно поймут, что сюда влезали, давай под местных закосим?

— Точно?

— Конечно! Если и будут искать, то не те, кто занимается убийством Клишина, факт. Я эту процедуру знаю. Да и кто заявит? Наследники? Подумаешь, хулиганы! Ничего ж не взяли!

— Ладно, тогда давай быстрее. Надоело мне здесь стоять.

— Сейчас.

Леонидов вернулся в дом, постарался по быстрому «навести бардак»: перевернул несколько стульев, запачкал ковер на полу, повалялся с ногами на кровати. Сойдет. Главное, что ничего не пропало. Пара писем не в счет. На всякий случай он порвал несколько листков бумаги, выдрав их из тетрадей, и бросил на ковер клочки. Потом вернулся к окну:

— Все. Лови меня!

— Грязные следы остались? — деловито спросил Серега, подставляя руки.

— А что? — спросил Алексей, приземлившись.

— Так на тебе были нитяные перчатки. Получится смешно, если отпечатков пальцев не найдут, а отпечатков ног, сколько угодно. Какие-то странные хулиганы получаются, безрукие. Ботинки сожги на всякий случай. Надеюсь, они не новые.

— Точно! У меня старые кроссовки в машине есть, я переобуюсь, а эти по дороге в болотце заброшу. Или на помойку.

— Хорошо бы дождь пошел, — задумчиво сказал Серега.

— Почему?

— Потому что на меня трудно купить ботинки. Своими я дорожу.

— Погоди, сейчас твои следы затопчем.

— Все, Леша, с меня достаточно. Пошли отсюда. В крайнем случае, получим срок за мелкое хулиганство. Дадут условно, учитывая прошлые заслуги. Надеюсь. — И Серега грустно усмехнулся.

Алексей вздохнул: «Вот до чего дошло!» Но кто бы ему дал эти бумаги?

Они пошли все к тому же забору. Оглянувшись, Алексей заметил, как в его доме зажегся свет.

— Черт, Сашка все-таки проснулась! — прошипел он.

— Главное, она не видела, что это ты.

— Тьфу-тьфу. Ты спать-то где будешь?

— На ночном дежурстве. У тебя, конечно! Не возвращаться же в такое время к жене. Глаза выцарапает!

— Спасибо тебе, Серега. Ты настоящий друг, — с чувством сказал Алексей.

— Не за что. Ты все время в мою жизнь вносишь разнообразие. Только не забудь рассказать, что там с этим писателем. Интересно.

— Погоди, мы еще вместе будем над этими бумагами колдовать, может, и ты чего-нибудь разглядишь. Мне личная обида мешает.

— Ну, если там про тебя гадости написаны, я с удовольствием почитаю. А вот и забор! Давай, лезь.

— Тю… Да тут дыра! Ну ты, Серега, слон!

— Не я. Хулиганы.

…Минут через двадцать они добрались до машины: Серега вставил ключ в замок зажигания. Словно внимая его мольбам, старушка тут же завелась. Только очутившись на переднем сиденье и расслабившись, Алексей почувствовал, что смертельно устал. Совмещать работу на фирме и частное расследование, это, знаете ли…

Когда выехали на трассу, он уже сладко спал. Снился ему Павел Клишин. Писатель бродил по своей разгромленной даче и сокрушался. «Так тебе и надо!» — злорадно подумал Алексей.

Глава вторая

ПАШИНЫ МЫСЛИ

1

Два следующих дня Алексей просто не мог добраться до записей Павла Клишина. Работы было так много, что об остальном на время пришлось забыть. Дискета и прочее, изъятое в частном порядке с дачи писателя, лежали дома в ящике письменного стола. Оно и понятно: реакция происходит только тогда, когда срабатывает катализатор, ускоряющий процесс. Пришел, например, капитан Михин, завел Леонидова, и рот влез к Клишину на дачу. Не проявляли к Алексею два дня никакого интереса правоохранительные органы, и творения Клишина валялись в ящике письменного стола невостребованными. Алексей уже успел пожалеть о том, что сдернул Барышева и решился на действия противоправные. Работа навалилась, затянула, как болотная ряска; упавший в нее камень только на мгновение нарисовал на поверхности круг чистой воды и канул на дно. И тина тут же сомкнулась. Он тонул, увязая по самые уши. И почти уже захлебывался. И уже жалел, что согласился в свое время на предложение Серебряковой. Уволенный им Костя Манцев, по слухам неплохо устроился в конкурирующей фирме. Да и Саша Иванов процветает там же. Самое смешное, что Леонидов туда звонил, предупреждал. Мол, эти люди неразборчивы в средствах. И на руку не чисты. А в ответ услышал: «Нам такие и нужны!». Ну чего он добился? Теперь эти двое активно играют против него, против Серебряковой, против «Алексера». Война не закончилась, напротив. Разгорелась с новой силой. Но это уже совсем другая история.

Так было до среды, и Алексею уже начало казаться, будто произошедшие в выходные дни неприятности — случайный эпизод, не имеющий последствий. Поэтому он слегка растерялся, когда Марина Лазаревич, секретарша, доставшаяся в наследство от бывшего коммерческого директора Паши Сергеева, открыла дверь и голосом заговорщицы произнесла:

— Леша, там из милиции.

— Из какой милиции? Кто? Зачем? — удивленно спросил он.

— Представился как старший оперуполномоченный Михин. Я даже документы проверила на всякий случай. А вдруг врет? С удостоверением все в порядке.

— Михин? А!.. Нет, этот не врет, он оттуда.

— Сказать, что ты в банк собираешься?

Тут Алексей вдруг вспомнил, как сам в первый раз пришел сюда, в офис «Алексера». Он работал тогда по делу об убийстве А. А. Серебрякова. И все начальство в спешном порядке уехало в банк, узнав о его приходе.

— Ну уж нет! Не будем уподобляться.. — Он сладко потянулся в кресле, распрямляя плечи.

— Кому? — удивилась Марина.

— Всем. Зови сюда этого парня, я готов лечь на амбразуру, не хватает только связки гранат. Чтобы по пути взорвать танк.

— Ты какой-то нервный, Леша, — покачала головой Марина. — Что-то серьезное?

— Принеси-ка нам лучше кофейку.

— Сделаю. Тебе как обычно, без сахара? А ему?

— Ему даже с молоком.

Марина, пытаясь сдержать смешок, открыла дверь и сказала тому, кто ждал в приемной:

— Проходите, пожалуйста. — Она ослепительно улыбнулась, отчего появившийся в дверях Михин побагровел и уставился в пол. Секретарша у Алексея была очень хорошенькой. Но без последствий. То есть для него самого ослепительные улыбки Марины последствий не имели. Занятое сердце — лучшая броня. А про Ми-хина подумал: не женат.

— Алексей. Алексеевич, вас соединять с кем-нибудь? — сладко пропела секретарша.

При посторонних и клиентах они с Леонидовым соблюдали субординацию и были строго на «вы». Начальник и подчиненная.

— Пока нет, Марина. Скажите, чтобы перезвонили минут через пятнадцать.

Она вышла, плотно прикрыв залобой дверь.

— Садитесь, пожалуйста, Игорь Павлович, — Леонидов кивнул на кресло напротив. — Сейчас нам принесут кофе.

— Вот, значит, где работают коммерческие директора? — Михин оглядел просторный кабинет. — Что ж, круто! Секретарша-красавица, кофеек.

— А без атрибутов? Без монитора на столе, кожаных кресел и секретарши в приемной не смотрюсь?

Кабинет, в который въехал Леонидов, так и оставался безликим. Алексей удовлетворил все просьбы, но потратиться на себя так и не решился. Шикарный же кабинет Серебрякова, убитого в августе прошлого года, пустовал по-прежнему, Ирина Сергеевна, его вдова и нынешняя хозяйка заглядывала в офис редко.

— Я тут о вас справки навел, Алексей Алексеевич. Вы ушли из органов пять месяцев назад и в таком же звании, как я, только не из какого-то РОВД, а из Главного управления, и с хорошей репутацией ушли. Вам очередное звание должны были присвоить. Затянули, потому что у вас было взыскание. О вас чуть ли не легенды ходят! Мол, Леша Леонидов такое дело сразу раскрывал. Так мне сказали по поводу убийства Клишина.

— И что? Люди с министерских постов уходят, из президентов, но живут же после этого! Решение оставить карьеру сыщика — это не смертельно. Поверьте, можно не только выжить, но и достойно прожить.

— Это уж точно: достойно! На большие деньги польстились?

— Да. Польстился на большие деньги. О моей бывшей работе все?

— Это больная тема?

— Нет. Но хотелось бы знать, я что, подозреваемый?

— Подозрение с вас я не снимаю, хотя ясно начинаю понимать, что если убили вы, то доказать это практически невозможно.

— Это еще почему?

— Ну вы же знаете, на чем можно засыпаться и постарались улики уничтожить. В доме все чисто, отпечатков нет, следов грязной обуви тоже, никто вас не видел ни входящим в дом Клишина, ни выходящим оттуда. Все-таки профессионал, чего уж тут…

Леонидов едва сдержал улыбку, вспомнив, как ночью они с Барышевым, бывшим десантником, а ныне сотрудником вневедомственной охраны, весьма непрофессионально лезли в чу-|||||| жое окно. И сказал насмешливо:

— Да, ампулу из-под цианистого калия я бы не стал оставлять на месте преступления. И вообще не стал бы оставлять. Ибо на ней есть маркировка. Нетрудно вычислить, с какого химико-фармацевтического завода она взялась. Свидетелей нет, кроме покойника, а в его способности предсказывать будущее ни один суд не поверит. Тоже мне, Нострадамус из деревни Петушки!

— Вам весело, как я вижу?

— Грустно. Если я на Библии сейчас поклянусь, что не убивал никакого писателя и вообще не знал о том, что он заходил в мое отсутствие к жене, вы же мне не поверите? Что значат слова человека, не замеченного до сих пор ни в какой антиобщественной деятельности, против пуговицы от рубашки и голубого платка?

— Ну отчего же? Я как раз вчера беседовал с вашей женой. Она, похоже, вообще врать не умеет. Честно рассказала мне про школьный роман с Клишиным, про то, что он был мстительным человеком. И по характеру не подарок.

— Вы были у Саши? — насторожился Алексей.

— А что странного? Из-за нее же весь это шум.

— И что заставило вас принять ее взгляд на Клишина? Ну, насчет Пашиной мстительности и злобы?

— Я разговаривал кое с кем из его знакомых. Надо же было узнать, писал он, основываясь на реальных фактах, или был мастер приврать.

— И что вы услышали, Игорь Павлович?

— С детства литературу не люблю и, признаюсь, ни черта в ней не понимаю. Например, нормальный человек просто скажет: «Я вышел из дома и пошел на электричку». А тот, который писатель, непременно выдаст: роса на траве блестела, что-то там звенело где-то в воздухе, гудок электрички был похож на набат, сама электричка еще на кого-то. И из обычной двухчасовой поездки в вашу, допустим, деревню Петушки на поливку огорода выйдет лирическая поэма о том, какое это счастье просыпаться рано утром и слушать пение птиц. Весь этот бред и есть литература.

— А почему бред?

— Да потому что все вышесказанное неправда! Все чепуха. Реалистом надо быть, а не пудрить людям мозги, — сердито сказал Михин. — Вот взять например, этого писателя Клишина. Врал он? Конечно, врал! Все говорят, что был он человеком особенным. И эта особенность заключалась в том, что Павел Андреевич исключительно умел наживать себе врагов. У него не складывались отношения ни с кем: ни с женщинами, хотя он и был красавцем; ни с издателями, хотя он, без сомнения, был талантлив; ни с друзьями, хотя многие хотели бы таковыми стать. Он обладал уникальной способностью говорить людям вещи, которые они меньше всего хотели бы услышать. И люди переставали с ним разговаривать и вообще общаться.

— Как интересно! И кто конкретно?

В это время Марина Лазаревич внесла поднос с двумя чашечками кофе и вазочкой с конфетами. Михин прервал патетический монолог, невольно уставившись на ее стройные ножки, открытые короткой юбкой. Марина поставила поднос на стол, и ее каблучки зацокали обратно к двери. Дверь закрылась, а Михин все еще сидел. Открыв рот.

— Секретарша у вас, я смотрю… — покачал головой капитан.

— И что?

— Как жена на это смотрит?

— Положительно. Она не ревнивая. Ну так что именно говорил людям этот писатель?

— Писатель? А, да, мы о Клишине… Кофе можно пить?

— Да. Это настоящий, не муляж. Михин отхлебнул кофе и сказал:

— Вкусно. Она еще и кофе умеет варить! Простите. Я тут изложу некоторые факты. Все знакомые Клшпина в один голос утверждают, что Павел просто не умел говорить и писать приятных вещей. Вернее, как утверждает один издатель, не мог себя переломить. Ведь не секрет, что идеальный вкус есть у единиц, а дорогие вещи покупают все, и все хотят подтверждения тому, что не зря потратили деньги. Попробуй, скажи откровенно человеку, что он отвалил кучу денег за ерунду, которая гроша ломаного не стоит! Наживешь себе врага на всю жизнь. Поэтому нужным людям обязательно надо врать. На комплиментах карьеру делают. Не умей хорошо работать, умей льстить начальству. Кому же не приятно слушать дифирамбы в собственную честь? Даже очень умные начальники попадаются на такой крючок просто потому, что боятся трезво оценить себя и своих жен. А Клишин умел замечать в людях все самое смешное, нелепое, потаенные движения души, которые человек и сам от себя порою скрывает. У каждого есть больное место, так Павел Андреевич обладал необыкновенным даром сразу же это место нащупывать и просто из интереса туда тыкать: что будет? Было очень плохо. У писателя в итоге оказалась куча врагов. И ни одного друга. Он был очень одинок. — А как же талант? — спросил; Алексей, который внимательно слушал разговорившегося Михина. «А мальчишка-то не так уж и глуп! И хорошо поработал! В нужном направлении».

— Так и талант был того же рода. Клишин изумительно описывал все гадкое, что отлично умел в людях замечать, — со вздохом сказал Ми-хин.

— Значит, в моем случае, я больше всего на свете боюсь, что жена мне изменит? — предположил Леонидов.

— Видимо, так. Вернее, вы ее наверняка очень любите, это ваша опора в жизни, что Клишину казалось нелепым и смешным.

— И я действительно тощий и красноглазый?

— Ну, во внешности у каждого есть недостатки. Люди в массе своей далеки от идеала, а те, которым повезло, большие деньги на этом зарабатывают. Вспомните свою работу в розыске. Как описывают свидетели других людей? Например, спрашиваешь: «Кто к нему приходил?» . Ответ: «Какая-то женщина в очках». Сразу представляешь возрастную грымзу, смотрящую целый день телевизор или читающую книжки под настольной лампой, а потом оказывается, что это ослепительно красивая девушка с отличной фигурой и белозубой улыбкой, но, действительно, в очках, хотя очки ей и идут. Вы худой, пусть даже тощий, и глаза у вас воспалены от постоянного недосыпания. Но можно ведь сказать и так: стройный. Человек, волосы у которого густые, черты лица правильные. Перечисли все это — возникает совсем другой образ. Вот из чего я делаю вывод, что Клишин мог просто описать все под тем углом зрения, под которым он привык воспринимать события и окружающих его людей.

— И кто же, по-вашему, его убил?

— А вот это вычислить необыкновенно сложно. Насолить Павел Андреевич успел всем своим знакомым и любимым женщинам. Если таковые у него были. Любовницам. Так будет вернее.

— Почему это он не мог влюбиться?

— С таким взглядом на людей? Я тут пробовал читать его книги…

— И?

— Ни черта не понял! — в сердцах сказал Ми-хин. — Это ж бред!

— Знаете, Игорь Павлович, у меня такое чувство, что вы пришли сюда посоветоваться. Так?

Михин вздохнул и как бы между прочим сказал:

— На дачу к Клишину в понедельник ночью какие-то хулиганы влезли.

— Что, все следы уничтожили? В которых вы хотели еще разок покопаться? — Алексей уткнулся в чашечку с кофе, чтобы Михин не поймал его взгляда.

— Да не в следах дело! Что следы! Вот и жена ваша говорит, что ничего не слышала, спала. А ведь сон у беременных женщин такой чуткий…

— Ну, исключения из любых правил есть.

— Я человек конкретный, Алексей Алексеевич, у меня нет склонностей к аналитике…

— Я не заметил. Вы прекрасно изложили писательскую концепцию Клишина.

— С чужих слов, Алексей Алексеевич, с чужих слов. Чтобы понять этого писателя и вообще всю их братию, надо самому писателем родиться, или хотя бы что-то в жизни прочитать. А я школьную программу еле-еле одолел и до сих пор не помню, кто старуху пришил топором: Рахметов или Раскольников. Чую, что «висяк» у меня будет. Да. Я понимаю, когда убивают из-за денег, или ножом в пьяной драке. Но когда убивают из идейных соображений…

— А почему вы решили, что здесь какие-то идеи?

— Да роман этот покоя не дает! Эта злосчастная «Смерть на даче»! Вы почитайте некоторые места и сразу поймете.

— Где ж почитаю? Дайте!

Леонидов через стол протянул Михину руку. Тот посмотрел грустно, глаза у него оказались сиреневыми и глубокими, как две чернильницы. Алексею тут же захотелось обмакнуть в них гусиное перо и написать что-то о чудных мгновениях. Ресницы у его визави были длинные и пушистые, как у девушки, а губы пухлые. Симпатичный парень Игорек Михин, если отбросить слово «опер». Все правильно: описать человека можно по-разному. Смотря какие прилагательные оставить, а какими пренебречь.

— Не имею права, — сказал Михин, уставившись в потолок. А потом вдруг выдал: — Ну залезли и залезли, ничего же не взяли! Ни ценных вещей, ни компьютер, ни одежду. Так, покуролесили немного, и что? Все равно наследник пока не объявился. Заявление о взломе никто не писал. А без заявления, какое ж дело? Вы почитайте, Алексей Алексеевич, а я еще зайду.

При этих словах Леонидов едва сдержался, чтобы не покраснеть: как раз сегодня дискета с творчеством Павла Клишина была при нем. Михин же вздохнул, залпом выпил остывший кофе и попрощался. Дверь не успела за ним закрыться, как в кабинет с вытаращенными глазами влетела Марина:

— Ты от нас уходишь?!

— С чего ты взяла?

— Разве он тебя не уговаривать приходил?! Чтобы снова в милицию?! Неужели Ирина Сергеевна отпустит?!

— Тише ты. Все гораздо проще. Моего соседа по даче убили, я только свидетель, а никак не рулевой.

— Да? А зачем же он тогда еще раз придет?

— Марина, я сколько раз говорил, чтобы ты дверь плотнее закрывала?

— Я только конец разговора слышала. Ваши коммерческие тайны меня мало интересуют, все равно через мои руки проходит вся документация. Но тут такое!

— Ты только молчи. И Серебряковой не говори. Этой фирме уголовных преступлений на весь оставшийся век хватит.

— А Саша знает?

— Да, ей не повезло. Ладно, Марина, кто там по мою душу? Соединяй. — Он с откровенной тоской посмотрел на телефон.

2

Жару, что пришла в Москву в начале июня, в общем-то, ждали. Количество холода прямо пропорционально количеству тепла, — такую формулу давно уже вывел для себя Алексей Леонидов. Если в мае были морозы, значит, в июне должна быть жара. Чем сильнее был мороз, тем больше градусов тепла покажет термометр. Но таково непременное свойство природных катаклизмов: сваливаться на голову неожиданно. Неожиданно для всех стало очень жарко. Бешеным спросом стали пользоваться кондиционеры, прохладительные напитки и мороженое. Людям порою казалось, что они сходят с ума. Зацементированный и заасфальтированный город был раскален добела, словно адова сковорода. Кто мог, уехал за город, в райские кущи. Кто не мог, работал. Варился в этом котле. А безжалостное солнце, хозяин этого ада, все подбрасывало и подбрасывало поленьев в топку.

Как правило, Леонидов выходил из офиса уже под вечер и всегда мерз. В кабинете у него исправно работал климат-контроллер, установленный еще роскошным Пашей Сергеевым. Двадцать три градуса. И не меньше. За что деньги плачены! Сегодняшний вечер стал для Алексея настоящим открытием. Он вышел из офиса и почувствовал, что жарко. На него, одетого в пиджак смотрели, как на сумасшедшего. Улицы Москвы теперь напоминали гигантский пляж: мужчины разделись до трусов, женщины до бикини. Поверх бикини были накинуты полупрозрачные платки. Почувствовав себя идиотом, Алексей быстренько снял пиджак и пошел к машине.

«Как жить?» — в отчаянии подумал он, забираясь в эту камеру пыток.

Все мировые катаклизмы мгновенно стушевались перед индивидуальным горем: необходимостью находиться в городе в неимоверную жару. Есть не хотелось. Котлеты сочные из мяса молодых бычков и из тех же бычков пельмени на таком солнце мгновенно бы размякли. Алексей ограничился тем, что купил фруктов. И молодой картошки, которую честно собирался пожарить. Потом он купил воду и два мороженых. После некоторого раздумья купил третье. И бегом домой. Пока не растаяло.

В квартире было так душно, что он сразу понял: не уснуть. Надо дождаться, когда стемнеет. Когда скроется безжалостное солнце. Алексей достал из дипломата распечатку того, что похитил на даче Клишина. Наугад вытащил один из листков, прочитал и хмыкнул. Понятно, почему Михин с этим не справился! Такая философия отпугнет любого. Рассуждения самовлюбленного негодяя о людях и о себе.

Павел Клишин стал вызывать у Алексея еще большее отвращение.

«Смерть на даче». Отрывок

«…и каждый день я вижу в зеркале именно это лицо. Давно надо было отрастить бороду и избавиться от непременной утренней процедуры. От бритья. Плеснуть в лицо водой — и бежать! Бежать!!! Но я словно рожден для страданий. Каждое утро я вновь вижу это и прихожу в отчаяние. Опасная бритва в моей руке дрожит и невольно ползет со щеки все ниже и ниже, к самому горлу.

Лицо мое похоже на коробку дорогих шоколадных конфет, такое же яркое снаружи и пустое внутри. Жалкая горстка шоколада, а поверх розочки, розочки, розочки… Глаза слишком синие, волосы слишком желтые, рот слишком красный, а ресницы и брови слишком черные. Это величайшая разноцветная глупость, которую я только видел в жизни, от ее созерцания тошнит уже через несколько минут. А мне приходится рассматривать буйство плохо сочетающихся красок изо дня в день. Каждое утро я тщательно умываюсь с мылом, словно надеюсь, что они хоть немного полиняют, эти глаза, брови, губы… Но — тщетно! Такое ощущение, что после обязательных утренних процедур они становятся еще ярче!

Это самое большое наказание в моей жизни, хотя многие со мной не согласятся. Если бы лишние килограммы не вызывали у меня раздражение, и страх перед болезнями толстых людей не давил бы так на психику, я давно отрастил бы брюхо. Но я ужасно мнителен. Когда, взбегая по лестнице на пятый этаж, обнаруживаю у себя небольшую одышку, сразу начинаю думать, что это начинается рак. Смешно? И мне. Поэтому в спортзал я хожу тайно и тайно же не ем жирного и мучного. Как какая-нибудь баба!

Если бы при всех моих статях я родился дураком — это было бы огромное для меня счастье. Но мне не везет. Слишком ясно понимаю, чем привлекаю к себе всех этих женщин, и что они хотят от меня слышать и что получить. Им плевать на то, что я мыслю, важно только то, что умею двигаться, умею ходить, есть, пить, укладывать их в постель и вообще, что я живой, а не экранный и не журнальный вариант. Конечно, были и такие, которые утверждали, что любят мою бессмертную душу. Бессмертная душа! Какого дьявола она попала в эту дешевую конфетную оболочку?

Так вот о женщинах. Все они врут. Быть может, попривыкнув к моему конфетному лицу, они и вгляделись в душу мою и попытались ее понять, но это до первого появления со мной на публике. На улице или в гостях я не теряю ощущения, что попал на выставку собак, что я породистый пес на поводке у раздувшейся от гордости хозяйки, и она с восторгом демонстрирует публике, какая у меня редкая масть, роскошный экстерьер и сколько на подобных же собачьих выставках я успел получить медалей. Любая женщина, идущая со мной, не устает ловить завистливые взгляды соплеменниц и чувствовать себя пусть временной, но владелицей того, что не каждой доступно.

Я всегда мечтал отомстить. Пусть не всем, но хотя бы части из них. Заставить страдать. Многие мечтают хоть на миг оказаться в оболочке очень красивого человека и понять, что он чувствует. Могу с уверенностью сказать только одно — красота не вызывает доверия. Что угодно: зависть, восхищение, желание обладать, но не доверие. От красивых людей все время ждут чего-то такого же неординарного, как и их внешность, и потому относятся к нам настороженно. Вот почему это мне мешает. Я не могу быть писателем. Я не могу ничего знать, потому что со мной никто не бывает откровенен, могу только обо всем догадываться. И еще я могу мстить…»

«Позер!» — откровенно зевнув, подумал Алексей. Сплошное самолюбование! Ни единому слову он не поверил. Клишин — великий лжец. А насчет желания отомстить — это интересно. Фантазия у Павла Андреевича богатая. И вновь холодок по спине. Не запрятал ли мстительный человек где-нибудь ампулу с ядом? Например, на даче у соседа.

Потом он представил себя на месте Клиши-на. Вспомнил южные фотографии, на атлетическом теле откровенные плавки… «Ох, кабы мне бы! — вздохнул и пошел к холодильнику, за последним мороженым. Врет негодяй Клишин! Он от себя в восхищении! Кого хочет обмануть? И зачем?» «Смерть на даче» была на время заброшена.

Съев мороженое, Алексей захотел жареной картошки. Он включил на кухне телевизор и попытался выслушать версию первого канала о Текущих событиях в стране и мире. Устав от избитых фраз, он выключил телевизор. Надо засесть за клишинскую «Смерть на даче». Наверное, этот доморощенный гений решил умереть, чтобы имя его прогремело. Хотел быть живее всех живых. Хоть после смерти — а на пьедестал! Алексей уже поставил Павлу Андреевичу диагноз — мания величия.

Вот, пожалуйста! Очередное подтверждение! Что Клишин был типичный псих, больной! Очередная страница «Смерти» начиналась словами: «Творчество — это состояние нервного стресса». Алексей с трудом собрался с силами, чтобы заставить себя читать.

«Смерть на даче». Отрывок

«…стресса. Писатель — всего лишь проводник, он похож на электрический провод, по которому идет ток. Дело в том, что даже сам воздух насыщен словами. Все давно уже написано. Все существует. Мы живем в мире, параллельном лучшему из миров. Надо только услышать и донести его идеи до сознания людей. Обижаясь на меня, люди и не подозревают, что я всего лишь зеркало. Да-да, именно зеркало! Потому что я только отражаю их самих, их слова, настроение, мысли. Если человек добр, хорошо относится к людям, если он внутренне не агрессивен, я ему улыбаюсь и говорю приятные вещи, от которых, в свою очередь, улыбается он. Но таких, увы, мало! Большинство — люди с большим самомнением, пренебрежением к окружающим, лицемерные и скрытные. Они говорят гадости завуалированные и очень обижаются, когда слышат в ответ гадости откровенные: а именно — правду о себе. Если их неискренняя улыбка, отразившись от моего лица уходит обратно к собеседнику как отвратительная гримаса, разве я в этом виноват? Как писатель я всего лишь изучаю, я настраиваюсь на того человека, с которым в данный момент нахожусь рядом. Настраиваюсь, словно на определенную волну радиоприемника, я его ловлю, а потом слушаю и отвечаю тем же. Вот и все. И, как говорится, нечего на зеркало пенять…

У меня очень много врагов. Все мои знакомые в итоге становятся моими врагами. И женщины, которых я бросаю. А бросаю я их потому, что иначе не могу. Жениться? Я не сумасшедший! Многие люди меня просто ненавидят. Плохо мне от этого? Не знаю. Во всяком случае, мое творчество имеет одну неприятную особенность: оно не видит ничьих достоинств. В центре повествования непременно должен стоять положительный герой, которому сочувствуешь. Поскольку я не вижу героя, то хочу, чтобы сочувствовали мне.

Я несчастный человек, и мне это нравится. Скажите, что может написать счастливый человек? Слюни в шоколаде. А несчастный? О! Несчастье имеет столько оттенков, что скучать не приходится! Страдают все и очень разнообразно. Миг наслаждаются и вечность страдают. Поедят под Новый год салатов, пропитанных майонезом, напьются всякой дряни вволю, испытают минутный кайф — и весь следующий день мучаются газами, а еще неделю выводят прыщи на лице. Вот это и есть счастье и его последствия. Я, например, чем больше накануне ною и жалуюсь, тем лучше у меня на следующий день все получается. Мой рецепт удачи — действие от противного. Дарю человечеству.

Как видите, поводов меня убить было предостаточно…»

Тут Леонидову стало смешно и он невольно хрюкнул. Этотпарень, и впрямь, страдал манией величия! И место ему было — дурдом! Особенно Алексею понравилось про параллельный мир. Это уже просто диагноз. «Надо только услышать и провести идеи…» Значит, уважаемый Павел Андреевич слышал голоса, которые приказывали ему делать людям пакости? Теперь более или менее понятно. Уже кое-что.

Леонидов отбросил листки и набрал номер Сереги Барышева. Трубку взяла Анечка:

— Аня, Барышев дома?

— Алексей Алексеевич?

— Девушка, я уже не на работе. Из дома звоню. Анечка работала в «Алексере» менеджером и стеснялась демонстрировать, в каких дружеских отношениях находятся ее семья и семья коммерческого директора А. А. Леонидова. На людях и в офисе они были «на вы». Алексея это слегка раздражало: Саша и Анечка были лучшими подругами.

— Сейчас позову Сережу, — раздалось в телефонной трубке.

Потом Барышев пробасил:

— Бездарный Леонидов, это ты?

— Я, я, глупый огромный Барышев. Кстати, не такой уж я бездарный, версия о хулиганах прошла. Хотя некоторые слишком уж умные и догадались, кто влез на писательскую дачу. Но, похоже, простили.

— На эту тему я не могу говорить, — понизив голос, сказал Серега. — Жена услышит. Ты-то один!

— Нет, коротаю вечер с Павлом Андреевичем Клишиным.

— Не понял, что ты делаешь?

— Читаю.

— И как?

— В сон клонит.

— Стоило хоть оно того?

— Чего? — насмешливо спросил Алексей.

— Того.

— Сам пока не знаю. Знаю одно — он был псих. Или косил под ненормального, говоря простым человеческим языком. Кстати, не хочешь ли послушать?

— А я потом усну? — с сомнением спросил Серега.

— Уснешь. Ладно, я пошутил. Я чего звоню… Намечается аж целых три выходных дня!

— В честь чего?

— Ну как же! А День независимости? Никто толком не знает, чего от чего у нас теперь не зависит, но все празднуют и весьма охотно, потому что лето. Целых три дня отдыха в такую погоду — разве не радость? Все-таки умные люди изобретают всенародные праздники! Во времена моей туманной юности, именно летом и зияла злосчастная дырка, но теперь ликвидирована.

— Слушай, Леонидов, да ты обчитался! Несешь ахинею!

— Возможно. Это жара на меня так действует. Короче, приезжайте часикам к двум ко мне на дачу. Пока жарятся шашлыки, мы с тобой щели в террасе фанерой забьем, — вкрадчиво сказал Алексей.

— Я думал, ты бескорыстный, а ты бесплатную рабочую силу ищешь, всего-то!

— Да, но обещаю достойно ее накормить.

— Согласен. Маршрут я помню, надо только перед женой прикинуться, что попал в ваши края впервые. Смотри, не выдавай.

— Клянусь! Значит, до субботы?

— Ага.

Леонидов повесил трубку и подумал, что Сашка ничего еще о гостях не знает. Придется в пятницу после работы закупить продукты и выпивку. А где? «Придется злоупотребить служебным положением и попросить кого-нибудь из водителей заехать на рынок. Неужели я становлюсь барином? Это, Леонидов, чисто по-человечески отвратительно и конкретно неправильно, но иначе ты теперь не проживешь…»

На этом его душевные терзания закончились, как и фрукты в вазе. Доев последний банан, он решил лечь спать. Балконная дверь была распахнута, в нее, наконец, повеяло прохладой. Нет, праздничные дни в такую жару — это настоящий праздник!

3

В пятницу вечером он приехал на дачу и первым делом стал выгружать из машины сумки. В одной позвякивали бутылки. Жена удивленно распахнула глаза:

— У нас что, прием намечается?

— И по высшему разряду. Завтра Барышевы часикам к двум приедут. Это ничего?

— Так ты с Барышевым на дачу к Паше лез? Теперь долги отдаешь?

Он уставился на Сашу:

— Когда лез?! Куда?!

— Да ладно тебе прикидываться, бедная овечка! Когда Михин полез с расспросами о моем чутком сне, я сразу поняла, что без тебя не обошлось. Уж очень тихо вели себя хулиганы, не дебоширили. К тому же рано утром, перед тем, как все это обнаружилось, я у Пашиной дачи кое-что нашла. Не твое?

Леонидов увидел в руках жены свой блокнот с адресами и телефонами. Который искал уже дня три, а сегодня утром списал как потерянный навсегда в неизвестном месте.

— Саша! А я его обыскался!

— Эх ты, профессионал! И чему тебя научила работа сыщика? Ходить на кражу с паспортом и правами, а потом надеяться, что любимая жена прикроет тыл? Нет, Леонидов, с тебя штраф.

— Согласен на все. Каюсь.

— Тогда до приезда гостей будешь таскать в душ воду. Из колодца, который находится на середине деревни.

— Есть!

— Только не забудь, что до него метров двести, ведер два, в каждом по десять литров, а бачок в душе абсолютно пуст. Мы с Сережкой задыхались от жары и воду израсходовали всю.

— Сашенька, я же умру!

— Не умрешь, но избавишься от намечающегося живота. Приказы старшего по званию не обсуждаются, рядовой Леонидов поворачивается кругом и идет в кухню принимать пищу.

— Саша, с каких пор жена по званию старше мужа? И почему это я рядовой?

— С тех самых, когда она ловит его на очередной глупости. Ты понижен в звании, пока не выслужишься. Рядовой Леонидов, почему вы еще не в процессе движения?

— Иду, иду. Только Барышеву не говори. Он и так меня бездарностью обозвал.

— Оба хороши. Один идеи дурацкие подает, а другой огромный, но, как ребенок, честное слово! Идет за тобой, словно собачка на поводке. Ты хоть алиби-то свое отработал?

Она вошла вслед за мужем в кухню и стала разбирать сумки, пока он полез в какую-то кастрюлю.

— Мясо? Так много? — удивилась Саша — Леша, это же так дорого! Нам еще приданое ребенку покупать!

— Прорвемся. Там еще много чего, ты разбирай, разбирай.

— Хорошо, что ты Барышевых пригласил. Я уже заскучала.

— Есть у меня мысль, завтра с Серегой додумаем.

— Ты что там ищешь?

— Еду.

— Еду я тебе в сковородке разогрела, а в кастрюле — соседской собаке. Они уехали на два дня, попросили кормить.

— Ой, а что она ест?

— Какая разница?

— Я это только что проглотил! Машинально. Саша, я умру? — испуганно спросил Алексей.

— Да. Завещание написал? Леша, ты что? Это просто позавчерашний суп, он даже не совсем прокис. Ну еще хлеба немножко и кусок печенки.

— Сырой?! — Леонидов взялся за грудь и опустился на стул. — Это ужасно.

— Что ужасно?

— Все. Жизнь ужасна. Еда, и та ужасна.

— Брось, Лешка! Недавно рассказывали по телевизору, как один геолог, у которого ноги отнялись, два месяца лежал в хижине без еды. Даже замазку из окон выковыривал и жевал. Так нашли его! Жив и сейчас в больнице килограммы набирает. Ученые его исследуют, как это так и откуда в кроличьей шапке, которую он сварил, органические и питательные вещества? А ты из-за собачьего супа ноешь!

— Сашенька, экстремальная еда не отравляет организм только в экстремальной ситуации. Конечно, где-нибудь в обезвоженной пустыне я мог бы поискать органику и в речном песке, если бы отбился от каравана. Но здесь, у себя дома, рядом с двумя сумками, полными деликатесов, съесть нечто, предназначенное какому-то псу! Нет, это жестоко. А что в сковороде?

— Жареная картошка и пара домашних котлет.

— Давай.

— Может, водки выпьешь, для дезинфекции? А то как бы диарея не прихватила.

— Кто-кто?

— Так загадочно в одной рекламе называют процесс, когда человек весь день из туалета не вылезает. Деликатно и красиво!

— Тогда давай водки. Диареи я не хочу. Знаешь, я сегодня пойду спать на террасу? Как там?

— Жара. Нагрелось за день, душно. Но там щели. Ты не забыл?

— Я так устал, что даже пираньи, обгладывающие меня до скелета, не разбудят. Скорее умру, чем проснусь.

— Я позже приду. Ночи-то какие стоят, а? Светло, как днем! Можно гулять и гулять! Соловьи поют, а лягушки квакают.

— Чего ж они квакают?

— Глупый, у них же сейчас самая любовь!

— А у нас? — Леонидов потянулся к Саше, целоваться.

— А у нас всегда любовь. Только масляными губами не лезь к моему чистому липу.

— А если вытру?

— Тогда я, пожалуй, приду к тебе на диван сегодня ночью.

— Приходи. Я буду ждать.

Он прижался к жене и почувствовал, что не так уж все ужасно. Неприятности забываются, душевная тоска уходит. Можно даже на несколько деньков в ту хижину, как геологу, только бы знать, что потом будет жара, эта дача и красивая, пахнущая ландышами жена.

Барышевы приехали в начале третьего. Первым из машины вылез огромный, как медведь, и мокрый от пота Серега. Черная майка открывала взорам роскошную мускулатуру. Светленькая Анечка уже успела загореть, вся она была золотистая, словно медовая, волосы выгорели до белизны, а рот потемнел. Она сразу кинулась к Саше, весело стала щебетать:

— Ой, Сашка, какая молодец! Уже второго! Я тоже хочу!

— Второго? — усмехнулся Серега.

— Ну тебя! Мы и первого-то никак не решимся!

— Я уже давно решился, — вздохнул Сергей. — Спроси коммерческого директора, отпустит он тебя в декретный отпуск или нет? Все вопросы можно решить здесь, сегодня. Так, Леша?

— Так, так. Вам уже пора, скоро годовщина свадьбы.

— Ну, до нее еще три месяца! Успеем. Как, Аня?

Обмениваясь шутками, они прошли в сад. Метрах в двух от беседки Алексей организовал мангал: вырыл яму и обложил ее кирпичами, на которые предполагалось класть шампуры. Одуванчики вокруг уже были не желтыми, а белыми, ветер, налетая, поднимал вверх крошечные парашюты семян и временами сад напоминал комнату, в которой вспороли и выпотрошили пуховую подушку.

— Вот заразы, в рот ведь будут лезть, — посетовал Алексей.

— Ничего, не отравишься. Особенно, если чем-нибудь этаким запить. Ты водку-то будешь, Леонидов? — подмигнул Серега.

— Водку буду. — Алексей придвинул кастрюльку с мясом и вручил Барышеву шампур. — Угольки я нажег, можно закладывать.

Часа через полтора они, уже почти объевшиеся и захмелевшие, растянулись под яблоней на зеленой травке и принялись разглядывать плывущие по небу облака.

— Смотри, Серега, вон то — вылитый верблюд.

— Где? Какой верблюд? Это скат.

— Сам ты скат, у него же два горба! А за ним какая-то ящерица.

— Акула.

— Откуда морская тематика? Ты не в круиз собрался?

— Какой там круиз! К матери в Тамбовскую губернию. Будет мне круиз по двадцати соткам, на половине которых картошка посажена.

— Когда поедешь?

— В конце августа, на урожай.

— Вообще, по ассоциациям можно узнать самые заветные мысли и желания. Вот тебе то акулы в этих облаках мерещатся, то скаты, значит, на работе проблемы, какая-то хищная рыба норовит тебя сожрать.

— Не будем о неприятном. Если тебе в белом и пушистом видится верблюд, это что?

— А я верблюд и есть, — усмехнулся Алексей. — Еще и убийство писателя на себя навьючил. До кучи, значит.

— Кстати, разобрался с его шедеврами?

— У тебя хотел кое-что спросить. Ты сейчас как?

— Ну если больше пить не будем, то вполне. Неси творение. Как там оно называется?

— «Смерть на даче».

Алексей оглянулся: женщины заняты беседой. Сережка наелся шашлыков и убежал к друзьям. Все при деле. Дамы загорают, дети играют. И он пошел в дом, за папкой. Когда вернулся под яблоню, они с Серегой склонились над «Смертью».

— Так, ну это про тебя и Сашу, — сказал Барышев, возвращая несколько листков. — Гнусно, ничего не скажешь! Мерзкий тип, рожу бы ему набить, да помер, к несчастью.

— А дальше не интересно. То есть следствию не интересно, а мне так даже очень. Он пишет о себе, про писательские муки, про то, что ни в чем не виноват.

— И что? Где мысль?

— Я тут подчеркнул интересные места. Ты послушай. Нет, не смотри сюда, а так, на слух. Что тебе это напоминает? — Леонидов отодвинулся и с выражением зачитал: — «Истина — это не последняя, а предпоследняя инстанция, последней всегда остается вера, хотя она слепа, а истина зряча. Выходит, что в человеке главенствуют слепые чувства, так кто он после этого?»

— Философ. Не любил парень людей, а?

— Вот еще: «Семья — это попытка установить более тесные узы с людьми, которые кажутся тебе близкими по духу, но в итоге оказывается, что все они только притворялись и хотели тебя использовать. Так надо ли?».

— Не женат, значит, был парень, а?

— Именно. «Любовь — это слепой инстинкт, инстинкт размножения. Отсутствие в ней логики подразумевает под собой отсутствие разума, отсутствие разума — отсутствие воли, а отсутствие воли — полную деградацию личности. Значит любовь — низшее из чувств, так почему в честь него слагают поэмы?»

— Он что, псих?

— Именно! А вот еще: «У меня свой бог, назвать меня неверующим нельзя, но то, во что верю я, для других неприемлемо. Поэтому со своей жизнью я имею право поступать согласно своей религии, а она повелевает не дожидаться, а действовать». Ну? Серега?

— Стой-стой. Так выходит, он того? — Бары-шев задумался.

— Улови мысль: три заданных вопроса и один ответ: «…со своей жизнью имею право поступить…»

— Самоубийца?

— Вот. И я так подумал! Клишин страдал манией величия! Видимо, смотрел ту же передачу, что и я. О гениях, способных предсказать свою смерть и безропотно на нее идущих. Но для этого он должен был прославиться! Им бьш задуман неплохой спектакль, голова у парня варила: умудрился и к Саше зайти, и платок стащить, и пуговицу от моей рубашки отодрать. Зачем подставлял? Мстил за детскую обиду? Такой зрелый, сложившийся человек, писатель, красавец, талант и помнить про какую-то девчонку? Не поверю!

— Тогда что? Ты понял?

— Сначала подумал, что "понял. После десяти листов этого чтения был уверен, что Клишин — самоубийца. Но где тут логика? Да, его не пуб-ликовали, но Павел Андреевич не бедствовал. Дачку ты сам видел, дамочки по нем с ума сходили, и дамочки, заметь, не бедные. Мужчинка бьш не из дешевых. Да и статейки в газеты он пописывал, гонорары получал. Славы не было, это да. Но ведь непризнанные гении тем и утешаются, что прославятся после смерти. Он и хотел! Но…

— Что но?..

— Да ничего. Его убили, Серега.

— Ты же сам…

— Да, пока не прочитал вот это: «… Мое тело лежит у стола, потому что я не хотел умереть сидя. В сидячей позе есть смирение, а я хочу просто упасть, ни на миг не согнув коленей. Я хотел посмотреть Ему в глаза и сказать: "Я тебя победил!" Его изображение висит в углу специально для этого. Последние счеты. Я победил свою Судьбу! Я прошел тот путь, который хотел, а не тот, который мне был предназначен! Если я прав, то лежу сейчас возле стола, голова левой щекой касается пола, правая нога чуть согнута в колене, левая выпрямлена, глаза открыты и остекленели, руки раскинуты, не сжаты в кулаки, я ухожу пустой, все оставив здесь; на Земле. А все — это моя последняя книга…»

— И что? Из чего ты, Леша, сделал вывод, что писателя убили? Я ничего не нашел.

— Вот и я сначала ничего не заметил! Прочитал, пошел дальше, а потом всплыло. Вернулся, еще раз прочитал. Я видел труп Клишина, Се-рега. И он лежал точно в такой позе, какая здесь описана.

— Ну и что?

— А то. Ты можешь сколько угодно позировать, прицеливаться к бокалу с ядом и видеть себя после смерти красивым и спокойным. Даже выпить этот цианистый калий и приготовиться красиво упасть. Но когда яд начинает действовать, в дело вступают инстинкты, самый могучий из которых — инстинкт самосохранения. Ты видел, как умирают от мгновенно действующего яда? Это прежде всего удушье, за горло руками будешь хвататься, раздирать его, потому что яд парализует, сердце останавливается и воздуха не хватает. А тут повернутая в нужную сторону голова, нога, согнутая в колене! Нет, Сере-га, ему подыграли, просто подыграли! Теплое еще тело разложили согласно сценарию, так он и окоченел.

— Погоди, значит, убийца дал яд, потом смотрел, как Клишин корчится в агонии, потом передвинул его к столу и заботливо по книге все устроил? Да это же монстр!

— Не знаю, кто это. А главное, не пойму, зачем? Такое ощущение, что написали пьесу, всем раздали роли, даже мне и моей жене. Хотя мы-то с Сашей своего согласия не давали. Да боюсь, что никто не давал! Но… Занавес подняли, и пьеса началась. Парадокс в том, что пьесу написала жертва, то есть тот человек, который теперь на развитие событий влиять никак не может. Его в землю закопали, все с ним. Понимаешь? Но действие-то идет! Каким образом он смог заставить актеров исполнить свои роли и, главное, зачем? Ты понимаешь?

— Я уже ничего не понимаю. Слушай, Леша, давай выпьем, что ли?

— Что ж. Давай выпьем, — вздохнул Алексей.

Ну как объяснить Сереге дурное предчувствие? Спектакль начался и конец, судя по всему, не скоро. А вдруг там, в пьесе, есть еще жертвы? Неожиданные ходы?

Леонидов принес из беседки теплую бутылку водки и две рюмки.

— Тьфу, гадость! — сказал Серега, разгоняя руками летающие вокруг одуванчики.

— Согласен. Теплая, противная.

— Значит, ты решил самостоятельно вычислить убийцу? — уточнил Барышев, закусывая теплую водку остывшим шашлыком.

— Ну, во-первых, не хочу, чтобы эта «Смерть» появилась в печати, а во-вторых, не могу представить, что его поймает Игорек Михин. Про тупых оперов ты у Клишина читал?

— Что, честь мундира задета?

— А не надо всех считать глупее себя! Я и Сашке уже об этом говорил, и тебе повторяю.

— Ну если тебе еще раз понадобится физическая сила…

— Ты мне всегда нужен.

— Да?

— Знаешь, Барышев, я пьяный, потому признаюсь: втайне я тебе завидую. Если бы я был таким высоким и сильным! А главное, спокойным. Ты по жизни идешь, как по проспекту, а я все закоулки какие-то ищу. Мало того, помойки на пути попадаются. Кажется, что неприятности сами меня ищут. Ну почему Клишин оказался именно моим соседом по даче? Почему, допустим, не соседом твоей тещи?

— Так. Рюмку поставь. Разговорился! Нам еще террасу фанерой обшивать.

— Это мы завтра, с утречка, — зевнул Алексей. — Сегодня у нас праздник. Аида купаться!

— Ты не потонешь? Водочки выкушав и употребив безмерно шашлычков? — прищурился Се-рега.

— А ты на что? Я видел, как ты плаваешь. Парочку захлебнувшихся Леонидовых вынешь из воды одной левой.

— Раз доверяешь, пойдем. Женщины! Купаться! — заорал Барышев так, что Анечка с Александрой вздрогнули и вскочили.

— Сережа, ты нас напугал! — начала выговаривать мужу Анечка.

— А чем вы так увлеклись? Пошли охладимся, дамы.

…Речки в деревне Петушки не было, не повезло местным жителям. Но дачники скинулись и экскаваторщик вырыл пруд, вполне пригодный для купания. На пологий бережок завезли несколько машин речного песка, чтобы создать иллюзию настоящего пляжа. Песок со временем куда-то рассосался, как от всего хорошего от него остались только приятные воспоминания. Реальность же была сурова: в пруду завелась тина, а в тине — пиявки и лягушки. Но когда на улице больше тридцати градусов жары, уже все равно, с кем вместе ты будешь плавать, в смысле, с какими животными.

Женщины повизгивали на берегу, вглядываясь в мутную воду, не плывет ли что-нибудь зеленое, лупоглазое, а Барышев с Леонидовым бултыхнулись с разбега в пруд и поплыли, отфыркиваясь, к противоположному берегу.

— Ух, хорошо! — заорал Леонидов. — Сашка, ныряй!

Александра с Анечкой робко сошли в воду по деревянной лестнице.

— Ой, лягушка!

— На суп ее! — крикнул Барышев. — Девки, ловите зеленых, вечером сварим!

— Дурак здоровый, — сказала, подплывая к нему жена. — Не бултыхай ногами, я плаваю плохо. И не вздумай под меня нырять!

— Саша! Ты где?

— Леонидов, а тебя топить можно? — дурным голосом заорал Серега.

— Иди ты к черту, — отфыркиваясь, сказал Алексей.

— Ох, какие вы скучные!

И непонятый в своих желаниях атлет нырнул в мутную воду, только грязные пятки сверкнули. Александра, по-лягушачьи разводя руками, плыла на середину. Пологий берег пруда был облеплен желающими присоединиться к пиявкам и лягушкам, безжалостное солнце не оставило выбора. Оводы кружили у воды, натыкаясь на влажные тела, и лениво пытались укусить. Нагретый воздух сделался весомым и давил на грудь, словно ватное одеяло, так, что было трудно дышать. Только в воде и было спасение.

Алексей медленно плыл к берегу и пытался строить планы на завтра. Он еще не знал, что планам сбыться не суждено, придет капитан Михин и смешает карты.

Глава третья

ПАШИНА ЛЮБОВЬ

1

Он ПОЯВИЛСЯ В ДЕСЯТЬ УТРА, КОГДА ВСЕ еще спали. Накануне веселая компания до часу ночи резалась в «дурака», пара на пару, а потом мужчины бродили по деревне, не в силах уснуть. Уж очень хорош был теплый июньский вечер! Увы! В здешних широтах лето так коротко, а зима так длинна! Она длинна настолько, что каждой минутой настоящего летнего тепла приходится дорожить, словно это золотой самородок.

В планах у Леонидова было, во-первых, выспаться, во-вторых, заняться террасой. Когда раздался стук в дверь, он, во-первых, выругался нехорошими словами, а во-вторых, все-таки пошел открывать. Мало ли кто это?

— Здрасьте! — шутливо поклонился он, узрев на пороге Игоря Михина. — Имею право без санкции прокурора никого не впускать в свое жилище, потому как владею им безраздельно на правах частной собственности, — сказал Алексей заплетающимся языком.

— Алексей Алексеевич, мне срочно надо с вами поговорить.

— Что? Новые улики против меня?

— Как раз нет. В пятницу вечером прислали из Москвы вот это. — Капитан потряс перед Леонидовым толстым конвертом, — Пришло в ГУВД, в отдел по расследованию убийств, с соответствующим пояснением, что, мол, убит такой-то и о своей смерти хочет сообщить то-то и то-то. Пока они там разобрались, кто такой Клишин, где и как его убили и куда все это девать… В общем, мне передали в пятницу. Вчера весь вечер читал и теперь не знаю, что с этим делать.

— А что там? — Алексей взглянул на конверт. Он все еще стоял на пороге, не решаясь ни выйти, ни захлопнуть дверь перед носом у Михина.

— «Смерть на даче». Продолжение. Услышав это, Алексей все-таки перешагнул порог и очутился на крыльце. Диалог продолжался в ярком свете солнца, отчего хозяин дома все время щурился и зевал.

— Когда отправили? Откуда? Штамп на конверте смотрели?

— Конечно! В понедельник отправили.

— Значит?..

— Значит, это не Клишин, а кто-то другой. Клишина в понедельник в живых уже не было. Да вы сначала прочитайте, тут интересно, а с вас он подозрение полностью снимает.

— Спасибо ему! Признателен. Что ж, присаживайтесь, Игорь Павлович. Женщин будить не будем. То есть, я хотел сказать будем не будить. Тьфу! Недоспал.

— Да ладно уже! Павлович! Можно без отчества, — засмущался вдруг парень с глазами, похожими на чернильницы.

— Ну тогда ты теперь просто Игорь, а я просто Алексей. Сейчас еще просто Серега подвалит, ты, главное, его не пугайся.

— Такой страшный?

— Не то слово. Зверь!

Леонидов еще раз широко зевнул, потом сел на крыльцо, открыл конверт и с тайным содроганием вытащил из него сложенные пополам листки. Творчество Клишина порою приводило его в бешенство. Кто знает, что на этот раз?

«Смерть на даче». Отрывок

«…о любви. Я сидел с приятелем на крыльце своей дачи, и мы вместе наслаждались теплой летней ночью, которая обволакивала нас, как вата, мягко, пушисто и стерильно. Иначе говоря, мне не хотелось ничем ее дополнять. И вдруг он вздохнул:

— Эх, сейчас бы с девочкой, да в какой-нибудь ароматный стожок, а, Паша?

— Пойдем, — сказал я, потому что знал: приятель не тронется с места. Я слишком хорошо его знал. Мы были знакомы много лет, мог бы не продолжать. Я в курсе проблемы. Но мне на беду он продолжил:

— А девочку?

— Да полно!

— Слушай, как это у тебя получается? Вот мне уже к сорока, я до сих пор не женат, и не потому, что не хочу. Дошел уже до такого состояния, что все равно на ком.

— Ну и дурак, — пожал плечами я.

— Да? А я вот их, баб, откровенно боюсь. Когда учился в институте, меня бросила девушка. Но это я еще могу понять, потому что денег не было ни гроша, квартиры не было, но сейчас? Была у меня девушка, не фотомодель, конечно, но — видная. Пожили немного, а чуть прижало меня, так она тут же тряпки-косметику собрала и ушла. Как тебе? Потом, конечно, выправился, дела снова пошли в гору, так думал, что вернется. Ничего подобного! Звонил, а она все тянет, отговорки какие-то ищет, то занята, то мама болеет, то брат в институт поступает. Ерунда, в общем. Любила бы, так прилетела в тот же миг. Да что я говорю, просто бы тогда не ушла. С тех пор маюсь один, случается грех, но чтоб серьезно… Не везет. Просто не везет. Может, нет никакой любви, надо просто заплатить хорошо? Ты же, Паша, никому не платишь? Я засмеялся:

— Но денег не беру.

— А предлагают?

— Отстань.

— Нет, ну ты скажи, предлагают? Я, конечно, понимаю, что красота — это страшная сила. Но неужели же дело только в этом?

— Не, не в этом, успокойся.

— Что же тогда? В чем моя проблема? Слушай, познакомь меня с девушкой, которая тебе уже надоела. Я знаю, у тебя плохих не бывает. Я не гордый, может, и мне что-нибудь перепадет. Даже жениться готов. Честно. Так и скажи: без жилищных и материальных проблем.

— Это уже было. Не пройдет, знаешь ли. — А почему?

— Я этим больше не занимаюсь. Бывало, что и сводил, и сватал, и советы глупые давал, а потом остыл к этому делу. Женщины все равно ждут принцев. Чтоб внезапно, как гром с небес, при алых парусах, на белом коне, да в ноги бы упал, да была бы только ночка, а к ночке "Мерседес"…

— Но у тебя же нет "Мерседеса"?

— Зато я родился принцем.

— Ну и самомнение у тебя, Клишин!

— Поспорил бы я с тобой на какую-нибудь красотку, да и это уже было. Скучно. Уймись, сильные чувства, на грани истерики, могут вызывать в женщинах только поэты. А ты родился бизнесменом.

Мне показалось, что приятель обиделся. А зря!

— Ладно, спать пошли, — сердито сказал он.

— А с девочкой в стожок?

— Я уже не хочу, после общения с тобой потенция пропадает.

— Видишь, значит, могу вызывать сильные чувства?

— Да ну тебя…

Конечно, я рисовался перед ним, перед удачливым приятелем — бизнесменом. И в моей жизни бывали провалы по части женского пола, не такой уж я неотразимый. Просто давно уже решил, значит ли что-нибудь для меня любовь, и сделал свой выбор…»

Тут Леонидов оторвался от записей и глянул на Михина:

— Неплохое начало, а, Игорь?

— Про принцев? Это мне понравилось, потому что самому в любви не везет, а почему — не понимаю.

И тут случилось явление. Равное грому небесному. На крыльце появился заспанный Сере-га Барышев. На нем были только багряные атласные трусы и рельефная мускулатура. Увидев незнакомого человека, он слегка застеснялся.

— Серега, проходи, свои. Это Игорь Михин, ты в курсе, а перед тобой, Игорь, тот самый страшный Серега.

— Леонидов, ты зачем обо мне лжешь?

— Я лгу? — Алексей уже заметил, как Михин смотрит на Серегины руки — лопаты. Соображает, кто выставил в доме у Клишина окно.

— Нам бы кофейку, — зевнув, сказал Серега. — А ты чтением с утра занялся.

— А это та самая «Смерть». Продолжение. Только я пока ничего интересного не нахожу. Где же криминал?

— Дальше, — Михин протянул руку: — Давай основное выберу?

— Не надо. Пока. Пойдем и в самом деле по кофейку.

Они вошли в прохладные сени потихоньку, стараясь никого не разбудить. На кухне Алексей первым делом поставил чайник, потом полез в холодильник за вафельным тортом и остатками колбасы.

— Серега, хлеба порежь.

Разлив по чашкам кипяток, Алексей вновь взялся за «Смерть».

— Я, пожалуй, дочитаю, а потом устроим диспут по поводу прочитанного. Раньше это было модно. Прочитали — надо обсудить, высказать мнение. Хотя истина теперь рождается не в споре, а в мордобое, потому что слово в наше время далеко не такой веский аргумент, как кулак. Легчают слова, зато если глянуть на нашего Серегу…

— Ты со вчерашнего вечера никак не угомонишься? Я сейчас свой аргумент применю! — Барышев выразительно положил на стол огромный кулак.

— Понял. Серега, дать тебе первый листок?

— Давай. Хоть и не люблю я эту литературу… — Барышев откровенно зевнул.

— Тихо ты! Не дай бог, Сашка проснулась, она тебе покажет! Жена у меня, Игорь, эту литературу в школе преподает, и естественно, как и каждый учитель считает, что его предмет самый главный и без него никак нельзя. Ну что, отобрал основное?

— Ага. Вот. — Михин протянул несколько листков.

Алексей глотнул кофе и стал читать:

«Смерть на даче». Отрывок

«Какое-то время я думал, что меня Бог обделил этим смешным и страшным даром — умением любить, что это удел низших и неразумных существ, что слепые инстинкты не для человека, замахнувшегося на то, чтобы остаться на века в своих творениях (шутка, не принимать всерьез маниакальный бред). Но я ошибся. Я всего лишь человек, и ничто человеческое, ну, в общем, понятно. Конечно, мне нравились красивые девушки, это естественно, так же как и желание ими обладать, но назвать это любовью, значит, здорово себя обделить. Я обращал внимание только на самых-самых, поэтому свою любовь сразу и не заметил. И не понял, что это такое.

Мы учились в одном институте, на одном факультете, на одном потоке и даже в параллельных группах, чего уж я никак не ожидал! Мне казалось, что если уж случится, это должно быть неземное виденье. Где-нибудь на улице, в толпе, на балконе Большого театра или в картинной галерее, словом, там, где самое место романтике. Но жизнь — это только жизнь. А у Творца отменное чувство юмора. Целый год я смотрел на нее из последнего ряда в студенческих аудиториях и думал только: "Она некрасива". Мне всегда нравились яркие блондинки с длинными ногами, большой грудью, хорошо одетые, спортивные, уверенные в себе. И при взгляде на каштановые волосы, стянутые цветной девчоночьей резинкой, я часто вздыхал: "Бедная девочка". Оказалось, что слишком уж часто.

В конце концов, эта мысль сделалась навязчивой. Через год я уже ее жалел, уже представлял, как заставляю эту девушку проводить долгие часы в тренажерных залах, как покупаю ей дорогие платья, косметику, веду к знаменитому парикмахеру… И она выходит оттуда под руку со мной, ослепительная, благодарная мне за то, что я сделал из нее настоящую женщину! К середине второго курса я уже думал, глядя на нее: "Она некрасива, но…" И это «но» раздражало меня все больше и не давало покоя. Мне хотелось понять, в чем ее загадка? Чаще всего я смотрел на цветную резинку в ее волосах, и мне казалось, что ей больно. Больно, когда она снимает ее, эту резинку, и на ней, должно быть, остаются каштановые волоски. И вдруг поймал себя на мысли, что жажду стать обладателем одного из волосков. Жаркая волна прилила к сердцу. Оно забилось! Подумать только! Фу ты, как пошло! И как глупо! В сердце образовалась огромная дыра, куда сладким потоком хлынула щемящая нежность. Потом, конечно, я злился: "Баб, что ли мало?" И пытался забыть. Но… Баб, действительно, вокруг было много, к концу второго курса я стал звездой местного масштаба и обладателем самого длинного донжуанского списка. Но эта резинка в каштановых волосах все равно не давала мне покоя. И однажды я твердо решил: сниму ее и дело с концом. И возьму то, что хочется.

Многое в жизни я забывал и забываю с легкостью. Но этот день помню до мельчайших подробностей. После того, как закончились лекции, я подошел к ней и сказал:

— Девушка, у вас очень красивые волосы. Она покраснела, а я продолжил:

— Только эта прическа вам не идет. И резинка. Можно? — Я уверенно протянул руку и потащил ненавистную из волос. Какое это было наслаждение! Самая сладкая минута в моей жизни. Если что-нибудь буду вспоминать на смертном одре, то именно эту минуту.

— Ой! — вскрикнула она.

— Больно? — Я почти испугался.

Резинка лежала на моей ладони, как мертвая бабочка. На ней, действительно, были волоски. Я поднял глаза и когда увидел, как каштановые волосы рассыпаются по хрупким плечам, понял, что ко мне наконец пришла любовь.

Ее, действительно, звали Люба…»

— Черт возьми, — сказал Леонидов, глотнув, наконец, остывший кофе, — да он и правда поэт! Этот Паша Клишин!

— И подлец, — мрачно добавил Михин. — Ты читай, читай.

Алексей протянул листок Барышеву, а сам взял следующий:

«…Я начал с того, что сделал ей больно, тем же и закончил. Боже мой, но как это было! Мне показалось тогда, что Москва вымерла, что этот многомиллионный город опустел, выбросив нас двоих, меня и ее, на свой необитаемый берег. Это была эпидемия холеры, чумы, свинки, чего угодно, потому что нас окружили невидимым кордоном! Будто вся Вселенная заботилась о том, чтобы мы были одни. Я бросил прозу и стал писать только стихи, они были плохими и до тошноты однообразными. Но что может еще до отупения счастливый человек, как не повторять во все роды, числа и падежи: "Люблю, любимая, с любовью, про любовь…"?

Я испарялся как личность с поверхности земли, словно вода, дошедшая до точки кипения. Я жил и не жил, потому что не чувствовал ни голода, ни холода, ни собственного тела.

А какие это были ночи! Потом ни разу в жизни я не приходил в бешеный восторг при взгляде на одну только выпирающую косточку женской ключицы. Не целовал ее с такой страстью и не чувствовал в себе столько сил, чтобы снова и снова входить в это расплавленное тело и собственным пылающим ртом ловить каждый ее стон.

Я был ее первым мужчиной, и чувство единоличного собственника было потрясающим! Мне казалось, что эта женщина родилась только для меня. Я владел ею безраздельно и себя в то время тоже делить не хотел. Просто мужчина, который сходит с ума по земной женщине, прогнав соперницу — Музу. Мне было безумно хорошо, и мне было безумно плохо. Короче, я любил.

Кончилось все тем, чем и должно было кончиться, когда люди теряют всякую осторожность. Она забеременела. Нет, я ее не разлюбил, просто испугался. И не того, что буду отцом, а того, что вся моя жизнь тем и закончится: женитьба, пеленки, молочная кухня, коклюши и ветрянки, работа в какой-нибудь газете, вечная нехватка денег, тоскующие глаза жены. Словом, обычные мужские страхи в такой момент. Я, всегда считавший себя личностью, человеком весьма оригинальным и имеющим на все свой собственный взгляд, здесь вошел, не задумываясь, в плотную шеренгу таких же лиц такого же пола и почувствовал вдруг, как со всех сторон меня подпирают чужие плечи. Мое мнение совпадало с мнением других: так рано жениться нельзя. Нам обоим еще нет и двадцати!

Жалею ли я сейчас, когда прошло тринадцать лет? Какое может быть сожаление о поступке, который был тогда так естественен? Короче, я взбесился, потерял над собой контроль и стал на нее кричать. Дело было в общежитии, в Любиной комнате, откуда я выгнал на пару часов ее соседку, чтобы вправить любимой мозги. Слова вылетали из меня бесконтрольно и как бы сами по себе:

— Дура, идиотка! Я тебе говорил, чтобы ты предохранялась, говорил?!

— Я не умею, — плакала Люба. — У меня не получилось.

— Ты что, не могла сделать то, что все нормальные бабы делают? И что теперь?

— Хватит рыдать! Короче так: это не надо ни мне, ни тебе, поняла? Да на кой черт: пеленки, распашонки, папа-мама. Нам обоим двадцати еще нет! Ты сегодня же быстренько выясни, где можно сделать аборт. И не тяни.

— Где выяснить? — всхлипнула она.

— Ну спроси у своих подружек. У этой, как там ее, Гали, Вали… Рыжая такая. У нее на лице написано, что делала.

— Валечка хорошая…

— Что?! Все вы хорошие! Ты спроси, а потом узнаешь, кто из нас прав. Завтра я приду с деньгами, мне дали гонорар за одну работенку, так что не переживай.

Тут я вспомнил о том, что у меня есть деньги и немного успокоился. Мне уже стало жаль, что накричал на Любу, все-таки делать аборт ей. И захотелось ее обнять и успокоить. Остальное помню до мельчайших деталей, так все это было больно. Подошел, положил руку на ее плечо:

— Люба, ну, Люба. Все, все. Говорю тебе, все…

— Почему же так, Паша?

— Не знаю. Я любил тебя. И, похоже, никогда со мной такого больше не случится. С тобой у меня было все. Знаешь, эти дни, часы, минуты, это такое… Я благодарен тебе безумно, потому что не знал, как об этом писать. Что такое писатель, не ведающий любви? Все равно, что половина человека. Теперь я понял, что это упоение, быть может, даже счастье, но это коротко, с этим и ради этого нельзя прожить жизнь. Ты понимаешь?

— Значит, ты меня бросаешь?

— Люба, если я с тобой останусь, то больше ничего уже не напишу. Когда я с тобой, я в людях недостатков не вижу, такие они добрые, милые, хорошие, всем хочется верить и всех любить. Это чувство слепого щенка, которому остается в жизни только одна задача — утонуть, когда его потащит к реке хозяин. Я за тобой не вижу ничего, и как жить? Как с этим жить, а главное, зачем жить?

— Ты дурак, Паша, — сквозь слезы сказала она. — Господи! Какой же ты дурак!

— Сама дура, — разозлился я и решил уйти немедленно, потому что она не поняла ничего. И меня не поняла. — Значит, завтра, — добавил я и хлопнул дверью.

…Когда пришел на следующий день, она сидела на кровати бледная, как полотно, страшно было смотреть. Подле суетились две подруги.

— Господи, что? — Я вдруг задрожал, девушки переглянулись и вышли. Она прошептала:

— Знаешь, Паша, я ужасно боюсь врачей, мне Валя посоветовала горчичники на придатки, и я вчера…

— Вот идиотка! И как?

— Вроде, началось…

— Значит, все? — обрадовался я.

— Наверное.

— Ну и хорошо! Я же тебе говорил, что у подружек надо спрашивать. Видишь, и идти никуда не надо.

— Да, не надо. — Она согласилась, но как-то вяло.

— Тебе что, плохо? — Да так…

— Может, я пойду, а ты полежишь?

— Паша!

— Да?

— Ты иди, Паша. Я все поняла. Мы лучше сейчас расстанемся. Чем ты всю жизнь будешь меня мучить. Иди.

— А завтра?

— Нет. Это будет все.

— Ну, как знаешь. Скоро сессия, потом лето, я уезжаю в стройотряд. Поедешь?

— Нет, наверное.

— Тогда до осени?

Сам не понял, чего тяну. Она меня отпускает! Беги, глупец! А вместо этого "так до осени?".

— До осени, — грустно сказала она.

И я ушел. А потом, действительно, была сессия и лето, и осень была, только Люба ушла в академический отпуск, как мне объяснили в деканате. По состоянию здоровья. Появилась она в университете, только когда я уже был на пятом курсе. Мы почти не встречались, попали в разные потоки. Очень редко я видел теперь ее каштановые волосы, стянутые в хвост опять-таки цветной резинкой. Замечал где-нибудь в коридоре, но она не подходила, я — тем более. Когда оканчивал университет, узнал, что Люба выходит замуж, и даже не расстроился. Ну с кем не случается такой не слишком веселый и не очень уж длинный студенческий роман?

…Прошло время" И как-то случайно я встретил ее на улице вместе с мужем. Сначала даже не узнал. Она сделала прическу, освоила макияж и смотрелась стильно в сером брючном костюме, а главное, выглядела очень уверенной в себе дамой. Я сразу вспомнил пушкинскую Татьяну: "Она была нетороплива, не холодна…" и так далее, до генерала. Правда, ее муж на военного не был похож. И вообще на благородного дворянина. Здоровый тюфяк с лицом дегенерата в умеренной степени дебильности. Да и я не тянул на Онегина, в душе не разгорелось никакое пламя, даже сожаления и того — увы! Не было. Так, порадовался ее цветущему виду, хотел пройти мимо, да поймал этот узнающий отчаянный взгляд, остановился, сказал глупое:

— Здравствуй, Люба, как живешь?

А что еще? Пройти мимо — я все ж таки воспитанный человек. А для «ахов» так и не созрел. Она замерла рядом со своим тюфяком-мужем, тогда я так и не понял, почему. Вообще, не знаю, как я попал к этому дому? Зачем меня туда занесло? Кажется, к очередной настырной бабе, заманившей меня в гости, а они с мужем, очевидно, в этом доме жили. Ох уж эта огромная, но такая тесная Москва! Люба еще попыталась что-то ответить, но этот огромный бугай так стиснул ее хрупкую руку и так выразительно уставился мне в лицо, что она поперхнулась собственными словами, А я пожал плечами и пошел себе дальше. И вдруг услышал ее крик:

— Паша!

Обернулся, но звали не меня. Со стороны каруселей несся загорелый белокурый мальчишка, который, зацепив меня локтем, буркнул:

— Дяденька, дай пройти.

И глянул сердито яркими синими глазами, похожими на две льдинки. Что-то кольнуло меня в сердце, и я спросил:

— Эй, сколько тебе лет?

— Мамка не велит с посторонними разговаривать, — на ходу отмазался мальчишка и понесся туда, где стоял здоровенный бугай, Любин муж.

Тогда я даже ничего и не понял, то есть не захотел понять. Просто подумал, что для спокойной Любаши малец слишком деловой и с характером. Вот и все. Вернее, тогда все. Потому что было еще и потом. Через десять лет после того как она вышла замуж. Я пришел в издательство, не туда, где постоянно печатался, а в другое. Принес роман. Хотел, чтобы почитали и, если бы захотели издать, надавить на своих и потребовать других условий договора. Либо вообще поменять издательство. В приемной на месте секретаря, сидела моя Любаша. Вот тут у нас снова и закрутилось.

Но как она изменилась! Люба, моя домашняя, уютная Люба курила, у нее появились резкие, иногда даже не совсем приличные словечки, даже любовники, как я сразу начал подозревать. Я был теперь не с ней, а с памятью о тех светлых днях, что мы провели вместе. Мы просто узнали друг друга, и это узнавание без последствий остаться не могло. Тем более, что мне теперь не грозили ни браки, ни аборты с ее стороны.

Как ни крути, женщина в жизни мужчины бывает только одна, все остальные только ее тени. Я понял это, когда смог быть с ней и такой, изменившейся до неузнаваемости. И сама Любаша была теперь только тень того, от чего я с таким трудом сумел много лет назад отказаться. Но и этого мне хватило, чтобы сразу же сдаться, едва она захотела приезжать ко мне, когда ее отсутствие не вызывало подозрений у мужа.

Никогда не думал, что буду втянут в такую откровенную пошлость, как любовь втроем, что буду класть телефонную трубку, когда услышу голос мужа вместо голоса жены, буду заботиться о том, чтобы Люба не опоздала к ужину, если ее ждут родные, и вообще, беречь ее репутацию. Это я! Я, который никого и ничего в жизни не берег! Никогда! А теперь я это делал!

Что ж, я наказан поделом. Лучше уж лежать теперь отравленным ядом, чем такой жизнью, она бы все равно ни к чему хорошему не привела.

Конечно, бедняга сосед был тут ни при чем. Он выпил свою рюмку водки, я — бокал вина, мы мирно поболтали о том, что жена Цезаря вне подозрений. Я поклялся, что не подойду и близко теперь к его даче, раз он так ревнив, и поспешил соседа спровадить, потому что, сами понимаете, кого ждал в тот вечер, когда меня убили.

Она приехала в половине девятого на электричке. Входная дверь была не заперта: я ждал. Я ждал ее. И она возникла на пороге. Такая свежая, радостная, в дорогом костюме оливкового цвета и с украшениями из зеленого, неизвестного мне камня, которые так шли к ее необыкновенным глазам. Разве я не упоминал еще о ее глазах? И как это я упустил! Взгляд, сводящий меня с ума! Это не глаза, а поэма об изумруде, сияющем так, что непременно хочется упрятать его в шкатулку и хранить там, и любоваться, когда жизнь покажется слишком тусклой, и понимать, что она все-таки прекрасна. И вот она смотрела на меня такими глазами, и мне опять не было и двадцати лет, и единственное, что я хотел, это снять с ее волос резинку. Хотя никакой резинки давно уже не было. Но разве это имеет значение? Естественно, я сразу же потащил ее в свою спальню, где все кончилось слишком быстро, чтобы я успел сообразить, что даже не сказал ей «здравствуй». Потому что очень соскучился.

Она тоже обвилась вокруг меня, как стебель вьющегося растения вокруг опоры. Допустим, сухой палки, которая уже не может расти, а только держит этот стебель, чтобы он мог жить и цвести, и дать плоды, и эти плоды снова упали бы в землю и вновь проросли. Потом я наконец от нее оторвался, влажный от пота, немножко усталый, но легкий, звенящий, счастливый и сказал то, что должен был сказать еще десять минут назад:

— Здравствуй, Люба. Давай начнем сначала.

— Это как?

Она отстранилась от меня, ее глаза сияли. Со мной она всегда словно светилась от счастья. Я поцеловал ее в губы и сказал:

— Пойдем вниз, выпьем чего-нибудь, потом включим музыку, потанцуем, поговорим, потом поднимемся в спальню…

— А если мы уже здесь?

— Это не считается.

— Хорошо, я согласна. Давай все сначала.

И мы спустились вниз, я достал из буфета мятный ликер, который держу только для нее — она любит все сладкое и все зеленое, себе налил вина. Мы сели за стол и долго разговаривали, может быть, час или чуть больше, а потом приехал ее муж. Прозрел, наконец! Не прошло и двух лет! Рога на его голове уже должны были снести потолок в их тесной прихожей! И кто ему рассказал о нашем тайном свидании, ума не приложу? Он должен был быть в рейсе. Разве я не сказал еще, что Любин муж — шофер-дальнобойщик? Обожаю эту удобную профессию! Ура всем шоферам-дальнобойщикам! И почаще бы их посылали в рейс! Но на этот раз он уговорил начальство на замену.

Итак, она возникла на пороге, грозная тень Командора. Ростом этот бугай повыше меня, да и в плечах пошире. И в самом деле, грозен. И, как оказалось, ревнив. Я, конечно, попытался выкрутиться, как истинный джентльмен, наболтал что-то про нашу совместную деятельность, направленную на издание моей книги, он, естественно, не поверил. Но сцен устраивать не стал, пить тоже. Сказал, нто за рулем и что намерен немедленно забрать домой свою законную жену. Ха! Жену! Что значит штамп в паспорте? Да даже его сына зовут Павлом!

Иногда я его жалел. Женщин, что ли, мало? Ну что он вцепился в Любу? В мою Любу. Потому что всегда, в любом замужестве и в любой случайной связи она все равно останется моей. Как и я могу слепо любить только ее. Чувство, не поддающееся анализу: чем больше думал об этом, тем больше запутывался. Они уехали, а я… Не знаю уж, почему я стал пить из бокала? Как будто не знал! Догадывался. Но — выпил.

Наверное, жить мне стало невыносимо. Я не мог на ней жениться. Если бы мог, то сделал бы это тогда, тринадцать лет назад. Но расстаться с ней тоже не мог. Оказавшись в заколдованном кругу, увидел для себя единственный выход. Я выпил отравленного вина.

Снимите отпечатки с бокалов, что стоят на столе, они там есть, те, что вам так необходимы. Одни принадлежат Любе. Те, что на рюмочке с мятным ликером. Об этом сразу забудьте. Она слишком любила меня, чтобы отравить. Если бы она это сделала, я простил бы ее тут же. И не потребовал бы отмщения. И был бы благодарен Судьбе за смерть от руки любимой женщины. Я это заслужил. Но это сделала не она.

Я дарю следствию другой стакан — на нем следы той руки, что всыпала яд. И обманутый муж не будет слишком отрицать сей факт, потому что действительно меня ненавидел. Я ощущал его неприкрытую ненависть, словно камень, который мне повесили на шею. Рано или поздно, он должен был потянуть на дно.

И вот я мертв, а он жив, но разница между нами небольшая. Она все равно не будет его любить так, как меня. Никак не будет. Там ничего не осталось, в ее душе, я забрал все. И теперь унесу это сокровище на тот свет. Хотите, я даже буду на суде его адвокатом? Надо только зачитать вслух: "Я, Павел Клишин, прощаю мужа моей любимой женщины за то, что ему ее не досталось". Большого срока этому глупцу не давайте, он наказан достаточно.

Счастливо закончить расследование, а я пока остаюсь…

— Весь ваш Павел Клишин», — вслух прочитал Алексей. И невольно вздохнул.

— Письмо с того света. Обличающее. И что? Как отпечатки?

— Отпечатки четкие. И на рюмке с мятным ликером, и на бокале, в котором была водка. Похоже, что Клишин прав. Тем вечером у него в гостях была любовница, а потом приехал ее ревнивый муж.

— Что, дактилоскопию проводили?

— Нет, откуда? Просто ежу понятно…

— Этот писатель-фантаст мог и приврать, как и в моем случае, — покачал головой Алексей. — Возможно, люди, которых он упоминает, здесь ни при чем.

— Ну, отпечатки пальцев — не платок с пуговицей. А ты, Сергей, как думаешь? — обратился к Барышеву капитан Михин. — Все-таки свежий взгляд.

— Думаю, что ехать надо.

— Куда?

— К этой Любе. Откуда письмо отправлено?

— Из Жулебино, там как раз и живут Любовь Николаевна Солдатова и ее муж, Солдатов Никита Викторович, я проверял, — ответил Михин.

— Что ж, выходит, любовница Клишина заложила собственного мужа? Наверняка читала творение! Зачем же бросила в почтовый ящик? — недоумевал Серега.

— Из мести. Такая любовь, как же! — воскликнул Михин.

— Нет, мужики, вы как хотите, а все это бред, Барышев решительно рубанул рукой воздух. — Он пишет, что муж — здоровый, крепкий мужик, ну вроде меня. Зачем ему травить любовника, с которым свою бабенку застукал? Да я бы голыми руками… — И Серега сжал огромный кулак.

— Может, он при ней не хотел? — пожал плечами Алексей. — Берег нервную систему любимой женщины! И потом… Отрывок написан когда? В день смерти? Сомневаюсь! А все остальное? Ну, положим, начало романа Клишин сотворил в январе, про меня и Сашу досочинил третьего июня, а про Любу? Не мог же он весь день писать?

— Почему? — удивился Барышев.

— Потому что часа два терся у нас на даче, с девяти вечера ждал гостей. И у Александры надо бы спросить, может, у Клишина и днем визитеры были. А творчество — это тебе не мух на окне давить. Тут настрой нужен, вдохновение. И время.

— Выходит, он на самом деле все предвидел и так точно попал? — спросил Михин.

— То-то и оно, — вздохнул Алексей. — Так что, Игорь, в Жулебино тащиться?

— Вряд ли они там, — вздохнул Михин. — Три выходных, жара… Само собой, что они на даче, а, как я выяснил, их участок по этому же направлению. Километрах в тридцати отсюда. Можно сказать, повезло.

Алексей рассмеялся:

— А я-то голову ломаю, и зачем пришел? Так ты заранее все спланировал! Что мы решим ехать к Солдатовым на дачу! Наверняка выяснил, что они там, и пришел сюда за спутниками и за машиной!

Михин скромно потупился.

— Алексей Алексеевич, вы же на дедукции собаку съели. А я что? Поехали вместе.

— Хорошо, что мы с Серегой еще не похмелялись, — усмехнулся Алексей. — Но я же не могу оставить гостей!

— Нам с Анютой нянька не нужна, — пожал плечами Серега. — Я, конечно, понимаю, ради того, чтобы не обшивать террасу фанерой, ты способен на многое. То есть на все.

Тут Алексей тоже вспомнил про террасу. Елки! Неудобно получилось. Барышев поймал его виноватый взгляд и сказал:

— Ладно, езжай. Толку от тебя все равно мало. Один справлюсь. Как раз к тому времени, как я закончу с террасой, ты и объявишься. И можно будет продолжать банкет.

Леонидов откровенно обрадовался. Как удачно складывается! Из двух дел ему досталось любимое! Впрочем, Барышеву тоже досталось любимое. Никто не проиграл. Разве что Никита Солдатов?

2

Дачный поселок, в котором отдыхали Солдатовы, они нашли быстро. Типовые дома стояли на стандартных десяти сотках, похожие на пустые спичечные коробки. Спички же из коробков выстроились вокруг каждого участка в штакетник. Они оставили машину у ворот и прошли к дому. Семья Солдатовых в полном составе расположилась на террасе перед медным самоваром. Леонидов насчитал пятерых взрослых и одного ребенка. Впрочем, ребенок, увидев на участке посторонних, тут же вскочил и убежал в сад. Алексею не удалось его как следует рассмотреть. Зато на Любовь Николаевну он, не сдержавшись, уставился с откровенным любопытством. Что ж это за женщина, которой удалось покорить холодное сердце отпетого негодяя и циника Клишина?

Поначалу он испытал легкое разочарование. Женщина средних лет, не юная, но и не старая еще, не полная, но уже и не худенькая, не блондинка, но и не брюнетка. Необыкновенных глаз он не увидел, потому что на женщине были солнцезащитные очки. Любовь Павла Клишина оставалась загадкой для всех, включая и его самого. Появление в их доме человека с удостоверением произвело в семействе откровенный переполох. Солдатовы как-то сразу поскучнели, самовар потускнел, а загар на лице Любови Николаевны вдруг показался Леонидову пепельным. Или просто солнце на короткое время скрылось за тучку?

— Вы проходите, проходите, — затараторила пожилая женщина в цветастом сарафане, делая вид, что она нисколечко не боится нежданных гостей. — Чаек вот с нами попейте. Любочка, чашки подай гостям.

— Спасибо, мы не будем пить чай, — за двоих ответил Михин. — Заехали с Любовью Николаевной поговорить.

— А и поговорите потом. А поначалу чаек. Али чего покрепче?

— Мама! — довольно резко одернула ее Любовь Николаевна, и женщина сразу же замолчала.

Леонидов тем временем присматривался к крупному мужчине, сидевшему в углу. Похоже, это и был Солдатов Никита Викторович, ревнивый муж. Не покривил душой Павел Клишин, описывая соперника. Лицо у Солдатова и в самом деле было простецкое. Сам же он был надежный, прочный, как огромный дубовый пень, на руках Никиты Викторовича годовыми кольцами наросли трудовые мозоли. Трудяга, видно невооруженным глазом. Что связывало Любовь Николаевну, закончившую факультет журналистики МГУ, с простым шофером, понять было трудно. Дама она образованная, с хорошим вкусом, и работа у нее, что называется, не пыльная. А уж любовник — на загляденье! Так почему Любовь Николаевна не подала на развод?

— Может, мы с вами в дом пройдем? — обратился к ней Алексей.

— Лучше в беседку, в сад.

— Пусть будет беседка.

Вслед за хозяйкой они прошли в сад. Все в доме и на участке было простецкое, незатейливое, но сработанное добротно и с любовью. «Рукастый» муж был у Любови Николаевны. Беседку делал самолично, не прибегая к услугам наемных рабочих. Хозяйка присела на краешек скамьи так, как будто собиралась сбежать при первом же неосторожном намеке. И тут, в тени, Любовь Николаевна сняла солнцезащитные очки.

Глаза у нее и в самом деле оказались зеленые. Волнующие глаза. Пытаясь поймать ее взгляд, Алексей спросил:

— Вы посылали на этой неделе в ГУВД конверт с продолжением романа Павла Андреевича Клишина «Смерть на даче»?

— Какой конверт, какая «смерть»? — Она сделалась бледной и испуганной.

— Не слышали про такой роман? Но с писателем Клишиным были знакомы?

— Паша… Паша… — Она словно захлебнулась, зеленый взгляд сделался отчаянным.

Михин встрепенулся:

— Я за водой схожу? Вам плохо?

— Не стоит, — еще больше испугалась Любовь Николаевна. — Они не должны знать. Они и так меня ненавидят. Это родня мужа: его мать, отец, бабушка. Все меня ненавидят.

— Вы как? Справитесь? — участливо спросил Алексей, имея в виду, конечно, не ее родню, а истерику.

— Да. Все в порядке. Конечно, я слышала про этот злосчастный роман, — сказала Любовь Николаевна. — И даже читала отрывки.

— Значит… — невольно напрягся Алексей.

— Но я ничего не посылала! Не знаю, о чем речь!

— Тогда кто? Ваш муж заявил сам на себя?

— Муж? Заявил? — откровенно удивилась Любовь Николаевна.

— В той замечательной главе, что попала в руки капитана Михина в пятницу, — Леонидов кивнул на Игоря, внимательно разглядывающего любовь писателя, — в той главе рассказывается о вашем романе с Павлом Андреевичем. И о том, как вас ревновал муж и как подсыпал яд в бокал с вином.

— Какой еще яд? Чушь! Полная глупость!

— Фантазия писателя?

— Да, фантазия, — уверенно заявила Любовь Николаевна.

— А ваша с ним любовь тоже фантазия?

— Он что, про все это написал?!

— Вы не читали?

— Я не котировалась у Павла как достойный рецензент, — с долей иронии сказала Любовь Николаевна.

— Что ж, тогда, думаю, теперь вам стоит это почитать. Ты позволишь?

Леонидов взял у Михина папку, из которой вынул отрывок «Смерти». Любовь Николаевна сначала колебалась: читать, или не читать? Потом нерешительно взяла первый листок. Ее щеки то бледнели, то краснели, она то улыбалась, то словно собиралась заплакать. Алексей не выдержал и отвел глаза. Какое-то время они сидели молча. Наконец, все кончилось, Леонидов понял, что она уже прочитала. Просто держит паузу.

— Любовь Николаевна, не надо, — мягко сказал он.

— Что?

— Плакать не надо. Переживать. Я про себя и про жену свою прочитал крайне неприятные вещи, что ж поделаешь? Так он врал?

— Да если бы это было правдой! Если бы было правдой! Да разве я тогда могла бы… — Она не выдержала и зарыдала.

— Вас не было на даче в тот вечер?

— Да была я там, господи, была! Только Паша меня не любил. Тогда, в конце второго курса, может, что-то и было. Хотя я никогда не верила в его чувства, трудно было верить. Он все себе придумал, как придумывал свои романы. Надо же было деть куда-то все эти красивые слова, эти описания… Все ложь. Он был человеком расчетливым, холодным, и умеющим подавлять в себе любые лишние чувства. А любовь по Клишину — это лишнее чувство.

— Значит, вы не были его любовницей в течение этого последнего года?

— Любовницей? Я? Да вы на меня посмотрите: некрасивая, уже не так юна, не так свежа, обременена семейством. Просто тетка, домашняя курица. Любовницей… Да если бы это было возможно! Если бы он меня захотел, я бы нашла силы вырваться из этого болота, послать к чертям и самовар этот, и бесконечные грядки, и вечные напоминания о том, какую меня в эту безупречную и беспорочную семью взяли…

— А какую?

— Это к делу не относится, — резко сказала Любовь Николаевна.

— Так вы любили его?

— Да, я была им больна. Мне не нравились его книги, мне нравился он сам. Это я с ума сходила по каждой родинке на его теле, я, слышите, а не он! С моей души все это содрано, как кожа, он влез туда, этот оборотень, высосал всю кровь, до капли, и потом написал это! — Она потрясла папкой, из которой вылетел белый лист и упал на пол беседки. Любовь Николаевна тут же нагнулась, проворно схватила его и стала поспешно стряхивать с бумаги свежие опилки.

— А зачем вы были тогда вечером на его даче? — напряженно спросил Алексей.

— Уж не потому, что он так страстно захотел затащить Меня в постель, — горько усмехнулась Любовь Николаевна. — Красиво, конечно напи сано, на мшя там не было, в его постели хотя наверху, в спальне, мне послышался какой-то звук. Мы с ним были не одни в доме, понимаете?

— Так что же вы там делали?

— Я говорила с ним о вещах, не имеющих никакого отношения к его смерти. Это личное и это касается моей семьи, я не собираюсь объяснять.

— А ваш: муж?

— Да, он приехал. Не знаю, кто ему позвонил и сказал эту глупость, будто мы с Павлом любовники. Говорит, какая-то женщина.

— Женщина позвонила? И он приехал?

— Да.

— Ваш муж ревнив?

— Не знаю.

— Как это?

— Очень просто. Этот человек меня мало интересует, я не знаю, на что он способен, а на что не способен. По моему глубокому убеждению не способен ни на что.

— Зачем вы вышли за него замуж?

— Зачем выходят замуж женщины, когда есть вариант засидеться в девках, а любимый мужчина бросил? Просто чтобы устроить свою жизнь все равно с кем.

— Есть те, которые хранят верность памяти.

— Да? И что с ними потом происходит? Всю жизнь упиваться теми мгновениями, которые, конечно, были прекрасны, но всего лишь были! Романтика приходит и уходит, а дети, проблемы, работа, необходимость зарабатывать деньги — все это остается и именно это и есть жизнь.

— Так между вашим мужем и Клишином была ссора?

— Ну если это можно назвать ссорой… Никита заикнулся насчет того, чтобы Паша не лез… ну, туда не лез, куда его не просят. Паша еще так странно засмеялся и говорит: «Что, морду мне набьешь? Ну давай». Он знал, что ничего не будет.

— Ваш муж не производит впечатление человека физически слабого. Почему же Клишин был так уверен, что ничего не будет?

— А разве в драке всегда побеждает тот, кто физически сильнее? Побеждает тот, кто в себе уверен, не обязательно иметь здоровые кулаки, надо просто забыть о том, что тебе может быть больно. Знаете, в тот вечер у меня появилось ощущение, что Паша безразличен к боли. Он был уже почти мертв.

— Как это?

— Не знаю. Разве с вами такого не бывало? Момента, когда вы теряете в жизни столько, что не боитесь смерти, а сами ее торопите: «Скорей, милая, скорей»? Было?

— Допустим. Что же он такое потерял?

— Уж не любовь во всяком случае.

— Он и на самом деле был так неотразим?

— Да.

— Так коротко? Без комментариев?

— А что тут говорить? О том, каким он был необыкновенным человеком? Да, это была такая гремучая смесь физической красоты, ума, таланта, обаяния, сексуальности, если хотите, что она могла взорвать любую крепость. Я имею в виду неприступные бастионы женской добродетели. Так лучше?

— Очень образно. Я понял, — Леонидов невольно вздохнул, — значит, отпечатки на рюмке и бокале ваши и вашего мужа? Не отрицаете?

— Зачем? Я же говорю, что в доме кто-то был. Кроме нас с Никитой. Этот человек, я уверена, что женщина, обязательно расскажет, как все произошло. Когда мы с мужем ушли, Павел был жив, а в доме он был не один. У него просто должна была быть любовница.

— Для алиби надо установить точное время. Когда вы приехали на дачу Клишина, когда уехали оттуда.

— Ну не знаю. Не будете же вы с секундомером высчитывать дорогу от Пашиной дачи до нас? О том, во сколько мы приехали, могут сказать и свекровь, и соседка.

— Там дело в двадцати минутах. Всего-то. Где-то поехали быстро, где-то медленно. А показания у нас есть только одного человека — покойника, как это не парадоксально. Придется с вашим мужем поговорить. Скажите, он мог достать цианистый калий? Ведь Клишин и потом мог выпить из бокала, в который перед уходом вы или ваш муж незаметно бросили яд?

— Я отравила Пашу? Вы смеетесь! Это был мой бог! А мой муж не имеет понятия о том, чем можно отравить человека.

— Ну это вы так думаете.

— Цианистый калий для него — только слово из крутых боевиков, оно там редко, но встречается, а о том, что такой препарат не вымысел наряду с приключениями его любимых героев, Никита вряд ли подозревает. Что такое кухонный нож, например, или топорик для рубки мяса, он знает прекрасно. Если бы это орудие было причиной смерти Павла, я не стала бы с такой уверенностью утверждать, что муж ни при чем.

— Хорошо, Любовь Николаевна. Все-таки мы побеседуем.

— Ради бога. Да, можно мне это? — Она кивнула на лежащую в папке «Смерть». — У вас ведь есть дискета? Или еще один экземпляр?

— Конечно, — кивнул Алексей и, не спросив разрешения у Михина отдал ей отрывок из рукописи. — Но вы же не любите творчество Клишина?

— Это лучшая его вещь. Пожалуй, ему все-таки это удалось.

— Что?

— Оставить что-то значимое, оригинальное, не похожее на все. Я плохой критик, неквалифицированный и субъективный, но мне понравилось. Покажу в издательстве, может…

— Не надо, — остановил ее Леонидов. — Там есть вещи, публикации которых для себя лично я бы не хотел.

— Где? Я не нашла.

— В начале книги.

— Не думайте, что рукописи нет у кого-нибудь еще. Это неплохой детектив, — усмехнулась Любовь Николаевна.

— А где она может быть целиком?

— Не знаю. Ищите.

— Теперь придется. Дорого бы я дал, чтобы увидеть ее конец! Развязку. Ну что, Игорь, пойдем беседовать с Никитой Викторовичем?

Они вышли из беседки. Любовь Николаевна осталась наедине с рукописью. Алексей был уверен, что тут же принялась ее перечитывать. Они шли к дому, среди деревьев Алексей вдруг заметил натянутый гамак. Там кто-то лежал, шурша страницами книги. Алексей пригляделся и толкнул Михина в бок:

— Ты, случаем, не веришь в переселение душ?

— Еще чего!

— А я теперь верю. — Он кивнул в сторону гамака.

Услышав чужие голоса, оттуда, из тени деревьев, выскочил парнишка на вид лет тринадцати. Хотя он мог выглядеть и старше своего возраста. Парнишка был высокий, стройный, синеглазый и светловолосый. Кожа его была покрыта изумительным золотистым загаром, который бывает только у настоящих блондинов. Глаза слишком уж яркие, синие, волосы желтые, ресницы угольно-черные. Парнишка хотел проскочить мимо, но Леонидов чуть придержал его за плечо и спросил:

— Павел?

— Ну, — сказал тот, набычившись.

— Слушай, Паша, а ты стихи, случаем, не пишешь?

— А это никого не касается! — Он резко дернул плечом, сбросил чужую руку и, освободившись, побежал к дому.

Леонидов усмехнулся и сказал Михину:

— Понял теперь, кто послал этот отрывок в ГУВД?

— Да ну?!

— Вот так. Только чем Клишин его зацепил? Соображаешь? Про его любовь с его матерью красиво написано не для Любови Николаевны. Для сына написано, точно.

— Думаешь, они общались?

— Конечно! Я теперь многое в этой истории начинаю понимать. Сейчас поговорим с Никитой Викторовичем, тогда станет совсем уж ясно.

…Никита Викторович места себе не находил, пока гости разговаривали с его женой. Увидев, как сначала пронесся мимо него в дом сын, а потом оттуда же, из-за деревьев, вышли люди, допрашивавшие жену, он быстро пошел им навстречу, почти побежал.

— Послушайте, э… — издалека начал Солда-тов.

— Алексей Алексеевич и Игорь Павлович, смотря к кому, вы обращаетесь, — помог ему Леонидов.

. — Ну да. Вы не трогайте пацана, мужики. Пацан учится, книжки читает, и пусть себе. Экзамены у него в спецшколе, не трогайте, мужики. Не мешайте.

— Мы не разговаривали с Павлом, а с вами вот хочется. Побеседовать.

— Ну! Со мной. А что со мной говорить? Жена у меня умная, а я так, при ней. Любку спросите, если что, она и разъяснит. А я что? Шофер я. Хороший шофер, конечно, начальство меня ценит, в зарплате не прижимает, дело свое я знаю, а всякие там интеллигентные штучки — это лучше к бабе моей.

— Любовь Николаевна нам уже все разъяснила. Несколько вопросов можно задать в дополз нение? Лично вам?

— Вопросов? Да насчет чего? Насчет ее хмыря, что ли, которого грохнули?

— Да. О том, как вы относились к писателю Павлу Клишину.

— Как относился? Да как черт к ладану, вот как относился! Только это он черт. Хотя и волосом светлый. Душонка у него поганая. Мразь. — Солдатов смачно сплюнул.

— Боялись, значит?

— Кого? Этого паршивого интеллигента? Да боялся шею ему ненароком свернуть, если будет около моего Пашки крутиться!

— Вашего? Разве он не сын Клишина?

— А? Любка разболтала? Ведь клялась, дура, — что не вспомнит ни разу!

— Да при чем тут жена? Мальчик похож на Клишина, как две капли воды!

— Похож? Ну да, не повезло пацану. Мужику это лишнее, красивым быть.

— А почему своих детей у вас нет?

— Своих? А Пашка не свой, значит?

— Ну, вы понимаете…

— Да, понимаю. Своих… Любка не хочет от меня рожать.

— И вы спокойно к этому относитесь?

— А как мне относиться-то? Пашку от меня не прятали, показали, как есть, все знал, сам фамилию свою дал. Солдатов он, Павел Никитич Солдатов.

— Он знает, что его отец — другой человек? Не вы?

— Знает… Да сам черт не поймет, чего он знает, а чего нет! Это такое видение, что не дай бог! Не из рода, а в род, значит. Конечно, этот писатель, как узнал про сына, стал возле него крутиться, а малец и рад. Как же! Кровь у них родная! А когда, значит, Любку аборт делать заставлял, так не подумал, что может парень родиться. Сын. Наследник. А я этого парня вырастил, в садик его водил, нос от соплей вытирал и в школы разные устраивал. Конечно. Мне этого не понять, что малец бумагу марает или краски переводит. Это, конечно, глупости. Профессия, она вот, — он вытянул вперед свои огромные, покрытые мозолями руки. — В руках, а не в голове. Шел бы на механика учиться, раз не дурак. Имел бы деньги, халтуру, пол-литра по выходным в свое удовольствие, жену да детишек. А то будет всю жизнь с такой-то рожей по бабам ходить, как этот ваш Клишин. Уж слишком он смазливый, Пашка мой, как картинка. Мужику ни к чему это. Сейчас уже девки каждый вечер звонят, а он еще ребенок. Тринадцать лет. Недавно штангу домой приволок, гимнастика, значит. Мышцы качать. Воду бы бабке в огород потаскал, а не железку свою каждое утро тягал. Дурь. — Солдатов наконец выговорился, вновь сплюнул на тропинку и вытер ладонью влажный рот.

— Так зачем вы все-таки рванулись к Клиши-ну на дачу?

— Баба какая-то позвонила.

— И что?

— Интеллигентная дамочка, культурная, вроде моей жены. И все изъяснила: «Ах, у вашей Любы свидание, ах, я неравнодушна к Павлу, ах, мы совместными усилиями должны их разлучить…» Кудахтала, кудахтала, я только из рейса вернулся, не успел и руки помыть. На дачу собирался, а тут она… Ну, я, как дурак, полез в свой «Жигуль» да и поехал, куда дамочка сказала. Приехал — они сидят, беседуют. Ну и что? У этого писателя, небось, девок молодых было в очередь, как раньше за колбасой. Моей-дурехи только не хватало. Не верил я никогда, что между ними что-то есть. Не того полета была птица. Я писателя имею в виду.

— А ребенок?

— Ребенок… Небось, не один у него ребенок. По всей стране, небось, нарожали от такого-то! Ну приехал я туда, ну покрутился маленько, велел Любке собираться, про Пашку-меныного сказал, чтоб не лез. Сам себя чувствовал дураком. Зачем поехал? Чепуховина какая-то.

— Вы знаете, Никита Викторович, что такое цианистый калий?

— Чего? Калий? Которым травануться можно?

— Да, травануться.

— Слыхал.

— А у вас фотографы есть знакомые, или из химиков кто?

— Из каких еще химиков? Вы все про писателя этого? Да если бы я его захотел прибить, мне никакие химики не нужны. Химики… Мы без всякой химии монтировкой по башке. Да не нужна ему была моя дуреха Любка, а Пашка… Что Пашка? Все равно в моем доме ему не житье, цепляться за него я не собираюсь, он уже лыжи навострил.

— Куда?

— Да кто его знает, куда? Мы с ним не очень-то… ладим.

— Понятно. А в доме, когда вы уходили, кто-то еще был?

— Да вроде. Наверху шуршало что-то, то ли баба, то ли мышь. Не буду врать.

— Значит, с Павлом-младшим у вас не очень?

— Да не лезьте вы в больное место. Очень — не очень, вам-то что? Растет, питается, одевается, как все, недавно велосипед новый ему купил, на железяку денег дал, что еще?

— Все нормально, Никита Викторович, все нормально. Ну что, Игорь, пойдем с Любовью Николаевной попрощаемся?

— А чайку? — спросил Солдатов.

— Да нет, спасибо. До свидания, Никита Викторович.

— Бывайте.

Солдатов „какое-то время с недоумением смотрел им вслед. Они с Михиным пошли обратно к беседке. Вдруг из-за дерева к ним шагнул золотокожий синеглазый парнишка, и, прищурившись, зло спросил:

— А что, этого не арестуете?

— Кого?

— Ну, этого! — Пашка состроил гримасу в сторону дома.

— Отца?

— Ха! А то я не знаю!

— Что не знаешь?

— Про настоящего. Не мог же я родиться от этой тупой скотины.

Алексей оторопел. Покачав головой, сказал:

— Паша, этот человек женился на женщине с ребенком, любит твою мать и к тебе относится, как к родному сыну. Он хороший человек.

— Да? Все, что не понимает, называет пре-| зрительно: интеллигентные штучки, дурь. Что баранку крутить — высшее призвание? Это, по-вашему, нормально? — Пашка презрительно скривил яркий рот. Слишком уж яркий.

— А что высшее призвание?

— А то, что мой настоящий отец говорил. Только вам я не буду повторять.

— Почему?

Он молчал, не собираясь ничего объяснять, Леонидов полез на рожон сам:

— Потому что мы менты? А менты, по-твоему родному отцу, все, как один, тупые? Так?

— Сами нарываетесь.

— Значит, ты хочешь жить, как твой настоящий отец?

— Да. Хочу и буду.

— И то, что ты прочитал, тебя не смущает?

— Откуда вы знаете, что прочитал?

— Он просил тебя опустить конверт в почтовый ящик, если вдруг умрет. Ты наверняка читал.

— Ну и что? Да, я читал! У них с мамой была любовь! Ему обстоятельства помешали! Он бы сейчас на ней женился! Я знаю! Но мама боялась этого… Ну… Отчима. И правильно!

— И ты поверил, будто твой отчим, Солдатов, мог насыпать в бокал яд?

— Мое дело, во что я поверил.

— Да ты просто хочешь от него избавиться.

— Да, хочу. Ненавижу его.

— Почему?

— Потому что он тупой.

— Ладно, Паша, нам с тобой не договориться. С Клишниным ты часто виделся?

— Нормально.

— Значит, редко. И тем не менее он успел тебя обработать.

— Не смейте так об отце! Я фамилию сменю, когда вырасту, скоро мне все равно паспорт получать! И отчество сменю! Я буду Павлом Павловичем Клишиным, поняли? И все буду подписывать: Павел Клишин. Вот так.

— Паша! Что ты так кричишь? — Из беседки к ним бежала Любовь Николаевна.

— А чего они…

— Что вы к ребенку пристали?! Как вы смеете?!

— Я не ребенок! — Он оттолкнул мать и бросился к калитке. Взвизгнули петли. Потом раздался хлопок. Парнишка понесся по улице.

— Паша! — отчаянно закричала ему вслед мать.

— Любовь Николаевна, он сам успокоится.

— Да что вы ему сказали? Зачем это все надо? Зачем?!

— Он очень талантливый мальчик?

Леонидов посмотрел на мелькнувшую последний раз светлую макушку и невольно вздохнул. Ну и характер!

— Что?

— Скажите, он пишет? Что?

— Да вам-то, какая разница.

Любовь Николаевна вытерла потускневшие глаза тыльной стороной ладони. Но материнская гордость взяла верх, ей захотелось рассказать о сыне, о том, каким он получился необыкновенным.

— Да, он пишет. И хорошо пишет. Да, я не сделала тогда аборт. И правильно!

— Как же так? Значит, то, что написано о том, как вы пытались… Это не правда?

— Это как раз правда.

— И как же так получилось?

— Как получилось… Как у всех женщин получается. Думала, что все кончилось, что уже не беременна, к врачу не пошла, а потом когда после сессии спохватилась, было три месяца. Ну и пришлось родить.

— Почему Павлу не сказали?

— Что бы это изменило? Жениться он бы на мне не женился, денег от него мой муж принципиально не хотел брать, так что?

— Откуда же потом Клишин узнал?

— А что, так не похоже, что это его сын? — Она горько усмехнулась. — Увидел и понял, что ж еще?

— И мальчику он сказал?

— Мой сын очень умный. Слышите вы? Он всегда понимал, что эта семья ему чужая. Он — человек другой породы, он тоже родился принцем, Паша очень хорошо сказал в своей книге об этом. И то, что они друг друга поняли, — это естественно.

— Понятно, два королевских высочества строили планы захвата трона. Какого только, а? Любовь Николаевна?

— Для моего сына всегда найдется трон! — Она гордо вскинула голову и, не прощаясь, пошла к дому.

Леонидов развернулся и потащил Михина к калитке:

— Ну, Игорь, что скажешь?

— Клишина они не травили.

— И это все? — Леонидов рассмеялся, до слез рассмеялся. Сквозь смех сказал: — Сразу видно человека практичного. Тут такая семейная драма, а ты со своим выводом, что Клишина они не травили!

— А что? — Михин, похоже, обиделся. — Что смешного я сказал?

— Да ничего. — Леонидов не мог успокоиться. — Если бы парень был постарше, я бы подумал, что продолжения книги пишет он.

— Какие еще продолжения? Одно только и было.

— Погоди, еще не вечер.

3

В машине они молчали минут десять, потом Михин спросил:

— И что дальше?

— А что ты хотел?

— Если это не они, если все написанное — вымысел писателя, то кто же тогда его отравил? Ждать очередного послания с того света?

— Не жди, — усмехнулся Леонидов. — Или жди.

— А убийцу искать?

— Ну ищи.

— Тут тупик. Да, отпечатки на бокалах. А цианистый калий? Нет доказательств, что Солда-тов или Любовь Николаевна могли его достать. А может, они не все сказали?

— Конечно, не все!

— Почему же мы тогда ушли?

— Потому. Сегодня у нас к ним больше ничего нет, понял? И не паникуй. Тебе надо приехать домой, успокоиться, телевизор посмотреть, а с началом новой недели всерьез заняться биографией Павла Андреевича Клишина. Не с неба же он к нам свалился, и не со звезды. Родился он на планете Земля, были у него и папа с мамой, и врачи-невропатологи, которые с детства его наблюдали, и история болезни в поликлинике, и, наконец, женщина, с которой он действительно спал. Интуиции Любови Николаевны можно доверять. Она сразу почувствовала, что в доме у Клишина женщина. Сердцем почувствовала.

— А если он не с женщинами?

— То есть был голубой? Тогда Павел Андреевич должен был непременно мотивировать это в своем творчестве.

— Почему?

— Да потому. Что движет нормальным человеком? Потребности: в еде, в одежде, в удовлетворении своего влечения к лицу все равно какого пола. А что движет писателем? Любопытство. Он все пропускает через себя, потом делится впечатлениями.

— Писатель тоже человек, чепуха все это. Почему им не могут двигать потребности?

— У Клишина была только одна потребность — в славе. На которой Павел. Андреевич и свихнулся. Ну все у него было. Молодость, здоровье, красота, деньги, женщины. Захотелось стать знаменитым. Потому он и написал сценарий собственного убийства. Чтобы подогнать под него события того вечера, специально вызвал к себе на дачу Любовь Николаевну. Которая так его любила, что готова была прибежать по первому зову. А Солдатов, который в свою очередь любит ее, кинулся за женой. Кстати, узнай насчет писательского завещания. Кто наследники? Родители, как я понимаю, умерли?

— Ну да.

— Отчего?

— Не знаю. Умерли. Клишин жил один. И в Москве, в своей квартире, и на даче.

— Выясни обязательно, как умерли его родители. Может, там авария, несчастный случай, или групповое самоубийство.

— Шутишь?

— Делать мне больше нечего; Законных детей у Клишина тоже нет. А остальные родственники? Неужели же никого?

— Тетка вроде есть.

— Узнай, ей ли он все оставил. Идеи идеями, а деньги деньгами. Могли убить и из-за наследства.

— Знаешь, Алексей, ты высади меня у железнодорожной станции, я в город поеду.

— А что так? Может, ко мне? Пообедаем?

— Устал. Жарко сегодня. Домой хочу.

— Как скажешь. Если придет по почте еще один конверт, ты мне позвони на работу или домой после десяти вечера.

— А ты уверен, что придет?.

— Почти…

Подъехав к дому, Леонидов услышал, как стучит молоток. Серега честно зарабатывал обед, приводя в божеский вид терраску. Женщины занимались приготовлением пищи. Жена Саша вышла на крыльцо, выплеснуть воду из блюда, в котором мыла овощи и, увидев мужа, фыркнула:. — Явился! Если бы он у любовницы был, я бы еще поняла. Если бы с машиной каждый день миловался, разбила бы ее вдребезги. Но он бросает меня, чтобы расследовать загадочное убийство! Непостижимо! Как выцарапать глаза роковым тайнам? А лучший друг полдня стучит молотком, обивая террасу! Знаешь, я, пожалуй, отпишу ее Барышевым.

— Как вам угодно, Александра Викторовна. А я что, не буду, упомянут в вашем завещании?

— Не будешь, если не изменишься. Я так мечтала об этих выходных! Которые проведу с тобой! И где мои законные три дня?

— Александра, есть еще целое завтра.

— Да? Ты хочешь сказать, что завтра сюда не приедет Михин, и вы с Барышевым не будете взламывать чужие дачи?

— Какие еще дачи? — ахнула появившаяся на крыльце Анечка. Она услышала обрывок разговора и воскликнула: — Сережа, что ты сделал?!

Стук молотка прекратился.

— Ну вот, Саша, обязательно надо было… — вздохнул Алексей.

— Сережа! — закричала Анечка. — Сережа!

— Ну чего? — пробасил из террасы Барышев.

— Сережа! Ты меня обманул?!

— Ну да. Это не было ночное дежурство.

— Ах, так! А что тогда это было?!

И Анечка кинулась в терраску, к обманувшему ее мужу. Вскоре там раздался шлепок.

— Рано или поздно она бы все равно узнала, — пожала плечами Саша. — А виноват ты.

— Я у тебя во всем виноват. Кстати, что у нас на обед?

— А тебя разве там не накормили?

— Где это там?

— Там, куда ты ездил.

— Я ездил по делу. К любимой женщине Павла Клишина.

— А такая была? — откровенно удивилась Саша.

— Представь себе! Я так думаю, Клишин не кривил душой, описывая свои чувства. Он действительно любил. И хотел, чтобы все было так, как он описал. Но сам себя боялся. Не той дорожкой шел Павел Андреевич. Она-то и привела его к трагической гибели.

Саша на это ничего не сказала. Вздохнула и ушла в дом.

Алексей же теперь понял: его ждут роковые тайны. И загадочная женщина, которой в спектакле, поставленном Павлом Клишиным, отведена главная роль.

Глава четвертая

ПАШИНА ЛЮБОВНИЦА

1

Вернувшись в город, Леонидов целых три дня жил спокойно. Видимо, свидетельства покойного оказалось достаточно, чтобы подозрение в убийстве было с Алексея снято. Похоже на анекдот. Покойник сказал, что сосед его не убивал! Он сделался после смерти болтлив чрезвычайно, Павел Клишин. На целый детективный роман. Который волей-неволей приходится читать.

Оставалось ждать продолжения. От неимоверной жары и вследствие лета бизнес стал затухать. Людей в городе осталось в количестве необходимом, чтобы поддерживать в нем жизнь, но в количестве недостаточном, чтобы товарооборот остался на прежнем уровне. Люди работали только для тех, кто тоже работает. По магазинам бытовой техники ходит тот, кто свободен. Вследствие того, что бытовая техника упрощает домашнее хозяйство. Упростив его, женщины высвобождали время для поиска товаров, способствующих дальнейшему упрощению.

Алексей немного передохнул. Он даже стал уходить с работы в то время, когда и должен был заканчиваться его рабочий день. Плавясь от жары в своей квартире и прихлебывая ледяное пиво, Леонидов предавался размышления о смысле жизни. Как только у человека появляется свободное время, он начинает задумываться. А русский человек начинает маяться. И задаваться вопросами типа «Что делать?» и «Кто виноват?».

«Кто виноват, что над Москвой завис антициклон? В мае все рекорды бил жуткий холод, а в июне их же бьет жуткая жара. Не год, а глобальный катаклизм. Может, наступает конец света? «Титаник», что ли, посмотреть?» И он задумался о конце света. Что само по себе было неправильно. От меланхолии Леонидова спас телефонный звонок, который раздался в квартире в девять вечера. Алексей зевнул и снял трубку.

— Алексей? А это Михин, — раздался в трубке голос.

«Конец света», — уныло подумал Алексей. И на всякий случай сказал:

— А я спать собирался.

— Да? В девять часов? На улице еще светло.

— На улице всегда светло, потому что самые длинные дни в году. — У Леонидова было философское настроение. Он все еще собирался смотреть «Титаник». — Ты откуда звонишь? В трубке шум и плохо слышно.

— Шум?

— Шум слышно хорошо. А тебя слышно плохо.

— А жизнь прекрасна и удивительна. Я в метро, рядом с твоим домом.

— Рядом с моим домом нет метро, — с сожалением сказал Алексей. — Должно быть, ты находишься на ближайшей станции.

— Я просто не стал уточнять.

— И что ты там делаешь?

— Мимо проезжал. Собирался отбыть в родные пенаты, да дай, думаю — позвоню.

— И специально для этого сделал крюк. Позвонил?

— Слышно плохо. Может, я сейчас куплю бутылочку пивка и зайду?

— Что ж тебе остается, если плохо слышно. Номер автобуса знаешь? Одна остановка…

— Найду, найду. — Михин повесил трубку, пока хозяин не передумал.

Вот таким образом некоторые напрашиваются в гости.

«Что делать?» — уныло подумал Алексей. А вдруг конца света не будет, и придется-таки найти убийцу Клишина? Конец света — вещь спорная. Убийство Клишина, вот оно. Оформлено в уголовное дело. Людям надо помогать.

Михин не заставил себя долго ждать, Алексей уже начал подозревать, что тот звонил из телефона-автомата, что на углу дома, а вовсе не из метро. Лицо капитана Михина сияло.

— Сияешь? Значит, не письмо, — сделал вывод Алексей. Философское настроение способствует желанию из всего делать выводы.

Михин прошел на кухню, где вынул из сумки три бутылки пива и выставил их на стол:

— Продавщица клялась, что холодное.

— Ну да. Это в лифте оно так нагрелось, а не в ее киоске. — Алексей вздохнул и сделал очередной вывод: — Люди не могут не врать, потому что им не могут не врать тоже. Поставь пока в холодильник и возьми там те две, что принес я. Они-то уж точно холодные.

— Вот, значит, как живут коммерческие директора? — Игорь оглядел небольшую кухню, скромный набор мебели и утвари.

— И что? — пожал плечами Алексей. — Живут, не умирают. Ты присаживайся.

— А чего так? — спросил гость, опускаясь на скрипучий табурет.

— Я же тебе сказал, что директор я только с января этого года, а до того был вроде тебя — опер. Не разжился еще.

— И как это тебе повезло?

— Спроси лучше, как меня угораздило. Слушай, Игорь, а ты женат?

— Нет, — нехотя, ответил Михин.

— То-то я смотрю, не торопишься никуда. Давай я тебя с девушкой познакомлю, а? У меня на работе, знаешь, какие есть? Ох, и-девушки! Секретарша моя Марина, ну ты видел…

— Да уж! — капитан вздохнул. — А попроще ничего нет?

— Эх ты какой — попроще! Боишься, из-за расходов на такую жену тоже придется переквалифицироваться в коммерческие директора?

— Фирм на всех не хватит, — буркнул Михин, открывая пиво.

— А ты чего такой радостный-то? Убийцу нашел?

— Я много чего нашел, а вы только философствовать можете.

— Кто это «вы»?

— Ну ты и твой писатель. Оба чокнутые. А мы люди приземленные, наши преступники за деньги убивают, а не йотому, что хотят остаться в истории на вечные времена.

— Кого же ты теперь в подозреваемые определил, а, Игорек?

— Не надо иронизировать, факты — упрямая вещь.

— Это потому, что упрямые люди их подгоняют.

— Я ничего не подгонял, просто по твоему же совету прошелся по тем местам, где Клишин родился и вырос. Поговорил с соседями, знакомыми и так далее. Родители его действительно погибли в автокатастрофе года три назад, ты как в воду глядел. Но интересно не это. Я про тетку Клишина справки навел. Женщина сорока пяти лет, энергичная и предприимчивая, замужем никогда не была, хотя есть дочка. Отец неизвестен. Вера Валентиновна имеет и свой бизнес — несколько продовольственных магазинчиков. Точнее, павильонов. Оборот небольшой, но доход всегда был стабильным. А в прошлом году дела пошли неважно. Конкуренция высокая, крупные супермаркеты открываются чуть ли не каждый день. Что делать? Надо модернизироваться: ремонт, то, се.

— Вот Вера Валентиновна и села в лужу. Где взять денег? Естественно, занять под проценты у тех, кто даст. А как отдавать? Короче, я так понял, что тетка Клишина в долгах как в шелках.

— Ну и ликвидировала бы свой бизнес.

— Да? Сначала надо бы рассчитаться с долгами. Она у серьезных людей взяла, а те денежки считать умеют. И проценты.

— Ну а Клишин разве был богатым человеком?

— Знаешь, Леша, не бедным. Давай-ка посчитаем. Конечно, дела у него своего не было, но в остальном… Быяа у него когда-то родительская двухкомнатная квартира в центре, так он ее поменял. На однокомнатную улучшенной планировки в новом районе. И с бо-о-лыпой доплатой. Потому что центр. Часть денег ушла на реконструкцию дачи: колодец вырыли, насос присоединили, чтобы воду прямо в дом качать, котел поставили, удобства с улицы в дом перенесли. Но какой-то капитал остался на счету в твердой валюте. Плюс та однокомнатная, что в новом районе, плюс сама дачка недалеко от Москвы да заново отделанная, плюс машина. Уж не знаю, сам Клишин на нее заработал или богатая любовница подарила.

— Что за машина?

— «Тойота». И не из дешевых.

— А почему я ее не видел?

— Как я выяснил, машина в сервисе. Писателю не так давно въехали в бочину, виноват не он. Тот, кто въехал, ремонт оплатил, Клишин еще в прошлый вторник должен был машину забрать. Сложи-ка всю эту недвижимость плюс движимость и деньги на счету. Что получится?

— Должно быть, хватит, чтобы долги Веры Валентиновны погасить.

— И еще останется, чтобы вытащить дело из той ямы, куда оно провалилось.

— Значит, путем этих арифметических вычислений ты, Игорек, пришел к выводу, что в смерти Клишина была заинтересована его тетка? И завещание есть?

— Завещания нет. По закону она наследница, потому что родители умерли, законных детей нет, других дядей-тетей тоже. Она да Пашина двоюродная сестра — вот и все родственники. Хотя и не первой очереди. Налоги большие придется заплатить, но… Игра стоит свеч!

— А если есть завещание?

— Где?

— Искали?

— Завещание не всплывало. Значит, есть мотив, стандартный, тот, который мне по душе больше, чем какие-то философские бредни. Была у Клишина на даче женщина в тот вечер? Была.

— По-твоему, тетка была?

— Я думаю, что она. Надо проверить, нет ли у нее алиби на тот вечер.

— А Вера Валентиновна сейчас где? За городом?

— Нет у нее дачи, продала прошлой осенью, за долги. Сидят сейчас в Москве вместе с дочкой, наследства ждут.

— Ну, еще целых полгода…

— Заявление о вступлении в наследство можно хоть сейчас подавать, не уверен, что она этого уже не сделала.

— Что ж, Игорь, по-твоему, выходит типичное убийство из-за денег?

Для Алексея это была уже третья бутылка пива. От спиртного и от жары повело. Да как здорово повело! Язык развязался, и Остапа понесло.

— Да, из-за денег, — Михин тоже осоловел от пива и жары.

— А хочешь, я тебя сейчас разобью в пух и прах?

— Давай.

И завязалась дискуссия.

— Сколько у нас в стране населения?

— Ну, миллионов двести.

— Близко. А сколько среди них убийц?

— Ха!

— Не «ха», а доли процента. Получается, исходя из статистики, способность человека убить себе подобного — это аномалия. Отклонение от нормы.

— Ну, Леха! Все в жизни бывает. Можно в темном переулке пьяного с ножом повстречать и дать ему в целях самообороны доской по башке, да так, что из него и дух вон.

— Правильно. Бывают и случайные убийства. Но сейчас я имею в виду убийство не спонтанное, а тщательно продуманное и спланированное. Вспомни, как чистенько все было в доме Клишина: улики только те, на которые сам же писатель и указывает, свидетелей тоже нет. Если и есть, повязаны так, что не признаются ни за что. Ну кто может такое совершить? Да еще разложить тело на полу согласно описанию в книге? Кто?

— Псих ненормальный, — согласился Михин.

— Логично. Или псих, или человек очень умный, который хочет стопроцентно избежать наказания. Там даже отпечатков его нет. Уверен, что все стерто, есть только один прокол, кроме позы потерпевшего, но не о нем сейчас речь. О том, что убил человек, без сомнения, умный, а разве умный человек не может сам заработать на достойную жизнь?

— Опять же, Леха, все в жизни бывает: Есть и непризнанные гении.

— А я вот недавно слышал такое высказывание, что если человек умеет что-то делать лучше других, то заработать большие деньги для него пара пустяков. Так будет такой человек убивать из-за денег?

— Будет, — упрямо заявил Михин, отпивая из кружки, в которую было налито до краев пенистое пиво уже из той бутылки, что принес он.

— Почему? — оторопел Леонидов.

— А потому, что, может, он думает, что умеет лучше других убивать! Разве на таком таланте заработать нельзя?

— Браво, Михин, браво! Так ты дошел до мотивации поступков профессионального киллера. Только не думаю, что киллер будет травить кого-то ядом, читать философские бредни Кли-шина и выдавать себя. Прокол-то был существенный! Профессионал обставил бы все как самоубийство и никаких следов. Дело бы закрыли. Даже, не возбудили. Я не знаю тетку Клишина, может, она и способна на такое, но только не из-за денег.

— Ладно, я тебе докажу. Хочешь, поспорим?

— Да что с тебя взять?

— Ну так, на ерунду.

— Нет, Игорек, спорить я не буду, потому что на днях ты должен получить очередной конверт с указанием на очередного подозреваемого. Послание с того света. Вот на это я с тобой поспорю. Тебе не до тетки будет.

— Что? Какой конверт?

— Обычный, как и тот, в котором пришло первое продолжение шедевра.

— Да ни хрена! — Михин даже треснул кулаком по столу. — Я к тебе, Леонидов, не приду больше, ты эгоист себялюбивый, ты давишь мои версии на корню!

— Придешь, куда денешься. По моим расчетам, это будет в пятницу.

Михин вскочил.

— Ты куда? — спросил Алексей.

— Домой.

— Да знаешь, сколько сейчас времени? Оставайся, в доме есть спальные места.

— Меня здесь не понимают. Электрички и после полуночи ходят, а мне с утра на работу. Мы не баре и не коммерческие директора, потолкаемся в народе…

И Михин потопал в прихожую. Ничего не оставалось, как открыть гостю дверь. «Обиделся, — подумал Алексей. — Не надо было пить столько пива».

— До встречи, Михин Игорь Павлович! — крикнул он вслед уполномоченному, который пошел по лестнице, не дожидаясь лифта.

Леонидов отправился в кухню. Он почувствовал зверский голод. Дверцу холодильника открыл машинально и уставился в его прохладное нутро с подозрением. На полках лежали засохшие куски. Один из кусков оказался сыром, другой — полукопченой колбасой, засохшей до того состояния, когда она уменьшается в два с половиной раза. Была еще какая-то кастрюля, он вынул ее из холодильника и задумался.

«Стой. Я ничего в ней готовить не мог, значит, осталось еще от Александры. Не надо открывать, ничего хорошего там уже быть не может — время свое дело сделало. А с другой стороны… Попадет. Приедет жена, мне попадет. Надо открывать».

Он вздохнул и снял крышку. Под слоем плесени сантиметров в пять ничего видно не было. Что это была за еда? Суп или второе? Определить уже невозможно. Зато плесень была великолепна! Леонидов залюбовался шедевром, созданным его же безалаберностью. Плесень была хороша: серо-зеленые слои густели, плавно переходя один в другой, так, что в самом центре образовалось красивое бирюзовое пятно.

«Красиво как! Ах, ты, моя плесенюшка! — умилился нетрезвый Леонидов. — Жалко губить, такая красота! Может, поставить ее обратно в холодильник и подождать? Она вырастет, расплодится во всю кастрюлю, будет меня любить, узнавать, потом в один прекрасный день я научу ее говорить слово «папа» и буду показывать за деньги. Эх, классно! Аттракцион "Говорящая плесень". И всю оставшуюся жизнь не надо работать ни в каком «Алексере». Но разве жена оценит? Попадет. В лучшем случае заставит отмывать эту кастрюлю и заодно еще парочку других, а в худшем…»

Он зажмурился, представив себе, что будет в худшем и так, с закрытыми глазами, залил плесень горячей водой из-под крана. Лицо у него при этом было такое, будто под водой гибнет заветная мечта и будущее благосостояние. Когда Алексей глаза все-таки открыл, плесень оторвалась от почвы, что ее породила, и плавала сверху, словно остров погибших кораблей, набухая и стремясь ко дну. Леонидов вздохнул, снова закрыл кастрюлю крышкой и поставил поближе к раковине, чтобы в следующий прилив энтузиазма отмыть-таки сосуд и не получить нагоняй. Спать он отправился на голодный желудок, решив, что такой сон для человека гораздо полезнее.

2

Михин не позвонил ни на следующий день, ни в пятницу. Алексей решил, что ошибся. Не было письма. А раз так, надо выбросить из головы загадочную смерть писателя и обратиться к проблемам насущным. В пятницу вечером он уехал на дачу, к жене и ребенку. Как и положено примерному отцу.

Июньская ночь была великолепна. Спать не хотелось. С утра начнутся выходные, а приятный момент лучше оттягивать, чем торопить. Тогда гораздо позже наступит неприятный — конец выходных. Леонидов вышел в сад полюбоваться на звезды. Звезды тоже были великолепны. Жена была полностью с этим согласна, потому что стояла рядом и прижималась к его плечу. «Быть может, великолепен я, а не звезды?» — подумал тщеславный Леонидов. И тут…

Тут он заметил в окнах соседнего дома свет. Меж густых ветвей старых вишен в ночи мерцал огонек.

— Саша, а кто там? — спросил он. — На даче у Клишина?

— Никак не успокоишься?

— Соседи же! Все равно общаться! Вдруг там снова объявился молодой да интересный?. А я тебя одну оставляю на целую неделю.

— Да? Хочешь сказать, будто это только ревность?

— Клянусь! — Алексей по-детски скрестил в кармане пальцы. Не считается. Ложь была такой крохотной, что вполне могла разместиться между носовым платком и ногтем указательного перста.

— Ну, тогда ревновать отныне буду я! — заявила Александра. — Потому что вчера на соседнюю дачу прибыли две женщины, одна из них дама лет сорока с небольшим, а другая — юная особа в потрясающем купальнике.

— Что же так потрясает в этом купальнике?

— Минимум затраченного на его создание материала. Крохотный треугольник на, извиняюсь, попе, и еще пара едва прикрывает грудь. Все остальное — веревочки.

— Гм-м-м… Веревочки, говоришь? Я должен это видеть!

— Еще чего! — возмутилась жена. — Это зрелище не для слабонервных! И его надо запретить!

— Ты становишься консервативной, жена Александра. Хочешь, тебе такой же куплю?

— Боюсь, после вторых родов мне будет уже не до бикини.

— Тогда нам с тобой придется заняться оздоровительным бегом. И худеть. Так ты с ними уже познакомилась?

— Они не интересуются соседями, — пожала плечами Саша. — Приехали, поохали по поводу выставленного окна и беспорядка в доме, нашли плотника из местных, который раму вернул на место, навели порядок и стали отдыхать.

— Я должен с ними познакомиться, — задумчиво сказал Алексей. — Может, это родственницы покойного Павла Андреевича. Его тетка и двоюродная сестра.

— Не смей туда ходить, — отчего-то заволновалась Саша.

— Ба! Да ты ревнуешь!

— Да! — отрезала жена.

— Что, юная особа так хороша?

— Достаточно хороша для того, чтобы я испытывала беспокойство. Ей и двадцати еще нет! В этом возрасте все неотразимы, — с некоторой горечью добавила жена.

— Ну, не прибедняйся! Старушка. Я примерный и любящий муж.

— Когда тебя караулишь. Пойдем спать, ты устал.

Леонидов, которого взволновало описание купальника, все еще вглядывался в освещенное окно соседнего дома. Будто хотел увидеть там все эти веревочки и треугольнички. Разумеется, он видел только ветви вишен и пробивающийся сквозь них огонек, но воображение дорисовало остальное. Спал он беспокойно. И во сне видел себя султаном. Весь гарем был в бикини. И все девушки отчего-то были блондинками. «К беде», — подумал он, переворачиваясь на другой бок. Блондинки всегда снились ему перед большими неприятностями.

Предчувствия его не обманули: обе женщины оказались блондинками. А что касается неприятностей… Тайно от жены Алексей вышел поутру в сад и сделал вид, что интересуется парником. Дамы принимали в саду солнечные ванны. Должно быть, правила предписывали делать это до полудня и ближе к вечеру, когда солнце не так нещадно палит. Два полотняных шезлонга стояли почти у самых вишен, и Алексею удалось как следует разглядеть обеих.

Сначала его плотоядный взгляд насладился зрелищем стройных женских ножек в пляжной яркой обуви. Купальники на женщинах тоже были яркие и весьма открытые. Кроме того, обе вооружились солнцезащитными очками и козырьками, от которых на лица падала спасительная тень. Они опасались за носы. Носы ни в коем случае не должны были обгореть. Потому что обгоревшие носы шелушатся. Шелушение носов не допускалось, равно как и плохие манеры. Женщины сидели в шезлонгах в изящных позах, хотя и не подозревали, что на них смотрит сосед.

Алексей хотел уже уйти, но тут старшая дама встала и направилась к дому. Теперь он смог как следует разглядеть ее фигуру. И оценить. Она была стройна, ухожена, с такими же золотыми волосами, как у Клишина, и таким же приятным взгляду загаром. На вид разница в возрасте между теткой и племянником была куда меньше, чем одиннадцать лет. Словно по сигналу встала и младшая. Когда она повернулась к Алексею спиной, он невольно заморгал. Вид сзади прикрывали лишь две тонюсенькие веревочки и алый треугольник материи. Крепкие загорелые ягодицы двигались волнообразно, словно в такт музыке, которую слышала только их обладательница.

Если старшая дама была просто хороша, то младшую нельзя было назвать иначе, как фея. Чаровница. Волшебница. Пока она шла к крыльцу, он не шевелился. Потом… Потом случилось непоправимое: хлопнула входная дверь. Музыка прекратилась. Тут он перевел дух. Больше смотреть было не на что. У дома стояли вишневого цвета «Жигули», четверка, да на натянутой между столбами веревке висели два полотенца и одно покрывало. Машинально он их пересчитал: Два и одно.

«Надо возвращаться к жене. Пока не попало», — подумал он, взяв курс на собственное крыльцо. Ноги не слушались, голова невольно поворачивалась в сторону соседней дачи. А вдруг? Вдруг она вернется? Это было не чувство, а всего лишь инстинкт, но инстинкт основной. Попробуй-ка ему не повиноваться! Он все-таки поднялся на крыльцо собственного дома и тут услышал свист. Со стороны калитки. Некто смущался и не решался пройти на территорию, вверенную заботам А. А. Леонидова. Пришлось хозяину подойти к забору. По ту сторону стоял смущенный Игорь Михин и переминался с ноги на ногу.

— Какие люди… — развел руками Алексей. — Вот уж кого не ждал.

— Доброе утро.

— Согласен. Вы шли мимо и решили поздороваться.

— Нет. Я шел сюда.

— А что ж не позвонил?

— А я гордый.

— И сегодня?

— Сегодня уже нет.

— Ага! Значит, пришло письмо!

— Именно, — согласился Михин. — Я подумал, что тебе это будет интересно. В пятницу мне вручили очередной конверт.

— Да? И что в нем? — стараясь казаться безразличным, спросил Алексей.

— «Смерть», конечно. Продолжение следует.

— И в нем Клишин сообщает, что на даче в тот вечер была не тетка.

— Не тетка, — вздохнул Игорь.

— Любовница?

— Ага.

— Ну заходи.

Хозяин гостеприимно распахнул калитку. Михин с опаской оглянулся и спросил:

— А что скажет твоя жена? Хожу сюда, как на работу.

— Жена даст нам чаю. Проходи, не стесняйся.

— Я лучше на крылечке посижу, — вздохнул Михин и опустился на верхнюю ступеньку. — Тут мало, три листа. А чаю не хочу, жарко.

Алексей с ним согласился. Он присел рядом и сказал:

— Давай свою «Смерть».

— Вот именно, мою. Угробит меня Клишин. Вот ведь неймется человеку! Помер, а все никак не успокоится! Подозреваемых подбрасывает и путает следствие.

Леонидов аккуратно вынул из папки листки, разложил на коленях, согласно порядковым номерам страниц, и стал читать.

«Смерть на даче». Отрывок

«…Павел Клишин.

Ха-ха! Мне весело, честное слово! Смешно до слез! Шофер-дальнобойщик, подсыпающий цианистый калий в бокал с французским вином — это мое изобретение! Я знал, что менты тупые и обязательно купятся. И помчатся к нему, проверять. Ну и как вам? Как впечатление? А Люба? Надеюсь, вы все поняли. Она рассказала правду. Да, мы не были любовниками. Нас связывали только деловые отношения. В которых ее муж не понимал ничего. И не стал бы из-за этого меня убивать. У него просто-напросто не было мотива. Что же касается Любы… Ее и не могло быть в моей постели, потому что верхняя комната в тот вечер была занята. Конечно, я был когда-то неравнодушен к Любе — святая правда! Но воскрешать мертвецов — занятие неблагодарное. Если любовь похоронили с помпой, то будучи извлеченной из гроба, она начинает издавать неприятный звук: греметь костями. Я не выношу этот звук.

Дело, конечно, было в Пашке, в моем сыне. Когда-то я велел его убить, еще в утробе матери, а он там выжил, родился и стал моим вторым «я», так что грехи на этой Земле будут копиться и преумножаться. Это Судьба. Я должен был умереть и должен был остаться. Я и остался.

Мы говорили в тот вечер о Пашке. Для этого я и вызвал на дачу Любу. Сказал, что написал завещание, в котором все оставлю сыну, при условии, что он будет, как сам того желает, носить мое отчество и фамилию. Она согласилась, а что скажет ее муж, меня не интересует, потому что я знаю своего сына, как знаю себя. Он не уступит. Любаша, правда, пыталась что-то сказать про моих родственников, которые будут бороться за наследство. Я так и не понял, откуда она узнала про Веру и ее денежные затруднения. И категорически заявил, что Вера не получит ничего. Мне больно всякое упоминание о ней, это забыто и похоронено в моей душе. Прах давно истлел, и мир ему. Точка.

О Вере я не хочу говорить вообще, не хочу больше упоминаний и о Любови, а до Надежды мы еще не дошли — рано. Надежда остается последней, так, что ли? Как смешно у меня получилось с женщинами! Была Любовь, была Вера, была и Надежда. Только она и осталась. Я надеюсь, что не подведет.

Из того же, что осталось на земле, я жалею о малом. Так, о пустяках. Например, жалею о том, что больше не почувствую запах жасмина. Мое любимое время года — июнь, начало лета. Когда все еще впереди. Так и надо жить, не оборачиваясь. И верить, что впереди все лето, а позади вся зима.

Вы никогда, не любили жасмин? Вы, наверное, любили розы, все любят розы и это так же скучно, как любить икру, общепризнанный деликатес. Кстати, я сам втайне люблю цветы. Как женщина, или больше, чем женщина. А что в этом плохого? У меня под окном заросли жасмина. Лишь короткое время, на неделю — две, это сказка, а все остальное время — проза. Терраса, где я сплю, покоится в облаке упоительного аромата, который постепенно тает. Облако рассеивается, мой летающий корабль опускается на землю. Лишь неделю — две в году я живу, а все остальное время существую. То есть существовал. Потому что лето уходило в зенит, а потом в осень. И впереди была только зима, без конца и без края.

Из любви к жасмину я всю жизнь и искал эти краски: сочетание белого и зеленого. Неброское, но если присмотреться, ничего лучше нет… У нее белые волосы и зеленые глаза. Волосы мне понравились в память о жасмине, а без зеленых глаз я просто жить не мог.

Быть может, она красится в платиновую блондинку, но тщательно это скрывает. Настолько тщательно, что я ни разу не замечал на ее макушке отросших темных прядей. Хотя подозреваю, что такой цвет волос неестественен. О чем это я? А мои собственные волосы? Но сейчас не об этом. О моем цветке. О моей женщине. Это очень красивая женщина. И имя у нее красивое — Алла.

Мы познакомились давно. Очень давно. Мне было двадцать лет с маленьким хвостиком. Я еще не остыл после первой любовной драмы, первого расставания, которое было таким болезненным. Числился я в то время в аспирантуре. Надо же было где-то числиться. В когорте великих писателей место пока не освободилось. Пришлось довольствоваться малым. Передо мной поставили задачу набрать материал, сдать кандидатский минимум и по возможности защититься. Глупее ничего нельзя придумать. Особенно в литературоведении. Я бы предпочел, чтобы литературно ведали меня. Мое собственное творчество. Но Аркадий Михайлович Гончаров, мой научный руководитель, который эту аспирантуру для меня и выбил, был иного мнения. Начинать, мол, надо со степеней и званий, со связей и полезных знакомств. И только потом обратиться к сути, то есть к творчеству. Всем нужны талантливые ученики. И все неудачники говорят одно и то же: "Вы алмаз. Если вас огранить, то получится бриллиант. Давайте мы будем гранить". А давайте вы не будете лезть? А история нас рассудит.

Я был тогда просто Паша Клишин, по общественному положению нищий аспирант, но зато очень красивый парень. Последнее в то время было для меня особенно ценно. Признаюсь, тайно краснея, я продавал "вид на собственное тело". Работал манекеном. То есть, манекенщиком. Тьфу ты! Как же это называется? Демонстрировал мужскую одежду на показах мод. А вы что подумали? В то время индустрия моды в нашей Стране была на таких задворках, что профессии, в которой я подвизался, официально не существовало. На манекенов не учили. Это был такой же вид подработки, как, допустим, натурщик в художественном училище. С тех писали картины, с меня сделали фотографии. Я неплохо с этого имел. И поначалу даже гордился собой. А что? Разве на меня не приятно смотреть? Еще как приятно! Но однажды…

Однажды я увидел себя в модном журнале. Журнал лежал в государственном учреждении, и как раз на мое лицо одна из сотрудниц поставила чайник. Чайник был горячим. Я понимаю, что-то нужно было под него подложить, чтобы не испортить полированный стол. Но я лежал под чайником и корчился от боли. И думал, что с этим пора заканчивать. Не для того же мы рождаемся на свет, чтобы служить кому-то или чему-то подставкой?

О бедные женщины на целлофановых пакетах, как я вас понимаю! Ваши пламенные взгляды и великолепные тела ежедневно трутся о чьи-то ноги, трескаются, рвутся, прислоняются к грязным поверхностям. Кто их помнит? Кто любит? Когда в руках два пакета по пять килограммов каждый, безразлично, что на них изображено: красивое тело, собор Парижской Богоматери или просто футбольный мяч. Я не хотел быть футбольным мячом. Я хотел быть Человеком.

Алла в то время тоже работала манекенщицей. Ей уже исполнилось двадцать пять, то есть лучшие годы для этой профессии уже миновали и без особого для нее успеха. Тогда наши девушки еще не уезжали в Париж за большими деньгами. И никуда не уезжали. За редким исключением: некоторым удавалось выскочить замуж за иностранца. Делать же Алла ничего не умела, и рано или поздно должен был возникнуть вопрос: "А что дальше?" Надо как-то устраивать свою судьбу. Надо искать мужа. И мужа со средствами, при котором можно не напрягать себя работой, хорошо при этом одеваться, покупать в магазине деликатесы и так далее. Иностранцев на горизонте не наблюдалось. На горизонте Аллы, имеется в виду.

Мы встретились банально, на показе мод. Я был в очередном костюме, она в вечернем платье с бездарным волнообразным декольте. Следствие короткой карьеры манекенщика — ценю в одежде прежде всего удобство. Ненавижу, эксперименты. Ненавижу постмодернистов. Экспериментаторов. Ненавижу всех. Очень немногие из демонстрировавшихся мною костюмов я хотел бы иметь для себя.

Первое, что я спросил у Аллы, глядя на ее платье: "Удобно ли в этом ходить?". И по выражению ее красивого лица понял, что женщина страдает. Плечи вываливались из декольте, она все время думала только о том, как бы не остаться голой на глазах у почтенной публики. Зато я обратил внимание на высокую упругую грудь, которую оценил, даже еще ее не касаясь.

Счастье Аллы, что она не была дурочкой. А мое? Это был слишком уж расчетливый роман. Она искала себе мужа, я никак не искал жены. Но нам обоим нравилось появляться вместе в людных местах. Мы были безумно красивой парой. Именно так: безумно! Днем мы блистали, а ночами, наслаждались опытностью друг друга в ее крохотной комнатке в коммуналке. Эта комнатка досталась Алле при размене с бывшим мужем, деспотом, жутким ревнивцем и неудачником. Так она всегда утверждала. При размене однокомнатной квартиры он получил такую же комнатку в коммуналке, свободу от своей ревности и красавицы-жены, а Алла — возможность для более удачного брака.

Но я был не вариант, у меня не было даже своей собственной однокомнатной квартиры. Я жил с родителями, подрабатывал телом и писал книги, которые в то время невозможно было издать. Это было Время Порочного Круга. Если ты не член Союза писателей, тебя не будут печатать и тебя ни за что не примут в Союз писателей, пока не напечатают. Как хорошо, что то время кануло в Лету, и у каждого марающего бумагу теперь есть шанс!

Так вог, я наслаждался ароматом жасмина, этими жаркими ночами и не думал о будущем. Не думал о том, какой эта история будет иметь конец. Зато Алла думала. Она изводила меня вопросом "А что будет?". И невольно ли, нарочно, но я ей помог.

Что же я сделал? Да ничего особенного! Я познакомил Аллу со своим научным руководителем, тогда еще кандидатом наук, но работавшим над докторской диссертацией, с Аркадием Михайловичем Гончаровым. Диссертация Гончарова близилась к завершению, как и карьера Аллы. Выло предчувствие, что они друг другу понравятся, а предчувствие меня не обманывает. Возможно, подсознательно я уже жаждал от нее избавиться. Моему научному руководителю стукнуло сорок пять, всю сознательную жизнь он занимался тем, что пытался доказать свое родство с семьей Гончаровых, а через них и с Александром Сергеевичем Пушкиным. Дни и ночи просиживал в архивах, высиживал научные работы, как какая-нибудь курица-наседка высиживает из яиц выводок бестолковых цыплят. Большинство из этих яиц, на мой взгляд, были тухлыми, цыплята не выжили, издохли после первой же публикации, но это не мешало Аркадию Михайловичу с гордостью называть число напечатанных научных работ. Его как раз печатали охотно!

Вследствие чрезвычайной занятости, мой научный руководитель оставался холост. Мне всегда казалось, что в вопросах отношения полов он не пошел дальше бабочек и пчелок. То есть был уверен, что зачатие происходит в процессе опыления. И я подсунул ему жасмин. Опьяненный его ароматом, бестолковый шмель приземлился аккурат в самую пыльцу. Алла мгновенно просчитала ситуацию. Во-первых, он был преподавателем в университете. А в те времена зарплата там была высокая. Плюс кандидатские. Плюс за аспирантов, научное руководство которыми Гончаров осуществлял. За заведование кафедрой. За публикации. Ну и так далее. Калькуляцию Аллочка произвела мгновенно.

Гончаров жил почти в самом центре Москвы, в шикарной квартире, доставшейся в наследство от родителей. Имел автомобиль «Жигули», что было в те времена крайне престижно. Имел и дачу, и регулярные командировки в соцстраны, где пропагандировал русское слово. Иногда выпадали и капстраны загнивающего мира. Наша же только-только начинала загнивать (никто и не думал, что последствия окажутся столь ужасны!) Словом, Гончаров имел полный джентльменский набор того времени, с которым можно было покорить сердце любой дамы. Умная Алла свою выгоду поняла: это был Брак с большой буквы, и счастье, что Гончарова до сорока пяти его лет еще не подхватила какая-нибудь красотка! Вернее, он был так занят предполагаемым родством с прекрасной Натали, что не замечал других женщин. Но Алла! Ей бы родиться два столетия назад, да сделать высокую прическу, да облачиться в платье с кринолином, она покорила бы обе столицы!

Я, смеясь, наблюдал за этим романом. За ужимками Аллы, за ее тривиальными приемами, с помощью которых женщина привязывает к себе мужчину, за его непониманием того, что происходит поначалу и откровенным рабством в конце. Хотите сказать, что я ревновал? Нет. Я изучал. Это действительно было весело и крайне занятно! Гончаров так смешно виноватился передо мной. Помните? Алла была моей девушкой. Получается, что он ее у меня увел. Я подыгрывал обоим, изображая разбитое сердце бедного Пьеро, которого бросила красавица Мальвина. А в душе хохотал. Что вообразил о себе бедняга профессор! Увел девушку у Паши Клишина, признанного сердцееда! Это она его на себе женила, господа! Ей было двадцать пять, ему на двадцать лет больше. Она же не думала, что когда ей исполнится тридцать пять, ему уже будет хорошо за пятьдесят, а мир изменится настолько, что научные звания, равно как и научные работы в области культуры, потеряют всякую ценность. Что за это уже не будут платить. А платить будут за дело. И появится слово «бизнес». Потом к нему добавится слово «свой». Свой бизнес — вот что ценно. Деньги, которые приносят деньги. Что улицы Москвы заполнят сверкающие иномарки, а пригороды — шикарные особняки.

Но все это потом, через десять лет, а тогда счастливая невеста в белом платье и сорокапятилетний жених в черном костюме шли в загс, окруженные родными и друзьями. В числе которых был и ваш покорный слуга. Молодые были окутаны облаком безоблачного счастья, словно деревья зеленой дымкой в начале мая. Листва облетела быстро, наступило лето, потом и осень, и, наконец, пришла зима. Тогда прекрасная Алла вспомнила о том, что на свете есть Паша Клишин.

Мне эти десять лет пошли на пользу. В отличие от ее профессора. Машина у меня — иномарка «Тойота», квартира улучшенной планировки, заново отделанная дача, есть и перспектива. Меня печатают, в отличие от ее мужа. Но надо отдать должное и моей даме сердца. Алла тоже не растерялась, когда муж медленно, но верно начал идти ко дну. Она решила заняться тем, в чем единственном разбиралась — модой. Пришло время, когда понадобились и наши, отечественные, Кардены и Версаче. Алла стала заниматься моделированием одежды. Увы! Таланта у нее не было. Я видел ее коллекции и сразу понял, что без них никто ничего бы не потерял. Года четыре назад она открыла собственное ателье и как-то сводит концы с концами. Профессор живет при ней на правах… Да нет у него никаких прав! Полностью зависит от жены. Она до сих пор не развелась, не только потому, что нет подходящей партии. Словом, как только, так сразу. Он это понял и страдал.

Но не о финансовых проблемах Аллы сейчас речь. Разумеется, она ими озабочена, но гораздо больше озабочена своим возрастом. Не-так давно ей исполнилось тридцать пять. Для такой красавицы каждая морщинка, появившаяся на лице — трагедия. Она крайне болезненно переживает, что прибавила в весе, а кожа лица потеряла свежесть и упругость. Что на талии появились складочки и грудь немного обвисла. Все заработанные деньги Алла тратит на косметологов., массажистов и диетологов. Она просто помешана на диетах и масках для лица. Глядя в зеркало, каждый раз с ужасом говорит: "Когда-нибудь мне будет сорок!" Как будто этого можно избежать! Я считаю, что она помешалась.

Все эти годы я поддерживал отношения со своим бывшим научным руководителем, ведь он по-прежнему считает себя моим учителем. Хотя я давно уже забросил работу над кандидатской. И не собираюсь к этому возвращаться. Я заходил к ним, частенько видел Аллу и прикидывал, когда же она вновь захочет вернуться в мои пламенные объятья. Надо сказать, что Алла — женщина с характером. Пока ей это выгодно, она будет держаться. Не станет увлекаться, изменять мужу, давать повод для ревности.

Я не страдал по ней. Много чести! Это был эксперимент. Для того чтобы он прошел успешно, мне даже особых усилий не требовалось прилагать. Не надо было постоянного присутствия в ее жизни, пламенных речей и поцелуев украдкой. Я решил, пусть все будет в чистом виде, пусть само зреет под плотно пригнанной крышкой, пока не взорвется. Надо было лишь изредка появляться при полном параде в их доме, летом — на их даче, где загорать в откровенных плавках и бросать на хозяйку нежные, напоминающие о прошлом взгляды. После этого вы скажете, что я садист. Но ведь это меня бросили! Я не заставлял ее выходить замуж за старика!

Лет пять, пока еще было что терять, Алла тер: пела. Я уже говорил, она умница, и женщина с характером и выдержкой. А потом взорвалась так, что я сам испугался обрушившейся на мою голову горящей кровли. Она приехала ко мне и страшными клятвами поклялась, что только меня и любила, что безумно страдала все эти годы, каждый день жалела о предательстве, и сделанном выборе, раскаивается и готова принадлежать только мне единственному раз и навсегда. Если бы я хоть немного ее любил, она остыла бы через месяц, максимум через год. Но я ею просто пользовался, потому что как любовница она хороша.

Вообще-то Я человек спокойный, страсть копится во мне неделю, две. Удовлетворив ее, я мгновенно гасну, но если нет разрядки, становлюсь одержимым. Мои сны делаются беспокойными, я возбуждаюсь от поправленной тайком бретельки бюстгальтера у девушки, случайно встреченной на улице. От прижавшейся нечаянно женской груди где-нибудь в транспорте или в магазине. От длинной юбки с разрезом, в котором мелькает заманчиво то, что непременно хочется познать. Меня манит тайна, и в какой-то момент я мчусь к своей давней любовнице, чтобы успокоиться. Она понимает меня, как никто другой.

Алла знает правила игры, она женщина моей породы, она не умеет просить. Мы никогда не спрашиваем друг у друга, можно или нельзя, хочется или нет, мы вообще не любим слов. Что касается физиологии, здесь у нас полная гармонии, именно поэтому я еду к ней, а не к какой-нибудь другой женщине. Хотя в женщинах у меня недостатка нет. Мы просто разные люди. Там, где кончается постель, начинаются проблемы. И здесь уже слова льются потоком. Слова обвинения, бесконечные упреки.

Она все время говорила о разводе. О том, что хочет уйти. Хочет уйти ко мне. Мне же с огромным трудом удавалось ее сдерживать. Она давно хотела бросить своего стареющего профессора и соединиться со мной, но я не такой дурак, чтобы на ней жениться. Алла — женщина до мозга костей. Лично я считаю ее маньячкой. Она пытается конкурировать со всеми красивыми и удачливыми женщинами, которые только есть на свете, постоянно себя с кем-то сравнивает, постоянно ревнует к тем, кого я и в глаза не видел! Вернее, с кем лично не знаком. К актрисам на экране, к певицам на сцене, к манекенщицам на подиуме. Алла во всех женщинах ищет изъяны, и пока не найдет, не успокоится ни за что. Я тоже предмет ее гордости. Талантливый, красивый, молодой, а в перспективе знаменитый. Она готова меня убить, но только не потерять.

Понимаете, на что я намекаю? Конечно, Алла узнала про Любу и стала ревновать. Ко всему прочему, за пять лет я очень от нее устал, да и разговоры о браке зашли слишком далеко. Я решил Аллу бросить, она была против, мы постоянно ссорились, если можно назвать ссорой извержение двух вулканов, один из которых мечтает потухнуть, а другой назло ему поставляет горячую лаву. С Любой мы встречались не для того, чтобы заниматься любовью, просто у нас был Пашка, и были совместные интересы в издании моих творений. Но Алла поняла все так, как и должна была понять такую ситуацию ревнивая женщина: у меня роман, и я бросаю ее из-за другой.

Алла стала за мной следить, в тот вечер она приехала на дачу с намерением помешать моему свиданию и устроила очередной скандал. Я с трудом уговорил ее спрятаться в спальне, пока не уйдет Люба. Алла подслушивала наш разговор, это несомненно. Я же был в напряжении и понимал, что с этим надо кончать. Ужасный вечер! Я не знал, чья именно рука положит в стакан яд, и мучился от этого.

Потом Любу все-таки увез муж, Алла спустилась вниз, и мы стали выяснять отношения. Ох, как я этого не люблю, а что делать? А теперь представьте, что женщина не только умопомрачительно красива, но и меркантильна до безобразия. И до отвращения ревнива. Получится диалог примерно следующий:

— Я все слышала: у тебя еще и внебрачный ребенок есть! И с чего это ты решил написать завещание? Уж не собрался ли умирать?

— Когда имеешь дело с тобой, всего можно ожидать.

— О! Ты не умирать собрался! Я поняла! Ты решил меня бросить! И уйти к ней! Жениться! О! А мне что делать? Мне? Через пять лет мне будет сорок! — истерично взвизгнула она. — Я уже никому не буду нужна! Паша, я ведь тебя не отпущу. Я тебе тоже ребенка рожу, хочешь?

— Такого не родишь.

— Это еще почему? — заносчиво сказала она. — Эта корова смогла, а я нет?

Забыл сказать, всех женщин на свете Алла называет «коровами». Даже если они гораздо стройнее нее.

— Эту «корову» я любил, а такие дети, как Пашка, получаются только от большой любви. Тебе же вообще лучше не рожать. Таким женщинам иметь детей противопоказано.

— Каким таким? — подозрительно спросила Алла.

— Ты для себя живешь, для своей фигуры и лица. Не дай бог, на щечках появятся пятна! А живот, раздувшись, уже не станет прежним! И грудь потеряет форму. Ребенка положено грудью кормить. Ты своей великолепной грудью будешь кого-то выкармливать? Что останется от этого сокровища после того, как им попользуется дитя?

— Есть же смеси.

— И няни. Все правильно. Нет, спасибо, Алла, я не хочу детей. От тебя — не хочу.

— Давай тогда просто жить вместе.

— Да не сможем мы просто жить! Поищи себе другой предмет для удовлетворения больного самолюбия, создай коллекцию, способную потрясти мир, сотвори чудо. Я даже готов подкинуть несколько идей, лишь бы ты меня оставила в покое. Направь свою энергию на работу. Говорят, это отвлекает. Все равно ты будешь старой, от этого никуда не деться. Надо подготовить почву. Для отступления. Так как насчет идей?

— Щей? Да что ты понимаешь в моде?!

— Я понимаю в красоте. И понимаю, что ты бездарность. Тебе ни в чем не удалось себя реализовать. Ты плохая жена, никакая мать и бездарный модельер. А от твоей красоты скоро ничего не останется. И маски не помогут.

— Мерзавец!

Цвет ее лица стал почти таким же, как обожаемый мною цвет глаз, зеленым.

— Да. Я мерзавец. Если это поможет нам расстаться, я согласен.

— Ты сам неудачник! Ты похож на бабу! Крутишься перед зеркалом, нюхаешь цветочки! И ручки не мараешь! Писатель, как же! Ты просто баба!

— А ты нет. Потому что не умеешь главного: рожать. И не умеешь любить. Ты машина. У тебя все рассчитано. Поделись опытом, как рассчитать, чтобы от тебя не сбежал любовник? Хватит ли на это твоего ума?

— Мне надо было выйти замуж за тебя тогда, десять лет назад, — кусая губы, сказала она. — Тогда бы ты никуда не делся.

— Да ты что, смеешься?! Чтобы я на тебе женился?! Я сам, своими усилиями выдал тебя за этого профессора! Чтобы отделаться! Каких усилий мне это стоило! Я вас познакомил, я ему про тебя рассказывал, подогревал интерес, я облегченно вздохнул, когда вы пошли под венец, и с тоской следил за тем, насколько тебя хватит!

Она еще больше позеленела, и тут я ударил в самое больное:

— Ты же старше меня! Мне немногим за тридцать, я мужчина молодой, в самом расцвете сил. Ты для меня — старуха.

Это окончательно вывело ее из себя. Еле сдерживаясь, Алла сказала:

— Так меня еще никто не оскорблял. У тебя талант, Паша. Ты сумел доказать, что я полное ничтожество. Но надо понимать, каких стоит наживать себе врагов, а каких нет. Прощай.

— Что ж. Я так понимаю, это разрыв. Разрыв окончательный, — с некоторым пафосом сказал я и потянулся к бутылке вина. — За это надо выпить.

Она внимательно следила за тем, как я наливаю в бокал вино. Когда же он был наполнен, сказала:

— Я забыла наверху свой мобильный телефон. Ты мне его не принесешь? Последнее одолжение.

— С удовольствием! Не хочу, чтобы ты за ним вернулась. И вообще, чтобы ты когда-нибудь еще переступила порог этого дома.

Я поднялся наверх, в спальню, перепрыгивая сразу через несколько ступенек. Я ликовал. Наконец-то! Я свободен! Свободен от этой женщины! Отдать ей то, что просит, и — адью! К моему удивлению, никакого мобильного телефона в спальне не было. А когда я спустился вниз, не оказалось в доме и самой Аллы. Я только пожал плечами. Значит, телефон был при ней. И машинально потянулся к бокалу вина. Мне надо было выпить, чтобы успокоить нервы. После такого выяснения отношений. Признаюсь, потерял бдительность. Но кто же знал, что при ней окажется ампула с цианистым калием? Что касается мотива, я, признаться, здорово ей насолил. Она бы не допустила, чтобы сбылось пророчество. Чтобы я увидел, как она стареет. Интересно, куда она дела ампулу с остатками цианистого калия? Сунула в кармашек своей модной сумочки, конечно! Туда, где лежит ее старая губная помада и носовой платок. Алла меркантильна, она не оставляет еды на тарелке, не выбрасывает тубу, если еще хоть разок можно мазнуть по губам помадой. Если в ампуле остался яд, она ее не выкинула. Ни за что! Поэтому я просто уверен, что ампула до сих пор лежит в ее сумочке, хотя яд в ней давно уже разложился и стал безобиден. Боюсь, она этого не знает. Отравить — как это по-женски! Если бы Алла подумала немного и успокоилась, вряд ли она стала бы меня убивать. Она сделала это в порыве отчаяния, я же, каюсь, нарочно ее спровоцировал. Но уж больно мне не терпелось отправиться на тот свет. Зачем? Об этом я еще скажу, а пока отдаю в руки правосудия женщину, которая должна понести наказание хотя бы за то, что не способна понять, зачем вообще живет на этом свете…»

— Да. Зачем живет?

Алексей невольно прикрыл глаза. Аи да Клишин! Удивил! Он посмотрел на Михина:

— Когда пришло?

— В пятницу. Как ты и говорил.

— Почему сразу не позвонил?

— Не поверил. Откуда ты узнал, что будет письмо?

— Должен же у этого шедевра быть конец.

— А что в конце?

— Истина.

— Значит, расследование вести не надо, убийцу искать не надо, надо только получать послания с того света и следить за развитием событий? И дождаться последней главы?

— А если он врет? Как в случае со мной? Как в случае с Солдатовым?

— А если не врет?

— Что ж ты тогда сидишь? Беги, хватай! Ампула там есть, я не сомневаюсь! Выяснил, где эта Алла живет?

Михин обиженно засопел.

— Выяснил. Кстати, письмо отправлено из того же района. Судя по штемпелю на конверте.

— Да некстати оно оттуда отправлено! Кто это сделал? Сама Алла? Ревнивый профессор? Зачем? Столько лет носил рога и решил вдруг наказать жену? Проверяй, проверяй, Михин.

— Слушай, Леша, поедем со мной туда?

— Куда?

— К этой Алле. Раз ты уверен, что ампула там есть, значит, мы ее и изымем. Я выдам тебя за понятого, хочешь?

— Я уже там был, в понятых. А санкция у тебя есть?

— Есть. В пятницу же вечером и получил.

— Так в чем дело? Почему ты еще не там?

— Потому что Клишин — сволочь, — мрачно сказал вдруг Михин. — Он над нами издевается!

— Он же покойник, — усмехнулся Алексей.

— Пусть: Я знаю, как будет. Мы поедем, изымем ампулу, задержим Аллу, потом придет очередное письмо. А в нем: «Ха, ха, ха! Разумеется, я пошутил! Я сам ее подбросил! Ампулу!».

— Умница! — похвалил Михина Алексей. — Начинаешь мыслить стратегически. Ты начал его понимать.

— Не понимаю одного — зачем!

— Он же обещал объяснить. И тебе, и нам всем: Серым людишкам, — усмехнулся Алексей. — Тупым ментам.

— Так поедем?

— А жена? Ты соображаешь, что будет с Александрой, когда она узнает, что я уезжаю? На этот раз даже в субботу, а не в воскресенье?

— Что, мне одному ехать?

— Во-первых, они наверняка на даче. Как и все разумные существа. В такую-то жару! Я вношу предложение.

— Какое?

— Отложить до завтра. Никуда она не денется.

— Ампула?

— Алла. Что же касается ампулы… Лучше бы делась! Тогда мы просто с женщиной поговорим. Выясним, правда ли то, что написал Клишин. Вдруг она вовсе не была его любовницей? Как и Люба. То есть Любовь Николаевна.

— И где встретимся?

— У метро. Ближайшем к ее дому. Я подъеду туда завтра, на машине. Часикам эдак… — Он задумался. — К восьми. Думаю, раньше не стоит.

— Хорошо. Договорились, — кивнул Михин и нацарапал на листке бумаги, вырванном из блокнота, адрес. — На всякий случай.

— О'кей, — кивнул Леонидов, засовывая листок в карман шорт, и прошептал: — А сейчас беги отсюда, что есть духу!

— Это почему?

— Потому что сюда идет моя жена! И ей необязательно знать о наших планах!

Михин моментально испарился. Подошедшая Александра покачала головой и с укором сказала:

— Поздно, Леонидов, поздно.

— Ты о чем, дорогая? — сделал он невинное лицо.

— Я его видела. Ну и о чем вы договорились?

— Абсолютно ни о чем.

— Ты хотя бы чаю ему предложил.

— Он не хочет.

— А как соседи?

— Какие соседи?

— Разве ты удержался? Не взглянул хоть одним глазком?

— Зачем мне это надо? — Честно?

— Клянусь!

Он соврал. И сам не понял, почему. Потому что нельзя расстраивать беременных женщин? Или потому что сердце требует звуков струн? Все еще требует. Каждый женатый мужчина хоть разок должен спеть свою ночную серенаду другой женщине. Иначе не успокоится.

3

Случилось так, что дамы сами напросились на знакомство. Это знаменательное событие произошло воскресным утром, когда Алексей носил воду к парнику, наполняя стоящую рядом бочку. По просьбе жены, которую волновала судьба помидор. Вернее, судьба тли, которая их съест. Чтобы тля не осталась голодной, Алексей и таскал воду. Беременных женщин расстраивать нельзя.

И тут старшая дама крикнула через забор:

— Мужчина, эй! Послушайте, мужчина!

— Это вы мне?

Последнее время Леонидов все больше привыкал к обращению «господин». Вульгарность дамы его слегка покоробила, он уже собрался преподать урок хороших манер, но тут вспомнил, что на нем нет ни костюма, ни галстука. Одни только шорты да резиновые шлепанцы, в простонародье откликающиеся на позывные «вьетнамки». И ему пришлось тоже откликнуться, на «мужчину». Ведь там, за забором, была и фея.

Алексей всем корпусом развернулся, выражая готовность к диалогу, дама сняла солнцезащитные очки, то ли из вежливости, то ли потому, что в тени густых деревьев нужды в них не было. И сделала решительный шаг навстречу. Алексей шагнул аналогично: вперед. Секунда и их взгляды встретились. Глаза у нее оказались, как две пули. Стальные, литые и того калибра, что бьет наповал. Без шансов остаться в живых.

— Что-то случилось? — вежливо спросил он. И оперся о штакетник.

— Вы не могли бы показать, как включается насос? Я не знакома с такой техникой.

— Грядки полить хотите?

Стальные пули-глаза вмиг пришили Алексея к забору. Намертво.

— Хочу принять душ, — отчеканила дама. — Если вы еще не успели заметить, то сообщаю — сегодня жарко.

— Тут рядом пруд. Народ купается, ничего.

— Я купаюсь, — дама выделила последнее слово, — только в море.

— Зря. Говорят, местная глина, она целебная. Нечто вроде грязевых ванн. Грязевыми ваннами на курортах-то не брезгуете? — продолжал он играть дурачка.

— Так вы можете включить насос? — Дама начала терять терпение.

— Могу. Ничего, если я через забор к вам перелезу?

— Если это ваш стиль жизни, ради бога. Спорить он не стал. Насчет стиля жизни.

Вскарабкался на забор и, чувствуя на себе презрительный взгляд, сказал:

— Не беспокойтесь, не сорвусь. Штакетник хрустнул, и он кулем свалился к ее ногам, обутым в модные шлепанцы на высоченной платформе.

— Алексей Алексеевич, — сказал Леонидов глядя снизу вверх.

— Вера Валентиновна, — неохотно процедила дама и вновь надела солнцезащитные очки. Потом ткнула пальцем по направлению к колодцу: — Насос там.

Будто он был из ее обслуги! А она — английская королева! Стараясь держать себя в руках, Алексей поднялся с травы и пошел разбираться с насосом. Все оказалось просто, Алексей справился с ним быстро, Вера Валентиновна же на это только пожала плечами:

— Благодарю. Вы местный житель? Где в этой дыре находится ближайший магазин?

— Вообще-то я коммерческий директор крупной фирмы, — тщеславно заявил разозлившийся вконец Леонидов. — А магазин в трех километрах, в ближайшей деревне, прямо по дороге поезжайте и не заблудитесь.

— Коммерческий директор? — Дама с сомнением уставилась на его старые шорты.

— Фирма «Алексер», не слышали про такую? Очень солидная фирма. Могу дать телефон, позвоните и проверите.

— Соня! Соня, иди сюда! Нам помогли включить насос! — тут же закричала Вера Валентиновна.

И, о чудо! Леонидов был представлен белокурой дочке.

— Сонечка, Алексей Алексеевич любезно показал, как включать этот ужасный агрегат. Кофе с нами не выпьете? — Ее тон стал таким, что Леонидов понял: дама умеет общаться не только с поставщиками, но и с клиентами. И что дочка не замужем. Его соседка относится к категории властных женщин, которые ищут дочерям выгодную партию, а потом всю жизнь помыкают зятьями.

— Благодарю, в другой раз. Жена не знает, куда я пошел, будет искать и волноваться. Она у меня беременная, ей вредно, — злорадно сказал Леонидов, чтобы в корне пресечь матримониальные планы.

— Жена? — Тон Веры Валентиновны сразу же изменился. Она подозрительно спросила: — А почему не носите обручального кольца.

Глаз — алмаз! Леонидов почувствовал: поймали с поличным. Кольца он не носил.

— Боюсь потерять. На даче. Закатится, знаете ли, в траву, — виновато сказал он.

— Это правильно. Вещи надо беречь, — кивнула Вера Валентиновна.

— Знаете что… Вы заходите к нам запросто, по-соседски. Чаю попьем, на мальчика моего посмотрите, поговорите с Александрой о своем, о женском.

— Так у вас еще есть дети? И не скажешь! С виду такой молодой! А меж тем уже двое детей!

Похоже, ситуация стала для нее безнадежной. Леонидов так понял, что один ребенок — не помеха. И откровенно за себя порадовался.

— Я хорошо сохранился. Так вы заходите. И вы.

Он наконец-то посмотрел на Соню. На протяжении всего диалога та молчала. Слишком самостоятельна? Или, напротив, глупа?

— Спасибо, воспользуюсь приглашением, — за обеих ответила Вера Валентиновна. Дама почти потеряла к Леонидову интерес. — Соня, ты первая пойдешь принимать душ?

— Иди ты, мама, я еще позагораю. Голосок у нее был нежный, приятный. И что касается характера… Нет, не глупа. Самостоятельна. Решительна. Предприимчива, хочет остаться с ним наедине.

Алексей машинально втянул живот. Девушка ослепительно улыбнулась. Она была настоящая женщина и подобные мелочи тут же отмечала.

— Вы студентка, наверное?

— На меня это похоже?

Девушка вела себя очень уверенно. Ни капли смущения. Алексей знал этот тип женщин. Если в битком набитом автобусе незнакомый мужчина предложит сесть к нему на колени, она сделает это незамедлительно. Машинально он продолжал ею любоваться. Соня же словно нарочно оперлась о перила крыльца, изящно изогнувшись. Бедра у нее были широкие, женские, а талия девически тонкая. Бросив на него томный взгляд из-под длинных ресниц, девушка кокетливо рассмеялась:

— Шучу. Конечно же я студентка.

— И что вы изучаете?

— Сейчас в моде серьезные профессии. Экономические. Допустим, я изучаю менеджмент и маркетинг.

— И что вы после этого изучения собираетесь продавать?

— Я говорила об экономике, а не о торговле.

— Ну экономить что собираетесь?

— У вас своеобразное чувство юмора, господин коммерческий директор, — прищурилась Соня.

— Слышали, как представился вашей маме? Каюсь, тщеславен. Но зато мне предложили чашечку кофе. Наверное, не каждому случайному гостю такая честь?

— А мне что предложить?

Их взгляды встретились. Ее глаза были гораздо светлее, чем у матери, но временами в них тоже закипала расплавленная сталь.

— Леша! — услышал вдруг Алексей. Голос доносился со стороны его участка. — Леша, где ты?!

— Жена, — деланно вздохнул он. — Улетаю.

— Не забудьте ей сказать, что просто включали насос! — крикнула ему вслед Соня. И звонко рассмеялась.

«Ох, и девушка, — сокрушенно вздохнул Алексей, перелезая обратно через забор. — Красивая? Все они красивые в двадцать-то лет! Тут что-то другое. Не простая девушка, с чертовщинкой. Надо держаться от нее подальше. Или, напротив, поближе?»

Жена стояла по ту сторону вишен. Синие глаза потемнели. Леонидов понял: сгустились грозовые тучи. Им недовольны.

— Саша, я включал им насос, — виновато сказал он.

— Да? Такие беспомощные?

— Они женщины городские, привыкли, что вода льется из крана, стоит лишь вентиль открыть. Их можно только пожалеть.

— А меня? Я какая? Живу здесь одна целую неделю и не зову на помощь никаких мужиков. Подумаешь, цацы! Дамы из высшего общества! А ты, как дурачок, и побежал, только тебе свистнули!

— Саша!

— Замолчи! Где ты болтаешься целую неделю? С кем?

— Да почему я должен оправдываться? — Он разозлился. Обидно было не то, что подозревав ют, а то, что повода для ревности абсолютно не было, — Все беременные такие нервные?

— А все мужики такие сволочи?

— Да ты что?! С чего вдруг?!

— Если еще раз там тебя увижу…

— Ультиматумы будешь ставить?! А чтобы не убежал, будет двое детей?! Все бабы так делают: свяжут по рукам и ногам, а потом права качают?!

— Да ты после этого…

— Уеду после этого. Дура!

Он побежал в дом за штанами. Саша зарыдала. Леонидов уже с трудом верил в то, что эта ревнивая истеричка — его любимая жена. Он психанул и сел в машину. Она не права. Значит, должна его остановить. Мотор взревел, «Жигули» выехали из ворот, краем глаза Алексей заметил, что жена за ним не бежит и останавливать не собирается.

«Дура! Ну и пусть! Сколько можно меня пасти? И что я такого сделал? Показал женщинам, как включать насос! "Я тут целую неделю одна, мне никакие мужики не помогают…" А я там один, по такой жаре! Вкалываю, как проклятый, а вместо покоя по выходным сплошные истерики. Туда не ходи, этого не делай. Как бычок на веревочке! Надо мне? Друзья убегают, едва ее завидев, на бабу другую не посмотри. Что я, не мужик? Как будто сейчас же полезу на какую-нибудь. Дура!»

…До вечера он болтался по Москве, домой не хотелось, возвращение на дачу унизило бы его в собственных глазах. Алексей съездил в центр, зашел со злости в итальянский ресторан пообедать. Одна его знакомая из прежней жизни, той, что до женитьбы, была большой любительницей пиццы. Потом он приезжал сюда и с женой, когда стал зарабатывать приличные деньги в «Алексере», но Саше не понравилось. Она не любила рестораны. Его именно это и привлекало. Домашняя, уютная женщина, хорошая жена, замечательная мать…

Теперь он сидел за столиком один и злость постепенно проходила.

«Ладно… Завтра поеду мириться. Не разводиться же из-за ерунды. Развестись с Сашкой? Смешно. Она — моя женщина. Столько лет ждал, своего счастья, и — нате! Так почему? Наверное, нервы. Работа. Да еще этот писатель. С его непонятной книгой. "Смерть на даче". Чтоб его…»

Алексей вспомнил, что в восемь часов вечера его ждет Михин. Теперь ему не хотелось ехать к Алле. И вновь заниматься делом Клишина. Но обещал ведь! «Может, дома еще у Гончаровых никого не будет?» — с надеждой подумал он. Но, увы! Алла была дома. Сначала она не поняла, что за люди к ней пришли, чего хотят. И долго не пускала в квартиру, возмущалась, пробовала кому-то звонить. Появление участкового все расставило по местам. Михин действовал как лицо официальное, и хозяйка смирилась. Она села в кресло, закинула презрительно ногу на ногу, закурила длинную коричневую сигарету и заявила:

— Ищите. Здесь все равно ничего нет.

Ампулу с разложившимися остатками безвредного теперь цианистого калия нашли в том самом кармашке дамской сумочки, в котором, как описал Клишин, лежали и старая губная помада, и носовой платок, пахнущий жасмином. Алла Константиновна больше удивилась, чем испугалась. Соседи — понятые расписались в протоколе и ушли. Ушел и участковый.

— И что теперь вы со мной сделаете? — спокойно спросила женщина, когда за ними захлопнулась дверь.

— Можем задержать по подозрению в убийстве Клишина. До выяснения, — сказал Михин, присаживаясь напротив.

— То есть отправите в тюрьму? — уточнила: хозяйка, доставая из пачки еще одну длинную сигарету.

— Боюсь, улик недостаточно, — признался Михин. — Если Клишин так точно описал, где именно находится ампула, значит, он сам вам ее и подбросил.

— Хорошо, что вы это понимаете. Алексей стоял у окна, и слушал, как Михин допрашивает женщину. Вернее, ведет диалог. Тайком он рассматривал хозяйку, пытаясь понять, что она за человек? Соврал Клишин или на этот раз написал правду?

— Какие отношения были у вас с Павлом Клишиным? — спросил Михин. — Э-э-э…. Алла Константиновна?

Она тонко улыбнулась.

Это, без сомнения, была сильная женщина. Она не ревела по пустякам, не взывала к справедливости, не отчаивалась, а если и плакала, то в одиночку, по ночам, закрывшись с головой подушкой, чтобы даже стены не видели, как временами она слаба. Ее белые волосы были уложены в высокую прическу, загорелый лоб открыт, а тонкие темные брови словно начерчены угольком. Лицо правильное, пропорции поистине классические. Однако — холодна. Смотреть на нее приятно, но сердце не дрогнет, не забьется.

— А что вам за дело до моих отношений с Павлом? — спросила Алла Константиновна, затягиваясь сигаретой.

— Вы одна живете? — Михин огляделся.

— Нет. С мужем и его племянницей.

— И где они?

— Муж пишет научную работу в деревне, ему нужна тишина, — усмехнулась женщина. — Племянница готовится на той же даче к очередному экзамену в институте.

— Так откуда же у вас эта ампула?

— Не знаю, — она пожала плечами. — Я не употребляю таких лекарств.

— А это и не лекарство, Алла Константиновна. — Михин посмотрел на Леонидова, словно ожидая, что тот возьмет инициативу на себя, но Алексей пока молчал. — И не делайте вид, что вы этого не знаете. Это яд, которым отравили вашего любовника.

— Да? И что?

— Он оставил письменные показания, в которых прямо указывает, что вы были в тот вечер у него на даче, поссорились с ним и бросили в бокал с вином яд.

— Я что бросила? Яд? В бокал с вином? Как романтично! Ах, Паша, Паша, милый мой, ты неисправим! Отравить вино, как это тривиально!

— Откуда у вас ампула? — продолжал настаивать Михин.

— Не знаю. Вы же сами сказали, Клишин мог ее подбросить. Скорее всего, так и было.

— Но на даче вы были?

— Да. Была.

— За Клишиным следили?

— Что? Я ему не жена! Следить за ним? Зачем?

— Разве вы не ревновали его?

— Пашу? К чему? К тому, что он слишком красив, чтобы не иметь любовниц, кроме меня? Не смешите! Я прекрасно знала, что не одна у него! Меня это устраивало.

— А зачем на дачу поехали?

— Он сам позвонил и меня пригласил. Сказал, что будет один. И что соскучился. Мои домочадцы, вернее, эти бестолковые чада предпочитают скрываться от людей в лесу, а мне надо работать. Надо кормить семью. Я тоже иногда хочу отдохнуть. Паша пригласил, я поехала, что ж тут такого?

— Зачем поехали?

— А зачем женщина, у которой муж на двадцать лет старше, лысый и толстый, едет к молодому и красивому мужчине?

— Так вы были его любовницей?

— Я люблю красивые дорогие вещи и в состоянии их оплатить.

— Он брал у вас деньги? — вмешался наконец Алексей.

— Ну, скажем, не отказывался. Конечно, не деньги — подарки, и весьма дорогие. Деньги брал только на машину, когда ему не хватило.

— Разве не на гонорары он ее купил?

— Смеетесь? Какие гонорары способны оплатить такую машину, как «Тойота»? Если только бестселлер написать! Клишин бестселлеров не писал. Платили ему мало. Разумеется, всю сумму я не могла ему дать. Но добавить… — Алла Константиновна вздохнула. — Мне хотелось оставить его при себе.

— А что ваш муж?

— Мой муж, как всегда, молчит. И закрывает на все глаза.

— Много вы передарили Павлу Андреевичу дорогих вещей? — с интересом спросил Алексей.

— Он того стоил. Очень красивый мужчина, умел быть обаятельным, поддержать компанию, иногда говорил весьма забавные вещи.

— Забавные?

— Это из той области чувств, которая для меня закрыта.

— А как насчет вашей последней ссоры?

— А что вы хотите? Я приезжаю с определенным настроением, с определенной целью, а там какая-то корова выясняет с ним отношения по поводу внебрачного ребенка! Потом приезжает ее дебильный муженек, дело доходит чуть ли не до драки! Я сериалы по вечерам не смотрю, некогда, мелодрамы тоже не уважаю, но если захочется, куплю в киоске кассету. Зачем мне видеть это в доме собственного любовника и терять драгоценное время?

— Вы звонили Солдатову домой и сообщили, что его жена на даче у Клишина?

— Кому звонила? — удивленно спросила Алла Константиновна.

— Мужу Любови Николаевны.

— Ах, да! Простите, имени его не помню. А почему я должна ждать, когда этой женщине надоест беседа с моим любовником и надоест ли вообще?

— Значит, вы из-за этого поссорились?

— Из-за чего ж еще? Я потом сказала Паше, что подожду другого раза, когда народу в доме будет поменьше.

— Они же уехали. Любовь Николаевна и ее муж.

— Да? Но кто-то прятался в другой комнате, той, что рядом со спальней! Я это поняла! Проходной двор, а не дача! — Она передернула плечами и покосилась на пачку сигарет. — Закурю еще, пожалуй. Визит не из приятных. — И вытянула длинную коричневую сигарету.

— Откуда вы знаете, что в комнате рядом со спальней еще кто-то был? — спросил Алексей, глядя, с каким наслаждением она вдыхает дым.

— Это щитовой дом, а не вилла американского миллиардера. Перегородки такие, что можно просто громко дышать, и в соседней комнате будет слышно.

— Значит, когда Любовь Николаевна и ее муж уехали, вы спустились вниз, выяснили отношения с Клишиным и тоже отправились восвояси?

— Конечно. Я была зла. Выговорила ему за этот спектакль и уехала.

— Откуда же ампула?

— Послушайте, я же не идиотка, чтобы тащить домой эту дрянь, а не бросить в ближайшие кусты!

— А замуж за Клишина вы не хотели выйти?

— Что?! Замуж?! — взвизгнула вдруг Алла Константиновна. — Прожить хотя бы день с его извращенной романтичностью, пошлыми стишками и отвратительными рукописями, которые он настойчиво уговаривает прочитать?! Я что, похожа на сумасшедшую? Он был законченный маньяк и психопат. Дольше двух часов я его вынести не могла. А любовник был замечательный, — с сожалением добавила Алла Константиновна. — Не понимаю… Чего ему не хватало?

— А какой он был человек?

— Отвратительный! Эгоист! Он себя очень любил, мой бедный Паша. И весь состоял из противоречий. Говорил одно, а делал другое. Говорил о здоровой жизни в деревне, а сам обожал ежедневную ванну с пеной, которая непременно должна была пахнуть жасмином. Полировал ногти и выщипывал волоски на бровях, которые портили ему линию.

— Линию чего? — вскинулся Михин.

— Этих самых бровей, чего же еще? Дорогой мужчина, одним словом. Мне приятнее было появляться на людях с ним, а не с этим моим старичком.

— Почему вы не разведетесь? — спросил Леонидов.

— А вот это касается только меня, — резко ответила Алла Константиновна. — Я никогда не откровенничаю с незнакомыми людьми. Паша — покойник, про него теперь можно, но про живых моих сожителей узнавайте не от меня. — Она ткнула окурок в пепельницу и нажала так резко, что он рассыпался.

— Скажите, вы оставляли сумочку в комнате, где был Клишин, когда сами куда-то отлучались?

— Не помню. Зачем Паше моя сумочка? Ну в туалет ходила. Не с собой же брать?

— Мы выясним, откуда взялась эта ампула. — Леонидов кивнул Михину, мол, пора закругляться. Потом вспомнил самое важное и спросил:

— Алла Константиновна, вы не отправляли недавно письмо по просьбе Клишина?

— Я ему не почтальон.

— Понятно. Ну что, Игорь… Павлович?

— Более или менее ясно, — вздохнул тот. — Опять соврал. Писатель. Надо проверить маркировку ампулы. Отдать ее на экспертизу. А вас, Алла Константиновна, ждет визит к следователю. Надеюсь, бежать вы не собираетесь?

— Бежать? — Она рассмеялась. И откровенно сказала: — Мне гораздо проще договориться со следователем. Тем более, что я никого не убивала.

Алексей тоже так думал. В данном случае они с Аллой Константиновной товарищи по несчастью. Жертвы клеветы Клишина. Хозяйка проводила их до двери. В прихожей, очутившись у большого зеркала, глянула в него и машинально тронула кожу в уголке левого глаза, разглаживая еле заметную морщинку. Не так уж не точен был Павел Андреевич, описывая характер своей любовницы. Она боится стареть. Боится потерять красоту. Уже в дверях он обернулся и спросил:

— А вашу племянницу как зовут?

— Надежда Сергеевна Гончарова. Вы удовлетворены? Только нашу милую Наденьку не надо сюда приплетать, она девочка нежная, может и растаять, как Снегурочка.

— Боюсь, Алла Константиновна, что без этого не обойдется. Клишин ведь упоминал не только Веру и Любовь. Но и Надежду…

— Ты про племянницу зачем спросил? — уже в машине вспомнил Михин. Алексей вез его на вокзал, откуда отправлялись пригородные электрички.

— А ты уже забыл про Надежду? Веру с Любовью я уже успел повидать, а Надежда еще не нарисовалась. А на что он надеялся, надо бы узнать.

— И ты думаешь?..

— Пока ничего. Ничего, кроме того, что ампулу в сумочку Аллы Константиновны положил сам Павел Клишин.

— Вот и она говорит, что Клишин был маньяк. Сумасшедший, поставивший спектакль о собственной смерти.

— Это дьявольский розыгрыш, цель которого я пока не понимаю.

— А если не Клишин положил в сумочку ампулу? — спросил вдруг Михин.

— Тогда сам профессор или эта Надежда.

— Так убийца отсюда? Из семьи Гончаровых?

— Возможно. Одна Алла чего стоит! Думаешь, она все сказала? «Я с незнакомыми людьми не откровенничаю…» — передразнил Алексей. И неожиданно признался: — А я с Сашкой сегодня поругался.

— Из-за меня?!

— Из-за своей дури. Ладно, разберусь. Ты же давай ищи по маркировке, с какого химико-фармацевтического комбината могла взяться ампула цианистого калия и по каким каналам попала в семью Гончаровых.

— Это ж такая рутина!" Сколько народу придется привлечь!

— Ты праздника хотел? Вокруг этой ампулы все крутится. Кто ее достал, тот и пирожок съел.

— А книга? «Смерть на даче»?

— Там слишком много фактов, которые не подтверждаются. Или Алла Константиновна врет. Надо узнать, что именно она не договаривает.

— Ну озадачил! Узнай, найди, проверь, — возмутился Михин.

— Ты же у нас профессионал, а я так, погулять вышел. Кстати, я сегодня познакомился с твоей тетей.

— С какой еще тетей?

— С тетей Клишина. Которую ты подозреваешь в убийстве писателя.

— Уже почти не подозреваю.

— А зря. Нельзя так легко отказываться от того, что подсказывает тебе интуиция.

— Сейчас интуиция мне подсказывает, что будет метро, которое как раз на моей ветке. Ты притормози, Леша.

— Да я до вокзала тебя довезу.

— Не надо. Я не дама, ты не кавалер, я тебе и так должен каждый день звонить и говорить «спасибо».

— А я тебе? Брось ты считаться, Игорь! По крайней мере, это я совершаю добровольно и в любой момент могу отказаться, а от остального, увы, нет.

Он остановил машину у метро, и вскоре Михин растворился в толпе. Алексей невольно об этом пожалел. Как только человек остается наедине со своими мыслями, он начинает переживать. Переживать ему было о чем. Не стоило так остро реагировать на Соню. Девушка, словно молодая резвая кошечка, пробует свои коготки на всех, кто попался под руку. Не стоит становиться клубком. Иначе она разыграется, войдет во вкус…

А все ж таки фигура у нее потрясающая!

4

Вечером следующего дня Леонидов ушел с работы в семь часов вечера, согласно графику, и сразу же поехал с деревню Петушки просить прощения у жены Александры. Надо выполнять данное себе слово.

Оказалось, что Саша его ждала. Она была умная женщина, поэтому сделала вид, что ничего не случилось, и внеурочный визит мужа — дело обычное. По дороге Алексей заготовил длиннющий оправдательный монолог, но когда вышел из машины, почувствовал, что очень устал. И ограничился коротким:

— Извини.

На что Александра ответила своим обычным:

— Не будем ссориться, Леша.

Инцидент был исчерпан, высокие стороны отужинали вместе с целью закрепления дружественных отношений. Подавали жареные куриные окорочка с картошкой пюре, салат из свежей зелени с добавлением огурцов и помидоров и компот из сушеных яблок. Леонидов молча выслушал жалобы противоположной стороны на соседа справа, на тетю Машу, разбавившую водой молоко, и вышел на крыльцо, сохраняя достоинство, чтобы все это осмыслить и в роли главы семьи вынести вердикт.

Неожиданно калитка отворилась, и нежный женский голосок позвал:

— Алексей Алексеевич!

— Это я, — отозвался Леонидов и вгляделся в сумерки.

— Можно войти?

Калитка скрипнула, на участке появилась та самая кошечка.

— Соня? — Он обернулся: где жена? Саша готовила ко сну сына. Надо было отмыть его от деревенской грязи и смазать свежие царапины зеленкой. — Откуда вы знаете, что я приехал?

— Случайно услышала. Я была на улице, когда подъехала ваша машина, — пояснила Соня, — и, прогуливаясь, ждала, когда выйдете на крыльцо. Свет падает вам в спину, вас хорошо видно. Но не думайте, пожалуйста, что я за вами слежу.

— Жаль, — пошутил он.

— Вы завтра на работу поедете?

— Увы, без вариантов.

— Захватите меня в город. Не люблю электричек, а надо послезавтра экзамен сдавать.

— Я рано поеду.

— А я рано встаю. Я жаворонок, — улыбнулась в темноте Соня. — Во сколько к вам можно подойти?

— К восьми. Пока доедем, как раз будет десять.

— А жена что скажет?

— Она так рано не просыпается, — неожиданно для себя сказал Леонидов, и ему стало стыдно за это маленькое предательство.

«В конце концов, это в интересах следствия», — утешил он себя. А тайный внутренний голос ехидно добавил: — «Кобель. Не нагулялся».

— Значит, я вас не подставлю? — промурлыкала Соня.

— Д в том, чтобы подвезти до Москвы соседку по даче, разве есть криминал?

Соня негромко рассмеялась:

— Это уже зависит от жены соседа. Вчера вы слишком уж рано уехали. Я сделала вывод, что поругались с женой. А если поругались сразу после визита к нам, значит, она ревнует.

— Как вы наблюдательны, — сухо сказал Леонидов, которого это не порадовало. С ней надо ухо держать востро.

— Тогда до завтра? — спросила Соня.

— Спокойной ночи.

— Малыши, — добавила она уже от себя и почти бесшумно скользнула обратно в калитку.

«Нет, это уже черт знает что! Какая-то соплячка изображает из себя женщину-вамп, а я, как дурак, клюю на ее детские ужимки!» — разозлился Алексей. А девушка-то навязалась! Ловка! Он с ужасом подумал, что завтра полтора часа предстоит сидеть бок о бок с этим карающим ангелом и изо всех пытаться не сморозить очередную глупость. И не сделать. Кто знает, что ей взбредет в голову? Перекусить в придорожном кафе? Искупаться в речке? Закралась крамольная мысль уехать на полчаса раньше. Не в восемь, а в половине восьмого. «Тогда она в следующий раз будет меня высмеивать и подкалывать тем, что я хоть и хорохорюсь, но жену боюсь. Да не жену я боюсь, а то дурацкое положение, в котором могу оказаться! До сих пор женщины вниманием не баловали, на честь и достоинство не покушались. Имеется в виду брачный период жизни. Как себя вести теперь? Да что за черт! Испугался, как невинная девушка первой брачной ночи! Может, и не надо ей от меня ничего, кроме как доехать с комфортом до столицы, не в грязной электричке, а на переднем сиденье «Жигулей». Не «Мерседес», конечно, и не джип, но и не заплеванный вагон, в котором едут работяги и режутся в карты, комментируя игру матерными словами». — Он почти успокоился и пошел в дом.

— Ты с кем-то разговаривал? — спросила Саша, вытирая Сережке ноги.

— Соседка спрашивала, не подвезу ли я ее завтра до ближайшего метро, — стараясь казаться безразличным, ответил он.

Жена даже не стал уточнять, какая именно соседка и что ответил ей муж, Алексей же на всякий случай сказал:

— Ты не вставай завтра рано, отдыхай, я кофе попью и поеду. Спите себе с Сережкой, тебе вообще нужен отдых и покой.

— Ну да, покой. — Она как-то странно на него посмотрела и ушла в комнату.

Сережка сказал обоим «спокойной ночи» и отправился на террасу, спать.

Леонидов тоже прошел в комнату, к телевизору. Машинально глянул на экран. Шел сериал.

«Сашка стала смотреть сериалы! Моя Сашка стала смотреть… Это что-то. Дальше пойдут сплетни о соседском дяде Мише, который напился и устроил скандал, потом, сидя у телевизора, она начнет вязать носок, вести бесконечные разговоры о растущих ценах, необходимых покупках, ремонте в квартире, детских болезнях… Стой, Леонидов, стой. Иди спать, сделай хотя бы вид, что просто устал».

Он чмокнул Александру в щеку, ушел на террасу и вскоре заснул.

…Утром он не сразу вспомнил, что с ним едет Соня. Его занимали мысли о работе. Надо поговорить с Серебряковой, поправить прайс, собрать совещание по поводу изменения маркетинговой политики фирмы… оборот падает. Это его прямая обязанность, а не…

Он зевнул. И отправился пить кофе. Когда же вышел потихоньку на крыльцо, у калитки стояла улыбающаяся Соня, свежая, как само июньское утро. На ней были брючки в обтяжку и трикотажная футболка, открывающая пупок. Тонкая талия невольно притягивала взор.

— Доброе утро, — вежливо поздоровался он. Соня кивнула, потом подошла к машине и открыла правую переднюю дверцу:

— Можно?

— Да, едем уже. Садитесь.

Алексей сел за руль и аккуратно вывел «Жигули» на деревенскую улицу.

— Я закрою. — Соня выскочила из машины и побежала закрывать ворота.

Минут через десять, которые они провели в молчании, Соня спросила:

— С вами можно разговаривать?

— А почему нет? — удивился Алексей.

— Некоторые не любят, когда пассажиры отвлекают их разговорами, А есть еще просто молчуны. От природы.

— Со мной разговаривать можно, — милостиво разрешил Алексей.

— Тогда можно без Алексеевича и на «ты»? Тем более смешно обращаться на «вы» к девушке двадцати лет. Я же еще не старуха?

— Нет. Но мне, например, за тридцать, — вежливо намекнул Леонидов.

— Как много! — засмеялась Соня. — Столько же было моему двоюродному брату, а он всегда оставался для меня просто Пашкой.

Разговор сразу стал Алексею интересен:

— Брату? Это не мой сосед по даче, который недавно умер?

— Вы были знакомы?

— Я, нет. С женой Александрой они учились в одной школе, и даже имел место детский роман. Ее с твоим двоюродным братом.

Алексей и сам не заметил, как перестал говорить девушке «вы». Нет, с Соней абсолютно не чувствовалось никакой дистанции. Она легко преодолевала неприязнь и сглаживала конфликты.

— А меня Паша вырастил. Я не маменькина дочка — брата.

— А как же мать?

— Мать все время была занята своим бизнесом, меня отправляла к сестре, а там тоже все работали, кроме Пашки, разумеется. Который учился. Вот ему и доставалось со мной сидеть.

— Не нравилось, наверное?

— Когда была маленькая, конечно, нет. А после того как мне исполнилось лет шестнадцать, мы сблизились.

— Так он же был на много старше!

— Ну и что? Паша — мой идеал. Если бы он не был моим братом, я бы его на себе женила, совсем по-детски похвасталась Соня.

— Ну, многие влюбляются в своих кузенов. Я тоже когда-то был влюблен в двоюродную сестренку.

— Да? И разве не хотел жениться?

— Хотел. Но это все детство.

— Только не у меня.

— В детстве все влюбляются в эстрадных певцов или киноартистов. Я видел фотографии твоего двоюродного брата. Он был похож на киноартиста.

— Да? Они же все такие тупые, — презрительно сказала Соня. — Как можно их любить?

— А ты умница?

— Не дурочка. Паша научил меня, что не надо бояться выделиться из толпы. Стадность — одно из характерных заболеваний моего возраста, — аявила Соня. — Все тащатся по одному и тому же кумиру не потому, что его понимают, а за компанию, все носят одинаковые вещи, говорят одинаковые глупости, одинаково доказывают родителям, что они уже не дети. Делать взрослые глупости — это еще не значит быть взрослым.

«Не думал, что смогу поговорить с Павлом Клишиным после его смерти», — усмехнулся Леонидов и спросил у взрослого ребенка:

— Кроме этого, он тебя больше ничему не учил?

— Учил, — с вызовом ответила Соня. — Паша много рассказывал о мужчинах, о том, как ими можно управлять, что им нравится, а что нет, и как легко, например, соблазнить женатого человека.

— Ты для этого со мной в Москву с утра поехала? Практикуешься?

— В Москву я еду потому, что завтра у меня экзамен, — ровно сказала Соня, — а с женатыми мужчинами опасно спешить, они должны сначала разочароваться в своих женах. Им надо в этом помочь.

«Бац, получил, Леонидов! Аи да Клишин, аи да сукин сын! Девочку как накачал! Ну почему он умер раньше, чем мне до смерти захотелось набить ему морду? И почему я оказался в этой ситуации?».

— Ладно, раз ты мне даешь время, давай поговорим о чем-нибудь другом. Об отвлеченном.

— Что, не по себе? — прищурилась Соня. — Боишься.

— Сонечка, я все-таки старше на целых десять лет, и не надо думать, что я всю жизнь был мужем и отцом. Я и года не женат, воспоминания еще свежи. И поверь, мне есть что вспомнить.

— А как же ребенок, который пойдет в первый класс?

«Черт, попался! Где она успела разглядеть Сережку?»

— Ошибки молодости. Мы когда-то встречались… — выкрутился Алексей. Не хватало еще рассказать историю их с Сашей знакомства. И признать, что это не его ребенок!

— Тридцать минус семь получается двадцать три, — вслух подсчитала Соня. — Если в среднем мужчины живут лет до шестидесяти, считай, тебя еще во младенчестве зацапали. И полжизни не прожил свободным.

— Девушка, вы слишком откровенно себя предлагаете.

— А я еще не предлагаю, меня" заслужить надо. — Соня закинула ногу на ногу.

«И кто придумал эти штаны? Кто разрешил женщинам их носить? — с тоской подумал он. — Раньше были просто джинсы. А сейчас стрейч. Все ж обтянуто: и это место, и все прочие…»

— Я вообще-то на работу еду. Мне некогда с тобой развлекаться, — отговорился он.

— А можно мне твой телефончик? Жены все равно все лето дома не будет, свободным девушкам можно звонить.

— У меня ручки нет.

— Я запомню. У меня память почти уникальная, особенно на цифры.

Ему захотелось проверить. И номер телефона он сказал. Соня кивнула: запомнила. Остальную часть дороги они беседовали на мирные темы. О фильмах, которые он обожал, о работе, которую временами ненавидел, о Сонином институте и прочем, словом, обо всем, кроме Клишина. Тема эта была скользкой, потому что Соня сразу переходила на практическое применение тех постулатов о мужчинах, которые двоюродный брат вложил в ее хорошенькую головку. А если учесть, что местами он был не так уж и не прав, то становилось так же неприятно, как тогда, когда хирург рассматривает предполагаемое место удаления аппендицита. Раздеваться до трусов Леонидову не хотелось, поэтому он болтал о чем угодно, только не о взглядах покойного писателя на отношения женщин и мужчин.

Так они доехали до метро, возле которого Соня попросила остановить машину.

— Ты опоздаешь на работу, — сказала она тоном заботливой жены, от которого у Алексея мурашки побежали по коже. — Я выйду здесь.

— Что ж, до свидания, — нейтрально сказал он.

— Ты не сильно удивишься, если как-нибудь вечером я тебе позвоню? — Она улыбнулась, не стала ждать ответа и быстро захлопнула дверцу машины.

Соня летела к метро, и все мужчины смотрели ей вслед. Без сомнения, в ней что-то было. Чертовщинка. Клишин постарался. Как можно было доверить воспитание девочки этому монстру?

Глава пятая

ПАШИНЫ ПОКЛОННИЦЫ

1

Раньше Алексей говорил: «жизнь состоит из сна, еды и проблем». Когда встретил Сашу, добавил слово любовь. А вслед за этим добавил: «если любовь — не проблема». Прошел почти год, любовь перестала быть проблемой, потому что проблемой стала работа. И фраза о смысле жизни трансформировалась в «жизнь состоит из сна, еды, проблем и загадочных совпадений». Совпадение, что в санаторий, где были убиты оба руководителя «Алексера», поехал именно он. Совпадение, что после этого Серебрякова пригласила на работу в ту же фирму. Совпадение, что Клишин оказался именно его соседом по даче. Значит, все возвращается на круги своя. Его призвание — раскрывать загадочные убийства.

Очередное совпадение не заставило себя ждать. Месяц назад открылся филиал фирмы «Алексер», небольшой магазин, где продавалась бытовая и оргтехника. Но дело шло так плохо, что Алексей решил сам взглянуть на торговый зал и познакомиться с сотрудниками. Как коммерческий директор он не может допустить банкротства. К товару претензий нет, он тот же, что и у всех. Значит, претензии к людям — не могут продать. Менять руководство? Он уже прикинул: Барышевы живут поблизости. А если перетащить сюда Анечку? И готовить из нее молодого директора магазина. Сереге будет приятно. А кто боролся против семейственности на фирме? Против использования служебного положения с целью пристроить друзей? Но то были другие, а то он. За полгода Алексей Леонидов изменился. Он уже думал иначе. Единственный человек, которого всегда можно оправдать — это ты сам. Если нельзя, но очень хочется, то тебе можно. Но можно только тебе, а всем остальным нельзя. В четверг, после обеда, Алексей поехал в филиал и до вечера разбирался с делами, пытаясь понять, почему все так плохо. В шесть часов он сидел в торговом зале на месте управляющего и смотрел в монитор, где мелькали цифры. Что купили, почем, куда ушло, и опять-таки почем. И вдруг… Вот оно, совпадение! В торговый зал вошла женщина. Высокая, беловолосая, в элегантном летнем костюме. Ее сопровождала бесцветная молодая особа в длинной пестрой юбке и балахоне, полностью скрывающем фигуру. Алексей оторвался от монитора и стал с интересом разглядывать пару.

Алла Константиновна Гончарова с надменным видом рассматривала выставленный в витринах товар. «Где бы ни встретиться», — только и успел подумать Алексей, потому что Гончарова и сама его заметила. На ее красивом лице отразилось чрезвычайное удивление, тонкие, словно начерченные угольком брови, поползли вверх. Она тут же направилась к столу, украшенному табличкой «Управляющий».

— Здравствуйте. Не могу припомнить вашего имени-отчества… — и она уставилась на табличку, где под словом «Управляющий» мелкими буквами значилось: «Васькин Иван Иванович».

— Леонидов Алексей Алексеевич, — представился сидящий за столом.

— А почему…

— Не верь глазам своим. Васькин — это мой псевдоним, — пошутил он.

Дама меж тем сверлила глазами его дорогой светлый костюм и смелый галстук. К галстукам Леонидов относился с юмором, как и к самой жизни.

— Вы что, здесь работаете? — подозрительно спросила Гончарова.

— В некотором роде, — скромно потупился он.

— Вот как? Разве вы не милиционер?

— Внедрился под видом сотрудника. Здесь обосновалась банда международных гангстеров.

— Да бросьте! — презрительно рассмеялась Алла Константиновна. Женщина была мало того, что без чувства юмора, но и без возможности повесить ей на уши развесистую лапшу. Леонидов смирился.

— Я коммерческий директор фирмы «Алексер», — со вздохом признался он. — Инспектирую филиал. А в воскресенье вечером просто подвез своего друга капитана Михина. И просто зашел к вам. Не сидеть же в машине?

— Мне так не показалось. Вы вели себя так, будто…

— Извините. Когда-то я работал оперуполномоченным, расследовал убийства, старые друзья иногда обращаются за помощью.

Гончарова все еще смотрела с подозрением. И Алексей взмолился:

— Ну честное слово, я здесь работаю. Хотите, помогу вам выбрать товар?

— Хочу, — сказала Алла Константиновна с вызовом. — Наде необходимо модернизировать компьютер. И мой муж, он тоже… работает. — Она скривилась. — Проконсультируйте мою племянницу.

— С удовольствием.

— И еще нам нужен этот… Интернет., Не знаю, зачем, но оба они настаивают.

— Вы хотели купить модем?

— Модем? Он нужен?

— Ну для того, чтобы выходить в Интернет, конечно! Какой у вас компьютер?

— Вам лучше поговорить с Надей.

— А на какую сумму вы рассчитываете?

— Я располагаю достаточными средствами.

— Тогда купите новый, а старый будет резервным. Ведь у вас двое пользователей.

— Вот теперь верю, что вы тут работаете, — рассмеялась Алла Константиновна. — Кстати, с племянницей моего мужа вы не знакомы? Это и есть Надежда Гончарова.

Леонидов посмотрел на девушку. Теперь можно. Есть на то дозволение. На фоне яркой Аллы Константиновны племянницы не было заметно. Одежда с его точки зрения отвратительная, на лице нет косметики, волосы собраны в хвост резинкой. Леонидов почему-то вспомнил воспоминания Клишина, который так долго мечтал снять такую же резинку с волос любимой девушки. Совпадение?

Девушка вдруг зарумянилась. Она была смущена. Стояла и слова не могла сказать. Тетка помогла:

— Надя, Алексей Алексеевич от своего друга-милиционера наслышан о загадочной смерти Павла Клишина. И он меня, кажется, подозревает, — кокетливо намекнула Алла Константиновна. — Вы, похоже, играете в частного сыщика? Алексей Алексеевич?

— А что делать? Жизнь так скучна. Знаете, светские мероприятия мне не по карману, развлекаюсь, как могу, — в тон ей ответил Алексей. — Так помочь вам с компьютером?

— Вы меня почти уговорили, я готова купить новый, и именно у вас. Не станете меня обманывать?

— Такую женщину, упаси боже!

— Я все больше верю, что вы не милиционер.

. — Разве милиционеры не умеют говорить комплименты?

— Они вообще ничего не умеют, — отрезала Алла Константиновна.

Леонидов пожал плечами, не собираясь ничего опровергать, взял прайс и усадил ее и Надежду в кресла. Полчаса они обговаривали покупку, потом сделали заказ.

— И когда все это будет готово? — спросила Алла Константиновна.

— Если вы не торопитесь, то в понедельник после работы я сам все привезу, установлю и покажу. И Надя сможет выйти в Интернет.

— Я уже и сама хочу в Интернет. Вы мне поможете?

Алла Константиновна все больше улыбалась, а Алексею все меньше нравился ее заигрывающий тон.

«Определенно, она ищет замену Павлу Клишину. Ей нравятся блондины. Но я не супермен, не плейбой, человек посредственной внешности, чего уж тут скромничать! Или ее привлекает молодость? Должность?».

— Я вас научу, как им пользоваться, — пообещал он. В интересах следствия, разумеется.

— Как выгодно иметь среди знакомых такого знающего мужчину! Мой муж в этом ничего не понимает, не способен даже починить утюг.

Тут Алексей перехватил взгляд, которым Наденька одарила свою тетку, и подумал: «Вот теперь я знаю, кто отправил страницы «Смерти», весьма нелестные для Аллы Константиновны!».

— Я установлю вам компьютер в понедельник. — Он посмотрел на часы: — Уже почти семь, у меня дела в центре, пора ехать.

— А вы разве не здесь работаете?

— Я же сказал, инспектирую филиал. А офис находится не здесь.

— Так вы в центр?

— Да.

— Тогда еще одна просьба.

— Пожалуйста.

— Захватите Наденьку до Комсомольской. До Площади трех вокзалов. Она уезжает на дачу, до понедельника. А у меня, как назло, срочные дела, никак не успеваю ее подбросить. С такими тяжелыми сумками, как у нее, да в метро…

— Я подвезу, — согласился Леонидов.

— Нет-нет! Что вы, я сама!

Девушка так горячо стала отказываться, что Алексей растерялся.

— Надя, что ты, как ребенок, — зло посмотрела на нее тетка. — Не к маньяку же я тебя в машину сажаю! Не дури.

— Неудобно.

— Господи, вот воспитание! — Гончарова передернула плечами.

Алексей уже заметил, что это ее любимый жест, она все время как будто отряхивалась.

— Интеллигентность, Наденька, хороша до определенного момента, — поучала тетушка, — а потом уже могут просто сесть на шею. У меня тоже высшее образование, но надо же и науку жизни осваивать. В твоем-то возрасте. — Она опять засмеялась, лукаво покосившись на Алексея.

Надя перестала спорить, покорно пошла за ней и Леонидовым на улицу, к машинам. Из багажника своего белого «форда» Алла Константиновна достала две огромные сумки и поставила перед Алексеем. Он перенес вещи в багажник своих «Жигулей».

— У меня нет, ну совершенно нет времени, чтобы отвезти тебя на вокзал. Ты все понимаешь, — сказала на прощание Гончарова своей племяннице и села в белый «форд». Махнула ручкой, и ее машина исчезла в потоке других.

— Садитесь, Надя. — Леонидов открыл перед девушкой переднюю дверцу.

— Ой, я сзади!

— Вы же не пассажирка такси, а моя знакомая. Я не буду донимать вас разговорами, честное слово.

Надя послушалась и робко полезла на переднее сиденье. Усевшись, тут же принялась оправлять на коленях юбку. Будто это было мини, а не колокол, длиною до пят!

— Пристегнитесь. — Она неуверенно потянула за ремень, он застрял, Алексей протянул руку, чтобы помочь, случайно задел ее грудь, почувствовал, как Надя краснеет и поспешно отдернул руку. Ну и девушка!

— Я не привыкла ездить на машинах, — оправдываясь, сказала она. — Тем более впереди.

— Разве тетя вас не возит? Не ходит с вами, допустим, в кафе? В театр?

— Алла? — девушка даже испугалась. — Нет, она всегда сама.

Он осторожно вывел «Жигули» с места для парковки на шоссе. По ловкости лавирования в потоке машин с Гончаровой ему было не сравниться. Нарушив обещание, он все-таки попытался разговорить робкую Надю:

— А чем вы занимаетесь?

— Учусь.

— У дяди в университете? — догадался Леонидов.

— Да, на филологическом.

Немного поговорили об учебе. Надя отвечала неохотно, но из вежливости все-таки поддерживала разговор. Минут через десять Алексей решился затронуть интересующую его тему:

— Надя, а Павла Клишина вы знали?

Девушка вдруг судорожно схватилась за сумочку, щелкнула замочком, открыла ее, потом снова закрыла.

— Он приходил, — произнесла она невнятно.

— Не к вам, конечно?

— Он к дяде приходил.

— Но вы с ним общались?

— По вопросам литературы. — Она залилась краской.

— Вам нравились его книги?

— Да, — честно сказала девушка.

— Глядя на вас, никогда бы не подумал, что вы поклонница такого творчества, — также честно сказал Алексей.

— Вы читали? — оживилась Надя.

— Читал.

— Но ничего не поняли. Разумеется! — Едва разговор зашел о литературе, Надя на глазах стала меняться. Разговорилась, обрела уверенность. — Талант может проявляться по-разному, можно ненавидеть человека и не принимать все, что он пишет, но не признать, что он наделен даром слова нельзя. У Павла был талант, но его творчество своеобразно.

— Да, серьезный разговор, — усмехнулся Леонидов. — Движение слишком оживленное, а водитель-то я неопытный. Так хочется развить тему. Не возражаете, если мы в понедельник об этом поговорим?

— О чем? — опять испугалась она.

— О вашем кумире.

— Он не кумир.

— Кто тогда?

Она не собиралась отвечать, Алексей понял, что, Клишин и тут успел. Между ними что-то было. Но подумать, что и эта девушка могла оказаться его любовницей, Алексей не смел. И тут же сменил тему:

— Надя, простите великодушно, но почему вы с дядей живете? Вас это устраивает? Мне показалось, что с Аллой Константиновной вы не ла-дите.

— Три года назад я приехала поступать в университет, дядя предложил у него пожить. Сдала экзамены, поступила, а потом так привыкла, что в общежитие не захотелось. Да и не гнал никто из дядиной квартиры. Он мой научный руководитель, я помогаю, искать в архивах материалы.

В этом году был юбилей Пушкина, мы очень много работали. И нам наконец-то дали денег. И много, — оживилась она. — Раньше ничего не давали.

— Да, это был, наверное, ваш год, вы тоже Гончарова. Родство-то установили?

— Откуда вы знаете? Что дядя этим занимался?

— Вам знакома такая книга Павла Клишина, как «Смерть на даче?».

И тут она заявила:

— Все это клевета! Мой дядя — лучший человек на свете, и я никогда не послала бы…

Девушка запнулась. Алексей улыбнулся и спросил:

— Значит, вы все-таки послали?

— Вы, правда, не из милиции?

— Правда. Чем он вас взял, Надя?

— Алла нам не нужна. Она — плохая.

— И вы решили упрятать ее за решетку?

— Вы ничего не знаете.

— Могу догадаться. Кому Алла больше мешала — вам, или дяде? Или вы ее ревновали к Павлу?

— Мы приехали.

— Разве? — Они и на самом деле подъехали к Площади трех вокзалов. — Надеюсь, вы не откажетесь в понедельник оценить вместе со мной возможности нового компьютера? Или теперь не появитесь? — спросил Леонидов.

— Скажите, вы что, прочитали те последние листки?

— А у вас еще есть? — поинтересовался он на всякий случай.

— Нет. Вы не считаете, что у Павла был талант?

— Вообще-то, мне было интересно.

— Вот видите! Неприятно, но интересно! Знаете, а я в понедельник приеду, — пообещала она. — Мне нет причины прятаться. Я считаю, что все сделала правильно.

Алексей припарковал машину на платной стоянке у Ленинградского вокзала, вылез из «Жигулей» первым и достал из багажника сумки. Поинтересовался:

— Как же вы собирались с таким грузом ехать в метро?

— Я привыкла.

— Давайте я вас до электрички провожу?

— Это не обязательно, я дойду.

— Не могу этого допустить.

Он взял сумки и понес их в сторону касс Ленинградского направления. Надя послушно пошла за ним. У входа в здание Алексей сказал:

— Идите, покупайте билет, потом донесу вам сумки до электрички и поеду по своим делам. Не обсуждается.

— Спасибо.

С билетом они отправились на платформу. Надя чувствовала себя неловко, видимо, не привыкла к тому, что бы ее сопровождал мужчина, и нес тяжелые сумки. Народу на платформе было много. Алексей представил, как толпа кинется штурмовать вагоны, и пожалел бедную девушку. Тетка отправляет ее на дачу к своему мужу одну, с поклажей, в битком набитой электричке. На улице жара, в вагоне духота, потные тела. А сама Алла Константиновна разъезжает на белом «форде», живет в свое удовольствие, ни перед кем не отчитывается.

— Как же вы доедете? — спросил Алексей. — А от платформы до вашей дачи далеко? Или дядя вас встретит?

— Он работает, сама дойду. Я привыкла, — вновь сказала девушка. — Давайте вещи, спасибо.

Подошел электропоезд. Девушка подождала, пока самые рьяные займут лучшие места, и только тогда прошла в вагон. Алексей с радостью отметил, что она села. Но подумал: «Она наверняка уступит кому-нибудь место, такой уж характер, и будет стоять часа полтора, читать книгу, потом выйдет на платформу и пойдет, быть может, через лес, пешком. С тяжелыми сумками. Километр, а, может, и больше. Такие девушки не любят принимать одолжений, а особенно о них просить». Он вспомнил Соню. Небо и земля! Одной бы чуточку скромности, а другой нахальства. И получился бы идеал.

2

Приехав вечером домой, он понял, что хочет только одного: отдохнуть. Поставить хороший фильм, включить таймер и незаметно уснуть. Через час видеомагнитофон сам выключится. У него была бутылка пива и пачка пельменей. И неприятный осадок на душе. Надо бы все это быстренько перемешать, и в целом получится сносно. Так он и сделал. И тут зазвонил телефон. Леонидов подумал было, что снова звонит настырный Михин, но ошибся.

— Алексей Леонидов?

Нежный женский голосок завис на последней ноте в ответ на Леонидовское сухое «алло». Телефонная трубка наслаждалась звуком. Какой приятный тембр!

— Да. Кто это?

— У тебя так много женщин, верный муж? Угадай!

— Соня, кто тебя этому научил? Пошлости? — кисло спросил он.

— Не ты.

— А ты не соврала насчет хорошей памяти. Быть может, ты помнишь и то, что мы решили остаться друзьями?

— Ты один?

— Нет, — соврал Леонидов. Соня засмеялась:.

— У тебя в гостях мент? Тот, что занимается убийством моего двоюродного брата?

— Ты все-таки за мной следишь? — рассердился Леонидов.

— Ну, ходить возле вашего забора мне пока никто не запретил, — фыркнула Соня. — Я видела это случайно. Как он ходит к тебе консультироваться.

— Мы соображали на троих. Я, Игорь Михин и еще один товарищ. Мой лучший друг. Высокий и красивый.

— Познакомишь?

— Не мечтай. Женщине неприлично напрашиваться в компанию к мужикам.

— А если душа просит?

— Ты пьешь?

— А есть другой способ быть своей в мужской компании?

— Слушай, чего тебе надо? У тебя нездоровый интерес к выпивке и мужчинам. Обратись к психотерапевту, иначе рискуешь оказаться на панели, — начал хамить он.

— У меня здоровый интерес, — возразила Соня, — и не надо меня пугать. Может, древнейшая профессия — мое призвание? Хочешь, я сейчас приеду?

— Я был весь день на работе и очень устал.

— А ты трус, Алексей Алексеевич Леонидов, — злорадно сказала Соня.

«Как хорошо, что не Лешечка и не Лешик. Это же просто чудовище!», — подумал он и ласково сказал:

— Соня, я тебе не подхожу. Вот оперуполномоченный, который ведет расследование, Игорь Михин, он не женат. Может, тебе переквалифицироваться?

— Он мне не понравился, — оборвала Соня.

— Почему?

— Я люблю блондинов. И это было бы слишком просто.

— Я выгорел, на самом деле у меня бабушка армянка, дед грузин, на глазах голубые контактные линзы, а нос вообще с горбинкой, просто я ее не ношу.

— Сойдет! Пока не восстановишь свой природный цвет, я от тебя не отстану. Ну не хочешь сразу давай постепенно, шаг за шагом приближаться к великой тайне природы.

— «Новые амазонки», — вздохнул он. — Фильм для тебя староват, как и я сам.

— Ничего, антиквариат ценится дороже. Подвези меня завтра на дачу, я экзамен сдала.

— На «пять»?

. — Ага, дели на два. И плюс полтина. «Тройка». Я выйду из машины на краю поселка и сделаю вид, что сошла с электрички. Идет?

— Во что ты меня втягиваешь? — тоскливо спросил Алексей.

— В отношения. Ты во сколько заканчиваешь рабочий день?

— Сам не знаю. У меня он не нормированный. — Леонидов еще надеялся, что Соня оставит его в покое.

— Тогда я тебе часов в шесть на работу позвоню. Ну?

— Хорошо, — сдался он.

— Давай номер телефона. Или мне позвонить — секретарю? Фирма «Алексер», я помню. Так мне это сделать?

Алексей представил диалог с секретарем и сдался. Лучше уж он сделает это сам. Назовет номер своего рабочего телефона. Соня уточнила:

— Кого спросить? Господина коммерческого директора?

— Просто меня.

— Все, договорились. Опять пожелаешь спокойной ночи? Или проявишь изобретательность?

«Пожелаю, чтобы тебе на завтра еще один экзамен назначили», — мысленно ответил он и сказал вслух:

— Ты пойди, Соня, погуляй, может, кто-нибудь на джипе подвернется. Зачем тебе мои «Жигули». В них неудобно.

Она засмеялась и повесила трубку. Он остался наедине со своей совестью. Совесть встала в позу и подняла руки, словно боксер для нанесения удара.

«Ниже пояса не бить», — сказал ей Леонидов и попытался защититься. — Ты знаешь, что по последним данным статистики сорок семь процентов женщин изменяют своим мужьям? Что же тогда говорить о мужчинах? Там даже проценты обнародовать страшно, так оно все запущено. Раз в жизни это делает хоть один среднестатистический муж. Изменяет своей жене».

«К черту твою статистику, — сердито сказала совесть. — Позволь тебе напомнить, что так же поступал ее первый муж. И чем кончилось? Эта девушка подведет тебя под монастырь. Не веришь — подойди к зеркалу. Ты — среднестатистическое. Она красавица. Значит, ей что-то от тебя надо. Неспроста же она лезет к тебе в постель».

«Но я должен знать, зачем она это делает», — резонно заметил Алексей. — Пока я ей не уступлю, не узнаю».

Уснул он, против ожидания, не скоро. И опять приснился гарем. Саша была султаншей, и по ее повелению наложниц били бичом. Он проснулся в холодном поту. Жизнь дала трещину. Мало того, что Павел Клишин чуть не отправил его в тюрьму. Писатель еще и подсунул ему любовницу! И все это, будучи покойником! Будь Клишин жив, Алексей мигом бы с ним разделался. Но что делать теперь?

…В шесть часов следующего дня по внутреннему телефону он услышал удивленный голосок Марины:

— Алексей Алексеевич, вас спрашивает какая-то Соня. Соединять?

— Да, соединяй, — поспешно сказал Леонидов и услышал в трубке странный звук. Похоже, что секретарша хмыкнула.

— Соня? — на всякий случай переспросил он телефонную трубку.

— Да. А к вам так просто не прорваться, Алексей Алексеевич! «Как вас представить?» «Я узнаю, не занят ли?» Какой политес! Так мы едем?

— Через час буду свободен.

— Я подъеду к вашему офису. Адрес назовите, — повелительно сказала Соня. Порадовало только обращение на «вы».

Положив трубку, Леонидов подумал: «Это будет шоу, если у дверей моего офиса она сядет в мою машину!» Вовремя подумал, потому что Марина уже заглянула в кабинет:

— Алексей, а Соня — это кто?

— Соседка по даче. Попросила подвезти, у нее сумки тяжелые, а в электричках сейчас такое творится. — Он сокрушенно, развел руками. — Пятница, конец недели, все на дачу едут. Ну ты понимаешь.

— Понимаю, — кивнула Марина. — Я подумала, может, родственница?

— Почти.

— Понятно. Там Лобанов на «холде» висит, соединять?

— Конечно!

Соня, естественно, была без сумок. Яркий пакет с вещами не стоило зачислять в актив. Невелика тяжесть! Одета она была вызывающе. Как и всегда. Марина Лазаревич уже ушла с работы, но двое сотрудников, вышедших из офиса, переглянулись удивленно, и Леонидов понял, что слух все равно поползет.

— А я тебя, похоже, скомпрометировала, — довольным голосом сказала Соня, когда они поехали.

— Очень было надо?

— А как же! Отвоеванные позиции сразу же надо закреплять!

— И что ты уже отвоевала?

— Это место в машине. — Она ласково провела рукой по серому чехлу.

— Не слишком шикарно? А? — съязвил Леонидов.

— С чего-то надо начинать? Знаешь, что мешает моим ровесницам удачно выйти замуж?

— Ну-ка, ну-ка… — Алексей приготовился услышать очередную сентенцию П. А. Клишина и не ошибся.

— Желание получить все сразу. Они не могут увидеть в браке перспективу, а он все время должен идти по восходящей. Он, то есть брак. Если же изначально имеешь все, куда дальше двигаться? Только вниз. А я хочу все выше и выше, к сияющим звездам. Ты в состоянии подарить мне звезду, Леонидов Алексей?

— Нет, звездный лимит исчерпан, это уже не ко мне. — Ему не нравилось разговаривать с покойником. — Павел Клишин был негодяем. Не стоит его цитировать.

— Она посмотрела странно, прикинула что-то и сказала:

— Ты из-за жены так к нему относишься?

— При чем здесь жена?

— У них же был роман, еще в школе, а недавно она тоже была с Павлом… Не хочу намекать, — но… Ты ведь знаешь?

«Она читала «Смерть». Конечно, читала! И приняла все на веру? Решила, что Саша мне и в самом деле изменила! С Клишиным! Решила утешить? Теперь понятна ее уверенность в себе! Бред какой-то!»

— По-моему, Клишин оказал на тебя слишком большое влияние, — осторожно сказал Алексей. — В твоем возрасте естественно выбирать себе кумиров, он на эту роль подходил. Но…

— Я никаких кумиров себе не выбирала.

— Это тебе так кажется. Когда человек вырастает из пеленок, он, само собой, хочет быть на кого-то похожим и ищет для себя идеал. Для одних это герой книжный, выдуманный, для других, тех, что книжек не читают, соседский дядя Ваня, который с одного удара забивает кулаком гвоздь в столешницу и пускает дым из ушей, затянувшись сигаретой без фильтра. Идеал у всех есть.

— А у меня нет! Я сама по себе и не хочу ни на кого быть похожей! — заявила Соня.

— Это упрямство. Идеал можно выбрать для себя и подсознательно, иногда это просто тот взрослый человек, который постоянно находится рядом. Если твой Павел Клишин был для многих женщин предметом поклонения, то ты подсознательно решила стать тем же самым для мужчин.

— Ты слишком умный, да?

— Вот это уже тебе ближе. Знаешь, Софья, когда ты не повторяешь бредни двоюродного брата, становишься гораздо симпатичнее. По крайней мере, я начинаю верить, что тебе только двадцать лет. Не торопись взрослеть.

— Останови машину.

Они уже были на Кольцевой. «Жигули» ехали по средней полосе, в потоке машин. И еле-еле двигались, просвета почти не было. Пятница, того, и гляди образуется пробка. Где-то уже образовалась. Скоро они встанут совсем. Алексей так и сказал:

— Скоро это случится само собой. Пробка. И мы остановимся.

— Ты мне надоел! — заявила вдруг Соня. — Хочу выйти из машины!

— И что ты будешь делать? Даю тебе слово, что я уеду. Меня ждут жена и ребенок.

— Поймаю какую-нибудь машину.

— Не боишься, что куда-нибудь не туда завезут?

— Да наплевать на все!

— Послушай, ты из-за Клишина делаешься такая психованная? Он вам, дурам, врал. Врал про свою великую Любовь, а сам аборты заставлял делать, врал про то, что он такой независимый, а деньги у любовницы брал, да еще развращал ее племянницу. Он подлец самый настоящий, а вы его цитируете и до сих пор делаете все, как великий Паша вам велел. А Паша расставил вас, как пешки на доске, и двигает туда; куда ему было надо.

— Да откуда ты все знаешь, и кто это мы? Я одна у него была, понял? Одна!

— Это ты так думаешь. Хватит кричать. Мне истерик жены хватает. Тоже мне, опытная в обращении с женатыми мужчинами!

Соня молчала, смотрела на дорогу, Алексей уже жалел, что наговорил ей гадостей. Была бы на ее месте Надя, давно бы уже ревела. Пробки не было, повезло! Вскоре они съехали с Кольцевой. На обочине замелькали торговцы. Вдоль трассы торговали подушками, самоварами, ведрами, рассадой цветов… Словом, чем только не торговали! Алексей вспомнил, что не заехал в магазин. Надо бы продуктов купить. Гостинцев.

— Я остановлюсь. Жена велела купить того-сего, — сказал он Соне, та только молча пожала плечами: делай, что хочешь.

«Сбежит, — подумал Алексей, остановив машину у придорожного рынка. — Ну и пусть! Надоело».

С полчаса он потратил на покупки. Купил овощей, фруктов, кукурузные палочки в огромном пакете, надувной круг, огромную вяленую рыбину… Когда вернулся, увидел, что Соня не исчезла, сидит с бутылкой пива, еще одна стоит у нее в ногах. Решила напиться? Неудачная мысль!

— Ну поехали? — спросил Алексей. Соня вновь молча пожала плечами и сделала большой глоток. — Ты и куришь, конечно?

— А ты мне папа? — От пива Соня стала развязной.

— Да мне-то что. Кури, — сказал он, выруливая на трассу.

— И буду. Детей своих учи. Твоя жена, конечно, не напивается, на табачный дым у нее аллергия, а от порнографии — икота и румянец до Ушей.

— Ладно хамить-то. Что ты знаешь про брак? Девчонка!

— Только то, что он должен непременно быть по расчету.

— Понятно/Это уже Вера Валентиновна. Моя кандидатура у нее прошла на «ура»?

— Ты единственный, кто мне не противен. Из тех, на кого мама показала пальцем.

— Спасибо, конечно. А на даче покойного писателя вы с мамой поселились на каких правах?

— Это собственность нашей семьи. И не лезь со своими нравоучениями.

— На юг в этом году не собираетесь? Решили лето провести на даче?

— Сейчас модно отдыхать в средней полосе.

Она надолго замолчала, допивая свою «Балтику». Алексей посмотрел на часы. Половина девятого, большая часть дороги позади.

— Давай с тобой останемся друзьями, Софья, — сказал он. — Ты когда институт-то заканчиваешь? Могу с работой помочь.

— К себе в секретарши возьмешь?

— Другому подарю.

— Благодетель.

После двух бутылок пива она осоловела. Леонидов понял, что высадить девушку на краю поселка не удастся, придется довезти до дома, а значит попасться на глаза жене. Но нельзя допустить, чтобы в таком виде девушка шла по деревне. Еще привяжется к кому-нибудь. С нее станется!

«В конце концов, это не единственный и не последний мой грех», — решил он, когда через двадцать минут подрулил к собственному дому. Надо было видеть взгляд Александры, когда из его машины вылезла не совсем трезвая, вызывающе одетая Соня и ей кивнула:

— Здравствуйте.

— Добрый вечер, — прищурилась Саша. — Я рада, Леша, что ты все-таки доехал домой.

Она резко развернулась и пошла в дом. Леонидов зло посмотрел на Соню, ткнул пальцем по направлению к соседней даче:

— Тебе туда, — и пошел за женой.

Соня нагло рассмеялась и отправилась к маме. Алексей же пошел к жене, выяснять отношения.

Саша разогревала ужин. Спина у нее была напряженной.

— Ты веришь, что ничего не было? — тихо спросил он.

— У меня есть другой вариант? — не оборачиваясь спросила жена.

— Я тебе клянусь…

Она обернулась и медленно сказала:

— Знаешь, мы все больше становимся похожими на другие семьи, где жена не работает, а муж за деньги выкупает себе определенную свободу. Сначала ты будешь поздно приходить домой, потом появятся спортивные клубы, рыбалка по выходным в сугубо мужской компании, покупки, на которые ты не будешь брать деньги из семейного бюджета. Следовательно, скрывать, сколько на самом деле получаешь. Потом ты будешь ездить отдыхать один. Дойдет очередь и до любовницы, о которой я узнаю последней. Пока я еще не переживаю, потому что рано. Ты, Леша, еще не созрел. Так дать тебе эту свободу? Оставить себе детей, заботы о квартплате, счетах, твоем гардеробе, школах, репутации человека, у которого нормальная семья? Полноценная. В обмен на что?

— Саша, ну что ты завелась? Она сама напросилась. Не любит ездить в электричках.

— Заметно, — фыркнула Саша. — Иди ужинать. — Потом усмехнулась и добавила:

— Или вы в ресторан заезжали?

— Саша!

— Зачем продукты переводить? Если ты сытый, так и скажи.

— Перестань. Я очень хочу есть, честное слово!

За столом он показательно набросился на куриную лапшу, выскреб тарелку до дна и попросил второе. Потом виновато спросил:

— Саша, а водки у нас нет?

— Есть. Полбутылки, которую вы с Барышевым не допили.

— Можно?

Она принесла из холодильника бутылку, молча поставила на стол, и когда муж выпил первую рюмку, с усмешкой спросила:

— Легче?

Александра поднялась из-за стола. Он придержал ее за руку и попросил:

— Посиди со мной. Почему ты не ешь?

— Мы с Сережкой уже поужинали.

— Кстати, как он?

— Нормально. Играет с детьми, купается. Растет.

— Почему мы ругаемся? — тоскливо спросил Алексей.

— Леша, когда мы в последний раз спали вместе?

— Как это когда? Ну в прошлые выходные.

— Не в одной постели, а как мужчина и женщина.

— Ты беременна, а я устаю на работе. Я не думал, что сейчас это так важно.

— Это важно. Конечно, я теперь некрасивая…

— Не говори ерунды! Ты сейчас очень красивая.

— Эта девочка на десять лет меня моложе.

— Эта глупая девочка намного тебя моложе. Поэтому мне с ней неинтересно, — заверил он.

— Ты врешь, конечно, — вздохнула жена.

— Она напросилась, клянусь! Нашим ребенком, — тихо добавил он. — Саша, сам я никогда бы не стал…

— Значит, на тебя началась охота, Леша? Конечно, ты не банкир, не важный государственный чиновник и не владелец компании, но у себя на фирме — маленький царь и бог. А ведь полгода еще не прошло!

— Я делаю это ради Нас. Ради нашей семьи.

— Попробую тебе поверить.

Он решил, что, в конце концов, Саша права. Если муж не спит с женой, значит, он спит с другой женщиной. Попробуй, докажи обратное! Если бы все у них было в порядке, он не стал бы так остро реагировать на Соню.

На его поцелуи Саша отвечала сдержанно. Да и поцелуи вышли холодные. Что особенно чувствовалось в душную летнюю ночь. Он боялся за ребенка и думал только об этом, значит, не мог думать ни о чем другом. Саша не выдержала и отстранилась:

— Ты не хочешь.

— Ты хочешь.

Он снова полез с поцелуями и попытался настроиться на лирический лад. Что было ошибкой.

— Спи, — решительно сказала Саша и отвернулась к стене. — Хватит мучить себя и меня.

— Только ты не думай, что… — Он не выдержал и зевнул.

Вскоре Алексей уже сладко спал.

С этой ночи отношения между ними стали прохладными. Жена еле сдерживалась, чтобы не устроить очередную истерику. Он приписывал это гормонам и старался держать себя в руках. Порою с ненавистью смотрел через забор на соседнюю дачу, обвиняя во всем Клишина. Это он разрушил спокойную жизнь счастливой семьи! Ведь раньше они с Сашей были счастливы! Что случилось?

Погруженный в свои мысли, Алексей незаметно повыдергал вместе с сорняками почти всю морковку. Что не изменило существующее положение вещей: на морковку он зарабатывал. Но жена чуть не заплакала.

— Хватит, — сказала она. — Спасибо, ты мне очень помог.

Он плюнул с досады и ушел смотреть телевизор. Саша вскоре тоже пришла в дом. Алексею показалось, что она с кем-то разговаривает. Жалуется на безвременно скончавшуюся морковку, не иначе. Какая скука! Он откровенно зевнул. Включил «Новости» — скука смертная. Посмотрел минут пятнадцать, потом пробежался по каналам. Ничего интересного. Саша вошла в комнату, села в кресло.

— Ты даже не поинтересуешься, с кем я сейчас разговаривала?

— Я за тобой не слежу, — пожал он плечами.

— Твоя Соня шла к тебе, а я ее перехватила.

— И что, удалось сбить вражеский самолет? — Алексей зевнул. — Надеюсь, он упал не на нашу территорию?

— Все шутишь? Алексей, я ценю твое чувство юмора, но всему есть предел. Я сказала этой наглой девушке, что мне неприятно, когда из машины моего мужа возле моего же дома вылезает она.

— Ого! Ты становишься настоящей бой-бабой, дорогая!

— Только от плохих жен никогда не уходят мужья, а от хороших — сплошь и рядом.

— И чем объяснить сей феномен?

— Тем, что когда все хорошо, этого никто не ценит.

— Диссертацию по этой теме не хочешь защитить?

— Мне не нравится твой тон.

— Так. Следующая фраза будет: «Не оскорбляй меня в моем собственном доме». Саша, а по-другому никак нельзя?

— После вчерашней ночи?

— Ладно, я свинья. И чего тебе удалось добиться, нанеся залп из всех боевых орудий по позициям молодого суверенного государства, развернувшего кампанию по захвату твоей законной половины?

— Можешь острить, сколько угодно, но твоя Соня завтра поедет в Москву на электричке.

— Блестящая победа нашей дипломатии: перенос боевых действий в другое полушарие! Думаешь, это помешает ей подкатиться ко мне в столице? Вне зоны твоего влияния?

— Зато, следуя твоей же терминологии, у меня будет время, чтобы подготовить открытие второго фронта: я поговорю с ее матерью, пусть поймет, что у тебя скоро будет двое детей. Ты несвободен. Ты лишен суверенитета, дорогой. Ты будешь кормить наших детей.

Алексей засмеялся:

— Что я ценю в тебе, это чувство юмора. — Он встал, поцеловал Александру в нос и почувствовал, что вроде бы стало легче.

— Не злишься? — спросила жена.

— Пойдем погуляем? Соловьев послушаем. Отвоевала — пользуйся, — сказал Алексей и подумал, что беременные женщины становятся агрессивными. Раньше Саша была не такой.

Они погуляли, потом сходили за Сережкой, а улегшись в постель, уже без выяснения отношений повернулись друг к другу спиной и тут же уснули.

3

А в понедельник вечером Алексей погрузил в свои «Жигули» собранный по заказу Аллы Константиновны компьютер и повез его к Гончаровым. Дверь ему открыла сама хозяйка. Алексей сразу понял, что она не вполне адекватна. То есть пьяна. Алла Константиновна была в облегающем платье. Белые волосы распущены по плечам. Пахло от нее вином и дорогими духами.

— А! Алексей Алексеевич! Леша, заходите! — воскликнула она. И по просторной прихожей, как разбившийся хрусталь рассыпался ее загадочный смех.

«Ого! Еще на «вы», но уже просто Леша», — отметил Леонидов. Интересно, по какому поводу веселье? Понедельник, начало рабочей недели.

— У вас праздник? — спросил он.

— Да, друзья едут с севера на юг с остановкой в столице.

— Обычное дело. На курорт, значит. Путешествуют. Коробки-то можно занести?

— Надя! — тут же крикнула Алла Константиновна. — Помоги!

— Здравствуйте, — сказала появившаяся в прихожей девушка.

У Надежды Гончаровой вид был не праздничный: старые джинсы, футболка, волосы стянуты в «хвост». Она тут же схватилась за одну из коробок. Самую большую.

— Тяжело же! — испугался Алексей.

— Ничего, ничего, она у нас сильная, — вновь рассмеялась Алла Константиновна и скрылась в комнате, откуда слышались бравурная музыка и пьяный смех.

— Монитор я понесу сам. А вы берите клавиатуру, — сказал Алексей. Потом кивнул на дверь, за которой скрылась хозяйка: — Не приглашают?

— Так и вас тоже, — усмехнулась Надя. — Мы — обслуга, а там большой начальник.

— Чего начальник?

— Я плохо разбираюсь в иерархии. Вроде бы хозяин торгово-закупочной фирмы, из провинции, а гонору, как у главы мафиозного клана! Пойдемте в кабинет. Рабочее место дяди там. Да и мое тоже.

Дома Надя была гораздо общительнее. Алексей пригляделся: а девушка вовсе не страшненькая! Напротив. С прической и подкрасившись, была бы хорошенькой. Просто не привыкла привлекать к себе внимание, не дай бог отобрать хоть толику оного у роскошной тети. Алла Константиновна держала племянницу в черном теле. Должно быть, из ревности к ее молодости и хорошенькому личику.

Леонидов отнес коробки в кабинет, распаковал, разобрал шнуры и стал подключать системный блок, монитор и внешний модем. Необходимые программы он установил еще на работе, сейчас осталось соединить все в единую систему и заставить ее функционировать. Наконец, все было готово, он включил компьютер, и на черном экране засветились стремительно сменяющие друг друга цифры.

— Можете пользоваться. Что вам показать?

— Я сама разберусь. Я девушка продвинутая.

— Верю.

— Чаю хотите? У них роскошный торт — бизе с орехами, а сверху крем.

— А дадут?

— Посуду все равно мне мыть, заслужила же я хоть кусок торта! — пожала плечами Надя и ушла на кухню за чашками.

Алексей оглядел помещение, которое громко называлось рабочим кабинетом. Книги сюда снесли отовсюду, чтобы не маячили перед глазами у Аллы Константиновны. Но только книгами и была эта комната богата. Потолок давно уже требовал ремонта, обои на стенах выцвели. Выцвела и обивка дивана, а полировка на столе пошла трещинами. Зато был компьютер. И груды исписанной бумаги.

Надя вернулась с подносом, на тарелке красовался кусок торта.

— Угощайтесь, — сказала она, аккуратно расставляя на краешке стола чашки и блюдца.

Алексей с удовольствием отведал торта.

— А дядя ваш на даче? — спросил он, запивая торт чаем.

— Да, он старается не стеснять Аллу.

— Она, по-моему, и не стесняется.

— Так вы не о дяде хотели спросить. О Павле.

— А как вы думаете, кто его отравил?

— По мне, так он и сам был способен на любую гадость. Не знаю.

— Вы же недавно с таким энтузиазмом говорили о его таланте. Да еще послали в ГУВД письмо. А там продолжение романа о насильственной смерти, которою якобы устроила Клишину ваша тетя. Кстати, почему в ГУВД? И почему его заметки обязательно надо читать? Сколько времени должны выяснять, кто такой Клишин.

— Павел так велел. Он сам написал на конверте адрес и назвал время, которое должно пройти со дня его смерти до отправки письма.

— Вам это не показалось странным?

— Разве все завещания кажутся нам разумными? А если человек оставляет миллионы любимому коту? К тому же могли и без письма все узнать.

— Что все?

— Об Алле, о дяде. Я ничего в этом не понимаю. Ну попросил и попросил.

— И он серьезно тогда собрался умирать?

— Нет, это было обставлено как шутка. Павел сказал, что написал странный роман, в котором предсказал собственную смерть и есть подозрение, что так все и будет. Начало осталось в компьютере, несколько листов он отдал мне.

— А остальные части и конец романа? Где они?

— Разве и так не понятно, что это Алла его убила?

— Надя, — мягко сказал Алексей, — началось с того, что я сам оказался подозреваемым, потом туда же попал муж женщины, много лет назад родившей от Клишина ребенка, ваша тетя была третьей. Сколько там еще версий, знает только сам покойник, а следствие буксует. Вы сыграли Павлу Андреевичу на руку, он, очевидно, великолепно умел использовать людские пороки. Вы тетку ненавидели, и он понял, что рукопись уйдет по назначению.

— С чего вы взяли, что я Аллу так ненавижу?

— Да кто вы при ней? Бедная родственница, домработница, которая с тяжелыми сумками к ее же мужу на дачу мотается? Она отлично устроилась, ваша тетя: все от нее зависят, все молчат, есть видимость семьи, есть домработница за жилье и стол. Есть звание профессорской жены, а главное, полная свобода. Чтоб я так жил! Делает ваша Алла все, что хочет, ни на кого не оглядывается. Ну в каком браке это возможно?

Я долго думал, почему она не разведется с мужем? Любви нет, больших денег от нега она не видит. Теперь понял: Алла Константиновна по натуре тиран. Помыкает и им, и вами, наслаждается своим положением. Сам женат, знаю, что такое жить: с оглядкой. А ваша Алла все может себе позволить, в том числе и отправить вас с поклажей за тридевять земель, сама же укатит на свидание с очередным любовником. Кто-нибудь когда-нибудь спрашивал у нее отчета в тех деньгах, которые она тратила на Клишина?

— Какие деньги? Павел просто не мог от нее отвязаться!

— Это он вам так говорил. Вы прочитали, конечно.

— Это все правда! — горячо сказала Надя.

— Надя, он был хитрее, чем вы и гораздо опытнее. Для вас и написал все то, что вы недавно отослали. Лично для вас. Он надеялся, наверное, что вы о нем монографии будете писать, когда окончите свой университет и займетесь диссертацией. Собирались писать?

— Все равно вы ничего уже со мной не сделаете. Даже если он весь придуманный — я люблю его и всю жизнь буду только с ним.

— Глупо. Вам сколько лет? Двадцать? Всю жизнь собираетесь здесь просидеть? А лет этак через столько же ваша Алла станет просто капризной старухой и сожрет к тому времени дядю вашего, потом примется дожирать вас. Вы место в электричке пожилым людям уступаете? ^ неожиданно спросил он.

— Уступаю. А что?

— Понятно. Вас так воспитали. Вы нахамить не можете, котенка бездомного на улице не можете не подобрать, мимо нищих старушек пробегаете, зажмурив от стыда глаза, хотя они, возможно, больше вашего денег имеют. Нищенство нынче — доходный бизнес. Вы верите, когда эти «сами не местные» рассказывают историю о потерянных паспортах, сгоревших домах и поездах, которые вдруг сошли с рельсов и оставили людей без чемоданов и проездных документов.

— Ну и что? — У Нади даже глаза заблестели от обиды. — Разве на свете одна только ложь?

— Да не только ложь, но ее гораздо больше, Надя. Теперь вы добровольно кладете себя на алтарь возле мощей невинно убиенного героя Павла. Да, может, ему так и надо! Быть убитым. Напакостил — пора и ответить! И от тетки вы не уйдете, она так и будет вами пользоваться, помыкать. Пока жива.

— Это мой долг.

— Долг? Тогда сначала должен быть ее долг: относиться к вам как к человеку.

Тут в коридоре раздался смех. Хмельная Алла Константиновна распахнула дверь кабинета:

— О! Все готово? Работает? Надюша, там тарелочки надо сменить. Сделаешь?

Девушка тут же ушла на кухню, а нетрезвая женщина нацелилась на Леонидова:

— Леша, вы выпить хотите?

— Я за рулем, — отговорился он от предложения Аллы Константиновны.

— А вы ночуйте здесь, мужа нет. Да если и будет… — Она захохотала, пошла было на Алексея, но зацепилась за стул. — Черт! Как здесь тесно!

— Осторожно! — Он невольно придержал Аллу Константиновну за талию, но тут же опустил на диван.

— Сегодня в доме будет только один мужчина, да и тот женат. Приехал со своим самоваром! Нахал! Оставайся. — Она привстала, обвила руками за шею Алексея и потянула на диван. Он не удержал равновесия и очутился в ее объятиях, в облаке винных паров и дорогих духов. Алла Константиновна рассмеялась и крепко к нему прижалась.

Дверь кабинета распахнулась, на пороге появилась Надя. Она вспыхнула, увидев их на диване, обнявшимися, и с неожиданной злостью сказала:

— Алла, тебя гости требуют. А этот мужчина — ко мне.

— Ты молода ещё, сучка, со мной так говорить. Ты еще и в постели-то ни с кем не была!

Гончарова отлипла от Алексея и уставилась на племянницу. Кошачьи глаза сверкнули.

— Можно не так откровенно? И без матерщины?

— А кого мне стесняться? Дядьку, что ли, твоего, старого козла?! Или тебя, приживалку? Чтобы завтра убралась к нему на дачу! Слышишь?

— Не забудь, что твои хоромы без меня грязью зарастут.

— Уберешь. Мужчина этот к ней, видишь ли! Да все мужчины сначала, мои, да и потом, если обратно захочу позвать, тоже. Мои. Все мое! Твоего в этом доме ничего нет и никогда не будет. Поняла?

— Ты — самое гадкое, что я видела в этом городе за три года. У тебя жабы сыплются изо рта, и сама ты жаба. Жаба, жаба!

— Уйди! Сучка! Вон!

— Женщины, да перестаньте вы!

Алексей как следует тряханул разбушевавшуюся Аллу. В коридоре раздался пьяный мужской голос:

— Аллочка! Ты где, прелесть моя? Алексей поднял Аллу с дивана, Надя предусмотрительно распахнула дверь.

— Забирайте свою прелесть.

Леонидов вручил тело Гончаровой несколько удивленному мужчине. Тот не стал возражать, подхватил хозяйку и повел ее, что-то нашептывая на ушко. Алла не сопротивлялась.

— Может, ко мне поедете? — спросил Алексей. — Переночевать? А завтра на дачу.

— Нет, не хочу.

Он спохватился. Она же молодая девушка! А он мужчина. В квартире один, без жены. Кого зовет, куда? Правда, на этот раз без всяких задних мыслей. Надя была ему очень симпатична.

— Как же вы здесь? — спросил Алексей.

— Как-нибудь. Не в первый раз, — грустно сказала Надя. — Она пьяна. Протрезвеет — отойдет. Пойдемте, я вас провожу, Алексей Алексеевич. До машины.

— Зачем же до машины? Не заблужусь.

— Хочу прогуляться, голова болит. Господи, как же сейчас на даче хорошо! — тоскливо сказала девушка. — Может, и в самом деле, уехать? У меня остался еще один экзамен. Но можно и с дачи приехать. А готовиться там лучше, чем здесь. Спокойнее.

— Не любите город?

— Там, в лесу, единственное место на земном шаре, где я бываю счастлива без всяких причин, а просто мне хорошо, и все. Пойдемте.

С Аллой Константиновной Леонидов прощаться не стал. Они спустились вниз. Девушка несколько раз глубоко вздохнула.

— Лучше? — спросил Алексей.

— Что? Знаете, я потеряла визитку. Там телефон и адрес. Очень для меня важный. Ума не приложу, где? Я открывала сумочку, когда вы меня подвозили. Может, выпала? Не возражаете, если я посмотрю в салоне?

— Конечно. — Он открыл переднюю дверцу, и Надя нырнула в машину. Он решил проверить, заперт ли багажник.

— Нет, не нашла, — сказала девушка, вылезая из машины. — Значит, потеряла в другом месте. Ладно, переживу.

Леонидов хотел уже сесть в машину, когда Надя решилась:

— Алексей Алексеевич…

— Да?

— Конверт был не запечатан, я все прочитала и вынула оттуда пару листков. Перед тем как его отправить.

— Зачем?

— Там про меня. Откровения Павла. Знаете, не слишком приятно сознавать, что другие могут прочитать и догадаться. Возьмите.

Теперь он понял, зачем Надя прихватила сумочку. Щелкнув замочком, она достала оттуда конверт и протянула ему.

— А надо? — с сомнением спросил Алексей.

— Ну не милиции же это читать.

Алексей взял конверт и с подозрением спросил:

— Вы ничего такого сделать не собираетесь?

Как Клишин.

— Из-за Аллы? Ну нет! Это она должна умереть, а не я. В конце концов, почему злу всегда надо уступать? Я хочу, чтобы победило добро!

— Вы идеалистка, Надя, и совсем еще ребенок.

— Ничего, за эту ночь я сумею повзрослеть.

Алексей только улыбнулся ее детской наивности и подумал, что лучше для нее будет уйти от дяди. Общежитие — это еще не трагедия. Жить в центре, конечно, комфортно. Но Алла беспокоит больше соседок-студенток. У нее с Надей соперничество. Ничем хорошим это закончиться не может.

Дома он прочил то, что вручила ему Надя. Девушка была права: не милиции это читать! К делу отношения не имеет. Но каков Клишин! Интересно, правда все это или очередная ложь?

«Смерть на даче». Отрывок

«…произойдет. Пока у меня еще остается Надежда, я, Павел Клишин верю в торжество справедливости и люблю эту жизнь во всех ее проявлениях.

Это случилось однажды. Однажды я вошел в дом к своей давней любовнице и увидел там ее; Девочку, на вид лет шестнадцати, очень худенькую, светленькую, с волосами, стянутыми аптекарской резинкой в прическу «хвост». Что тут со мной было! "Ну, нет, — сказал я себе. — Больше ты этого не сделаешь. Довольно. Дважды нельзя войти в одну и ту же реку". Но по ее глазам понял, что мне придется это сделать. Она уже меня любила! Потому что дядя и тетя не смолкая, говорили о моих достоинствах. Один о моем таланте, другая о бурной юности, коей была свидетельницей. Я при этом не присутствовал, но догадываюсь.

Она сказала: "Добрый вечер". — И покраснела. Я ответил: "На улице дождь". — И поцеловал ей руку.

Алла, бывшая этому свидетельницей, фыркнула, мой учитель покачал головой: "Не надо, Паша", хотя я ничего предосудительного не сделал, во всем виноваты они сами. В том, что толкнули ее в мои объятья. Мне и делать-то ничего не надо было! Красиво одеваться, красиво говорить и появляться в их доме не чаще двух раз в месяц, чтобы ей не приелось мое смазливое лицо. "Воображение нарисует остальное", — справедливо подумал я. Много ли надо наивной девушке восемнадцати лет, чтобы придумать себе героя?

В один из отвратительнейших дней я воспользовался ее наивностью и сделал своей любовницей. Во всем виновата Алла. Мы поссорились, а я в очередной раз «завелся». Мне нужна была женщина и только женщина, я приехал к ним и случайно застал Надю одну. Дядя был на даче, Алла в очередном загуле, квартира оказалась в нашем распоряжении. Она даже не поняла, что происходит. Немного испугалась, когда погас свет, но я быстро ее успокоил.

Мне приходилось спать и с девственницами, но они, по крайней мере, знали, откуда берутся дети! Эта не знала ничего. Если бы и я об этом не догадывался, ребенок у нас появился бы после той ночи непременно. Моя страсть достигла апогея скорее автоматически, чем вследствие страстного желания, так я разозлился и на нее, и на себя. Лучше бы я познакомился в кафе со случайной девицей и поехал к ней на квартиру!

Сначала моя девочка даже не плакала, она просто недоумевала. Как, и это все? То есть любовь — она такая? Для меня теперь такая, а ей Давно уже пора повзрослеть. Потом, правда, я прочел первую в ее жизни лекцию о том, чего нельзя ни в коем случае разрешать мужчине. Пункт первый: не впускать в квартиру мужчину, который тебе нравится, если знаешь, что дядя и тетя не придут домой ночевать. По крайней мере, не пускать его дальше кухни и не предлагать ничего, кроме чая. Тем более себя. Пункт второй: не верить его словам о том, что он безумно влюблен, что это первый в его жизни раз такое огромное счастье, а все остальные разы померкнут, как только случится. Чтобы он ни говорил — не верить. И пункт третий: не допускать по отношению к себе действий, о которых не имеешь ни малейшего представления. Конечно, я старался обставить все так, чтобы ей понравилось, но что толку делать гурмана из человека, который впервые ест простой суп? Тут надо время. Я честно признался, что мне неохота заниматься ее половым воспитанием, что это была случайность, которая вряд ли повторится. А для того, чтобы ее утешить, сказал:

— Не беспокойся, ты не забеременеешь. Все остальное не имеет значения.

Вот после этого она зарыдала, но зато, кажется, поняла. Если расскажет тетке, они наконец-то сцепятся.

Давно уже пора. Алла зарвалась. Можно было бы хоть что-то из домашних обязанностей взять на себя, а не взваливать все на хрупкие Надины плечи. Алла считает себя выше кастрюль, стирки, готовки. Она — королева, а бедная Золушка так и останется всю жизнь при метле.

Моя Надежда совмещает массу должностей: при дяде — секретарь, при тетке — домработница, в институте — прилежная студентка, да еще сознательно оба заботливых родственника воспитывают из нее старую деву, чтобы не сбежала замуж. Я даже не сумел разбудить в ней женщину, слишком долго надо растапливать этот лед, чтобы добраться до теплой кожи, которая способна будет запылать в ответ на поцелуи мужчины, а не покрыться мурашками, как это у нас с ней было.

Я помогу своей Надежде по-другому: избавлю ее от рабства, в котором она пребывает. Когда ненавистную тетку упрячут в тюрьму, квартира останется в полном ее распоряжении. Полоумный дядя не в счет. И тогда обязательно найдется кто-то, кому она откроет дверь, памятуя о моих наставлениях. И уже не будет такой наивной, тем более, верить в такую откровенную чушь, как любовь. И все у них получится. Возможно, получится ребенок, которого она назовет Павлом. В мою честь.

Все. Кончено. Я умер. А она пусть живет. И живет счастливо. Я об этом позаботился…»

Алексей усмехнулся и отложил листки. Поразмыслив, он пришел к выводу, что Павел Андреевич врет. Ничего между ним и Надей не было. И быть не могло. Она бы не отдала оставшиеся листки, если бы все вышеописанное было правдой. Клишину хотелось, чтобы так было. Но так не было. А если вдруг и было… И в очередной раз Алексею захотелось набить Павлу Андреевичу морду. Извращенец! Негодяй! Просто нет слов! А ведь будут читать и верить!

Телефон он на всякий случай отключил и со спокойно совестью улегся спать. Зевая, подумал: «Вот начитаешься подобной писанины, сам начинаешь бредить. Все. Спать. Завтра будет только работа, кроме всего прочего надо еще и семью кормить, потому что человек — существо, прежде всего семейное, а потом уж общественное. В этом мы с Павлом Андреевичем никогда не сойдемся».

Глава шестая

ПАШИН УЧИТЕЛЬ

1

А НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ СЛУЧИЛОСЬ НЕ-предвиденное. Понедельник. Леонидов предвидел, что именно этот день грозит наибольшими неприятностями. Но все равно оказался не готов. Только приехал с работы, зазвонил телефон. Алексей мысленно выругался, и подумал: «Не подойду ни за что. Хватит с меня Клишина. В больших дозах писатель не выносим». Почему-то он был уверен, что звонок не по работе. А кроме работы у него было только загадочное убийство соседа по даче и семья. За семью Алексей был спокоен, а вот за Клишина, напротив, переживал. Вернее, переживал из-за него. Телефон же не умолкал. Человек на том конце провода был настойчив. «Только женщина может так настойчиво добиваться внимания к себе», — вздохнул Леонидов и взял трубку:

— Да? — безнадежно спросил он.

— Алексей?

— Соня?

Девушку прорвало:

— Что это она себе позволяет?

— Кто?

— Твоя жена! Я тебе вчера не могла дозвониться весь вечер! Где ты был?

— Мы в таких отношениях, что я должен перед тобой отчитываться?

— Я хочу к тебе.

— Я не намекал на то, что мне это необходимо, — осторожно сказал он.

— Бессовестный! И это после того, что между нами было?!

— А что-то было? Я не заметил. Ты выпила?

— Травки накурилась. Если не хочешь, чтобы я покатилась по наклонной, придется уступить. Ты толкаешь меня на скользкий путь. Спасай, пока не поздно. Я сейчас приеду.

— Ни за что! — испугался он.

— Тогда я приеду завтра. — Соня была настойчива.

— Зачем?

— Не прикидывайся. Я не боюсь ревнивых жен.

— У тебя такой большой опыт общения с ними?

— Это мое дело.

— Адрес все равно не скажу.

— Ха!

— Не вздумай на работу звонить!

— Поздно, Леша. Меня уже там знают. Я в твоей жизни. Придется с этим смириться.

— Что мне сказать, чтобы ты от меня отстала?

— Положить трубку.

Он так и сделал. Но через секунду снова раздался звонок.

«Не помогло», — тоскливо подумал он, вновь поднимая телефонную трубку.

— Соня, я же тебе сказал…

— Какая еще Соня? Пора мобильник покупать. Раз ты так нужен Соне, придется разориться.

— Как только начнется новое тысячелетие — обязательно! Михин? Ты?

— Межгород. Между прочим, с работы звоню, за государственный счет.

— А что ты там делаешь в десять часов вечера?

— Звоню тебе, — засопел в трубу Михин.

— Случилось что-нибудь?

— Все. Я нашел того, кто доставал эту ампулу цианистого калия, и нашел того, для кого доставали.

— Поздравляю!

— Думаешь, это было легко?

— Трудно. И кто признался?

— Знакомый Гончаровой. Начал-то я все-таки с нее, раз у нее нашли; Думал, как и ты, что просто подбросили, пустой номер, но ее знакомый, сотрудник химической лаборатории, раскололся: просила и получила.

— Как же он сумел украсть цианистый калий? — слегка удивился Алексей. — У них все эти ампулы переписаны! Строгая отчетность. Пустые сдаются, номера записываются.

— А потому и признался, что подлог легко, обнаружить. Если бы мы стали копать и проверили документацию…

— Постой, так яд доставала…

— Гончарова. Алла Константиновна. Правильно.

. — Но тогда?..

— А тогда ничего. Я поехал к ней как только расколол этого химика. Сегодня в обед и поехал.

— Поговорил?

— С кем, с трупом?

— С каким трупом?

— Сегодня утром Алла Константиновна разбилась на своем белом «форде». Машина протаранила парапет на набережной и упала в реку с моста. Ну и авария была, скажу я тебе! Приехал «Дорожный патруль» в полном составе! Водолазы ныряли, искали тело. Нашли. Сегодня в вечерней передаче будет сюжет.

— Да ты что, Михин! Я же сам ее Вчера видел! Живую и здоровую!

— Так то вчера! А сегодня она уже в морге, да в таком виде, что лучше бы на нее не смотреть. Какая красавица была, а? Что с нами смерть делает! Очевидцы говорят, что на мосту «форд» неожиданно потерял управление, врезался в джип, а потом уже протаранил парапет.

— Пьяная была?

— Вскрытие покажет, — уклончиво сказал Михин.

— А писем не было?

— Каких еще писем? Это, Леша, финал.

— Ты собираешься дело об убийстве Клиши-на повесить на труп?

— А на кого? Цианид доставала? Доставала. Ампулу с остатками яда у нее в сумочке нашли? Нашли. Конфликт с покойным был? Факт. Да еще его «посмертные показания». И следователь со мной согласен. То есть я полностью согласен с его выводами. Клишина отравила его любовница, Алла Константиновна Гончарова.

— Тебе виднее. Тогда чего звонишь?

— А просто так. Ты же интересовался. Одно время в подозреваемых ходил. Дело закрыть не так-то просто. Ты сам-то, что думаешь?

— Ничего. Мне некогда об этом думать. У меня работа.

— Ну если тебе не интересно…

— Слушай, Игорь, ты меня не напрягай, я даже не частный сыщик, я коммерческий директор, и дел у меня…

— Понятно, понятно, жена, Соня. Все, кладу трубку. Счастливо поработать в ночную | смену.

— Да что ты…

Но в трубке уже были гудки.

«Неужели можно так ошибаться в человеке? Ах, Надя, Надя! Вчера был свидетелем ее скандала с теткой и своими ушами слышал многозначительное "сегодня ночью я повзрослею". И вот смертельный враг падает с моста на белом «форде». Интересно, что покажет вскрытие? Почему вдруг машина потеряла управление? Ах, Надя, Надя, неужели?»

Тут опять раздался звонок. Алексей уже не стал говорить ни «Михин?», ни «Соня?». Сказал осторожно: «Алло?».

— Это я, Леха.

— Серега? Барышев? Что случилось?

— С чего ты взял, что что-то случилось?

— Да ты обычно не так со мной говоришь. Не таким тоном.

— Да? Ну, буду знать. А вообще-то ты прав. Я с работы ушел.

— Почему?!

— Да надоело все.

— Тебе моя помощь нужна?

— Просто хотел услышать голос друга. Все наседают, хоть ты утешь.

— Что? Жена?

— И жена.

— Не поняла?

— Поняла, но ревет.

— Слушай, может, мне приехать?

— Ты сам-то как?

— Да тоже со своей почти не разговариваем.

— Что это на нас нашло? Солнце, что ли, в этом месяце активное?

— Это мы с тобой чересчур активные. Чем я могу помочь? Деньги нужны?

— Совет.

— Что-то решил?

— Пока только думаю.

— Ты смотри, не раскисай.

— Когда со мной это было?

— Ты помни, главное, что я у тебя есть.

— Как в любви объяснился. Спасибо. Потому и позвонил. Ладно, все, пока.

— Погоди. Жену успокой, я тут для нее магазин присмотрел. И новую должность. С повышением зарплаты.

— Кого ты хочешь из меня сделать? — подозрительно спросил Барышев.

— Ну, чем могу.

— Спасибо. Пока.

Алексей положил трубку и минут пять сидел у телефона. Все на сегодня? Неприятности, имя вам «понедельник». Неделя начинается с проблем, которые сваливаются на голову именно в понедельник. И до пятницы их разгребаешь. Если же понедельник прошел спокойно, можно расслабиться. В данном случае надо настраиваться на то, чтобы разгребать.

Ты полон сюрпризов, Павел Клишин? Так что? Продолжение следует?

2

Утром, по дороге на работу, он мысленно прокрутил пленку с записью воскресного вечера. Как устанавливал компьютер в квартире Аллы Константиновны, ее ссору с племянницей… Потом Надя пошла его провожать, искала в салоне потерянную визитку. Визитка и Надя. Чья визитка? Она общается с людьми, имеющими визитные карточки?

Когда машина остановилась у офиса, Алексей нагнулся и пошарил под сиденьем: а вдруг? Зачем-то открыл «бардачок». Чего там только не было! Обертки от шоколада, складной ножик, нитяные перчатки, в которых он лез на дачу Кли-шина, и какой-то плотный не запечатанный конверт без адреса и почтовых марок. Довольно-таки толстый. «Это еще откуда?» — удивился Алексей и вынул несколько листков, и на одном из них увидел: «…непрочитанным.

Но теперь время идет, и я снова начинаю вспоминать…» Леонидов оторопел. Перед ним продолжение последнего романа Павла Клиши-на. Откуда оно взялось? И сколько времени лежит в машине? Он терялся в догадках.

«Кто? Надя? Соня? Неизвестный злоумышленник, который залез ко мне в машину? Когда? Машина на сигнализации!».

«Смерть на даче». Отрывок

«Воспоминания — вещь избирательная. Ассоциативная. Сначала в сознании всплывает вдруг пустячок, например, липкий фантик от петушка, того самого леденца на палочке, который мама покупала в награду за очередную пятерку. Его вкус до конца жизни ассоциируется с успехом. Потом невольно вспоминаешь о том, за что поставили ту самую сладкую пятерку. И тут же о липких руках, воды поблизости нет, петушок съеден, сознание того, что его больше нет, тоже неприятно. А потом вдруг по цепи ассоциаций доходит до студенческой аудитории, где кандидат наук Аркадий Михайлович Гончаров читает вводную лекцию из курса русской литературы восемнадцатого века. Для нас, желторотиков, неоперившихся птенцов, он был тогда почти что Бог, человек со знаменитой в литературоведении фамилией.

Когда признаешься в том, что ты писатель, реакция людей, как правило, делит их на две категории. Те, что не пишут, обычно восклицают: "Да? Написал? Опубликовали? Ну, надо и мне что-нибудь написать. Вот как надо деньги-то зарабатывать, а мы тут сидим, елки!" Не скажет, так обязательно подумает. Особенно если сидел рядом с тобой на горшке, или же за одной партой. Вторая категория — это те, которые пишут. И которых публикуют. Или не публикуют. Или печатают под другой фамилией. Или в коллективе авторов. Неважно. В общем причастные к миру литературы. Они обязательно подумают: "Ну, я-то, конечно, пишу лучше". А вслух начнут критиковать твое творение, выискивая в нем очевидные промахи и признаки графоманства. К слову, раскритиковать можно все, что угодно. И даже заработать на этом деньги. Лишь бы кто-то чего-то писал, взял на себя сей самый неблагодарный труд.

Аркадий Михайлович исползал мои творения вдоль и поперек, микроскопическая вошь, такая же вредная, как и все ползучие. Втайне он пишет прозу: все-таки родственник гения! По линии его жены. Наслушался я всякого, в основном плохого, но шедевры Учителя критике в ответ подвергать не стал, и не из благородства, а из жалости. Ну не виноват же человек, если он пишет просто скучно? Что толку высмеивать кукушку, она все равно не научится высиживать птенцов, так и будет их подбрасывать талантливым родителям. Иногда, правда, Гончарова прорывало, он злился и нехотя цедил:

— Ну знаешь, что-то тут есть, но так не пишут. Ты же не учился писать! Надо сначала получить образование, изучить то, что создали другие, проникнуться, впитать в себя, так сказать, дух…

— И написать нечто подобное? А зачем? Кому нужна вторая "Война и мир"?

— Не надо оригинальничать, Паша. Ты какой-то не такой. Так быть не должно.

— Да что вас конкретно не устраивает?

Тут он бросал фразу, с которой начинались наши долгие споры:

— Все свыше, все. Человек слишком слаб, чтобы самому в себе что-то зародить. Твоей рукой дьявол водит, Паша, а надо, чтобы водил Бог. Душу надо очищать. А ты ее оскверняешь. И все вокруг оскверняешь. И бумагу оскверняешь.

— А разве дьявол не гениален? В своих искушениях он гораздо оригинальнее, чем Господь в своих проповедях. Бог скучен, его философия — философия убогих, а во мне ничего подобного нет. Я красивый, умный — и буду богатым, потому что если я таковым не буду, то обидно будет не только мне.

Конечно, я над ним смеялся, изучал очередной типаж, так сказать. Я был зеркало, во мне в тот момент отражались его спесь, амбиции и слепое самомнение бездарности, которая никогда не сомневается в том, что пишет гениальнее, чем все прочие. Вот я — я мучился. Написанное порой ужасало так, что боялся к нему возвращаться, боялся перечитать, и понять, что занимаюсь не тем, что я бездарность. Мне каждый день было страшно, я хотел бежать, спрятаться в глуши. А Гончаров не сомневался, нет. Сначала он и в жене своей не сомневался.

Как вы понимаете, мы дошли до сути. Моцарт и Сальери. Извечная тема. Но мой Сальери одновременно был и Отелло.

Аркадий Михайлович так и не понял, почему его предпочли мне, раздувался от гордости за свою мужскую неотразимость и перед молодыми студентками ходил гоголем под руку со своей несравненной Аллой. Вот, мол, какая женщина согласилась стать моей женой! Лучшая из лучших! Я не помню, когда он прозрел. Пока ей это было выгодно, Алла скрывала свою связь со мной. Пока была зависима, и муж ее устраивал. Опять-таки получается банальный любовный треугольник: неверная жена, ревнивый муж и я в роли коварного соблазнителя.

Только Гончаров — это не шофер-дальнобойщик. Он-то как раз человек тонкий, чувствительный. И яд в бокале — это в его стиле. Помните, как Сальери отравил Моцарта?

В тот вечер мы с Аллой, действительно, поссорились. Но потом помирились. У нас был для этого проверенный способ: заняться любовью. Это у нас хорошо получалось. Представьте себе, только мы в тот вечер помирились, как приезжает на своих разваливающихся «Жигулях» этот престарелый Отелло и ищет свою жену у меня в постели. Кстати сказать, идет верным путем. Все было интеллигентно. Без всяких там «морд», которые стоило бы набить и нецензурных слов в адрес второй половины. Никто не орал благим матом: "Шлюха!", не хлестал супругу по бледным от смущения щекам. Кстати, он ниже ее ростом. До чего люблю выяснять отношения с интеллигентами! При первом же неприличном слове они лопаются, как мыльные пузыри! Ну чего, спрашивается, он приехал? И чего от нее хотел? Пятьдесят пять лет, ростом мне до подбородка, одышка, дряблые мускулы, и еще берется ревновать! Я и сам отдал бы Учителю белобрысое сокровище, которое мне давно уже приелось. Попользовался — и хватит. Аллой я нисколько не дорожу.

Приехал он в самый неподходящий момент. Мы были в постели, она в моих объятьях, а я раскалялся от страсти, ибо, признаться честно, лучшей любовницы у меня не было. Люба не в счет, то было no-другому. Вас никогда не заставали в собственной постели с чужой женой? Это смешно, честное слово! Дом мой, постель моя, дверь, которую так бесцеремонно распахнули в самый неподходящий момент, тоже моя. Так почему я должен чувствовать себя виноватым? Так и сказал:

— Аркадий Михайлович, вы не совсем вовремя. Я еще не закончил.

А он… Он растерялся. И попятился. И даже прикрыл за собой дверь. Именно так поступают интеллигентные люди.

Пока мы с Аллой одевались, он манипулировал бокалами. Отчего-то я умер же в тот вечер, черт возьми! Одним махом избавиться от любовника и отомстить неверной. Задумано было неплохо: свалить убийство на неверную жену, подложить ей в сумочку ампулу с остатками яда. Интеллигенция, она всегда умела остаться в белых перчатках.

Да зачем Алле меня травить? Мы ссорились не в первый раз, я все равно возвращался за тем, в чем не мог себе отказать, она принимала то, что не могла не принять. Еще несколько лет мы вполне протянули бы. К взаимному удовольствию. Гончаров сразу смекнул, что от меня надо избавляться.

Простите меня, господа дознаватели, что периодически ввожу вас в заблуждение, но посудите сами, стал бы человек пить из бокала, если бы знал, что в нем яд? После всего случившегося мне необходимо было взбодриться, и я захотел вина. Наполненный бокал уже дожидался своего часа. Учитель в тот вечер был последним моим гостем, до его ухода я еще оставался жив, а после уже тю-тю! Взял да и отбросил копыта.

О горькая судьба! Я вводил вас в заблуждение, потому что мне хотелось посмеяться. Скучаю. Что делать, давненько уже я здесь лежу, душу мою черти еще держат на карантине, вытряхивают из шкуры блох, прежде чем приступить к грязевым ваннам. Я буду до скончания веков захлебываться, сами знаете чем. Но пока…

Пока я вас мучаю, я еще жив…»

Итак, Павел Андреевич в очередной раз попытался запутать следствие. Яд по неизвестным причинам доставала Алла Константиновна, это факт. Через одного из своих многочисленных знакомых. Но муж мог случайно найти ампулу, или жена проговорилась. Вот, мол, что я достала! Гончаров выкрал ампулу и отравил Клишина. А потом подбросил ее в сумочку жены, чтобы ту подозревали в убийстве; Все логично. Осталось только выяснить у Нади, уезжал Аркадий Михайлович с дачи в тот вечер, или не уезжал.

«Ну хорошо, — подумал Алексей. — А с чего мы взяли, что это написал Клишин? Это не рукопись, отпечатано на лазерном принтере. Некто пишет от его лица? Во-первых, стиль. Характерный. Во-вторых, роман наверняка есть целиком, в законченном варианте. Где-то он есть. И смысла подделываться под Кли-шина, нет. Но почему некто не принесет всю рукопись целиком? Вот где собака зарыта! Найти того, кому это выгодно, и ты найдешь убийцу!»

Он сидел в машине и размышлял над тем, что же теперь делать. Бросить все, ехать к Ми-хину? К Гончаровым? А как же собственная работа? И почему конверт подбросили именно ему? На сей счет есть мудрое правило: не знаешь, что делать, не делай ничего. Так он и поступил. Не стал менять свои планы из-за конверта, найденного в «бардачке». Случайно найденного. Алексей вылез из машины и отправился в свой офис. Работать.

…Михин объявился уже на следующий день. Предупреждать о визите не стал, в девять вечера возник на пороге и без всякого предисловия спросил:

— Я у тебя заночую?

— Что-то случилось?

— Случилось, — мрачно ответил старший оперуполномоченный.

— Ну проходи. — Гостеприимный хозяин посторонился. Они прошли на кухню. — Ужинать будешь?

Михин энергично кивнул:

— Буду.

— Где был? — спросил Алексей, ставя на плиту сковородку для дежурного блюда холостяка: яичницы.

— Везде. Согласно результатам вскрытия в организме Гончаровой обнаружена лошадиная доза снотворного. Она заснула за рулем, отчего машина и потеряла управление.

— Вот оно как! — присвистнул Алексей. И подумал: «Аи да Наденька!» — И где же по-твоему ее могли накормить снотворным?

— Уж не дома во всяком случае! — Михин потянул носом воздух. — Леха, яичница подгорает!

— Пока еще нет. Не переживай, у меня есть резервная пачка пельменей.

' — А водки нет? — с надеждой спросил Михин.

— Ну, если как следует поискать…

Пока он накрывал на стол, Михин рассказывал, возбужденно размахивая руками:

— Алла Константиновна с утра поехала на работу, а по пути завезла племянницу на Площадь трех вокзалов. Та собиралась на дачу. Они зашли в пиццерию, посидели там с полчаса, поговорили, попили «Пепси», племянница отправилась на электричку, а тетя прямиком на тот свет. Снотворное ей могли подбросить только в пиццерии. Если рассчитать время, все сходится. Она ехала и засыпала. А потом упала в реку с моста.

— Но зачем Наде ее… — Леонидов осекся. «Молчи. Михин не знает, в каких отношениях были Алла Константиновна и ее племянница».

— Я не знаю. Не выяснял. Клишина Надежда Гончарова убить не могла, это на сто процентов. Я был на даче у профессора, говорил с соседями и выяснил, что в тот вечер девушка до одиннадцати часов сидела на дне рождения у подруги, потом пошла спать.

— А ее дядя?

— При чем здесь дядя?

И тут Алексей решился. Была не была! Принес из комнаты конверт и протянул Михину:

— На, почитай.

— Это что? — удивленно спросил тот.

— «Смерть на даче». Продолжение. В машине нашел. В «бардачке».

— В машине?! Когда?!

Михин проворно схватил листки и уткнулся в творение. Минут десять он читал, потом поднял голову и возбужденно сказал:

— Все ясно, у них заговор. — У кого?

— У племянницы с дядей. Сначала Гончаров едет к Клишину на дачу, убивает его, потом племянница убивает тетку.

— Да? Только ты учти, что Надежда этого писателя любила безумно и ни в какой заговор против него не стала бы вступать.

— Откуда знаешь, что любила?

— У меня еще листок есть, но я тебе его не дам. И вообще, я им компьютер устанавливал в понедельник, с Надей говорил. Она никого не может убить. Это очень хорошая девушка.

— Ты и здесь успел… — развел руками Михин.

— Вот Гончарова ты проверь. Уезжал он с дачи в тот вечер, когда Клишина убили, или не уезжал.

Михин принялся перечитывать «Смерть», а потом подозрительно спросил:

— Слушай, Леха, а может, кто-то другой под Клишина ваяет? Тот же Гончаров, он ведь тоже писатель.

— Сам на себя, что ли, решил наговорить? Соображаешь, что это чушь абсолютная?

. — Ну не Гончаров, так другой. Племянница,

'йпример. Тоже из этой филологической шайки.

— Шайки! Михин! Слышала бы тебя моя Жена! Нет, Игорь, это писал Клишин. Собственноручно.

— Нужна экспертиза, — засопел носом Ми-ин. — Эта, как там ее? Филологическая? Надо следователю отдать. Пусть отправит.

— Как хочешь.

— Давай-ка, Леша, выпьем. Достал меня этот писатель. Законченный шизофреник. Одна такая дрянь десятку людей жизнь портит! Умереть спокойно, и то не смог!

Пить Алексей не хотел, но пришлось поддержать компанию.

— Больше не буду, не уговаривай, — сказал он, переворачивая свою рюмку вверх дном. — Мне с утра на работу. Дел много. Если хочешь — один.

— Слушай, а что это за Соня у тебя появилась, ты, вроде, женат? — спросил Михин, с аппетитом поедая яичницу.

— Хочешь, тебе переадресую, ты ведь пока холостой?

— Симпатичная?

— Красавица.

— Сколько лет?

— Двадцать.

— Не пойдет. Москвичка, да еще и красавица! Двадцать лет!

— Чего ж тебе надо? — удивился Алексей.

— Жену. Знаешь, как в песенке поется: «Сердце красавицы склонно к измене…»

— Но кто-то же на них женится?

— Ага. Вот Гончаров женился, пять лет рога носил, а потом вдруг решил выйти на свободу: отравил любовника жены. Теперь в тюрьму сядет.

— Не спеши, — поморщился Алексей. — Кли-шин — враль, каких свет не видывал.

— Кстати, где ты подцепил эту Соню?

— Она моя соседка по даче, — сделав невинное лицо, сказал Алексей.

— И с какой стороны соседка? — подозрительно спросил Михин.

— С той самой.

— С дачи Клишина? Так они уже туда вселились? Его тетка с двоюродной сестрой?

— А что?

— На каком основании?

— Родственников у Клишина все равно больше нет. Только Вера Валентиновна и Соня.

— А завещание? Ты что, не помнишь, что Клишин про тетку писал? Завещание он составил на своего сына, если тот возьмет фамилию настоящего отца и его отчество. Наверняка есть документ, составленный Клишиным, где он признает что Паша Солдатов — его сын, — с уверенностью сказал Михин.

— Так ничего же не нашли, — напомнил Алексей.

— Вот именно. Где бумаги?

— Потерялись.

— Должна быть копия у нотариуса и у Любови Николаевны тоже. Почрму она не возражает против того, что эти дамы вселились в дом?

— У нее спроси.

— И ты, Леха, с соседками уже шуры-муры завел? В интересах дела, или как?

— А если «или как»?

— Да ты знаешь, что это за люди! — Мйхин от возмущения даже поперхнулся. — И он мне ее еще в жены сватает! Я справочки-то о них навел! Дочка все около богатого фрукта крутилась, у того собственное издательство, крутой джип, квартирка в центре, загородный особняк. Только он не спешил с предложением руки и сердца. У матери долги, их возвращать надо, а что дочка столько стоит, я не уверен. Да и он, похоже, тоже. А зачем ты ей понадобился? Думают с тебя эти деньги поиметь? Я понимаю, что тетке Кли-шина теперь нужен богатый зять. Она бы рада кого-нибудь зацепить. Но на твой счет они сильно обольщаются.

— Я не объявлял себя миллионером, — пожал плечами Алексей. — Они продадут наследство Клишина и расплатятся.

— Шиш оно им достанется! — разозлился Михин. — Я поеду к Солдатовой и скажу, что знаю о завещании. Пусть подает заявление, закон на ее стороне.

— Да не хочет она, неужели ты не понял?

— Денег все хотят. Если не подает, значит, что-то ее удерживает. Только что?

— Слушай, Игорь, давай спать. Мне завтра на работу, тебе к Гончаровым. Один совет: не спеши с выводами. Роман еще не закончен. То есть, он закончен, но то, что я получил — это еще не конец. Надо подождать.

— Подождать? — сердито спросил Михин. — У меня времени нет! Будто ты не знаешь, сколько длится предварительное следствие!

— Я знаю, — спокойно ответил Алексей. — Думаю, что и Павел Андреевич это знал. У него все рассчитано. Он не позволит, чтобы дело закрыли. Когда отпущенный срок подойдет к концу, ты получишь конец романа.

— Да кто он такой, этот Клишин! — закричал Михин. — Сам дьявол, что ли?!

— Человек. Всего лишь человек. Которому зачем-то понадобилось сделать из собственной смерти комедию. Ложись спать, Игорь. Нам обоим завтра рано вставать.

На том они и разошлись.

3

Лето было в зените. На пороге июль месяц, на небе сияло солнце, которое и не собиралось сдавать своих позиций. Но люди постепенно привыкли к жаре. Теперь казалось, что иного лета и быть не может.

Алексей решил в тайне от Михина поговорить с Надей. Он был свидетелем ее ссоры с теткой как раз накануне дня, когда Алла Константиновна трагически погибла. Но все равно не верил, что это могла сделать девушка, подбирающая на улице бездомных котят, уступающая в электричке место старушкам и собирающаяся посвятить свою жизнь памяти безвременно ушедшего Павла Клишина. Или в тихом омуте черти водятся? Тогда она великая актриса, а Алексей Леонидов бездарность, каких свет не видывал! Абсолютно не умеющий разбираться в людях!

Он поехал к Гончаровым. Немного волновался. Как-то встретит его Надя? Дверь Леонидову открыли сразу. Надя была в длинном траурном платье глубокого черного цвета, волосы убраны в гладкую прическу, только две вьющиеся светлые пряди остались на висках,>лицо было скорбное и только загар нарушал общую картину. Девушке полагалось быть бледной, а золотистая кожа светилась. Алексей заметил, что классический стиль Надежде очень к лицу. Вот джинсы, футболки и рюкзачки с болтающимися на замках смешными плюшевыми игрушками абсолютно не в ее стиле. А в длинном платье она хороша! Неужели такая девушка может быть убийцей?

— Я пришел выразить вам свои соболезнования, — церемонно поклонился он.

— Проходите, — посторонилась Надя.

— Дядя дома?

— Да, он в кабинете. Ему нехорошо.

— А вам? — спросил он в лоб.

— Знаете, здесь уже был ваш друг. Из милиции. Он ясно дал понять, что подозревает в убийстве тети именно меня. Так что вы особо не старайтесь.

— Я как раз не думаю, что снотворное тете дали вы.

— Спасибо. В большую комнату не ходите, там… В общем, не надо. Идемте в мою. Это не слишком прилично, но выхода у меня нет..

Следом за девушкой он прошел в маленькую комнатку. Там было чисто и очень уютно. На столе лежали учебники, исписанные листки бумаги.

— Занимаетесь? — спросил Алексей, кивнув на конспекты.

— Экзамены никто не отменял. Остался еще один, последний, и, летней сессии конец. Садитесь вот сюда, в кресло, — сказала Надя, видя, что он стоит на пороге в нерешительности.

— Благодарю. — Чай? Кофе?

— Спасибо, не хочу. То есть не хочу вас утруждать. У вас и без меня забот хватает. Я ненадолго. Значит, Михин здесь был? — спросил он, присаживаясь в старое скрипучее кресло. — Когда? Сегодня?

— Да. Днем. И отнял у меня два часа. Должно быть, человек не понимает, что студентам надо готовиться к экзаменам. Он думает, что у них есть время убивать своих родственников. Да, Алла меня подвезла до вокзала, огромное ей спасибо. Если бы она еще знала, что будет двухчасовое окно в расписании электричек, я подумала бы, что тетя изменилась к лучшему. Я сдала сумки в камеру хранения и пошла прогуляться в Московский универмаг. Да, Алла попросила стакан «Пепси», была страшная жара, как, впрочем, и сегодня. Мы зашли в пиццерию. Поскольку я при ней прислуга, то принесла ей «Пепси» от стойки бара. Михин подозревает, что по дороге я и бросила снотворное.

— И где же вы его взяли?

— У дяди. Он плохо спит. Да и Алла пила таблетки. Чего-чего, а этого добра в нашем доме хватает! Только я засыпаю мгновенно и сплю крепко, безо всяких сновидений. Должно быть, от усталости, — усмехнулась девушка.

— А почему вы не остались с тетей в пиццерии? Почему пошли на вокзал?

— Я же не знала еще, что будет окно, — терпеливо пояснила Надя. — Сначала я пошла на вокзал, потом еще какое-то время выясняла, когда пойдет первая электричка. Толкалась у касс, у справочного бюро. И только потом сдала сумки в камеру хранения. И пошла прогуляться. А куда можно пойти на Площади трех вокзалов, если у тебя нет денег? В Московский универмаг. Поглазеть.

— Я думал, вы музеи предпочитаете.

— Это зависит от ситуации. И вот когда я шла к универмагу, я увидела, что возле пиццерии все еще стоит белый «форд» моей тети.

— Мало ли таких машин в Москве? Вы уверены, что именно ее?

— Послушайте, вы свою машину из сотни таких же «Жигулей» узнаете?

— Не пробовал, не знаю.

— Своя — она такая одна, поэтому других вы просто не заметите. Это был Аллин «форд», я нечасто на нем ездила, зато иногда его мыла. И номер мне был знаком.

— Она заставляла вас мыть свою машину?!

— Вас это удивляет?

— Нет, — покачал головой Алексей.

— Может, она сама напилась таблеток? — предположила Надя.

— Скорее, встречалась с кем-то. Зачем ей одной столько времени сидеть в пиццерии? Насколько я знаю, она собиралась на работу. И что вы сделали?

— Прошла мимо. Знаете, когда я узнала, что Алла — любовница Паши, я просто стала бояться неожиданно возвращаться домой. Без предупреждения.

— Почему?

— Потому что так можно разочароваться во всех знакомых. Придет в гости порядочный человек, неглупый, интересный, хорошо одет, пьет с тобой чай, говорит с дядей о литературе и ругает коррупцию во власти. Все хорошо и все правильно. Ну каково заставать его потом в постели с женой человека, в доме которого пил этот самый чай? Я не стала смотреть, с кем Алла сидит в ресторане, одна или нет. Понимаете меня?

— Почти. Только теперь вам трудно доказать, что не вы убили тетю.

— А может, я? — горько улыбнулась вдруг Надя.

— Это как?

— Павел мне как-то говорил: если ты каждый день что-то просишь у Бога и просьба твоя справедлива, то обязательно должна исполниться. Только не надо ни на миг о ней забывать, все время помнить и просить, помнить и просить.

Это не его мысль, вычитал где-то, но он сам так сделал, а потом раскаивался и говорил, что не то просил.

— Что же с ним случилось?

— Какая разница? Это личное. Не надо трогать мертвецов, — вздохнула Надя. — Я сейчас о себе. Я так умоляла Господа сделать что-нибудь с ненавистной мне теткой, потому что она извела и меня, и дядю! Каждый день умоляла, ложилась спать и вспоминала, какая она подлая, какая лживая, мерзкая, злая. Разве могла после этого Алла долго прожить?

— Надя, я думаю, что убил Аллу тот же человек, что и Клишина, и не из-за вас с дядей убил, по другим мотивам.

— За что убивать Павла? — пожала плечами Надя. — Он был, конечно, неприятный человек, резкий, грубый, но не всегда же? Вы даже не подозреваете, что это был за обаятельный мужчина. Когда в настроении, просто фейерверк! Все вокруг смеялись, невозможно было его не любить! За пару таких часов ему прощали все, честное слово! Если бы не приступы меланхолии, во время которых он и писал в основном, не его неумение прощать дуракам то, что они дураки… Таких, как Павел, больше нет, — упрямо сказала Надя. — Вы меня ни за что не переубедите. У меня тоска по нему.

— Он был вашим любовником? — решился вдруг Алексей.

— Вы поверили? Прочитали и — поверили?

— Честно сказать, нет.

— Я не скажу вам правду. Скажу только, что не держу на него зла. Воспоминания, связанные с ним, всегда будут мне дороги. А что касается Аллы, то я ее не убивала.

— Как же тогда ваши слова о том, что за ночь вы сумеете повзрослеть?

— Ах, это… — Надя даже улыбнулась. — Ну, это тоже личное. Просто есть один человек… Да это и неважно. Я его визитку искала тогда в машине, решила позвонить и сказать… Теперь уже не важно, что сказать, и так все кончено.

— Вы хотели из дома уйти?

— Максим уже давно меня об этом просил. Предлагал свою помощь, — нехотя сказала Надя.

— Кто это? Ваш знакомый?

— И мой, и Аллин. Какая разница.

— Он вас любит?

— Нет, это мог быть только договор. Между ним и мною.

— Какой договор, Надя?

— Да не все ли теперь равно? Я сегодня уже извинилась, все ему сказала. Мы пока оставили все, как было. У меня теперь есть и дом, и любимая работа, и книги, а главное, покой. Я теперь все буду делать только для себя, ну и для дяди, разумеется. Смерть Аллы все изменила.

— А в тот вечер, когда убили Павла, дядя был с вами?

— А почему вы спрашиваете, Алексей Алексеевич? Если его не было на даче, то что?

— Куда он уезжал?

— Не знаю. Вернулся глубокой ночью, расстроенный, ничего не стал объяснять, просто лег спать и все. Ему, кажется, позвонил кто-то. Часов в восемь вечера. Или чуть позже.

— А с ним можно сейчас поговорить?

— Пойду загляну в кабинет. Этот ваш Михин уже пытался с ним поговорить, но, кажется, безуспешно.

— Читать вам ничего не давал? Или ему?

— Что читать? Я вас не понимаю?

— Да так, — замялся Алексей.

«Давать или не давать ей продолжение «Смерти»? Откровенность за откровенность. Она же отдала мне те листки, где Клишин писал про их отношения. Подложила в машину продолжение романа явно не она. Давать?» — мучился вопросом Алексей, пока Надя выясняла, может ли дядя принять гостя.

Надя вскоре вернулась и пригласила Алексея в знакомый уже кабинет, где среди раритетов книжных сидел за письменным столом сам такой же раритет среди людей Аркадий Михайлович Гончаров.

— Здравствуйте, молодой человек, — сказал профессор.

Был он и в самом деле лыс и, разумеется, в очках. Но глаза за толстыми стеклами чрезвычайно светлые, пронзительные, лицо гладкое, розовое.

«А бодрячком…», — подумал Леонидов и постарался тактично выпроводить Надю из кабинета:

— Надя, кофе можно у вас попросить? Я решился.

Она поняла и ушла на кухню, Гончаров отложил свои записи и с гордостью пояснил: — Вот, пишу дневник. Потомки должны знать…

— Аркадий Михайлович, к вам сегодня уже приходили, — перебил его Алексей. — И…

— Он не помнит, когда родился Пушкин, молодой человек! — в свою очередь перебил его профессор. — Не знает дату рождения величайшего Поэта! О чем с ним после этого можно говорить! — От возмущения Аркадий Михайлович даже поперхнулся и закашлялся. — Не думал, что до такого доживу! Не сложившаяся личность, этот ваш милиционер, я бы не принял у него ни одного зачета!

— Наверное, это большой минус, когда милиционер не помнит дату рождения великого русского поэта Александра Сергеевича Пушкина, но, боюсь, все свои зачеты Михин уже сдал, — осторожно сказал Алексей.

— А вы? — Что?

— Помните, когда родился Пушкин?

— Шестого июня. — «Слава богу, что у меня жена преподает литературу! В кои-то веки пригодилось!».

— Тогда я буду с вами разговаривать, — кивнул Гончаров. — Вы тоже милиционер?

— Нет, я ваш друг. Пришел протянуть вам руку помощи.

— А! Так вы к Наденьке?

— Нет, сейчас к вам. Вы были на даче у Кли-шина в тот вечер, когда его убили?

— У Паши? — сразу заметался он. — Разве его еще не нашли?

— Кого?

— Этого Сальери.

— Почему Сальери?

— А как же? Я просто уверен, что кто-то из зависти решил погубить великий талант и бросил в бокал с вином яд. О, как велик был Пушкин, он гениально все это описал! Вы читали? — с подозрением посмотрел на него Гончаров.

— Мне больше нравится про скупого рыцаря.

— Так, так, молодой человек, и почему же?

— Актуально. Деньги лежат по чулкам, нет движения капитала, в банках не хватает наличности, зарплату задерживают. Вот молодой наследник — тот сразу даст делу ход. Богатые люди должны много покупать, чтобы бедные тоже могли заработать на свой кусок хлеба с маслом.

— Ну вам зачет я, пожалуй, поставил бы, молодой человек, за оригинальность и образность мышления, — Гончаров поправил свои очки.

«Он выжил из ума, — подумал Алексей. — Большой ребенок. Тут надо осторожно».

— Спасибо. Так зачем в тот вечер вы поехали к своему ученику, Аркадий Михайлович?

— Ах, молодой человек! Ну зачем вам это?

— Вам об этом неприятно говорить?

— Ну почему сразу неприятно? Да, я люблю свою жену. Аллочка вовсе не такая плохая, и она тоже очень любит меня. Она просто немного запуталась. Мы прекрасно прожили вместе столько лет. Да… Я за нее, естественно, волновался, и когда какой-то мужчина позвонил и сказал, что моей жене плохо, что она лежит на даче у Павла, я поехал, конечно. Чтобы ее спасти..

— Разве «скорую» вызвать не могли? Тот же мужчина? Или Клишин? И вообще, кто звонил? Вы спросили?

— Спросить, кто звонил? — Он удивился. — Я подумал, что его послал позвонить Павел, и все.

— И поехали, очертя голову, за своей женой, у которой своя машина? На ночь глядя?

— Мне сказали, что Аллочка лежит… У нее желудок больной, она так плохо питается, моя Аллочка, и курит без конца. Я подумал, что у нее открылась язва.

— Ну вы приехали, и что?

— Ее уже не было.

— Полегчало, значит? — усмехнулся Алексей.

— Да. Она уехала. Знаете, молодой человек, я так обрадовался, когда узнал, что она в состоянии была уехать сама!

— И вас не задело, что неизвестно зачем вы проехали столько километров? Ночью.

— Ну и что? Аллочке же было плохо! Однажды она забыла купить сигареты, это было ночью, еще в те добрые застойные времена, когда после девяти никто не торговал, не было палаток, круглосуточных магазинов, и я поехал по знакомым, чтобы достать ей сигарет.

— Ночью?

— Но Аллочке же хотелось курить. А?

— Да, с вами непросто, — вздохнул Алексей. — Так вашей жены на даче у Клишинауже не было?

— Нет, представьте себе. Не было. — Профессор развел руками.

— И вы не ругались, не выясняли отношений?

— С Пашей? — искренне удивился Гончаров. — С Пашей выяснять отношения? Да это же был добрейший человек! Прекраснейший! Душевный!

Тут Леонидов снова чуть не упал со стула:

— А я другое о Павле Андреевиче слышал.

— Клеветники, завистники! — возмущенно сказал Гончаров. — Я же говорю, что его отравил Сальери!

— А вы никогда не критиковали Клишина?

— Ну, я советовал иногда, но очень осторожно, талант, знаете ли, вещь хрупкая, ни за что нельзя его ругать.

— А вам известно, в каких отношениях был Клишин с вашей женой?

— Отношения? Они прекрасно ладят, моя Аллочка и Паша. Между ними отношения были прекрасные, просто великолепные! И всегда только такие! Паша нисколько не обиделся, когда Аллочка вышла замуж за меня. Вы знаете, молодой человек, Паша за моей женой когда-то ухаживал, таинственно понизив голос, подмигнул профессор Алексею. — Ухаживал, да, да! Но Аллочка полюбила меня, мы поженились, а Паша нисколько не обиделся и по-прежнему ко мне приезжал. Какой он был милый и добрый! На свадьбе радовался больше всех, поздравлял искренне, и с Аллочкой у них потом была замечательная дружба.

«С ума сойти! — подумал Леонидов, выслушав тираду профессора. — Такое ощущение, что он говорит о других людях!»

— А о чем вы говорили в тот вечер, Аркадий Михайлович? С Клишиным.

— О последней Пашиной книге, о чем же еще? Он отрывки мне давал читать. Странная вещь, я никогда не думал, что моего лучшего ученика потянет на мистику.

— Мистику?

— Ну а как вы еще назовете описание собственной смерти? С чего он взял, что его непременно должны убить? Отравить ядом?

— А разве его не убили?

— Да? А ведь постойте, в самом деле! Надо же! Да ведь он так и написал! А я как-то не думал, что…

— Последний месяц чем вы занимались?

— Писал новую монографию у себя на даче, начал в конце мая. Какое сегодня число?

— Вчера убили вашу жену.

— Аллу? Да, я написал в своем дневнике… Постойте-ка? Так она, что, умерла? — беспомощно посмотрел на Алексея профессор.

«Почему Надя не предупредила, что он не в себе? — удивился Леонидов. — Ему нужен психиатр. Он заговаривается».

— В вашем кабинете есть снотворное? — осторожно спросил он.

— Должно быть.

— Вы его употребляете?

— Какие-то таблетки пью. Но это, кажется, почки. У меня почки больные, да и сердце иногда шалит, но снотворное…. Я не помню, — виновато сказал Гончаров.

— Вы сегодня все время были в кабинете?

— Нет, что вы! Поработать не дали, да-а… Этот мужчина. Не сложившаяся личность. Я совсем ничего потом не помню, а Аллочка… Разве ее нет?

— Я пойду Надю позову.

Леонидов вышел из кабинета. На кухне Надежда в своем длинном траурном платье мыла посуду, стряхивая объедки в мусорное ведро.

— Давайте хоть я вам помогу, — вызвался Леонидов.

— Я привыкла, — стандартно ответила она, как отвечала на любые предложения о помощи всю свою недолгую жизнь. — Поговорили?

— Представляю, что было с Михйным! Он психиатричку не пытался вызвать?

— Нет, — улыбнулась Надя. — Если честно, дядя вчера выпил. С горя. Что с ним случается крайне редко. А сегодня днем он добавил. Вашему Михину не повезло, а после того как не был сдан зачет по Пушкину, его просто выставили из кабинета. Что было! Дядя, будучи нетрезвым, закричал на всю квартиру: «Завтра все выучите, молодой человек и придете пересдавать! А сегодня я вас слушать не желаю!»

Алексей невольно рассмеялся, представив себе эту сцену:

— Ну, Игорек, ну попал!

— А как с вами?

— Я сдал, и со мной поговорили. Он уже адекватен. В смысле алкоголя, но… Скажите, Аркадий Михайлович всегда был такой странный, или это Алла его довела?

— Можно и так сказать. Дядя любил ее, правда. Алла же этим злоупотребляла. У нее всегда были любовники. Не только Павел, но и другие. Не желая прозревать, мой дядя ушел в себя, придумал свой собственный мир, где все так, как он того желает. Поначалу они, конечно, ссорились. Но дядя — человек интеллигентный, тетя же была стервой. Вы уж меня извините. Со временем дядя научился не реагировать на Аллины грубости, нецензурные слова, делать вид, что он их не слышит. Это его способ защиты.

— Он и на самом деле не догадывался о связи Аллы с Клишиным?

— Не знаю. — Надя пожала плечами. — Он вел себя так, будто его лучший ученик и любимая жена просто хорошие друзья. И старался не попадать в щекотливые ситуации. Если же попадал, ссылался на плохое зрение. Я, мол, ничего не видел. Либо не так понял.

— Ну в какой-то момент он мог прозреть. Была вспышка, импульс. Он мог найти у Аллы ампулу с ядом?

— Все, что вы говорите, бред. Я ни одного слова не скажу против этого беспомощного человека, это жестоко.

— Он и в самом деле такой больной? Жалуется на почки, сердце. Выглядит неплохо, я же по сочинению Клишина представлял себе этакую старую развалину.

— У дяди уже был один инфаркт. Это из того, что я знаю. Прожить десять лет с такой женщиной, как Алла, и остаться здоровым, такого просто не могло быть.

«Не давать, — решил Леонидов, машинально дотрагиваясь до кармана пиджака, где лежали листки с продолжением «Смерти».

— Что ж, Надя, спасибо вам за содержательную беседу. Я, пожалуй, поеду. Возьмите мою визитную карточку, вдруг захочется позвонить. Разумный совет вашей маленькой семье не помешает.

— А как же кофе? — спросила Надя, вытирая руки о вышитое полотенце.

— Это был только предлог, — вздохнул Алексей.

Он протянул визитку, из тех, что были отпечатаны всего месяц назад, и то по настоянию Серебряковой. Она же сделала заказ в типографии. Алексей отказывался, но когда получил стопку глянцевых прямоугольников со своим титулом, испытал сладкий приступ тщеславия и желание раздавать их всем подряд, кому нужно и кому не нужно. Надя визитку взяла и прочитала вслух, что на ней было написано: «Леонидов Алексей Алексеевич, фирма «Алексер», коммерческий директор, телефоны: домашний, рабочий. Номер факса. Адрес электронной почты». Секретарь в приемной, у дверей охрана, да? А я-то думала, что вы такой же, как и мы, простые смертные! А вы, похоже, чуть ли не новый русский, — горько рассмеялась она.

— Что это меняет?

— Все. Мой принцип — не иметь в друзьях богатых людей. Я ничего им дать не могу, а самой брать… Подаяния не принимаю.

— Надя, Надя, — покачал головой Алексей. — Вы максималистка. Не к Михину же пойдете? После того, как с ним тут обошлись, он вряд ли будет за вас. Не проводите меня?

— Дел много. — Девушка кивнула на гору грязной посуды. — Вы просто захлопните дверь.

— Что ж. До свидания, Надя.

— Всего хорошего, — холодно сказала она.

Леонидов вышел на улицу в прескверном настроении. Зачем убил на это вечер? Помочь хотел хорошему человеку? Ишь ты, принципиальная! А с Клишиным спала! «Свинья, — тут же разозлился он на себя. — Она этого не отрицала. Но и не подтвердила. Думай, сыщик. Думай…»

4

Неприятности на этом не закончились. У подъезда собственного дома Алексей увидел Соню. Она сидела на лавочке и грызла поджаренный фундук, вынимая очищенные орехи из маленького бумажного пакетика. Увидев его, Соня встала, смяла пакетик и метнула его в урну.

— А врешь, что верный муж! — с торжеством сказала она. — С работы уехал на час раньше, я туда звонила. У женщины был? Тайком на свидание бегаешь? Все вы, мужики, одинаковы!

— Согласен. Как видишь, место занято. Поезжай домой, девочка.

— Не хами. Я приехала к тебе в гости.

Алексей почувствовал, что устал с ней бороться. И невольно пожалел того бизнесмена, которого Соня хотела на себе женить. Надо бы с ним познакомиться, попросить, чтобы поделился опытом. Он же как-то избавился от этой нахалки! Как она узнала адрес? В справочной, по номеру телефона? У секретаря? Что теперь будет!

— Соня, я тебя не приглашал, — грустно сказал он.

— Раз приехала — войду. Между прочим, я уже два часа здесь сижу! В награду за терпение налей чашечку кофе, потом отвезешь меня домой. Между прочим, ко мне мужчины приставали. — Она одернула кофточку и указательным пальцем подкрутила кокетливый локон у виска. Алексей вдруг подумал, что внешне они с Надей очень похожи. Обе блондинки, сероглазые, миловидные, с аккуратными прямыми носами. Но на Соне не длинное платье, а бриджи в обтяжку, модные туфли без задников и кофточка с глубоким вырезом. Мужчины к ней приставали! Да она только об этом и мечтает!

— Хорошо, кофе налью, — кивнул он.

— Ну вот, на одно уже уговорила, — засмеялась Соня и первой вошла в подъезд!

Квартира Леонидова ее разочаровала. Соня, не снимая туфель, прошлась по комнате, заглянула в ванную комнату, на кухню и протяжно сказала:

— Знаешь, если бы не секретарша, которая отвечает мне по телефону, я бы не поверила, что ты коммерческий директор.

— И что теперь? — разозлился Алексей. — Отгрохать евроремонт и накупить в собственном магазине по закупочной цене шедевров бытовой техники? А если мое любимое занятие в свободное от работы время крутить ручку старинной мясорубки? Или ковры выбивать на балконе? Причем молотком!

— Ты чего такой злой?

— Устал. Ты выбрала неудачное время для визита.

— Да? Давай я тебе массаж сделаю. — Соня и в самом деле зашла со спины, положила руки ему на плечи и энергично начала массировать. — Лучше?

— Лучше будет, если ты отойдешь. — Он стряхнул Сонины руки и пошел на кухню ставить чайник.

Соня шла за ним, как приклеенная. «Все возвращается на круги своя, — уныло подумал. — Лучше бы я этого не знал. Лучше бы у меня до Саши никого не было…» К несчастью, рядом теперь не было и Саши. Еще год назад Леонидов не умел выпроваживать из собственной квартиры молодых красивых девушек. За год он этому так и не научился. Времени не хватило. И закончилось все тем, чем и должно было закончиться. Они оказались в постели, причем Соня не скрывала своего торжества.

— Подожди, я шторы задерну. — Алексей встал, отошел к окну, потом нашел в ящике стола коробочку с презервативами.

— Фу! — сказала Соня. — Мне так не нравится!

— Зато меня так больше устроит. — Он повалил Соню навзничь на кровать и в ответ на попытку очередного возражения против его действий сказал: — Ты можешь помолчать?

Она перестала проявлять инициативу и подождала, пока Алексей ее разденет. Потом самодовольно спросила:

— Ну и как?

Все, что ее волновало, это собственная неотразимость. Сексом она занималась так же, как длинноногие блондинки в порнографических фильмах: смешно закатывая глаза и издавая фальшивые стоны. Сам процесс ее нисколько не увлекал.

Потом он просто оставил ее, ушел в ванную и долго собирался с силами. Надо выйти и продолжить. А что, собственно, ей надо? Вот теперь она скажет. Он обернул вокруг бедер банное полотенце и пошел в комнату. Соня лежала на диване, в трусиках и его рубашке, и изо всех сил делала вид, что ей хорошо. Просто замечательно! Хотя в данном случае лично он о себе был другого мнения. Ничего замечательного он для Сони не сделал. Напротив.

— Тебе понравилось? — спросила она.

— Нет..

— Ты врешь!

— А ты? Хочешь сказать, что тебе понравилось?

— Умный. — Она вдруг всхлипнула и уткнулась в подушку. — Почему меня никто не любит? Я все делаю правильно, но у него получалось, а у меня нет!

— Да что там у тебя случилось? Можно было просто пожаловаться на жизнь, зачем этот постельный аттракцион устраивать?

Соня подняла голову. Слез не было. Спектакль продолжается. Алексей присел на кровать, стараясь держаться от нее подальше. Девушка агрессивна и неадекватно реагирует на происходящее.

— Он не хочет на мне жениться, — трагическим шепотом сказала Соня.

— Кто?

— Демин.

— Ты из-за несчастной любви, что ли, с ума сходишь?

— Я просто хочу хорошо жить. При чем тут любовь? Я красивая?

— Конечно.

— Почему тогда он не женится?

— А ты спрашивала?

— Да. Он не отвечает. Смеется.

— Соня, с тобой просто очень трудно. Если ты поставила перед собой цель выйти за него замуж, зачем ты пристаешь к другим мужчинам?

— Ну и что? — зло спросила Соня. — Подумаешь! Я с шестнадцати лет этим занимаюсь!

— Ради чего? Ради спортивного интереса?

— Хотя бы! Ты бы женился на мне?

— Нет. Я уже женат. И вовсе не желаю разводиться.

— А если я ей все расскажу? Твоей жене?

— Она не поверит, — спокойно сказал Алексей.

— И ты будешь ей врать?

— Буду.

— Все вы так! У всех кто-то есть: жена, любимая девушка, просто какая-нибудь дрянь, из-за которой вся жизнь наперекосяк, но по которой почему-то с ума сходят! Ненавижу!

— Психологический эксперимент закончен? Кофе варить?

— Сколько сейчас времени?

— Почти полночь.

— Я домой поеду.

— Отвезти?

— Автора!

— Не утруждайся.

— Кончай дурить и хватит изображать из себя роковую женщину. Хочешь ехать, я тебя отвезу. Не хочешь, спи тут, на диване.

— Хочу ехать.

— Это уже конкретно. Я только оденусь.

Он стал собирать разбросанную по полу одежду. В порыве страсти, можно и так сказать. Соня тоже оделась и подкрасила губки.

— Ну и как? — спросила она, тряхнув волосами.

— Очаровательно. Пойдем.

…В полночь они вышли из подъезда. Была прекрасная звездная ночь. Соня расположилась на переднем сиденье «Жигулей» и назвала адрес. Это было недалеко, чему Алексей несказанно обрадовался. Когда машина тронулась, Соня спросила:

— Почему ты меня повез? Не понимаю. Я же сказала, что доберусь на такси.

— Как джентльмен не могу этого допустить. На дворе ночь, ты будешь подвергаться опасности.

— Но как джентльмен ты не можешь со мной спать, будучи женатым! Что за логика?

— Мужская логика.

— Отвратительно! — передернула плечиками Соня.

— Мать на даче? — вздохнув, спросил он.

— Да.

— А кто такой Демин?

— Макс? Я что, про него говорила?

— Он на тебе не хочет жениться.

— Я просто не все еще использовала. Он не ты, Макса не пошантажируешь.

— Спасибо за комплимент. А от меня что надо?

— Ты еще недостаточно завяз. Потом скажу. «Мата Хари», — невольно хмыкнул он. А вслух сказал:

— Слушай, Соня, кончай эти свои игры. Давай я тебя на работу к себе возьму? У тебя не будет времени заниматься ерундой.

— Боишься? А может, жена все-таки поверит? Если я расскажу в подробностях, как ты ведешь себя в постели?

— Тогда точно не поверит, С ней я веду себя по-другому. Кстати, зачем ты сунула мне в «бардачок» сочинение Клишина?

— Может, не я сунула, — усмехнулась Соня.

— А кто?

— Кто у тебя визитки забывает в машине? И там еще надписано: «Наде». Про Надю твоя жена тоже не поверит?

— Мало ли кого и куда я на своей машине подвожу, — резонно заметил он. — Зачем ты взяла визитку?

— Затем. Расскажи мне про эту Надю.

— Это уже смешно.

— А мне нет. Она кто? Красивая?

— Это для тебя главный признак, по которому выбирают любимых женщин?

— Конечно! А что вам, мужикам, еще надо? Павел говорил, что мужчиной движет инстинкт размножения. Увидев генетически красивую женщину, он не может устоять.

— И ты на практике проверяешь его теории. Глупо. Хотя… Сам Клишин так и поступал.

— Что ты знаешь? — тут же вцепилась Соня.

«Неужели ревнует? — подумал он. — Ах, Павел Андреевич, некстати ты умер! Вот кто бы на сто процентов ее нейтрализовал!».

— Будто ты не в курсе, откуда у твоего воспитателя был такой богатый опыт, — вывернулся Леонидов.

— Он не со всеми подряд спал.

— Да? Тогда ты его явно перещеголяла.

— Ах, ах, ах! А ты кто? Что ж меня не выгнал, если такой хороший?

— А я нормальный человек, у меня все на месте, сама видела. А подумать я еще успею.

— Хватит, приехали. Мне в этот дом.

— Завтра на дачу поедешь? — спросил он, останавливая машину.

— Чего я там забыла? С твоей женой объясняться?

— Соня, надеюсь, ты сейчас в себе?

— Вполне! Я умная, красивая, неотразимая, что сегодняшним вечером и доказала. Чао! Привет жене! — Она выскочила из машины, громко] хлопнув дверцей.

«Самогипноз, — отметил Алексей. — Куда она пошла? Этому загадочному Демину сцену устраивать? Или рассказывать об измене, чтобы поревновал? Надо срочно выпить. Водки. Хорош, ничего не скажешь!».

Леонидов особо не терзался, он просто сделал, как все. Любой на его месте поступил бы точно также. Жена на даче, квартира свободна, a j дичь сама идет в силки. Ситуация стандартная,! выход из нее тоже стандартный. Зато теперь надо ехать на дачу и быть при этом белым и пушистым. Укрепившись в мысли, что надо срочно помириться с женой, он заехал в супермаркет, работающий круглосуточно. Стратегический запас водки на случай непредвиденных обстоятельств недавно прикончил Михин. Пришлось пополнить.

…На следующий день, в пятницу, он поступил еще более стандартно. Получив конверт с очередной зарплатой, заехал на рынок, перед тем как отправиться в Петушки. Закупив мяса на шашлыки, овощей, фруктов и еще всякой всячины, Алексей поверх сумок положил в салон «Жигулей» шикарный букет цветов. Совесть его не мучила, потому что вчерашний эпизод он изменой родине не считал.

Глава седьмая

ПАШИНА СЕМЬЯ

1

На шум мотора к воротам вышла Саша и загремела замком. Сначала он загнал машину на территорию, вверенную его заботам. Потом вылез из машины и протянул женщине, также вверенной его заботам, огромный букет роз.

— Что случилось? — испугалась Саша. Руки у нее бессильно опустились.

— А что могло случиться?

— Цветы? Мне?

— Любимой женщине. И еще это. — Он вынул из кармана пиджака коробочку, в которую продавщица ювелирного магазина упаковала золотую цепочку. Коробочка была перевязана кокетливым алым бантиком. — Зарплату дали.

— И где она? То, что от нее осталось.

Алексей послушно отдал конверт.

— Ты на себя сегодня не похож. Иди, я ужин приготовила.

Саша взяла цветы и коробочку и пошла в дом. Он с тяжелыми сумками — следом.

Накрывая на стол, жена словно бы невзначай спросила:

— А девушка сегодня не с тобой?

— Какая девушка? — Он сделал вид, что не понимает.

— Соня. Соседка.

— Ну, наверное, я не единственное средство добраться до ее дачи.

— Зато самое безотказное.

— Я думал, ты обрадуешься, перестанешь дуться. Улыбнешься хотя бы. Как ты себя чувствуешь? Как ты жила здесь без меня, Саша?

Она неожиданно расплакалась и бросилась ему на шею.

— Да что случилось-то? — растерялся он.

— Я тут все думала, думала… Мне плохо, Леша. Я все время представляю, как мой муж целует другую женщину, просто с ума схожу, и мне страшно даже не то, что ты уйдешь, мне обидно. Я знаю, ты слишком порядочный, чтобы оставить женщину с двумя детьми. Но разве дело в этом? Мне хочется, чтобы ты меня любил. А тут еще эти розы, духи. Похоже, ты откупаешься или замаливаешь грехи.

— Да ничего я не замаливаю. Люблю тебя, и все. Ну перестань реветь. Перестань. — Он отстранился. — Давай-ка ужинать. Как вы здесь, ты и Сережка? Как тетя Маша, молоко по-прежнему разбавляет? А тот зловредный сосед? С забором?

— Тебе, правда, интересно?

Он сел за стол и с энтузиазмом — сказал: — Ну конечно, интересно! Соскучился. Я мяса привез, пожарим завтра шашлыки?

— Завтра Вера Валентиновна в гости приглашала.

— Да? — он сразу насторожился. — Зачем?

— Просто познакомиться, соседи все-таки.

— Ты с ней общаешься?

— Так. Мне тут не слишком весело. У Сережки друзья, компания, они все время то купаются на пруду, то на велосипедах гоняют. А я одна.

— Я сегодня весь вечер буду тебя слушать. Давай посмотрим мой подарок. Открывай коробочку.

Увидев цепочку, Саша ойкнула: «Леша, зачем?», но он тут же надел украшение ей на шею. Спросил:

— Нравится?

— Нет, ты какой-то не такой. — Саша заглянула ему в глаза.

— Такой, такой. Если хочешь, пойдем завтра к этой Вере.

— Неудобно не пойти.

— А если там будет Соня? Ты снова будешь ревновать?

— Знаешь, я тебя ревную, когда ты где-то далеко, в городе. Здесь мне почему-то спокойно.

— Тебе везде за меня должно быть спокойно, — без тени смущения сказал он.

— А как там с Пашиным делом? Не нашли того, кто его отравил? — неожиданно спросила жена.

— А почему ты думаешь, что я знаю? Что я этим еще занимаюсь?

— Разве Михин больше не приходил? Не рассказывал?

— Ну тебе же это неприятно…

— Знаешь, Леша, нельзя же на тебя все время давить. Я эгоистка, скучаю и пытаюсь привязать тебя к себе. Мне просто тоскливо иногда, и я не слишком-то хорошо себя чувствую.

— Болит что? Ребенок? — испугался он. — Не знаю.

— Давай в город отвезу?

— Ничего, пройдет.

— А если случится что?

— Позвонить можно. Кстати, ты забыл? Мама приезжает! Будет кому за мной присмотреть.

— Мама?

— А разве телеграммы не было?

— Мать честная! Я даже не заглянул в почтовый ящик! Значит, надо ехать за мамой!

— Погоди. У нее билет на субботу. Значит, в воскресенье приедет. Утром и поедешь.

— А ты не помнишь, во сколько приходит поезд?

— Вечером. Это точно.

— Дырявая моя голова! И почему я не заглянул в почтовый ящик?

В почтовый ящик он не заглянул по вполне понятной причине: вчера вечером все его внимание поглощала Соня. Но Саша об этом знать не должна. И даже догадываться.

Весь вечер он был примерным мужем. Настолько примерным, что самому стало тошно. Выслушал жену, погулял с ней, в одиннадцать часов отправился спать на террасу. «Все равно, ты какой-то не такой…» — в итоге сказала Саша. И чтобы доказать обратное, он начал страстно ее целовать.

Примирение состоялось. Он пошел на все. Даже в гости к Вере Валентиновне. Если Саша хочет установить дружеские отношения с соседями, придется терпеть. Если он откажется, жена что-то заподозрит.

Вера Валентиновна напомнила о себе сама. Вскоре после полудня, увидев их в саду, подошла к забору и крикнула:

— Здравствуйте, соседи! А у меня все готово! Заходите, посидим.

— С удовольствием, — с фальшивым энтузиазмом откликнулся Алексей.

— Вера Валентиновна, а зелень для салата у вас есть? — спросила Саша.

«Она святая, — умилился вдруг Алексей. — Как можно бросить такую женщину?».

— Нет, у нас на участке — ни одной грядки! — с гордостью сказала Вера Валентиновна.

— Сейчас я нарву.

Саша нащипала салата, выдернула пару луковиц, нарвала укропу, немного петрушки. Он прихватил выпивку и фрукты и культурно, через калитку, отправился к соседям. Визит вежливости. Саша шла рядом.

Вера Валентиновна подготовилась: вынесла в сад небольшой столик и расставила вокруг шезлонги. Над столиком возвышался огромный красный зонт с надписями «Кока-Кола». Угощение на даче стандартное: шашлыки. Дама, привыкшая всю жизнь обходиться без мужской руки в домашнем хозяйстве, сама справилась с мясом и теперь раскладывала на мангале несколько шампуров.

— Пока жарятся шашлыки, предлагаю выпить за знакомство! — сказала Вера Валентиновна, едва соседи опустились в шезлонги.

На тарелках, расставленных на столе, лежали маленькие бутерброды — канапе. Сашина зелень оживила пейзаж. Бокалы Алексей узнал сразу: в таком же было отравленное вино для Клишина. Ему стало немного не по себе.

— Можно мне сока? — попросила Александра.

— Конечно, конечно. А мы с Алексеем Алексеевичем сейчас сделаем коктейль. Как?

— Немного можно, — согласился Леонидов.

Белокурая дама принялась смешивать в бокалах водку, сок и мартини. Коктейль оказался достаточно крепким, Алексей это сразу же оценил. Неужели Вера Валентиновна пьет? Они чокнулись и выпили. Хозяйка тут же начала готовить новую порцию, потом пошла за шашлыками.

Вскоре Вера Валентиновна опьянела и сделалась болтливой. Алексей слушал ее откровения, косясь на Сашу: получила, что хотела? Терпи. Хозяйка между тем заливалась соловьем:

— Я всю жизнь всего добиваюсь сама. Родилась в деревне, сама корову в детстве доила, сама дрова пилила на пару с матерью и в Москву потом сама перебралась. Наша деревня там, в западном направлении. — Она махнула рукой почему-то в сторону леса. Согласно расчетам Леонидова, там находился восток. Впрочем, какая разница? После третьего-то коктейля.

— А я думал, что вы дальше Садового кольца не выезжали, — усмехнулся Алексей. — Никак не деревенская.

— Вот как? Это мне лестно. Что касается деревни, еще в юности все надоело: и огород, и грязные местные речки, и вообще… Нахлебалась, до сих пор запаха распаханной земли не выношу. У племянника все тут культурно. Насос, душ, отопление. А так, ни за что в деревню не поеду! — Она совсем разошлась и плеснула в бокалы одной только водки. — Ну, за нормальную жизнь!

Алексей только пригубил, дама выпила все. Похоже, Саша за нее испугалась. И в самом деле: на улице жара! Даже под хорошую закуску это чересчур.

— Вот вы, Сашенька, молодец, второго хотите родить, — не унималась Вера Валентиновна. — А мне и одна дочка с трудом досталась. Чего стоило на ноги ее поставить! Когда двадцать пять стукнуло да в магазине на хорошем месте проработала пару лет, думаю, надо родить. Мужиков на дух не выношу, все такие инфантильные. Извините, не про вашего мужа. — Она подмигнула Саше и заодно Леонидову. — Вот и родила. Да. Командировочный какой-то подвернулся, из интеллигентов. Инженер, приехал в столицу пробивать проект. Неглупый, интересный, пожил у меня с недельку. Двадцать лет назад это было, тогда жизнь другая была, — невольно вздохнула она и подперла рукой отяжелевшую голову.

«Еще песни запоет, как простая русская баба, а гонору было! — невольно подумал Алексей. — Так, чувствую "Окрасился месяц багрянцем" уже близко. Мне, что ли, с ней запеть? На два голоса? Бедная Саша, надо отправить ее домой».

— Саша, тебе не жарко? — ласково спросил он. — Может, ты пойдешь?

— Вы извините, Вера Валентиновна, мне и на самом деле не слишком хорошо… — Александра поднялась и выразительно посмотрела на мужа.

— А мы с Алексеем Алексеевичем еще по одной выпьем, и я его вам доставлю, — развязно сказала хозяйка.

«Э, нет, похоже, это мне придется тебя относить, — подумал Леонидов. — Нет повести печальнее на свете, чем повесть — о законченном банкете… Дамочке частенько стресс приходится снимать. Это заметно».

Жена ушла, а он продолжал слушать лирические воспоминания Веры Валентиновны:

— Да, Сережа был такой милый… Ну приехал человек в командировку, жена на восьмом месяце беременности, в Москве больная мать, брат, с которым ссоры каждый день. Побрякушки, что ли, фамильные не поделили… Из благородных они, голубых кровей. И сам Сережа был такой интеллигентный, взятки давать не умел, бумаги ему все не подписывали. В наш магазин зашел случайно, подарок жене покупать, да так и не вернулся к своим, у меня заночевал. Я даже никогда не пыталась ему потом написать. Ну родила и родила. По собственной воле. Для себя. Мы с матерью семь лет одни прожили, без мужика, да не в городе, в деревне… Вот и Соне не везет, — неожиданно сменила тему Вера Валентиновна. — Судьба, что ли, такая? Дочка самостоятельная, тоже не умеет промолчать, когда надо. Этот Демин ее все ходит кругами, а ни мычит ни телится, хорошо хоть деньги с меня не требует…

— Какие деньги?

Она поняла, что про деньги заикнулась зря, махнула рукой:

— Деньги, деньги… Господи, везде нужны деньги! Дачу эту все равно придется отдать, а так бы в семье осталась. Но и скользкий же он мужик! Чем ему Сонечка не хороша? Вам Соня нравится, Алексей?

Отчество соседа дама уже не упоминала.

— Очень красивая девушка.

— Вот и я такая была. Не верите? — Вера Валентиновна вскинула голову, взгляд у нее был затуманенный.

— Давайте я вас в дом отведу? Жарко сегодня, после такого сытного обеда надо полежать, — сказал Алексей.

— Я в порядке. Думаете, пить не умею?

— Просто сегодня жарко.

Дама неуверенно поднялась с шезлонга. Он аккуратно повел Веру Валентиновну в дом. Там ничего не изменилось, только стало чище, пол на кухне был вымыт, на окнах висели чистенькие белые занавески. Алексей, поддерживая женщину под локоть, провел ее в комнату. Она неожиданно качнулась к комоду, взяла фотографию Клишина, стоящую в новой рамке и запричитала:

— Паша, Паша, ты меня так и не простил, Паша! — Вера Валентиновна, всхлипнула: — Да мы вместе с тобой это сделали. Все чужие, все, ты только и был свой, а теперь я одна, совсем одна… Соня! Соня, ты здесь?

— Здесь.

В дверях комнаты, опираясь о косяк, стояла Соня. Лицо у нее было злое.

— Стояли сорок минут — в какой-то дыре! Ненавижу электрички! — раздраженно сказала девушка и тут же накинулась на Алексея: — Тебе что, пьяные женщины интересны? Извращенец!

— Я просто помог человеку добраться до кровати, — начал оправдываться он.

— Сонечка, мы посидели с соседями. Ну выпили немного. Ты же сама хотела…

— Да помолчи ты, — оборвала ее Соня. — Не обязательно об этом кричать!

— Ба, да у вас тут целый заговор! — развел руками Алексей. — Кстати, завещание у Клиши-на кто из вас украл?

— Иди отсюда, — прошипела Соня, словно кобра, и даже замахнулась на него сумочкой. — Иди к своему выводку, а не то я устрою на вашей дачке такой скандал! Пожалеешь, что родился!

— Верю. — Он прошел мимо нее и со злостью захлопнул за собой дверь.

«Испорчены выходные. А завтра утром в город ехать. За мамой. Только ее здесь не хватало! Она, Саша, Вера Валентиновна и… Соня. Вот будет цирк!».

2

В калитку он не пошел, по старой привычке перемахнул через забор, и, будучи в состоянии алкогольного опьянения, приземлился не слишком удачно. Иначе говоря, Леонидов плюхнулся на землю. Сидевшая на вишне ворона возмущенно каркнула и сорвалась с ветки. Саша, читавшая под яблоней книгу, подняла голову и испуганно спросила:

— Леша, ты жив?

— Помер.

Он подошел и со стоном повалился на траву. Раскинул руки, замер, уставившись в голубое небо. «Война и мир. Аустерлиц. Я разгромлен и жду Наполеона».

— Тебе нехорошо? — посочувствовала Александра.

— Колено болит. Между прочим, ты согласилась на эти «гости».

— Я же думала, что она женщина. — Саша выразительно посмотрела в сторону соседней дачи.

— А она кто?

— Мужики и то так не пьют!

— Ну расслабилась женщина, с кем не бывает, — лениво сказал Алексей.

Облака на небе растянулись в цепочку. «Если я буду их считать, то усну», — зевнув, подумал Леонидов.

— Ты бы не лежал на солнце, — посоветовала Саша. — Иди на террасу, там прохладно.

— Быть может, ты права.

— Я всегда права. В коридоре, на сундуке белое ведро. Эмалированное. В нем хлебный квас.

— Ты святая!

Жизнь состоит из сна, еды, и загадочных совпадений. Предопределяющих. В тот момент, когда Леонидов шел в дом отведать холодного хлебного квасу, по ту сторону забора по направлению к писательской даче продвигался Игорь Михин. Они неминуемо встретились: взгляд Алексея Леонидова и темная кудрявая макушка старшего оперуполномоченного. Алексею ничего не оставалось, как окликнуть:

— Игорь! Ты почему идешь мимо? Настроение у него после трех коктейлей и рюмки водки было философское. Хотелось разделить его с кем-то. Разговор о смысле жизни вполне бы устроил.

— А я не к тебе сегодня. — Михин предусмотрительно остался по ту сторону забора.

— А куда?

— Имею несколько вопросов к Вере Валентиновне.

— Сейчас?

— Именно.

— Это ты зря.

— А кто мне помешает?

— Она.

— Вот как? Каким же образом? — удивился Михин.

— Потому что она спит. И я этому способствовал.

— Каким же образом? — еще больше удивился Михин.

— Я с ней пил.

— О как! Наш пострел везде поспел!

— Так что заходи. Квасу хлебного хочешь? Вся водка осталась там. — Алексей махнул рукой в сторону писательской дачи.

В это время на сцене появилась любимая жена. Она вышла из сада и спросила:

— С кем ты разговариваешь? А, Игорь Павлович! Да вы проходите, не стесняйтесь.

— А можно?

— Ну конечно!

Михин открыл калитку и вошел на территорию дачного участка Леонидовых. Саша деликатно ушла в дом. Игорь же опустился на крыльцо, поднял голову и, глядя в высокое голубое небо, сказал:

— Пекло-то какое нынче, а?

Все разговоры этим летом начинались с обсуждения погоды.

— Да, жарко, — согласился Леонидов.

В целях поддержать разговор о погоде, он пошел в дом и принес литровую кружку хлебного кваса. Употребил сам и протянул Михину:

— Спасибо, — сказал тот. — Вкусный квас. Как сам?

— Лучше. Я хотел сказать, лучше, чем Вера Валентиновна. Я все-таки мужчина, — похвастался Алексей.

— Жаль, что так получилось. Я имею в виду Веру Валентиновну. Мне до зарезу надо выяснить судьбу завещания Клишина. Сдается мне, Вера Валентиновна была в тот вечер у племянника. Тайно ли, по его ли приглашению, не знаю. Но завещание она выкрала, а его самого…

— Отравила, — закончил фразу Алексей. И добавил: — Это уже из области твоих фантазий.

— А знаешь, как погибли его родители? Вера Валентиновна сводную сестру терпеть не могла.

— Они родные только по отцу. История темная. После аварии они с Клишиным разругались вдрызг.

— Я в курсе, — вздохнул Алексей. — Слушай, Игорь, а можешь ты выяснить для меня, кто такой Демин?

— Какой еще Демин?

— Знаю только, что Максим. Похоже, Вера Валентиновна у него заняла много денег.

— Ну и что?

— Интуиция подсказывает мне, что на сцене появился прелюбопытнейший персонаж. Нужны подробности.

— Чепуха все это! — решительно сказал Ми-хин. — Демин какой-то. Клишина отравила собственная тетка. А Гончаровой снотворное в бокал с «Пепси» положила племянница. Хотя она это категорически отрицает.

— Как отрицает? — переспросил Алексей.

— Категорически, — засопел Михин.

— Я ее понимаю! Я тоже отрицал, что отравил Клишина. Категорически.

— Ничего, следователь ее дожмет.

— А как насчет Демина? Наведешь справки?

— Да что он им родственник, что ли?

— Вот ты это и проверь. Пойдем, Игорь, искупаемся. Плавки на-тебе есть?

— На мне все есть, я по делу сюда шел.

— Думаю, часика через два Вера Валентиновна будет вполне адекватна, и сможет ответить на твои вопросы. Саша! — крикнул он в дом. — Купаться с нами пойдешь?

— Нет, — сказала она, появляясь на пороге, — но возьмите детей. Они где-то на улице. Я сейчас соберу вещи.

Саша спустилась с крыльца и стала снимать с натянутой между столбами веревки плавки, покрывало и банные полотенца.

Купание было испорчено присутствием детей. Они намутили воду, чья-нибудь макушка то и дело скрывалась под водой и Леонидов вместо того, чтобы лежать на травке после купания, все время бегал по берегу, то и дело пересчитывая ребят.

— Раз, два, три… Принял пятерых, сдать должен столько же. Эй-эй! Кто там ныряет? Далеко не заплывать!

— Леха, не суетись, — лениво сказал Михин, который как раз лежал на травке.

— Вот когда у тебя будут свои… Серега! А ну вылазь! Губы синие! — рявкнул Алексей.

— Папа, ну еще немножечко!

— А пацан-то на тебя похож, — сделал ему комплимент Игорь.

Леонидов не стал его разубеждать.

Через два часа они собрали детей и отправились обратно. «Раз, два, три…» — пересчитывал по дороге Алексей. Сдав всех, он почувствовал невероятное облегчение. Вместе с Михиным они пошли на дачу Павла Андреевича Клишина. Михин долго и деликатно стучал в калитку, пока из дома не вышла Соня с полотенцем в руке.

— Не надоело? — спросила она. — Ломиться не надоело?

— Вера Валентиновна проснулась? — крикнул из-за забора Михин.

— Можете зайти, если вы не ко мне.

Они вошли в калитку и направились к крыльцу.

— И кто ты такой? — спросила Соня, глядя на Михина сверху вниз.

Она стояла на крыльце, а старший оперуполномоченный только-только собирался подняться по ступенькам. Но Соня, похоже, не собиралась его впускать, не установив личность. Алексей "вспомнил, что они друг другу не представлены.

— Я собираю информацию по делу об убийстве Клишина. Вот мои документы. — Михин достал удостоверение.

— А этот? — изучив документ и вернув его владельцу, кивнула Соня на Леонидова.

— Соседа не узнаете?

— Он что, ваш внештатный сотрудник? — фыркнула Соня.

— Я понятой, — буркнул Алексей. — Вдруг мы у вас бомбу найдем? Тогда я с удовольствием распишусь в протоколе.

— Что ж… — презрительно посмотрела на него Соня. — Проходите в дом, мама кофе пьет.

Вера Валентиновна сидела за столом в кухне. На голову было намотано влажное полотенце. Пахло кофе.

— Как вы себя чувствуете, Вера Валентиновна? — спросил Алексей.

— А вы? — не осталась в долгу хозяйка.

— Неплохо посидели, а? Вы еще не знакомы с Михиным Игорем Павловичем?

— Не имею чести, — сухо сказала дама.

— А он меж тем занимается делом вашего племянника. Которого убили, — подчеркнул Алексей.

— Ну а вы здесь при чем?

— Оказываю помощь следствию. Консультирую. Когда-то я работал в отделе по расследованию убийств.

— Кто бы мог подумать! — развела руками Вера Валентиновна. — А на вид такой приличный молодой человек! И что вы от меня хотите?

— Присаживайся, Игорь, — гостеприимно сказал Алексей за хозяйку.

Вера Валентиновна посмотрела на нею с откровенной неприязнью.

Усевшись в плетеное кресло, Игорь Михин важно спросил:

— На каком основании вселились в дом потерпевшего?

— Я наследница по закону, — отрезала Вера Валентиновна. — У Павла нет других родственников.

— У него был внебрачный сын, — возразил Михин. — Павел Андреевич составил завещание в его пользу.

— И где оно? — усмехнулась хозяйка.

— А то вы не знаете!

— Представьте себе. Если у вас нет доказательств, прошу оставить меня в покое. Голова раскалывается.

— Значит, вас к следователю вызывать? Повесткой?

— Вызывайте. Думаете, я не судилась ни с кем? Следователем меня пугает! Да меня и не такие пугали! И не тем! Испугалась! Убирайтесь отсюда! Ни слова не скажу!

— Ну, как хотите! — Разозлившийся Михин вскочил с кресла. В дверях угрожающе сказал: — Увидимся еще. У следователя.

Он выскочил из дома, Алексей же на минуту задержался.

— Прижали вас, да? — сочувственно спросил он.

— Отродясь с ментами дело не имела! — поджала губы Вера Валентиновна. — А еще коммерческим директором прикидывался!

— Вы бы вели себя поосторожнее, — заметил Алексей. — Алла Константиновна Гончарова тоже врала, а теперь лежит в морге. Разбилась на белом «форде». Какая досада! А перед этим ее накачали снотворным.

— Гончарова, Гончарова… Знакомая фамилия, но… Алла Константиновна? Не знаю такую! Мало ли Гончаровых на свете? Тот тоже был Гончаров.

— Кто?

— Каких только в моей жизни не было! И Гончаровых, и Петровых с Сидоровыми. У меня дочь есть, ради нее все. Вы-то хоть понимаете?

— Я понимаю. Если что, заходите, Вера Валентиновна, соседи все-таки.

— Да уж, соседи! И как можно после такого людям доверять? Я к нему со всей душой, а он ментов сюда водит! Допрашивает меня!

Алексею ничего не оставалось, как уйти. Михина он нашел возле Сони. Девушка шипела на него, как кошка, словно хотела выцарапать глаза. «А я еще поженить их хотел», — ужаснулся Алексей и счел разумным вмешаться:

— О чем спор?

— Девушка не хочет признаваться, что это она подсунула в твою машину конверт, — возмущенно сказал Михин.

— Не одна я в этой машине езжу, — тут же отговорилась Соня.

— Соня, кроме тебя у Клишина больше не было доверенных лиц на ту часть «Смерти», — заметил Алексей. — Он очень мудро задействовал персонажи. Сначала его сын решил упрятать в тюрьму отчима, потом племянница — засадить злую тетку, потом ты — профессора Гончарова, чтобы отвести подозрение от матери. Так?

— Ну и что? Если мама действительно Павла не убивала?

— Откуда такая уверенность?

— Потому что она моя мать! Этого мало?

— Нужны доказательства. Алиби у нее есть?

— Что вы привязались?! Да уйдете вы отсюда наконец или нет?!

Она побежала в дом, оставив их в недоумении. Через минуту вылетела оттуда и сунула в руки Михину пару листков со словами:

— Вот, это все. Больше у меня ничего нет. Оставила себе на память. Забирайте! Дело возбуждайте! Только мама его не убивала!

Она опять исчезла в доме, они услышали, как щелкнул замок. Теперь входная дверь была заперта изнутри.

— Какая нервная девушка, аты мне ее в жены предлагал, — усмехнулся Михин и заглянул в первый лист. — Продолжение «Смерти»! Так я и думал! Хочешь почитать?

— А ты?

— Очередной блеф. Заигрался Павел Андреевич. Читай первым.

Алексею ничего не оставалось, как вновь погрузиться в творение Клишина. Итак, очередная клевета. Теперь он в этом не сомневался.

«Смерть на даче». Отрывок

«…девочка. Говорят, мужчины страстно мечтают о сыновьях. Мне же, напротив, всегда хотелось, чтобы рядом со мной росла маленькая девочка. Светленькая, хорошенькая, как куколка, пахнущая материнским теплом и молоком. Чтобы эта девочка улыбалась по утрам только мне, а на ночь целовала в щеку и желала спокойной ночи. Я хотел бы вдохнуть в нее жизнь, сделать совершеннейшей из женщин. Я хотел создать идеал.

То, что получилось, меня ужаснуло. Она внимала мне жадно, но, похоже, все понимала по-своему. Сначала надо было излечиться самому, прежде чем браться за работу Пигмалиона. Моя Галатея вышла отвратительной. Хотя физически совершенной. Я смотрел на нее, и казалось, что вижу чудовище!

Соню всегда и везде принимали за мою родную сестру, так мы с ней похожи. Она была и беленькая, и хорошенькая. Желтый цыпленок в оранжевом платье с золотистым бантом, которого я выводил во двор, где в детской песочнице возились другие, конечно же не такие совершенные, как она, дети. У Сони всегда было много игрушек — Вера откупалась, чем могла. Она работала, как проклятая, спихнув девочку на руки мне. Я взялся за это охотно. За воспитание самого совершенного в мире ребенка. Соня сразу же невзлюбила плюшевых медвежат, лопоухих зайцев, кукол со стеклянными глазами и пучками искусственных волос. В детстве она любила только одну игрушку — меня. Беря в руки очередного клоуна, одетого в яркий костюм, крутила его с минуту в руках, потом рассерженно бросала на пол:

— Ты красивее.

— Разве? — пытался бороться я с ее скверным вкусом.

— Не такие синие, как у тебя, — говорила меж тем она, выковыривая пластмассовый глаз. А выдирая волосы у очередной куклы, рассерженно заявляла: — Не такие желтые! Не такие!

Ребенок, что с нее взять!

.— Зато его можно посадить, и он никуда не денется, — резонно замечал я, поднимая бедного клоуна. — Он не убежит по своим делам, а будет в компании других кукол пить понарошечный чай.

— А стишки он умеет придумывать? Про краба? Паша, расскажи!

И я послушно заводил свою шарманку:

— Жил-был краб, восемь лап, белые носочки, ползает в песочке…

Стихи Соня так и не научилась сочинять, она вообще была девочкой практичной, всегда лучше считала, чем читала. Это у нее от Веры.

Вера… Она старше меня на десять лет, они с моей матерью сестры по отцу, я называл ее просто Верой и обращался на ты. Сколько я помню, сводные сестры всегда враждовали. Война разгорелась из-за бабушкиного наследства. Та умерла, оставив завещание, согласно которому огромный старый дом и усадьба в полгектара отходили к обеим сестрам в равных долях. Вера хотела денег, она всегда хотела только денег. Моя мать никак не соглашалась свою долю ни уступить, ни продать, говорила, что в этой усадьбе ее корни и предки не простят, если чужие люди будут хозяйничать в доме и в саду. Это было с ее стороны простое, ничем не мотивированное упрямство, у нас тогда уже была и эта дача, и свой огород, но тот деревенский дом в ста километрах от Москвы, где мать родилась, отдать целиком в чужие руки она не хотела.

Со временем там все пришло в упадок: дом, усадьба. Старые яблони засыхали, сад зарастал, а сестры все никак не могли договориться. Едва приезжала одна, как тут же появлялась другая, словно чувствовала соперницу. И разгорался очередной скандал. Тогда я предпочитал уходить в сад. До сих пор помню, как, будучи мальчишкой, с упоением повторял загадочные, непонятные названия, пробуя их на вкус, словно сами яблоки: штрифлинг, пепин-шафран, анис… Я еще помню изумительные кусты смородины. В июле их ветки провисали до самой земли под тяжестью плодов. Ягоды были кислые на вкус, но такие ароматные! Мама клала их в чашку, заваривая чай. Детство, ах, это детство!

Прошло несколько лет, мои отношения с родителями разладилась. И мать, и отец были против того образа жизни, который я вел. Против профессии, которую считали несерьезной. Особенно возмутились, когда узнали, что я подрабатываю манекенщиком. Я злился на родителей, и тетка стала мне ближе, чем кто бы то ни был. Вера часами могла обсуждать мать, и, каюсь, я был ее согласным собеседником.

Время шло, родители мне теперь откровенно мешали. Но я вынужден был жить с ними, с этими людьми, которые абсолютно меня не понимали! Мать была просто домашней курицей, она слишком уж меня опекала, причем такой мелочной, настойчивой заботой, что становилось тошно. От ее приставаний, советов, от немыслимого количества еды, которое она старалась в меня запихнуть. Отец же изводил дачными делами, разговорами о заводе, на котором работал, попытками развернуть меня лицом в сторону другой, «мужской», по его мнению, профессии. Для чего звал в гараж к работягам или на улицу, под березу — забивать в домино козла.

Со скуки я изучал типажи. Игроков в домино, маминых коллег. Забыл сказать, что отец-то мой был простым работягой, зато мать — директором детской библиотеки. За библиотеку я ей безмерно благодарен, потому что она не жаловала больничные, и с гипсом на сломанной руке или соплями в носу я оказывался там, среди книжных полок. Среди наваленных в книгохранилище журналов, которым пришел срок быть списанными из читального зала.

Именно среди этой макулатуры все и случилось: открылся невидимый кран, мысли потекли, словно вода, и я вдруг увидел свою жизнь с того момента, от той книжной полки, и до самого конца, до стакана с отравленным вином. А когда увидел, то уже ничего не захотел менять.

Меня как писателя она откровенно не жаловала. Моя читающая мать. Толстой, Достоевский, Пушкин, Гоголь — они были титаны! А Павел Клишин — бездельник. Когда я говорил, что прежде чем стать классиком, Пушкин был той же попсой, она возмущенно махала на меня руками: "Паша, не смей, это же святое!" Она хотела, чтобы я женился, остепенился и стал работать в газете. Был нормальным человеком, а не болтался по случайным женщинам, пробавляясь случайными публикациями. Словом был сыном, которым можно гордиться.

Мои родители три года назад погибли в автокатастрофе. Что поделаешь, автомобиль — самый опасный вид транспорта. Некоторые обстоятельства этой трагедии мне и сейчас не хочется вспоминать. Умерла их общая родственница, смерть на время примирила враждующих сестер, они вместе ехали на поминки. Отец вез обеих на своей старенькой «копейке», дело было зимой, дорога скользкая, а на шипованную резину мать все время жаловалась. Уже за городом машина вдруг потеряла управление на опасном повороте, вылетела с трассы и упала в кювет. Снега в том году было мало, а склон оказался слишком крутой. Несколько раз машина перевернулась. Вера сидела сзади, и осталась жива. Отделалась переломом и огромными синяками. Она-то все потом и рассказала, перемежая повествование словами: "Ну что я могла, Паша, а? Что я могла?" Я невольно морщился. По словам врачей, отец погиб сразу, а мать была еще жива, когда Вера выползала на шоссе в ужасном, по ее собственным словам, состоянии. Она все время при этом говорила, что машин на дороге не было, первый попавшийся, в конце концов, телефонный автомат не работал. — Но не думаю, что тетка слишком спешила. В итоге мать потеряла много крови и умерла от переохлаждения. «Скорая» приехала поздно.

Вера продала дом наших предков, очень выгодно продала, она это умеет, и у фирмы «Вера» появился еще одни торговый павильон. Я не возражал. Уступил ей сразу, подписал бумаги. Потому что просто не хотел ее видеть. Конечно же, она вовремя не вызвала помощь не из меркантильных побуждений, а просто потому, что на шоссе не было машин. К ней теперь все равно вернулось это зло: ее фирма обанкротилась. И я ни за что не скажу Максу, чтобы он отсрочил платежи, хотя и имею на него некоторое влияние. Да что там! Огромное! Даже слишком, чтобы он мог в чем-то мне отказать.

А что касается Софьи, она просто не знает, чего хочет. Этот избалованный ребенок ни в чем не знал отказа. Она уверена в собственной неотразимости, и, кстати, напрасно. Благодаря мне, она научилась навязываться. С некоторых пор Соня мне неинтересна, и я ее откровенно избегаю. Но она умеет доставать человека, и проявляет при этом сумасшедшую энергию. Мне жаль мужчину, на которого она положит глаз. Знаю, что Вера много пьет. Алкоголь поддерживает в ней иллюзию, что жизнь удалась, что все мужчины сволочи, и надо самой вбивать в стену гвозди, все до одного. Надо было познакомить их с Аллой, они похожи, только Алла более рационально использует мужчин. По крайней мере, она с ними спит. О любовниках Веры я не слышал.

Конечно, Вера на многое способна, она, как та лягушка в банке с молоком, будет работать лапками до тех пор, пока не собьет кусок масла и не вылезет вон. И самое главное, что из-за этого жирного куска она потопит всех, кто будет плавать в той же банке.

Впрочем, все это теперь от меня далеко. Я занят сейчас развязкой собственной драмы, и отпущенное мне время заканчивается. Поэтому…»

— Поэтому? Что поэтому? — заволновался Михин, тоже прочитав записи Клишина. — Больше у девушки ничего нет?

Алексей пожал плечами:

— Видимо, это все.

— Нет, каково, а? — возмутился вдруг Игорь, — и ты еще хочешь сказать, что Вера тут ни при чем?! Да она собственную сестру угробила! Пойдем отсюда, из этого гадюшника!

— Не доказано, — сказал Алексей, догнав его у калитки.

— А ты сам у нее спроси. Ничего, следователь ее дожмет!

— Сделай мне ксерокопию этих листков.

— Зачем?

— Собираю произведение в целом, — вздохнул Алексей.

— Понравилось, что ли?

— Ничего. Кстати, про Макса кусочек прочитал?

— Ну и что?

— А ты не думаешь, что это тот самый Демин?

— Уговорил. Личность надо устанавливать. — Они уже были у дома Леонидовых. — Тебе позвонить?

— Не зайдешь?

— У меня дела.

— У меня тоже. Завтра с утра в Москву ехать. Ну, давай.

Они распрощались. На крыльцо вышла Саша.

— Что это вы там так раскричались?

— А ты спала?

— Уснешь тут! Слушай, эта твоя Соня — истеричка. Ты ее опять завтра повезешь?

— Не знаю. Я рано поеду.

— Пойди отдохни, — улыбнулась Саша. — И я рядом с тобой полежу.

Уже лежа на террасе Леонидов неожиданно рассмеялся.

— Ты что? — поднялась на локте жена.

— Никогда не думал, что окажусь таким бестолковым свидетелем! В тот вечер, когда убили Клишина, здесь настоящее столпотворение было: Солдатов на своей машине приезжал, потом появился Аллин «форд», Гончаров на старых «Жигулях», и бог знает, кто еще! А я спал, как сурок, и ни черта не слышал! Свидетель!

— Ну, во-первых, здесь, как пятничный вечер, появляется много машин. Люди едут на дачу. Я уже давно перестала смотреть, кто приезжает и зачем. Почти всю ночь шум моторов, фары светят, дверцами хлопают. А ночью молодежь начинает ночные купания устраивать, костры жечь, музыку слушать. Во-вторых, Клишинская дача — последняя в нашем ряду, у леса стоит. С той стороны проселочная дорога, поэтому не обязательно через деревню проезжать, можно заехать в те ворота, в которые сам Павел и заезжал. В-третьих, ты в тот день очень устал. Ну откуда мы знали, что на соседней даче случится убийство?

— И чего мы с тобой именно в тот вечер гулять не пошли?

— Ну, знать бы, где упасть…

— Понятно. Дачи, дачи! Человека убьют — никто и не услышит. Не страшно тебе?

— А у меня баллончик с дихлофосом на окне, если кто полезет, я брызну.

— Ох уж мне эти народные средства! Давно надо было газовый пистолет привезти. Ты сама подумай — рядом убийца разгуливал, а мы дрыхли!

— У тебя тоже много врагов? Признавайся! Выдавай свои тайны! Что ты натворил, пока меня дома нет?

Он вдруг вспомнил Соню и закрыл глаза:

— Сплю.

— Устал? Ладно. Отдыхай, Леша, а мне не спится. Пойду возьму книгу…

3

Алексей не помнил, как задремал, а проснулся, услышав женские голоса. Разговаривали на улице. Он насторожился.

— Я бы на вашем месте за мужем следила, а то он на всех женщин вешается. Пока вы тут с животом на даче сидите, Лешенька развлекается, как хочет, и не только со мной!

Леонидов кубарем скатился с кровати, на цыпочках подошел к окну. Отодвинул занавеску и увидел, как со своей стороны навалилась на забор Соня и нарочно говорит громко, чтобы слышно было не только Саше, которая тоже стояла у забора, но с противоположной стороны. Он замер от ужаса: что сейчас будет! Но Александра, вопреки ожиданиям, сказала очень спокойно:

— Не надо считать меня глупее себя. Девушка, я старше вас на десять лет и кое-что в жизни повидала. Вы сейчас по-детски мстите моему мужу за то, что он знает правду и о вас, и о вашей матери, про ваши аферы с завещанием и то, что вы здесь незаконно находитесь. Не надо, это не пройдет.

— Да он спал со мной, слышите, спал!

— Не выдавайте желаемое за действительное. Вы себе льстите. Вы давно около моего дома крутитесь, и около моего мужа, но у нас в семье все в порядке. Не поссорите нас, не получится.

— Да сами у него спросите! Кобель ваш Леша, как и все! Да хотите, я в деталях вам все расскажу?

— Да? А видеокамеры у вас с собой случайно не оказалось? — с откровенной иронией спросила Александра.

— Представьте себе, нет! Бедновато живет ваш коммерческий директор! Нет у вас видеокамеры! Да я докажу сейчас, что дома у вас была! Опишу ваш убогий интерьер!

— Это ничего не значит. Мой муж — вежливый человек, если бы к нему пришли гости, он не стал бы держать их на пороге.

— Дура! — не выдержала Соня.

— Я уже слышала, как вы, девушка, можете устраивать скандалы.

— Кретинка! Бывают же такие дуры!

Тут Леонидов не выдержал. Выскочил из дома и понесся туда, где разгорался скандал. Как только Соня его заметила, с откровенным возмущением спросил:

— Слушай, когда ты, наконец, оставишь нас в покое?

— Вот и наш коммерческий директор! Наш с вами общий возлюбленный, Александра, не знаю уж, как ваше отчество. Ну что, Леша, поделись со своей женой подробностями наших интимных отношений.

— У вас наследственная семейная фантазия, что у покойного писателя, что у тебя. Саша, иди в дом, я скажу девушке два слова на прощанье.

— Можешь при мне, я знакома с ненормативной лексикой.

— Нет, ты, пожалуйста, иди.

Саша пожала плечами и ушла. Соня злорадно улыбалась:

— Ну, как? Будешь еще лезть не в свое дело?

— Буду! И еще активнее, чем раньше!

— Ах, та-ак? Я забыла твоей Сашеньке про Надю рассказать, которую ты иногда подвозишь!

— Между прочим, если тебе не знаком этот факт, твой драгоценный Паша был ее любовником. — Леонидов здорово разозлился. — И был от нее без ума. Не избегал ее, как тебя, а, напротив. Она, похоже, всех мужиков у тебя увела? Ох и девушка, далеко тебе до нее, роковая ты наша! Неотразимая!

— Вранье! — закричала Соня. На глазах у нее выступили злые слезы. — Паша никого, кроме меня, не любил! Он просто не мог на мне жениться, потому что я двоюродная сестра!

— Да что ты? Он в тебе просто разочаровался. Ты подумай об этом на досуге, полезно. А к моему дому и к моей машине больше не подходи, тем более, к моей жене. Жене, поняла? Это только такая молодая дурочка, как ты может вообразить, что достаточно переспать с мужчиной, и он тут же разведется и женится на ней. Да тобой просто вее пользуются, а ты дурочка, вообразила, что никто не может устоять.

— Врешь! Ты нарочно врешь, чтобы жена слышала! Я поняла!

— Ничего ты не поняла, подрасти сначала.

— Ну, я тебе еще устрою! — мстительно сказала Соня, — Времена, когда моральный облик члена коллектива обсуждался на товарищеских судах, давно прошли, ты их не застала. Можешь подать жалобу в народный суд или обратиться в местную партийную ячейку, в доме напротив как раз бывшие коммунисты живут. — Алексей кивнул на бревенчатый дом под железной крышей.

— Ну я тебе„. Запомнишь ты меня!

Соня кинулась в дом. Услышав, как хлопнула дверь, Алексей с удовлетворением кивнул. А ведь Клишин его предупредил! Жаль только, эта часть записей поздно попала в руки.

Когда он вернулся в дом, Саша сидела на диване и плакала.

— Саша, ты что? Ты так, достойно с ней держалась, я даже не ожидал. Вежливо, корректно. И очень умно.

— Обними, меня всю трясет, — попросила Саша.

Он сел на диван, рядом, крепко ее обнял. Саша несколько раз подряд спросила:

— Она врет, да? Врет?

— Конечно, врет!

— И ничего у вас не было?

— Конечно не было!

— И Нади не было?

— Надя была. Она племянница одной моей знакомой, которая заказала на фирме компьютер, я отвез его к ним домой и помог подключить. Это очень хорошая девушка, я вас обязательно познакомлю.

Саша почти успокоилась, перестала дрожать, некоторое время они сидели на диване, обнявшись. Вдруг за окном раздался длинный гудок. Потом еще один. И еще.

Саша вздрогнула и отстранилась.

— Что это? — спросил Алексей.

— Автолавка приехала, хлеб привозят из райцентра, ну и продукты кое-какие. Я всегда туда хожу. Там весело.

— Надо нам что-нибудь купить? Хлеба свежего?

— Да вроде бы все есть…

— Я тоже хочу, чтобы было весело! — решительно сказал он и поднялся с дивана. — Пойду куплю хлеба.

— Заодно купи и подсолнечного масла. Без холестерина. Деньги в кошельке. Кошелек на комоде.

— Ну на хлеб и подсолнечное масло у меня хватит.

Честно сказать, он надеялся, что в автолавке будет пиво. Общение с юными истеричками изматывает, как ничто другое. Леонидов нашел в кармане пиджака портмоне, схватил сумку и вышел из дома.

Машина стояла у колодца, центра Петушковской Вселенной. Это была обычная «Газель», из которой двое мужчин выгружали картонные коробки. К машине вереницей тянулись люди с сумками в руках. Жара уже была не такой изнуряющей, как в полдень, но они все равно были похожи на вареных раков — красные, распаренные.

Алексей оглядел сгрудившихся у «Газели» особей человеческих и ему в самом деле стало весело. Рядом стояла дама в модной соломенной шляпе и длинной юбке, с увядающим листком подорожника на носу и в старом полинявшем купальнике вместо верхней части туалета. Мужчина в спортивных трусах и почему-то в подтяжках на голое тело внимательно смотрел, как из «Газели» выгружают пиво. Бабулька лет семидесяти в подростковых шортах и тельняшке пересчитывала мелочь, лежащую на сухой ладошке. Полуголые дети заглядывали за спину продавщице и орали не своим голосом:

— Хотим волшебный сундучок! Леонидов посмотрел вниз, на собственные рваные штаны, голый живот, на пальцы, вылезающие из дыр старых тапок, и от смеха прикусил губу. Колоритно! Но ведь дача же!

— Вот вам, не орите, — сказала такая же распаренная, как и все, продавщица, кивнув на одну из коробок, в которой лежали чипсы, сухарики, кукурузные палочки и растаявшие шоколадки.

«Вот что такое волшебный сундучок», — догадался Алексей, но тут продавщица не своим голосом закричала:

— А где малахитовая шкатулка?!

«Малахитовой шкатулкой» оказалась жестяная коробка из-под чая, производство Китай. Она была зеленого цвета, и в ней лежала мелочь, на сдачу. Первыми к автолавке, начавшей торговлю, с визгом метнулись дети. Взрослые ждали и сплетничали о том о сем.

— Мой пруд совершенно пересох! — пожаловалась дама с подорожником на носу. — Сначала черпали воду, и хватало, а теперь овощи нечем поливать, не то, что кусты или деревья. Картошка в земле испечется, если еще пару недель продлится эта жара!

— Да… А у меня яблочки начинают отваливаться, — пожаловался мужчина и щелкнул подтяжками.

— Яблочки! Да хоть все бросай, и пусть засыхает! Ну не наносишься воды! — горестно покачала головой бабушка в шортах и тельняшке.

— Слышали, цистерна подорожала? — шепотом сказал мужчина.

— Как подорожала?! — охнула дама и поправила подорожник на носу.

— Так. Возят калымщики по дачам и предлагают: хочешь, чтобы выросло, покупай. Нажился кто-то на такой погоде!

— Нет, лучше уж картошку купить, — сделала вывод бабушка, сосчитав, наконец, мелочь.

— А сколько она в этом году будет стоить?

— А сейчас сколько стоит? Пятнадцать рублей за килограмм молодая, и не падает цена-то!

— И что, продолжают покупать воду?!

— У кого деньги есть, тот берет.

— Деньги… Вон они, богатые, у них и насос есть. Слышно, как воду качают с утра до ночи, а мы что? Пенсионеры.

Бабушка в шортах кивнула на клишинскую дачу. Алексей так понял, что на нее, хотя до дома было метров сто, не меньше.

— Да что они, на грядки качают, что ли? Душ принимают по десять раз в день, — вмешалась женщина в ситцевом сарафане. Новый персонаж.

— Воды не жалко! Все в пруду купаются, а эти ишь ты, интеллигенция! — высказался мужчина в подтяжках.

— А кто они вообще этому писателю, что-то раньше я их здесь не видела? — спросила слегка обидевшаяся за интеллигенцию дама в подорожнике.

— Может, сами его и кокнули, чтобы наследство получить, — предположил кто-то.

— А не нашли еще, кто?

— Найдешь! Как же! Все ходили по домам, спрашивали, да мне жена наказала: молчи, Петька, не будь дураком. Затаскают потом, и — пропало лето.

Алексей встрепенулся: кто сказал? Товарищ в подтяжках? Он.

— А что видели-то? — шепотом спросила «тельняшка».

— Да все что-то видели, только с милицией связываться неохота. — Мужчина вновь щелкнул подтяжками по объемистому животу.

— И то.

Бабулька покачала головой в детской панаме, а мужчина, понизив голос, загудел:

— Что, я буду говорить, как «Жигули»-четвер-ку едва бампером не зацепил часов в девять вечера, когда мы с папашей из города ехали? Они бросили машину на дороге, чуть ли не в лесу, а я, сова, что ли, в сумерках ее, темную, разглядеть? То ли красная, то ли бордовая. Черт знает.

— Это в тот вечер, когда писателя убили?

— Кажись, в тот.

— И не сказали?

— Что я, дурак?

— А я видел, как двое мужиков ночью возле ихнего дома крутились, — вмешался дедок в семейных трусах и белой майке. Леонидов похолодел, а дедок, вытирая пот со лба, заявил: — А что мне на них, кидаться? Оба — здоровые лбы, наверняка бандиты. Свяжешься, потом и самого пришибут. Один такой огромадный! Кулаки, как гири!

— А ко мне Павел Андреевич звонить приходил часов в восемь вечера, — неожиданно сказала женщина лёт сорока. В ее одежде Алексей не обнаружил ничего примечательного. Зато слова… — Это было в тот вечер, когда его убили. Он все с каким-то Аркадием Михайловичем по нашему телефону разговаривал, что-то про жену, которой плохо, потом отдал мне деньги за звонок и ушел. Я тоже не стала говорить милиции. Должно быть, сами найдут, нам-то зачем лезть?

— Правильно! Я тоже видела какую-то большую машину, когда мы с Витенькой в лес пошли шишки для самовара собирать. Ну пристали ко мне и дед, и внук: давай им самовар обязательно на шишках! Какая разница? Пошли. Такую машину — и оставили без присмотра в лесу! Только не знаю, к писателю', или не к писателю приехали, вроде как спрятали в елках, а может, за кустики пошли, или тоже за шишками. — Женщина в тренировочных штанах и резиновых шлепанцах на босу ногу, высказавшись, развернулась к продавщице:

— Ну что, торгуете уже?

— Заказывайте, женщина. — Продавщица достала из кармана калькулятор и подвинула к себе «малахитовую шкатулку».

— Бабушка первая занимала. Берите, бабушка!

— А что за машина-то в лесу была? — осторожно вмешался в разговор Леонидов.

— А? — Женщина в тренировочных штанах посмотрела на него, но, не установив личность, отмахнулась. — Джип какой-то, крутые на них гоняют.

— Будут тебе крутые шишки собирать! Мужчина в подтяжках, стоявший в очереди за бабулькой, подержал ей сумку, пока туда складывали хлеб, и сказал продавщице:

— Девушка, а мне пива. Пять бутылок. Дальше разговор перекинулся уже на цены и ассортимент, люди рассматривали дату выработки на банках с консервами, вздыхали, услышав, сколько чего стоит, и интересовались, свежий ли хлеб. Алексей тоже взял два батона, бутылку подсолнечного масла без холестерина и пару пива. Ему уже было невесело.

«Чего только не узнаешь, стоя у «Газели» с продуктами! — сокрушался он на обратном пути. — Оказывается, только я спал, а люди за шишками для самовара в десять часов вечера ходили! И главное, все молчат, ну что ты с ними сделаешь? Правильно: никто не хочет связываться с милицией, да еще летом. Все приехали отдохнуть, а тут убийство. Не нужно здесь, в деревне, никакого расследования, только по-I кой и тишина. Ах, Вера Валентиновна, была ты | все-таки здесь! Это твои «Жигули» четвертой модели мужчина в подтяжках чуть бампером не зацепил. А Гончарову, значит, звонил сам Паша, только голос своего любимца профессор, почему-то не узнал. Хотя, что тут странного? Голос Клишин слегка изменил, а профессор — человек рассеянный. Только звонил Павел Андреевич почему-то в восемь часов вечера, то есть, заранее, когда Алла Константиновна вообще еще на даче не появлялась. Как раз к десяти Гончаров и подъехал. Но зачем все это? И что за джип был в лесу? Имеет отношение к писательскому делу, или нет?».

Дома он сдал жене купленные продукты, открыл бутьшку пива, и, утоляя жажду, невзначай поинтересовался:

— Саша, ты не знаешь случайно такого Демина?

— Демина? Довольно-таки распространенная фамилия. Какого-нибудь, конечно, знаю.

— Макс Демин. Не учился ли он с Клиши-ным в одной школе? Вообще, были у него друзья с именем Максим, Макс?

— Друзей было мало, но ни одного Максима. Я не помню такого человека, Леша, он не из школьных приятелей.

— Что ж, попал пальцем в небо. Жаль. Почему-то я уверен, что они — давние знакомые. Тот приятель, что гостил на даче у Клишина, и разговор с которым он описал, без сомнения, Демин. Такая доверительная дружба бывает со школьной скамьи.

— Или со студенческой.

— Тоже верно. Михин найдет, на то он и опер, и неплохой..

4

Утром он поехал в Москву. Из-за собственной глупости пришлось совершить крюк: сначала Алексей заехал домой, где в почтовом ящике и в самом деле лежала телеграмма. Жена сказала, что поезд приходит вечером. Но заглянув в телеграмму, Алексей понял, — остается очень мало времени. И сломя голову помчался на вокзал. Вид у него был такой, что сошедшая с поезда мама подозрительно спросила:

— Что-то случилось?

— Абсолютно! — коротко ответил он женщине, давно уже привыкшей к его манере выражать мысли и чувства.

— Ой, Лешка, темнишь, — погрозила она пальцем.

— Как отдохнула? — спросил Алексей и погрузился в санаторно-курортные впечатления. Выслушав все (то есть сделав вид), радостно сказал: — Мама, как я рад, что ты наконец с нами! Как нам тебя не хватало!

На что мама с иронией ответила:

— Абсолютно.

От его услуг в качестве шофера она категорически отказалась. Сказала, что всю жизнь прожила без машины и на дачу к снохе как-нибудь доберется сама. А он пусть идет и спокойно работает. Потом мама вновь начала взахлеб рассказывать об отдыхе на юге. Вечером, когда уставшая родительница улеглась наконец спать, Леонидов позвонил "Наде. Заказав компьютер, Алла Константиновна предусмотрительно оставила ему номер домашнего телефона.

— Надя, это Алексей Леонидов, — тихо сказал он, услышав в трубке знакомый голос.

— А…

— Вы заняты? — Он слегка насторожился. Голос у девушки был странный. Какой-то безжизненный.

— Просто не хочу ни с кем говорить.

— Что-то случилось?

— Да, случилось.

— С вами?

— Нет, у дяди инфаркт. Уже второй. Все плохо, Алексей Алексеевич.

— Когда же он…

— Позавчера. Пришла из университета вечером, а он лежит в прихожей, даже до телефона не смог дойти.

— Почему в прихожей? У него кто-то был?

— Не знаю, какая мне разница? Я только сейчас из больницы приехала, вещи кое-какие собрать. Он в реанимации, эту ночь не спала и сегодня вряд ли удастся.

— А ваши родители? Они не приедут?

— Мама сегодня должна выехать, а мой отец… Он умер год назад. Тоже инфаркт. Ну почему у них, у Гончаровых, такое слабое сердце? Ведь дяде всего только пятьдесят пять, папе немного за шестьдесят было. Почему?

— Надя, вы плачете? Я приеду к вам, хотите?

— Вас тут только не хватало, — сердито сказала она. — Я сама, привыкла.

— В какой больнице он лежит?

— Да какая разница? Сами виноваты! Вы и этот ваш… Михин. Как же, отравителя нашли!

Убийцу! Может, Михин приходил, и дяде стало плохо. Обязательно было говорить все эти гадости про Аллу?

— А дядя ничего не рассказал? О том, кто у него был?

— Вам бы только это. Человек при смерти лежит, а вы о своих делах, о том, как бы схватить преступника. Да сколько можно?!

— Надя, а Демина вы знаете?

— Что?!

— Макс Демин…

— Я не… — Она вдруг бросила трубку.

Алексей услышал гудки, попробовал перенабрать номер, но к телефону больше не подошли. Он решил завтра обзвонить больницы и выяснить, где именно лежит Аркадий Михайлович Гончаров.

«Ну что я уперся в этого Демина? Найдется, не иголка. У Клишина друзей было мало, не жаловали его мужики, да и я бы не жаловал, если бы раньше узнал про историю со своей собственной женой. Об их школьном романе. Когда рядом ходит такой экземпляр, как Павел Андреевич, поневоле чувствуешь себя ущербным. Интересно взглянуть на его приятеля, что там за отношения? Они говорили о женщинах. Если вспомнить тот отрывок. Приятель жаловался на то, что не может найти достойную невесту. А не Демин ли это? Не у него ли заключительный акт драмы? Так что, опять женщина? Ревность? Какого-то кусочка не хватает во всей этой истории. Наверное, я не внимательно читал. Барышеву позвонить? Нет, Серегу дергать нельзя, ему сейчас не нужны приключения. Не до игры в детектива. Придется самому. В ущерб собственной работе. Да дался мне этот Клишин! Но есть еще Надя. Соня… Чтоб ее! Надо установить, какая между ними связь. Демин — Соня — Клишин. И? Кто еще?»

Глава восьмая

ПАШИН ДРУГ

1

Проснувшись, Алексей обнаружил, что мама уже уехала. На столе лежала записка: «Уехала на дачу. Не стала тебя будить. Позавтракай и езжай на работу. Мама».

Как будто он забыл бы позавтракать! Или поехать на работу! А мама, ранняя пташка, уже понеслась к снохе и внуку. Наверняка с тяжелыми сумками. И чтобы он не опоздал на работу, делая крюк через вокзал, не стала его будить. Она дорожит его новой работой. Равно как и его семьей. Складываются у нее отношения со снохой или не складываются, значение имеет только то, что единственный сын живет в семье, где его любят и ценят. За это мама будет бороться.

Спустя полтора часа, он сидел в своем кабинете и пил кофе, ожидая, когда обрушится шквал телефонных звонков. Понедельник. Рабочую неделю будут загружать, чтобы потом, постепенно теряя темп, откатываться к пятнице. Секретарша Марина зевала и терла глаза. Потом спохватывалась и смотрела в карманное зеркальце: не размазалась ли тушь. Сотрудники делились впечатлениями о прошедших выходных, гудел ксерокс, печатая новый прайс, уже раздавались первые звонки. Вскоре началась обычная суета, и Алексей закрутился.

В конце дня Марина заглянула в кабинет с видом заговорщицы. Леонидов говорил по телефону, она подмигнула, и он, извинившись, прервал разговор, включив музыкальную паузу для собеседника.

— Там Соня на проводе. Как мне поступить? Соединять?

— Нет, скажи, что уехал по делам.

— Ясно. — И Марина закрыла дверь. Леонидов договорил, а потом вышел в приемную.

— Ты можешь сделать мне одолжение? — спросил он.

— Какое? — Марина уже поняла и лукаво улыбалась.

— Эта соседка по даче меня достала, нахальная оказалась девушка, и все время норовит нагрубить моей жене. Ты не могла бы…

— Регулярно отсылать ее? Да с удовольствием!

— Правда? Вообще-то врать нехорошо.

— Только не секретарям, это их профессия. Мне не нравится ее голос. Кстати, тут некоторые наблюдали, как эта Соня садилась в твою машину, и по фирме ползут слухи…

— Что я завел юную любовницу?

— Ты же знаешь, что офис, все равно что аквариум. Все прозрачно.

— Я понял. Впредь буду осторожен.

— Я тоже. Никогда не соединять.

— Умница.

Секретарша улыбнулась. На ее столе зазвонили сразу два телефона. Марина сняла одну трубку, выслушала, пообещала поискать кого-то, подняла другую.

— Это Серебрякова, — сказала она, понизив голос.

— Переведи звонок в мой кабинет. Больше на работе он о Соне не слышал. Никогда.

А вечером позвонил Михин. Алексей сразу понял, что дела у него пошли. Игорь говорил бодро, словно рапортовал:

— А ты пророк, Леша! Как в воду глядел!

— Что, Демина нашел?

— А чего его искать? Все оказалось просто. Более чем.

— И?

— Знаешь, как девичья фамилия Любови Николаевны Солдатовой?

— Кажется, уже знаю.

— Правильно. Демина.

— Значит, Максим Демин ее брат?

— Да. Родной брат.

— Какое, оказывается, семейное дело! И чем ты сейчас занимаешься?

— Выясняю некоторые подробности его биографии. Каким образом они с Клишиным пересеклись, и так ясно: сестра познакомила. Но вот что интересно. Клишин ее бросил, а дружба с Деминым продолжалась. Тот ничего, проглотил.

— Значит, был у них друг в друге какой-то интерес.

— А с Верой Валентиновной не Клишин своего приятеля свел?

— Он. И Соню тоже. Похоже, Павел Андреевич сделал это нарочно. Зная своего приятеля, хотел тетке напакостить. Она, видимо, к нему обратилась за деньгами. После кризиса. Клишин же переадресовал ее к Демину. Он, мол, богатый, у него есть.

— Они, случаем, не ровесники?

— Не-а. Демину к сорока.

— А чем он занимается?

— У него издательство.

— Ах, да! Стал рассеянным. Забываю детали. Это уже интересно. А доходы?

— Стабильные.

— И деньги Вере Валентиновне дал. Должно быть, под хороший процент. И с дальним прицелом. А Любовь Николаевна…

— Работает у него.

— Все сходится. Я же говорю: семейное дело. А машина у Демина есть?

— При своем бизнесе и без машины? Смеешься!

— Какая?

— Я ее покамест не видел. Но обязательно посмотрю.

— Игорь, я тут кое-что разузнал. Машину Веры Валентиновны видели в тот вечер на шоссе. Она ее бросила и к дому пошла пешком. Пряталась, должно быть. Не хотела привлекать к себе внимание племянника.

— Так я и знал! Она все-таки выкрала завещание! И отравила племянника, чтобы завладеть наследством! Значит, есть свидетель?

— Есть. Его только надо прижать маленько. Некий Петя. Мужчина лет сорока с небольшим, лысый, в подтяжках. Дом напротив нас.

— Сделаем.

— Послушай, Игорь… — Он замялся. — Гончаров лежит в больнице с инфарктом. Ты был у него?

— Ну. С утра был. В пятницу.

— О чем говорили?

— А что?

— Ты его в каком состоянии оставил?

— В нормальном.

— Про Аллу рассказывал?

— Я пытался выяснить, ездил он в тот вечер к Клишину, или нет. Но записей не показывал. Думаешь, я мог его до инфаркта довести? — возмутился Игорь.

— Я знаю, что ты на это не способен. Тогда кто? Клишин от Гончарова подозрение отвел и теперь подсунул нам тетку. У нее, мол, был мотив, здесь и копайте. Ох, и хитер Павел Андреевич!

— Значит, кто-то был у Гончарова после меня? И довел его до инфаркта.

— Именно. Много ли профессору надо? Он и так из ума выжил. И сердце слабое, один инфаркт уже был.

— Значит, убирают свидетелей, — задумчиво сказал Михин. — Слушай, Леша, предскажи мне завтрашний день. А?

— Я до полуночи не гадаю.

— Ишь ты! Ну бывай.

— Спокойной ночи.

Михин многозначительно хмыкнул, потом в телефонной трубке раздались гудки. Алексей не успел отойти от телефона, как вновь раздался звонок. Он догадался, кто это, и решительно взял трубку.

— Прячешься, Леша? — раздался нежный голосок Сони.

— Мы уже обо всем поговорили. Продолжения не будет.

— Твоя секретарша меня сегодня пять раз отсылала. Она просто мегера! — пожаловалась девушка.

— Мало.

— Думаешь, так просто от меня избавиться?

— На работе работают.

— А домой тебе можно звонить?

— Нет, нельзя. И запомни: я тебя больше на порог не пущу. Ты меня рассердила.

— Ой, подумаешь! Сказала ей правду!

— Я люблю свою жену.

— Да? Врешь. Жен не любят.

— Думай, как тебе угодно. Но предупреждаю: не попадайся больше на моем пути. Если понадобится, я найму личную охрану.

— Какие мы! Ладно. Согласна. Одна услуга.

— Какая?

— Скажи Михину, чтобы он оставил в покое маму. Ты можешь на него влиять. Ведь это ты все раскопал. Я догадываюсь. Найди ему кого-нибудь. Взамен.

— Что?!

— Пусть не копает. Мать Пашиного внебрачного ребенка претензий на наследство предъявлять не будет, завещания нет, копия вряд ли всплывет.

— Зачем тебе это нужно?

— Деньги мне нужны. Понимаешь? Я жить привыкла хорошо. На курорты ездить, дорогие вещи покупать. Думала замуж удачно выйти, а не получается. У Демина, похоже, другая, я на днях ею займусь, но он, сволочь, даже номер домашнего телефона сменил, — со злостью сказала Соня.

— Как я его понимаю! Мне тоже это сделать?

— Я сказала, что тебе надо сделать.

— Твою мать завтра в прокуратуре будут допрашивать, пусть лучше скажет, как все было. А на Михина я влияния не имею.

— Врешь. Я вас сразу же вместе засекла, потому и подбросила тебе Пашины бумаги.

— А переспала ты со мной тоже поэтому?

— Не из любви же. Так что?

— Твою бы энергию, да в мирных целях, — не удержался Алексей. — Кто тебя свел с Деминым? Клишин?

— А тебе зачем? Ревнуешь?

— Это он сочинил твой брак?

— Скажем, посоветовал.

— Решил подложить приятелю в постель бомбу замедленного действия. Ловок! Почему же не вышло? Братец был таким умным, таким проницательным. Значит, не усвоила ты уроки, девочка!

— Не станешь говорить с Михиным?

— Лучше номер телефона сменю.

— Ну почему вы все такие сволочи?

— Ты на себя посмотри. Твоя мать одному Демину должна?

— Если бы!

— Соня, а не ты ли была в пятницу у профессора Гончарова? — наугад спросил он. — В твоих талантах я не сомневаюсь. Ты вполне могла довести пожилого человека до инфаркта'.

— Что ты несешь? У какого профессора?

— Не знаешь такого? Аркадия Михайловича Гончарова?

— Не заговаривай мне зубы, Леша. Жаль, что я не подготовилась. — Не ожидала, что таким коротким будет наш с тобой роман.

— Ты обычно фотографируешь на память? Или на видео снимаешь?

— Теперь буду. На ошибках учатся. Только не думай, что я прощаюсь.

— О таком счастье я и не смею мечтать. Она бросила трубку. Леонидов тяжело вздохнул: значит, Демин сменил номер телефона. Подумал: «Хорошо бы и мне… Осенью вернется жена. И если Соня по-прежнему будет звонить сюда…»

Надо срочно заняться вопросом.

2

На следующий день Алексей выбрался в больницу к Гончарову. Марина была истинной секретаршей, она умела добывать любую информацию. К вечеру он уже знал, куда ехать, и даже получил большой пакет фруктов. Букет Алексей решил не покупать. Если Гончарову совсем плохо, получится нелепость: цветы на могилу. Но он надеялся, что профессор выкарабкается.

В больнице ему сразу сказали, что к Гончарову нельзя. Он, мол, в реанимации и по-прежнему без сознания.

— Хоть передачу возьмите. — Алексей сунул в окошко приготовленный пакет.

— До еды ли ему, сердешному! — махнула рукой санитарка, но пакет взяла.

— А кто у него был из родственников?

— Племянница ходит. Сейчас какая-то женщина приехала, родственница, но та все равно не уходит. Такая хорошая девушка, жалко ее, уж больно мучается, — сочувственно сказала санитарка. — Молодежь нынче другая. Все бегом, все наскоком. А эта нет, совестливая. Вот моя дочка со своим хахалем…

Алексею некогда было слушать про дочку, и он перебил:

— Можно ее вызвать?

— Кого? Женщину?

— Надежду. Племянницу.

— А вы ей кто?

Санитарка даже высунулась в окошко по пояс и с интересом на него посмотрела. Обручального кольца Алексей не носил, но руку все равно спрятал. Инстинктивно.

— Знакомый.

— Жених, значит. Что ж, это можно. Позову. Вы погуляйте с ней в садике, что ж она без воздуха сидит, сердешная? Все одно ему теперь не поможешь, — санитарка снова махнула рукой и пошла звать Надю. Алексей понял, что Гончаров очень плох.

И поспешил на улицу. Леонидов терпеть не мог больниц, собственные хвори лечил, глотая всякие лекарства в немыслимых количествах. Лишь бы не туда, лишь бы не по врачам. И каждый раз он с ужасом думал: «Минздрав ведь предупреждает, чтобы не занимались самолечением». Но, как и большинство людей, именно этим и занимался. «Хочу умереть молодым», — подумал Алексей, идя по больничному коридору. Здесь пахло хлоркой, кухней и лекарствами. А еще болезнью. На крыльце он глубоко вздохнул, чтобы этого запаха в легких не осталось. Вскоре появилась Надя.

— Вы?! — удивленно спросила она, увидев, кто ее вызвал.

— А кто должен быть?

— Санитарка сказала — жених, — растерянно пробормотала девушка.

— Я не утверждал, что жених.

— Но, похоже, и не отрицали?

— Надя, давайте в скверик пойдем? Все посетители туда тянутся вместе с ходячими больными, может, там и в самом деле хорошо? Не могут же люди так жестоко ошибаться?

— Все шутите, — усмехнулась Надя. — Я, вообще-то, с дядей сижу.

— А мне сказали, что мама ваша приехала.

— Да, приехала.

— Так можно ненадолго отойти? Сколько вы не спали?

— Какая разница?

Она все-таки с ним пошла. Неохотно, словно предчувствуя, "что разговор будет неприятным. Алексей же просто хотел ее успокоить. Сказать, что с ее дяди подозрения сняты, милиция их больше не побеспокоит. На улице Надя все время щурилась и терла глаза.

— У меня есть солнцезащитные очки. Хотите? — Он полез в карман рубашки. Светлый пиджак оставил в машине. Рабочий день окончен, долой официоз.

— Спасибо. — Надя неуверенно взяла очки и надела. Они тут же сползли на кончик носа. — Смешно?

— Я не буду над вами смеяться, — улыбнулся Алексей. — Даю слово.

Они прошли в сквер, где пыльные деревья и чахлые кусты изнемогали под лучами палящего солнца. Летняя Москва вызывала только одно желание: поскорее ее покинуть. Леонидов углядел поваленное дерево и повел Надю туда: все лавочки были заняты. Они сели. Здесь была тень. Алексей огляделся: нет ли поблизости торговых точек. Хотелось пить.

— Как дядя? — спросил он, ничего похожего в окрестностях не обнаружив.

— Плохо. Если и выживет, то левая сторона останется парализованной. Алексей Алексеевич, зачем вы пришли? — тихо спросила девушка.

— Хотел вас видеть. Извиниться. Надя, Ми-хин утром приходил к вашему дяде, а вечером был кто-то другой. Честное слово, Игорь ни в чем не виноват. И я не виноват.

По ее нежному горлу прокатился комок.

— Алексей Алексеевич, почему люди друг другу не верят? Почему лгут?

— Потому что правда отвратительна, а ложь красива. Мы хотим, чтобы было удобно. Чтобы было красиво.

— Вы тоже лжете?

— Лгу, Надя. Я человек.

— Значит, вам тоже нельзя верить?

— А вы попробуйте.

— Спрашивайте, что хотели, хотя не понимаю, вам-то все это зачем?

— Сначала я защищал себя, свою семью. А теперь вот вас защищаю. Скажите, а за кого вы замуж собрались?

— Это так важно для следствия? — горько усмехнулась девушка.

— Но я же не следствие. Для меня важно.

— И почему вас так интересует моя личная жизнь?

— Я хочу уберечь вас от ошибки. Мне не все равно, что с вами будет. Скажите, чья была та визитка, что вы потеряли в моей машине?

Надя покраснела.

— Визитка? Вы ее нашли?

— Не я, к сожалению.

— Жена? — испугалась Надя. — Там мое, имя было написано. Она ревнивая, ваша жена? Наверное, спрашивать обо мне стала, когда визитку нашла?

— Нет, визитку нашла одна девушка, которая почему-то очень рассердилась.

— Если рассказывать про визитку, надо рассказать про все.

— Начните с имени. Как его зовут?

— Демин. Максим Демин.

«Все, — подумал Алексей. — Круг замкнулся. Теперь многое понятно».

— Демин был знаком с Аллой? — тихо спросил он.

— Да, их Павел познакомил. Это было… примерно полгода назад. Мне показалось, что он хочет передать Максиму эстафету, то есть Аллу. Павел выступил в роли сводника.

— Почему?

— Не знаю. Павел последнее время совершал довольно странные поступки. Мне даже казалось, что он не в себе.

— Демин, он какой?

— Обычный, — пожала плечами Надя. — Нельзя сказать, что некрасивый. Но Павел его затмевал. Он был яркой, неординарной личностью, а Максим… его тень. Он все время старается подражать.

— Подражать, конечно, Клишину?

— Максим его все время так странно разглядывал, как будто запоминал. Этот взгляд я никогда не забуду! Мне порою казалось, что он хочет его изучить, понять, как Павел устроен, а потом задушить. Это была дружба-ненависть.

— А почему Павел решил, что Демин будет интересен Алле? Такая неординарная женщина, красавица, ей нужен был парадный мужчина для выходов в свет.

— Демин — богатый человек, — равнодушно сказала Надя. — Они с Аллой — люди одного круга, а, главное, одного склада. Я имею в виду практичность и… меркантильность, если хотите. О делах оба могли говорить часами.

— Так стали они любовниками, или нет?

— Откуда я знаю? Я абсолютно не разбираюсь в таких вещах.

— А вами он почему заинтересовался?

— Максим сделал мне предложение. Месяца через три после того, как Паша его привел к нам в дом.

— Предложение? Вам?!

— А что тут странного? — Надя даже обиделась.

— Нет, вы замечательная девушка, но почему предложение? Он влюбился?

— Максим? Ну уж нет! По-моему, просто не умеет. Это странный человек, я не могу понять, хороший или плохой, что он думает, врет или нет, притворяется или на самом деле хочет мне помочь.

— Но почему он решил на вас жениться?

— Будете смеяться.

— Нисколько.

— Ему нужна была гарантия.

— Гарантия чего? — удивился Алексей.

— Порядочности. Его часто бросали женщины, он просто помешался на том, что очередная — пассия непременно должна изменить или уйти к другому.

Алексей невольно усмехнулся: да, приятель, о котором писал Клишин — это Демин. Без вариантов. Штрихи к портрету.

— И он выбрал вас?

— Максиму почти сорок, один раз он уже разт-hg велся, и я так поняла, что это было болезненно.

Он очень хочет ребенка, нормальную семью, а главное, верную жену, за которой можно не устраивать слежку. Детективы его уже и так разорили.

— За кем же он следил?

— Я не задаю таких вопросов. На которые людям неприятно отвечать.

— Бесценное качество. На его месте я бы тоже именно вам сделал предложение. И вы отказали?

— Да. Конечно. Тогда у меня это и случилось с Павлом… Ну, вы читали…

— Значит, все-таки правда? Она вновь покраснела.

— И вы признались Демину?

— Я любила. Люблю. Это безнравственно, когда вводишь в заблуждение человека. Я сказала, что буду верной всю жизнь, только не ему.

— Удар, Надя. Ниже пояса удар. Вы его, похоже, добили.

— Как?

— Своей любовью к Павлу Клишину. И он отстал?

— Максим вообще ни к кому не пристает, он не такой. Просто сказал, что через некоторое время рискнет еще раз повторить свое предложение. Именно такими словами и очень корректно.

— А как же Клишин?

— Я над этим не задумывалась.

— Он назло это сделал, — уверенно сказал Алексей. — Павел Клишин соблазнил вас назло своему приятелю. Не хочу вас обидеть, но, видимо, между ними вышел спор. Об этом есть в его последней книге. Ну и свинья же был Павел Андреевич! Редкостный негодяй!

— Ну и пусть, — равнодушно сказала Надя. — Я ни о чем не жалею.

— Зато Демин пожалел. А когда вы искали ту визитку, у меня в машине, то решили, что уйдете к нему?

— Ну и что? В конце концов, его тоже жалко.

— Но он не бездомный щенок, он взрослый мужчина. Не надо подбирать на улице мужчин, Надя. Кажется, Павел Андреевич вас предупреждал.

Она вспыхнула:

— Оставьте меня в покое! Я зря отдала вам записи Павла! Это нечестно!

— Извините. А какие отношения у Максима с вашим дядей?

— При чем здесь дядя? — пожала она плечами, уже немного успокоившись. Но щеки еще горели; — Нормальные.

— Если бы Демин пришел один, без вас, Аркадий Михайлович его бы впустил?

— Впустил бы. Он любого бы впустил. Только это не Максим. Извините, но мне пора идти. — Девушка решительно встала.

— Не надо убегать, — придержал ее за руку Алексей. Несмотря на жару, рука была холодная. — Вы не видели машину Демина у пиццерии? В тот день, когда убили Аллу… Константиновну?

— Машину? Да вы что?!

— Но кто-то же бросил в «Пепси» снотворное. Если не вы, то… Демин?.

— Какая глупость! Пустите! — Она выдернула свою руку.

— Очевидный факт. Признайте это, и вам станет легче.

— Я лучше пойду.

— Хорошо, давайте не будем об этом, только не уходите, — жалобно сказал Алексей. — Посидите здесь, на воздухе, вас уморила больница. Вы там зачахнете. Посидите со мной, расскажите о детстве, о семье. Человек любит вспоминать о своем детстве. Я, например, очень люблю, это отвлекает. Вы где родились?

Она неохотно села на поваленное дерево на почтительном расстоянии. И также неохотно ответила:

— На Севере.

— Такая маленькая девочка на таком большом Севере? Совсем одна? — с усмешкой сказал он.

— Вообще-то мой отец — коренной москвич. А мама — приезжая. Родители уехали на Север по распределению, после института, вернее, распределили маму, она моложе отца на десять лет, а он просто уехал с ней.

— Из Москвы?

— Везде люди живут. Что, Москва — единственное место, где можно жить? Они, кажется, поссорились с дядей, у нас никто не говорил, из-за чего. Но родители редко общались с московской родней. Мама вспоминала, что за месяц до моего рождения отец ездил в Москву, в командировку, так они поссорились с дядей окончательно, и больше друг другу не писали. Отец по образованию был инженером, получил большую квартиру от завода, много зарабатывал, мы очень хорошо жили, особенно когда папа стал директором. Да, его назначили. А потом… У него случился инфаркт. Дали группу, он вышел на пенсию. И как только перестал работать, расклеился, словно бы потерял себя. Потом второй инфаркт, и все, конец…

— Как же вы попали к дяде?

— Это мама написала, в тайне от отца, после первого инфаркта он плохо себя чувствовал. Жить на Севере стало тяжело, проблемы с отоплением, электричество стали отключать. Она решила, что мне лучше будет в Москве. Дядя откликнулся сразу. Мне всегда казалось, что он чувствовал себя виноватым. Даже Алла не смогла его уговорить устроить меня в общежитие, а потом и она поняла свою выгоду. И радовалась, что я живу с ними. Кстати, это смешно, но дядя включил меня в завещание. Когда узнал о смерти брата. Год назад. Он всегда считал, что в московской квартире есть и доля брата. То есть моя.

— Завещание?

— Да. Втайне от Аллы. Все было не так просто, как кажется на первый взгляд. Алла его унижала, и он мстил. Что называется, подпольно. Прописал меня в квартире и завещал свою часть собственности. Алла узнала об этом незадолго до смерти. Она по этому поводу устраивала скандалы чуть ли не каждый день. Хотела аннулировать завещание. Но не успела.

— А после ее смерти? Если, не дай бог, ваш дядя сейчас умрет? Что будет с вашей шикарной московской квартирой? Ведь Алла умерла раньше. Дядя наследует часть ее собственности, а вы наследуете дяде. При хорошем адвокате…

— Вы же просили просто рассказать о детстве. Получается, я корыстная и у меня самый веский мотив? Убить тетю, свести в могилу дядю? Думаете, я буду судиться из-за квартиры?

— Не вы. Интересно, из-за чего же они разругались, ваш отец и Аркадий Михайлович?

— Ну, краем уха я слышала, что дядя продал какие-то вещи, переходившие из поколения в поколение в нашей семье. По глупости, ему ведь пришла карточка на «Жигули», тогда это был страшный дефицит, и бабушка отдала для продажи икону и какое-то кольцо. Отец, когда получил письмо, выбил себе командировку, уехал в Москву и все доказывал им, что глупо фамильные реликвии менять на железо, которое со временем превратится в прах. Чтобы больше они этого делать не смели. Он ведь после смерти деда остался старшим в роду, и бабушка должна была спросить согласие. Но она слишком любила младшего сына, то есть дядю. Все это я поняла из обрывков разговоров, которые слышала, при мне родители старались ничего такого не говорить. А дядя написал потом столько монографий, все о семье, о своем древнем дворянском роде, стал профессором. Он понял, что сглупил, но все мы ошибаемся, правда ведь?

Что ушло, то ушло, не рыдать же из-за этого и не ссориться с родственниками?

— Да, наверное. Значит, честь семьи. Значит, вы и правда родственники тем Гончаровым?

— Это еще один предмет для споров в семье… Отец всегда возмущался, мол, неправильно заниматься фальсификацией, подтасовывать факты. Он говорил, что непорядочно делать на этом деньги. Конечно, наш род древний, но доказать, что это именно те Гончаровы… я бы не взялась. Мне просто было интересно работать в архивах, потом все это писать.

Надя говорила, а Алексей ловил себя на мысли, что слышит что-то знакомое. Словно эхо в лесу раздается. Где-то это уже было.

Было…

— Да, да, — рассеянно сказал он.

— Вы уже не слушаете? Плохо рассказываю?

Вот Павел умел, его слушали все, а я…

— Вы хорошо рассказываете, а я внимательно слушаю.

— Знаете, мне и на самом деле пора. — Она вновь поднялась.

— Вы обиделись?

— Устала. Пойду прилягу на раскладушке в палате, а мама с дядей посидит.

— Надя, не выходите вы за него замуж.

— Да вам-то что?

— Это только кажется, что в вашей жизни любви больше не будет. Вам только двадцать лет!

— Да? А может, мне уже кажется, что я всегда буду любить не тех, кого нужно? Может, лучше и не пытаться?

Она протянула Леонидову солнцезащитные очки, и не оборачиваясь, зашагала к зданию больницы. Алексей смотрел ей вслед и думал о том, что она неправа, все пройдет. Время лечит. Да и какие это были раны?

3

«Все это уже было…» Алексей думал так и в этот вечер, и на следующий, когда к нему в квартиру вновь без предупреждения ввалился Игорь Михин.

«Дежа вю, — подумал Алексей. — И вновь дежа вю…» События повторяются.

— Как жизнь? — бодро спросил Михин.

— Перевалила за половину, — вздохнул Леонидов. — Я — среднестатистическое. Согласно последним данным, век мужчины в среднем шестьдесят лет.

— Брось! То статистика, а то реальность!

— В реальности получается еще меньше.

— Слушай, Леша, я у тебя переночую? — спросил гость, проходя прямиком на кухню.

К плите, где жарились котлеты. — Мне завтра рано вставать, дела в столице нашей родины городе Москве. А из пригорода далеко добираться.

— Все поисками занимаешься? — усмехнулся Леонидов, переворачивая котлеты.

— Демина раскручиваю, — энергично кивнул Игорь. И, заглядывая Алексею в глаза, спросил: -

А выпить есть?

«Хорошо, что я успел пополнить стратегический запас», — подумал Леонидов, открывая холодильник. И не глядя на Игоря, сказал:

— Про Демина я и сам могу тебе рассказать.

— Когда же ты успеваешь? — удивился капитан. — Ну ладно, я. Это моя работа.

— Близкие люди Клишина так прочно вошли в мою жизнь, что мне волей-неволей приходится этим заниматься, — вздохнул Алексей. — Ты магазинные бифштексы ешь?

— А что, бывают и другие?

— Жениться тебе надо, Игорек.

— Да кто за меня пойдет? Работа у меня собачья, зарплата маленькая. Имеется, правда, квартира, однокомнатная. Но опять-таки не в Москве. В области. И еще я ленивый.

— Ну, за счастье!

— Чего-о?

— За сбычу мечт.

— То-то.

Они выпили по рюмке, Михин блаженно вздохнул и расслабился. Потом пожаловался:

— Ну и устал! Жара стоит, как будто ее заколдовали! Слышал, что погоду в Москве делает американский суперкомпьютер.

— Ага, а бизнес — американский супердоллар. Давай рассказывай с самого начала. «Жил-был на свете человек…»

— Кто, Демин человек? Хм-м-м… Что-то человеческое в нем есть. Не на Марсе родился. В таежном гарнизоне. Папа — генерал, правда, теперь уже в отставке, мать — кандидат исторических наук, сам тоже не лаптем щи хлебал, имеет высшее экономическое образование. «Плешку» окончил. А школу, кстати, с золотой медалью. Если тебе интересно…

— Ну, детство можно пропустить, тем более, что с Клишиным они учились в разных школах. И в разных городах. Познакомила их, как я понимаю, Любовь Николаевна? Кстати, как любимая девушка Клишина оказалась в общежитии?

— Так их отца тогда в Москву еще не перевели! Потом дали хорошую трехкомнатную квартиру, солидную должность. И Любовь Николаевна родила мальчика. Из общежития переехала.

— А что Демин?

— Похоже, заимел на Пашу зуб. Он к тому времени обосновался в столице, получил квартиру. Потом, в постперестроечные времена, квартиру заложил. Эта сумма стала его стартовым капиталом.

— И дела его сразу пошли в гору.

— Сначала в гору, потом с горы.

— После кризиса. Да, помню. Многим тогда пришлось туго.

— Демин много потерял. Вот и возникла нужда в Павле Андреевиче. Вернее, в его творчестве. Хороший триллер — это капитал! А если учесть обстоятельства гибели Клишина…

— Хорошая реклама. Понимаю.

— Говорят, они неплохо ладили, — вздохнул Михин. — И племянника обожает. Своих детей у него нет.

— Разумеется, он всегда знал, что это сын Клишина.

— Разумеется.

— А ты знаешь, что Демин был знаком с семейством Гончаровых?

— Знаю. А ты откуда узнал?

— От Нади. Я был вчера в больнице у профессора. Говорят, он плох. Демин имел виды на его племянницу. И даже сделал ей предложение.

— И что? — напряженно спросил Игорь.

— У Павла Андреевича на этот счет были другие планы. Он хотел выдать за партнера по бизнесу Соню. Свою двоюродную сестру.

И предпринял ряд шагов. Это был великий игрок. Но кто-то его перехитрил.

— Кто?

— Какая у Демина машина? — вместо ответа спросил Алексей.

— «Джип-паджеро».

— Раз он был знаком с Аллой, надо поспрашивать, не стояла ли эта машина у пиццерии в тот день, когда погибла Гончарова. У них вполне могло быть назначено свидание.

— А ему-то, какой резон ее убирать?

— Он был у Клишина в тот вечер, когда писателя убили. Разумеется, Клишин и его мог вызвать звонком. Приезжай, дела, мол, обсудим. Как вызвал его сестру, Любовь Николаевну. Как вызвал Аллу, потом Гончарова. Только один человек приехал без приглашения — Вера, его тетка. Или он и это предусмотрел?

— Откуда знаешь, что Демин там был?

— Я стоял в очереди в автолавке, — скромно сказал Алексей. — Машину Демина видели в лесу. Уверен, что это была его машина.

— Теперь я понял, как надо вести оперативную разработку! Замаскироваться под местного жителя и занять в автолавке очередь за пивом, — вздохнул Михин.

— Увы! Твоя личность идентифицирована! Если только одолжить тебе одежду с пугала. Балахон и дырявую соломенную шляпу.

— Почему они милиции ничего не сказали? Дачники? Вместо этого сплетничают у автолавки.

— Ты никогда не думал, что милицию просто боятся?

— А чего честному человеку бояться?

— А чего мне было бояться, когда ты пришел, уверенный, что это я писателя отравил? Разве мало у нас в тюрьме невинных людей сидит?

— Ну зря-то мы никого не хватаем. И не сажаем.

— Уверен? Ты недавно про статистику что говорил? Что она далека от реальности. Процент брака в обвинительных заключениях куда больше официальной статистики, отсюда мнение, что от милиции и вообще от уголовных дел лучше держаться подальше. Это в кино все наперебой спешат поделиться тем, что видели кого-то подозрительного, или еще хуже, этот подозрительный сам их видел. Сейчас в стране такое творится, что не понятно, с какой стороны свои, а с какой чужие. За что человек пойдет совершать свой гражданский подвиг? За пулю в лоб? Обыватель смотрит каждый вечер телевизор и ложится спать с мыслью, что закона нет, а наутро ты к нему приходишь со своими вопросами и убеждаешь помочь следствию. Ему никто не помогает, а он почему-то должен помочь! Да ничего он не должен!

— Ты поэтому из органов ушел? — тихо спросил Михйн.

— Я ушел, потому что разочаровался в своей работе. Любая сволочь может на меня телегу написать, а я должен оправдываться за то, что был с ней груб. Еще я подумал, что могу изменить мир. Хотя бы мир одной отдельно взятой фирмы. Но изменили меня. Сегодня стал доказывать продавщице на рынке, что она не умеет торговать, что покупателей так не обслуживают, если хочешь получить прибыль. Раньше бы просто прошел мимо, ну пошутил бы насчет того, сколько килограммов за день набегает от положенного на весы листка бумаги. А теперь начинаю выяснять отношения: «Где у вас контрольные весы, где начальник рынка!». Потому что меня тоже иногда требуют в торговый зал, разбираться.

— Но нельзя же потакать, если обвешивают.

— Только не тогда, когда имеешь такую зарплату, как у меня. Ну что с того, что я потеряю рубль-два в ее пользу? Обеспеченные люди должны быть Снисходительнее, а они, напротив, звереют. Я это на себе изучил.

Алексей спохватился:

— Извини, Игорь. Меня опять не туда занесло. Что тебе до моей работы? Давай-ка лучше о твоей.

— Так кто же убил Клишина?

— Кто убил, не знаю. Но! — Капитан поднял вверх указательный палец. — Сдается мне, что именно у Демина окончание рукописи. Тебе просто надо ее найти, вот и все. Там и развязка.

— Ты думаешь, что Клишин и в самом деле предсказал, кто его убьет?

— Я думаю, не случайно его единственный друг — издатель. Полагаю, что Павел Андреевич все-таки считал Демина своим другом. На этом романе можно заработать. Особенно если раздуть шумиху вокруг смерти автора.

— И Демин это напечатает? Роман, где его обвиняют в убийстве? — откровенно удивился Михин.

— А я пока не знаю, что там. Обвинение или нет. Там какой-то трюк. Очередной сюрприз от Клишина. Кстати, что Вера Валентиновна? К следователю ее вызывали?

— Вызывали.

— И что?

— Ладно, раскрою тайну следствия, — вздохнул Михин. — Откровенность за откровенность. Не пришла она. Придется прибегнуть к силе. Принудительным порядком. А что с ней еще делать?

— Не забудь, что она Демина в тот вечер, скорее всего, видела. Но показаний против него не даст. Он ее главный кредитор.

— Не забуду.

— Что еще? Да, похоже, это все. Спать пора. — Алексей встал и сладко потянулся. — Никак не могу понять, что за человек был этот Клишин? За что его любила, допустим, такая девушка, как Надя? С одной стороны, подлец из подлецов, а с другой — человек яркий, неординарный. Я столько раз хотел задушить его своими собственными руками. Если бы он был жив…

— И я, — мрачно сказал Михин. — По-моему, комедия с его смертью сильно затянулась.

— Пора сказать: «Занавес», — подхватил Алексей. — И вызвать на сцену автора.

Глава девятая

ПАШИНА СМЕРТЬ

1

Прошло два дня. Алексея никто не беспокоил. Да он и сам не беспокоился. О том, чем закончится история, Михин сообщит непременно. Алексей Леонидов к развязке руку приложил. Что приятно.

Выходные он, как всегда, решил провести за городом. Теперь на даче его ждали две женщины. И один ребенок. Второй должен был появиться на свет в конце осени. За Сашу ему теперь было спокойно. Есть кому грядки полоть, цветником заниматься. Мама и за беременной снохой присмотрит. И вообще, вдвоем веселее.

Всю субботу он наслаждался семейной идиллией. И по лицу матери старался угадать, знает она об инциденте из-за Сони, или не знает? Мама молчала, он тоже делал вид, что ничего не было. Вел себя, как примерный муж.

— Как ваша веселая автолавка? — поинтересовался он у жены. — Приезжала?

— А как же!

— Саша, а Михин не приходил? — осторожно спросил он.

— Без тебя? — удивилась жена. — Что ты! Он такой стеснительный!

— А Соня? — Он воровато оглянулся. — Не приходила без меня?

— Маму опасаешься? — усмехнулась жена. — Я ей ничего не говорила.

— Я заметил. Спасибо. Кстати, где же они, наши замечательные соседки?

— Уехали еще в понедельник. А что?

— Обе уехали?

— Ну да. И до сих пор не объявлялись.

— А за рулем, случайно, не Соня была? Да, «Жигули» — четверку, вишневого цвета, на шоссе видели. Но с чего он взял, что на них приехала Вера Валентиновна? У Сони тоже могут быть права.

— Нет, за рулем была Вера Валентиновна. А в чем дело?

— Значит, все спокойно. Ну и хорошо. Ты-то как?

— Хорошо, когда все спокойно. А ты как?

— Очень неплохо себя чувствую.

— Значит, у нас все в порядке…

…Он пришел вечером, старший оперуполномоченный капитан Михин. И вид у него был виноватый. Леонидов сразу понял: что-то не то.

— Ты почему так долго не объявлялся? Я думал, как только раскрутишь тетку Клишина, сразу же мне позвонишь. Квасу хочешь?

— Знатный у вас квас. — Михин сел на крыльцо. — Только комары кусают, не посидишь тут спокойно.

— Может, в дом пойдем?

— Нет, я здесь, чего там топтать. Полы-то, небось, чистые.

— Ты в гости ко мне? Или по делам?

— В общем-то, не хотел тебя расстраивать, — вздохнул Михин. — А потом думаю: отчего Не прогуляться? Воздух у вас хороший. Да и квас, знатный. — Он еще раз глубоко вздохнул.

— А чем можно меня так расстроить? — поинтересовался Алексей.

— Леша, ты сильно переживаешь, когда ошибаешься в своих догадках?

— Каких догадках?

— Когда работаешь с делом. Версии строишь. У меня, например, болезненное самолюбие. — Михин засопел. — Короче, все оказалось просто. Похоже, дело скоро закроют.

— И?

— Насчет Демина…

— Да не тяни. Допрашивали его?

— И его, и Веру Валентиновну.

— Признались они, что были у Клишина?

— Да. Оба.

— А окончание романа нашли?

— Он ее сам принес.

— Кто?

— Демин.

— Сам?!

— Ну да. Короче, на, читай. Только не расстраивайся.

Михин достал из сумки папку. Из папки достал прозрачный файл. Из файла несколько листков бумаги. И протянул их Алексею.

Леонидов взял то, что хотел увидеть с самого начала этого загадочного дела, и аккуратно разложил перед собой листки согласно нумерации страниц. Потом, не спеша, обдумывая каждое слово, начал читать.

«Смерть на даче». Отрывок

«… Мое время. Оно истекло. Дописываю эти страницы в день собственной смерти. Они будут последними. Последнее слово потерпевшего. "Кто кончил жизнь трагически, тот истинный поэт…", — спел когда-то Владимир Высоцкий. И я с ним полностью согласен. Эта мысль зародилась во мне давно: не дожидаться, когда на голову упадет кирпич. Или когда Аннушка разольет на рельсы масло, и моя отрезанная голова покатится под ноги случайным прохожим. Она заслуживает лучшей участи. И Книга судеб писана не для меня. Не для гениев она писана. Чтобы остаться в веках, надо уйти из жизни достойно. Им повезло, всем этим гениям, канонизированным и вошедшим в анналы. Они все время с чем-то боролись. Тогда был режим, который надо было свергать, или течение "масс, развернувшись против которого, можно было запросто пролить свою кровь и остаться во веки веков мучеником. А с чем бороться сейчас, когда хор голосов против существующего режима куда громче того, который за? Когда ругать модно? Когда можно сказать все и этого никто даже не услышит, потому что нас погребла под собой свобода слова? Ждать, когда наступят иные времена? Вернее, когда вернутся прежние? А если этого не будет! Время-то идет! Утекает, как песок сквозь пальцы!

Можно прославиться, привлекая к себе всеобщее внимание громкими любовными романами или скандальными похождениями. Как все и делают. Но мне хочется быть оригинальным. Я говорил вначале, что болен. Болезнью, которая называется рак души.

Краткое предисловие к истории моей болезни.

Итак, мне захотелось славы. Почему не досталось ее до сих пор? А кто сейчас не пишет? Разве только ленивый. Зато читать умеют все. Теперь представим, что нужно прочитать человеку, весь день занятому борьбой за существование, чтобы его задело за живое. Историю такой же борьбы? Чтобы узнать, что бороться бесполезно, что вся его жизнь — не больше, чем тараканьи бега, а в конце только сомнительный приз в виде вечного успокоения? Людям теперь нужны только сказки. Сказки о том, что добро побеждает зло, что за преступлением всегда следует наказание, что бедная секретарша всегда выходит замуж за богатого босса, что любовь есть, ее не может не быть… И счастье есть, пусть даже оно каждый раз одинаково тонет в океане любви. До этого я опускаться не хочу. Потому что это ложь. А ложь все равно, что зыбучий песок, в котором бессмертие непременно утонет.

Я решил пренебречь славой дешевой и добыть дорогую. А за это надо и платить максимальную цену. Что самое дорогое у человека? Жизнь, конечно, которая дается ему только один раз, ну и так далее по тексту. Только в моей собственной редакции: не прожить ее так, чтобы, а отдать ее так, чтобы не было мучительно больно за небрежное обращение с такой дорогой вещью. Моя смерть будет скандальной. Народ жаждет крови, и кровь ему будет. Я напишу детектив о собственной смерти. Что может быть выше? Кто ставит на кон собственную жизнь? Написать детектив — хорошая идея. Как же еще можно заставить читателя ознакомиться с твоей философией? Чтобы он не закрыл книгу на первой же странице? Нужен лихо закрученный сюжет. И покойник. Я сам стану покойником.

Теперь у читателя закралась мысль, что я сумасшедший. Я не сумасшедший. Я Бог! Как мы определяем степень нормальности? По общепринятому мнению нормальных людей, которые живут в стаде, как овцы. Нормальность — всего лишь похожесть. Стадность. А я ни на кого не похож.

Считайте меня психом, если того хотите, но я все решил еще тогда, в январе, когда сел писать свою последнюю книгу. Я представил себя мертвецом так отчетливо, что перестал жить с начала первой главы, и все прочее уже не имело смысла. Конечно, ко мне не приходил никакой сосед, для верности первой версии я украл и платок, и пуговицу от рубашки. Не сочинил только школьный роман. И, разумеется, его продолжение.

Потом Люба. Ее и Аллу я пригласил в этот вечер на одно и тоже время, не знал только, которая приедет первой, и решил корректировать по ходу событий. Я пожалуюсь любовнице на надоевшую возлюбленную, и если я правильно рассчитал, Алла найдет способ ее устранить. Позвонит Любиному мужу, она такая стерва, что в этом удовольствии себе не откажет. Я намекну, что надо сделать. Потом подложу ей в сумочку ампулу с остатками яда, которым предусмотрительно запасся. Надо только будет поругаться и выпроводить ее к чертям. Для хорошего детектива нужно, как минимум, три подозреваемых, поэтому придется сходить часиков в восемь к единственному в деревне телефону и позвонить еще и Гончарову, чтобы приехал за якобы прихворнувшей женой. Он так привык исполнять команду "к ноге", что примчится, как миленький. И мой несравненный детектив получит продолжение.

Итак, сначала я подставляю соседа, потом Любиного мужа, потом Аллу, а под конец Аркадия Михайловича. Сюжет получается интересный, вся эта канитель сразу не раскроется, будут их допрашивать, подозревать. Забавно, я все это уже представил и пережил, и даже в лицах мысленно проговорил все возможные диалоги.

Теперь яд. Я положу его в бокал, когда уйдет Люба, потом, перед уходом любовницы, подложу ампулу Алле, как уже говорил. А выпью вино сразу же, как только уйдет Аркадий Михайлович. Достать цианистый калий не проблема, потому что у меня есть приятель фотограф. Мы познакомились еще в те времена, когда я подрабатывал телом, эксплуатируя свою фотогеничность. Вы легко его найдете. У нас была короткая любовная связь. У него собственная студия в центре. И имя его известно публике.

Не надо только думать, что я голубой. Это было из интереса. В целях, так сказать, эксперимента. В жизни все надо попробовать. А вдруг мне бы это понравилось? Боюсь, что насколько все это было несерьезно для меня, настолько для него трагично. Он дал мне цианистый калий и даже не спросил, зачем. Подумал, наверное, что хочу избавиться от навязчивой любовницы. Он их терпеть не может, моих женщин. Какая смешная, нелепая ревность!

Это что касается цианистого калия. Что там еще? Какие нужны доказательства? Причина самоубийства? Если вы до сих пор не поняли, могу изложить в двух словах: искал смысл жизни и не нашел. Играл, но не угадал ни одной буквы. Так, что ли, в суперпопулярном шоу? Вот вам еще одна любовь народа! Поле чудес в стране дураков! И что ты прикажешь с этим делать? Что ж, для простых людей, чем проще, тем быстрее дойдет. Надо быть простым и понятным. Я сам из народа! Я сын рабочего и сотрудницы культурно-просветительного учреждения, я сплав из отбойного молотка и перьевой ручки! Бедные мои мертвые бабочки, красивые мои слова!

А теперь по всей форме, для протокола: Я, Павел Клишин, прошу в моей смерти никого не винить, я все сделал сам, я сам написал и поставил эту пьесу, надеюсь, что не слишком затянул с развязкой, и было интересно.

Вам остается только поаплодировать и напоследок громко крикнуть:

— Автора!

И даже на том свете я вас услышу. И мне будет очень приятно, что вещь удалась.

Здесь оставляю пустое место, чтобы для верности поставить личную подпись ручкой:

Весь ваш Павел Клишин……………………….»

Алексей дочитал, потом поднял глаза на Михина:

— А почему ты думал, что я разочаруюсь? Это все?

— Есть еще пара страниц. Какая-то философская чушь. О Боге, о Вечности, о смысле жизни. Главное — здесь. Он признается в самоубийстве, обставленном как убийство, и обрати внимание на подпись.

В конце последнего листа стояла размашистая роспись шариковой ручкой: «Павел Клишин. 4. 06. **».

— Все, как положено, — вздохнул Алексей. — Удостоверил написанное. В подлинности его подписи можно не сомневаться. Равно как и в диагнозе. Мания величия. Кто-то Наполеоном себя воображает, а этот, видишь ли, сам Господь Бог!

— Это самоубийство, Леша, красиво разыгранное, да еще и сумасшедшим!

— А что Демин?

— Принес последние страницы рукописи, извинился, что не сразу. Он, видите ли, выполнял нолю покойного друга! Не мог пренебречь последним желанием. Теперь, после того, как расследование закончится, издаст этот роман. Он у Максима Николаевича есть целиком, с воспоминаниями о детстве, лирическими отступлениями и прочей белибердой. А потом Демин отдельно опишет, как велось расследование, каким необыкновенным человеком был покойный писатель, как выдал сначала все это за шутку, чтобы никто не помешал, а потом взял, да и осуществил свой замысел.

— И сколько он на этой «Смерти» заработает? И на собственных записках? Детектив в детективе. Ловко! Так сколько?

— Что я, коммерсант? Понятия не имею!

— А на остальные книги Клишина у Демина гоже есть договора на эксклюзивное право публикации?

— Похоже, что да. Писатель завещал свое творчество человеку, который прославит его имя.

— Что ж. Я с самого начала это знал, — пожал плечами Алексей. — Конец романа. Я имею в виду роман Павла Андреевича Клишина «Смерть на даче».

— Кстати, мы нашли приятеля Клишина, того фотографа.

— Голубого?

— Ну да. Он до сих пор страдает, безумная, говорит, была любовь. Если бы, говорит, знал, для чего ему нужна ампула с ядом, ни за что не отдал бы.

— А это та ампула?

— Ну да. Там капелька белой краски на донышке, фотограф ее случайно поставил на свежевыкрашенный подоконник. У себя дома.

— А та, что для Аллы знакомый химик доставал?

— Про ту ампулу ничего не ведомо.

— Куда же такая ценная вещь делась? Ты же говорил, что на ней маркировка того химико-фармацевтического комбината, с которого получала продукцию лаборатория знакомого Гончаровой.

— Ты думаешь, так много комбинатов в Москву свою продукцию поставляют? По пальцам пересчитать. Ну ошиблись. Я заглянул к химику, сверил маркировку и показал ампулу, он подтвердил, что не та.

— А сразу нельзя было это сделать?

— Сразу мы разрабатывали версию о том, что к убийству Клишина причастна Алла Константиновна Гончарова, за это ее и убрали, — сердито сказал Михин.

— И за что же ее убрали? Теперь? Согласно новой версии?

— Знаешь, я не хотел тебе говорить… У нее в сумочке нашли какие-то таблетки, они были рассыпаны в кармашке, без всякой упаковки. Химический анализ показал, что это желудочные средства. Гончарова страдала гастритом и часто принимала препараты от изжоги и болей. Возможно, съела что-нибудь жареное, либо печеное в пиццерии, ее скрутило, и Алла Константиновна что-то приняла. А среди желудочных таблеток оказалось снотворное, она про это забыла, и…

— Чего же у нее таблетки были без пузырька?

— Ну, эти женщины такие рассеянные, сам знаешь.

— С Аллой Константиновной я был знаком, — усмехнулся Алексей. — Она не была рассеянным человеком. Напротив.

— Может, она после смерти Клишина так расстроилась? Что стала рассеянной. А потом ее подозревали в убийстве. С племянницей поругалась. Нервы, знаешь ли. Думала о другом, и по рассеянности приняла вместе с но-шпой таблетку снотворного.

— Откуда ты знаешь, что поругалась?

— Демин все рассказывал. Говорил, что Алла очень нервничала последнее время, плохо спала.

— А кто тогда к Гончарову приходил?

— Да никто к нему не приходил. Мало ли отчего с человеком может случиться инфаркт? Сердце-то у него было слабое! К телефону он шел. В прихожую.

— Почему из кухни не позвонил? Там параллельный аппарат.

— Ну что ты привязался! Все доканываешься? Почему да почему! Кому и что ты пытаешься доказать? Себе? Ну ошибся. С кем не бывает.

— Но Демин там был? У Кяишина? — продолжал настаивать Алексей.

— Да, Демин там был.

— Вот видишь!

— И Вера Валентиновна была.

— Что она показала?

— Что случайно увидела у Демина на столе рукопись «Смерти». Когда приезжала разговаривать об отсрочке долга. Прочитала выборочно несколько страниц и заглянула в конец. Испугалась.

— Чего? За племянника? — с откровенной иронией спросил Алексей: — И помчалась к нему.

— Ну, она и не скрывает, что знала про то, что Павел написал завещание в пользу своего внебрачного сына. Они, кстати, с Любовью Николаевной знакомы. И в хороших отношениях.

— Вот как? Чего только не бывает!

— Любовь Николаевна, кстати, сразу сказала Клишину, что ее семья такого наследства не примет, будет скандал, да и самой неохота ходить по судам. Но Паша, мол, уперся так, что не сдвинешь.

— Что ж… Если Вера Валентиновна начнет отдавать долги, дача все равно отойдет к Демину, зачем же лишняя нервотрепка. А Любовь Николаевна не знала случайно, как погибли Па-шины родители? Ты бы спросил.

— Хватит иронизировать, — сердито сказал Михин. — Не усложняй жизнь себе и мне. Короче, когда Вера Валентиновна догадалась, что племянник собирается покончить жизнь самоубийством, она решила изъять завещание, в чем и призналась.

— И когда она приехала на дачу?

— В половине девятого. Павел ходил звонить, потом был на участке, прогуливался, ждал гостей, а она шарила в комнате. Пока нашла бумаги, полчаса прошло, приехала Люба, Вера Валентиновна спряталась на втором этаже, потом приехала Алла и поднялась в спальню наверху. Тетка Клишина была в комнате, смежной со спальней, и оттуда слышала, как звонила его любовница. Все сходится.

— И когда же она уехала?

— Когда Павел вышел встречать Гончарова. Вера Валентиновна тоже смогла, наконец, выбраться из дома. Через черный ход.

— И хладнокровно оставила племянника одного, зная о его намерении покончить с собой. Впрочем, оставила же она родную сестру замерзать в снегу от потери крови. А дальше?

— Она говорит, что встретила машину Демина в двух километрах от клишинской дачи, и было это в половине одиннадцатого. Он вышел, поздоровался, сказал, что очень переживает за Павла и хочет его остановить. Они говорили минут десять.

— Алиби, значит, ему составила. А почему же он машину в лесу оставил?

— Говорит, просто захотел в кустики. Тогда ее и заметили случайные свидетели.

— Ха! И пришел он к Клишину, когда тот был уже мертв?

— Ну да. Увидел труп, понял, что опоздал, и очень расстроился. Потом испугался. Что могут заподозрить в убийстве.

— У него же была предсмертная записка. Чего ему бояться?

— Да хватит тебе, Леша! Все мы люди. Павел Клишин был больным человеком. Факт? Факт! Хотел он покончить жизнь самоубийством? Хотел! И сделал это. Короче, все сходится, следователь решил дело закрыть. На основании того, что это было самоубийство. С согласия прокурора, между прочим. Все. Точка.

— Он хотел, чтобы его считали сумасшедшим, — тихо, но твердо сказал Алексей. — Вспомни его роман. От начала до конца. Все, что там написано, ложь. И его безумие — тоже ложь. Он бьш на сто процентов нормальным человеком. А все остальное — поза. Я недавно это понял. Сначала думал также: маньяк; Но можно только казаться маньяком. Человеком, не таким, как все.

— Это все твои фантазии. Сие доказать невозможно, — развел руками Михин. — Нам, милиции, некогда этим заниматься. Опять труп нашли, в соседнем дачном поселке. Голый мужик, в одних трусах, под забором. Представляешь? Беда с этими дачниками!

— Последнюю услугу можешь оказать?

— Ты для меня столько сделал. Разумеется, могу!

— Адрес Демина. И где его издательство находится.

— Ты что надумал?

— Это мое дело. Я не хочу, чтобы роман, где клевещут на меня и мою жену, был опубликован. И есть еще кое-что. На чем люди не должны зарабатывать деньги. Для меня это дело принципа.

— Что ж. Это твое право. Я дам тебе адрес. Все равное ты узнаешь, если захочешь.

— Вот и давай! Все давай. И главы романа давай.

— Это всегда, пожалуйста, — охотно согласился Михин. — Можешь забрать, у меня еще есть.

Алексей аккуратно свернул листки «Смерти» и поднялся с крыльца:

— Ну что, сыщик? Бывай.

— Надеюсь, увидимся, — протянул ему руку Михин.

— Э, нет! — рассмеялся Алексей. — Если только в компании. С милицией я дел иметь не хочу.

Они пожали друг другу руки и разошлись. Настроение у Алексея было скверное. И он пошел к жене, жаловаться на жизнь. А куда еще? Саша сидела и чистила картошку.

— Что случилось? — спросила она, увидев расстроенное лицо мужа.

— Михин приходил. Дал прочитать признание Клишина. Предсмертную записку. Это, мол, самоубийство.

— Кто? Паша?! Покончил с собой?! Ну уж нет. — Саша возмущенно затрясла кудряшками. — Не верю! По причине?

— Искал и не нашел смысла жизни. Горе от ума — болезнь заразная, что ж тут удивляться. Только каторжный труд и неусыпная забота о куске хлеба насущного отбивают охоту размышлять о смысле жизни, потому что он и так ясен. А когда у человека все есть, да еще и много свободного времени, он начинает страдать. Вот и дострадался твой писатель.

— Почему мой?

— Ты ведь тоже по нему сохла.

— Леша, я была почти ребенком! Нашел что вспомнить!

— Ничего, я им всем еще покажу! — и Алексей неизвестно кому погрозил кулаком. Саша при этом улыбнулась.

Дома Леонидову не сиделось. Он решил прогуляться, хорошенько поразмыслить, переварить полученную информацию. Шел он к шоссе, потом пошел по шоссе, и хотел было уже свернуть к лесу, когда из-за поворота вылетели вишневые «Жигули». За рулем сидела Вера Валентиновна. А рядом очаровательная Соня. Вид у обеих женщин был цветущий. Увидев его на обочине, Вера Валентиновна резко затормозила:

— Алексей Алексеевич! Вы домой или из дома? Может, подвезти?

— Спасибо, не надо. Я гуляю.

— Заходите к нам сегодня, запросто, по-соседски. Посидим, шашлыков пожарим.

Он оторопел: как будто ничего не случилось!

— А в честь чего банкет?

— Дело о смерти моего племянника закрывают, вы разве не слышали? Разобрались, слава богу! А мне в награду дачка и квартира московская, — с откровенным удовольствием сообщила Вера Валентиновна. — Дачу, правда, Максим Николаевич заберет, а квартиру придется продать. Но кое-какие денежки останутся. Дочке приданое. Или новое дело начну. Ваша фирма чем торгует? Сонечка что-то говорила про бытовую технику и компьютеры. Выгодное дело? Вы постоянным клиентам большие скидки даете? Сколько процентов? А в кредит?

Поскольку Алексей молчал, дама сочла, что это проявление интереса. И улыбнулась:

— Ну так заходите. Мы все обсудим. Сонечка, что ж ты ничего не скажешь? Приглашай!

Соня опустила стекло со своей стороны и невинно улыбнулась:

— Я извиняюсь, Алексей Алексеевич, все эти нервные срывы, наверное, от жары. Заходите, мы все равно это лето будем жить на Пашиной даче. Заходите.

«Жигули» уехали, а он еще с минуту неподвижно стоял на обочине. Потом вновь зашагал по шоссе.

«Черт знает что! — подумал Леонидов, сворачивая к лесу. — Кажется, я вымотался. Устал смертельно за этот месяц. Надо выпросить у Серебряковой неделю в счет отпуска и поехать куда-нибудь на юг, к морю. Вместе с Сашей и Сережкой. Надо развеяться».

2

В понедельник вечером он позвонил Наде, справиться о здоровье профессора Гончарова. Позвонил домой, без всякой надежды, что возьмут трубку. Девушка, должно быть, в больнице. Но трубку взяли.

— Надя, это Леонидов. Вы дома? А как же дядя? Больница?

— Дядя умер, — спокойно ответила она на его вопрос.

— Когда?

— Вчера вечером.

— А как вы?

— Занимаюсь похоронами. Это все?

— Одна?

— Нет, мне мама помогает. И Максим, — добавила она твердо.

— Он там?

— Да, со мной.

— И как все это выглядит?

— Послушайте… — Она вздохнула. — Мне жаль, что так получилось с Павлом, но я все прочитала, всю рукопись от начала до конца. Там много мест, которые… Короче, мой любимый человек был негодяем, и, слава богу, что все так закончилось.

— Вы передумали посвятить свою жизнь Павлу Андреевичу?

— Максим все рассказал: как его вызывали в прокуратуру, как спрашивали про Аллу, про дядю, про Павла. Разве дело не закрыто?.

— Да, скорее всего.

— И что вам надо?

— Не знаю.

— Оставьте меня в покое. Я замуж выхожу.

— Что?!

— Не звоните больше. Извините, но на похороны мы приглашаем только очень близких людей. Так что всего хорошего, Алексей Алексеевич. И не звоните больше. — Она положила трубку.

«Ну и черт с вами со всеми! — разозлился он. — Дуреха! Ее за нос водят, причем откровенно! А попросту, используют. Помешать? Надо мне это? Павел, видишь ли, был негодяем, а Демин святой! Да Демин по сравнению с ним… Пусть выходит замуж. Видно, ей мало».

Решив не вмешиваться в чужую жизнь, он успокоился. Утряслось само собой и в смысле погоды. Она, наконец, испортилась. Даже соседи по даче не стали жарить традиционные для выходного дня шашлыки. Он видел, что Вера Валентиновна бродит по участку, накинув на плечи непромокаемый плащ. Как ни старался этого избежать, им пришлось встретиться лицом к лицу. Правда, через забор. Вера Валентиновна, заметив его, плотоядно улыбнулась:

— Алексей Алексеевич! Что же вы нас избегаете?

Он нехотя подошел к забору:

— Добрый, день.

— Зайдите через пару часиков, посидим, водочки выпьем.

— А где Соня?

— Лежит. Переживает. У нее личная драма. За все, что мы для него сделали, этот мерзавец женится на какой-то девке, а моя Сонечка страдает. Хорошая ведь девочка! Нет, правда. — Вера Валентиновна игриво засмеялась, потом подмигнула. — Жаль, что вы уже женаты. Да бог бы с этим, но двое детей… — Она сокрушенно покачала головой.

— Да, двое, — пробормотал Леонидов.

— Так зайдете?

— Честное слово, и неудобно, и жена…

— Ну один, на часок, — перебила его соседка. — Сонечке так плохо. Вы мужчина, сделайте ей комплимент, утешьте. Она к вам так относится, так относится…

— Как?

— Нежно, — со значением сказала Вера Валентиновна.

— Хорошо, возможно, я зайду. На часок.

Дама наконец отстала. Не то чтобы он опасался за Соню. Он беспокоился за Надю. Сейчас Сонечка лежит, страдает, а завтра кинется ломать чью-то жизнь. Представив, что будет, Алексей не удержался. И пошел к соседям.

Соня и в самом деле лежала на диване, укрывшись до подбородка пледом. Нос был красный, глаза припухли. Увидев гостя, девушка зло сказала:

— Зачем пришел?

— Твоя мама меня пригласила.

— Ах, мама! — прищурилась Соня. — Не нуждаюсь!

— Ты хотя бы выслушай меня. Во-первых, успокойся. — Вера Валентиновна, вошедшая следом за ним, внимательно прислушивалась к разговору. — Девушка, с которой ты собираешься устраивать разборки, ни в чем не виновата. Ее можно только пожалеть.

— Вы знаете, на ком женится Демин?! — вытаращила глаза Вера Валентиновна.

— Знаю.

— Она что, ваша знакомая? Как ее зовут?

— Надеждой ее зовут.

— Она и на самом деле такая богатая?

— Богатая? — слегка удивился Алексей. Чего он не знает?

— Соня говорит, что Макс из-за денег решил на ней жениться. Из-за шикарной квартиры в центре. И еще там какие-то фамильные драгоценности. Словом, целое состояние! — Глаза у Веры Валентиновны заблестели. — Конечно, деньги, они к деньгам, много их никогда не бывает. У нас с Сонечкой сейчас одни долги. Но Соня такая красивая…

— Мама! Перестань! — взвилась девушка.

— Что я такого сказала?

— Надя Гончарова тоже молода и красива, — сказал Алексей. — Она очень хорошая девушка.

— Гончарова? Ее фамилия Гончарова?

— Допустим.

— А отца ее вы, случайно, не знали? — язвительно спросила Вера Валентиновна.

— Случайно знаю, что его звали Сергей Михайлович Гончаров. Он был директором завода, где-то на Севере. А до того работал инженером. В Москве у него остался родной брат, Аркадий Гончаров. Который неделю назад умер. Да и сам Сергей Михайлович скончался. Год назад. Надя наследует дяде. Отсюда и квартира.

Вера Валентиновна расхохоталась. Алексей не понял, почему известие о смерти двух людей-вызвало у дамы приступ истерического смеха.

— Нет, за это надо выпить!

Не переставая смеяться, Вера Валентиновна пошла к серванту, где за стеклом стояла початая бутылка водки. Дама достала и две рюмки, но налила только себе. Выпила махом и сказала:

— Знаешь, Соня, на ком женится твой Демин? На твоей собственной сестре! На сводной, разумеется. Как тесен мир! Нет, надо еще выпить.

— Мама, ты что, пьяная? Что ты говоришь? — вскинулась Соня. — Какая сестра?

— Этот «северный» инженер, Сергей Михайлович Гончаров, двадцать лет назад приехал в Москву пробивать проект и заодно выяснять отношения с братцем. Побрякушки фамильные они не поделили, представляешь? — возмущенно говорила Вера Валентиновна. — Это от него я тебя родила. А теперь его законная дочка, та, которая Гончарова, такое наследство оттяпала! Квартира в центре Москвы! Драгоценности! Нет, ну ты подумай! Да еще и у моей собственной дочери жениха увела!

— Это нечестно! — закричала Соня. — Ты что, не могла другого кого-нибудь найти? От кого рожать?!

— Сонечка, что ты говоришь? Когда это было!

— И что, теперь мне ей спасибо сказать? Оказывается, я все с ней делила: и отца, и брата, и жениха! Ей все — мне ничего! Да я не знаю, что с ней сделаю!

Соня вскочила и кинулась к дверям.

— Соня! — крикнула Вера Валентиновна. — Ты куда?!

— Отстань от меня! Громко хлопнула дверь.

— Ну и дочка у вас, — покачал головой Алексей. — Вы за ней присматривайте. А то таких дров наломает!

— Нет, ну какая же мерзавка?

— Кто?

— Надя ваша.

— Да Надя-то здесь при чем?

— Нет, ну надо же! — не унималась Вера Валентиновна. И вновь схватилась за бутылку водки.

Алексею ничего не оставалось, как уйти. Вот это водевиль получился! То-то его преследовало ощущение дежа вю. Когда Вера Валентиновна рассказывала про командировочного, инженера с Севера, а Надя потом рассказывала о своем отце. Накладочка вышла. Две сестры, а наследство одно. И что теперь будет?

3

С этого момента Алексея не покидала тревога. Зная характер соседок, он не думал, что они спокойно откажутся от наследства. Пусть даже доказать ничего не смогут, но кровь кое-кому попортят.

Вечером он прогуливался по саду и, заметив Веру Валентиновну, крикнул:

— Вера Валентиновна, как здоровье?

— Помаленьку, — проскрипела она. Судя цо тону, ее мучило похмелье.

— А Соня спит?

— Уехала.

— Как уехала?

— Очень просто, — пожала плечами Вера Валентиновна. — Сказала, что ей срочно надо в город, по делам, собралась и уехала.

— И вы ее отпустили?!

— Ну, молодежь нынче самостоятельная.

— Я же вас предупреждал!

— А вам вообще не надо было в это дело лезть, — неожиданно заявила дама. — Это вы во всем виноваты.

— Интересно! — обиделся Леонидов. — Значит, с больной головы на здоровую?

Он подумал, что теперь оставаться в стороне нельзя. А если Соня прибегнет к решительным действиям? Так и до смертоубийства может дойти! Девушка сейчас в отчаянии. Он решительно пошел в дом:

— Саша мне срочно надо уехать, — сказал, натягивая брюки.

— Куда это ты собрался? — удивилась жена.

— По делам.

— На работу вызывают?

— Я тебе потом все объясню. А сейчас мне надо ехать.

Алексей нашел на комоде портмоне, машинально пригладил перед зеркалом торчащий вихор. Интересно, есть у Сони фора? Или фора есть у него? Когда именно она умчалась? И куда? На электричку? Или поймала попутку? Адрес московской квартиры Гончаровых наверняка остался в памяти Веры Валентиновны. Не исключено, что у того дома она пару раз поджидала своего инженера. Или Демин проговорился. Конечно у Сони есть Надин адрес. Надо спешить.

— Я приеду на неделе. Что привезти? — спросил он, надевая пиджак.

— Мне все равно.

— Ну и мне все равно. Ладно, не дуйся. Мама к знакомым пошла? Скажи, что меня срочно вызвали на работу. Все, пока.

Он сел в машину и на прощанье махнул рукой жене. Стоя у ворот, она грустно смотрела вслед его машине. Ехал Алексей быстро и старался справиться с волнением. Надо во что бы то ни стало опередить Соню.

…Дверь ему открыла Надя. Она стояла на пороге в старых джинсах, волосы стянуты на затылке в «хвост». Лицо бледное, без косметики. Алексей подумал, что Соня останется довольна. Сестра по сравнению с ней выглядит, как Золушка. Тех времен, когда она еще была при метле и при кухне.

— Здравствуйте, Надя. Можно войти? — спросил он.

— Ну что еще? — вместо приветствия сказала девушка, но посторонилась. — Я же просила вас не звонить.

— Поэтому я решил зайти. Мне надо с вами переговорить. Срочно. Вы одна?

— Да. И я не намерена пускать вас дальше кухни.

— А я и не намерен врываться к вам в комнату. Чаю хотя бы нальете?

— Но только чаю.

Пока Надя ставила чайник, Алексей огляделся. Не похоже, чтобы в квартире еще кто-то жил.

— А где ваша мама? — спросил он.

— Уехала сразу после похорон.

— Разве она не будет жить теперь с вами?

— Ей не очень понравился Максим. В общем, они не поладили, — нехотя сказала девушка.

— И это вас не насторожило?

— Вы ладите со всеми своими родственниками?

Он невольно усмехнулся. Да, «не понравился маме» — это не аргумент. Зятьев, которые ладят с тещами, по пальцам можно пересчитать.

— И когда свадьба? — поинтересовался он.

— Через месяц.

— Что так скоро? Меня, конечно, не пригласите. В свидетели хотя бы, а?

— Я найду свидетелей. Не надо за меня так переживать.

— Надя, а Максим Николаевич никогда не говорил вам, что у него есть девушка, или, например, что ваша с ним свадьба кому-то может быть неприятна? Просто кость в горле.

— Мне все равно.

— Вам надо разобраться с одной молодой особой. Она намерена потребовать от вас объяснений. Вы мелодрамы смотрите?

— Нет, не смотрю.

— Ну, неужели? Тогда я должен вас подготовить.

— Подготовить к чему? — подозрительно спросила Надя. Наливая ему в чашку кипятку, сказала: — Меня больше ничто не удивит. Я сейчас сделаю вам бутерброды. Думаю, что вы голодны.

— Признателен. Надя, у вас есть сестра.

— И счет в швейцарском банке. Спасибо, я буду в курсе.

— Это не смешно. У вас есть сестра, и ваша свадьба под угрозой. Вернее, не факт, что бракосочетание состоится. И дело тут не только в Максиме Николаевиче, а в том, что Софья, так, кстати, зовут сестру, просто не выносит, когда покушаются на ее собственность. И она очень зла на то, что все досталось не ей. Хотя у вас один отец. Она имеет гм-м-м… некоторые права на наследство.

— Вы случайно не пили? — бросила на него оценивающий взгляд Надя. Он и раньше замечал, что девушки очень похожи, но не думал, что дело тут в кровном родстве.

— Я за рулем, абсолютно трезв, — заверил Алексей.

— И какая она? Молодая, старая?

— У вас разница в возрасте всего-то восемь месяцев. Ей тоже двадцать лет.

— И откуда она взялась?

— Из командировки вашего отца. Он был в Москве, выяснял отношения с матерью и братом из-за тех семейных реликвий, которые они продали. Вы же мне сами рассказывали, помните? Мы сидели на поваленном дереве, у больницы…

— И что было в той командировке?

— Ваш отец после ссоры с родней в магазине случайно встретил молодую женщину, которая ему понравилась. Ей он тоже понравился. Узнав о проблемах командировочного, она пригласила его к себе, переночевать. Ваш отец жил у нее с неделю, после этого Вера Валентиновна, так зовут женщину, забеременела. И у вас появилась сестра.

— Вы лжете! Мой отец ничего такого сделать не мог! — закричала Надя. — Он был порядочным человеком!

— Да что вы на меня кричите?

— Вон! Убирайтесь вон! С вашими разоблачениями! Я вам не верю! Уходите!

Не известно, чем бы все это закончилось, но тут в дверь позвонили. Позвонили решительно.

Потом еще раз и еще. Машинально Алексей взглянул на часы. Он выиграл у Сони около часа.

— Не открывайте. Это Соня. По крайней мере, посмотрите сначала в глазок, — посоветовал он. — Эта девушка опасна.

— Дурак! Какой же вы дурак! Мне надоела ваша мелочная опека! И ваши советы!

Надя рванулась к двери, Леонидов за ней, они почти одновременно взялись за ручку. Он, чтобы удержать дверь, Надя, чтобы ее открыть. Но с той стороны тоже приложили усилия, и победа осталась за Надей. Дверь открылась. На пороге стояла Соня, ноздри ее раздувались от гнева.

— Попробуйте только меня не впустить! — закричала она.

И тут Надя растерялась. Она смотрела на Соню, и ее нежное лицо постепенно покрывалось красными пятнами. Соня тоже смотрела на соперницу во все глаза. На ее миловидном личике появилось выражение откровенного торжества.

— Вот ты какая! Бледная поганка! Даже если ты мне сестра, какое ты имеешь право у меня мужика уводить?! Да я тебе…

Соня принялась ругаться и сыпать угрозами, постепенно оттесняя соперницу в холл. Теперь Надя начала бледнеть. Она отступала и подняла руки, словно пытаясь защититься:

— Я, я, я… Я ничего не делала! Алексей Алексеевич, да что же это такое?!

— А! И этот здесь! Ты и его успела к рукам прибрать?! Тебе все мое надо?! Не отдам! И не надейся! Не отдам!

Соня открыла сумочку и вытащила пистолет. Опытным глазом Леонидов определил: пневматический. По сути, не опасно для жизни, но если прицелиться и пальнуть с близкого расстояния… Он схватил Соню за руку и принялся отбирать пистолет. Она отчаянно сопротивлялась, продолжая ругаться.

— Соня, Соня, Соня… — без конца повторял он. — Успокойся. Отдай оружие.

Разумеется, он оказался сильнее. Сонина рука разжалась, и оружие стало трофейным. То есть им в результате активных боевых действий завладел Леонидов.

— Ненавижу тебя! — прошипела Соня. — И ее… Ненавижу!

— А теперь давайте спокойно обо все поговорим, — сказал Алексей, не собираясь расставаться с трофеем. Отдаст, но при других обстоятельствах.

— Я не хочу ни с кем говорить, — заявила Надя.

— Водка в доме есть? Или что-нибудь с градусами?

— В буфете есть ликер, — Надя вдруг всхлипнула.

Алексей заметил, что девушку трясет.

— Тогда мы все дружно идем к буфету.

Он взял Соню за руку, собираясь придать ее телу нужное направление и ускорение. Девушка сопротивлялась. До буфета они все-таки дошли. Усадив Соню на диван, Алексей сказал, обращаясь к Наде:

— Хозяйка, неси рюмки.

Та кивнула и метнулась к дверям.

— Устроила скандал? Довольна? — Алексей с укором посмотрел на Соню.

— Да!

— Дура. Вы ж сестры! Одна кровь в вас течет. И, между прочим, кровь-то благородная! А ты кричишь, ругаешься плохими словами. Бери пример с Нади.

Соня задумалась. Потом начала оглядываться.

— Вот, значит, как они живут… И что, мой отец тоже здесь жил?

— Он здесь вырос.

— А фотографии есть?

— Наверняка есть семейный архив. Я вижу, ты уже в порядке.

Появилась Надя. На подносе, который она несла, стояли три рюмки и вазочка с конфетами.

— Прошу, — сказала она. — Угощайтесь. Алексей налил в две рюмки ликер. До краев.

— Дамы, вы должны выпить за знакомство. Соня тут же схватила свою рюмку, а Надя замахала руками:

— Нет, нет! Я не пью!

— Ломаешься, значит? — прищурилась Соня. — Леша, ты глянь, она какая!

— Ну почему ломаюсь? Хорошо, я выпью! — решительно сказала девушка и тоже взяла рюмку.

— Во-первых, вспомните, что вы сестры, — наставительно сказал Алексей. — И давайте-ка, мировую.

Соня нехотя подняла свою рюмку, Надя свою. Девушки чокнулись и, внимательно следя друг за другом, обе выпили до дна.

— Теперь поговорим. — Алексей вновь наполнил рюмки. Пусть лучше они напьются, чем подерутся. — Соня, начинай ты. Твои претензии к сестре?

— Претензии?! Я имею виды на Максима! Он должен на мне жениться! Наши отношения зашли слишком далеко.

— Максим с тобой спал? — вмиг расстроилась Надя.

— Само собой. — Соня с торжеством посмотрела на Леонидова. «И он тоже!», — красноречиво сказал ее взгляд. Хорошо, что Надя не поняла.

— Ты его любишь? — тихо спросила она.

— Кого? Демина? Еще чего!

— Тогда зачем ты так из-за него?

— Да мне просто обидно! Он даже номер телефона сменил! И это после того, что у нас было! Ну не свинья? Выходит, я зря с ним спала? Он даже долг матери не простил! Денег хочет!

— Какой долг? — также тихо спросила Надя.

— Такой. Пашину дачу придется продать, а ты знаешь, кто для меня был Паша?!

Надя вдруг что-то вспомнила и нахмурилась:

— Я же читала. Про него и про тебя…

— Взаимно. Ну и как он был, в смысле в постели? — спросила Соня.

— Девушки, еще по одной, — в корне пресек Алексей ее попытку все опошлить.

— А ты уйди, не мешай нам, — сказала Соня и потянулась за рюмкой.

На этот раз Надя взяла свою без уговоров. Девушки чокнулись и выпили.

— Ну вот и помирились, — констатировал Алексей. — Девушки, может, я могу уже вас оставить? Дайте только слово, что не станете друг на друга кидаться.

От ликера Надя разрумянилась и похорошела, а Соня стала добрее.

— Знаешь что? — сказала одна сестра другой. — Я не выйду за него замуж!

— И я! Нужен он мне был?

Они переглянулись и улыбнулись. Обе хорошенькие, светленькие. И очень похожие. Соня сама наполнила рюмки, подняла свою и сказала:

— Давай сразу за все, сестренка: и за встречу, и за Пашу. Я сейчас напьюсь и останусь у тебя ночевать. Можно?

— Оставайся. Хоть навсегда. Мне страшно одной. То Алла везде мерещится, то дядя…

— А что? Буду здесь жить! — Соня победно оглядела комнату.

— Ты не думай, я не жадная, — сказала Надя. — Нам обеим места хватит.

«Вот они и кинули Демина, — подумал Алексей. — Аи да сестренки! Выходит, парень зря старался? Объединившись, они станут серьезной силой. Хорошо, что я их помирил».

Через час он оставил девушек одних, убедившись в их мирных намерениях. Они прикончили бутылку ликера, и Надя принесла из дядиного кабинета коньяк. Пистолет Алексей на всякий случай унес с собой.

4

В машине он вдруг рассмеялся. Неожиданная развязка! У сестер много общего, им есть о чем поговорить. Допустим, о Клишине. Как тесен мир! А Демин-то не знает о сюрпризе! Пожалуй, пора нанести ему визит.

Это было последнее, что он хотел сделать. Роман Павла Андреевича Клишина «Смерть на даче» не будет опубликован. По крайней мере, в обозримом будущем. Он, Алексей Леонидов, себя уважает. И бережет честь своей жены.

Алексей решил наведаться к Максиму Николаевичу на работу, ради чего пожертвовал половиной своего рабочего дня. Но это было последнее. Отныне никаких расследований.

В приемной генерального директора, как он и ожидал, сидела Любовь Николаевна. В деловом костюме, с волосами, уложенными в высокую прическу. Выглядела она достойно. «И чего ему не хватало?» — подумал Алексей, имея в виду покойного писателя.

— Добрый день, Любовь Николаевна, — вежливо сказал он. — Я к вашему брату, много времени не отниму. Разрешите?

Она замялась, потянулась к стоящему на столе телефону. Потом ее рука бессильно опустилась.

— Я не знаю, Максим, кажется, занят.

— Передайте ему мою визитную карточку и от себя добавьте соответствующие комментарии. Я подожду. — Он сел в глубокое кожаное кресло, взял со стола журнал.

Любовь Николаевна скрылась за дверью, из кабинета брата вышла нескоро, но все-таки сказала:

— Проходите.

Алексей вошел в кабинет, невольно чувствуя волнение. За последние две недели он узнал о Демине столько, что этот человек как будто стал членом его семьи. Какой же он? Хозяин сидел за столом, спиной к окну, лицо его рассмотреть в деталях было затруднительно. Леонидов отметил только, что Максим Николаевич роста скорее невысокого, узок в плечах, а темные, как у сестры, волосы его с ранними залысинами.

— Здравствуйте, Максим Николаевич, — вежливо сказал Алексей.

— Добрый день. Прошу садиться.

Демин вертел в руках его визитную карточку. И, похоже, нервничал. Голос же у него оказался скрипучий и небогатый интонациями. Алексей почувствовал антипатию.

— Леонидов Алексей Алексеевич, фирма «Алексер», коммерческий директор. Но не по вопросам коммерции вы хотите со мной поговорить, насколько я понимаю? — проскрипел Демин.

— Вы понимаете абсолютно правильно. Алексей уселся в кресло, напротив хозяина кабинета.

— Скажите, Максим Николаевич, вы читали роман?

— Я читаю много романов.

— Я имею в виду роман Павла Клишина «Смерть на даче».

— Разумеется, я его читал, — без всякой интонации сказал Демин. Словно как «разумеется, я чистил утром зубы. Это обычное дело».

— Тогда разрешите представиться: я тот самый ревнивый сосед.

— Ах, да! Что ж. Бывает.

— Скажу честно, мне не нравится Павел Андреевич Клишин. Мне не нравится его роман. Мне не нравится все, что он написал про меня и мою жену.

— Ну, писатель вправе исказить, пофантазировать, — проскрипел Демин. — Это же роман, а не документальное произведение. Ваши претензии я принимаю и готов указать в предисловии, что события и имена вымышленные.

— Да? Но вы собираетесь написать книгу о расследовании. Как все было на самом деле.

— Это только рекламный трюк, как бизнесмен вы меня поймете.

— Я знаю, что такое реклама. Там, в этом романе, еще есть про тупых милиционеров, которые определяют, есть ли спички в коробке, тряся перед ним головой, а ходят втроем, потому что один умеет читать, дугой писать, третьему же просто приятно находиться в компании с умными людьми. Это, по-вашему, как?

— Вы-то, какое имеете отношение к органам?

— Я там работал. В милиции. В отделе по расследованию убийств. Потому я знаю правду.

— Какую правду?

— Это вы убили Павла Клишина.

Нет, положительно, его невозможно было ничем пробить! Он не стал махать руками, кричать, оправдываться, выгонять непрошеного гостя из кабинета, даже не выдавил из себя стандартное «ха-ха». Просто пожал плечами и сказал:

— Дело закрыто.

— Да, вам повезло. Если бы этим занимался я, то обязательно дожал бы вас.

— Ваши проблемы. Это всё?

— Нет. Вы ненавидели Клишина с того момента, как сестра вас познакомила. У него было все, чего вам так не хватало: красота, талант, бешеный успех у женщин. Он соблазнил девушку, на которой вы собирались жениться. Просто так, на спор. И вы воспользовались случаем, грех было не воспользоваться. Он сам полез в петлю. Была предсмертная записка, был яд, который доставал сам покойный, и роман, образно говоря, свидетельство агонии писательской души. Вы были в курсе того, что он затеял. Еще бы! Готовилось шоу целых пять месяцев. Он сам хотел умереть, этот неудачливый писатель, нормальный человек, который все пыжился, пытаясь доказать, что он — неординарная личность. И не смысла жизни он не нашел, а способа возвыситься над толпой, сделаться Великим и Бессмертным, присоединиться к той когорте непонятых и непризнанных, которые, действительно, мучались и гибли, но до которых ему было далеко. Он был трус, ваш друг, вы его слишком хорошо знали, поэтому достали на всякий случай вторую ампулу, попросив об этом Аллу. И вы приехали с этой второй ампулой к Павлу Клишину. Ошибка следствия была в том, что ампул-то на самом деле было две, а не одна. Вернее, про вторую знали, но не могли отследить ее судьбу, она просто исчезла. Правильно, одну открыл Клишин, ту, что достал у своего приятеля-фотографа, высыпал часть содержимого в приготовленный бокал с вином, потом подложил ее Алле в сумочку и стал разыгрывать свой спектакль. Наконец, все уехали: и ваша сестра с мужем, и Алла, и Гончаров. Он остался наедине с бокалом отравленного вина, бедный трусливый Паша, а вы, наверное, стояли под окном или за дверью и все ждали, ждали, ждали… Когда же он выпьет свое вино? А он не пил. Не пил ведь, а? Максим Николаевич?

— Трус. — Пожал плечами Демин, потом внимательно посмотрел на гостя: — У вас есть диктофон?

— Зачем?

— Я не собираюсь делать признания.

— Клянусь, что диктофона у меня с собой нет. Слово коммерческого директора. Карманы вывернуть? Мне просто кое-что от вас надо, поэтому я и говорю: вы перестарались, Максим Николаевич. Зачем было его так старательно раскладывать, согласно сценарию? Ну упал и упал. Как все было? Впрочем, могу предположить: Клишин все сидел над бокалом вина, потом вдруг подошел к раковине и начал вино лить туда, а не себе в рот. И тут вы не выдержали и вошли. Клишин, наверное, обрадовался, что сразу может все объяснить, не дожидаясь завтрашнего дня. Потом заметался, начал оправдываться, мол, не может, это так страшно, да и повода-то нет, чтобы травиться. Когда настал решительный момент, Павел Андреевич поразмыслил и понял, что он дурак. Что у него есть все, и даже больше чем нужно. Он же был так красив, ваш покойный друг, и вы смотрели на него, и вам все больше хотелось его убить. Стереть с лица земли. Так?

— Я ему только помог.

— Ну да! Хороша помощь! — невольно хмыкнул Алексей. — Вы наверняка так и сказали, что приехали помочь, отговорить, что с самого начала против этой дурацкой затеи и специально тянули до конца, чтобы дать понять, что он не сможет покончить с собой. Никогда. Клишин сидел, дрожал, потому что смерть была так близко. Он сидел за столом, бледный, а вы отошли к буфету, взяли два чистых бокала, налили в них вина, в один бросили яд из своей ампулы и предложили Паше выпить, успокоиться. И он взял, бокал. Потому что из ваших рук. Он и в самом деле считал вас своим другом.

Вот тут Демин ненадолго растерялся. Посмотрел на Алексея и сдавленно сказал:

— Глаза… Никто не знает про его глаза… Какие они были пронзительно синие… А? При мне никто раньше не умирал. Это было так… У вас на самом деле нет диктофона?

— Не хотите признаваться? Это же было просто: вы подождали, пока он перестанет дергаться, потом разложили еще теплое тело в той позе, что Клишин очень образно описал. И потому, что вы человек чистоплотный и любящий во всем порядок, прошли к раковине и тщательно вымыли бокалы. Те самые, что достали из буфета сами. А потом так же аккуратно поставили их на место. У меня жена любит пользоваться этим импортным моющим средством, не помню, как называется, но у него запах устойчивый и мне знакомый. Я сразу его услышал, когда заглянул в буфет, где стояла чистая посуда. Отпечатки вы, конечно, вытерли, но запах остался, он очень въедливый.

— Вы же не милиционер, как же там оказались, на даче? — подозрительно спросил Демин.

— В понятые напросился. Клишин умер, и уже потом вы поняли, что это удача, что можно хорошо заработать на его последнем романе, взять дачу за долги Веры Валентиновны, жениться на Наде, стать владельцем шикарной квартиры в центре и фамильных драгоценностей. Денег никогда не бывает много. Да и девушка хорошая. А поскольку Клишин умер, то, что между ними было, не считается. Глупо ревновать к покойнику. Вы знали, что Надя будет вам верна. И вы не стали вмешиваться в сценарий, который Павел Андреевич написал. Напротив, решили подыграть.

— Я продам эту дачу. — Демин вдворил все так же ровно, старательно выговаривая каждое слово. — Чтобы ничего не напоминало…

— Правильно. Чтобы ничего. А ведь вы убили и Аллу Гончарову. Она устроила вам сцену, когда в кармашке сумочки нашлась ампула, подложенная Клишиным. Свою вы, конечно, сразу же уничтожили, и не на месте преступления. Бульк в воду, и с концами. Так? Или ногой растерли в порошок. Могли бы сказать даме, что лежит у нее в сумочке, у вас же была полная версия романа. И его конец. Но Алла психовала, к тому же это она доставала яд и, скорее всего, была в курсе ваших планов. И наследство… Вы назначили ей встречу в пиццерии, подложить в стакан снотворное не составило труда. Вы ведь пообещали дело уладить, отнести в милицию весь роман, убедить следствие в Пашином самоубийстве.

— Это ваши догадки, не больше.

— Ну да. Конечно, официантка и обслуживающий персонал вас вряд ли вспомнят, сколько времени прошло! А зачем вы бедного профессора в гроб свели? Тоже из-за денег? Не терпелось получить наследство?

— А это вообще не доказуемо. Он умер от инфаркта.

— После того, как прочитал посвященные ему и его жене страницы романа. Не удивительно, что больное сердце не выдержало.

— И что вы хотите от меня? Признания? Я в своем уме. Обстоятельства сложились в мою пользу. Грех было не воспользоваться.

— А вот здесь вы ошибаетесь, — усмехнулся Алексей. — Вы не воспользуетесь ничем. Ни наследством Клишина, ни фамильными драгоценностями Гончаровых.

— Это еще почему? — удивился Демин. — Я через месяц женюсь на Наде. Она — единственная наследница. Что касается квартиры, то мои адвокаты ее отсудят. Я в этом уверен!

— А вы разве еще не в курсе?

— В курсе чего?

— Обе сестры решили обойтись без вас. Надя и Соня.

— Разве они сестры? — заволновался Демин.

— Как оказалось. Сводные. У них один отец. Кстати, почему бы вам было не жениться на Соне, тем более, что покойный друг так этого хотел?

— На Соне?! — сорвался вдруг его собеседник. — Получить такого же Клишина себе на шею? Постоянно думать, что она наставляет тебе рога и ждать, что бросит, если вдруг кончатся деньги? Ну уж нет! И то, что они с Надей якобы сестры, как вы утверждаете, полная чушь.

— Ну, как хотите. Это шоу вам еще предстоит просмотреть.

— Не верю.

— Как угодно. Так что с этой публикацией? Когда она запланирована в вашем издательстве?

— Через два месяца.

— Поставьте вместо нее в план какой-нибудь детектив или любовный роман. Можете сами написать, под псевдонимом, разумеется. Если вы этого не сделаете, я докажу, что вы убили Гончарову. Найду свидетелей, которые видели у пиццерии вашу машину. Ту же Надю. Ведь она ее видела.

— Это шантаж.

— Именно. Можете обратиться в милицию, а потом писать задуманную вторую часть в тюрьме. Вы убийца. Пусть убитые вами люди и были плохими, но в любом случае они этого не заслуживали. И я не заслуживаю того, чтобы обо мне так писали.

— Все вы, менты, ублюдки, — без выражения сказал Демин, но Алексей понял, что для него это и есть накал страстей.

— Так как насчет моей просьбы?

— Хорошо, я подожду с публикацией. Тогда вы даете слово оставить меня в покое?

— Ради вашего племянника. Кстати, замечательный мальчик! А что он скажет, когда узнает, что это вы убили его отца?

Демин позеленел и сдавленно сказал:

— Вы этого не сделаете.

— Тогда и вы не сделаете того, чего я не хочу. На этом мы с вами пока расстанемся, Максим Николаевич. Но помните, я знаю все.

Не прощаясь, Леонидов вышел из кабинета. Демин остался сидеть, бессмысленно глядя в одну точку. Любовь Николаевна по-прежнему была в приемной.

— Как Павлик? — спросил Алексей.

— С моим сыном все в порядке.

— Пишет?

— Допустим. Разве вам это интересно?

— И что пишет?

— И стихи, и прозу, и пьесу какую-то написал.

Ей, похоже, нравилось разговаривать о сыне, Любовь Николаевна даже потеплела. Ее замечательные зеленые глаза светились.

— А стихи его не дадите почитать?

— Зачем? Что вы хотите из них узнать?

— Интересно. Говорят, что на детях талантливых людей природа отдыхает. Или Клишин был бездарностью?

Она молчала.

— Так не дадите? — спросил он.

Любовь Николаевна достала из ящика стола несколько листков и отдала Алексею.

— Спасибо. Должно быть, не увидимся больше, так всего вам хорошего. И вам, и вашему сыну.

Он вышел из офиса в сложном настроении. С одной стороны, несправедливо, что Демин останется гулять на свободе. С другой стороны, останется ни с чем, и это справедливо. Зная его, можно быть уверенным, что человек отныне будет терзаться. Такие деньги, казалось, уже были в руках и вдруг уплыли! А рядом подрастает второй такой же Паша Клишин. Может, это и есть его наказание? Максима Демина?

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

В СЕРЕДИНЕ АВГУСТА АЛЕКСЕЙ ЛЕОНИДОВ лежал на пляже рядом с женой, метрах в десяти от них плескалось море. Над Сашей раскинулся полосатый зонт, защищавший ее от солнца, Сережка плескался в воде, похожей на парное молоко, а Леонидов блаженствовал. Всего неделя… Но и этого довольно, чтобы прийти в себя, отдохнуть от суетливой столичной жизни. Саша неожиданно спросила:

— А ты мне врал тогда, или нет?

— Когда?

Ему лень было даже шевелиться, не то, что отвечать на серьезный вопрос.

— О Соне. Что у вас ничего не было.

— Не врал.

Инстинкт самосохранения был сильнее лени. Чтобы соврать, надо сделать усилие. И он его сделал.

— Значит, ты никогда мне не изменял?

— Нет.

И это была правда.

— И не изменишь? — Нет.

И это тоже была правда.

— Почему я тебя люблю?

— Потому что я тебя люблю. — Он перевернулся на живот и честно посмотрел в ее синие глаза. — Клянусь! Жара-то какая! В воду хочешь?

— И никто не прочитает то, что написал Кли-шин? — тихо спросила Саша. — Жаль.

— Помнишь, что написал его сын? На тех листках, что я тебе отдал?

Подарите мне новое сердце, Подарите мне новую грусть, Расскажите мне сказки, как в детстве, И тогда я на землю вернусь…

Павла Клишина прочитают. Лет через десять. Потому что у него талант.

— Верю. Ну что, купаться пойдем?

Саша вылезла из-под зонта, поправила купальник и осторожно пошла к воде. Он вскочил и побежал следом.

А еще через пару недель Леонидов случайно встретил Надю. Он вышел из ресторана, где вел переговоры. И только взялся за ручку, чтобы открыть дверцу машины, как его окликнули:

— Алексей Алексеевич! Сначала он подумал, что это Соня: волосы у девушки были коротко подстрижены, отдельные пряди выбелены, на лице яркая косметика. Модные обтягивающие брюки, туфли на высокой платформе, а в руке стильная сумочка. Молодая, загорелая, уверенная в себе, в собственной неотразимости. Такая же, как миллионы других девушек на улицах Москвы и прочих городов. Приглядевшись, Алексей понял, что это не Соня. Хотя, очень похожа. Очень.

— Вас не узнать, Надя, — покачал головой он.

— Да, я теперь другая. Мы с Соней живем вместе, в нашей квартире. Как я рада, что у меня теперь есть сестра! У нас теперь весело. Молодые люди заходят. И не очень молодые. Вы куда едете? В офис? Не откажетесь девушку подвезти? — Она кокетливо засмеялась и, не дожидаясь ответа, уверенно открыла дверцу машины, устроилась на переднем сиденье.

Леонидов без лишних слов уселся на водительское место, повернул ключ в замке зажигания и услышал:

— Давай на «ты» и без Алексеевича. Можно?

— Можно. Ну что, Надя, жизнь теперь полна приключений? — спросил Леонидов.

— Да, полна. Слушай, я тебе сейчас такое расскажу, — азартно сказала Надя.

Леонидов, не вникая, слушал пустое щебетанье Нади и с сожалением подумал: «Жаль, что она так изменилась…»

Но это уже другая история…

Content

Наталья Андреева
— Автора!

ПРОЛОГ

Глава первая ПАШИН СОСЕД

1

2

3

4

Глава вторая ПАШИНЫ МЫСЛИ

1

2

3

Глава третья ПАШИНА ЛЮБОВЬ

1

2

3

Глава четвертая ПАШИНА ЛЮБОВНИЦА

1

2

3

4

Глава пятая ПАШИНЫ ПОКЛОННИЦЫ

1

2

3

Глава шестая ПАШИН УЧИТЕЛЬ

1

2

3

4

Глава седьмая ПАШИНА СЕМЬЯ

1

2

3

4

Глава восьмая ПАШИН ДРУГ

1

2

3

Глава девятая ПАШИНА СМЕРТЬ

1

2

3

4

ВМЕСТО ЭПИЛОГА