С. Халеоле

Сказание о Лаиэ-и-ка-ваи

ПРЕДИСЛОВИЕ

Раскрывая эту книгу, читатель попадает в мир, о котором даже понаслышке почти ничего не знает. Поэтому, чтобы лучше понять то, что происходит на страницах «Сказания о Лаиэ-и-ка-ваи», прежде всего надо познакомиться с Гавайями и гавайцами.

Гавайские острова — довольно крупный по масштабам Океании архипелаг, хотя его площадь всего 16,7 тыс. кв. км, что чуть больше трети Московской области. Северо-западную часть архипелага образует растянувшаяся на две с лишним тысячи километров цепь небольших островков, в основном кораллового происхождения; наиболее крупные, вулканические острова расположены на юго-востоке. Почти две трети площади архипелага занимает остров Гавайи, самое крупное на земле вулканическое образование: основание острова покоится на пятикилометровой глубине, а высота гор превышает четыре километра.

Климат Гавайских островов мягкий, тропический. Среднемесячные температуры на побережье колеблются от 21 до 26 градусов тепла, суточные колебания также незначительны. В горных районах зимой возможны заморозки, а на вершине Мауна-кеа (по-гавайски «Белая гора») снег лежит с декабря по апрель. В течение всего года на Гавайях преобладают северо-восточные пассаты, поэтому на северных и северо-восточных склонах гористых островов осадков значительно больше, чем на южных. Дождливый «мировой рекорд» принадлежит острову Кауаи; здесь, на северных склонах горы Ваи-алеа-ле, в среднем в год выпадает двенадцать с половиной метров осадков! Почвы архипелага плодородны; северные и северо-западные склоны покрыты влажными тропическими лесами. На южных склонах, относительно бедных осадками (не более 1000 мм в год), преобладает травянистая растительность.

Поскольку Гавайи удалены от ближайшей суши на несколько тысяч километров, их флора и особенно фауна отличаются относительной бедностью: цветковых растений насчитывается менее тысячи видов (для сравнения укажем, что в Московской области их более 1300), но зато 90 % из них эндемичны, т. е. нигде больше не встречаются. Животный мир представлен в основном птицами, в большинстве своем также эндемичными; из млекопитающих самостоятельно попал на Гавайи лишь один вид летучих мышей. Свиньи, собаки и крысы были завезены на архипелаг человеком. Природа Гавайев так специфична, что и ботаники, и зоологи выделяют острова в особый физико-географический район.

Предки гавайцев приплыли сюда на рубеже I и II тысячелетий нашей эры с Маркизских островов и Таити несколькими группами, а эти острова были заселены, в свою очередь, не позднее первых веков нашей эры из Западной Полинезии, с островов Самоа. В свое время большие споры вызывал поиск прародины полинезийцев. Ее искали и в Америке, и в Индии, и даже в древнем Египте. Сейчас ученые всех специальностей пришли к единодушному выводу: полинезийский антропологический тип, культура, праязык формировались в районе островов Тонга и Самоа в течение I тысячелетия до нашей эры. Ближайшие родственники полинезийцев по языку и культуре — фиджийцы — живут непосредственно к западу от этой территории. Общие предки полинезийцев и фиджийцев пришли из еще более западных районов, где до сих пор живут их далекие родственники: меланезийцы северных и центральных Новых Гебрид, юго-восточных Соломоновых островов и микронезийцы, предки которых пришли на современную территорию Микронезии с юга, из Меланезии. В отдаленном родстве между собой находится значительная часть народов Океании (исключение составляют папуасы, живущие на Новой Гвинее и некоторых прилегающих островах), коренные жители Индонезии, Филиппин, Тайваня, Мадагаскара и некоторые народы материковой части Юго-Восточной Азии. Все эти народы образуют так называемую австронезийскую семью.

Загадка внешнего облика светлокожих полинезийцев, имеющих прямые или волнистые волосы, до конца не решена. Возможно, их меланезийские родственники получили темный цвет кожи и курчавые волосы в наследство от новой миграционной волны папуасов уже тогда, когда предки полинезийцев ушли далеко на восток. Вся территория Полинезии к моменту прихода туда полинезийцев была необитаема.

Европейцы впервые увидели Гавайские острова в 1778 году, во время третьей кругосветной экспедиции капитана Дж. Кука. Позже архипелаг посещали Лаперуз, Ванкувер, Лисянский, Коцебу и другие прославленные мореплаватели. В 1820 году почти одновременно на Гавайях появляются первые китобои и миссионеры, несколько ранее на островах обосновались скупщики сандалового дерева. Постепенно Гавайское королевство все больше и больше подпадает под американское влияние. С середины XIX века массовый характер приобретает плантационное хозяйство. Плантаторам и другим американским бизнесменам начинает мешать политическая независимость Гавайев. В 1893 году они инспирируют «революцию», свергают королеву Лилиу-о-ка-лани и учреждают марионеточную республику; в 1898 году США аннексируют эту «республику».

Гавайи не только формально перестают быть гавайскими. К 1900 году национальный состав Гавайев выглядел следующим образом: японцы — 40 %, гавайцы (с метисами) — 25, китайцы — 17, португальцы — 12, другие европейцы и американцы — 6 %; позднее на островах появляются значительные группы филиппинцев и корейцев. К моменту получения Гавайями статуса штата США (1959 г.) чистокровные гавайцы составляют уже менее 2 % населения, а по некоторым оценкам, лишь 0,3 %. По переписи населения 1970 года, число гавайцев вместе с метисами равняется 71 тыс. человек (9 % населения штата), из них только 26,8 % считают родным языком гавайский. Чистокровных гавайцев осталось не более тысячи человек…

Европейцы, посещавшие Гавайи на рубеже XVIII–XIX веков, застали там довольно высокоразвитое в хозяйственном и социальном отношении общество.

Гавайцы не знали металла и гончарного дела, но были на редкость искусными земледельцами, рыболовами, мореплавателями. Они выращивали кокосовую пальму, хлебное дерево, бананы, сахарный тростник, бататы, ямс, таро и многие другие культуры. Растениеводство находилось на очень высоком уровне: гавайцы широко применяли орошение, использовали удобрения. Земледелие было интенсивным: плотность населения на благоприятных в сельскохозяйственном отношении территориях составляла около 150 человек на квадратный километр. Из домашних животных у гавайцев были свиньи и собаки (употреблявшиеся в пищу), из птиц — куры. Но основным источником животного белка служила рыба — недаром собирательное название для всякой животной пищи в гавайском языке — ia, «рыба». Гавайцы знали множество способов рыбной ловли и использовали в пищу более 350 видов рыб из 600, обитающих в прибрежных водах. Ели также черепах, многочисленных ракообразных и другие дары океана.

Еда готовилась в иму, земляных печах, которые были устроены следующим образом: на дно ямы укладывали топливо, на него — слой особых камней, не растрескивавшихся от жары и долго сохранявших тепло. Когда камни раскалялись, их покрывали травой, на траву укладывали завернутые в листья продукты, укрывали их слоем листьев и засыпали землей. В таких печах тушили мясо, плоды хлебного дерева, некоторые сорта бананов, корень ти, таро, бататы, ямс. Пища в земляной печи готовилась долго, особенно таро: чтобы клубни стали съедобными, их требовалось тушить не менее трех-четырех часов. Рыбу предпочитали жарить на угольях, заворачивая в листья, или тушили с небольшим количеством кокосового Молока или воды в тыквенных калебасах на раскаленных камнях. Рыбу также солили и вялили впрок. Солили свинину, если готовили не всю тушу целиком. Самой распространенной пищей, заслужившей позднее славу гавайского национального блюда, было пои, заквашенная тестообразная масса. Чтобы ее получить, толкли печеные клубни таро с небольшим количеством жидкости. Пищу ели холодной, мужчины и женщины питались раздельно. Посудой им служили деревянные блюда и чаши, сосуды из тыквы и скорлупы кокосового ореха.

Крупных поселений у гавайцев не было, они жили небольшими хуторами. Гавайский дом, прямоугольный в плане, строился на платформе (паэпаэ): возводились невысокие каменные стены, и пространство между ними заполнялось трамбованной землей. По углам платформы вкапывали столбы (капио), на равном расстоянии от углов ставили два основных столба (поухана), поддерживавших конек крыши (каухуху). Угловые столбы связывались сверху лагами (лохелау), на конек и лаги крепились стропила (оа), а на них горизонтально — жерди-обрешетины (ахо). Такие же обрешетины скрепляли снизу доверху боковые столбы, придавая жесткость всей конструкции. В конце работы стены и крышу покрывали связками сухой травы пили или лаухала. В центре готового жилища ставили священный столб поуоману, под которым закапывалась жертвенная рыба. Спали головой к этому столбу. Окон в гавайском доме не было. Освещалось жилище через дверной проем и особыми свечами, которые представляли собой нанизанные на лучины маслянистые орехи кукуи. Из тех же орехов отжимали масло для каменных светильников с фитилем из лубяных волокон. В горных районах для обогрева в доме устраивали очаг (капуахи), но готовить на нем пищу было табу. Земляной пол покрывали слоем гальки, а на нее в несколько слоев укладывали плетеные циновки.

Обычно жилище одной семьи состояло из шести отдельных построек: муа, где питались мужчины, хале-аина, где питались женщины, хале-ноа, где спали все члены семьи, хале-иму — укрытие над земляной печью от непогоды, хале-куку, где изготовляли тапу, и хале-пеа, где находились женщины во время менструации. Вход в муа для женщин был под запретом: здесь находилось семейное святилище. Наиболее состоятельные гавайцы возводили специальные святилища-хеиау. Кроме этих основных зданий в жилой комплекс гавайской семьи часто входили также хале-хоаха — хранилище урожая и халау — укрытие для каноэ. Существовали и другие специализированные помещения. Знахари, например, занимались врачеванием в особом хале-лама, который строился из эбенового дерева (лама) за один световой день (лама).

Как и все полинезийские народы, гавайцы были искусными мореходами. Полинезийские суда лишь по традиции называются каноэ — это были не утлые челноки, а вместительные парусно-гребные суда, бравшие на борт до 100 и более человек и ходившие со скоростью до 12 узлов. Существовало два основных типа судов: более быстроходные каноэ с балансиром и более вместительные сдвоенные каноэ-катамараны. На площадке, соединявшей два корпуса катамарана, для дальних плаваний делалось укрытие от дождя. Гавайские каноэ имели одну мачту с большим, как правило треугольным, парусом, сделанным из полотнища тапы. Гребцы сидели лицом по ходу судна и пользовались небольшими веслами-гребками без уключин. Постройка судов, особенно больших двойных каноэ, требовала огромных физических усилий и настоящего искусства. Рубка деревьев и выделка досок каменными инструментами отнимала очень много времени. Доски корпуса просверливались и связывались между собой веревками. Балансир-поплавок крепился к борту несколькими соединительными брусьями. При плавании на большие расстояния, если море было неспокойно, каноэ задраивалось сверху специальными циновками, препятствовавшими попаданию поды внутрь. Иногда открытыми оставались лишь отверстия для головы и рук.

На подобных судах предки гавайцев совершали когда-то тысячемильные переходы с Маркизских островов и архипелага Общества. Первое время иногда предпринимались обратные плавания на юг, но взаимные контакты с другими островными группами Полинезии прекратились задолго до открытия островов европейцами (по-видимому, к концу XIV столетия). В XVIII веке гавайцы ограничивались каботажем между островом Гавайи на юго-востоке и островами Кауаи и Ниихау на западе, лишь иногда заплывая далее на запад, до островов Нихоа и Неккер (около 500 километров от Ниихау).

Благоприятный климат позволял гавайцам обходиться легкой одеждой. Мужчины обычно ограничивались набедренной повязкой (мало), женщины — юбкой из тапы (пау). В горах эта одежда дополнялась прямоугольной накидкой кихеи, изготовлявшейся из тапы или тонкой циновки макалоа. Эта накидка набрасывалась на одно плечо и завязывалась узлом с противоположной стороны. При передвижении по острым камням надевали сандалии камаа, которые также делали из тапы или плели из листьев ти. Отличительной одеждой гавайской знати были плащи ахуула и шлемы махиоле, с большим искусством изготовлявшиеся из птичьих перьев желтого и красного цвета, традиционных цветов аристократии.

Полинезийская лубяная материя, тапа (по-гавайски — kapa), изготовлялась из коры некоторых деревьев. Лучшая тапа получалась из бумажной шелковицы (вауке). На дереве делали длинный вертикальный надрез, снимали большой кусок коры, тщательно отделяли лыко от грубого наружного слоя коры, вымачивали его в течение нескольких часов и отбивали особой колотушкой на специальной доске. Получившиеся куски накладывали краями один на другой и продолжали отбивать. Таким образом можно было получить многометровые полотнища. На готовую тапу обычно наносили орнаментальный рисунок. Тана находила разное применение: из нее делали одежду, коврики, спальные принадлежности типа матрасов и простынь, паруса, занавеси, детские пеленки, воздушных змеев и т. п.

Другим широко распространенным ремеслом было плетение из тростника, листьев кокосовой пальмы, ти, пандануса и других растительных волокон. Плелись циновки разного назначения, сети, лески, пояса, накидки, веера и много других предметов повседневного обихода.

Любимым гавайским украшением были леи (венки, ожерелья, длинные гирлянды, спускавшиеся иногда почти до колен). Самыми распространенными были цветочные леи, но широкой популярностью пользовались и леи из листьев, раковин, семян, птичьих перьев, собачьих и кабаньих клыков, китового зуба.

Основным оружием гавайцев были разнообразные копья и дротики, а также боевые палицы. Лук был известен, но во время открытия Гавайев европейцами использовался для ритуальной охоты на крыс и как детская игрушка.

Достаточно высокий уровень материальной культуры привел к производственной специализации. В XVIII веке можно говорить уже о выделении наследственных ремесленных профессий — плотников, строителей, резчиков по дереву и других. Существовали также профессиональные атлеты (кулачные бойцы и борцы) и артисты — музыканты, танцоры, сказители. Искусный в своем деле специалист назывался тем же словом, что и жрец (кахуна). Отчасти он и был жрецом: считалось, что овладению им секретами профессионального мастерства способствует не только приобретенный опыт, но также искусство магии и способность расположить к себе богов. Чтобы добиться удачи в ловле птиц или рыбы, в постройке судна или дома, в выращивании таро, даже в танце, требовалось приносить жертвы богам.

Далеко зашло на Гавайях социальное расслоение. Между знатью (алии) и простолюдинами (макааинана) существовала непреодолимая преграда. Кроме этих основных классов была еще и немногочисленная группа лиц, стоявших полностью вне общества (каува). Исследователи часто называют их рабами, но это не вполне верно. Каува вели замкнутый образ жизни на специально отведенных для них неплодородных землях, где занимались земледелием, рыболовством, ремеслом. Им делалась особая татуировка на лбу или висках. Ступить на землю каува, общаться с ними, пользоваться продуктами их труда — значило оскверниться. Статус каува был наследственным. Каува считались пригодными лишь для человеческих жертвоприношений, но и с этой целью их использовали крайне неохотно, только в том случае, если более подходящих кандидатов (военнопленных, нарушителей табу) не находилось. Происхождение этой социальной группы остается неясным.

Организующим началом всей общественной жизни Гавайев была система сакральных запретов, табу (по-гавайски — kapu). Через эту систему производилось отчуждение продуктов труда макааинана в пользу правящего класса. Права и собственность вождей были священны: их гарантировали боги, наделявшие благородных гавайцев своими магическими сверхъестественными способностями — маной. Самой большой маной владел верховный вождь; вся земля считалась его собственностью, он обладал неограниченной властью над жизнью и смертью своих подданных, он мог накладывать любые табу — всеми его действиями руководили всемогущие боги. Таким образом, нарушение установлении верховного правителя означало сопротивление воле богов, и в этом случае общество предпочитало незамедлительно наказать провинившегося, не дожидаясь небесной кары, поскольку мстительные гавайские боги насылали неурожаи, ураганы, цунами, землетрясения, потоки раскаленной лавы, которые карали не только виновного, но и все общество.

Несмотря на несовершенные орудия труда, экономика гавайского общества была довольно эффективной и сочеталась с относительно высоким уровнем социального развития. Поэтому современные исследователи признают справедливой оценку первых посетивших острова европейцев, называвших гавайских верховных правителей королями. До объединения Гавайцев под властью Камехамеха I существовало четыре таких мини-королевства, по одному на каждом из больших островов (Кауаи, Оаху, Мауи, Гавайи). Остров Ниихау относился к Кауаи; Молокаи, Ланаи и Кахоолаве — к Мауи. Эти государства враждовали между собой, и границы их были подвижны: часто добивалась независимости восточная часть Мауи, но иногда ее захватывали правители острова Гавайи, Молокаи попадал в зависимость от Оаху.

Глава каждого такого государства назывался алии-нуи («великий алии»), или мои. Владения алии-нуи подразделялись на округа (моку). Небольшие острова образовывали отдельные моку, более крупные делились на несколько. Моку подразделялись на калана, калана — на аху-пуаа. Мельчайшей территориальной единицей было или, которое обычно составляло земельный надел одной большесемейной общины макааинана. Или тянулось узкой полосой от гористой части острова к побережью и далее до окаймлявших прибрежные воды коралловых рифов. У каждого или были свои лесные угодья, свои поля, своя территория рыбных промыслов. Распределением материальных благ и всей жизнью большесемейной общины руководил глава ее старшей ветви.

Правитель более крупной административной единицы облагал нижестоящих правителей натуральным налогом, по гавайской терминологии, он «ел» подвластную землю: правитель моку, например, назывался алии-аи-моку («алии, который ест моку»). Кроме ежегодных налогов макааинана обязаны были каждый пятый день трудиться на главу своего аху-пуаа, алии-нуи мог привлечь их на любые работы на неограниченный срок. Но эксплуатация не была особенно жестокой, слишком требовательный алии рисковал остаться без доходов, поскольку макааинана имели право в любой момент покинуть своего правителя и получить надел у другого.

Вся земля считалась собственностью алии-нуи, и каждый из них, приходя к власти, распределял ее между подданными по-своему. Алии-нуи обладал довольно большим штатом приближенных. Первым придворным был калаи-моку — «разделитель земель». Он был главным советником алии-нуи в мирное и военное время, он проводил в жизнь разделение территории между подвластными правителями, следил за состоянием обработки земель, ирригационными работами, рыбными прудами. В XVIII веке непосредственно ему подчинялся большой штат канохики, наблюдавших за ведением хозяйства в подвластных им аху-пуаа и собиравших там налоги. За точным соблюдением всех табу со стороны светской власти наблюдал иламуку. Важную роль при дворе играл и прорицатель (каула). Все придворные должности, вплоть до массажиста и хранителя королевских экскрементов, считались очень почетными, и занимать их могли только алии.

Духовным владыкой был главный жрец, кахуна-нуи. У жрецов существовала своя иерархия, две верхние ступеньки ее занимали служители бога войны Ку и земледельческого бога Лоно. Самый низший ранг имели кахуны, занимавшиеся вредоносной магией. О традиционной гавайской религии и ее служителях известно гораздо меньше, чем о повседневной жизни гавайского общества. Многие сведения были утрачены задолго до того, как интерес к древней культуре возродился, и священные тайны умерли вместе с кахунами.

Духовная власть была сильнее светской; и если между ними возникал конфликт, это означало, что какая-то из сторон утратила расположение богов. Побеждало обычно жречество: оно было ближе к богам, обладало большей маной, его табу были весомее.

Гавайские святилища (хеиау) заметно различались по назначению. Любой гаваец мог построить собственное хеиау, чтобы молиться семейным богам-покровителям. Небольшие временные святилища строились земледельцами для вызывания дождя, на побережье было много алтарей, посвященных богу рыбаков Ку-ула-каи.

Самые большие хеиау, называвшиеся луакини, посвящались могущественному богу войны Ку-нуи-акеа. Их мог строить только алии-нуи, консультируясь с верховным жрецом, решавшим, следует ли реконструировать старый храм или выбирать место для нового. Только в луакини делались человеческие жертвоприношения. Наиболее важные хеиау обносились каменной стеной в человеческий рост, за ней находились изображения богов, многоступенчатая пирамида лана-нуу, с которой велось богослужение, усыпальница хале-поки, где хранились кости знати, и другие сооружения. Перед посещением хеиау необходимо было соблюдать ряд пищевых запретов и других табу.

Женщины в хеиау не допускались. Они молились богине-прародительнице Папе в специальном помещении хале-о-Папа. Им запрещалось также употреблять в пищу кокосовые орехи, свинину, курятину, черепаховое мясо и некоторые виды рыбы. В остальном положение женщины было довольно свободным.

Общая численность богов, которыми гавайцы заселили свои острова и окружающий их мир, значительно превышала число самих гавайцев. Чтобы не забыть никого из мириадов мелких божеств, существовала особая формула, которой начинали или заканчивали молитву: «Я взываю к сорока тысячам богов, к четыремстам тысячам богов, к четырем тысячам богов». Описывая традиционную культуру, гаваец Камакау так характеризовал многоликий мир богов: «Катящиеся небеса, умножающиеся небеса, многочисленные небеса, плывущая облачная страна, нижняя облачная страна, недвижимые стены Кане, горизонт, окружающий земную плоскость, глубины океана, красоты солнца, ясное сияние луны, великолепие звезд и многие другие места, слишком многочисленные, чтобы перечислить их полностью, — все это составляет мир богов».

Со своей восточнополинезийской прародины гавайцы привезли почитание четырех главных богов — Ку, Лоно, Кане, Каналоа, которые соответствуют таитянским Ту, Роо, Тане и Таароа и маорийским Ту, Ронго, Тане и Тангароа[1]. Но за многовековую самостоятельную историю на каждом из архипелагов традиционная религия претерпевала собственную эволюцию. На Гавайях на второй план отошло почитание Каналоа, в то же время выдвинулся целый ряд новых богов, в первую очередь богиня вулканов Пеле.

Гавайские боги за свою долгую жизнь оставили многочисленное потомство; они могли перерождаться, воплощаться в различных животных, птиц, рыб, в растения, в скалы. Сами по себе эти животные, растения, предметы, так же как и деревянные идолы, не имели собственной маны. Их чудесные свойства происходили от маны вселившихся в них богов. Иногда дух бога вселялся в жреца или его родственника и так объявлял свою волю. При новом воплощении боги обычно появлялись под новыми именами, поэтому генеалогии и взаимоотношения богов крайне запутанны. По некоторым источникам, гавайские боги выстраиваются в иерархическую пирамиду: каждому из четырех главных богов подчинено сорок (или пятьдесят, или неопределенное число) богов более низкого ранга, каждый из которых, в свою очередь, повелевает другими сорока (или пятьюдесятью, или неопределенным числом) богами и т. д. В имени подчиненных богов заключено и имя соответствующего верховного бога, например Ку-мауна («Горный Ку»), Ку-холохоло-пали («Ку, съезжающий с утесов»), Лоно-пуха («Лоно-язва»), Кане-хекили («Кане-гром»), Кане-похаку-каа («Кане-катящийся камень») и т. п.

Информация о гавайском пантеоне, дошедшая до нас, неполна и противоречива. Одна из наиболее развернутых среди сохранившихся версий божественной генеалогии — песнь творения «Кумулипо», генеалогическая песнь алии Лоно-и-ка-макахики[2]. Согласно «Кумулипо», история мира делится на шестнадцать эпох. После бесчисленных ночей, переходящих одна в другую (по-элеэле — «темная ночь», по-канокано — «длинная ночь», по-киникини — «неисчислимая ночь» и т. п.), растянувшихся на несколько эпох, появляются моллюски, водоросли, наземные растения, насекомые, птицы, млекопитающие. (Картина, не очень-то отличающаяся от современных естественнонаучных воззрений!) Наконец, в восьмую эпоху существования мира появляются боги Кане и Каналоа, а также Кии (мужчина) и Лаилаи (женщина). Начиная с девятой эпохи описывается потомство Кии и Лаилаи — боги, герои, люди. В девятнадцатом колене рождается Кахико-луа-меа, от которого происходят все гавайцы: макааинана ведут свой род от его сына Макуу, кахуна — от Лихау-ула, алии — от Вакеа, женившегося на Папе. В этой версии не находится места для самых почитаемых богов Ку и Лоно, которые, по другим версиям, помогали Кане совершать акт творения всего сущего после длительного периода ночей.

Для обозначения богов в гавайском языке существует два термина: акуа и аумакуа. Эти термины часто взаимозаменяемы, различие в их употреблении обычно обусловлено отношением человека к божеству. Акуа — общий бог; если он становится покровителем какой-либо семьи, то для ее членов он — аумакуа. Среди аумакуа много таких богов, которые за пределами одной семьи неизвестны, часто это обожествленные предки. Но для чужих, не членов семьи, они тоже боги, акуа, поскольку, обладая сверхъестественными способностями, они могут принести вред. Соперничество между людьми — это соперничество их аумакуа: побеждает та семья, тот человек, кого аумакуа наделяет большей маной, магической сверхъестественной силой. Поэтому очень важно почитать своих богов, чтобы не утратить их расположение. Всякая безвременная смерть считалась следствием непочтительного отношения к богам.

Боги-покровители обычно являлись своим почитателям в виде птиц, животных, рыб. Чаще всего это были совы, гигантские ящеры моо, якобы обитавшие в рыбных прудах, и акулы. Если аумакуа покровительствовал недостаточно эффективно, его можно было заменить новым. Чтобы привлечь нового покровителя, следовало посвятить тело какого-нибудь покойного родственника могущественному богу, например акуле Ка-мохо-алии или сове Ку-кауакахи. Тело превратится в акулу или сову, которую кахуна сможет узнать по известным ему приметам. Такая акула или сова становится новым аумакуа. От аумакуа зависит не только земная, но и потусторонняя жизнь. Через имеющееся на каждом острове леина-ка-ухане («место прыжков души») аумакуа сопровождает душу к правителю подземного царства Милу, который определяет дальнейшую судьбу души по согласованию с аумакуа. Неугодную душу аумакуа может вообще не довести до подземного царства, а бросить на произвол судьбы. Тогда душа становится призраком-лапу и обречена скитаться в каком-нибудь пустынном месте, где вынуждена кормиться пауками и ночными мотыльками.

Считалось, что женщины могли рожать детей от своих аумакуа. Такие дети-полубоги назывались купуа: обычно они были наделены способностью превращаться в животных. Существовали купуа-крысы, купуа-собаки, купуа-рыбы. Доля божественного и человеческого в природе разных купуа различна. Одни из них, как, например, человек-свинья Кама-пуаа, остались в первую очередь популярными героями преданий, другие, как Пеле, купуа, приплывшая с прародины Кахики и прогнавшая старого бога вулканов Аи-лаау, становились полноправными богами.

Кроме семейных покровителей были и общепризнанные боги — покровители профессий. Ку-кеоловалу был патроном поливного земледелия, Ку-кулиа — богарното, Ку-ула-каи покровительствовал рыбакам, Элепаио помогала выбирать подходящее дерево для строительства судна, а Купа-аи-кеэ — обрабатывать это дерево. Маикоха осуществлял «общее руководство» изготовлением тапы, одна его дочь, Лау-ху-ики, отвечала за отбивание коры, а другая, Лаа-хана, за нанесение узора на колотушку. Врачевателям покровительствовали Лоно-пуха и Ули-лаа, танцорам и музыкантам — Лака и Капо.

Существовали и особые женские богини. Хаумеа, сестра Кане и Каналоа, покровительствовала роженицам, Нуакеа — кормящим матерям.

Низшую категорию сверхъестественных существ составляли духи (ухане, лапу). Это была очень разнородная группа. Среди них были и бестелесные служители богов, созданные Кане, и духи предков, являвшиеся на землю помочь своим потомкам, и неприкаянные души грешников. Последние были самыми опасными, поскольку могли причинить зло встретившему их человеку. На каждом острове были места, где обитали духи, а на Ланаи и Кахоолаве духи жили в таком изобилии, что гавайцы долго избегали селиться на этих островах.

Остановимся подробнее на судьбе главных богов восточнополинезийского пантеона. Несмотря на то что, по некоторым версиям (возможно, испытавшим христианское влияние), Кане считался творцом мира, служение ему было очень простым. Первоначально изображения Кане в посвященных ему хеиау отсутствовали. Позднее он стал изображаться в виде конического камня, символизировавшего фаллос. Во время богослужения этот идол накрывался полотнищем тапы. Под тем или иным именем Кане почитался как аумакуа большинства семей. Кане являлся своим последователям во сне в виде гиганта с каменной головой. Наиболее известный из богов, подчиненных Кане, — Кане-хекили, покровитель острова Мауи. Кане-хекили представлялся во сне антропоморфным существом, правая половина тела которого была темной, а левая — светлой. Правители Мауи, посвящая себя Кане, наносили татуировку только с правой стороны.

Общеполинезийский бог Каналоа (по наиболее архаичным представлениям — демиург, в Восточной Полинезии — бог мореплавания и рыболовства) почти не находил почитателей среди гавайцев. Поклонялись ему (в образе кальмара) в основном рыбаки, но и среди них вера в его покровительство значительно уступала влиянию Ку-ула-каи. Каналоа на Гавайях приближается по функции к мифологическому герою; изобилуют местные предания о сотворенных им чудесах, когда он путешествовал по островам вместе с Кане. После знакомства с христианством появилась тенденция отождествлять Каналоа с дьяволом, а остальных трех главных богов — с христианской троицей.

Самым кровожадным из гавайских богов был Ку, требовавший обильных человеческих жертвоприношений. Ритуал поклонения Ку был детально разработан и требовал неукоснительного соблюдения, незначительное нарушение богослужебных правил грозило провинившемуся смертью. Среди богов, подчиненных Ку, ведущее место занимали боги войны, наиболее известные из которых — Ку-нуи-аке и Ку-каили-моку. Особый жрец нес на поле битвы изображение военного аумакуа своего правителя. Другие боги Ку отвечали за плодородие в дикой природе, покровительствовали многим профессиональным занятиям и колдовству. Устрашающие идолы, изображавшие Ку, делались из дерева охиа. Выбор дерева для идола и установка его в хеиау обязательно сопровождались принесением в жертву Ку человека. Голова идола была украшена перьями, спускавшимися ему на лицо. Считалось, что это перья мифических птиц Халулу и Киваа. Изображения Ку использовались в качестве оракула: в знак одобрения перья на голове божества поднимались.

Очень популярным среди гавайцев был Лоно, бог мирной жизни, дождей, плодородия, сельского хозяйства. Если семья не имела своего хеиау, в муа, мужском доме, обязательно была подвешена особая калебаса ипу-куааха, в которой лежали пища и корень кавы (наркотическое растение), предназначенные для Лоно. С именем Лоно связывалось ежегодное четырехмесячное празднество Макахики, начинавшееся после сбора основного урожая в середине октября. На все время Макахики накладывалось строжайшее табу на военные действия. При подготовке к празднеству изготовлялся так называемый Лоно-макуа, трех-четырехметровый шест с вырезанным на нем небольшим изображением Лоно и перекладиной в верхней части, к которой привязывались папоротник палаи, ожерелье из перьев, чучело птицы каупа и длинное полотнище белой тапы. Празднество начиналось с обрядового купания в ночь Хоака месяца Валеху[3], после которого люди надевали новые одежды. Затем процессия, несущая Лоно-макуа, отправлялась в обход острова по часовой стрелке. Процессия останавливалась в каждом аху-пуаа и собирала подношения (по существу — натуральный налог в пользу алии-нуи), которые заранее сносили к особому алтарю на берегу океана[4]. Эти «дары» были разнообразны: растительная пища, сушеная рыба, живые животные, тапа, циновки и т. п. Если даров оказывалось недостаточно, вся процессия оставалась в этом аху-пуаа, пока подношения не пополнялись. Правители аху-пуаа должны были кормить участников процессии и украшать Лоно-макуа новой тапой.

Когда обход острова завершался, алии-нуи в сопровождении группы телохранителей выходил в море, а при возвращении подвергался нападению вооруженного копьями отряда воинов. Это было испытанием маны алии-нуи. Если он получал ранения, значит святость покинула его, и верховный правитель нуждался в замене, он уже не мог достойно представлять на земле бога Лоно. По свидетельствам очевидцев, даже при последнем языческом короле Гавайев это испытание не было символическим. Камехамеха I с честью доказывал свои права на трон: от части копий он уклонялся, остальные ловил на лету.

После испытания вождя изображение Лоно отправляли в море и проводились определенные церемонии для снятия различных пищевых табу. Провозглашалось начало нового года, три первых месяца которого посвящались спортивным состязаниям, обрядовым пляскам хýла, играм и развлечениям.

Описанный обряд является театрализацией следующего мифа. Когда-то Лоно ради смертной девушки поселился на острове Гавайи в долине Ваи-пио, но в припадке ревности убил ее и как безумный бегал в тоске вокруг острова, вызывая всех на поединок. Вскоре Лоно покинул Гавайи, но обещал вернуться на плавучем острове, изобилующем пищей.

Эта легенда перекидывает мостик в новую историю Гавайев: когда к островам подошли корабли Дж. Кука, гавайцы единодушно решили, что возвращается Лоно, чьим именем они до сих пор зовут капитана Кука.

Джеймс Кук попал на Гавайи в разгар жестокой междоусобицы: три года воевали между собой Ка-хекили и Ка-лани-опуу, алии-нуи островов Мауи и Гавайи. Во многих битвах прославился своей отвагой Камехамеха, молодой вождь области Кохала, племянник Ка-лани-опуу. В 1782 году знаменитый прорицатель и поэт Ке-аулу-моку сочинил в его честь оду-пророчество «Haui ka Lani» («Благородные Небеса»), согласно которой Камехамеху ожидала судьба верховного владыки острова Гавайи. Пророчество начало сбываться в том же году: Камехамеха присоединил к своим владениям области Кона и Хамакуа. Позднее (в 1790 году) ему удается захватить остальную часть острова Гавайи, а еще через год — острова Мауи, Молокаи, Ланаи, Кахоолаве и Оаху. Но полное объединение Гавайского архипелага произошло лишь в 1810 году, когда верховную власть Камехамехи признал Кау-муа-лии, алии-нуи островов Кауаи и Ниихау.

Первый правитель Гавайского королевства был безусловно выдающейся личностью. Русские мореплаватели сравнивали его с Петром Великим, а западноевропейские называли Наполеоном Тихого океана. Не забывая гавайских традиций, он перенимал у европейцев все, что находил целесообразным. По свидетельству Ю. Ф. Лисянского, уже к 1804 году военный флот Камехамехи кроме сотен боевых каноэ-пелелеу насчитывал 21 шхуну водоизмещением от десяти до тридцати тонн, артиллерия состояла из 60 орудий.

К разного рода авантюристам европейского и североамериканского происхождения король относился очень подозрительно, хотя охотно принимал к себе на службу всякого, кто знал какое-нибудь ремесло. Иностранцы служили инструкторами в армии и на флоте, но командные посты занимали исключительно гавайцы, старые соратники Камехамехи, быстро освоившие новые методы ведения войны. К концу своего правления, к глубокому удивлению и неудовольствию иностранцев, король показал себя вполне просвещенным монархом: завел таможенные сборы и начал вести с Китаем самостоятельную торговлю сандаловым деревом.

Наследники Камехамехи недолго смогли противостоять натиску иностранцев. Вскоре после христианизации архипелага американцы начинают занимать прочные позиции в политической и экономической жизни королевства.

Тесные контакты с западным миром привели к одному важному положительному следствию. Уже в 1820-е годы миссионеры разрабатывают письменность и открывают первые школы. Гавайский язык становится официальным, на нем издаются законы, вершится суд, выпускаются периодические издания. Поскольку традиционное полинезийское общество быстро вестернизируется, судьбы культурного наследия предков начинают беспокоить новое всесторонне образованное поколение гавайской элиты. В этих условиях и возникла книга, представляемая теперь на суд советского читателя.

* * *

Для настоящего издания «Сказание о Лаиэ-и-ка-ваи» переводилось с английского перевода, выполненного М. У. Беквит. М. Беквит занималась изучением фольклора Гавайев, Ямайки, американских индейцев; в 30-х годах она была президентом Американского общества фольклористов. Кроме перевода «Сказания» ею опубликованы «Гавайские предания Кепелино» (1932 г.), «Гавайская мифология» (1943 г.), «Кумулипо, гавайская песнь творения» (1951 г.) и ряд других работ. Ее переводу «Сказания» предпослано обширное литературоведческое исследование, в значительной степени и до сих пор не утратившее своего значения. Сокращенный перевод этого предисловия М. Беквит приводится в Приложении I к нашему изданию.

Публикуемый русский перевод сверен с гавайским оригиналом «Сказания». При расхождениях между гавайским и английским текстами предпочтение отдавалось гавайскому. Поскольку версия, опубликованная Халеоле, представляет собой обработку народных преданий, имеющих давнюю историю, сочтено целесообразным указать в примечаниях все замеченные инновации, т. е. случаи упоминания Халеоле реалий, отсутствовавших в традиционном гавайском обществе, или использования им английских заимствований. Специально не оговаривается лишь употребление двух особенно частых заимствований: mare — «свадьба» и enemi — «враг».

В «Сказании» употребляется около 150 личных имен и географических названий. И у Халеоле, и у Беквит каждое имя собственное пишется слитно. В русском переводе они разделены дефисами в соответствии со смысловым членением, чтобы облегчить читателю их восприятие, например, вместо Ланаланануиаимакуа пишется Ланалана-нуи-аи-макуа. К сожалению, не все собственные имена легко интерпретируются. Главная причина этого — неоднозначность членения на составные элементы, усугубляющаяся несовершенством гавайской орфографии, в которой не обозначаются один из согласных (гортанный взрывной) и долгота гласных. Значения личных имен и топонимов приведены в соответствующих справочных разделах. Все непереведенные термины, встречающиеся в тексте, объясняются в Глоссарии. Географические названия, которые удалось отождествить с современными, отмечены на прилагаемой карте.

Тем, кто захочет подробнее познакомиться с историей и фольклором Гавайев, можно порекомендовать следующие книги на русском языке:

Беллвуд П. Покорение человеком Тихого океана. М., 1986.

Луомала К. Голос ветра. М., 1976.

Сказки и мифы Океании. М., 1970 (Гавайский фольклор — с. 500–560).

Стингл М. Очарованные Гавайи. М., 1983.

Те Ранги Хироа (П. Бак). Мореплаватели солнечного восхода. М., 1959.

Тумаркин Д. Д. Вторжение колонизаторов в «Край вечной весны». М., 1964.

Тумаркин Д. Д. Гавайский народ и американские колонизаторы. 1820–1865 гг. М., 1971.

В. И. Беликов

СКАЗАНИЕ О ЛАИЭ-И-КА-ВАИ

ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО

Издатель этой книги пользуется возможностью выпустить в свет первый плод своих усилий и первое гавайское литературно-художественное произведение. До сего времени у нас была только учебная литература или книги, из которых мы узнаем о том, что есть праведное и неправедное[5]. Эта книга — первое гавайское, сказание, напечатанное на гавайском языке и повествующее о прежней жизни. Она призвана спасти от забвения одно из наших лучших преданий. Итак, перед вами запись речей и деяний прекрасной и любимой всеми дочери Гавайев. Да пробудит это предание в нашем народе любовь к предкам и к родной земле!

Прими эту небольшую книжку и возроди в себе интерес к гавайской мудрости, помоги ей сохраниться.

Пришло время, когда мы стали нуждаться в литературных произведениях, которые заняли бы нас в часы досуга, и потому издатель решился взяться за эту книгу, но лишь с помощью многих знающих людей, которые живут на наших островах, ему удалось пройти весь путь до конца. И вот гавайский народ получает первую занимательную книгу, подобную тем, какие есть у других народов. Пусть питает она нас мудростью и знаниями. Но мы должны соединить наши усилия и стремиться к тому, чтобы эта книга стала лишь первой в ряду множества книг, написанных на нашем родном гавайском языке.

Итак, друзья познания, дети Гавайев, те, что живут там, где солнце встает на рассвете, и там, где оно покидает нас на закате, — перед вами Богиня Сумерек! Она идет к вам с любовью, и вы ответьте ей любовью, на какую способно горячее гавайское сердце. Aloha no[6]!

Глава первая

В Лаиэ, что в Коолау, рассказывают, будто тут родились сестры-близнецы, и их матерью была Малаэ-ка-хана, а отцом Кахау-о-ка-пака[7], вождь Коолау-лоа и Коолау-поко, и его слово было там законом.

Кахау-о-ка-пака взял в жены Малаэ-кахану, и еще пребывали они в блаженной близости, лишь ослабили первое объятие, когда Кахау-о-ка-пака дал молодой жене клятву. Страшной была его клятва:

— Малаэ-кахана, теперь ты моя жена, и вот моя клятва. Если первым от нашей близости родится сын, тогда мы будем счастливы и счастливы будут все наши дети, они будут жить с нами до нашей старости, а когда мы умрем, оденут наши нагие тела[8] и сын разделит наши земли[9]. Так будет, если счастье не обманет нас и первым родится сын. Но если первой родится дочь, она умрет, и все дочери умрут, потому что первым у нас должен быть сын.

На восьмой год Малаэ-кахана понесла и родила дочь, столь прекрасную лицом, что она подумала: смягчится сердце вождя, откажется он от своей клятвы. Слушайте все! Во время родов Кахау-о-ка-пака вместе с другими мужчинами ловил рыбу, но, когда он возвратился домой, ему тотчас донесли, что родилась девочка. Кахау-о-ка-пака вошел туда, где лежала его дочь, завернутая в тапу, и приказал иламуку убить ее[10].

Опять зачала Малаэ-кахана, и опять родила она дочь, еще прекраснее первой, и подумала Малаэ-кахана, что теперь-то уж Кахау-о-ка-пака откажется от своей клятвы. Слушайте все! Завернутая в тапу, дочь лежала на руках у матери, но Кахау-о-ка-пака только раз взглянул на нее и приказал иламуку убить ее.

Малаэ-кахана родила еще двух дочерей, но ни одну не сумела уберечь от смерти, уготованной им отцом.

Когда Малаэ-кахана зачала в пятый раз, то, не дожидаясь родов, пришла она к жрецу и крикнула ему:

— Эй! Слушай! Жрец, ты видишь, как вздулся мой живот, но не пережить мне смерти этого ребенка. Мой муж твердо держит свою клятву. Четыре дочери были у меня, и все им убиты. Погляди на мой живот и скажи, кого я рожу. Если будет девочка, я убью ее прежде, чем она станет человеком, если мальчик, я не трону его.

— Возвращайся домой, — сказал жрец Малаэ-кахане, — а когда приблизится время родов, приходи ко мне. Я скажу тебе, кого ты носишь в своем чреве.

В месяце Икува, в день, запретный для молений в хеиау, Малаэ-кахана почувствовала первые схватки и, вспомнив наказ жреца, превозмогла, боль, пришла к нему и сказала:

— Я пришла, как ты велел. Скоро мне родить, так что говори, кого, я ношу в животе.

Так сказала Малаэ-кахана жрецу, и жрец ответил ей:

— Ладно, будь по-твоему. Только тебе надо, не раздумывая, дать мне то, что я велю.

И жрец приказал Малаэ-кахане: «Дай мне руку», — потому что так издревле гадали в его народе. Малаэ-кахана протянула ему левую руку ладонью вверх.

— Теперь я знаю, — сказал жрец, — что ты родишь девочку, ты сама сказала мне об этом.

От этих слов жреца тяжело стало на сердце у Малаэ-каханы. Больно ей было видеть, как дети, рожденные ею, умирают от руки мужа, и Малаэ-кахана стала молить жреца помочь ей.

— Возвращайся домой, — сказал жрец, — а когда будешь рожать, попроси Кахау-о-ка-паку принести тебе охуа: мол, ты хочешь рыбы, наловленной им самим. Твой муж любит ходить с сетью за охуа, он послушает тебя и ничего не будет знать. А ты отдашь дочь мне, и я о ней позабочусь. Когда же муж возвратится, скажешь ему, что ребенок родился мертвым.

Малаэ-кахана пошла домой. Вскоре у нее вновь начались схватки, но, едва утихла боль, она вспомнила наказ жреца, и сказала мужу:

— Послушай меня, Кахау-о-ка-пака, стоит мне закрыть глаза, как я вижу охуа-палемо. Налови ее для меня. Может, тогда и роды пойдут быстрее. В первый раз я так мучаюсь. Поэтому, видно, мне и захотелось охуа-палемо. Скорей принеси мне ее.

Кахау-о-ка-пака немедля отправился в море. Тем часом Малаэ-кахана родила дочь и назвала ее Лаиэ-и-ка-ваи. Вака приняла девочку, но едва кончились хлопоты, как Малаэ-кахана родила еще одну дочь и дала ей имя Лаиэ-лохелохе.

Вака и Капу-каи-хаоа унесли девочек, и тут возвратился с рыбной ловли Кахау-о-ка-пака.

— Кто родился? — спросил он жену.

— Ребенок родился мертвым, — ответила Малаэ-кахана, — и его бросили в море.

Кахау-о-ка-пака уже знал о том, что его жена родила. Дважды, когда он ловил рыбу, над его головой прогремел гром, возвестив о разрешении Малаэ-каханы от бремени. Так в день рождения Лаиэ-и-ка-ваи и Лаиэ-лохелохе люди на земле впервые услыхали гром. Случилось это в месяце Икува, гласит легенда.

Вака и Капу-каи-хаоа ушли уже далеко от дома Кахау-о-ка-паки, когда Вака спросила Капу-каи-хаоа:

— Послушай, Капу-каи-хаоа, где мы спрячем Лаиэ-и-ка-ваи и Лаиэ-лохелохе?

— Возьми Лаиэ-и-ка-ваи и иди с ней к озеру Ваи-апука. Там есть пещера, в ней вы и будете жить. А я позабочусь о Лаиэ-лохелохе.

Так Вака унесла Лаиэ-и-ка-ваи в пещеру, о которой сказал Капу-каи-хаоа, и прятала ее там, пока Лаиэ-и-ка-ваи не выросла.

А Капу-каи-хаоа ушел с Лаиэ-лохелохе в Ку-кани-локо на плоскогорье Вахи-ава[11].

Все время, что Лаиэ-и-ка-ваи жила в подводной пещере, будь то ночь или день, дождь или солнце, над озером Ваи-апука сияла радуга. Люди глядели на нее и удивлялись, но радуга, знак вождя, не исчезала ни над Ваи-апукой, ни над Ку-кани-локо, где росли сестры-близнецы.

Как раз в это время Хулу-маниани, великий прорицатель с острова Кауаи, задумал обойти остров. Он взошел на вершину горы Калалеа и увидал над островом Оаху радугу. Двадцать дней провел прорицатель на вершине горы Калалеа, разгадывая тайну радуги, и на двадцатый день понял, что радужная арка, двумя концами погруженная в черные тучи, — знак великого вождя.

Желая убедиться в своей правоте, прорицатель надумал плыть на остров Оаху. Он спустился с горы Калалеа и пришел в Анахолу, откуда на каноэ можно доплыть до острова Оаху, однако он не нашел там ни одного каноэ. Хулу-маниани еще раз обошел весь остров Кауаи, еще раз поднялся на гору Калалеа и увидел, что радуга над Оаху не исчезла. Тогда он возвратился в Анахолу и там узнал, что у вождя из Ваи-луа по имени Поло-ула есть каноэ. Прорицатель решил идти к Поло-уле и просить у него каноэ, чтобы плыть на остров Оаху.

Хулу-маниани пришел к Поло-уле, и он дал ему каноэ и гребцов в придачу. В ту же ночь, едва поднялась в небе звезда Хоку-хоокеле-ваа[12], пятнадцать мужчин покинули остров Кауаи. Первую остановку они сделали в Ка-маиле, что находятся в Ваи-анаэ.

Покидая Кауаи, прорицатель взял с собой черного поросенка, белого петуха и красную рыбу.

Когда каноэ приблизилось к Ваи-анаэ, прорицатель приказал гребцам оставаться на берегу и ждать его.

Хулу-маниани взошел на утес Мауна-лахилахи и над Коолау-лоа увидал радугу, которую раньше видел с горы Калалеа.

Приблизившись к озеру Ваи-апука, где вдали от людей жила Лаиэ-и-ка-ваи, он не нашел там ничего, похожего на жилище вождя, потому что Вака увидала прорицателя, когда тот еще был далеко, и скрылась в пещере, где жила Лаиэ-и-ка-ваи.

Хулу-маниани поглядел с берега на озеро и заметил рябь в том месте, куда нырнула Вака.

— Чудеса! — сказал Хулу-маниани. — Ветра нет и в помине, а на озере неспокойно. Похоже, здесь кто-то плавал и теперь прячется от меня.

Вака побыла немного с Лаиэ-и-ка-ваи и хотела было вернуться, но, увидав, что Хулу-маниани сидит на высоком берегу, побоялась к нему выйти, потому что приняла его за Кахау-о-ка-паку.

Вака осталась с Лаиэ-и-ка-ваи. Когда наступили сумерки, Вака еще раз осмелилась выглянуть, но незнакомец и не думал уходить. И Вака опять вернулась к Лаиэ-и-ка-ваи.

До утра не тронулся с места Хулу-маниани, а когда открыл глаза, увидал радугу над Ку-кани-локо. Он покинул озеро и пошел сначала в Коолау-поко, потом в Кону, потом в Эву. Придя в Хоно-улиули, что в Эве, он увидел радугу над Вахи-авой, но с горы Камаоха, на которой он провел ночь, он не смог разглядеть то, что искал.

Глава вторая

Не найдя того, что искал, прорицатель сошел с горы Камаоха и взошел не гору Каала, с вершины которой увидал радугу над Молокаи, Желая убедиться, что радуга, за которой он идет, на самом деле существует, хотя и кажется довольно странной — то в одном месте появится, то в другом, — прорицатель отправился дальше.

Он сошел с горы Каала, и взошел на гору Куамоо-а-Кане, и в тот день опять увидал над Молокаи радугу, оба конца которой были скрыты в грозовых тучах. Три дня пробыл прорицатель на вершине горы Куамоо-а-Кане, но радуга спряталась за завесой из дождя и тумана.

На четвертый день прорицатель нашел каноэ, и гребцы согласились отвезти его на остров Молокаи. Но едва осталась позади половина пути, гребцы начали сердиться на прорицателя, который спал и не помогал им, на его свинью, которая не переставая визжала, на петуха, который то и дело кричал.

В конце концов гребец, сидевший позади, подал знак рулевому, пока прорицатель спит, повернуть каноэ[13] и отвезти его обратно на Оаху. Гребцы развернулись и поплыли назад, но прорицатель почувствовал неладное, потому что теперь ветер дул ему в лицо, а раньше дул с гор.

— Почему ветер дует с моря? — подумал прорицатель и, приоткрыв глаза, увидал, что каноэ возвращается на Оаху. Не зная, что случилось, Хулу-маниани стал молить своего бога Куикаувеке, чтоб он наслал на океан сильную бурю.

Тотчас невиданная буря налетела на океан и до смерти напугала гребцов.

— О ты, спящий крепким сном, открой глаза! Мы думали, ты принесешь нам удачу. Слушайте все! Тебе бы только спать, будто ты не в каноэ, а у себя дома.

Прорицатель оглянулся. Они плыли назад, и Хулу-маниани спросил гребцов:

— Почему вы повернули каноэ? Разве я чем-нибудь обидел вас?

— Сколько можно спать! — закричали гребцы. — Свинья и петух орут без передышки, а ты спишь, вместо того чтобы помочь нам.

Тогда прорицатель ответил им так:

— Вы говорите, что повернули каноэ из-за моей лени? Нет, неправда! Вот, что я вам скажу. Не я виноват, а рулевой, это он ничего не делает.

Тут прорицатель взялся за руль. Вскоре они были в Хале-о-Лоно на острове Молокаи.

Когда они сошли на берег, прорицатель увидал над Коолау радугу, ту самую, которую видел с вершины горы Куамоо-а-Кане. Он немедля распрощался с гребцами, чтобы поскорее пойти туда.

Не теряя даром времени, прорицатель направился к горе Ваи-алала, что возле Ка-лаупапы, и взошел на нее. С вершины он хорошо видел радугу над неприступным утесом Малеле-ваа, под которым по наказу Капу-каи-хаоа скрывалась Лаиэ-и-ка-ваи.

Капу-каи-хаоа прознал о прорицателе, когда тот еще плыл через океан, и, мысленно явившись Ваке[14], приказал ей получше спрятать Лаиэ-и-ка-ваи.

Прорицатель спустился с горы Ваи-алала и пошел в Ваи-колу, что возле утеса Малеле-ваа. Но и в этот раз он не смог добраться до радуги. Долго он думал, что ему делать, как отыскать вождя и принести ему свои жертвы — свинью, петуха и рыбу, — но ничего не придумал.

В тот самый день, когда Хулу-маниани отправился в Ваи-колу, Капу-каи-хаоа явился во сне Лаиэ-и-ка-ваи. Потом он ушел, а Лаиэ-и-ка-ваи проснулась и разбудила бабушку, которая стала ворчать на нее.

— Ко мне приходил Капу-каи-хаоа, — сказала Лаиэ-и-ка-ваи. — Он приходил во сне и приказал, чтобы ты немедля увезла меня на Гавайи и построила в Пали-ули дом. Там мы будем с тобой жить. Как сказал Капу-каи-хаоа, поэтому я разбудила тебя.

Лаиэ-и-ка-ваи кончила говорить, и в подтверждение ее слов Капу-каи-хаоа явился Ваке. На заре Вака и Лаиэ-и-ка-ваи, исполняя наказ Капу-каи-хаоа, отправились в путь.

Сначала Вака и Лаиэ-и-ка-ваи пошли в Ке-ава-нуи, и там, в Ка-лаэ-лоа, они встретили человека, который готовил каноэ, чтобы плыть на остров Ланаи.

— Позволь нам плыть с тобой, — попросила его Вака. — Отвези нас на Ланаи.

— Я бы отвез вас, — сказал хозяин каноэ, — но у меня нет второго гребца.

Едва он это произнес, как Лаиэ-и-ка-ваи чуть-чуть отодвинула в сторону покрывало, которое надела по настоянию бабушки, чтобы ни один человек не увидел ее лица, пока она будет добираться до Пали-ули.

Когда Лаиэ-и-ка-ваи приоткрыла лицо, Вака недовольно покачала головой и сделала ей знак опустить покрывало. Вака боялась, что слух о красоте ее внучки разнесется по всей округе.

Лаиэ-и-ка-ваи лишь приоткрыла лицо, но хозяин каноэ сразу понял, что она может поспорить красотой с дочерью любого вождя на Молокаи и Ланаи, и желание пронзило его. Поэтому он обратился к Ваке с такими словами:

— Разреши девушке снять покрывало. Я вижу, что твоя внучка красивее всех принцесс на Молокаи и Ланаи.

— Она сама не хочет показывать лицо, — отвечала ему Вака, но, услыхав это, Лаиэ-и-ка-ваи сняла покрывало. Ей не понравилось, что Вака сказала, будто она по своей воле прячется от людей, когда все было совсем не так.

Теперь хозяин каноэ мог хорошенько рассмотреть Лаиэ-и-ка-ваи, и желание вновь пронзило его. Тут ему в голову пришла мысль рассказать всем на Молокаи о необыкновенной красоте девушки.

— Послушайте, — сказал он Ваке и Лаиэ-и-ка-ваи, — живите в моем доме. Он принадлежит вам, все, что здесь есть — и внутри и снаружи, — ваше.

Лаиэ-и-ка-ваи, выслушав предложение хозяина каноэ, спросила его:

— Надолго ли ты покинешь нас, наш хозяин? Судя по грузу в твоем каноэ, ты немало времени проведешь в пути.

— Нет, дочь моя, — сказал хозяин каноэ. — Я не забуду о вас, но мне надо поискать еще одного гребца, чтоб отвезти вас на Ланаи.

Но Вака сказала ему:

— Если только для этого ты покидаешь нас, оставляешь хозяйками в своем доме, то я говорю тебе: мы сами поможем тебе управиться с каноэ.

Слова Ваки не пришлись хозяину каноэ по душе.

— Я вижу, что вы обе — из высокого рода, и не могу позволить вам грести, — сказал он.

На самом деле, отправляясь в путь, хозяин каноэ и не думал искать второго гребца, он уже раньше решил, а теперь поклялся про себя, что всем на острове Молокаи расскажет о появлении Лаиэ-и-ка-ваи.

На другой день утром он сел в каноэ, которое направилось в Ка-лаупапу, и побывал сначала в Пелекуну, потом в Ваи-лау, потом в Ваи-колу, где жил прорицатель.

Правда, в это время прорицатель был уже в Ка-лау-папе, но и хозяин каноэ задержался здесь не дольше, чем ему потребовалось, чтобы рассказать о появлении Лаиэ-и-ка-ваи.

В Ка-лаупапе, когда туда пришел хозяин каноэ, собралось много народу поглазеть на кулачный бой. Хозяин каноэ стал в сторонке и крикнул громким голосом:

— О вы, мужи из народа, трудовой люд, земледельцы![15] О вы, вожди, жрецы, прорицатели и все знатные родичи вождя! Людей всех рангов я встретил по пути сюда, видел я знатных и незнатных, мужчин и женщин; вождей низкого ранга, вождей высокого ранга — мужчин и женщин; но никто из них не сравнится лицом с той, которую я оставил возле моего дома. Я говорю вам, она красивее всех знатных дочерей Молокаи.

Однако его никто не слышал, потому что каждый, кто там был, что-нибудь кричал. Но он хотел, чтобы его услышали, и, протиснувшись на середину площади, приподнял край своей одежды и еще раз прокричал все сначала.

Тут верховный вождь Молокаи обратил на него внимание и, угомонив стоявших рядом с ним людей, прислушался к тому, что кричит человек, лицо которого сияет от удовольствия. Вождь приказал подвести к нему хозяина каноэ и спросил его:

— О чем ты кричишь, человек с сияющим лицом?

И хозяин каноэ отвечал ему:

— Вчера поутру, когда я готовил каноэ, чтобы плыть на Ланаи, ко мне подошли женщина с дочерью, и девушка прятала свое лицо под покрывалом, но потом она открыла лицо, и, поверишь ли, ни одной из знатных дочерей Молокаи не сравниться с нею красотой!

Выслушав хозяина каноэ, вождь сказал:

— Если она так же красива, как моя дочь, тогда она и впрямь красавица.

Хозяин каноэ попросил, чтобы ему показали дочь верховного вождя Молокаи, и к нему подвели Каула-аи-лехуа.

— Чтобы сравняться с той девушкой, — сказал он вождю, — твоя дочь должна стать в четыре раза красивее.

— Верно, та девушка и впрямь прекрасна, если ты осмеливаешься хулить мою дочь, первую красавицу Молокаи.

— Уж я-то понимаю толк в красоте, — храбро отвечал вождю хозяин каноэ.

Все время, пока хозяин каноэ говорил с вождем, прорицатель с острова Кауаи стоял неподалеку. Он сразу догадался, что речь идет о девушке, которую он ищет.

Прорицатель подошел ближе к хозяину каноэ, потом еще ближе, потом тихонько взял его за руку и повел за собой.

Едва они остались одни, прорицатель, не мешкая, спросил хозяина каноэ:

— Ты когда-нибудь раньше видел девушку, о которой говорил вождю?

— Нет, — ответил хозяин каноэ. — Я никогда раньше не видел ее и вчера видел в первый раз, и я не знаю, кто она и откуда.

Тут прорицатель окончательно убедился в том, что девушка — та самая, которую он разыскивает, и стал подробно расспрашивать хозяина каноэ, где находится его дом.

Потом он взял поросенка, петуха и рыбу и покинул Ка-лаупапу.

Глава третья

Когда прорицатель, поговорив с хозяином каноэ, отправился в путь, он сначала пришел в Ка-велу и над тем местом, о котором ему сказал хозяин каноэ, увидал радугу. Так он еще раз убедился в том, что идет верной дорогой.

Хулу-маниани пришел в Каамолу, и уже рядом была Ке-ава-нуи, где Лаиэ-и-ка-ваи с бабушкой ждали гребца. Но тут на землю опустились сумерки, и знак, замеченный прорицателем в Ка-веле, пропал из виду, поэтому он решил провести ночь в Каамоле, а на рассвете продолжить поиски девушки.

Ночью, пока прорицатель спал в Каамоле, Капу-каи-хаоа явился во сне Лаиэ-и-ка-ваи, как то уже было раньше, и велел ей с бабушкой отправляться в Пали-ули.

На рассвете Лаиэ-и-ка-ваи с бабушкой увидели каноэ, которое доставило их на остров Ланаи, и они стали жить в Мауна-леи.

Лаиэ-и-ка-ваи с бабушкой уже покинули Ка-лаэ-лоа, когда прорицатель проснулся и увидал над океаном между Молокаи и Ланаи плотную завесу из дождя и тумана.

Три дня за туманом не было видно моря, а на четвертый рано утром один конец радуги появился прямо над Мауна-леи. Сильно опечалился прорицатель, но поисков не оставил.

Десять дней провел он на Молокаи, прежде чем увидел радугу над Хале-а-ка-ла. Тогда он покинул Молокаи и отправился к вулкану Хале-а-ка-ла, но и тут не нашел Лаиэ-и-ка-ваи.

Когда прорицатель поглядел в сторону острова Гавайи, то не увидел земли за завесой из дождя и тумана. Он взошел на гору Ка-увики и воздвиг там святилище, чтобы воззвать к своему богу, ибо только он один мог помочь ему найти Лаиэ-и-ка-ваи.

Везде, где бывал прорицатель, всех и каждого просил он известить его, если сыщется где девушка, похожая на Лаиэ-и-ка-ваи.

В канун ночей Кане и Лоно[16] святилище на Ка-увики было построено, рассеялась завеса, скрывавшая Гавайи, и прорицатель увидал вершины гор.

Много дней оставался прорицатель на Ка-увики, год или дольше, но ни разу за все время он не видел знака, за которым шел так долго.

Когда же наступил месяц Кааона, в самом его начале, прорицатель заметил над наветренной стороной острова Гавайи сияние, похожее на радугу. От волнения часто-часто забилось у него сердце, но на этот раз прорицатель набрался терпения и стал ждать, что будет дальше. Минул месяц. На второй день следующего месяца, незадолго до сумерек, прорицатель вошел в святилище и принялся молить своего бога о помощи.

Прорицатель еще взывал к богу, когда ему явились дух Ваки и дух Лаиэ-и-ка-ваи, и они оставались с ним до темноты.

В ту же ночь прорицатель лицезрел своего бога, и тот сказал ему:

— Известны мне, прорицатель, твои муки и твое терпение, с какими искал ты внучку Ваки, желая обрести почет и уважение. Твои мольбы тронули меня. Да будет тебе ведомо, что Лаиэ-и-ка-ваи скрывается в густом лесу между Пуной и Хило в доме из перьев птицы оо[17]. На утренней заре ты можешь отправиться в путь.

При этих словах бога Хулу-маниани проснулся и бодрствовал до самого утра, не зная, верить ему или нет в то, что он видел и слышал.

Наступило утро, и с горы Ка-увики Хулу-маниани увидал в Каи-халулу каноэ под парусом. Со всех ног бросился туда Хулу-маниани. Он спросил, куда направляется хозяин каноэ, и услыхал в ответ:

— На Гавайи.

Тогда Хулу-маниани принялся молить гребцов взять его с собой, и они с готовностью согласились.

Прорицатель возвратился на Ка-увики за поросенком, петухом и рыбой.

Вновь сойдя на берег, он решил, что вначале должен узнать, на каких условиях гребцы согласны везти его на Гавайи.

— Гребцы, скажите мне, что должен я вам за то, что берете меня с собой? Я на все согласен, но лучше нам заранее уговориться, чтоб не вышло, как с теми гребцами, которые привезли меня сюда с острова Оаху.

Гребцы обещали Хулу-маниани, что не причинят ему зла, и на том они сговорились. Хулу-маниани занял свое место, и каноэ вышло в море.

Первую остановку они сделали в Маху-коне, что в Кохале, переночевали там, а на утро прорицатель покинул гребцов, поднялся на гору Лама-лолоа и вошел в святилище Па-хауна, построенное в древние времена и уцелевшее до наших дней[18].

Много дней оставался прорицатель на горе Лама-лолоа, но ни разу не видел радуги. Как и на Ка-увики, он усердно молил своего бога о помощи, и в ответ на его мольбы бог явил ему дух Ваки и дух Лаиэ-и-ка-ваи, как то было на Ка-увики.

Где только не побывал прорицатель на острове Гавайи! Долгим был его путь, и поросенок успел вырасти в большую свинью, такую большую, что ее нельзя уже было нести на руках.

Сначала прорицатель пришел в Хамакуа и поселился в долине Ваи-пио, возле Пакаа-ланы, но прожил там недолго.

Потом он покинул долину Ваи-пио и пришел в Лау-пахоэхоэ, потом в Ка-иви-лахилахи, где прожил несколько лет.

(Тут мы на некоторое время оставим Хулу-маниани и расскажем о возвращении вождя Кауакахи-алии и его жены Ка-или-о-ка-лау-о-ке-коа на остров Кауаи. Что до Лаиэ-и-ка-ваи, то она жила в Пали-ули[19].)

В начале нашего сказания мы говорили, что Капу-каи-хаоа явился Ваке во сне и приказал спрятать Лаиэ-и-ка-ваи в Пали-ули, как то стало известно прорицателю.

Приказание было исполнено, и Лаиэ-и-ка-ваи жила в Пали-ули, пока не стала взрослой.

Кауакахи-алии и его жена Ка-или-о-ка-лау-о-ке-коа после того, как на острове Гавайи повстречались с Лаиэ-и-ка-ваи, прозванной «красой Пали-ули», возвратились на Кауаи, и все вожди высокого и низкого ранга и другие знатные люди Кауаи пришли поглядеть на чужеземцев из свиты Ка-или-о-ка-лау-о-ке-коа. Вместе с другими вождями пришел и Аи-вохи-купуа.

Когда ритуал приветствий закончился, вожди спросили Кауакахи-алии:

— Было ли приятным твое путешествие после того, как Ка-или-о-ка-лау-о-ке-коа стала твоей женой?

И так сказал им Кауакахи-алии:

— После того как Ка-или-о-ка-лау-о-ке-коа стала моей женой, я побывал на Оаху и Мауи и везде искал женщину, которая могла бы сравниться с ней красотой, но мои поиски были напрасными. Тогда я отправился на Гавайи и был там везде, и в Кохале, и в Коне, и в Кау, но только в Кеаау, что в Пуне, я увидел женщину прекраснее Ка-или-о-ка-лау-о-ке-коа, прекраснее всех женщин, которые живут на Гавайских островах.

Аи-вохи-купуа слушал рассказ Кауакахи-алии, и ему казалось, что он видит несравненную красоту той женщины.

— Однажды вечером, — продолжал свой рассказ Кауакахи-алии, — мой слуга встретил ее, и она назвала ему час, когда нам ждать ее, и знаки, по которым мы узнаем о ее появлении, потому что мой слуга сказал ей, что я хочу стать ее мужем. Он просил ее пойти вместе с ним, но она так ответила ему: «Ступай к тому, кто должен стать моим мужем, и скажи ему, что этой ночью я приду к нему. Первой пропоет птица оо, но не обо мне будет ее песня. Не обо мне будет и песня птицы алала. Зато когда пропоет элепаио, пусть вождь знает, что я собираюсь в путь. А услыхав песню апапане, пусть знает, что я вышла из дома. Когда же пропоет иивиполена, пусть знает, что я рядом, пусть встречает меня, и ты вместе с ним. Возле своего дома он встретится со мной». Так сказал мне слуга.

Наступил вечер, — продолжал вождь, — но она не пришла. Мы ждали ее до утра, но она не пришла, лишь птицы пели свои песни, и я решил, что слуга обманул меня. В ту ночь Ка-или-о-ка-лау-о-ке-коа со своими людьми была у друзей в Пуна-хоа. Я приказал иламуку связать провинившегося слугу, но он убежал в Пали-ули спросить у Лаиэ-и-ка-ваи, почему она не выполнила своего обещания, и сказать ей, что ему грозит смерть.

Когда он сказал это Лаиэ-и-ка-ваи, она так ответила ему: «Возвращайся. Этой ночью я выполню обещание, которое дала тебе вчера. На этот раз я приду обязательно».

В тот вечер из Пуна-хоа вернулась Ка-или-о-ка-лау-о-ке-коа, и она рассказывала нам о своих приключениях, когда в сумерках мы услыхали песню птицы оо. Позже, когда совсем стемнело, пропела алала, глубокой ночью спела свою песню элепаио, а на заре — апапане. С первым лучом солнца мы услыхали песню иивиполены, и на дверь дома упала чья-то тень. О, слушайте меня! Густой туман заполнил комнату, а когда он рассеялся, мы увидали прекрасную женщину, возлежавшую на крыльях птиц.

При этих словах Кауакахи-алии желание пронзило тело Аи-вохи-купуа, и он спросил:

— О вождь, как зовут эту женщину?

— Лаиэ-и-ка-ваи, — ответил ему Кауакахи-алии.

Аи-вохи-купуа воспылал такой сильной страстью к Лаиэ-и-ка-ваи, о которой рассказывал Кауакахи-алии, что решил взять ее в жены. Однако он ничего не знал о Лаиэ-и-ка-ваи и потому спросил Кауакахи-алии:

— Знаешь ли ты, кто эта женщина? Я побывал на всех островах, но нигде не видал женщины, которая бы возлежала на птичьих крыльях. Уже не из Кахики[20] ли она, из Моа-ула-нуи-акеа[21]?

Аи-вохи-купуа убедил себя, что Лаиэ-и-ка-ваи родом из Кахики, и пожелал, чтоб она стала его женой, потому что еще задолго до того, как услышал рассказ Кауакахи-алии, он дал клятву, что никогда не возьмет в жены женщину с Гавайских островов. Он желал, чтоб его женой стала женщина из Моа-ула-нуи-акеа.

Тем временем празднества в честь чужеземцев закончились. Вскоре Аи-вохи-купуа переманил к себе слугу Кауакахи-алии, чтобы он помог ему разыскать желанную Лаиэ-и-ка-ваи.

Аи-вохи-купуа возвысил его до смотрителя всего своего имущества и всех своих земель, он возвысил его над всеми своими людьми, как простыми, так и знатными, и сделал его своим главным советником.

Аи-вохи-купуа возвеличил бывшего слугу Кауакахи-алии и поселил зависть в своих людях к новому любимцу, но ему до этого не было никакого дела.

Глава четвертая

Аи-вохи-купуа возвеличил бывшего слугу Кауакахи-алии, назначил его главным советником, и теперь они дни и ночи проводили в приятных беседах, в то время как все думали, будто они обсуждают важные дела. Но они говорили только о Лаиэ-и-ка-ваи и очень редко о чем-нибудь еще.

Еще до того как Кауакахи-алии вернулся на Кауаи и рассказал о Лаиэ-и-ка-ваи, Аи-вохи-купуа созвал своих друзей, сестер и всех знатных людей своего дома и дал клятву:

— О вожди, о мои сестры, о мои друзья, слушайте меня все, кто делит со мной пищу! Знайте, ни одна женщина с наших островов от Кауаи до Гавайи, как бы прекрасна она ни была, не будет моей женой, ни одна из них больше не причинит мне зла, как это было раньше. Только та женщина станет моей женой, которая будет родом с далекого острова. Пусть она будет из Моа-ула-нуи-акеа, где живут, как я слыхал, добрые женщины. Только женщину из Моа-ула-нуи-акеа я возьму в жены.

Потом Кауакахи-алии рассказал о Лаиэ-и-ка-ваи, и Аи-вохи-купуа с помощью своего главного советника уверил себя, что она из страны Кахики.

Как-то в полдень вождь спал, и во сне к нему пришла Лаиэ-и-ка-ваи. Он увидел ее в точности такой, как рассказывал Кауакахи-алии, но прошло всего несколько мгновений, и он проснулся.

Аи-вохи-купуа проснулся — вот горе! — и, печальный, пожелал побыстрее заснуть опять, чтоб увидеть ту, которая один раз уже явилась ему во сне.

Вождь заснул, и Лаиэ-и-ка-ваи пришла к нему, но опять на одно мгновение, так что он даже не смог хорошенько ее разглядеть. Когда же он очнулся от сна, то сколько ни старался, не мог вспомнить, как она выглядит.

Помутился разумом вождь. Созвал он всех сородичей и слуг и дал такую клятву:

— Слушайте меня! Все должны молчать, когда я сплю. Если кто шепнет хоть одно слово, будь то вождь — он лишится власти, будь то простой человек — он умрет.

Так вождь поклялся, потому что одно желание владело им: спать и видеться во сне с Лаиэ-и-ка-ваи.

Аи-вохи-купуа лежал, изо всех сил стараясь заснуть, но уже и солнце скрылось, а сон все не шел к нему.

Ни единым словом не обмолвился Аи-вохи-купуа, кого он видел во сне, скрыл это даже от главного советника, которому собирался все рассказать после того, как еще раз увидит Лаиэ-и-ка-ваи.

Вождь желал только одного — спать — и потому приказал главному советнику жевать каву.

Главный советник призвал к себе слуг, они жевали каву, а он относил ее вождю и вместе с ним пил ее. Вождь быстро пьянел и видел во сне Лаиэ-и-ка-ваи и предавался с ней любви. И он пел:

Прекрасный цветок лехуа[22],

Нежный образ из Пуны далекой

Ветер случайно принес

Прохлады легчайший порыв.

Но ушла от меня любимая —

И в сердце не стало желаний.

О, как больно!

— Чудеса! — воскликнул главный советник, услышав песню вождя. — Долго я живу в твоем доме и ни разу не видел возле тебя женщины, а ты поешь так, будто женщина только что покинула тебя.

— Молчи, — сказал вождь. — Или ты не видишь, что я уже пьян?

Аи-вохи-купуа заснул глубоким сном и спал день и ночь, пока не кончилось действие кавы, но Лаиэ-и-ка-ваи не пришла к нему.

— Стоило ли пить каву, если от нее никакой пользы, — сказал тогда вождь главному советнику.

— Какой же пользы ты ждал? — удивился главный советник. — Уж не того ли, что у тебя будут румяные щеки?

И тут вождь сказал ему:

— Нет, я хотел увидеть Лаиэ-и-ка-ваи, ее я ждал.

Много дней Аи-вохи-купуа пил каву, может быть, год, но все без толку.

Лишь после того как Аи-вохи-купуа перестал пить каву, он рассказал всем, что Лаиэ-и-ка-ваи приходила к нему во сне и поэтому он приказал жевать для него каву и молчать, пока он спит. Потом он объявил, что отправляется на Гавайи за Лаиэ-и-ка-ваи, и все одобрили его решение.

Когда прошло время плохой погоды и наступило время хорошей погоды, главный советник призвал к себе лучших кормчих вождя и приказал им за одну ночь подготовить двойное каноэ к плаванию на Гавайи. Тогда же он выбрал из свиты вождя самых лучших гребцов.

Прежде чем зашло солнце, он приказал прорицателям и кормчим изучить облака и океан и сказать, благоприятны ли они для долгого плавания. Прорицатели и кормчие, все, как один, объявили, что облака и волны благоприятствуют плаванию Аи-вохи-купуа.

На заре, едва звезда Хоку-хоокеле-ваа поднялась в небе, вождь с главным советником, шестнадцатью гребцами и двумя кормчими, всего двадцать числом, взошли на борт двойного каноэ и отправились в путь.

Первую остановку они сделали в Нана-кули, что в Ваи-анаэ. Рано утром они покинули Нана-кули и направились сначала в Мо-капу, где пробыли десять дней, потому что начался шторм и они не могли плыть дальше, на остров Молокаи. Через десять дней океан стих. Ночь и день они плыли к Поли-хуа, что на острове Ланаи, а оттуда в Уку-мехаме и пробыли там один день, потому что задул встречный ветер, но на другой день они вновь вышли в океан, держа путь на Ки-пахулу.

В Ки-пахулу вождь сказал гребцам, что сойдет на берег и пойдет пешком, а им приказал следовать за ним на каноэ. Везде, где ни появлялся Аи-вохи-купуа, жители славили его красоту.

Из Ки-пахулу они направились в Хану, вождь и его главный советник пешком, а остальные на каноэ. Огромная толпа жителей, плененная красотой Аи-вохи-купуа, шла следом за ним и его советником.

Когда они подошли к стоянке каноэ в Хане-оо, они увидали там множество людей, которые, прослышав о необычайной красоте Аи-вохи-купуа, пришли воздать ему хвалу.

В это время в Пу-хеле мужчины и женщины плавали по волнам на досках[23], и среди них прекрасная лицом Хина-и-ка-малама, принцесса Ханы. Когда Аи-вохи-купуа с советником увидали принцессу, то оба воспылали к ней страстью и решили остаться в Хане подольше.

Тем временем жителям Ханы наскучило кататься на волнах, и Хина-и-ка-малама, прокатившись в последний раз, направила свою доску к Кумаке, где стояли Аи-вохи-купуа и его советник.

Хина-и-ка-малама купалась в Кумаке, а вождь и советник с вожделением глядели на нее. В конце концов советник тихонько ущипнул вождя, чтобы увести его с того места, где купалась Хина-и-ка-малама, пока не случилось беды.

Вождь и советник сделали всего несколько шагов, когда Хина-и-ка-малама окликнула их:

— О вожди, почему вы бежите от меня? Снимайте одежды и идите кататься на волнах[24], а потом мы пойдем отдыхать. У нас вдоволь рыбы и всем в доме найдется место — в этом наше богатство. Захотите — останетесь у нас в Хане, а нет — поплывете дальше.

На это советник так сказал Аи-вохи-купуа:

— Принцесса желает твоей любви.

— Хина-и-ка-малама прекраснее всех женщин, которые когда-либо любили меня, — отвечал ему Аи-вохи-купуа, — и я был бы рад разделить с нею ложе, но ты знаешь, что я дал клятву не брать в жены женщину с наших островов.

— Ты связал себя клятвой, — сказал советник. — Будет лучше, если эта женщина станет моей.

Советник и вождь сняли одежды и вошли в море. Поглядев на вождя, Хина-и-ка-малама воспылала к нему страстью, и много других женщин Ханы ощутили неодолимую любовь к Аи-вохи-купуа.

Когда вождь пресытился катанием на волнах, он и его советник возвратились к каноэ, желая продолжить путь, но тут Аи-вохи-купуа увидал, что Хина-и-ка-малама играет в конане, и пожелал сыграть с нею хотя бы один раз, но, прежде чем он успел вымолвить слово, принцесса сама пригласила его сыграть с нею.

Аи-вохи-купуа подошел к Хина-и-ка-маламе, и они стали раскладывать камешки на доске.

— Чем заплатит чужеземец женщине из Ханы, если проиграет? — спросила Хина-и-ка-малама.

— Я дам тебе мое двойное каноэ.

— Нет, — отвечала Хина-и-ка-малама, — так не годится. Мы поставим на нас самих. Если проиграю я, я буду принадлежать тебе и сделаю все, что ты пожелаешь, а если ты проиграешь, ты будешь моим. Так мы договоримся. Как я, так и ты, и придется тебе остаться на Мауи.

Вождь с готовностью согласился на условия Хина-и-ка-маламы. Первую игру он проиграл.

— Я выиграла, — сказала Хина-и-ка-малама, — и тебе больше не на что играть, разве что на младшего брата, если он у тебя есть. Будем еще играть?

Аи-вохи-купуа понял, что принцесса шутит, и он сказал Хина-и-ка-маламе:

— Теперь я принадлежу тебе, и я рад этому, но нам нельзя любить друг друга до тех пор, пока я не вернусь с острова Гавайи, потому что я дал клятву не знать ни одной женщины, пока я в пути. Когда же я возвращусь, я сделаю все, как ты пожелаешь. Я не забуду о нашем договоре, но и тебе приказываю до моего возвращения жить в чистоте, чтобы наше соглашение не было нарушено другим мужчиной. Я возвращусь с острова Гавайи и заплачу принцессе Ханы мой долг, но если я возвращусь и узнаю, что ты забыла о моем запрете и не жила в чистоте, тогда конец нашему уговору.

Неправду говорил Аи-вохи-купуа, возлагая запрет на Хина-и-ка-маламу, потому что спешил он покинуть Мауи и плыть дальше, в Капа-каи, что в Кохале.

На другой день после того, как каноэ вождя покинуло Капа-каи, они проплывали мимо Каухолы и увидали множество мужчин, собравшихся в Капаау.

Аи-вохи-купуа приказал гребцам пристать к берегу. Он хотел узнать, зачем здесь собралось так много мужчин.

Когда они подошли совсем близко к берегу, вождь окликнул одного из мужчин и спросил, почему собралось столько народу, и тот ответил, что будет кулачный бой.

Дрожь прошла по телу Аи-вохи-купуа, так сильно захотелось ему поглядеть на кулачный бой. Замелькали весла, и вскоре Аи-вохи-купуа, главный советник и оба кормчих, все четверо, сошли на берег.

Когда они пришли в Хина-кахуа, где уже была подготовлена площадка для боя, толпа приветствовала их громкими криками, потому что никогда раньше здесь не видели такого прекрасного юношу.

Постепенно крики стихли, а Аи-вохи-купуа прислонился к дереву мило и приготовился смотреть.

Тем временем на площадку вышел боец по имени Иху-ану. Он постоял немного, чтобы собравшиеся могли хорошенько разглядеть его, а потом крикнул:

— Ну, кто посмелее, выходи биться со мной!

Никто не двинулся с места. Не было в Кохале бойца сильнее Иху-ану.

Красуясь перед толпой, Иху-ану поворачивался то так, то эдак и вдруг увидал Аи-вохи-купуа.

— А ты, чужеземец? — крикнул он. — Может, хочешь немного поразвлечься?

Аи-вохи-купуа шагнул вперед и стал оборачивать бедра красной повязкой, как это принято у тех, кто охраняет вождя[25]. Потом он сказал:

— О житель Кохалы, ты просишь меня померяться с тобою силой. Я тоже прошу тебя, позови еще двоих мужчин, и пусть будет вас трое против меня одного.

Иху-ану оскорбился и так ответил Аи-вохи-купуа:

— Ты великий хвастун[26]! Но знай, что в Кохале нет бойца, который превзошел бы меня силой. Ты говоришь, чтоб я позвал еще двоих, а кто ты такой, что смеешь так говорить со мною?

— Я не приму твой вызов, пока еще двое мужчин не станут на твою сторону, — упорствовал Аи-вохи-купуа. — Не тебе равняться со мною! Я знаю, что одной рукой могу справиться со всеми теми, кто собрался здесь.

В это время один из сторонников Иху-ану подошел сзади к Аи-вохи-купуа и стал кричать на него:

— Эй ты, потише! Как ты смеешь так говорить с Иху-ану? В Кохале нет никого сильнее, чем он. Ни один мужчина в Кохале не может его одолеть.

Аи-вохи-купуа обернулся и так толкнул стоявшего за его спиной мужчину, что тот упал и умер.

Глава пятая

Все, кто был там, видели, как могучий Аи-вохи-купуа одним ударом убил человека.

Тогда ученики Иху-ану подошли к нему, и один из них сказал:

— Послушай меня, Иху-ану. Не одолеть нам чужеземца. Он сильнее нас всех. Ты видел, как он убил человека, а разве это был удар? Если он ударит по-настоящему, каждый, наверное, развалится на части. Нет, пока не поздно, я советую тебе, откажись от борьбы и не задирай его. Лучше подойди к нему и пожми ему руку[27]. Пусть все увидят, что боя не будет.

От этих слов Иху-ану охватила ярость:

— Послушайте, вы, мои ученики, — сказал он, — не бойтесь так, не пугайтесь только потому, что чужеземец одним ударом убил человека. Вы уже забыли, как я недавно одним ударом убил бойца? Чего вы испугались? Говорю вам, если вы боитесь чужеземца, спрячьте глаза в синем небе. Но когда вы услышите, что Иху-ану одолел чужеземца, то знайте, что одолел я его, потому что знаю удар, который называется «Кани-ка-пиха». Вы такого удара не видели, о таком ударе не слышали. Сегодня мне был знак, что я возьму верх над чужеземцем. Сегодня хлопал край моей набедренной повязки[28].

Сказали тогда ученики Иху-ану:

— Что ж, больше нам нечего тебе сказать. Ничего не поделаешь. Мы будем молчать, потому что у тебя есть плод твоего дерева, которого мы не пробовали и не видели, как ты говоришь, потому что сегодня хлопал край твоей набедренной повязки, как ты говоришь. Может быть, ты и побьешь чужеземца!

И ученики Иху-ану вышли из толпы.

Пока Иху-ану говорил с учениками о том, как он побьет Аи-вохи-купуа, Аи-вохи-купуа подошел к нему, стал, не мигая, смотреть на него и похлопывать себя по бокам, как петух, который вот-вот закукарекает.

— Слушай, Иху-ану, — сказал он наконец. — Бей меня четыре раза в живот.

Иху-ану выслушал хвастливое предложение Аи-вохи-купуа, обвел взглядом толпу и, увидав мужчину с маленьким мальчиком на руках, сказал:

— Нет. Видишь вон того малыша? Пусть он бьется с тобой.

Тут Аи-вохи-купуа разгневался, стал красным с головы до ног, как будто окунулся в кровь ягненка[29].

— Я говорю тому, кто осмелился вызвать на бой меня, жителя Кауаи: мой бог даст мне победу над тобой, а я отдам твою голову на забаву моим гребцам.

Аи-вохи-купуа преклонил колена и воззвал к своим богам:

— О Лани-пипили, о Лани-оака, о Лани-кахули-о-меа-лани, о Лоно, о Хекили-каакаа, о Наколо-аи-лани![30] Обратите ваши взгляды на меня, ваше единственное дитя, оставленное на земле. Дайте мне всю вашу силу. Отведите от меня удары. Молю вас, пусть падет голова Иху-ану и станет забавой для моих гребцов. Пусть все увидят мою победу над необрезанным[31]. Аминь[32].

Аи-вохи-купуа поднялся с колен и с решительным видом спросил Иху-ану:

— Будешь бить первым?

— Нет, — ответил Иху-ану, — бей ты первым.

Услышав это, учитель Иху-ану подошел к нему и сказал:

— Дурень ты. Если чужеземец еще раз предложит тебе бить первым, соглашайся и обрушь на него самый сильный твой удар.

Иху-ану понравились слова учителя.

Вновь спросил Аи-вохи-купуа Иху-ану:

— Будешь ты бить первым? Бей в лицо, если хочешь!

Иху-ану так и сделал, лишь ветер засвистел. Аи-вохи-купуа с трудом увернулся от удара, но не стал медлить, ударил Иху-ану в грудь и пробил ему грудь до спины.

Потом поднял тело Иху-ану одной рукой, повертел во все стороны перед толпою и отбросил его подальше. Так Аи-вохи-купуа победил Иху-ану, и все, кто видел это, славили его криками.

Иху-ану был мертв. Ученики, которые уговаривали его уступить Аи-вохи-купуа, подошли к нему и стали причитать:

— Вот, Иху-ану, плод, которого мы не ели! Может, еще разок сразишься с чужеземцем?

Слова их были полны презрения к Иху-ану. Пока они так говорили, подошел Аи-вохи-купуа, отрубил Иху-ану голову его же собственной боевой дубинкой[33] и небрежно швырнул ее своим людям. Боги вняли мольбам Аи-вохи-купуа. Все было кончено. Аи-вохи-купуа сел в каноэ и поплыл дальше, но слух о его победе быстро разнесся по Кохале и Хамакуа, по всему острову Гавайи.

Они плыли дальше. Побывали в Хоно-каапе, что в заливе Ваи-пио, и, проплывая мимо Па-аухау, увидели в отдалении облако пыли.

Аи-вохи-купуа спросил советника:

— Почему там собрались люди? Верно, опять будет кулачный бой. Пойдем поглядим.

— Незачем нам идти туда, — ответил советник. — Не ради кулачных боев отправились мы в путь, а отправились мы за женою для тебя.

Тогда Аи-вохи-купуа приказал советнику:

— Пусть кормчий правит к берегу. Узнаем, что там такое.

Приказание вождя было исполнено. Каноэ приблизилось к прибрежному утесу, и гребцы окликнули женщин, которые собирали моллюсков:

— Почему там собралось столько народу?

— Они пришли на кулачный бои, — ответили женщины. — Самый сильный из них вызовет на бой чужеземца с острова Кауаи, который дрался с Иху-ану и убил его. Поэтому они все и кричат.

Аи-вохи-купуа приказал гребцам немедля пристать к берегу. Выйдя из каноэ, он в сопровождении советника и обоих кормчих пошел туда, где была толпа, но, не доходя до нее, остановился и принялся наблюдать.

Немного погодя один из местных мужчин случайно оказался рядом с вождем, и Аи-вохи-купуа спросил его, зачем они тут собрались. В ответ он услышал то же, что сказали ему женщины.

— Иди и скажи, что я буду драться, — приказал Аи-вохи-купуа. — Только выберите того, кто посильнее.

— Самый сильный из нас — Хау-нака, — ответил мужчина. — Он пойдет в Кохалу и вызовет на бой жителя Кауаи.

— Скажи Хау-наке, — сказал Аи-вохи-купуа, — что я согласен биться с ним.

Когда мужчина, нашел Хау-наку и передал ему слова Аи-вохи-купуа, Хау-нака хлопнул в ладоши, стукнул себя в грудь, топнул ногой, после чего крикнул, чтобы Аи-вохи-купуа подошел поближе. Аи-вохи-купуа подошел, развязал узел на своей накидке-кихеи и обернул ею бедра.

Когда Аи-вохи-купуа вышел на место боя, он сказал Хау-наке:

— Никогда тебе не одолеть чужеземца, сына Кауаи, потому что я — избранная ветвь дерева, стоящего на утесе.

Тут из толпы вышел мужчина, который видел, как Аи-вохи-купуа бился с Иху-ану.

— О Хау-нака и вы все, нипочем нам не одолеть чужеземца, кулак у него крепче копья! Один раз ударил он Иху-ану и пробил ему грудь до спины. Это тот самый человек, который убил Иху-ану.

Тогда Хау-нака обеими руками сжал руку Аи-вохи-купуа и так приветствовал его. Аи-вохи-купуа и Хау-нака стали друзьями. И чужеземцы и местные жители вместе покинули место боя. Вместе они пришли на берег. Аи-вохи-купуа сел в каноэ и отправился дальше. Лишь в Лау-пахоэхоэ сошел он на берег.

Глава шестая

Из пятой главы сказания вы узнали, что Аи-вохи-купуа сошел на берег в Лау-пахоэхоэ. А теперь мы вернемся к прорицателю Хулу-маниани, который в поисках Лаиэ-и-ка-ваи покинул остров Кауаи, как рассказали о том первые главы сказания.

В тот день, когда Аи-вохи-купуа покинул Па-аухау, что в Хамакуа, в тот день, когда он отправился в путь, чтобы сойти на берег в Лау-пахоэхоэ, прорицатель узнал о его приближении, и было это так.

Вечером, незадолго до сумерек, прорицатель сидел возле двери своего дома, когда увидал длинные облака над горизонтом, там, где, как верили в старину и верят теперь, в появлении облаков всегда есть особый смысл.

Прорицатель сказал:

— К нам плывет каноэ вождя. Великий вождь и еще девятнадцать человек плывут сюда в двойном каноэ.

Все, кто сидел рядом с прорицателем, стали глядеть на море, но ничего не увидели.

Тогда они спросили прорицателя:

— Где же каноэ, которое ты назвал «каноэ вождя»?

— Я вижу не то каноэ, что плывет в море, — сказал прорицатель, — а то, что в облаках. Завтра каноэ вождя будет здесь.

Прошла ночь, минул день, наступил вечер. Прорицатель вновь увидал над морем облако, которое могло принадлежать только Аи-вохи-купуа. Наверное, так же как по короне мы узнаем короля, прорицатель по облаку узнал Аи-вохи-купуа.

Убедившись, что облако принадлежит Аи-вохи-купуа, прорицатель поймал свинью, черного петуха, взял корень кавы и приготовился достойно встретить своего вождя.

Жители Лау-пахоэхоэ с удивлением следили за действиями прорицателя, а потом спросили его:

— Ты покидаешь нас?

— Нет, — ответил прорицатель. — Я готовлюсь к встрече с моим вождем Аи-вохи-купуа, о котором я говорил вам вчера. Он плывет сюда в своем каноэ, и туман, который стоит над водой, — его туман.

Аи-вохи-купуа приблизился к Лау-пахоэхоэ, и двадцать раз прогремел гром. Жители Хило испугались, сбились в кучу, а когда опять наступила тишина, они увидели двойное каноэ с поднятым над ним пулоуло. Так сбылись слова прорицателя.

Когда каноэ приблизилось к берегу, Хулу-маниани еще оставался в своем доме. Потом он вышел из Ка-иви-ла-хилахи и, положив к ногам Аи-вохи-купуа свинью, воззвал к богам вождя. Это было так:

— О Лани-пипили, о Лани-оака, о Лани-кухули-о-меа-лани, о Лоно, о Хекили-каакаа, о Наколо-аи-лани! О боги моего вождя, моего возлюбленного вождя, божественного вождя, который погребет эти кости! Вот свинья, черный петух и кава, жрец и жертва, приношение вождю от вашего слуги. Поглядите на вашего слугу, поглядите на Хулу-маниани, даруйте ему жизнь, великую жизнь, долгую жизнь до глубокой старости, пока не застучит его посох, пока не пожелтеет он, как лист пандануса, пока не помутнеют его глаза. Амама. Кончено. Улетело.

Выслушав молитву Хулу-маниани, Аи-вохи-купуа узнал своего прорицателя, и сердце его наполнилось любовью к нему. Много времени прошло с тех пор, как Хулу-маниани покинул Кауаи, и вождь не мог вспомнить, когда видел его в последний раз.

Когда Хулу-маниани умолк, вождь приказал советнику принести дар прорицателя в жертву богам.

Хулу-маниани бросился вождю в ноги и, плача, стал медленно подниматься, обнимая его ноги, бедра, шею, пока Аи-вохи-купуа не положил руки ему на плечи и не перечислил все его деяния, прославляя их.

— Почему ты живешь тут? — спросил вождь своего слугу. — Давно ты покинул Кауаи?

Хулу-маниани рассказал вождю то, о чем мы уже знаем из предыдущих глав. Прорицатель ничего не скрыл от вождя, ни того, как очутился тут, ни того, что побудило его покинуть Кауаи. Потом наступила очередь прорицателя спрашивать Аи-вохи-купуа, но вождь поведал ему лишь половину правды, сделав вид, что путешествует ради удовольствия.

Одну ночь пробыл Аи-вохи-купуа в Лау-пахоэхоэ, а на рассвете отправился дальше.

Вождь и его спутники оставили позади Лау-пахо-эхоэ и приблизились к Мака-хана-лоа, когда один из людей вождя, его главный советник, увидал радугу над Пали-ули.

Он сказал вождю:

— Гляди! Вон радуга! Там Лаиэ-и-ка-ваи, которую ты ищешь. Там я видел ее!

— Нет, Лаиэ-и-ка-ваи там нет, — возразил ему вождь. — Это не ее радуга. Такие радуги часто бывают в дождливых местах. Мы сойдем на берег и будем ждать хорошей погоды. Если радуга не исчезнет, значит, она — знак Лаиэ-и-ка-ваи.

Вождь приказал гребцам пристать к берегу и в сопровождении советника пошел в Кукулу-лауманиа, чтобы переждать там плохую погоду. На четвертый день небо над Хило очистилось, и широкая даль Пана-эва открылась взгляду.

На четвертый день Аи-вохи-купуа проснулся рано утром, вышел из дома и увидел радугу, которая оставалась на прежнем месте. Вождь долго стоял, ждал, пока не взошло солнце, потом вернулся в дом, разбудил советника и сказал ему:

— Слушай меня, советник, наверное, ты был прав. Сегодня я проснулся, когда еще было темно, и пошел посмотреть на радугу. Она была на том же месте, где и раньше. Тогда я подождал, пока взойдет солнце, но радуга не исчезла. Вот я и решил разбудить тебя.

— Что я говорил! — воскликнул советник. — Не останься мы здесь, давно были бы в Пали-ули!

В то же утро каноэ вождя покинуло Мака-хана-лоа и направилось в Кеаау.

Весь день были они в пути и вечером пристали к берегу в Кеаау, но все дома были пустыми, потому что жители катались на волнах. Красота Аи-вохи-купуа вызывала здесь такое же восхищение, как и везде.

Аи-вохи-купуа приказал советнику сопровождать его, а гребцам оставаться в каноэ и сидеть тихо, ждать, пока они не вернутся.

Когда наступили сумерки, Аи-вохи-купуа достал плащ из птичьих перьев, дал его советнику, и они отправились в путь.

Аи-вохи-купуа и советник с трудом прокладывали себе дорогу в непроходимом кустарнике, заполнившем все пространство между деревьями, и вдруг услышал невдалеке крик петуха.

— Она почти рядом, — сказал советник.

Но они все еще шли, когда петух прокричал во второй раз. Они продолжали идти, пока их не ослепил яркий свет.

— Вот! Мы пришли! — воскликнул советник. — Это Вака, бабушка Лаиэ-и-ка-ваи, созывает цыплят.

— А где дом принцессы? — спросил Аи-вохи-купуа.

— Ты его увидишь, как только мы выйдем из леса, — ответил советник.

Когда Аи-вохи-купуа понял, что цель близка, он забрал у советника плащ из птичьих перьев, чтобы самому держать его, когда он предстанет перед принцессой Пали-ули.

Немного погодя они увидели дом Лаиэ-и-ка-ваи весь из желтых перьев птицы оо, каким видел его прорицатель на Ка-увики в ниспосланном ему богом видении.

Аи-вохи-купуа поглядел на дом и в первый раз засомневался в успехе. Его охватило замешательство, и он сказал советнику:

— Послушай, когда мы отправлялись на Гавайи за женой для меня, я думал, что Лаиэ-и-ка-ваи обыкновенная женщина, но теперь я знаю, что это не так! Разве земному мастеру под силу построить дом, равный этому! Уйдем, пока нас никто не видел.

— Я не понимаю тебя, — ответил советник. — Стоять возле дома женщины, ради которой мы одолели восемь морей, и уйти ни с чем! Пойдем к ней, и пусть будет, что будет. Если она откажет тебе, все равно добивайся своего. Будь мужчиной, даже если наше каноэ разлетится в щепки под ударами волн[34].

— Ты ничего не понял! — прикрикнул Аи-вохи-купуа на советника. — Мы не получим Лаиэ-и-ка-ваи и даже не увидим ее. Погляди на дом. Я хотел одарить женщину из Пали-ули плащом из перьев, одеянием вождя высшего ранга, а он разве что сгодится ей на крышу. Идем.

Так, никем не замеченные, Аи-вохи-купуа и его главный советник покинули Пали-ули.

Глава седьмая

Аи-вохи-купуа и его советник покинули Пали-ули и возвратились в Кеаау, где их ждали гребцы, а с наступлением дня они отправились в обратный путь.

Аи-вохи-купуа ни словом не обмолвился, почему он решил возвратиться домой. Лишь когда они приплыли на Кауаи, советник узнал, что задумал вождь.

После того как вождь покинул Кеаау, первую остановку он сделал в Хило, в Кама-ээ, где горы подходят к самому морю, а на другой день отправился дальше и снова причалил там, где тропа Хуму-ула выходит к океану, на границе Хило и Хамакуа. Здесь его опять увидел прорицатель плывущим по океану.

Миновав тропу Хуму-улу, они пристали к берегу против Ке-ала-кахи, и, пока Аи-вохи-купуа спал, гребцы заметили на утесе женщину. Увидев ее, они стали кричать:

— Ах, какая красавица!

Они разбудили вождя, и он спросил у них, почему они кричат.

— Там, на утесе, прекрасная женщина, — ответили ему гребцы.

Аи-вохи-купуа поднял голову — и, правда, на утесе сидела прекрасная женщина.

Вождь приказал гребцам плыть к утесу, но тут они увидали мужчину, который ловил рыбу, и спросили его:

— Кто эта женщина, которая сидит на утесе?

— Ее зовут Поли-аху, — ответил он.

Очень захотелось Аи-вохи-купуа увидеть женщину вблизи. Он окликнул ее, и Поли-аху в плаще из белого снега сошла к вождю. Они обменялись приветствиями и пожали друг другу руки.

— О Поли-аху, прекрасная хозяйка здешних мест, пусть будет счастливой наша встреча! Я хочу стать твоим мужем, хозяйка утеса! Испытай меня. Сделай своим слугой, и я все исполню, что ты прикажешь. Если ты согласна, взойди на мое каноэ, и мы вместе поплывем на остров Кауаи, За тобой слово.

— Я не хозяйка здешних мест, — отвечала женщина, — мой дом далеко отсюда, на той горе, что покрыта снегом, оттого и плащ мой из снега. Но откуда тебе известно мое имя?

На это Аи-вохи-купуа сказал ей:

— Мне назвал его рыбак, но он не сказал мне, что ты пришла сюда с Мауна-кеа.

— На твою просьбу я так отвечу тебе, — сказала Поли-аху. — Я возьму тебя в мужья, но сначала позволь мне спросить тебя. Не ты ли тот вождь, который клялся богами, что не возьмет в жены ни одну женщину с наших островов — от Гавайи до Кауаи, а возьмет в жены лишь женщину из Моа-ула-нуи-акеа? Не ты ли тот вождь, который обещал стать мужем Хини-и-ка-маламы, принцессы Ханы? Разве не к ней направляешься ты теперь, побывав на острове Гавайи? Я так отвечу тебе. Сначала выполни обещание, которое ты дал Хина-и-ка-маламе, а до тех пор я не возьму тебя в мужья, но я взойду на твое каноэ, если ты пожелаешь.

Речь Поли-аху удивила Аи-вохи-купуа, и он не сразу решился спросить ее:

— Поли-аху, от кого ты слышала обо мне? Ты сказала правду, но кто поведал ее тебе?

— О вождь, ни от кого не слышала я о тебе, — отвечала Поли-аху. — Я сама все знаю, потому что, подобно тебе, от рождения наделена божественной властью и боги моих отцов дарят меня знанием, с их помощью мне многое ведомо. Когда ты покинул Хуму-улу, я увидела твое каноэ, а потом узнала и все остальное.

При этих словах Поли-аху Аи-вохи-купуа преклонил колена и стал молить ее плыть с ним на Кауаи.

— Нет, — отвечала Поли-аху. — Я не поплыву с тобой на Кауаи, но до Кохалы я не покину тебя. Потом я вернусь домой, а ты поплывешь дальше.

Так встретились вождь Аи-вохи-купуа и принцесса Поли-аху, чтобы взойти вместе на каноэ Аи-вохи-купуа.

Прежде чем отправиться в путь, принцесса так сказала Аи-вохи-купуа и его советнику:

— Мы будем плыть на одном каноэ, но вы не тронете меня, ни один из вас, словно между нами преграда. Вы не должны касаться меня, и я не коснусь вас, пока мы не приплывем в Кохалу. Пусть будет на нас табу.

Аи-вохи-купуа и главному советнику понравились слова Поли-аху. Они отправились в путь и достигли Кохалы, и ни разу не коснулись друг друга.

В тот день, когда Аи-вохи-купуа должен был покинуть Кохалу и плыть дальше, Поли-аху сняла с себя снежный плащ и отдала его Аи-вохи-купуа.

— Прими от меня мой снежный плащ, — сказала она. — Мать и отец строго-настрого запретили мне отдавать его кому бы то ни было, он должен быть всегда со мной, но отныне мы принадлежим друг другу, ты — мне, я — тебе, поэтому вот тебе мой плащ, пусть он будет с тобой до того дня, когда ты вспомнишь нашу клятву и найдешь меня на Мауна-кеа. Там ты вернешь мне плащ и мы с тобой соединимся.

От этих слов Поли-аху возрадовалось сердце Аи-вохи-купуа, и вместе с вождем возрадовались его слуги.

Аи-вохи-купуа отдал Поли-аху взамен ее плаща свой плащ из птичьих перьев.

— Ты наказала мне беречь твой плащ до нашей встречи, — сказал он, — так и я наказываю тебе беречь мой плащ.

С первым лучом солнца Аи-вохи-купуа и его спутники покинули женщину и направились в Хану, где встретились с принцессой Хина-и-ка-маламой.

Глава восьмая

В Кохале Аи-вохи-купуа расстался с Поли-аху, и его каноэ достигло Ханы в Хане-оо, где он уже был однажды и где жила принцесса Хина-и-ка-малама.

В Хане-оо он приказал гребцам плыть вдоль берега. Хина-и-ка-малама увидала каноэ вождя и обрадовалась встрече с Аи-вохи-купуа, но каноэ продолжало легко нестись по волнам и не приставало к берегу.

Тогда Хина-и-ка-малама сама пришла на берег и крикнула:

— Отчего ты медлишь, Аи-вохи-купуа? Отчего не велишь вести каноэ к берегу? А я-то обрадовалась, поверила, что ты вернулся ко мне. Как же! Отвечай, сойдешь ты на берег или нет?

— Нет, — отвечал Аи-вохи-купуа.

— Ах, нет! — разгневалась Хина-и-ка-малама. — Тогда я прикажу иламуку связать тебя. Уж не забыл ли ты, что принадлежишь мне с тех пор, как проиграл в конане? Мы дали друг другу клятву, я ждала тебя и не знала других мужчин.

— О принцесса, — сказал Аи-вохи-купуа. — Я не нарушаю своей клятвы, она остается в силе, но наше время еще не пришло. Вспомни, я обещал тебе отдать долг после того, как объеду весь остров Гавайи. Мое же путешествие не кончилось. В Хило я получил известие, что в мой дом на Кауаи пришла беда, и повернул каноэ. А остановился я, чтобы сказать тебе: живи в чистоте, и я скоро приду к тебе отдать свой долг.

Так сказал Аи-вохи-купуа, и Хина-и-ка-малама вновь поверила ему.

Покинув Хану, Аи-вохи-купуа со своими спутниками направился к острову Оаху, а когда он был на полпути между Оаху и Кауаи, он так сказал кормчим и гребцам:

— Слушайте меня, мои кормчие и гребцы! Скоро мы приплывем на Кауаи, и там вы будете молчать о том, что мы плавали на Гавайи за женой для меня, иначе позор падет на меня. Если же на Кауаи узнают правду, виной тому будет ваша болтливость, и тогда не ждите от меня пощады. Виновник заплатит своей смертью, смертью жены и детей.

Так сказал вождь.

На закате каноэ подошло к Кауаи, и на берегу Аи-вохи-купуа увидел своих сестер. Так сказал он им:

— Сестры мои, вы, верно, удивились, когда узнали, что я покинул Кауаи, ничего не сказав вам о том, куда и зачем собираюсь плыть. Теперь, мои сестры, настало время открыть вам тайну; только вам одним открою я свою тайну. Я хотел взять в жены Лаиэ-и-ка-ваи, которая живет на острове Гавайи, и задумал я это, еще когда слушал рассказ Кауакахи-алии, но мне не пришлось увидеть ее лица, не пришлось встретиться с Лаиэ-и-ка-ваи. Зато я увидел дом принцессы, весь из желтых перьев птицы оо, и тогда я понял, что не будет Лаиэ-и-ка-ваи моей женой, с тем я возвратился на Кауаи. Но еще там, в Пали-ули, я вспомнил о моих сестрах, которые всегда выполняли мои желания, поэтому я молю вас плыть со мной на Гавайи, без вас не сбудется мое желание. На заре я буду ждать вас в моем каноэ.

Сестрам понравились слова брата.

Только теперь главный советник понял, зачем вождь вернулся на Кауаи.

На следующее утро Аи-вохи-купуа взял других гребцов, потому что прежние устали за долгое путешествие, к ночи другое каноэ было готово к отплытию, и Аи-вохи-купуа, его главный советник, четырнадцать гребцов, два кормчих и пять сестер вождя — Маиле-хаи-вале, Маиле-калухеа, Маиле-лау-лии, Маиле-пакаха и самая младшая сестра Ка-хала-о-мапу-ана, — всего двадцать три, взошли на каноэ вождя. Той же ночью, едва занялась утренняя заря, они покинули Кауаи и направились в Пуу-лоа, там они отдохнули в Хана-уме, а на другой день побывали на Молокаи, в Кауна-какаи, потом в Мале, что в Ла-хаине, потом в Ке-оне-оио, в Хонуа-уле, и там жили тридцать дней.

Тридцать дней бушевал океан, потом стих, и они покинули Хонуа-улу, чтобы сойти на берег на острове Гавайи в Каэле-хулухулу, что в Коне.

Когда вождь покинул остров Мауи и был на пути в Каэле-хулухулу, Поли-аху узнала об этом и начала готовиться к свадьбе.

Целый месяц ждала Поли-аху обещанной встречи, но Аи-вохи-купуа уже был в Хило и как можно быстрее желал встретиться с Лаиэ-и-ка-ваи.

С помощью божественных сил Поли-аху узнала, что делал и куда плавал Аи-вохи-купуа после того, как расстался с нею, и она запомнила все до мелочей, чтобы при встрече Аи-вохи-купуа не подумал, будто от нее можно что-то утаить.

Из Каэле-хулухулу Аи-вохи-купуа направился прямо в Кеаау, но еще много дней и ночей продолжалось его плавание.

Наконец вождь приплыл в Кеаау, и, едва гребцы вынесли каноэ на берег, Аи-вохи-купуа стал торопить советника и сестер, просить их немедля идти с ним в Пали-ули, и они готовы были тотчас продолжить путь.

Но прежде Аи-вохи-купуа сказал кормчим и гребцам:

— Пока мы будем искать ту, с которой я хочу встретиться лицом к лицу, оставайтесь здесь, никуда не уходите, стерегите каноэ. Если без нас ночь станет днем, а день — ночью, знайте, что мы возвратимся с удачей. Но если поутру мы уже будем тут, то знайте, что мы пришли ни с чем, и без лишних слов правьте на Кауаи.

Сказав так, вождь отправился в путь, и минуло полночи, прежде чем он пришел в Пали-ули и так сказал своим сестрам:

— Вот и Пали-ули. Тут живет Лаиэ-и-ка-ваи, ваша невестка. Покажите теперь, на что вы способны.

Аи-вохи-купуа со старшей сестрой Маиле-хаи-вале подошли к дому Лаиэ-и-ка-ваи. Маиле-хаи-вале стала возле двери, и аромат, который исходил от нее, заполнил дом принцессы[35]. Лаиэ-и-ка-ваи и ее служанка проснулись, вдохнув прекрасный запах, и долго не могли понять, откуда он.

Лаиэ-и-ка-ваи. Вака! Вака!

Вака. Эй! Почему ты будишь меня среди ночи?

Лаиэ-и-ка-ваи. Запах разбудил меня, странный запах, прохладный запах, чудесный запах доходит мне до сердца.

Вака. Ничего в нем нет странного. Это Маиле-хаи-вале, благоуханная сестра Аи-вохи-купуа, пришла просить тебя, чтобы ты стала женой ее брата, ты — его женой, он — твоим мужем. Вот мужчина, достойный тебя!

Лаиэ-и-ка-ваи. Нет! Я не буду его женой!

Когда Аи-вохи-купуа услышал, что Лаиэ-и-ка-ваи отказывается взять его в мужья, он очень огорчился, потому что ее отказ уже нельзя было скрыть.

Глава девятая

Лаиэ-и-ка-ваи отказала Аи-вохи-купуа, и он так сказал советнику:

— Ты и я сейчас отправляемся домой, а мои сестры пусть остаются, пусть живут здесь, как хотят, потому что мне не было от них никакой пользы. Они не помогли мне исполнить мое желание.

— Мне непонятны твои речи, — отвечал ему советник. — Когда мы покидали Кауаи, ты сказал, что только твои сестры в силах помочь тебе, и теперь ты знаешь только, на что способна одна из них. Ты приказал Маиле-хаи-вале быть первой, и ей отказала Лаиэ-и-ка-ваи. Но чем виноваты другие сестры? Почему их ты тоже хочешь бросить в Пали-ули? У тебя есть еще четыре сестры. Может быть, другая будет счастливее.

— Что не по силам рожденной первой, то и другим не по силам, — сказал Аи-вохи-купуа.

— Мой господин, — продолжал советник, — ты быстро теряешь терпение. Маиле-калухеа еще не испробовала свои силы, но если и ей не будет удачи, тогда пусть гребцы готовят каноэ.

Слова советника пришлись Аи-вохи-купуа по душе, и он сказал:

— Иди, Маиле-калухеа, попытай счастья, но если ты возвратишься ни с чем, тогда все будет кончено.

Маиле-кулухеа подошла к дому Лаиэ-и-ка-ваи, стала возле двери, наполнила дом прекрасным запахом, и он, коснувшись кровли, полетел к Лаиэ-и-ка-ваи и разбудил ее.

— Ты чувствуешь, это другой запах? — спросила Лаиэ-и-ка-ваи служанку. — Он не такой, как прежний, он лучше прежнего. Наверно, это запах мужчины.

— Кликни бабушку, — ответила ей служанка. — Она скажет, чей это запах.

Лаиэ-и-ка-ваи. Вака! Вака!

Вака. Эй! Почему ты будишь меня среди ночи?

Лаиэ-и-ка-ваи. Запах разбудил меня, странный запах, прохладный запах, чудесный запах доходит мне до сердца.

Вака. Ничего в нем нет странного. Это Маиле-калухеа, благоуханная сестра Аи-вохи-купуа. Она хочет, чтобы ты стала женой ее брата, а он — твоим мужем. Вот мужчина, достойный тебя.

Лаиэ-и-ка-ваи. Нет! Я не буду его женой.

— Ты слыхал, что сказала принцесса? — спросил Аи-вохи-купуа советника.

— Да. Ну и что из этого? Ей не понравился запах двух сестер. Может быть, Маиле-лау-лии больше повезет?

— Отчего ты упорствуешь? Я говорил тебе, что хочу вернуться на Кауаи, но ты был против, не хотел сделать по-моему.

— У тебя еще три сестры, — сказал советник. — Лишь двум отказала Лаиэ-и-ка-ваи. Пусть другие сестры попытают удачи. Так будет лучше. Ты слишком торопишься вернуться. Когда мы придем в Кеаау и все узнают, что не было нам удачи, твои сестры будут вправе сказать: «Если бы ты дал нам испробовать наши силы, Лаиэ-и-ка-ваи была бы твоей». И они будут вправе сказать так. Нет, лучше им всем попытать счастья.

— Вот как ты заговорил! — воскликнул Аи-вохи-купуа. — Что ж, ведь обрекают на позор меня, а не тебя! Вот если б внучка думала, как ее бабушка!

— Разве это позор? — воскликнул советник. — Разве ты не знаешь, что мы, мужчины, должны быть готовы к тому, что наше каноэ может разлететься в щепки под ударами волн. Даже если Лаиэ-и-ка-ваи опять откажет тебе, кто об этом узнает, кроме тебя и меня? Позволь Маиле-лау-лии пойти к Лаиэ-и-ка-ваи.

Долго советник упрашивал Аи-вохи-купуа, пока тот не согласился.

Маиле-лау-лии тотчас же отправилась к дому Лаиэ-и-ка-ваи, стала возле двери и, подобно старшим сестрам, наполнила дом прекрасным запахом. Лаиэ-и-ка-ваи проснулась и сказала служанке:

— Опять другой запах! Не такой, как прежние.

— Кликни Ваку, — ответила служанка.

Лаиэ-и-ка-ваи. Вака! Вака!

Вака. Эй! Почему ты будишь меня среди ночи?

Лаиэ-и-ка-ваи. Запах разбудил меня, странный запах, прохладный запах, чудесный запах доходит мне до сердца.

Вака. Ничего в нем нет странного. Это Маиле-лау-лии, благоуханная сестра Аи-вохи-купуа, пришла просить тебя, чтобы ты стала женой ее брата, ты — его женой, он — твоим мужем. Вот мужчина, достойный тебя.

Лаиэ-и-ка-ваи. Нет! Я не буду его женой.

— Разве мало мне было одного отказа? — вскричал Аи-вохи-купуа. — Зачем мне еще четыре? Ты, мой советник, опозорил нас обоих!

— Не бойся позора, — сказал советник. — Если не будет нашим сестрам удачи, я сам пойду к Лаиэ-и-ка-ваи и умолю ее, чтоб она взяла тебя в мужья.

Возрадовалось сердце Аи-вохи-купуа при этих словах советника, потому что вождь помнил рассказ Кауа-кахи-алии о том, как слуга привел к нему Лаиэ-и-ка-ваи, и Аи-вохи-купуа не стал более противиться уговорам.

Аи-вохи-купуа, не мешкая, приказал Маиле-пакахе идти к дому Лаиэ-и-ка-ваи, и она, подобно старшим сестрам, наполнила дом принцессы прекрасным запахом. Лаиэ-и-ка-ваи проснулась и сказала служанке:

— Опять я чувствую запах, и он прекраснее прежних.

— Кликни Ваку, — вновь сказала служанка.

Лаиэ-и-ка-ваи. Вака! Вака!

Вака. Эй! Почему ты будишь меня среди ночи?

Лаиэ-и-ка-ваи. Запах разбудил меня, новый запах, не похожий на прежние, прекрасный запах, чудесный запах, он доходит мне до сердца.

Вака. Ничего в нем нет странного. Это Маиле-пакаха, благоуханная сестра Аи-вохи-купуа, она пришла просить тебя, чтобы ты стала женой ее брата, а он — твоим мужем. Вот мужчина, достойный тебя.

Лаиэ-и-ка-ваи. Нет! Я не буду его женой! Пусть присылает, кого хочет, я ни за что не соглашусь. Не говори мне больше об Аи-вохи-купуа.

Мужчины слышали слова Лаиэ-и-ка-ваи, и советник сказал:

— Господин мой, видно, наши старания напрасны! Не надо твоей младшей сестре и мне, твоему советнику, ходить к Лаиэ-и-ка-ваи. Позволь дать тебе последний совет, я скажу, а ты — решай.

— Говори, — сказал Аи-вохи-купуа. — Если твой совет понравится мне, я сделаю, как ты скажешь, а если нет — сделаю по-своему.

— Идем вместе к Ваке и попросим ее отдать внучку тебе в жены, может, она согласится.

— Нет, — отвечал Аи-вохи-купуа. — Кончено. Одного только я хочу, чтобы мои сестры остались здесь, в лесной чаще, потому что не было мне от них никакого проку.

И Аи-вохи-купуа сказал сестрам:

— Я не беру вас собой, потому что вы не исполнили мое желание. Отныне этот лес — ваше жилище.

Было это незадолго до рассвета.

Узнав волю брата, сестры поникли и заплакали.

Однако не успели Аи-вохи-купуа с советником сделать и шагу, как крикнула им Ка-хала-о-мапу-ана, младшая сестра Аи-вохи-купуа:

— Погодите! Стойте! Если бы мы знали, что нас бросят здесь, не отправились бы мы с вами в дальний путь. Отчего, брат, не велишь ты мне попытать удачи? Пусть всем откажет Лаиэ-и-ка-ваи, тогда оставляйте здесь всех, это будет справедливо, и не быть мне, невинной, вместе с виноватыми. Разве было у тебя, о Аи-вохи-купуа, хоть одно желание, которое я не исполнила?

Выслушал Аи-вохи-купуа упреки Ка-хала-о-мапу-аны и не мог не признать ее правоту.

— Пойдем со мной, — позвал он младшую сестру, — а твои сестры пускай остаются тут.

— Одна я не пойду, — отвечала Ка-хала-о-мапу-ана. — Я вернусь домой только вместе с моими сестрами.

Глава десятая

Тогда сказал Аи-вохи-купуа младшей сестре:

— Оставайся со своими сестрами, иди с ними, куда хочешь, а я возвращаюсь домой.

Аи-вохи-купуа отвернулся от сестер, и тогда запела Маиле-хаи-вале:

Брат мой старший, равный богам,

Святыня моей души!

О, вернись! Горе нам, горе!

Погляди ты в глаза мои,

В глаза родителей наших,

И ступай!

Брось нас,

Брось предавших тебя,

Предавших верною службой.

— Не за верную службу, — сказал Аи-вохи-купуа, — я бросаю вас здесь, а потому что не было мне от вас пользы. Если бы помогли вы мне, не пришлось бы вам оставаться здесь. Не для того звал я вас сюда, чтобы возвращаться одному.

Сказав так, Аи-вохи-купуа вновь отвернулся от сестер и, не слушая их больше, пошел прочь.

Когда Аи-вохи-купуа и советник ушли, сестры подумали-подумали и решили идти следом за ними: вдруг да сжалится над ними Аи-вохи-купуа.

Так сестры пришли в Кеаау, где гребцы готовили к отплытию каноэ вождя, и, усевшись на берегу, стали ждать, не позовет ли их Аи-вохи-купуа. Один за другим мужчины взошли на борт каноэ и отплыли от берега. Тогда запела Маиле-калухеа:

Брат мой старший, равный богам,

Святыня души моей, оглянись!

Посмотри на младших сестер,

Мы были тебе верны,

Мы шли за тобой, как тень,

Дорогой твоей широкой, узкой твоей дорогой,

Под дождем, сгибающим спину,

Словно ребенка несешь, спящего за спиной,

Под дождем, чьи плети хлещут без устали

Листья деревьев хала,

Листья хала, зеленеющие в Хана-леи!

А нынче горе нам, горе!

Почему ты нас не оставил,

Почему не оставил нас дома,

В далекий путь собираясь?

Погляди же в мои глаза,

В глаза родителей наших,

И ступай с любовью!

О горе нам, горе!

Так пела Маиле-калухеа, и не раз с жалостью глядел Аи-вохи-купуа на берег, но все дальше уплывало каноэ. Опять сестры принялись думать о том, куда им идти и что делать, и тут заговорила самая младшая сестра Ка-хала-о-мапу-ана:

— Мольбы Маиле-хаи-вале и Маиле-калухеа не смягчили нашего брата, — сказала Ка-хала-о-мапу-ана. — Но мы пойдем следом за ним и там, где пристанет каноэ Аи-вохи-купуа, Маиле-лау-лии споет ему свою песню. Может, она тронет сердце Аи-вохи-купуа.

Сестры послушались Ка-хала-о-мапу-ану.

Они покинули Кеаау, пошли в Пуна-хоа, к тому месту, что называется Канаокапа. Они сидели на берегу и ждали, когда появится каноэ Аи-вохи-купуа.

Каноэ вождя уже было рядом с берегом, где сидели сестры, но Аи-вохи-купуа крикнул гребцам:

— Плывите дальше! Мои сестры преследуют нас! Лучше нам поискать другое место!

Когда каноэ стало удаляться, Маиле-лау-лии запела так:

Брат мой старший, равный богам,

Святыня моей души, оглянись!

Посмотри на младших сестер,

Что сделали мы плохого?

Отчего недоволен ты нами?

Отчего не слушаешь наших песен,

Песен сестер твоих,

Младших сестер?

Оглянись!

Посмотри на нас!

Мы шли за тобой

По крутым дорогам

В горах Хаэна,

И в горах Нуалоло,

И в скалистых горах в Макана.

А нынче горе нам, горе!

Вернись,

Дай нам коснуться твоего носа,

А потом брось нас здесь,

Наш безжалостный брат,

И ступай с любовью

К родителям нашим.

Прощай! Горе нам, горе!

Аи-вохи-купуа, услышав песню сестры, приказал грести медленнее.

— Это хороший знак, — сказала Ка-хала-о-мапу-ана. — В первый раз Аи-вохи-купуа не торопит гребцов. Сейчас он позовет нас, мы сядем в каноэ и будем спасены.

Но тут гребцы налегли на весла, и каноэ скрылось с глаз.

Сестры опять принялись думать, что им делать, опять заговорила Ка-хала-о-мапу-ана:

— Остались только мы с Маиле-пакахой.

— Не пожалеет меня Аи-вохи-купуа, — вздохнула Маиле-пакаха, — как не пожалел он моих сестер. Не сделать бы мне еще хуже. Проси лучше ты его. Ты самая младшая, может, он тебя пожалеет.

Однако Ка-хала-о-мапу-ана не согласилась с ней, и они решили: та из них, которая вытащит длинную травинку, будет первой просить брата. Жребий пал на Ка-хала-о-мапу-ану.

Сестры покинули Пуна-хоа и пришли в Хоно-лии. На этот раз Аи-вохи-купуа и его спутники опередили их, и сестры решили быть подальше от Аи-вохи-купуа.

В ту ночь они уговорились спать по очереди. Первой должна была сторожить Аи-вохи-купуа старшая сестра, Маиле-хаи-вале, последней — младшая, Ка-хала-о-мапу-ана, чтобы не пропустить, когда Аи-вохи-купуа покинет Хоно-лии, потому что он всегда уходил в море на рассвете.

Всю ночь сестры не спали, и наконец Маиле-пакаха увидала, что мужчины готовятся к отплытию, тогда она стала будить сестер, и они тотчас проснулись.

Мужчины садились в каноэ, когда сестры побежали к ним, и впереди бежала Ка-хала-о-мапу-ана:

Брат мой старший, равный богам,

Святыня моей души,

Горе нам, горе!

Ты уходишь от нас, будто не видишь,

Что мы бежим за тобой.

Вверху скалы крутые,

Внизу волны морские,

Мы бежим в Ваи-халау,

В Ваи-халау, что в Ваи-луа,

Горе нам, горе!

О безжалостный брат,

Мы были верными сестрами,

Когда садились в твое каноэ,

Когда волны большие и малые,

Длинные и короткие

И самые длинные

Океанские волны

Не пугали нас в долгом пути,

Когда ночью темной и страшной

Мы шли за тобой

И лесная чаща

Не пугала нас, твоих верных сестер.

Постой!

Послушай меня!

Послушай песню мою!

Не бросай нас,

Твоих младших сестер,

В чужом далеком краю.

Ты привел нас сюда,

Ты веди нас обратно,

О горе нам, горе!

Почернел твой солнечный лик,

Гнев сверкает в глазах,

Нет жалости в сердце твоем,

Наш безжалостный брат!

Подойди, дай коснуться твоего носа,

Не виновны мы перед тобой!

Услыхал Аи-вохи-купуа песню Ка-хала-о-мапу-аны и пожалел младшую сестру.

Больше других сестер любил он Ка-хала-о-мапу-ану. Обнял он ее, усадил к себе на колени и заплакал.

Усадил Аи-вохи-купуа Ка-хала-о-мапу-ану к себе на колени, а гребцам приказал изо всех сил налечь на весла, чтобы другие сестры не смогли их догнать.

Ка-хала-о-мапу-ана заплакала еще горше и стала просить брата отпустить ее к сестрам, но Аи-вохи-купуа не слушал ее.

— О Аи-вохи-купуа, — молила Ка-хала-о-мапу-ана, — не хочу я плыть с тобой, если сестры мои остаются тут. Разве не звал ты меня с собой еще в Пали-ули? Разве не ответила я тебе еще там, что вернусь домой только вместе с сестрами?

Аи-вохи-купуа не хотел внять мольбам Ка-хала-о-мапу-аны. Тогда она прыгнула в воду и напоследок так спела брату:

Ступай!

Погляди в глаза,

В глаза родителей наших!

Мою любовь передай им

И всем передай,

Всем до единого,

А я возвращаюсь

К моим сестрам старшим.

Глава одиннадцатая

Аи-вохи-купуа слушал прощальную песню Ка-хала-о-мапу-аны, и сердце его переполнилось любовью к ней. Он приказал развернуть каноэ, но Ка-хала-о-мапу-ана была уже далеко, так быстро гребли слуги Аи-вохи-купуа. Когда каноэ развернулось, ее нигде не было видно.

(Теперь мы ненадолго покинем Аи-вохи-купуа и расскажем о его сестрах, а потом опять вернемся к нему.)

Аи-вохи-купуа и его спутники уплыли вместе с Ка-хала-о-мапу-аной, и сестры принялись оплакивать разлуку с младшей сестрой, которую они любили даже больше отца и матери, больше родной земли.

Сестры еще оплакивали разлуку с Ка-хала-о-мапу-аной, когда она появилась возле скалы, и тотчас развеялась их печаль.

Сестры окружили Ка-хала-о-мапу-ану и стали расспрашивать, что с нею было и почему она вернулась к ним, и она рассказала им то, что мы уже знаем из предыдущей главы.

Потом сестры принялись думать, где им теперь жить, и решили идти обратно в Пали-ули.

Они покинули Хоно-лии и, возвратившись в Пали-ули, поселились в дуплах больших деревьев неподалеку от дома Лаиэ-и-ка-ваи.

Сестрам очень хотелось увидеть Лаиэ-и-ка-ваи, и они день за днем следили за ее домом, но она ни разу не показалась им, и дверь ее дома всегда была на запоре.

Думали-думали сестры, как бы им увидеть Лаиэ-и-ка-ваи, но ничего не могли придумать.

Все время говорили они о Лаиэ-и-ка-ваи, только Ка-хала-о-мапу-ана молчала.

— Ка-хала-о-мапу-ана, — наконец обратилась к ней старшая сестра, — каждая из нас сказала свое слово, а все без толку. Может, ты что-нибудь придумаешь.

— Вот мое слово, — ответила ей Ка-хала-о-мапу-ана. — Отныне каждую ночь мы будем зажигать костер и по очереди петь возле него. В первую ночь пусть поет Маиле-хаи-вале, наша старшая сестра, потом Маиле-калухеа, Маиле-лау-лии, Маиле-пакаха, а в последнюю ночь буду петь я. Так мы будем петь все ночи. Может быть, костер и наши песни растревожат Лаиэ-и-ка-ваи, и она придет сюда, тогда мы ее увидим.

Сестры решили сделать так, как сказала Ка-хала-о-мапу-ана.

В ту же ночь они разожгли костер, и Маиле-хаи-вале пела свои песни. Во вторую ночь пела Маиле-калухеа. И так каждую ночь. Минула четвертая ночь, а Лаиэ-и-ка-ваи все не показывалась. Она видела костер, слышала песни, но не желала покидать свой дом!

Когда наступила пятая ночь, последняя ночь, ночь Ка-хала-о-мапу-аны, сестры разожгли костер и Ка-хала-о-мапу-ана, сделав из листика ти свистульку пулаи, заиграла на ней в полночь.

Лаиэ-и-ка-ваи услышала, как играет Ка-хала-о-мапу-ана, и ей понравилась мелодия, но принцесса не захотела выйти из дому. Незадолго до утренней зари Ка-хала-о-мапу-ана вновь взяла в руки пулаи, и Лаиэ-и-ка-ваи опять услышала понравившуюся ей мелодию. В эту ночь Ка-хала-о-мапу-ана дважды играла для Лаиэ-и-ка-ваи.

На вторую ночь Ка-хала-о-мапу-ана опять играла да пулаи, и начала она играть раньше, чем в прошлую ночь, но принцесса не вышла к сестрам.

Перед самым рассветом Ка-хала-о-мапу-ана во второй раз заиграла на пулаи и разбудила Лаиэ-и-ка-ваи, которой игра младшей сестры Аи-вохи-купуа нравилась все больше.

Лаиэ-и-ка-ваи стало любопытно, ведь она никогда не слышала свистульку пулаи, и она послала служанку разузнать, кто это играет возле ее дома.

Служанка открыла дверь и увидела костер, разожженный сестрами. Она подкралась поближе и притаилась, так что сестры ее и не заметили.

Все высмотрев, она возвратилась в дом, и Лаиэ-и-ка-ваи принялась ее расспрашивать.

— Я открыла дверь и увидела неподалеку костер, — отвечала служанка. — Тогда я подошла поближе, но так, чтобы меня никто не заметил. А теперь слушай! Пять прекрасных девушек, схожих лицом, сидели возле костра, и самая младшая играла на пулаи красивую песню, которая тебя разбудила.

— Пойди и приведи ко мне девушку, — сказала Лаиэ-и-ка-ваи служанке. — Пусть она нас развлекает.

По приказанию Лаиэ-и-ка-ваи служанка опять пошла туда, где сидели сестры, и, показавшись им, сказала:

— Моя госпожа послала меня за той, которая приглянется мне больше других. Пускай идет самая младшая из вас, я отведу ее к моей госпоже, как мне было приказано.

Ка-хала-о-мапу-ана шла следом за служанкой, и сердца сестер пели от радости, потому что теперь они поверили в свою удачу.

Ка-хала-о-мапу-ана шла к Лаиэ-и-ка-ваи.

Когда Ка-хала-о-мапу-ана следом за служанкой подошла к дому Лаиэ-и-ка-ваи и служанка отворила дверь, Ка-хала-о-мапу-ана испугалась, потому что принцесса по своему обыкновению возлежала на крыльях птиц и две алые ииви сидели на плечах Лаиэ-и-ка-ваи, стряхивая росу с цветов лехуа ей на волосы.

Когда Ка-хала-о-мапу-ана увидала это, она так испугалась, что упала на землю, и сердце быстро-быстро забилось у нее в груди.

— Что с тобой, дочка? — спросила ее служанка.

Дважды пришлось ей повторить свой вопрос, прежде чем Ка-хала-о-мапу-ана поднялась и сказала ей:

— Разреши мне возвратиться к моим сестрам, я вся дрожу от страха, потому что твоя госпожа — необыкновенная женщина.

— Не бойся, — успокоила ее служанка. — Лучше иди в дом, как тебе было приказано. Лаиэ-и-ка-ваи ждет тебя.

— Я боюсь, — повторила Ка-хала-о-мапу-ана.

Когда Лаиэ-и-ка-ваи услыхала, что кто-то говорит за дверью, она встала и позвала Ка-хала-о-мапу-ану. Тут страх у Ка-хала-о-мапу-аны прошел, и она шагнула навстречу Лаиэ-и-ка-ваи.

— Скажи, — спросила ее Лаиэ-и-ка-ваи, — не твою ли веселую пулаи я слушаю уже вторую ночь?

— Мою, — отвечала Ка-хала-о-мапу-ана.

— Тогда сыграй мне, — приказала Лаиэ-и-ка-ваи.

Ка-хала-о-мапу-ана вынула из-за уха пулаи и стала играть для Лаиэ-и-ка-ваи, которая никогда раньше не видела такой свистульки.

Глава двенадцатая

Лаиэ-и-ка-ваи очень понравилась веселая пулаи, на которой играла Ка-хала-о-мапу-ана, и она приказывала ей играть еще и еще.

— Больше нельзя, — сказала наконец Ка-хала-о-мапу-ана. — Уже утро, а моя пулаи поет только ночью, днем она не поет.

Слова Ка-хала-о-мапу-аны удивили Лаиэ-и-ка-ваи, она не поверила девушке, выхватила пулаи у нее из рук и хотела было сыграть сама, но она не знала, как взяться за свистульку, и потому не смогла извлечь из нее ни звука. Лаиэ-и-ка-ваи пришлось поверить, что пулаи поет только ночью.

— Теперь ты моя подруга и будешь жить в моем доме, — сказала Лаиэ-и-ка-ваи Ка-хала-о-мапу-ане. — Ты мне нравишься, и ты будешь меня развлекать.

— О принцесса! — воскликнула Ка-хала-о-мапу-ана. — Ты сказала хорошие слова, но не в радость мне будет твой дом, если мои сестры будут жить в печали.

— А сколько у тебя сестер? — спросила Лаиэ-и-ка-ваи. — И как вы здесь оказались?

— Всего нас шестеро, детей одного отца и одной матери, — отвечала Ка-хала-о-мапу-ана, — один брат и пять младших сестер, брат — самый старший, а я — самая младшая. Брат привез нас сюда, но мы не исполнили его желание, поэтому он бросил нас здесь, а сам со своим любимым советником возвратился домой, вот мы и живем тут в печали.

— Откуда вы приплыли сюда? — спросила Лаиэ-и-ка-ваи.

— С острова Кауаи, — отвечала Ка-хала-о-мапу-ана.

— Как зовут твоего брата?

— Аи-води-купуа, — отвечала Ка-хала-о-мапу-ана.

— А как зовут твоих сестер? — спросила Лаиэ-и-ка-ваи.

Ка-хала-о-мапу-ана назвала имена своих сестер.

Тогда Лаиэ-и-ка-ваи поняла, что это они приходили к ней.

— Я знаю твоего брата и твоих сестер, — сказала Лаиэ-и-ка-ваи, — это они приходили ко мне ночью, но о тебе я не слыхала.

— Да, это так.

Тогда Лаиэ-и-ка-ваи сказала:

— Но кто указал вам путь ко мне? Мы живем здесь вдвоем с бабушкой, и никто из людей никогда сюда не приходит.

— Нас привел сюда житель этих мест, — ответила ей Ка-хала-о-мапу-ана, — тот самый, который звал тебя к Кауакахи-алии.

И Лаиэ-и-ка-ваи сразу его вспомнила.

Поговорив с Ка-хала-о-мапу-аной, она попросила бабушку построить дом для сестер Аи-вохи-купуа.

Вака с помощью божественных сил быстро построила дом.

Когда он был готов, Лаиэ-и-ка-ваи приказала Ка-хала-о-мапу-ане:

— Иди к твоим сестрам, а вечером возвращайся с ними сюда. Я погляжу на них, а потом ты сыграешь нам на своей замечательной пулаи.

Ка-хала-о-мапу-ана пришла к сестрам, и они засыпали ее вопросами о том, что она делала в доме принцессы и о чем говорила.

— Когда я подошла к дому, служанка-горбунья открыла дверь, и я увидела Лаиэ-и-ка-ваи, возлежавшую на крыльях птиц. От страха я вся задрожала и упала на землю. Потом Лаиэ-и-ка-ваи заговорила со мной, и я сделала все так, как она пожелала. А когда она спросила меня, кто мы такие и откуда родом, я ей все рассказала. Вот наша удача! Лаиэ-и-ка-ваи приказала нам прийти к ней вечером.

Сестры очень обрадовались.

Когда пришло время, назначенное принцессой, они стали выбираться из своего убежища в дупле.

Потом они подошли к дому Лаиэ-и-ка-ваи и стали возле двери. Служанка отворила им, и они увидали, что Лаиэ-и-ка-ваи возлежит на птичьих крыльях — в точности, как им рассказывала младшая сестра.

Увидав Лаиэ-и-ка-ваи, они все, кроме Ка-хала-о-мапу-аны, очень испугались, задрожали, хотели было бежать без оглядки, но без сил упали на землю.

По приказанию принцессы их внесли в дом. Лаиэ-и-ка-ваи посмотрела на них, и они ей понравились.

Она заговорила с ними и обещала им свое заступничество.

— От вашей младшей сестры я слышала, — сказала она, — что вы все дочери одного отца и одной матери и одна кровь течет в ваших жилах. Я тоже буду относиться к вам, как будто у нас одна кровь. Я буду вашей защитницей, но и вы будьте моими защитницами. Что одна из нас скажет, то мы все будем делать. Если с одной случится беда, мы разделим ее поровну. Я попросила нашу бабушку построить для вас дом, и вы будете мирно жить в нем, как я живу в моем доме. Ни одна из нас не должна выбирать для себя мужа, не испросив согласия сестер. Так мы отныне будем жить.

Сестрам понравилось все, что сказала Лаиэ-и-ка-ваи.

— О Лаиэ-и-ка-ваи, — отвечала Ка-хала-о-мапу-ана, — мы счастливы, что ты приняла нас и назвала своими сестрами, и мы подчиняемся тебе. Лишь об одном мы просим тебя. Мы, твои рабыни, просим тебя, позволь нам жить в чистоте до конца наших дней, как хотели того наши отец с матерью, позволь нам сохранить девственность, позволь сдержать клятву, которую дали наши отец с матерью.

Лаиэ-и-ка-ваи осталась довольна решением сестер.

Немало времени провели они в беседе о том, как будут жить дальше, после чего Лаиэ-и-ка-ваи приказала проводить сестер в их дом.

Едва сестры переступили порог своего дома, они принялись думать, как им получше услужить Лаиэ-и-ка-ваи, и поручили младшей сестре сообщить Лаиэ-и-ка-ваи, что они надумали.

Однажды утром, когда Лаиэ-и-ка-ваи только что проснулась, к ней вошла Ка-хала-о-мапу-ана и стала играть на пулаи, долго она играла, пока принцессе не надоело ее слушать. Кончив играть, девушка сказала Лаиэ-и-ка-ваи так:

— О принцесса, мы с сестрами долго думали, как нам лучше защитить тебя, и мы решили стать стражницами твоего дома. Мы будем впускать сюда твоих друзей и защищать тебя от недругов. Если кто-то захочет видеть тебя, будь он мужчина, или женщина, или вождь, он не сможет сделать этого без нашего позволения. Теперь говори, согласна ли ты?

— Согласна, — отвечала Лаиэ-и-ка-ваи. — Охраняйте всю землю Пали-ули.

Сестры пожелали стать стражницами на случай, если Аи-вохи-купуа вновь появится в Пали-ули. Они хотели достойно встретить своего врага.

Сестры стали жить в Пали-ули, и все время, пока они там жили, не было у них никаких забот. Они даже не знали, кто все делает для них. Даже пищу они видели лишь тогда, когда она уже была готова и ее приносили им птицы, которые убирали и оставшиеся после еды крошки[36]. Сестры полюбили Пали-ули и жили там в радости и довольстве, пока Хала-анианн не принес им беду.

(Теперь, о читатель, мы прервем рассказ о сестрах Аи-вохи-купуа и в тринадцатой главе расскажем о возвращении Аи-вохи-купуа на остров Кауаи.)

Глава тринадцатая

Когда Ка-хала-о-мапу-ана прыгнула за борт, каноэ шло с большой скоростью, и поэтому она сразу же оказалась далеко позади. Аи-вохи-купуа приказал развернуть каноэ и искать сестру, но не нашел ее, после чего решил, не задерживаясь больше, плыть на Кауаи.

Когда Аи-вохи-купуа покинул Гавайи и был на середине пути от Оаху до Кауаи, он так сказал гребцам:

— Когда мы возвратимся на Кауаи, пусть ни один из вас не проговорится, что мы плавали на Гавайи за Лаиэ-и-ка-ваи, иначе не миновать мне позора, и люди будут смеяться надо мной. Я приказываю вам молчать. Если вы ослушаетесь меня и я узнаю об этом, то виновный будет казнен вместе со всем своим потомством. Я уже клялся так однажды, клянусь и теперь.

Прошло несколько дней после возвращения Аи-вохи-купуа, и вождь устроил празднество для вождей и всех своих друзей, которые жили на Кауаи.

Слуги вождя приготовили богатый пир всем на удивление. Среди приглашенных была лишь одна женщина высокого рода по имени Ка-или-о-ка-лау-о-ке-коа[37].

В день празднества собрались гости, и много было еды и кавы.

Не притрагиваясь к еде, все взялись за чаши с кавой. Но сколько они ни пили, никто не захмелел.

Тогда Аи-вохи-купуа велел слугам быстро нажевать еще кавы. Его приказание было исполнено, принесли новую каву, и гости вновь взялись за чаши. На этот раз хмель ударил им в головы, и больше других захмелел вождь, который был хозяином на пиру.

Хотя вождь был пьян, все его слуги хорошо помнили страшную клятву, и ни один даже словом не обмолвился о его тайне. Люди узнали о ней от самого Аи-вохи-купуа.

Опьяневший Аи-вохи-купуа повернулся к Кауакахи-алии, сидевшему поблизости, и сказал ему:

— О Кауакахи-алии, когда ты рассказывал нам о Лаиэ-и-ка-ваи, вошла в меня любовь к этой женщине, стали бессонными мои ночи от желания видеть ее, и я отправился на Гавайи, мы отправились в путь вдвоем, и еще не взошла заря, когда мы пришли в Пали-ули. Передо мной был дом принцессы, прекраснее которого мне не доводилось видеть, и, устыдившись, я ушел из Пали-ули и возвратился на Кауаи. Я возвратился, потому что знал, что только моим сестрам под силу помочь мне исполнить мое желание, и я привел их к дому Лаиэ-и-ка-ваи, чтобы они потрудились для меня, но Лаиэ-и-ка-ваи отказала им, всем четверым, кроме самой младшей. Позор пал на меня в Пали-ули. Лаиэ-и-ка-ваи строптивее всех женщин на земле, и нет ей в этом равных.

Когда Аи-вохи-купуа заговорил о Лаиэ-и-ка-ваи, его услышал Хау-аилики, юный певец из Маны, вождь несравненной красоты и высокого рода по отцу, который тоже был на пиру. Он встал и так сказал Аи-вохи-купуа:

— Ты плохо повел дело. Я не верю, что Лаиэ-и-ка-ваи строптивее других. Позволь, я предстану перед ней, и мне ничего не придется говорить, она сама, по доброй воле, станет моей, и ты увидишь, как мы на одном каноэ возвратимся на Кауаи.

Сказал тогда Аи-вохи-купуа:

— Хау-аилики, плыви, на Гавайи, я дам тебе мое двойное каноэ и гребцов. Если Лаиэ-и-ка-ваи станет твоей, значит, с тобой удача, и я отдам тебе все мои земли, а если ты возвратишься один, твои земли станут моими.

Так сказал Аи-вохи-купуа, и в ту же ночь Хау-аилики, снарядив двойное каноэ, отправился в путь. Прошло много дней.

Когда каноэ Хау-аилики проплывало мимо Мака-хана-лоа, он и его гребцы увидели над Кеаау радугу. Тут главный советник Аи-вохи-купуа сказал Хау-аилики:

— Посмотри на радугу над Кеаау. Это Лаиэ-и-ка-ваи пришла поглядеть на тех, кто катается на волнах.

— А я думал, что Лаиэ-и-ка-ваи не покидает Пали-ули, — сказал Хау-аилики.

На другой день, после полудня, когда они приплыли в Кеаау, Лаиэ-и-ка-ваи с младшими сестрами Аи-вохи-купуа уже возвратились в Пали-ули.

Когда Хау-аилики и его спутники сошли на берег, много людей собралось поглядеть на юношу, не уступавшего красотой Кауакахи-алии и Аи-вохи-купуа. Они громко восхищались его красотой.

На другой день, на рассвете, туман опустился на Кеаау, а когда он рассеялся — слушайте! — на берегу уже сидели шесть девушек, и одна затмевала красотой всех остальных. Так в первый раз сестры Аи-вохи-купуа показались людям вместе с Лаиэ-и-ка-ваи.

Лаиэ-и-ка-ваи и ее подруги сидели на берегу, а Хау-аилики прохаживался перед ними, желая привлечь к себе взгляд Лаиэ-и-ка-ваи. Но кто такой Хау-аилики! Пустое место, да и только!

Четыре дня являлась Лаиэ-и-ка-ваи в Кеаау, и Хау-аилики всеми способами старался привлечь к себе ее внимание, но она не желала его замечать.

На пятый день надумал Хау-аилики показать возлюбленной Лаиэ-и-ка-ваи свое искусство в катании на волнах, а надо сказать, что на Кауаи Хау-аилики был первым среди пловцов. Всех превзошел Хау-аилики в Кеаау и прославился своей ловкостью и красотой.

В этот день, едва рассвело, жители Кеаау, мужчины и женщины, взяли доски и ушли далеко в море.

Пока они раздевались на берегу, Хау-аилики тоже снял с себя одежды, взял в руки длинную доску оло и направился к тому месту, где сидели Лаиэ-и-ка-ваи и ее подруги. Долго стоял перед ними Хау-аилики. Наконец сестры Аи-вохи-купуа заметили его, и он им понравился.

— Если бы отец с матерью не поклялись, что мы останемся девственницами, я бы взяла Хау-аилики в мужья, — сказала Маиле-хаи-вале, обращаясь к Лаиэ-и-ка-ваи.

— Мне он тоже по душе, — сказала Лаиэ-и-ка-ваи, — но бабушка будет против, так что нечего о нем и думать.

— Ни ты, ни мы не вольны выбрать себе мужа, — отозвалась Маиле-хаи-вале.

Хау-аилики еще немного покрасовался перед девушками, потом поймал волну и уплыл на ней в море.

Когда Хау-аилики был уже далеко, одна из девушек крикнула ему:

— Плыви назад!

— Нет! — крикнул ей Хау-аилики, потому что не хотел плыть на одной волне со всеми остальными. Он хотел плыть один, подальше от других, чтобы Лаиэ-и-ка-ваи по достоинству оценила его ловкость, а там, может, и полюбила его. Слушайте все!

Хау-аилики остался один. От большой волны отделилась маленькая волна, и едва стала она набирать силу, как Хау-аилики поймал ее и стрелой понесся к берегу.

Жители Кеаау и сестры Аи-вохи-купуа громко славили Хау-аилики, лишь одна Лаиэ-и-ка-ваи не обращала на него внимания!

Хау-аилики слышал крики и был уверен, что теперь Лаиэ-и-ка-ваи позовет его… Слушайте все! Хау-аилики перебрался уже на пятую волну, а Лаиэ-и-ка-ваи все не звала его, и он в первый раз усомнился в своей удаче. Верно, не зря Аи-вохи-купуа назвал Лаиэ-и-ка-ваи строптивой.

Глава четырнадцатая

Когда Хау-аилики понял, что Лаиэ-и-ка-ваи не обращает на него внимания, то решил плыть без доски.

Он оставил доску, а сам направился к дальним бурунам.

Лаиэ-и-ка-ваи посмотрела и сказала:

— Хау-аилики, верно, сошел с ума.

— Да нет, — ответили ей сестры, — он собирается плыть на волне без доски[38].

Хау-аилики был уже возле дальних бурунов, когда прямо над ним поднялась большая волна, но он успел стать на гребень, и пена, похожая на челюсти свиньи, потянулась к его шее. Все, кто был на берегу, восторженно закричали, и даже Лаиэ-и-ка-ваи в первый раз улыбнулась. Такую ловкость ни она, ни ее стражницы, еще никогда не видели.

Заметив улыбку Лаэи-и-ка-ваи, Хау-аилики вообразил, что своей ловкостью полюбился принцессе, и в ожидании знака от нее стал покорять одну волну за другой и плыл уже на пятой волне, а знака все не было.

Грустно стало Хау-аилики, что Лаиэ-и-ка-ваи не обращает на него внимания, и стыдно за хвастливые речи на пиру у Аи-вохи-купуа, о которых мы знаем из предыдущей главы.

Хау-аилики все плавал и плавал на послушных ему волнах, пока не пришло время Лаиэ-и-ка-ваи возвращаться в Пали-ули. Она махнула Хау-аилики рукой, отчего Хау-аилики возрадовался и возгордился:

— Верно, — подумал он, — я давно тебе полюбился, но ты это скрывала.

По знаку принцессы Хау-аилики лег на волну, и, она в ту же секунду домчала его туда, где сидела со своими спутницами Лаиэ-и-ка-ваи. Лаиэ-и-ка-ваи украсила шею юноши венком из цветов лехуа, как делала это всегда, воздавая почести победителю. Тотчас густой туман покрыл землю, а когда он рассеялся, ни Лаиэ-и-ка-ваи, ни сестер Аи-вохи-купуа уже не было на берегу, они возвратились в Пали-ули.

Больше они не появлялись в Кеаау, пока Хау-аилики не отплыл на остров Кауаи. Тогда Лаиэ-и-ка-ваи опять стали видеть в Кеаау.

Лаиэ-и-ка-ваи с сестрами Аи-вохи-купуа удалилась в Пали-ули, и Хау-аилики не захотел больше плавать на волнах. Он сказал главному советнику Аи-вохи-купуа:

— Аи-вохи-купуа говорил правду. Нет такой женщины, которая могла бы сравниться с Лаиэ-и-ка-ваи в строптивости. Ни красотой, ни ловкостью, я ничего не добился, и мне остается одно — сегодня же идти в Пали-ули.

Советник согласился с Хау-аилики.

После обеда, когда солнце стало клониться к западу, они пошли в горы и неожиданно оказались в самой чаще леса, там, где ветви деревьев плотно переплетались друг с другом. Первой на своем пути они встретили Маиле-хаи-вале, первую стражницу принцессы.

— О Хау-аилики! — громко крикнула она. — Уходи прочь! Нечего тебе тут делать. Я — первая стражница Лаиэ-и-ка-ваи — должна гнать отсюда всякого, кто бы он ни был. Не медли, поворачивай и уходи прочь!

— Позволь нам лишь взглянуть на дом Лаиэ-и-ка-ваи, — попросил Хау-аилики.

— Нет, — отвечала Маиле-хаи-вале. — Я стою тут на страже, чтобы никто не прошел в Пали-ули.

Долго ее уговаривал Хау-аилики, и в конце концов Маиле-хаи-вале согласилась пропустить его и советника.

Они пошли дальше, и вскоре встретили Маиле-калухеа, вторую стражницу Лаиэ-и-ка-ваи.

— Эй вы, уходите прочь! — крикнула им Маиле-калухеа. — Что вам тут надо? Кто вас пустил сюда?

— Мы пришли поглядеть на Лаиэ-и-ка-ваи, — сказали Хау-аилики и советник.

— Незачем вам глядеть на нее, — ответила Маиле-калухеа. — Мы стоим тут на страже, чтобы никто не мог пройти в Пали-ули. Уходите прочь!

Однако столь искусен был Хау-аилики в льстивых уговорах, что Маиле-калухеа пропустила обоих мужчин.

Они пошли дальше, и встретили Маиле-лау-лии, и стали просить ее пропустить их к Лаиэ-и-ка-ваи.

Вновь искусные речи Хау-аилики сделали свое дело, и Маиле-лау-лии пропустила их. Они пошли дальше и встретили Маиле-пакаху, четвертую стражницу Лаиэ-и-ка-ваи.

Когда они предстали перед Маиле-пакахой, то увидели, что она недовольна своими сестрами, но и она не устояла перед искусными речами Хау-аилики, пропустила его и советника.

Они пошли дальше и увидали Ка-хала-о-мапу-ану, возлежавшую на крыльях птиц возле двери в дом Лаиэ-и-ка-ваи. Стоило Хау-аилики увидать чудесный дом Лаиэ-и-ка-ваи, как он, весь трепеща от страха, упал на землю.

Ка-хала-о-мапу-ана, увидев Хау-аилики и советника, разгневалась и громко крикнула голосом, исполненным маны, голосом воительницы:

— О Хау-аилики! Вставай и убирайся отсюда! Здесь тебе нечего делать. А если ты будешь упорствовать, я кликну птиц Пали-ули, и они пожрут твое тело, так что только твой дух возвратится на Кауаи!

От этих страшных слов Ка-хала-о-мапу-аны мужество оставило Хау-аилики. Он поднялся с земли и бросился бежать прочь. И бежал до тех пор, пока рано поутру не очутился в Кеаау.

Тут Хау-аилики и его советник без сил упали на землю и заснули.

Хау-аилики заснул, и к нему во сне пришла Лаиэ-и-ка-ваи. Так они встретились! Однако, проснувшись, Хау-аилики понял, что увы, это был лишь сон. Тогда он опять заснул и опять увидел Лаиэ-и-ка-ваи; четыре дня и четыре ночи спал Хау-аилики, и видел во сне Лаиэ-и-ка-ваи, и совсем потерял покой.

На пятую ночь, когда Хау-аилики, ненадолго заснув, вновь встретился с Лаиэ-и-ка-ваи, он потихоньку встал и, не говоря ни слова советнику, отправился в Пали-ули.

Теперь Хау-аилики шел другой дорогой и не встретил ни одной из стражниц Лаиэ-и-ка-ваи.

Возле самого дома Лаиэ-и-ка-ваи спала главная стражница — Ка-хала-о-мапу-ана. Почти не дыша, Хау-аилики на цыпочках обошел ее, отодвинул полог из птичьих перьев, и — слушайте все! — перед ним на крыльях птиц спала Лаиэ-и-ка-ваи.

Хау-аилики приблизился к принцессе, положил руку ей на голову и слегка потряс ее. Лаиэ-и-ка-ваи проснулась, увидела Хау-аилики, и мысли принцессы смешались.

— Уходи скорее! — прошептала она. — Мои стражницы властвуют здесь над жизнью и смертью всех людей. Мне жаль тебя, поднимайся и уходи, тебе нельзя медлить.

— О Лаиэ-и-ка-ваи, — сказал ей тогда Хау-аилики, — позволь мне потереться с тобой носами[39]. Несколько дней минуло с тех пор, как я приходил сюда, но тогда я не видел тебя, потому что мана твоих стражниц заставила нас уйти. И я, и советник, измученные, возвратились в Кеаау, и, когда я заснул, мы встретились с тобой в моем сне, а теперь я пришел к тебе, чтоб исполнилось то, что было во сне.

— Уходи, — повторила Лаиэ-и-ка-ваи. — Бесполезны твои речи. Я тоже видела сон, и ты был со мной в моем сне, как я была с тобой в твоем, но это ничего не значит. Уходи. Возвращайся домой.

Лаиэ-и-ка-ваи и Хау-аилики говорили очень тихо, но Ка-хала-о-мапу-ана все же услышала их голоса и спросила:

— О Лаиэ-и-ка-ваи, с кем ты шепчешься?

Услыхав голос Ка-хала-о-мапу-аны, Лаиэ-и-ка-ваи тотчас умолкла. Тогда Ка-хала-о-мапу-ана поднялась со своего ложа, вошла в дом, а там — смотрите-ка! — Лаиэ-и-ка-ваи наедине с Хау-аилики.

— Хау-аилики, вставай и уходи отсюда! — вскричала Ка-хала-о-мапу-ана. — Ты не должен был переступать порог этого дома. Разве я не сказала тебе в прошлый раз, что тебе нечего тут делать? Я опять говорю тебе: вставай и возвращайся в Кеаау.

После этих слов Ка-хала-о-мапу-аны Хау-аилики, пряча стыд в сердце, двинулся в обратный путь, возвратился в Кеаау и рассказал своим спутникам о том, как он ходил в Пали-ули.

Хау-аилики понял, что никогда ему не владеть Лаиэ-и-ка-ваи, и приказал гребцам готовить каноэ, чтобы на заре отправиться в обратный путь.

Когда Хау-аилики со спутниками приблизился к Кауаи и был уже возле Ваи-луа, он увидал на берегу много вождей высокого ранга и низкого ранга и с ними Кауакахи-алии и Ка-или-о-ка-лау-о-ке-коа.

Каноэ вождя вошло в устье реки Ваи-луа, и Хау-аилики, увидав на берегу Аи-вохи-купуа, крикнул ему:

— Я проиграл!

Когда же каноэ Хау-аилики пристало к берегу и Хау-аилики рассказал Аи-вохи-купуа обо всем, что случилось с ним во время путешествия, он не забыл и о встрече с сестрами Аи-вохи-купуа, которые стали стражницами Лаиэ-и-ка-ваи. Радость охватила Аи-вохи-купуа:

— Кончим на этом наш спор, — сказал он Хау-аилики, — ведь мы затеяли его, выпив слишком много кавы.

Аи-вохи-купуа, узнав от Хау-аилики, что его сестры стали стражницами у Лаиэ-и-ка-ваи, вновь загорелся надеждой, он по-прежнему желал Лаиэ-и-ка-ваи. Он решил, что на этот раз сумеет заполучить ее в жены.

Глава пятнадцатая

— Какое счастье, — сказал Аи-вохи-купуа, — что мои сестры остались на острове Гавайи. Теперь сбудется мое желание, ведь не зря же мои сестры стали стражницами у той, о которой я мечтаю.

Все вожди собрались тогда в Ваи-луа, и Аи-вохи-купуа объявил им о своем решении плыть на Гавайи:

— Слушайте все! Я решил опять плыть на Гавайи, но теперь исполнится мое желание, потому что мои сестры охраняют ту, о которой я мечтаю.

На это Хау-аилики сказал ему:

— Нет, не будет тебе удачи. На Лаиэ-и-ка-ваи табу, да и своих сестер ты теперь не узнаешь. Я до сих пор помню, как разгневалась Ка-хала-о-мапу-ана, когда увидала меня! Поэтому я говорю тебе: не будет тебе удачи, горько пожалеешь ты, если осмелишься приблизиться к дому Лаиэ-и-ка-ваи.

Однако Аи-вохи-купуа не обратил внимания на слова Хау-аилики, теша себя надеждой на помощь сестер, стражниц Лаиэ-и-ка-ваи.

Он призвал к себе самых храбрых воинов, самых могучих стражников, самых искусных гребцов и приказал советнику готовить каноэ.

Советник выбрал для дальнего плавания самые крепкие каноэ, двадцать двойных каноэ, и еще дважды сорок больших каноэ для вождей и воинов, и сорок каноэ для утвари и провизии вождя, и одно тройное каноэ[40] для Аи-вохи-купуа и для себя.

Когда все было готово, Аи-вохи-купуа со спутниками отплыл на Гавайи. Много дней прошло, прежде чем они приплыли в Кохалу, где жители сразу узнали Аи-вохи-купуа, известного на всех островах. В первый раз, когда Аи-вохи-купуа был в Кохале и победил Иху-ану, он не называл своего имени.

Покинув Кохалу, Аи-вохи-купуа и его спутники направились в Кеаау. Когда они приблизились к Кеаау, Лаиэ-и-ка-ваи с сестрами Аи-вохи-купуа покинули побережье и возвратились в Пали-ули.

Лаиэ-и-ка-ваи возвратилась в Пали-ули в тот день, когда Аи-вохи-купуа явился в Кеаау; но Вака уже давно знала, что Аи-вохи-купуа с воинами плывет в Кеаау.

— Сегодня Аи-вохи-купуа опять явился в Кеаау, — сказала Вака. — Пусть твои стражницы глядят в оба, пока он тут. Не спускайтесь к морю, живите здесь, в горах, пока он не возвратится на Кауаи.

Когда главная стражница Лаиэ-и-ка-ваи услышала от Ваки о появлении в Кеаау Аи-вохи-купуа, она тотчас приказала богу Киха-нуи-лулу-моку[41] явиться в Пали-ули к дому Лаиэ-и-ка-ваи и готовиться к сражению.

Потом она позвала сестер на совет, и они стали думать, как им лучше защитить Лаиэ-и-ка-ваи.

Сестры, сойдясь вместе, стали думать, как им быть, и все согласились с тем, что предложила Ка-хала-о-мапу-ана, главная стражница принцессы:

— Ты, Маиле-хаи-вале, первой встретишь Аи-вохи-купуа, если он придет в Пали-ули, и первой станешь на его пути. Он будет молить тебя о помощи, но ты гони его прочь. Он будет взывать к тебе как твой старший брат, но ты не слушай его и гони из Пали-ули. А если увидишь, что тебе с ним не сладить, посылай ко мне сторожевую птицу. Мы все, твои сестры, сойдемся тогда вместе, и я сама прогоню его, а надумает он угрожать нам, я призову нашего бога Киха-нуи-лулу-моку, и пусть он убьет его.

На том сестры порешили и разошлись по своим местам. Той же ночью Аи-вохи-купуа и его советник отправились в Пали-ули. Они увидали знак табу — столб, покрытый белой тапой олоа, — и поняли, что дорога к дому Лаиэ-и-ка-ваи запретна. Но Аи-вохи-купуа не посчитался с табу, потому что знал, что стражницы Лаиэ-и-ка-ваи — его сестры.

Они пошли дальше и вскоре увидали второй знак, похожий на первый, и таких знаков было столько же, сколько было у Аи-вохи-купуа сестер.

Аи-вохи-купуа и советник миновали четвертый знак табу и приблизились к пятому, который принадлежал Ка-хала-о-мапу-ане. Он был самым страшным из всех, но в сумерках Аи-вохи-купуа не разглядел, какой он страшный.

Так Аи-вохи-купуа миновал последний знак табу и приблизился к тому месту, где ждала его Маиле-хаи-вале. Аи-вохи-купуа обрадовался, увидев сестру.

— Уходите, — крикнула Маиле-хаи-вале. — Это место — табу!

Аи-вохи-купуа подумал было, что Маиле-хаи-вале шутит, и хотел подойти к ней поближе, но она опять закричала:

— Вы, двое, убирайтесь отсюда! Нечего вам тут делать! Нет у вас тут друзей!

— Как же так, сестра? — спросил тогда Аи-вохи-купуа. — Разве мои сестры не друзья мне? Разве вы не исполните мое желание?

Тут Маиле-хаи-вале выпустила одну из сторожевых птиц, и она улетела к Ка-хала-о-мапу-ане. Тотчас младшие сестры сошлись на том месте, где стояла на страже Маиле-калухеа. Здесь они решили ждать Аи-вохи-купуа.

Глава шестнадцатая

Все сестры в одно мгновение оказались рядом с младшей сестрой. Велико было удивление Аи-вохи-купуа и советника, когда они увидали Ка-хала-о-мапу-ану, расположившуюся, как военачальник, на крыльях птиц. Главная стражница сказала:

— Уходите прочь. Не медлите, не задерживайтесь, нечего вам тут делать! На Лаиэ-и-ка-ваи — табу. А ты, Аи-вохи-купуа, забудь, что мы твои сестры, то время давно прошло.

С этими словами Ка-хала-о-мапу-ана поднялась с ложа и исчезла.

Гнев охватил Аи-вохи-купуа, и решил он возвратиться в Кеаау, чтобы послать в Пали-ули воинов и убить стражниц Лаиэ-и-ка-ваи.

Аи-вохи-купуа с советником возвращались в Кеаау, и, когда они приблизились к знаку табу, принадлежавшему Ка-хала-о-мапу-ане, — глядите! — хвост гигантского ящера поднялся над знаком табу, покрытым белой тапой, оплетенным лианой иэиэ и благоуханным папоротником палаи, и не было зрелища страшнее этого!

Едва Аи-вохи-купуа с советником возвратились в Кеаау, как советник, исполняя приказание вождя, стал отбирать воинов, которые должны были пойти в Пали-ули и убить стражниц Лаиэ-и-ка-ваи.

Ваке стало известно о том, что происходит в Кеаау, и она пошла к Ка-хала-о-мапу-ане, главной стражнице.

— Ка-хала-о-мапу-ана, — сказала она, — мне стало известно, что задумал против тебя твой брат. Он отобрал десять могучих воинов и приказал им убить тебя и твоих сестер. Твой брат разгневался на тебя за то, что утром ты прогнала его. Именем нашего бога заклинаю тебя, будь готова к встрече с воинами Аи-вохи-купуа.

Ка-хала-о-мапу-ана призвала бога Киха-нуи-лулу-моку, великого ящера Пали-ули, и сказала ему:

— О наш бог, Киха-нуи-лулу-моку, пригляди за этим выскочкой, потерявшим честь, за морским бродягой. Если он пойдет на нас силой, убей его воинов, ни один из них не должен остаться в живых, и живые ничего не должны знать о мертвых, убей их всех до единого и берегись Кала-ху-моку, огромного могучего пса Аи-вохи-купуа. Если ты погибнешь, мы тоже погибнем, нам не будет спасения. Сделай все, что в твоих божественных силах, защити нас от Аи-вохи-купуа. Амама. Все. Кончено. Улетело.

Так Ка-хала-о-мапу-ана просила бога о помощи.

В ту же ночь десять воинов, отобранных Аи-вохи-купуа, пошли в Пали-ули, и одиннадцатым был второй советник вождя, который вел их вместо главного советника.

С первыми лучами солнца пришли они в Пали-ули и услыхали, как гудит в чаще ветер, поднявшийся от языка великого ящера Киха-нуи-лулу-моку, тянувшегося им навстречу, но воины не заметили ящера и пошли дальше. Вскоре прямо над собой они увидали верхнюю челюсть ящера и поняли, что находятся между его челюстями. Второй советник хотел было бежать назад, но не успел сделать и шагу, как вместе с другими был проглочен Киха-нуи-лулу-моку, никого не осталось в живых.

Прошло два дня, но Аи-вохи-купуа не знал о великой беде, о гибели своих воинов, и сильно гневался.

Он отобрал новых воинов, числом двадцать, сильнейших из сильнейших, и приказал им убить стражниц Лаиэ-и-ка-ваи, и главный советник поставил над ними другого советника.

Воины шли до тех пор, пока не пришли на то место, где погибли первые десять воинов, и их тоже проглотил ящер, никого не оставил в живых.

Аи-вохи-купуа ждал своих воинов, но они не возвращались. Тогда он послал в Пали-ули сорок воинов, и они тоже погибли. Так продолжалось, пока восемью сорок воинов не исчезли в пасти ящера.

Тогда вождь призвал главного советника, и они стали думать и гадать, почему ни один из воинов не вернулся.

— Я посылаю воинов в Пали-ули, а они не возвращаются. Что ты об этом думаешь? — спросил Аи-вохи-купуа главного советника.

— Видно, в Пали-ули красивые горы, и твои воины не хотят возвращаться в Кеаау. Или твои сестры убивают их.

И тогда Аи-вохи-купуа во второй раз спросил его:

— Неужели слабым девушкам под силу убить могучих воинов?

Чтобы узнать, почему его воины не возвращаются в Кеаау, Аи-вохи-купуа решил послать в Пали-ули гонцов с наказом хорошенько разузнать, чем занимаются в Пали-ули его воины.

Вождь приказал советнику послать в Пали-ули самых быстрых из своих гонцов, Улили и Акикеэхиале[42].

Гонцы отправились в путь и спустя некоторое время повстречали птицелова из Олаа[43].

— Куда держите путь? — спросил он.

— Нам приказано узнать, как живут наши воины в Пали-ули, — отвечали гонцы. — Восемью сорок воинов ушли в Пали-ули, и ни один не возвратился обратно.

— Великий ящер Киха-нуи-лулу-моку проглотил ваших воинов, — сказал птицелов. — Ни один не спасся.

Гонцы отправились дальше и вскоре услышали, как вздыхает ветер и стонут, раскачиваясь, деревья. Тут они вспомнили слова птицелова: «Если услышите, как вздыхает ветер, знайте, это ползет ящер».

Гонцы поняли, что это ящер и, приняв облик птиц, взмыли ввысь. Когда они поглядели вверх — прямо над ними опускалась верхняя челюсть ящера. Не превратись они в птиц, ни за что бы им не уйти от ящера.

Глава семнадцатая

Гонцы взмыли ввысь и исчезли из виду. Много времени прошло, прежде чем Улили и его спутник решились поглядеть на нижнюю челюсть ящера, которой он, как плугом[44], вскапывал землю, и страшно им было смотреть на это. Улили и Акикеэхиале поняли, что все воины погибли, и, вернувшись к Аи-вохи-купуа, рассказали ему о том, что им пришлось увидеть.

Тогда Аи-вохи-купуа призвал к себе могучего пса-людоеда Кала-ху-моку и приказал ему убить сначала ящера, а потом стражниц Лаиэ-и-ка-ваи.

Когда Кала-ху-моку, пес-людоед из Кахики, предстал перед своим внуком Аи-вохи-купуа, то услышал вот что:

— Сегодня же убей моих сестер и приведи ко мне Лаиэ-и-ка-ваи.

Но прежде чем отправиться к сестрам Аи-вохи-купуа, пес так сказал Аи-вохи-купуа, и вождям низкого ранга, и всем, кто был вместе с Аи-вохи-купуа:

— Слушайте! Пока меня не будет, смотрите в сторону гор. Легкие облачка полетят к горам и станут высоко-высоко в небе. Если они будут послушны ветру, знайте, что я встретился с Киха-нуи-лулу-моку и заключил с ним мир. Если они полетят против ветра, знайте, что нам грозит беда и я вступил в борьбу с ящером. Тогда молите вашего бога Лани-пипили о помощи. Если вы увидите, что облака повернули к морю, знайте, что ящер взял надо мною верх, но если они подымутся еще выше и полетят к вершинам гор, тогда знайте — нет больше ящера, я победил его. Вы же все время, пока я не вернусь, молите бога о помощи.

Сказав так, пес отправился в горы, и Аи-вохи-купуа послал с ним своих гонцов Улили и Акикеэхиале. Они должны были сообщать вождю о том, что делают пес и ящер.

Когда пес приблизился к Пали-ули, Киха-нуи-лулу-моку спал. Однако, едва почуяв запах собаки, он проснулся, но было уже поздно. Кала-ху-моку приближался к первой стражнице Лаиэ-и-ка-ваи.

Ящер принюхался и, узнав божественного пса Кахики, поднял верхнюю челюсть, приготовился к бою.

Пес в ответ оскалил клыки, и битва началась. В конце концов ящер одолел Кала-ху-моку, который бежал от него без оглядки, потеряв уши и хвост.

В начале сражения гонцы прилетели к Аи-вохи-купуа и сообщили ему, что страшная битва началась.

Узнав от Улили и Акикеэхиале о том, что битва между ящером и псом началась, Аи-вохи-купуа вместе со всеми стал глядеть вверх, на горы. Облака сначала стали над горами, а потом стремительно помчались в сторону моря. Так Аи-вохи-купуа узнал, что ящер одолел пса, и принялся оплакивать свое поражение.

Вечером того дня, когда произошла битва, изможденный Кала-ху-моку приплелся к Аи-вохи-купуа, и тот увидел, что уши и хвост пса остались в пасти ящера.

Аи-вохи-купуа решил плыть обратно на Кауаи, потому что оказался слабее сестер. Он покинул Кеаау, и возвратился на Кауаи, и всем рассказал, как его победил ящер. В третий раз Аи-вохи-купуа побывал в Пали-ули и в третий раз возвратился ни с чем.

Теперь Аи-вохи-купуа решил больше не думать о Лаиэ-и-ка-ваи и исполнить приказание Поли-аху.

Аи-вохи-купуа призвал вождей и женщин своего дома и устроил церемонию папаиава. Он молил своего бога Лани-пипили забыть прежнюю его клятву, и бог благосклонно принял его жертвы, освободил его от нечестивой клятвы не брать жену с островов от Кауаи до Гавайи, о чем было рассказано в предыдущих главах этого сказания.

Исполнив все положенные обряды, Аи-вохи-купуа послал своих гонцов Улили и Акикеэхиале к Поли-аху объявить ей его волю.

Птицы-гонцы быстро прилетели в Хану, где жила Хина-и-ка-малама, и спросили тамошних жителей:

— Где та женщина, которая предназначена в жены вождю с острова Кауаи?

— Она здесь, — ответили им.

Гонцов привели к принцессе Ханы.

— Нас послал к тебе твой будущий муж объявить тебе его волю, — сказали ей гонцы. — Три месяца готовься к свадьбе, а на четвертый месяц, в ночь Кулу, он придет к тебе, как вы поклялись друг другу.

Сказав так, гонцы возвратились к Аи-вохи-купуа.

— Видели вы Поли-аху? — спросил их Аи-вохи-купуа.

— Видели, — отвечали гонцы. — Мы сказали ей все, как ты велел нам, и Поли-аху спросила: «Значит, вождь с острова Кауаи не забыл о конане?» Мы ответили ей: «Наверное, нет».

Аи-вохи-купуа понял, что его гонцы не были у Поли-аху. Но, чтобы окончательно убедиться в этом, он спросил:

— Какой дорогой вы летели к Поли-аху?

— Мы пролетели над одним островом, — отвечали гонцы, — и полетели дальше, и увидели другой, длинный остров; потом мы увидели большой остров, похожий на тот, что мы видели первым, и два острова поменьше, что тянулись друг за другом, как один длинный, были там и еще совсем маленькие острова[45]. Мы долетели до восточной стороны большого острова, когда увидали у самого подножия горы, в ее тени, дом, и там мы нашли Поли-аху. Так мы летели.

Поняв, что гонцы не были у Поли-аху, Аи-вохи-купуа разгневался на них и лишил их своей милости.

Тогда Улили и Акикеэхиале решили всем открыть тайну, доверенную им вождем, а как они это сделали, вы узнаете из восемнадцатой главы.

Глава восемнадцатая

Прогнав Улили и Акикеэхиале, Аи-вохи-купуа послал к Поли-аху Коаэ.

Коаэ отправился к Поли-аху, нашел ее и передал ей волю вождя, известную вам из семнадцатой главы. Потом гонец возвратился к Аи-вохи-купуа, рассказал ему все, как было, и вождь остался им доволен.

На исходе третьего месяца Аи-вохи-купуа со всеми подвластными ему вождями, приближенными, и женщинами его дома, и всеми, кто, по обычаю, сопровождает в таком плавании вождя высокого ранга, отправился к своей будущей жене.

В день Калоа-ку-кахи Аи-вохи-купуа покинул Кауаи. Он ушел в плавание на сорока двойных каноэ, дважды сорока простых каноэ и двадцати лодках с провизией.

Незадолго до назначенного срока, в канун одиннадцатой ночи, ночи Хуна, Аи-вохи-купуа прибыл в Ка-ваи-хаэ и послал Коаэ к Поли-аху предупредить ее о встрече в назначенный день.

— Твоя жена хочет, — сказал, возвратившись от Поли-аху, гонец, — чтобы свадьба была в Ваи-улауле. Если рано утром семнадцатого дня, дня Кулу, ты увидишь на вершинах Мауна-кеа, Мауна-лоа и Хуалалаи снег[46], знай, что Поли-аху уже в Ваи-улауле, и сам собирайся в путь. Так она велела тебе сказать.

Аи-вохи-купуа стал готовиться к свадьбе, чтобы предстать перед Поли-аху с пышностью, приличествующей вождю.

Всех вождей, мужчин и женщин, и своих любимцев Аи-вохи-купуа одел в плащи из перьев, а всем женщинам своего дома раздал нарядные накидки аху-оэно, какие носят на Кауаи. Сам Аи-вохи-купуа надел снежный плащ и головной убор из воздушных корней иэиэ, украшенный красными перьями птицы ииви. Что до гребцов и кормчих, то их Аи-вохи-купуа как слуг вождя приказал одеть в красно-белую тапу. Так он одел свою свиту.

Возвышение посреди двойного каноэ покрывал плащ ахуула, на нем восседал сам Аи-вохи-купуа. Десять двойных каноэ, на которых плыли самые искусные игроки на каэке, сопровождали каноэ вождя. Аи-вохи-купуа был готов к встрече с Поли-аху.

На семнадцатый день, день Кулу, утром, после того как показались первые лучи солнца, Аи-вохи-купуа и его спутники увидали, что снег начал покрывать горные вершины, которые назвала Поли-аху.

Поли-аху, Лилиноэ, Ваиаиэ и Ка-хоупо-кане уже прибыли в Ваи-улаулу на свадьбу.

Аи-вохи-купуа отправился в путь навстречу женщине с Мауна-кеа. И плыл он, как о том было уже сказано.

Когда Аи-вохи-купуа покинул Ка-ваи-хаэ, его увидала Лилиноэ, и ей пришлась по душе несравненная пышность одеяния вождя и его свиты.

Однако, приблизившись к Ваи-улауле, Аи-вохи-купуа задрожал от холода и послал к Поли-аху гонца сказать, что он не может прийти к ней.

Тогда Поли-аху сняла снежный плащ, и все жители гор надели солнечные плащи. Снег остался только там, откуда он никогда не сходит.

Аи-вохи-купуа со своей свитой торжественно приближался к Поли-аху, и ей нравилась музыка, доносившаяся с сопровождавших вождя каноэ, но с восторгом смотрела она на самого вождя, — Аи-вохи-купуа был великолепен.

Аи-вохи-купуа и Поли-аху встретились и показали друг другу плащи, которыми они обменялись, когда давали клятву.

Они соединились и стали одной плотью, а потом они отплыли на Кауаи, где поселились в горном Хоно-пу-ваи.

Бывшие же гонцы Аи-вохи-купуа — Улили и Акикеэхиале — отправились к Хина-и-ка-маламе и рассказали ей о свадьбе Аи-вохи-купуа и Поли-аху.

Узнав от гонцов правду, Хина-и-ка-малама стала молить отца с матерью, чтобы они разрешили ей плыть на Кауаи, и они дали ей согласие на такое путешествие.

Спешно снарядили отец с матерью каноэ для Хина-и-ка-маламы, подобрали свиту, достойную дочери вождя.

И Хина-и-ка-малама на двойном каноэ отправилась на остров Кауаи.

Когда Хина-и-ка-малама ступила на берег Кауаи, Аи-вохи-купуа и Поли-аху были в Мане, куда все вожди пришли на празднество, устроенное Хау-аилики и Мака-вели.

Праздничной ночью вожди играли в килу и плясали под удары каэке.

В разгар веселья, среди ночи, явилась Хина-и-ка-малама и села между вождей, и они с удивлением поглядели на нее.

Хина-и-ка-малама заняла свое место среди вождей, но Аи-вохи-купуа не заметил ее, потому что, не отрываясь, глядел на плясавших хулу под удары каэке.

Хина-и-ка-малама сидела между вождей, — и вот! — Хау-аилики воспылал к ней страстью.

Хау-аилики подошел к главному распорядителю празднества и сказал:

— Пойди и скажи Аи-вохи-купуа, чтоб он остановил пляску и велел играть в килу. А после килу я буду играть в ýме, и ты выберешь в пару мне чужестранку.

Так по желанию Хау-аилики кончилась пляска.

Вначале Хау-аилики играл в килу с Поли-аху, а когда сосуд прокрутился десять раз, главный распорядитель встал, обошел по очереди всех собравшихся, потом вернулся к Хау-аилики, прикоснулся к нему веткой маиле и запел песню. Хау-аилики встал.

Главный распорядитель с маиле подошел к Хина-и-ка-маламе, коснулся маиле ее головы, и она тоже встала.

Хина-и-ка-малама встала и попросила у главного распорядителя разрешения сказать слово. Он кивнул ей, отвечая согласием, и Хина-и-ка-малама обратилась к вождям с вопросом, кого они чествуют, и они ответили ей, что чествуют Хау-аилики и Мака-вели.

Хина-и-ка-малама повернулась к Хау-аилики и сказала так:

— О вождь, теперь я знаю, что это празднество в твою честь. Тебя и меня коснулась маиле, о вождь, чтобы соединить нас на короткое время игры, но я прошу тебя, повремени с игрой. Позволь, я расскажу тебе, зачем приплыла я сюда с далекого острова Мауи. А приплыла я сюда из-за Аи-вохи-купуа, потому что узнала, что он стал мужем Поли-аху. Вот я и отправилась на Кауаи поглядеть на обманщика. Аи-вохи-купуа пришел в Хану, когда мы плавали на волнах. С ним был его советник, и они тоже плавали на волнах. Потом мы вернулись в дом, и Аи-вохи-купуа играл со мной в конане. Он сам пожелал играть со мной в конане. Сначала мы разложили камешки, а потом я спросила, на что мы будем играть, и он предложил мне свое двойное каноэ, но мне это не понравилось, и я сказала ему, что нам лучше играть на нас самих. Если выиграет он, пусть тогда требует от меня все, что пожелает, и я все сделаю. Но если выиграю я, тогда он должен выполнить любое мое желание. Мы сговорились и стали играть, но играли недолго. Я выиграла у вождя с Кауаи и сказала ему: «Ты проиграл и должен остаться со мной, как мы договорились». А он мне ответил: «Я сдержу свое слово, когда возвращусь с острова Гавайи. Тогда я сделаю, как обещал, о принцесса!» Я поверила искусным речам Аи-вохи-купуа и с тех пор живу в чистоте. Ни разу я не нарушила табу. А когда услышала, что он взял в жены Поли-аху, то приплыла на Кауаи и пришла на празднество. О вождь, так это было.

Тут все мужчины вскочили с мест и стали срамить Аи-вохи-купуа. Поли-аху же, услышав рассказ Хина-и-ка-маламы, так разгневалась, что возвратилась на Мауна-кеа, где и живет по сию пору.

Вскоре, однако, игра возобновилась, и Аи-вохи-купуа стал играть с Мака-вели.

Главный распорядитель вновь коснулся маиле Хау-аилики и Хина-и-ка-маламы. Они встали, и Хина-и-ка-малама так сказала Хау-аилики:

— О вождь! Главный распорядитель выбрал меня тебе в пару, как то принято на празднествах, но мой долг повременить с согласием до тех пор, пока Аи-вохи-купуа не сдержит своей клятвы. Подожди до завтрашней ночи, и тогда я отдам тебе долг за сегодняшнюю игру в ýме.

В ту же ночь, когда Аи-вохи-купуа и Хина-и-ка-малама отдыхали, свершив обещанное друг другу, Хина-и-ка-малама почувствовала, что замерзает. Это Поли-аху раскинула над соперницей свой снежный плащ.

Тогда Хина-и-ка-малама запела так:

Холодно, холодно мне,

Льдом скованы руки,

Страх поселился в сердце.

Табу нарушил хозяин здешнего дома.

Льдом сковало мне сердце.

Табу нарушил хозяин здешнего дома.

Холодно мне, возлюбленный мой!

Глава девятнадцатая

Хина-и-ка-малама пропела так, а потом сказала Аи-вохи-купуа:

— Где ты? Обними меня крепче, согрей меня, я совсем застыла.

Аи-вохи-купуа обнял Хина-и-ка-маламу, и ей стало так же тепло, как прежде.

Но едва они пожелали исполнить свою клятву, как Хина-и-ка-малама опять стала замерзать.

И она запела так:

О возлюбленный, холодно мне,

Холодно, как на вершине горы,

На вершине горы Мана,

Что в Ка-пуаи.

Сердце сковано льдом.

Горе мне!

Не знаю я

Ни сна, ни покоя.

Потом Хина-и-ка-малама спросила Аи-вохи-купуа:

— Ты знаешь, отчего нам так холодно? Не скрывай от меня, если что знаешь. Открой мне все.

— Моя жена насылает на нас холод, — ответил ей Аи-вохи-купуа. — Видно, гневается она на нас, оттого надела свой снежный плащ, чтобы мы с тобой замерзли.

— Нам надо расстаться, — сказала тогда Хина-и-ка-малама. — Клятву свою мы сдержали, и тела наши соединились.

— Да, расстанемся теперь, — сказал Аи-вохи-купуа, — а завтра в полдень сойдемся опять.

— Пусть будет так, — сказала Хина-и-ка-малама.

Аи-вохи-купуа ушел, и Хина-и-ка-малама спокойно проспала остаток ночи.

В полдень Аи-вохи-купуа, помня о своей клятве, вновь пришел к Хина-и-ка-маламе.

Поли-аху, глядя на них, не могла сдержать ярость. Она надела солнечный плащ, закуталась в него и напустила на Хина-и-ка-маламу зной. И Хина-и-ка-малама запела так:

Жарко мне, жарко!

Кости горят огнем,

Сердце стучит исступленно.

Возлюбленный мой,

Ты сжигаешь меня своею любовью!

— Зря ты винишь меня. Это Поли-аху насылает на нас зной. Видно, очень гневается на нас Поли-аху.

— Подожди еще немного, — попросила его Хина-и-ка-малама. — Но если Поли-аху не угомонится, тогда уходи.

Они опять сошлись в исполнение своей клятвы, но опять опалило их зноем, и Хина-и-ка-малама запела:

Жарко мне, жарко,

Ночной огонь сжигает меня,

Словно впился в сердце бамбук,

Раздувающий пламя.

Зной запретный поры дождей,

Благословенный зной — дар богов,

Летний зной, Зной гонит меня

Прочь.

Хина-и-ка-малама поднялась и хотела было уйти, но Аи-вохи-купуа сказал ей:

— Позволь мне носом коснуться твоего носа, прежде чем ты уйдешь от меня.

— Нет, — ответила Хина-и-ка-малама, — нельзя, а то твоя жена опять напустит на нас зной, прощай!

(Теперь мы покинем Аи-вохи-купуа и расскажем о том, что случилось с Хина-и-ка-маламой.)

Расставшись с Аи-вохи-купуа, она пошла в дом одного из местных жителей.

В ту ночь и Хау-аилики, и другие вожди вновь пришли в Пуу-о-папаи на празднество.

Хина-и-ка-малама помнила о своем обещании, которое она дала Хау-аилики во время игры в ýме, перед тем как соединиться с Аи-вохи-купуа. Так на вторую ночь празднества Хина-и-ка-малама вновь пришла туда, где собрались вожди Кауаи, и села в стороне.

Первыми стали играть в килу Кауакихи-алии и Ка-или-о-ка-лау-о-ке-коа, после них наступила очередь Ка-или-о-ка-лау-о-ке-коа и Мака-вели.

Во время этой игры пришла Поли-аху. Она и Хау-аилики играли в ту ночь последними.

Главный распорядитель, когда началась игра, не заметил Хина-и-ка-маламы среди вождей и потому не сделал того, что полагалось. Еще с прошлой ночи первая игра была обещана Хау-аилики и Хина-и-ка-маламе, но принцессы нигде не было видно, и играть стали другие.

Уже близилось утро, когда распорядитель принялся искать Хина-и-ка-маламу и нашел ее.

Хау-аилики и Поли-аху еще продолжали играть, но распорядитель стал посредине и, запев песню, коснулся маиле головы Хау-аилики. Хау-аилики встал. Тогда распорядитель подошел к Хина-и-ка-маламе и ее коснулся маиле. Хина-и-ка-малама, встала и вошла в круг вождей.

Поли-аху увидала Хина-и-ка-маламу, и глаза ее стали холодными.

Хау-аилики и Хина-и-ка-малама покинули вождей, чтобы насладиться друг другом.

Но Хина-и-ка-малама сказала Хау-аилики:

— Если ты хочешь, чтобы я недолго была твоей, тогда оставь меня, потому что отец с матерью наказали мне жить в чистоте, пока я не найду себе мужа. Но если ты согласен взять меня в жены, я не буду противиться тебе, ибо не нарушу тогда волю отца с матерью.

— Хорошо сказано, — отвечал ей Хау-аилики. — И я думаю так же, но сначала мы должны соединиться, как полагается по правилам игры, а потом я возьму тебя в жены.

— Нет, — сказала Хина-и-ка-малама. — Я должна жить в чистоте, пока ты сам не приплывешь за мной в Хану.

На третью ночь празднества в честь Хау-аилики вновь пришли вожди в Пуу-о-папаи, и пришли туда Лилиноэ, Ваиаиэ и Ка-хоупо-кане, чтобы повидать Поли-аху, жену Аи-вохи-купуа.

В ту ночь Аи-вохи-купуа играл с Мака-вели в килу, и игра еще не кончилась, когда на место празднества явились женщины с гор.

Поли-аху и ее подруги стояли, одетые в сверкающие одежды. Никогда раньше вожди Кауаи не видали женщин в столь необычных одеяниях и очень перепугались. Холодно стало там, где вожди только что играли в килу, и холодно было там до утра, пока Поли-аху и ее подруги не покинули Кауаи. Тогда же отправилась в обратный путь и Хина-и-ка-малама.

(Теперь мы на время оставим Хина-и-ка-маламу и вернемся к ней после того, как расскажем о появлении на Кауаи Лаиэ-и-ка-ваи, жены Ке-калукалу-о-кевы. Но сначала мы расскажем о предсмертном наказе Кауакахи-алии его другу и обо всем, что случилось потом.)

Возвратившись с острова Гавайи, Кауакахи-алии жил с Ка-или-о-ка-лау-о-ке-коа в Пихана-ка-лани. Но близок был конец их дней.

Кауакахи-алии призвал к себе своего друга Ке-калукалу-о-кеву и благословил его, сказав так:

— Возлюбленный друг мой, я хочу пожелать тебе удачи, потому что близок мой последний день и скоро уйду я на другую сторону земли.

Я оставляю тебе заботу о нашей жене[47]. Когда я умру и уйду туда, откуда не смогу видеть ни тебя, ни нашей жены, ты станешь править на острове, ты будешь выше, наша жена ниже, как мы с тобой правили тут, так ты будешь править с нашей женой. Когда я умру и ты надумаешь взять себе жену, не бери нашу жену, не думай о ней, как о своей жене, потому что она принадлежит нам обоим.

Женщина, предназначенная тебе в жены, живет на острове Гавайи. Если ты станешь ее мужем, ты навсегда прославишь свое имя, но чтобы получить ее в жены, береги нашу бамбуковую флейту, крепко береги ее, хорошо береги ее, и тогда женщина будет твоей[48]. Вот тебе мой наказ.

Наказ Кауакахи-алии понравился Ке-калукалу-о-кеве.

Когда Кауакахи-алии умер, его друг стал править на острове и их жена стала его советницей.

Прошло время. Ка-или-о-ка-лау-о-ке-коа почувствовала, что наступают ее последние дни, и стала молить мужа, чтоб он берег Кани-кави[49], священную флейту, как наказывал ему перед смертью Кауакахи-алии:

— Муж мой, вот эта флейта, береги ее, это не простая флейта, она сделает для тебя все, что ты пожелаешь. Если ты отправишься на Гавайи за женщиной, о которой тебе говорил твой друг, она поможет тебе встретиться с нею. Ты должен всегда держать флейту при себе, куда бы ты ни отправился, где бы ты ни жил, никогда не оставляй ее. Вспомни, что сделал твой друг, когда вы с ним пришли ко мне и я почти умирала от любви к нему. Флейта спасла меня тогда от смерти. Помни, что я тебе сказала.

Глава двадцатая

Когда Ка-или-о-ка-лау-о-ке-коа умерла, дом вождя и все имущество перешли к Ке-калукалу-о-кеве, и он вновь распределил земли и завел новую свиту.

После того как Ке-калукалу-о-кева вновь распределил земли и завел новую свиту, он вспомнил, что ему наказывал его друг, и решил взять в жены Лаиэ-и-ка-ваи.

Он приказал советнику приготовить четыре тысячи каноэ, как того требует обычай вождей, если вождь собирается плыть за женой.

Приказание вождя было исполнено, и он отправился в путь, взяв с собой двух своих любимцев, всех подвластных вождей, всех людей, достойных его сопровождать, и забальзамированные тела своих предков[50].

В месяц Махоэ-муа, когда море затихает, Ке-калукалу-о-кева покинул Кауаи и отправился на Гавайи. Много дней пробыл он в пути.

Однажды на утренней заре он увидал Мака-хана-лоа, что в Хило. И тогда советник, которому уже приходилось видеть Лаиэ-и-ка-ваи, сказал Ке-калукалу-о-кеве:

— Погляди на радугу над Пали-ули, там я нашел Лаиэ-и-ка-ваи.

Когда они приплыли в Мака-хана-лоа, везде в Хило шел дождь.

И вождь сказал:

— Я останусь тут, потому что не верю, что это знак Лаиэ-и-ка-ваи, радуга часто появляется во время дождя. Выносите каноэ на берег, мы будем ждать, пока не кончится дождь. Если же радуга не исчезнет, значит, это и вправду знак Лаиэ-и-ка-ваи.

Вождь поступил так же, как раньше поступил Аи-вохи-купуа. Ке-калукалу-о-кева со свитой остался в Мака-хана-лоа, так пожелал вождь. Десять дней минули и еще два дня, небо над Хило прояснилось, и все земли вокруг открылись взгляду вождя.

На двенадцатый день рано утром вождь вышел из дома, и — смотрите! — радуга на том же месте. Немного погодя она переместилась в сторону Кеаау, потому что туда отправилась Лаиэ-и-ка-ваи (так же было, когда путешествовал Аи-вохи-купуа).

Ке-калукалу-о-кева больше не сомневался. Он сел в каноэ и поплыл в Кеаау. Однако, когда он приплыл в Кеаау, Лаиэ-и-ка-ваи там уже не было.

Когда каноэ вождя приблизилось к Кеаау, множество народу собралось на берегу поглядеть на Ке-калукалу-о-кеву.

— Сколько же на Кауаи красивых мужчин! — восклицали то одни, то другие.

В тот же день Вака узнала о том, что Ке-калукалу-о-кева приплыл в Кеаау.

Она сказала Лаиэ-и-ка-ваи:

— Не покидай Пали-ули, потому что в Кеаау приплыл Ке-калукалу-о-кева, он хочет взять тебя в жены. Незадолго до смерти Кауакахи-алии завещал своему любимцу взять тебя в жены. Вот достойный муж. Если ты станешь его женой, то будешь править на Кауаи и тогда будет кому позаботиться о наших костях. Жди здесь четыре дня, потом иди в Кеаау, и, если Ке-калукалу-о-кева придется тебе по душе, скажи мне.

Четыре дня не покидала Лаиэ-и-ка-ваи Пали-ули по приказанию Ваки.

На четвертый день, едва взошло солнце, Лаиэ-и-ка-ваи проснулась и с одной горбатой служанкой отправилась в Кеаау.

Когда она подошла к деревне, — слушайте все! — Ке-калукалу-о-кева уже катался на волнах. Трое их было там, Ке-калукалу-о-кева и два его любимца.

Лаиэ-и-ка-ваи и служанка долго разглядывали мужчин, гадая, о котором из них говорила бабушка.

Тогда Лаиэ-и-ка-ваи спросила служанку:

— Как же нам узнать, о ком говорила бабушка?

— Подожди, — ответила ей служанка, — они скоро устанут и выйдут на берег. Тот, который выйдет без доски, и будет вождь.

Лаиэ-и-ка-ваи и служанка стали ждать.

Наконец мужчинам надоело кататься на волнах, и они направились к берегу.

Какие-то мужчины взяли доски любимцев вождя, а те понесли на плечах доску самого вождя, который вышел на берег с пустыми руками. Так Лаиэ-и-ка-ваи узнала своего мужа.

Потом она возвратилась в Пали-ули и обо всем рассказала бабушке.

— Понравился тебе Ке-калукалу-о-кева? — спросила Вака.

— Да, — ответила Лаиэ-и-ка-ваи.

— Завтра, когда взойдет солнце, — сказала Вака, — Ке-калукалу-о-кева один пойдет кататься на волнах. Я накрою Пуну туманом и прикажу птицам незаметно отнести тебя к нему, а когда туман рассеется, все увидят тебя на одной волне с Ке-калукалу-о-кевой, и ты позволишь сыну Кауаи прикоснуться к твоему носу. Покинув дом, ни с кем не говори, ни с мужчиной, ни с женщиной, пока Ке-калукалу-о-кева не коснется тебя носом. Потом говори, с кем хочешь. Я же опять пошлю птиц, накрою туманом землю, и ты вернешься с мужем в свой дом и соединишься с ним, если того пожелаешь.

Так сказала Вака, и Лаиэ-и-ка-ваи со служанкой возвратились в дом Лаиэ-и-ка-ваи.

Едва они вошли в дом, Лаиэ-и-ка-ваи послала служанку за Маиле-хаи-вале, Маиле-калухеа, Маиле-лау-лии, Маиле-пакахой и Ка-хала-о-мапу-аной, своими советницами, как у них было договорено в самом начале.

Когда советницы Лаиэ-и-ка-ваи, ее стражницы, пришли, она сказала:

— Мои подруги, слушайте меня! Наша бабушка только что говорила со мной о муже, поэтому я послала за вами служанку, как мы уговорились, когда встретились тут в первый раз. Моя бабушка хочет, чтобы Ке-калукалу-о-кева стал моим мужем. Что вы скажете? Как вы решите, так и будет. Если вы согласитесь — хорошо, нет — быть по-вашему.

— Пусть будет, как желает Вака, — отвечала Ка-хала-о-мапу-ана, — как желает твоя бабушка. Мы не против. Но, когда ты станешь женой вождя, не забудь о нашем уговоре, не забудь о нас. Где бы ты ни жила, мы должны жить рядом с тобой. И если ты попадешь в беду, мы поможем тебе.

— Я не забуду о вас, — отвечала Лаиэ-и-ка-ваи.

Мы узнали из предыдущих глав, в которых речь шла о втором путешествии Аи-вохи-купуа на остров Гавайи, что Лаиэ-и-ка-ваи часто появлялась в Кеаау. Была она там, и когда в Кеаау прибыл Ке-калукалу-о-кева.

И каждый раз ее видел юноша по имени Хала-аниани, но он не знал, кто она и откуда. Однако с первого же взгляда злой умысел овладел им, и лишь стыд удерживал его вдали от Лаиэ-и-ка-ваи.

Хала-аниани, брат Малио, был известен в Пуне красотой и распутством.

Когда Лаиэ-и-ка-ваи четыре дня не показывалась в Кеаау, Хала-аниани ощутил ревность. Он подумал, что больше никогда не увидит ту, которую желал.

К тому же, он услышал, как говорили, что Лаиэ-и-ка-ваи должна стать женой Ке-калукалу-о-кевы. И он бросился к своей сестре Малио.

— Малио, я пришел к тебе с просьбой, — сказал он. — Все это время я был в Кеаау и любовался прекрасной девушкой, которую страстно желал и которая то появлялась, то бесследно исчезала. А сегодня я узнал, что завтра она станет женой вождя с острова Кауаи. Малио, сделай, что в твоих силах, чтоб она стала моей.

— Ты, верно, говоришь о Лаиэ-и-ка-ваи, внучке Ваки, — сказала Малио, — которую она отдает в жены великому вождю Ке-калукалу-о-кеве. Завтра их свадьба. Иди домой, а когда стемнеет, возвращайся. Эту ночь мы будем спать тут, на горе, и узнаем, что тебя ждет.

Хала-аниани сделал, как велела ему сестра. Он вернулся в свой дом в Куле, а вечером опять пришел к сестре.

Перед тем как заснуть, Малио сказала Хала-аниани:

— Если ты заснешь и увидишь сон, запомни его и утром расскажи мне, а я расскажу тебе свой сон.

Они заснули и спали до утра. Хала-аниани проснулся первым, потому что больше не мог спать, и тут же проснулась Малио.

Глава двадцать первая

— Что ты видел во сне? — спросила Малио у Хала-аниани.

— Ничего, — ответил Хала-аниани. — Я ничего не видел во сне, ничего не видел до самого утра, пока не проснулся. А ты что-нибудь видела?

— Я видела сон, — сказала Малио, — будто мы с тобой пошли в чащу и ты спал там в одном дупле, а я в другом. Потом мой дух увидел маленькую птичку. Она строила гнездо, а когда гнездо было совсем готово, она улетела, и вскоре прилетела другая птичка и уселась на это гнездо. Я точно помню, что первая птичка, которая построила гнездо, больше не появлялась.

— Что же значит твой сон? — спросил Хала-аниани.

И сестра так ответила ему:

— Твое желание исполнится. Первая птичка, которая строила гнездо, — это Ке-калукалу-о-кева, гнездо — Лаиэ-и-ка-ваи, а другая птичка, которая сидела на гнезде, — это ты. Сегодня Лаиэ-и-ка-ваи станет твоей. Туман опустится на землю, когда по приказанию Ваки птицы понесут Лаиэ-и-ка-ваи к Ке-калукалу-о-кеве, потом он рассеется, и вы трое будете на одной волне. Знай, у меня достаточно маны, чтобы скрыть все от Ваки, она ничего не заметит, не увидит, что я сделаю для тебя, а теперь подымайся и идем в Кеаау.

Так Малио объяснила свой сон, и они отправились в Кеаау, куда уже пришло много народу.

Малио умела творить чудеса, к тому же она жила вдали от людей и не тратила свою власть понапрасну.

Придя к Кеаау, Малио и Хала-аниани увидали, что Ке-калукалу-о-кева уже в море и катается на волнах.

— Слушай меня, — сказала Малио Хала-аниани. — Когда ты будешь на гребне волны и она помчит тебя к берегу, не торопись, оставь ее, отпусти еще четыре волны и пятую тоже, потому что она будет последней волной Лаиэ-и-ка-ваи и Ке-калукалу-о-кевы. Они удивятся и спросят тебя, почему ты не плывешь к берегу, ты же отвечай им, что не привык, мол, к коротким волнам. Тогда они спросят тебя, какие длинные волны тебе нравятся, и ты скажи — волны Хуиа[51]. Если они не обратят внимания на твои слова и решат плыть на своей последней волне, тогда хватай Лаиэ-и-ка-ваи за ногу, и пусть Ке-калукалу-о-кева плывет к берегу один. Ты же плыви с Лаиэ-и-ка-ваи в открытое море, но смотри в сторону берега и ищи в высоких волнах мыс Куму-кахи. Как увидишь его, моли бога моим именем, и я пошлю тебе волну, ту волну, которая станет твоей, твою волну.

Пока они говорили, Вака накрыла землю туманом. Грянул гром: Лаиэ-и-ка-ваи была уже на гребне волны. Вака сделала свое дело. Другой раз грянул гром. Малио тоже сделала свое дело. Когда туман рассеялся, трое плыли на гребне волны и все, кто стоял на берегу, очень удивились.

Вака приказала внучке, пока она не коснется носом Ке-калукалу-о-кевы, не говорить ни с мужчиной, ни с женщиной, и Лаиэ-и-ка-ваи не ослушалась бабушки.

Они плыли, не произнося ни слова.

Пришла первая волна, и Ке-калукалу-о-кева сказал Лаиэ-и-ка-ваи:

— Плывем к берегу.

Они трое легли на доски, однако Хала-аниани свою доску придержал. В это время Лаиэ-и-ка-ваи, как велела ей бабушка, коснулась носом носа Ке-калукалу-о-кевы.

Трижды подходили к ним волны, трижды уходили они к берегу, и трижды придерживал свою доску Хала-аниани.

Когда подошла четвертая волна, Лаиэ-и-ка-ваи спросила Хала-аниани, и это были ее первые слова:

— Отчего ты не плывешь к берегу? Ты пропускаешь уже четвертую волну.

— Я не привык к коротким волнам, — отвечал Хала-аниани. — Я жду длинную волну.

Пятая волна была последней для Лаиэ-и-ка-ваи и Ке-калукалу-о-кевы. Когда Ке-калукалу-о-кева и Лаиэ-и-ка-ваи легли на нее, Хала-аниани схватил Лаиэ-и-ка-ваи за ногу, потом обхватил ее за талию, и доска поплыла без нее. Ке-калукалу-о-кева один плыл к берегу и один вышел из моря.

— Как странно! — сказала Лаиэ-и-ка-ваи, оказавшись в объятиях Хала-аниани. — Моя доска уплыла к берегу без меня.

— Женщина, твоя доска в целости и сохранности, — отвечал Хала-аниани. — Ее принесут тебе.

Пока они говорили, доска Лаиэ-и-ка-ваи вновь оказалась возле нее.

— Где же та волна, из-за которой ты удержал меня здесь? — спросила тогда Лаиэ-и-ка-ваи.

Не отвечая на вопрос, Хала-аниани заставил Лаиэ-и-ка-ваи плыть за ним и только потом сказал:

— Пока мы будем плыть, не оглядывайся, смотри только вперед. Я скажу тебе, когда наконец увижу мою волну.

Они долго плыли, и Лаиэ-и-ка-ваи начала сомневаться, правду ли сказал ей Хала-аниани.

— Странная твоя волна, юноша, ведь мы плывем в океан, где совсем нет волн, океан здесь глубок, и нет здесь волн, а есть только зыбь.

— Слушай внимательно, — сказал тогда Хала-аниани. — Я скажу тебе, когда увижу свою волну.

И Лаиэ-и-ка-ваи стала ждать, когда Хала-аниани вновь заговорит.

Они плыли и плыли, пока Хала-аниани не решил, что где-то рядом должна быть его волна, тогда он сказал Лаиэ-и-ка-ваи:

— Оглянись на берег.

— Берега нет, — ответила Лаиэ-и-ка-ваи. — Я вижу только Куму-кахи!

— Вот наша волна, — сказал Хала-аниани. — Теперь слушай, что я тебе скажу. Первую волну ты должна отпустить, и вторую тоже, но третью не отпускай. Она разобьется, расколется на множество волн, но ты должна удержаться на доске. Если не удержишься, никогда больше не увидишь меня.

Хала-аниани сказал так и именем сестры стал молить бога о помощи, как велела ему Малио. Но тут поднялась первая волна и он сказал: «Амама». Вновь поднялась волна, это была вторая волна, и следом за ней третья.

Тогда Хала-аниани крикнул Лаиэ-и-ка-ваи:

— Плывем!

Лаиэ-и-ка-ваи, не мешкая, легла на доску и с помощью Хала-аниани поплыла к берегу.

Высоко над ней раскололась волна. Лаиэ-и-ка-ваи оглянулась, но не увидела Хала-аниани. Еще раз оглянулась Лаиэ-и-ка-ваи и увидела, что Хала-аниани с великой ловкостью удерживается на самом гребне волны. Тут Лаиэ-и-ка-ваи почувствовала любовь к Хала-аниани.

Вака видела, как ее внучка возвратилась на берег, но она думала, что Лаиэ-и-ка-ваи возвратилась на берег с Ке-калукалу-о-кевой.

Малио, сестра Хала-аниани, умела творить много чудес, потому что у нее была великая мана, и в главах двадцать второй и двадцать третьей мы расскажем, какие чудеса были ей по силам.

Глава двадцать вторая

Лаиэ-и-ка-ваи плыла к берегу с Хала-аниани, но мана Ваки оказалась слабее маны Малио, и Вака не знала, что случилось с ее внучкой.

Лаиэ-и-ка-ваи вышла на берег, и Вака, накрыв землю туманом, послала к ней птиц. Когда туман рассеялся, на берегу лежали одни доски, а Лаиэ-и-ка-ваи с Хала-аниани были уже в Пали-ули. Там, в своем доме принцесса стала женою Хала-аниани.

Прошла ночь, и наступил день. В полдень Ваку одолели сомнения, потому что, отправляя Лаиэ-и-ка-ваи к Ке-калукалу-о-кеве, она ей сказала:

— Сегодня ты встретишься с Ке-калукалу-о-кевой и с ним возвратишься в Пали-ули, но после того, как вы соединитесь в твоем доме, не мешкай, приходи ко мне. Я позабочусь о тебе, пока твое тело опять не станет чистым.

Так требовал обычай.

Вака не знала, что случилось, поэтому в полдень, на другой день после того, как Лаиэ-и-ка-ваи вернулась в Пали-ули, она пошла к внучке.

Лаиэ-и-ка-ваи и Хала-аниани спали глубоким сном, будто ночь для них стала днем, а день — ночью.

Вака взглянула на спящую Лаиэ-и-ка-ваи и увидела рядом с ней мужчину, в котором не признала Ке-калукалу-о-кеву, выбранного ею в мужья внучке.

Тогда она разбудила Лаиэ-и-ка-ваи и спросила ее:

— Кто этот мужчина?

— Кто же, как не Ке-калукалу-о-кева? — ответила Лаиэ-и-ка-ваи.

— Это не Ке-калукалу-о-кева! — в гневе закричала Вака. — Это Хала-аниани, брат Малио. Клянусь никогда больше не видеть тебя отныне и до самой моей смерти, потому что ты ослушалась меня. Я думала, что уберегу тебя от людей, пока ты не сможешь заботиться обо мне, а теперь оставайся со своим мужем и блюди свою красоту, ибо отныне нет у тебя маны. Ищи силу и заступничество у мужа, и пусть он будет твоей гордостью и твоим богатством. Но с этих пор придется тебе работать.

Вака начала строить другой дом, и благодаря ее мане дом вскоре был готов.

Когда Вака построила дом, она отправилась к Ке-калукалу-о-кеве, потому что ее сердце болело от любви к нему.

Вака пришла к Ке-калукалу-о-кеве, обвила руками его ноги и с печалью в голосе сказала:

— Велика моя скорбь и велика моя любовь к тебе, о вождь. Желала я, чтобы ты стал мужем Лаиэ-и-ка-ваи и позаботился о моих костях. Я думала, что Лаиэ-и-ка-ваи послушная девушка. Так нет же! На ее ложе спал Хала-аниани, но не он должен был стать ее мужем. Теперь я прошу тебя, дай мне каноэ и гребцов, и я возвращусь к тебе с приемной дочерью Капу-каи-хаоа — Лаиэ-лохелохе, которая во всем подобна Лаиэ-и-ка-ваи, потому что они близнецы.

Ке-калукалу-о-кева дал Ваке двойное каноэ, и гребцов, и все, что могло понадобиться ей в пути.

Однако прежде чем отправиться за Лаиэ-лохелохе, Вака так наказала Ке-калукалу-о-кеве:

— Трижды десять дней и еще три дня не будет меня. А потом смотри, если подымется над океаном туман, знай, я плыву обратно с твоей женой, и ты должен два дня жить в чистоте.

Сказав так, Вака отправилась на остров Оаху. Каноэ пристало к берегу в Хоно-улиули, и над Вахи-авой Вака увидела радугу.

Перед отъездом она не забыла взять с собой поросенка, чтобы принести его в жертву в присутствии жреца, который заботился о Лаиэ-лохелохе.

Вака пошла в горы, добралась до Ку-кани-локо, приблизилась к тому месту, где Капу-каи-хаоа прятал Лаиэ-лохелохе, и, представ перед жрецом с жертвенным поросенком в руках, сказала слова молитвы. Кончив молиться, она произнесла «Амама» и отпустила поросенка.

— Зачем ты принесла мне поросенка? — спросил жрец. — Что тебе надо?

— Моя приемная дочь провинилась передо мной, она плохая девушка, — сказала Вака. — Я хотела, чтобы она стала женой верховного вождя Кауаи Ке-калукалу-о-кевы, а она ослушалась меня и взяла в мужья Хала-аниани. Вот я и пришла к тебе, чтобы ты отпустил со мной Лаиэ-лохелохе. Пусть она станет женой вождя острова Кауаи, женой Ке-калукалу-о-кевы. Он будет заботиться о нас с тобой и беречь наши кости до самой смерти. Когда Ке-калукалу-о-кева станет нашим родичем, моя приемная дочь Лаиэ-и-ка-ваи поймет, как тяжко она провинилась передо мной.

— Мне нравится твой поросенок, — оказал Капу-каи-хаоа, — и я отпущу с тобой мою приемную дочь, а ты позаботься о ней. Когда же дойдет до меня весть о твоем благополучии, я найду тебя.

Капу-каи-хаоа и Вака пришли на запретное место, где пряталась Лаиэ-лохелохе. Вака осталась ждать, а жрец пошел дальше и вскоре возвратился с Лаиэ-лохелохе. Вака почтительно преклонила перед ней колени.

В тот день, когда Лаиэ-лохелохе ступила на борт каноэ, жрец взял из потайного места пуповину Лаиэ-лохелохе[52] и надел ее на шею как ожерелье. Он не печалился о Лаиэ-лохелохе, а радовался удаче, выпавшей на ее долю.

С того мгновения, как Лаиэ-лохелохе ступила на борт каноэ, и до конца путешествия ни один из гребцов даже мельком не видел ее лица.

Ке-калукалу-о-кева ждал, когда наступит условленный срок.

В этот день он поднялся рано утром и увидел над океаном знак, о котором говорила Вака. Ке-калукалу-о-кева приготовился к встрече с Лаиэ-лохелохе, ибо думал, что увидит ее сразу, как только каноэ пристанет к берегу. Слушайте все!

В полдень, когда в океане появились двойные каноэ, все жители Кеаау вышли на берег поглядеть на принцессу с острова Оаху и на ее встречу с будущим мужем.

Однако едва каноэ приблизилось к берегу, туманом покрылась вся земля от Пали-ули до самого моря.

Скрытые туманом, Лаиэ-лохелохе и Вака на крыльях птиц перенеслись в Пали-ули, где Лаиэ-лохелохе стала жить в построенном для нее доме, и там она жила, пока ее не увидел Хала-аниани.

Возвратившись с Оаху, Вака три дня оставалась в Пали-ули, а на четвертый — отправилась к Ке-калукалу-о-кеве, чтобы начать приготовления к свадьбе.

Вака пришла к Ке-калукалу-о-кеве и сказала так:

— Твоя жена в Пали-ули. Готовься сорок дней, а пока зови всех на свадьбу и выбирай место для игры килу. В тот день позор падет на Лаиэ-и-ка-ваи, день твоей свадьбы будет днем ее позора.

Вака бросила Лаиэ-и-ка-ваи, лишила ее защиты своей маны, и сестры Аи-вохи-купуа собрались на совет решать, как им быть дальше, и в своем решении они были единодушны.

Ка-хала-о-мапу-ана пришла к Лаиэ-и-ка-ваи и сказала ей так:

— Мы стали твоими стражницами, когда ты была под защитой Ваки, а теперь она оставила тебя. Тогда между нами было решено: если беда падет на одну из нас, мы поделим ее на всех. Теперь ты в беде, но мы разделим с тобой твою беду. Мы не бросим тебя, но и ты не бросай нас до нашей смерти. Так мы решили.

Выслушав Ка-хала-о-мапу-ану, Лаиэ-и-ка-ваи заплакала от любви к подругам и сказала:

— Я думала, что теперь, когда счастье покинуло меня, вы уйдете от меня. Слушайте все! Клянусь, если удача вернется ко мне, вы станете госпожами надо мною.

Хала-аниани и Лаиэ-и-ка-ваи жили, как положено мужу с женой, и сестры Аи-вохи-купуа служили им.

Так прошло три месяца, а на четвертый Хала-аниани как-то раз открыл дверь и увидал Лаиэ-лохелохе, которая в это время тоже выходила из своего дома со знаком табу. Новая страсть овладела Хала-аниани.

Хала-аииани замыслил дурное, но продолжал вести себя как ни в чем не бывало. С этой минуты он думал только о том, как ему завладеть Лаиэ-лохелохе.

Хала-аниани и Лаиэ-и-ка-ваи жили в полном согласии, однако теперь Хала-аниани начал искать предлог, чтобы оставить Лаиэ-и-ка-ваи.

В ту же ночь, обманывая Лаиэ-и-ка-ваи, он сказал:

— Мы уже давно живем в Пали-ули, а я люблю кататься на волнах, и это не дает мне покоя. Вот что я надумал. Пойдем завтра в Кеаау. Там мы покатаемся на волнах, а потом возвратимся в Пали-ули.

Лаиэ-и-ка-ваи согласилась.

Рано утром она призвала к себе своих советниц, сестер Аи-вохи-купуа, и рассказала им о желании Хала-аниани, и они не стали ему противиться.

— Наш муж[53], — сказала Лаиэ-и-ка-ваи, — пожелал, чтобы я пошла с ним в Кеаау. Ждите нас тут. Не тревожьтесь, если минут десять дней и мы не вернемся, значит, наш муж еще не насладился плаванием. Но если нас не будет больше десяти дней, тогда знайте — с нами случилась беда, и спешите на помощь.

Хала-аниани и Лаиэ-и-ка-ваи ушли и были возле Кеаау, когда Хала-аниани, обманывая жену, сказал так:

— Ты иди к берегу, а я сначала повидаюсь с моей сестрой Малио. Потом я приду к тебе. Если случится так, что ночь сменится днем и день — ночью и вновь наступит день, а меня не будет, тогда знай, что я умер, и бери себе другого мужа.

Лаиэ-и-ка-ваи не понравились слова Хала-аниани, и она захотела вместе с ним идти к Малио, но лживый муж призвал на помощь всю свою хитрость, и ему удалось обмануть принцессу.

Хала-аниани покинул Лаиэ-и-ка-ваи, и она одна пошла в Кеаау. Там, недалеко от того места, где жил Ке-калукалу-о-кева, стала она ждать мужа. Наступила ночь, он не вернулся, потом ночь сменилась днем, но Хала-аниани все не было. Напрасно ждала Лаиэ-и-ка-ваи весь день до ночи. Тогда она подумала, что Хала-аниани умер, и заплакала, изливая в слезах свое горе.

Глава двадцать третья

Тяжело стало на сердце у Лаиэ-и-ка-ваи, когда она поняла, что ее муж умер. Десять дней и еще два дня оплакивала она Хала-аниани, потому что любила его.

Лаиэ-и-ка-ваи оплакивала Хала-аниани, а ее советницы ничего не знали, они соблюдали строгий наказ Лаиэ-и-ка-ваи оставаться в Пали-ули.

«Ждите десять дней…» — сказала она им, как мы знаем из двадцать второй главы. Эти дни прошли, значит, теперь она в беде.

Когда минул назначенный Лаиэ-и-ка-ваи срок, сестры Аи-вохи-купуа поднялись рано утром, и было это на двенадцатый день, и отправились на поиски Лаиэ-и-ка-ваи.

Они пришли к Кеаау, и когда Лаиэ-и-ка-ваи увидела их, то заплакала еще горше.

Сестры удивились, что она плачет, а потом вспомнили ее слова: «…тогда знайте, что с нами случилась беда…» Лаиэ-и-ка-ваи стояла на коленях, одна рука у нее была заломлена за спину, другую она прижала ко лбу[54], и с тоской причитала она:

О супруг мой далекий! О горе мне, горе!

Это я, это я,

Мое сердце трепещет

От любви,

От прощальной тоски,

От любви к тебе, родному и близкому!

Он ушел! Он покинул меня!

Он ушел, мой цветок лехуа,

Сладкий плод коокоолау,

С таким дыханием нежным,

С таким дыханием страстным!

О прекрасный цветок моего несчастного сердца!

Одиноко мне здесь, от тебя вдалеке,

Горький страх в моем сердце растет и растет,

И кромешная ночь мою душу объяла,

Мою душу, которая дышит любовью к тебе,

Мой единственный! Горе мне, горе!

Сестры Аи-вохи-купуа послушали-послушали, как причитает Лаиэ-и-ка-ваи, и стали причитать вместе с нею.

А чуть погодя Ка-хала-о-мапу-ана сказала:

— Странно ты плачешь, Лаиэ-и-ка-ваи. Широко открываешь ты рот, но из твоих глаз еще не вытекла ни одна слезинка, будто сухо у тебя внутри, будто закрыт путь твоим слезам.

— А что это значит? — спросили сестры.

— Это значит, что ничего не случилось с нашим мужем, — отвечала Ка-хала-о-мапу-ана.

— Нет, он умер, — стояла на своем Лаиэ-и-ка-ваи. — Когда мы шли сюда и были еще в горах, он сказал: «Ты иди дальше к берегу. Я же сначала повидаюсь с моей сестрой Малио, а потом приду к тебе. Если, случится так, что ночь сменится днем и день — ночью и вновь наступит день, а меня не будет, тогда знай, что я умер, и бери себе другого мужа». Так он сказал, и я ждала его, сколько он велел, а потом поняла, что он умер, но все равно оставалась здесь, пока вы не пришли и не увидели меня, оплакивающей его.

— Он не умер, — сказала Ка-хала-о-мапу-ана. — Жди еще один день и перестань плакать.

Лаиэ-и-ка-ваи и сестры Аи-вохи-купуа послушались Ка-хала-о-мапу-ану и прождали еще четыре дня, но Хала-аниани не пришел в Кеаау. Тогда Лаиэ-и-ка-ваи вновь принялась оплакивать своего мужа и оплакивала до ночи третьего дня, потому что в ту ночь она заснула.

Едва Лаиэ-и-ка-ваи заснула, как перед ней предстал Хала-аниани с другой женщиной, и она проснулась, но это был лишь сон!

Маиле-хаи-вале тоже видела сон. Она проснулась и рассказала о нем Маиле-лау-лии и Маиле-калухеа.

Пока она рассказывала, проснулась Лаиэ-и-ка-ваи и тоже рассказала свой сон.

— Маиле-хаи-вале только что рассказала нам свой сон, — сказала ей Маиле-лау-лии.

Они принялись обсуждать оба сна, но тут проснулась Ка-хала-о-мапу-ана и опросила, о чем они говорят.

Маиле-хаи-вале так пересказала ей свой сон:

— Это было в Пали-ули. Пришел Хала-аниани и куда-то увел тебя, Ка-хала-о-мапу-ана. Мой дух видел вас, но от волнения я проснулась.

Лаиэ-и-ка-ваи тоже рассказала свой сон, и Ка-хала-о-мапу-ана сказала:

— Хала-аниани не умер, и мы будем его ждать, поэтому не плачьте, не тратьте понапрасну слез.

Лаиэ-и-ка-ваи перестала плакать, и они все вернулись в Пали-ули.

(Теперь мы расскажем о Хала-аниани и его хитроумной затее.)

Когда Хала-аниани сказал Лаиэ-и-ка-ваи, что идет повидаться с сестрой, ему хотелось побыстрее избавиться от принцессы.

Он пришел к Малио, и она спросила его:

— Зачем ты пришел ко мне?

На это Хала-аниани ей сказал:

— Я пришел к тебе, потому что только тебе я могу открыть мое желание. Я видел прекрасную женщину, и ее лицо похоже на лицо Лаиэ-и-ка-ваи. Вчера утром я вышел из дома и передо мной стояла юная девушка с прекрасным лицом. Великое желание охватило меня. Тогда я вспомнил о тебе, потому что ты всегда выполняла мои просьбы. И вот я здесь.

— Это Лаиэ-лохелохе, — сказала Малио, — вторая внучка Ваки, и Вака предназначила ее в жены Ке-калукалу-о-кеве. Иди в Пали-ули и следи за домом девушки, но смотри, не попадайся ей на глаза. Замечай все, а потом возвращайся сюда и расскажешь мне. Я помогу тебе завладеть ею, но я не смогу добыть ее только с помощью моей маны, потому что теперь они вдвоем — Вака и Лаиэ-лохелохе.

Хала-аниани выслушал Малио и отправился следить за домом Лаиэ-лохелохе. Дважды десять дней пролежал Хала-аниани возле дома Лаиэ-лохелохе, прежде чем она пришла рвать цветы лехуа. Много дней провел Хала-аниани возле дома Лаиэ-лохелохе и много раз видел, как она рвет цветы лехуа.

Потом, следуя велению Малио, он вернулся к ней и рассказал, что узнал.

Малио выслушала Хала-аниани и объяснила, что надо делать; она сказала ему:

— Теперь иди, а в полночь возвращайся, и мы вместе пойдем к Лаиэ-лохелохе.

Хала-аниани ушел, а в условленный час вернулся к сестре. Малио взяла пулаи и вместе с братом они отправились на то место, где Лаиэ-лохелохе обычно рвала цветы лехуа.

— Лезь на дерево, — сказала Малио брату, — и сядь так, чтобы хорошо видеть Лаиэ-лохелохе. Слушай хорошенько, как я буду играть на пулаи. Если я сыграю пять раз и Лаиэ-лохелохе посмотрит в мою сторону, она будет твоей, а если не посмотрит, значит, напрасно мы сегодня явились сюда.

Они ещё говорили, когда в том месте, где Лаиэ-лохелохе обычно рвала цветы лехуа, послышался треск, и они увидели принцессу.

Хала-аниани, не мешкая, забрался на дерево и стал ждать. Он сидел на дереве, а Малио стала играть на пулаи. Она сыграла один раз, потом второй раз, потом третий, четвертый, пятый, но Хала-аниани не заметил, чтобы Лаиэ-лохелохе оглянулась в ее сторону.

Малио ждала, что Хала-аниани придет рассказать ей, что он видел, но он не пришел, и она опять принялась играть на пулаи. Так было пять раз, но Хала-аниани не заметил, чтобы Лаиэ-лохелохе оглядывалась или прислушивалась, а потом она и совсем ушла.

Хала-аниани подошел к сестре, и ему нечего было ей сказать.

— Что ж, — утешила его Малио, — ничего не вышло с пулаи, попробуем флейту хано.

Они вернулись домой, а наутро вновь были на том месте, где прятались ночью.

Чуть позже пришла Лаиэ-лохелохе, но Малио заранее научила брата:

— Пойди наломай веток лехуа, свяжи их вместе, а когда услышишь, что я играю на флейте, бросай цветы прямо на Лаиэ-лохелохе. Может, хоть этим мы удивим ее.

Хала-аниани залез на дерево как раз над любимым местом Лаиэ-лохелохе. Как только Малио заиграла на хано, Хала-аниани бросил вниз цветы лехуа, и Лаиэ-лохелохе, подняв голову, сказала:

— О ты, дарящий мне цветы и музыку, ты принадлежишь мне. Если ты женщина, будь мне близкой подругой.

Хала-аниани, услышав это, тотчас бросился к Малио и все ей рассказал.

— Теперь мы возвращаемся домой, — сказала Малио, — а завтра утром опять придем сюда и тогда узнаем, чего она хочет.

Они возвратились домой, а утром вновь были в Пали-ули. Едва они успели спрятаться, как Лаиэ-лохелохе пришла за цветами лехуа.

Малио заиграла на хано, и Лаиэ-лохелохе перестала рвать цветы. Музыка привлекла ее внимание.

Трижды принималась Малио играть на хано.

Наконец Лаиэ-лохелохе сказала:

— Если ты женщина, выйди, позволь мне прикоснуться носом к твоему носу.

Малио вышла к ней, и Лаиэ-лохелохе увидала перед собой незнакомую женщину. Она хотела было исполнить свое обещание, но, когда приблизилась к Малио, та сказала ей:

— Подожди, сначала прикоснись к носу моего брата, а потом и мы с тобой потремся носами.

Но тут Лаиэ-лохелохе закричала:

— Уходите прочь, ты и твой брат! Зачем ты привела его сюда? Уходите туда, откуда вы пришли, и никогда больше не появляйтесь тут. Я обещала прикоснуться к твоему носу, а твой брат тут ни при чем. Сделай я, как ты хочешь, я ослушалась бы мою добрую бабушку.

Тогда Малио сказала Хала-аниани:

— Сегодня у нас ничего не вышло, однако я еще раз попытаю мою ману и исполню твое желание.

Они возвратились домой, и Малио приказала Хала-аниани пойти в Кеаау узнать, что делает Лаиэ-и-ка-ваи.

По приказанию сестры Хала-аниани пришел в Кеаау, но там никто ничего не слышал о Лаиэ-и-ка-ваи.

Глава двадцать четвертая

Хала-аниани пришел в Кеаау и узнал, что близится великий день свадьбы Лаиэ-лохелохе и Ке-калукалу-о-кевы. Выведав, на какой день назначена свадьба вождя, Хала-аниани возвратился к Малио и все ей рассказал.

— Вот в день свадьбы Лаиэ-лохелохе и Ке-калукалу-о-кевы, — сказала ему Малио, — Лаиэ-лохелохе и станет твоей.

В это время сестры Аи-вохи-купуа тоже отправились в Кеаау искать там Хала-аниани, своего мужа, живого или мертвого.

Однако, не дойдя до Кеаау, сестры Аи-вохи-купуа узнали о празднестве в честь свадьбы Лаиэ-лохелохе и Ке-калукалу-о-кевы и возвратились в Пали-ули.

Когда приблизился великий день, Вака покинула Пали-ули, чтобы встретиться с Ке-калукалу-о-кевой, и Вака сказала Ке-калукалу-о-кеве:

— Завтра на восходе солнца пусть твои друзья и подвластные тебе вожди приходят на то место, где будет празднество, пусть все приходят туда. И ты приходи и будь там до полудня, а в полдень возвращайся в свой дом и не покидай его, пока не наступят сумерки, тогда я накрою туманом все вокруг и то место, где соберутся гости, тоже.

Туман опустится на землю, но ты жди, когда птицы загалдят и замолкнут и во второй раз загалдят и замолкнут.

Я подниму туман повыше, а ты гляди в сторону Пали-ули. Там ты увидишь облако, которое ляжет на вершину горы, и потом туман вновь опустится на землю.

Подожди еще и ты услышишь крик птицы алаэ[55], потом зов эваэва-ики. Тогда выходи из дома и отправляйся к гостям.

Там ты жди, когда запоет птица оо, и знай, что это Лаиэ-лохелохе отправляется в путь.

Когда запоет иивиполена, твоя жена будет уже по левую руку от того места, где собрались гости. Вскоре ты услышишь пение улиток кахули[56], и вы встретитесь в стороне от гостей.

Вы встретитесь, и в это время ударит гром, задрожит земля, пошатнется то место, где будут гости. Я пошлю к вам птиц, а когда туман рассеется, вы предстанете перед всеми восседающими на крыльях птиц, во всем великолепии великих вождей. И все увидят позор Лаиэ-и-ка-ваи, и, опозоренная, она пойдет прочь, как рабыня.

Сказав так, Вака возвратилась в Пали-ули.

Мы уже рассказывали о том, что Хала-аниани отправился в Кеаау на поиски своей жены Лаиэ-и-ка-ваи и о том, как он узнал о свадьбе Ке-калукалу-о-кевы и Лаиэ-лохелохе.

В тот день, когда Вака говорила с Ке-калукалу-о-кевой, в тот самый день Малио сказала Хала-аниани:

— Завтра, в день свадьбы Ке-калукалу-о-кевы и Лаиэ-лохелохе, Лаиэ-лохелохе станет твоей. Для них ударит гром, но, когда рассеется туман, все увидят тебя рядом с Лаиэ-лохелохе на крыльях птиц.

На другой день рано утром, в день свадьбы вождя, сестры Аи-вохи-купуа, служанки, охранявшие Лаиэ-и-ка-ваи, призвали к себе Киха-нуи-лулу-моку.

Когда ящер явился, Ка-хала-о-мапу-ана сказала ему:

— Мы позвали тебя, чтобы ты отнес нас в Кеаау поглядеть на свадьбу Ке-калукалу-о-кевы и Лаиэ-лохелохе. Будь здесь, когда на землю опустятся сумерки.

Киха-нуи-лулу-моку исчез, чтобы в назначенный час вновь явиться к Ка-хала-о-мапу-ане.

Когда же настал час возвратиться к Ка-хала-о-мапу-ане, — слушайте все! — густой туман опустился на Пали-ули и все окрестные земли, однако Киха-нуи-лулу-моку не стал торопиться, потому что он знал, когда Ке-калукалу-о-кева должен встретиться с Лаиэ-лохелохе.

Ке-калукалу-о-кева тоже увидел, что на землю опускается туман, но он вспомнил наказ Ваки и стал ждать других знаков.

Услыхав эваэва-ики и кахули, он вышел из дома, но не пошел к гостям, а стал поодаль.

В это самое время Киха-нуи-лулу-моку высунул язык, и сестры Аи-вохи-купуа вместе с Лаиэ-и-ка-ваи уселись на него.

Ударил гром, тучи и туман опустились на землю, потом туман рассеялся, и на крыльях птиц сидели рядом Хала-аниани и Лаиэ-лохелохе.

Тут все увидели Лаиэ-и-ка-ваи и сестер Аи-вохи-купуа, которые сидели на языке Киха-нуи-лулу-моку, великого ящера Пали-ули.

Они появились в Кеаау в тот самый момент, когда должны были встретиться Ке-калукалу-о-кева и Лаиэ-лохелохе. Слушайте все! Лаиэ-и-ка-ваи увидела живого Хала-аниани и вспомнила слова Ка-хала-о-мапу-аны.

Ке-калукалу-о-кева увидел Лаиэ-лохелохе рядом с Хала-аниани на крыльях птиц и решил, что потерял Лаиэ-лохелохе.

Тогда он бросился в Пали-ули, чтобы рассказать обо всем Ваке.

Он так сказал Ваке:

— Хала-аниани завладел Лаиэ-лохелохе! Я видел ее на крыльях птиц в назначенное время, но она сидела рядом с Хала-аниани!

— Никогда он ее не получит! — вскричала Вака. — Идем, я должна быть там. Если они с Хала-аниани потерлись носами вопреки моему запрету, если она осквернила себя, тогда мы потеряли твою жену и ты можешь, не жалея, готовить для меня могилу. Но если она не ослушалась меня, не поверила Хала-аниани и не подала голоса в ответ на его слова, тогда она будет твоей женой, моя послушная Лаиэ-лохелохе.

Когда они приблизились к Кеаау, Вака опустила на землю туман, и люди перестали видеть друг друга.

Вака отправила Ке-калукалу-о-кеву к Лаиэ-лохелохе, а когда туман рассеялся, — слушайте! — Лаиэ-лохелохе и Ке-калукалу-о-кева сидели рядом на крыльях птиц. И все радостно закричали:

— Свадьба вождей! Свадьба вождей!

Услыхав эти крики, Вака вошла в толпу гостей и начала насмехаться над Лаиэ-и-ка-ваи.

Слова Ваки достигли ушей Лаиэ-и-ка-ваи, и жгучая боль пронзила ее сердце и сердца всех сестер Аи-вохи-купуа. Тогда Киха-нуи-лулу-моку унес их на своем языке и поселил в горах Олаа, потому что Лаиэ-и-ка-ваи сгорала от стыда, слушая Ваку. Так она со своими спутницами покинула Кеаау.

В тот же день Лаиэ-лохелохе стала женой-Ке-калукалу-о-кевы, и они жили в Пали-ули, а потом вернулись в Кеаау. Хала-аниани же потерял все, и с тех пор о нем ничего не было слышно.

Когда Ке-калукалу-о-кева отправился в обратный путь на Кауаи, с ним были его жена, ее бабушка и вся его свита.

Покинув Кеаау, они сначала приплыли на остров Оаху в Хоно-улиули, где жил Капу-каи-хаоа, и его вождь тоже взял с собой на остров Кауаи. Возвратившись на Кауаи, Ке-калукалу-о-кева поселился в Пихана-ка-лани и передал правление своей землей Капу-каи-хаоа, а Вака стала третьей наследницей вождя.

(Теперь позвольте нам рассказать о Лаиэ-и-ка-ваи и ее встрече с прорицателем Хулу-маниани).

Лаиэ-и-ка-ваи жила в Олаа и оставалась все такой же прекрасной, как раньше. Правда, она утратила ману и не могла больше восседать на крыльях птиц, но все же она сохранила часть прежней власти и все знаки своего высокого рождения, а сестры Аи-вохи-купуа сохранили власть над ящером.

Глава двадцать пятая

Не стерпев насмешек Ваки, Лаиэ-и-ка-ваи убежала из Кеаау и поселилась в Олаа.

Сестры Аи-вохи-купуа стали держать совет, как им успокоить сердце Лаиэ-и-ка-ваи, как сделать, чтобы забыла она стыд от слов Ваки.

Они пришли к Лаиэ-и-ка-ваи и сказали ей так:

— О принцесса, мы знаем, как снять с себя позорную ношу, не одна ты несешь ее, мы делим с тобой ее тяжесть.

— Лаиэ-и-ка-ваи, мы молим тебя, изгони тоску из своего сердца, и тогда счастье вновь возвратится к тебе.

— Мы решили разделить с тобой твою судьбу. Наша младшая сестра Ка-хала-о-мапу-ана пойдет к Ка-онохи-о-ка-ла и попросит стать твоим мужем юного вождя, который живет в Ке-алохи-лани, за священной границей у Столбов Кахики[57]. Он — наш брат, это он сделал Аи-вохи-купуа вождем.

— Если ты согласна быть женой нашего брата, то ты и нас возвысишь и сама возвысишься, только тогда видеть тебя станет для нас табу. Соглашайся, и ты избавишься от позора, и падет он на Ваку.

И сказала им Лаиэ-и-ка-ваи:

— Нет у меня большего желания, чем избавиться от позорной ноши. Только одно не по душе мне, поэтому не быть мне женою вашего брата. Он вождь, и на нем великое табу. Если я соединюсь с ним, высоким вождем, то навечно расстанусь с вами и буду тосковать по нашей дружбе.

— Не думай о нас, — сказали ей сестры, — вспомни бранные речи твоей бабки. Если ты снимешь с себя позор, то и для нас это будет великим счастьем, потому что о тебе мы думаем больше, чем о себе.

И тогда согласилась Лаиэ-и-ка-ваи, и Ка-хала-о-мапу-ана так наказывала своим сестрам и принцессе Лаиэ-и-ка-ваи:

— Я ухожу, чтобы привести к Лаиэ-и-ка-ваи нашего брата, а вы заботьтесь о нашей госпоже. Куда бы ни пожелала она пойти, идите с нею, делайте для нее все, чего бы она ни пожелала, только смотрите, все время, пока я не вернусь с нашим братом, Лаиэ-и-ка-ваи должна жить в чистоте.

Сказав так, Ка-хала-о-мапу-ана покинула сестер, и великий ящер Киха-нуи-лулу-моку понес ее на своей спине за мужем для Лаиэ-и-ка-ваи.

(Теперь мы оставим Ка-хала-о-мапу-ану и ящера и расскажем о том, как Лаиэ-и-ка-ваи повстречалась с прорицателем, который ради нее оставил Кауаи, о чем вы знаете из первых двух глав.)

После того как Ка-хала-о-мапу-ана покинула Лаиэ-и-ка-ваи и сестер, Лаиэ-и-ка-ваи пожелала отправиться в путешествие по Гавайям.

Сестры Аи-вохи-купуа исполнили ее желание и все время были вместе с нею.

Сначала они побывали в Кау, потом в Коне, потом в Каи-опаэ, что в Кохале, в пяти милях[58] от Ка-ваи-хаэ с правой стороны[59], и там они оставались несколько дней, потому что Лаиэ-и-ка-ваи захотела отдохнуть.

Когда они были в Каи-опаэ, прорицатель увидал радугу недалеко от Ка-ваи-хаэ. В это время он жил в Оули, что в Ваи-меа.

В первых двух главах мы рассказывали, как прорицатель прибыл в Хило, в Ка-иви-лахилахи, и жил там несколько лет, ожидая увидеть знак, ради которого он покинул Кауаи.

Знака все не было, и постепенно прорицатель перестал его ждать. Он решил возвратиться домой и покинул Хило, но свинью и петуха все же прихватил с собой.

Прорицатель был в Ваи-меа, в Оули, когда увидал радугу над Ка-ваи-хаэ, но он очень устал и не сразу догадался, что это за радуга.

На другой день он еще оставался в Оули, но радуги уже не было.

Прорицатель отправился дальше, и было это в тот самый день, когда Лаиэ-и-ка-ваи со своими спутницами покинула Каи-опаэ и, минуя Кахуву, явилась в Моо-лау.

Прорицатель приплыл из Ваи-меа в Пуу-лоа и, увидав радугу над Моо-лау, подумал: «Уж не этот ли знак я ищу?»

Прорицатель взошел на гору Палалахуакии. Оттуда он хорошо разглядел радугу и узнал ее, узнал знак, за которым шел столько времени.

Тогда он стал молить своего бога, но бог не ответил ему.

Прорицатель пришел в Ваи-ка, но была уже ночь, и там он остался.

Рано утром — слушайте все! — радуга появилась над Каи-опаэ, потому что в Каи-опаэ приплыла со своими спутницами Лаиэ-и-ка-ваи.

Прорицатель тоже пошел туда, где сияла радуга, и на берегу моря увидал Лаиэ-и-ка-ваи. Красота ее показалась ему несравненной, и радуга сверкала прямо над ее головой.

Прорицатель вновь стал молить бога, чтобы он сказал ему, та ли эта женщина, которую он ищет, но и в тот день бог не ответил ему, поэтому прорицатель не отдал Лаиэ-и-ка-ваи приготовленные для нее приношения, а вернулся в Ваи-ка.

На другой день прорицатель покинул Ваи-ка, явился в Лама-лолоа и стал там жить. Все дни проводил он в святилище Па-хауна, усердно моля бога открыть ему тайну радуги. А Лаиэ-и-ка-ваи, проведя несколько дней в Моо-лау, отправилась со своими спутницами дальше.

Они приплыли в Пуа-кеа и остались там, потому что увидели, как жители катаются на волнах. С радостью остались они там.

На другой день, в полдень, когда солнце сверкало прямо над головой, прорицатель, помолившись, вышел из святилища.

Слушайте все! Радуга сияла над Пуа-кеа. Прорицатель, не мешкая, пошел туда и увидел ту же женщину, которую видел в Каи-опаэ.

Отойдя в сторонку, он вновь принялся молить бога подать ему какой-нибудь знак, но бог ему не ответил. Бог молчал, и прорицатель чуть было не наговорил ему дерзостей, однако сдержал себя.

Он подошел ближе к тому месту, где сидела со своими сестрами Лаиэ-и-ка-ваи.

Прорицатель был очень взволнован тем, что видит Лаиэ-и-ка-ваи, и, когда он подошел ближе, он спросил Лаиэ-и-ка-ваи и ее спутниц:

— Почему вы сидите тут? Отчего не катаетесь вместе со всеми на волнах?

— Нам нельзя, — отвечала ему Лаиэ-и-ка-ваи. — Лучше мы поглядим на других.

— А что вы здесь делаете? — спросил прорицатель.

— Мы ждем каноэ, чтобы плыть дальше, на Мауи, Молокаи, Оаху и Кауаи.

— Если вам надо на Кауаи, я вам дам каноэ, и вам не придется за него платить.

— Чего же ты потребуешь от нас? — спросила Лаиэ-и-ка-ваи.

— Не думай, что если я предложил тебе каноэ, то у меня дурные намерения, — ответил прорицатель. — Я хочу, чтобы ты и твои подруги стали моими дочерьми и прославили мое имя, чтобы жило оно вечно, потому что люди будут называть вас «дочерьми Хулу-маниани». А если мое имя останется жить после моей смерти, то чего мне еще желать?

Прорицатель нашел двойное каноэ, и уже на другой день, рано утром, они все взошли на борт каноэ, чтобы отправиться в путь. Первую остановку они сделали на острове Мауи в Хонуа-уле, потом в Ла-хаине, а на другой день они были уже на острове Молокаи. Покинув Молокаи, они приплыли в Лаиэ, что в Коолау-лоа, сошли на берег и прожили там несколько дней.

В тот день, когда они приплыли в Лаиэ, Лаиэ-и-ка-ваи вечером сказала своим спутницам и приемному отцу:

— Бабушка говорила, что я родилась тут, и нас было две сестры. Отец убивал всех детей, которых рожала наша мать, потому что все они были девочками. Но меня бабушка спрятала в пещере, а мою сестру вырастил жрец. Однажды он проведал, что какой-то прорицатель с Кауаи хочет разыскать нас, и приказал бабушке увезти меня на остров Гавайи. Так я оказалась в Пали-ули, где встретила вас, мои сестры.

Глава двадцать шестая

Выслушав рассказ Лаиэ-и-ка-ваи, прорицатель больше не сомневался, что перед ним та, которую он искал. Но он хотел, чтобы бог подтвердил его правоту, поэтому он отошел в сторонку и стал молить своего бога подать ему какой-нибудь знак.

Потом он пошел спать, а когда заснул, бог явился к нему и подтвердил, что Лаиэ-и-ка-ваи сказала правду:

— Пришло время исполнить твое желание, избавить тебя от тягостных поисков. Она здесь. Это та, которая рассказала тебе о своей жизни. Ее ты искал. Вставай, возьми свои дары, сложи их перед ней и восславь ее именем твоего бога. Но потом не мешкай и ночью же отвези ее вместе с сестрами на Кауаи. Пусть они живут на утесе Хаэна, что в Хоно-пу-ваи-акуа.

Прорицатель проснулся, встал, взял свинью и петуха и преподнес их Лаиэ-и-ка-ваи, сказав:

— Счастлив я, госпожа моя, что мой бог указал мне на тебя, потому что я долго искал тебя, желая получить от тебя благословение. Я молю тебя, моя госпожа, позаботься о моих костях, и пусть все твои потомки не забывают о них.

— Отец, — отвечала Лаиэ-и-ка-ваи, — миновали дни моего благополучия, Вака бросила меня, но, если вернутся ко мне честь и добрая слава, я не оставлю тебя.

Прорицатель сделал, как приказал ему бог. В ту же ночь он отплыл на Кауаи и поселился в Хоно-пу-ваи-акуа.

Долго жил прорицатель со своими дочерьми в Хоно-пу-ваи-акуа. Но однажды он, по обычаю прорицателей, отправился в путешествие.

Путешествуя, как велел ему долг прорицателя, Хулу-маниани пришел в Ваи-луа. Слушайте все! Там собрались все девственницы Кауаи, дочери вождей и других могущественных людей острова пришли по приказанию Аи-вохи-купуа, чтобы он выбрал себе в жены ту, которая понравится ему больше других.

Прорицатель вошел в середину толпы, — слушайте все! — когда девушки уже стояли перед вождем.

— Отчего тут столько народу? — спросил Хулу-маниани одного из жителей Ваи-луа. — Отчего девушки стоят перед вождем?

— Они пришли сюда по приказанию Аи-вохи-купуа. Двух из них, которые ему понравятся, вождь сегодня возьмет в жены вместо Поли-аху и Хина-и-ка-маламы, — ответил тот.

— О вожди! — крикнул тогда, выйдя вперед, Хулу-маниани. — Мудр наш вождь, что решил взять в жены девушку, которая ему понравится, однако среди этих девушек нет достойной занять место Поли-аху и Хина-и-ка-маламы. Если бы они могли сравниться красотой хотя бы с одним левым бедром любой из моих дочерей, тогда другое дело. Славные девушки собрались здесь, но всем им далеко до моих дочерей.

Злобно крикнул Аи-вохи-купуа:

— Не знали мы, что у тебя есть дочери!

И все вожди, которые привели к Аи-вохи-купуа своих дочерей, смотрели теперь на Хулу-маниани, как на заклятого врага.

— Разве не я, не щадя моих сил, искал повсюду владычицу Гавайев? — отвечал прорицатель на злые слова вождя. — Теперь она стала моей дочерью, и ее сестры тоже стали моими дочерьми. Если явится сюда моя дочь, если станет она посреди моря, волны придут в смятение, а если ступит она на землю — поднимется ветер, солнце скроется с глаз, польет дождь, ударит гром, сверкнет молния, дрогнут горы, вода хлынет на землю и пожелтеет океан, если явится сюда моя дочь и госпожа.

Всех, кто был в Ваи-луа, испугали слова прорицателя, а те, кто привел в Ваи-луа своих дочерей, сильно разгневались.

Они стали уговаривать вождя посадить прорицателя в тюрьму[60], где были одни преступники.

Долго уговаривали они вождя, и он решил держать прорицателя в тюрьме до самой его смерти.

В ту же ночь, перед утренней зарей, прорицатель воззвал к своему богу, и, едва показались первые лучи солнца, дверь отворилась, и прорицатель, никем не замеченный, вышел на волю.

Поутру вождь послал иламуку поглядеть, что сталось с прорицателем.

— Эй, Хулу-маниани! — крикнул иламуку. — Хулу-маниани! Эй, прорицатель! Эй, ты живой или мертвый?

Трижды взывал иламуку к прорицателю, и трижды ответом ему было молчание.

— Прорицатель умер, — сказал иламуку Аи-вохи-купуа.

Тогда в хеиау стали готовиться к церемонии каувила и жертвоприношениям. Вождь приказал старшему служителю хеиау положить тело прорицателя на жертвенник перед алтарем.

Прорицатель был уже далеко, когда он услышал приказание вождя, но ночью он возвратился, обернул тапой стебель банана, как оборачивают мертвое тело, положил его на то место, где недавно лежал сам, и только после этого вернулся к дочерям. Он рассказал им о своих злоключениях и накануне дня жертвоприношения вместе с Лаиэ-и-ка-ваи и ее сестрами взошел на борт двойного каноэ.

Наступило утро, на которое была назначена церемония каувила, и старший служитель хеиау пошел за телом прорицателя, а оно — слушайте все! — было аккуратно завернуто в тапу. Служитель поднял его и отнес в святилище.

Незадолго до того часа, когда тело прорицателя должно было быть возложено на жертвенник, множество народу во главе с Аи-вохи-купуа пришло поглядеть, как принесут и положат возле жертвенника тело прорицателя, а на самом деле — стебель банана. Вождь взошел на ануу.

— Снимите тапу, — приказал вождь, — и положите тело на жертвенник.

Когда сняли тапу, все увидали стебель банана, а не тело прорицателя.

— Это банан! — закричал вождь. — А где прорицатель?

Вождь разгневался на смотрителя тюрьмы, откуда прорицателя освободил его бог. Все приближенные вождя были призваны на суд. Но пока вождь судил их, в устье реки Ваи-луа показалось двойное каноэ. Это приплыл прорицатель с дочерьми.

На одном каноэ стоял прорицатель, на другом сестры Аи-вохи-купуа, а посредине, на возвышении, соединяющем оба каноэ, стояла Лаиэ-и-ка-ваи в окружении пулоулоу, священных символов вождей.

В это время поднялся ветер, скрылось солнце, возмутилось море, желтым стал океан, реки обратились вспять и, остановившись в своем начале, перестали стекать в море. Прорицатель взял пау Лаиэ-и-ка-ваи и бросил ее на берег; тотчас ударил гром, разрушилось святилище и рассыпался жертвенник.

Устрашенные знамениями, Аи-вохи-купуа и все остальные смотрели на стоявшую на возвышении Лаиэ-и-ка-ваи, окруженную пулоулоу, и кричали:

— О прекрасная женщина! О прекрасная женщина! Прекрасная женщина с царственной осанкой!

Люди бросились бежать к морю, они падали и топтали друг друга, желая получше разглядеть Лаиэ-и-ка-ваи.

— Твои приближенные не виноваты перед тобой, — крикнул вождю прорицатель. — Не они, а мой бог спас меня, как спасал меня всегда. Вот моя владычица. Я говорил тебе правду, вот моя дочь и госпожа, которую я искал повсюду, она сохранит мои кости.

Когда Аи-вохи-купуа увидал Лаиэ-и-ка-ваи, у него сильно забилось сердце, и он замертво упал на землю.

Придя в себя, он приказал привести к нему прорицателя и его дочь. Он хотел просить ее занять место Поли-аху и Хина-и-ка-маламы.

Его слуга пошел к прорицателю и передал ему приказание вождя.

Тогда прорицатель сказал ему:

— Иди и скажи твоему вождю и моему господину, что моя дочь никогда не станет его женой, потому что Лаиэ-и-ка-ваи — владычица всех островов.

Слуга пошел к вождю, а прорицатель с дочерьми отправился в обратный путь, больше его в Ваи-луа не видели. Прорицатель с дочерьми возвратился в Хоно-пу-ваи-акуа и вновь зажил в мире и покое.

Глава двадцать седьмая

В этой главе мы расскажем о том, как Ка-хала-о-мапу-ана встретилась с Ка-онохи-о-ка-ла, Глазом солнца, нареченным мужем Лаиэ-и-ка-ваи, и вернулась обратно.

Наказав сестрам, как им следует жить без нее, Ка-хала-о-мапу-ана начала готовиться к путешествию.

С первыми лучами солнца Ка-хала-о-мапу-ана встретилась с Киха-нуи-лулу-моку, и они поплыли через океан в Ке-алохи-лани. Через четыре месяца и десять дней добрались они до Ке-алохи-лани, но, когда они добрались туда, хранителя богатств Ка-онохи-о-ка-ла, и его главного советника Моку-келе-Кахики там не оказалось.

Дважды десять дней ждали они, когда Моку-келе-Кахики придет с огорода[61].

Моку-келе-Кахики вернулся в то время, когда ящер спал в доме, и одна его голова занимала весь просторный дом Моку-келе-Кахики, а туловище и хвост оставались в воде.

Моку-келе-Кахики испугался и улетел в Нуу-меа-лани, где жил великий купуа Ка-эло-и-ка-малама, охранявший священные границы у Столбов Таити, где скрывался ото всех Ка-онохи-о-ка-ла.

Моку-келе-Кахики рассказал Ка-эло-и-ка-маламе об огромном ящере, и тогда Ка-эло-и-ка-малама вместе с Моку-келе-Кахики полетели вниз из Нуу-меа-лани — земли, плавающей в небесах.

Они приближались к дому Моку-келе-Кахики, и Киха-нуи-лулу-моку так сказал Ка-хала-о-мапу-ане:

— Когда они будут совсем близко, я заброшу тебя на шею Ка-эло-и-ка-маламе. Он спросит тебя, зачем ты явилась к ним, и ты все расскажешь ему.

Вскоре Моку-келе-Кахики и Ка-эло-и-ка-малама изо всех сил заколотили в дверь дома. Ящер, выглянув наружу, увидал Ка-эло-и-ка-маламу, и в руках у него была палица Ка-пахи-эли-хонуа — Нож-что-режет-зем-лю — двадцати саженей[62] в длину, поднять которую было под силу лишь четверым мужчинам, а Ка-эло-и-ка-малама небрежно вертел ею и тогда Киха-нуи-лулу-моку подумал: «Этак он убьет меня».

Киха-нуи-лулу-моку вытащил хвост из воды, и море заволновалось, волны сначала поднялись выше самых высоких гор, потом, как это бывает в месяц Каулуа, с силой рухнули вниз, морская пена скрыла солнце и коралловый песок посыпался на землю.

Моку-келе-Кахики и Ка-эло-и-ка-малама испугались и бросились прочь, но Киха-нуи-лулу-моку успел все же подбросить Ка-хала-о-мапу-ану вверх, и она упала на шею Ка-эло-и-ка-маламе.

— Ты чья дочь?[63] — спросил ее Ка-эло-и-ка-малама.

— Ка-эло-и-ка-маламы и Моку-келе-Кахики, которые охраняют священные границы Кахики, — отвечала Ка-хала-о-мапу-ана.

— Дитя мое, зачем ты пришла сюда?

— Я ищу того, кто живет на Небесах.

— Кого же ты ищешь?

— Я ищу Ка-онохи-о-ка-ла, — отвечала Ка-хала-о-мапу-ана, — священного сына Ка-эло-и-ка-маламы и Моку-келе-Кахики.

— Зачем он тебе?

— Я хочу, чтоб он стал мужем принцессы Лаиэ-и-ка-ваи, нашей госпожи, — отвечала Ка-хала-о-мапу-ана.

— Кто ты? — вновь спросили они.

— Ка-хала-о-мапу-ана, младшая дочь Моана-лиха-и-ка-ваокеле и Лау-киэле-улы[64].

Когда Моку-келе-Кахики и Ка-эло-и-ка-малама убедились, что она их дочь, они сняли ее с шеи Ка-эло-и-ка-маламы и коснулись ее носа.

Моку-келе-Кахики и Ка-эло-и-ка-малама были братьями Лау-киэле-улы, матери Аи-вохи-купуа.

— Мы покажем тебе дорогу наверх, — сказал Ка-эло-и-ка-малама.

Десять дней шли они, прежде чем достигли места, где Ка-хала-о-мапу-ане предстояло подняться еще выше.

— Эй, Ланалана-нуи-аи-макуа! — крикнул Ка-хала-и-ка-малама. — Великий паук! Спусти вниз лестницу! Нам грозит беда!

Великий паук тотчас выбросил нить и стал плести паутину.

Напоследок Ка-эло-и-ка-малама так наказал Ка-хала-о-мапу-ане:

— Ты поднимешься наверх и увидишь на огороде[65] одинокий дом. Знай, что ты уже в Каха-каэкаэа и живет там Моана-лиха-и-ка-ваокеле.

— Ты увидишь старика с длинными седыми волосами, и это будет Моана-лиха-и-ка-ваокеле. Но торопись, стоит ему заметить тебя первым, не миновать тебе смерти.

— Жди, когда он заснет. Если он будет сидеть, опустив голову, знай, он не спит. Но увидишь, что он поднял голову, знай, он заснул, и, тогда иди к нему, но только с подветренной стороны, смело забирайся ему на грудь, крепко хватай его за бороду и кричи:

О Моана-лиха-и-ка-ваокеле!

К тебе пришла твоя дочь,

Дитя Лау-киэле-улы,

Дитя Моку-келе-Кахики,

Дитя Ка-эло-и-ка-маламы!

О старший брат моей матери,

О матушка, моя матушка,

Моя и старших моих сестер,

И моего старшего брата Аи-вохи-купуа,

Зренье дайте мне, зренье небесное —

Ясное, дальнее, мудрое,

Дайте мне силу небес и свободу небес!

О брат мой, взываю к тебе!

Услышь меня, встань, подымись!

— Зови его, сколько понадобится, — продолжал Ка-эло-и-ка-малама. — Потом он спросит, зачем ты пришла, и тогда отвечай ему.

Если по пути наверх тебя окатит холодным дождем, знай, это проделки твоего отца. Если ты будешь замерзать, не бойся, лезь выше. Если почувствуешь диковинный запах, знай, это твоя мать, это ее запах и все хорошо, ты почти у цели. Не останавливайся, лезь выше. Солнце будет жечь тебя своими лучами, но пусть не пугает тебя горячее дыхание солнца, иди вперед, пока не войдешь в тень луны, и тогда тебе не страшна смерть, ибо ты в Каха-каэкаэа.

Ка-эло-и-ка-малама умолк, и Ка-хала-о-мапу-ана стала карабкаться наверх. Вечером ее окатил холодный дождь, и она подумала: «Это мой отец». Всю ночь до самого утра Ка-хала-о-мапу-ана чувствовала запах киэле и думала: «Это моя мать». Днем нещадно палило солнце, и она думала: «Это мой брат».

Ка-хала-о-мапу-ане не терпелось поскорее добраться до лунной тени, и когда вечером она укрылась в ней, то очень обрадовалась — она дошла до небесной страны Каха-каэкаэа.

Было это ночью. Ка-хала-о-мапу-ана увидела большой дом. Она подошла к нему поближе с подветренной стороны. Слушайте! Моана-лиха-и-ка-ваокеле еще не спал. Девушка не забыла наказ Ка-эло-и-ка-маламы и, отойдя подальше, принялась ждать, но Моана-лиха-и-ка-ваокеле никак не засыпал.

Лишь на утренней заре, когда Ка-хала-о-мапу-ана вновь подошла поближе, она увидала, что лицо Моана-лиха-и-ка-ваокеле поднято вверх, и тогда она, не мешкая, бросилась к отцу, ухватила его за бороду и стала звать его, как учил ее Ка-эло-и-ка-малама.

Моана-лиха-и-ка-ваокеле проснулся и почувствовал, что кто-то крепко держит его за бороду, в которой была вся его сила. Он хотел стряхнуть с себя Ка-хала-о-мапу-ану, но она крепко держалась за его бороду! Так и этак крутился Моана-лиха-и-ка-ваокеле, пока совсем не задохнулся.

— Ты чья дочь? — спросил он Ка-хала-о-мапу-ану, отдышавшись.

— Твоя, — отвечала Ка-хала-о-мапу-ана.

— Как зовут твою мать?

— Лау-киэле-ула.

— А тебя как зовут?

— Ка-хала-о-мапу-ана.

— Отпусти мою бороду, — сказал тогда Моана-лиха-и-ка-ваокеле. — Ты и вправду моя дочь.

Ка-хала-о-мапу-ана отпустила его бороду, тогда Моана-лиха-и-ка-ваокеле посадил Ка-хала-о-мапу-ану к себе на колени и принялся причитать над нею. Попричитав немного, он спросил:

— Зачем ты пришла ко мне?

— Я ищу того, кто живет на Небесах.

— Кого ты ищешь?

— Ка-онохи-о-ка-ла.

— Зачем он тебе нужен?

— Я хочу, чтобы мой брат и господин стал мужем владычицы Гавайев Лаиэ-и-ка-ваи, нашей высокородной подруги и заступницы.

И она рассказала отцу все про Аи-вохи-купуа и Лаиэ-и-ка-ваи.

— Не мое согласие тебе надо, а согласие твоей матери, — сказал ей Моана-лиха-и-ка-ваокеле. — Она заботится о Ка-онохи-о-ка-ла и живет в священном доме, который и для меня табу. Когда у твоей матери наступают нечистые дни, она приходит ко мне, потом опять покидает меня и уходит в дом к вождю. Оставайся здесь и жди, когда придет твоя мать, ты расскажешь ей, зачем пришла сюда.

Минуло семь дней.

— Приближается день, когда сюда придет твоя мать, — сказал Моана-лиха-и-ка-ваокеле Ка-хала-о-мапу-ане, — поэтому сегодня ночью иди в хале-пеа и ложись там спать. Утром она войдет в дом, а там — ты, но она все равно никуда не сможет уйти, пока опять не станет чистой. Она спросит тебя, зачем ты пришла, и ты расскажи ей все, что рассказала мне.

В ту ночь Моана-лиха-и-ка-ваокеле отослал Ка-хала-о-мапу-ану спать в хале-пеа.

Глава двадцать восьмая

Рано утром пришла Лау-киэле-ула и увядала в хале-пеа спящую Ка-хала-о-мапу-ану, но она не могла уйти, потому что в нечистые дни только этот дом был открыт для нее.

— Кто ты, злодейка, обидчица моя? Как осмелилась ты прийти сюда? — спросила хозяйка дома.

— Я — Ка-хала-о-мапу-ана, — отвечала девушка, — последний плод твоего чрева.

— О горе мне! — воскликнула ее мать. — Иди к отцу. Я не могу сейчас говорить с тобой, но мы еще встретимся.

Ка-хала-о-мапу-ана возвратилась к отцу, и он спросил ее:

— Что сказала тебе твоя мать?

— Велела мне оставаться с тобой, пока она не очистится, а потом обещала прийти ко мне.

Минуло три дня, и Моана-лиха-и-ка-ваокеле так сказал дочери:

— Послушай меня! Завтра до рассвета иди к озерку, в котором твоя мать будет мыться, и сядь возле него. Сиди и не показывайся, а когда она прыгнет в воду и поплывет под водой, тогда беги, хватай ее юбку и запачканную тапу и возвращайся быстрее сюда. Она искупается, вернется за тапой — а ее нет. Тогда она подумает, будто я взял ее, и придет сюда. Тут ты можешь просить у нее все, что хочешь.

Сначала вы с нею немного поплачете, а потом она спросит тебя, не я ли взял ее тапу. Ты скажешь ей, что она у тебя, и Лау-киэле-ула устыдится того, что осквернила тебя. Она захочет тебя вознаградить, спросит, чего ты хочешь, и ты ей все скажешь. Ты увидишь своего брата, мы оба увидим его, ведь и мне удается это не чаще одного раза в год, когда он, едва выглянув из дома, тут же прячется обратно.

На другой день Ка-хала-мапу-ана проснулась задолго до рассвета и пошла к озерку, как ей сказал отец.

Придя туда, она спряталась возле самого берега, а вскоре появилась Лау-киэле-ула и, сняв грязную тапу, прыгнула в воду.

Как ей было сказано, Ка-хала-о-мапу-ана схватила тапу и бегом вернулась к отцу.

Прошло немного времени, примчалась разъяренная Лау-киэле-ула, но отца нигде не было, только дочь ждала ее в хале-пеа.

— Эй, Моана-лиха-и-ка-ваокеле, отдай мне грязную тапу, я вымою ее в озере.

Никто не ответил Лау-киэле-уле. Трижды взывала она к Моана-лиха-и-ка-ваокеле, и трижды он не отвечал ей. Тогда она заглянула в дом, где, прикрыв голову чистой тапой, Ка-хала-о-мапу-ана притворялась спящей.

— О Моана-лиха-и-ка-ваокеле, — взмолилась Лау-киэле-ула, — отдай мне оскверненную тапу, я вымою ее в озере.

— О моя мать и повелительница, его тут нет, — делая вид, что Лау-киэле-ула разбудила ее, отвечала ей Ка-хала-о-мапу-ана. — Я одна в доме, и твоя тапа у меня, вот она.

— О горе мне, моя повелительница! — воскликнула Лау-киэле-ула, обнимая дочь. — Стыдно мне, что ты взялась стеречь мою оскверненную тапу. Чем мне вознаградить тебя за то зло, которое я причинила тебе, моя госпожа? — И она заплакала. — Зачем ты пришла сюда?

— Я пришла за моим старшим братом, — отвечала Ка-хала-о-мапу-ана. — Я хочу, чтобы он взял в жены владычицу великих Гавайев, нашу заступницу Лаиэ-и-ка-ваи, которая пожалела нас, когда наш брат Аи-вохи-купуа бросил нас одних. Если мы не воздадим принцессе за ее доброту, позор падет на нас. Поэтому позволь моему брату сойти вместе со мною на землю и привести в свой дом Лаиэ-и-ка-ваи.

— Ты сберегла мою грязную тапу, и я не могу тебе отказать, — сказала Лау-киэле-ула. — Приди сюда кто-нибудь другой, он ушел бы ни с чем, но ко мне пришла ты, и я не буду удерживать здесь твоего брата.

Твой брат говорит, что любит тебя больше других сестер, и всегда вспоминает тебя. Пойдем, ты увидишь своего брата.

— Нет, подожди немного, — продолжала Лау-киэле-ула, — я кликну птицу-стражницу, чтоб она отнесла нас к священным границам Кахики.

Так молвила Лау-киэле-ула:

О Халулу,

Живущая на краю небес,

Птица всевидящая, солнца помощница!

Вновь потеплело в Ке-алохи-лани.

Это птица всевидящая закрыла дорогу дождю.

Высохли реки в Нуу-меа-лани.

Это птица всевидящая прогнала в океан

Пышные облака и грозовые тучи.

Дрожит Каха-каэкаэа.

О Халулу из высокого рода,

Рода, подобного скале на равнине,

Далекий остров, туманом укрытый,

Месяц дождей среди месяцев зноя.

О Халулу из высокого рода вождей,

Живущих на священном краю небес,

Посмотри,

Дитя небесных вождей ждет тебя,

Приди,

Отнеси ее к Авакеа.

Услыхав зов Лау-киэле-улы, Халулу опустила вниз крылья, хотя тело ее оставалось наверху. Лау-киэле-ула и Ка-хала-о-мапу-ана уселись на крылья птицы, и она отнесла их к птице Авакеа, что означает полдень, к Авакеа, отворяющей дверь, за которой жил Ка-онохи-о-ка-ла.

Грозовые тучи закрывали вход в дом вождя.

Тогда Лау-киэле-ула приказала Авакеа:

— Очисти нам дорогу к вождю!

Авакеа напустила на тучи зной, и они растаяли.

Лау-киэле-ула и Ка-хала-о-мапу-ана увидели — слушайте все! — вождя, который спал в самом глазу солнца, в нестерпимом пекле, отчего и звали его Ка-онохи-о-ка-ла, Глаз Солнца.

Лау-киэле-ула взяла в руки солнечный луч, и вождь проснулся. Ка-хала-о-мапу-ана посмотрела на брата и увидела, что глаза его сверкают, как молнии, а кожа и тело похожи на раскаленную печь для плавки железа[66].

— О мой небесный сын! — вскричала Лау-киэле-ула. — Твоя сестра Ка-хала-о-мапу-ана, твоя любимая сестра пришла к тебе!

От этих слов вождь совсем проснулся и сделал Лау-киэле-уле знак глазами, чтобы она позвала стражей тени.

Лау-киэле-ула молвила так:

О луна, большая и светлая,

О звезда, мерцающая над Каи-алеа,

Слушайте!

Высокий вождь велит

Стражам тьмы явиться к нему.

В то же мгновение явились стражи тени и стали впереди вождя. Слушайте все! Уменьшился зной.

Когда пришли стражи тени, вождь кликнул сестру и сам пошел ей навстречу и заплакал над нею, потому что его уста онемели от любви к младшей сестре и долгой разлуки с нею.

Потом они перестали плакать, и Ка-онохи-о-ка-ла спросил Ка-хала-о-мапу-ану:

— Ты чья дочь?

— Моку-келе-Кахики, и Ка-эло-и-ка-маламы, и Моана-лиха-и-ка-ваокеле от Лау-киэле-улы.

Потом он спросил ее:

— Зачем ты пришла ко мне?

Тогда Ка-хала-о-мапу-ана рассказала брату все, как рассказала отцу и матери.

— Лау-киэле-ула, согласна ли ты, — спросил, обернувшись к матери, вождь, — чтобы я взял в жены эту женщину?

— Я уже дала согласие твоей сестре. Однако знайте, осмелься прийти сюда кто-то другой, не твоя сестра, ему бы не поздоровилось. Дай согласие твоей младшей сестре, потому что ты проложил тропу, а она закрыла ее[67], никого не было до тебя, никого не было после нее.

Так сказала их мать.

Заручившись ее согласием, Ка-онохи-о-ка-ла стал расспрашивать сестру о брате и других сестрах.

— Мой брат Аи-вохи-купуа плохо обошелся с нами, его сестрами, — сказала Ка-хала-о-мапу-ана. — Не по нраву ему пришлась наша верность женщине, из-за которой я пришла к тебе. Когда он в первый раз отправился за ней, то ни с чем возвратился домой, и потому попросил нас плыть с ним на Гавайи. Там он повел нас в глубь острова через непроходимый лес к тому месту, где вместе с бабушкой жила Лаиэ-и-ка-ваи. Велико было наше удивление, когда мы увидали дом Лаиэ-и-ка-ваи из желтых перьев птицы оо.

Первой пошла к Лаиэ-и-ка-ваи Маиле-хаи-вале, но Лаиэ-и-ка-ваи отказала ей. Потом пошла Маиле-калу-хеа, и ей отказала принцесса. Потом Маиле-лау-лии, но Лаиэ-и-ка-ваи и ей отказала. Напрасно ходила к принцессе и Маиле-пахака. Всем она отказала. Одна я не ходила к Лаиэ-и-ка-ваи, не просила ее быть женой нашего брата. Тогда он разгневался и уплыл домой, а нас оставил в лесу.

Когда он бросил нас одних, мы пошли было за ним, но он еще сильнее разгневался на нас.

И мы возвратились туда, куда он сам привел нас, в Пали-ули, и Лаиэ-и-ка-ваи была нашей заступницей, пока я не отправилась за тобой. Вот как мы жили.

Ка-онохи-о-ка-ла рассердился на Аи-вохи-купуа и так сказал Ка-хала-о-мапу-ане:

— Возвращайся к твоим сестрам и Лаиэ-и-ка-ваи. Лаиэ-и-ка-ваи будет моей женой. Ждите меня. Но когда дождь зальет землю, я еще буду здесь.

Когда подымутся океанские волны и белым коралловым песком покроют берег, я буду здесь. Когда ветер будет стегать воздух, а потом утихнет на десять дней, когда ударит гром, но не пойдет дождь, и тогда я буду еще в Каха-каэкаэа.

Когда же вновь трижды ударит гром, но дождя не будет, тогда знайте, что я покинул священные границы у Столбов Кахики и отправился в Ке-алохи-лани, где я оставлю мое божественное тело, чтобы прийти к вам в обличье земного мужчины, но моя божественная природа, мое великое табу останутся.

После этого будьте внимательны! Когда ударит гром, пойдет дождь, подымется океан и зальет землю, засверкают молнии, туман опустится на землю и появится радуга, когда над океаном подымется розоватое облако и на целый месяц уйдет плохая погода, и тучи рассеются, знайте: едва займется заря, я буду уже на спине горы.

Ждите меня. На заре я покину вершину горы, и вы увидите меня в самом центре солнца, и засияет гало вокруг божественного глаза.

Но и тогда мы еще не встретимся, а встретимся, когда наступят вечерние сумерки и взойдет луна, в ночь полнолуния я приду к моей жене. Лаиэ-и-ка-ваи станет моей женой, а потом я воздам по заслугам всем, кто причинил вам зло.

Теперь же возьми мой знак, мою радугу, и отнеси ее Лаиэ-и-ка-ваи. По ней я узнаю мою жену.

Ка-хала-о-мапу-ана выслушала вождя и покинула Каха-каэкаэа. Той же дорогой спустя месяц вернулась она к Киха-нуи-лулу-моку и коротко сказала ему:

— Мы получили то, за чем шли сюда.

Она вошла в пасть Киха-нуи-лулу-моку, и они поплыли через океан, и плыли обратно ровно столько дней, сколько плыли в первый раз.

Явившись в Олаа, они не нашли там Лаиэ-и-ка-ваи. Ящер обнюхал весь остров Гавайи, но ни Лаиэ-и-ка-ваи, ни сестер Ка-хала-о-мапу-аны там не было. Тогда они отправились на Мауи, но и там ящер не учуял Лаиэ-и-ка-ваи.

Не было Лаиэ-и-ка-ваи ни на Кахоолаве, ни на Ланаи, ни на Молокан. Тогда ящер и Ка-хала-о-мапу-ана поплыли на Кауаи, там ящер обнюхал берег — никого, тогда он стал нюхать горы и нашел Лаиэ-и-ка-ваи в Хоно-пу-ваи-акуа, куда он и перенес Ка-хала-о-мапу-ану.

Лаиэ-и-ка-ваи и ее сестры, увидав Ка-хала-о-мапу-ану, очень обрадовались. Прорицатель же видел младшую сестру в первый раз, а ящер обычно всех повергал в ужас. Но страх его скоро прошел, недаром он был прорицателем.

Одиннадцать месяцев, десять дней и четыре дня прошли с того дня, как Ка-хала-о-мапу-ана покинула Лаиэ-и-ка-ваи и сестер, и до того дня, как она вернулась к ним из Ке-алохи-лани.

Глава двадцать девятая

Ка-хала-о-мапу-ана возвратилась из Ке-алохи-лани и рассказала Лаиэ-и-ка-ваи и сестрам обо всем обыкновенном и необыкновенном, с чем встретилась в пути, что видела и слышала с тех пор, как рассталась с ними.

Когда же она передала Лаиэ-и-ка-ваи наказ Ка-онохи-о-ка-ла, Лаиэ-и-ка-ваи так сказала ей и другим сестрам:

— О мои друзья, Ка-хала-о-мапу-ана передала мне наказ вашего брата и моего мужа, и дурное предчувствие стало тяготить меня. Велико мое изумление! Я-то думала, что он простой человек, а ваш брат — могущественный бог! Когда я думаю о том, как увижу его, хоть и желанна мне встреча с ним, я боюсь, что умру от страха раньше, чем он придет к нам.

— Не бог он, — отвечали ей сестры. — Он человек, подобный нам, правда, он похож на бога и природой своей, и видом своим. Он был первенцем у наших отца с матерью, и они любили его превеликой любовью, оттого дали ему ману, которой нет у нас, а есть еще только у Ка-хала-о-мапу-аны. Лишь им двоим дана мана. Не бойся его, хоть он и останется вождем-табу, но, когда он придет к нам, ты увидишь человека, подобного нам.

Ка-хала-о-мапу-ана еще не возвратилась, и целый месяц оставался до ее возвращения, но прорицатель уже провидел, что случится в будущем, и он так сказал своим дочерям:

— Благодать сойдет на нас с небес, когда наступит время полной луны. Ударит гром среди ясного неба, потом еще раз ударит гром во время ливня, и тогда все, кто здесь живет, увидят дождь и молнию, бурю на океане и потоп на земле, мглу, туман и дождь над океаном и сушей и потоп, за которым придет ураган.

Потом кончится дождь, и это будет время полной луны, и тогда еще в сумерках, едва лучи солнца коснутся горных вершин, все живущие на земле увидят юношу, он будет сидеть внутри глаза Солнца, как и положено сыну моего бога. Потом великое разрушение познает земля, и все кичливые и заносчивые будут низринуты с нее, а для нас и наших детей наступит благоденствие.

Пророческие речи Хулу-маниани удивили сестер. Откуда может он знать такое, если ему неизвестно даже, почему нет с ними их младшей сестры, которую они с нетерпением ждут.

Будучи прорицателем, Хулу-маниани имел право сообщить о том, что должно случиться, всем жителям Кауаи.

Прежде чем покинуть дочерей, он так сказал им:

— Дочери мои, вот вам мой наказ, потому что я покидаю вас ненадолго, я иду рассказать людям то, что рассказал вам, а потом я вернусь. Живите здесь, ибо так указал мне мой бог, живите в чистоте, пока не исполнится мое пророчество. — Прорицатель ушел, как и было им предрешено, и явился к вождям и другим могущественным людям острова на то место, где они собирались, и там он возвестил им, что увидел в будущем.

Он пришел к Аи-вохи-купуа и сказал:

— Подыми лепа вокруг твоего жилища и приведи сюда всех, кого ты любишь.

Великое разрушение скоро придет на землю, такого разрушения еще никто не видел, никому не будет от него спасения.

Перед тем, как прийти, тот, кто владеет могущественной маной, подаст знак, но гибель ждет не простых людей, а лишь тебя и твоих сородичей. Вожди падут перед ним ниц[68], и он покарает тебя.

Однако если ты послушаешься меня, то сумеешь спастись, но не медли.

Но Аи-вохи-купуа прогнал прорицателя с глаз долой.

Так прорицатель говорил вождям Кауаи, и те из их, которые послушались его, были спасены.

Пришел он и к Ке-калукалу-о-кеве, возле которого собрались и его жена, и приближенные.

То же, что сказал он Аи-вохи-купуа, сказал он и Ке-калукалу-о-кеве, и Ке-калукалу-о-кева поверил ему.

Лишь Вака не пожелала слушать Хулу-маниани.

— Если какой-то бог придет к нам и принесет разрушение, — сказала она, — то у меня тоже есть бог, и он спасет меня и моих сородичей.

При этих словах Ваки прорицатель повернулся лицом к вождям и сказал:

— Не слушайте Ваку, ибо грядет великое разрушение. Подымите немедля лепа вокруг дома и пусть все соберутся здесь, а кто не верит мне, пусть погибнет в день великого разрушения.

Придет день, и старухи падут к ногам юноши, который владеет великой маной, они будут молить его о жизни, но напрасными будут их мольбы, потому что не поверили они слову прорицателя.

Ке-калукалу-о-кева знал, что все пророчества Хулу-маниани всегда сбывались, поэтому он не стал слушать советов Ваки.

Когда прорицатель ушел, Ке-калукалу-о-кева поднял лепа вокруг своего дома, как наказывал прорицатель.

Прорицатель обошел весь остров и возвратился к своим дочерям.

Хулу-маниани рассказал людям, что ждет их в будущем, потому что он любил их, и возвратился в Хоно-пу-ваи-акуа к своим дочерям в тот самый день, когда там появилась Ка-хала-о-мапу-ана, о чем мы рассказывали в предыдущей главе.

Глава тридцатая

Десять дней минули с тех пор, как Ка-хала-о-мапу-ана возвратилась из Ке-алохи-лани, и Ка-онохи-о-ка-ла подал первый из обещанных знаков.

Пять дней подряд знаки появлялись один за другим, а на шестой день ударил гром, полил дождь, на океане поднялись волны и затопили землю, засверкали молнии, туман опустился на землю, потом появилась радуга и розоватое облако стало над океаном.

— Дочери мои, — сказал тогда прорицатель, — пришло время моего пророчества.

И дочери ответили ему:

— Как раз о твоем пророчестве шла между нами речь. Еще не было с нами Ка-хала-о-мапу-аны, когда ты сказал нам, что ожидает вождей Кауаи, а потом возвратилась она и сказала нам то же, что и ты.

Сказала Лаиэ-и-ка-ваи:

— Изумление мое велико, и я вся дрожу, потому что не знаю, как мне прогнать страх.

— Не бойся и не удивляйся. Мы возвысимся и не будет на Гавайях никого могущественнее нас. Ты станешь нашей правительницей, а твои обидчики будут изгнаны отсюда, и не будут они больше вождями, — ответил прорицатель.

— Я презрел опасности и усталость и пошел за тобою, — продолжал он, — потому что я и мое потомство, которое будет моим через тебя, будем благоденствовать.

Целый месяц стояла на земле плохая погода, и это был последний знак великого вождя. Рано утром, когда лучи солнца поднялись над горами, все увидели Ка-онохи-о-ка-ла, который сидел в палящем солнечном жару, а вокруг него сиял радужный круг, блестели радуги и шел кровавый дождь.

Радостными криками приветствовали жители Кауаи любимого сына Моана-лиха-и-ка-ваокеле и Лау-киэле-улы, великого вождя Каха-каэкаэа и Нуу-меа-лани.

— Глядите! — кричали жители Кауаи. — Глядите! Вот он, возлюбленный бог Хулу-маниани! Велик наш прорицатель Хулу-маниани! Дай нам жизнь!

Так они кричали с утра до позднего вечера, пока не охрипли. Когда же жители Кауаи, охрипшие во имя Ка-онохи-о-ка-ла, могли лишь махать руками и головами, Ка-онохи-о-ка-ла посмотрел на землю и увидал — слушайте все! — Лаиэ-и-ка-ваи в радужных одеждах, которые Ка-хала-о-мапу-ана принесла ей в дар от брата. По этим одеждам Ка-онохи-о-ка-ла узнал Лаиэ-и-ка-ваи, предназначенную ему в жены.

В вечерних сумерках, когда круглая желтая луна еще только поднималась в небо, Ка-онохи-о-ка-ла пришел в жилище прорицателя.

Когда он вошел, его сестры и прорицатель стали на колени, потом простерлись ниц перед Ка-онохи-о-ка-ла.

Лаиэ-и-ка-ваи тоже хотела было опуститься на колени, но Ка-онохи-о-ка-ла увидел это и закричал:

— О моя жена и повелительница! О Лаиэ-и-ка-ваи! Не преклоняй предо мной колена, ибо мы с тобой равны.

— Мой господин, велико мое изумление, велик мой страх перед тобой. Коли желаешь ты взять мою жизнь, бери ее, ибо никогда раньше не доводилось мне видеть столь могущественного вождя, — отвечала ему Лаиэ-и-ка-ваи.

— Не затем я шел к тебе, чтобы погубить тебя. Когда моя сестра пришла ко мне, я дал ей знак для тебя, чтобы я мог при встрече узнать тебя, мою жену, и теперь я пришел к тебе, потому что хочу сдержать слово, которое я дал моей сестре, — сказал Ка-онохи-о-ка-ла.

Тут сестры и прорицатель радостно закричали:

— Амама! Амама! Амама! Кончено! Улетело!

Они встали на ноги, и радость сияла в их глазах.

— Моя жена сейчас пойдет со мной, но завтра ночью ждите нас здесь, — сказал напоследок Ка-онохи-о-ка-ла, и Лаиэ-и-ка-ваи исчезла, один лишь прорицатель заметил, как умчались они по радуге на луну, чтобы там насладиться первыми мгновениями счастья.

На другую ночь, когда ярко светила луна, а потом лунный свет пошел на убыль и луна стала прямо над Хоно-пу-ваи-акуа, на землю по радуге спустились небесные вожди во всем своем величии.

— Пойди скажи людям, — приказал Ка-онохи-о-ка-ла прорицателю, — чтобы через десять дней собрались они в одном месте, и там все ваши гонители и обидчики узнают мой гнев.

Через десять дней, когда мы с тобой сойдемся вновь, я скажу тебе и моим сестрам, как вам жить дальше.

Прорицатель тотчас покинул Хоно-пу-ваи-акуа, а когда он ушел, все сестры вождя тоже поднялись наверх, чтобы вместе с его женой жить в тени луны.

Ни одного человека не встретил на своем пути прорицатель, потому что все жители Кауаи были уже в Пихана-ка-лани, где должно было сбыться последнее пророчество Хулу-маниани.

Минуло десять дней, и прорицатель возвратился в Хоно-пу-ваи-акуа, а там — слушайте все! — никого нет.

Но вскоре Ка-онохи-о-ка-ла спустился к нему, и прорицатель рассказал богу о том, как он обошел остров, после чего прорицатель тоже поднялся на луну.

На другой день утром, на рассвете, едва горячие лучи солнца показались над горами, Ка-онохи-о-ка-ла покарал Аи-вохи-купуа и Ваку.

Он убил Ваку, а Аи-вохи-купуа лишил богатства и отправил бродяжничать до конца его дней.

Лаиэ-и-ка-ваи умолила Ка-онохи-о-ка-ла не наказывать Лаиэ-лохелохе и ее мужа Ке-калукалу-о-кеву, опасность миновала их, и они остались правителями своих земель.

Утром того дня, когда пали Аи-вохи-купуа и Вака, все, кто был в Пихана-ка-лани, увидели — о радость! — радугу, спустившуюся с луны на землю и покачивавшуюся в горячих лучах солнца. На ней стояли прорицатель и сестры Ка-онохи-о-ка-ла, а чуть поодаль Ка-онохи-о-ка-ла и Лаиэ-и-ка-ваи, и подошвы их ног горели огнем. Тут упали на землю Вака и Аи-вохи-купуа, и сбылось пророчество Хулу-маниани.

Отомстив врагам, вождь назначил Ка-хала-о-мапу-ану главной правительницей, а остальных сестер — правительницами над отдельными островами. Ке-калукалу-о-кева стал главным советником Лаиэ-лохелохе, а прорицатель — их советником с правами главного советника.

Уладив все, Ка-онохи-о-ка-ла с женой Лаиэ-и-ка-ваи поднялись по радуге туда, где среди плывущих облаков стоял дом вождя.

Ка-хала-о-мапу-ана должна была приглядывать за сестрами и, сотвори они что худое, тотчас дать знать брату.

Однако ничего худого сестры не делали, пока жили на земле.

Глава тридцать первая

Лаиэ-и-ка-ваи стала женой Ка-онохи-о-ка-ла. Сестры Ка-онохи-о-ка-ла, прорицатель и Ке-калукалу-о-кева с женой зажили в мире и довольстве. Ка-онохи-о-ка-ла, воздав всем по заслугам, с женой Лаиэ-и-ка-ваи возвратился в небесную страну Каха-каакаэа к священным границам у Столбов Кахики.

Когда Лаиэ-и-ка-ваи стала женой Ка-онохи-о-ка-ла, она тоже обрела божественную ману, однако не могла видеть то, что скрыто от глаз, и знать о том, что не видела сама, это было во власти лишь ее мужа.

Перед тем, как покинуть Кауаи, Ка-онохи-о-ка-ла и Лаиэ-и-ка-ваи держали совет с сестрами, прорицателем, Лаиэ-лохелохе и ее мужем о том, как они будут править на островах.

Слушайте все! В тот же день радуга опустилась на землю из Нуу-меа-лани, и Ка-онохи-о-ка-ла с Лаиэ-и-ка-ваи уже стояли на ней, когда Лаиэ-и-ка-ваи вдруг обернулась, потому что ей захотелось дать последний наказ сестрам, прорицателю и Лаиэ-лохелохе. Так сказала она:

— О мои подруги и наш отец, моя единоутробная сестра и муж моей сестры, мы так решили, и я ухожу от вас, возвращаюсь туда, куда вы не скоро придете повидаться со мной. Живите в мире, ибо все вы теперь богаты, а Ка-онохи-о-ка-ла будет приходить к вам, он приглядит, чтобы не беднели ваши дома.

После этого Ка-онохи-о-ка-ла и Лаиэ-и-ка-ваи исчезли. Лаиэ-и-ка-ваи сказала, что ее муж будет спускаться с небес, чтобы приглядывать за благополучием оставшихся на земле, и от этого в жизнь Лаиэ-и-ка-ваи и ее мужа пришла беда.

Лаиэ-и-ка-ваи жила в доме Ка-онохи-о-ка-ла, и время от времени ее муж уходил на землю поглядеть, как живут его сестры и младшая жена Лаиэ-лохелохе[69], было это три раза в год.

Так они жили пять лет, а на шестой год овладело Ка-онохи-о-ка-ла преступное влечение к Лаиэ-лохелохе, о котором никто не подозревал.

Три месяца прожила Лаиэ-и-ка-ваи в доме мужа, после чего он в первый раз спустился на землю и вернулся к Лаиэ-и-ка-ваи, и так было до третьего года, а через три года — слушайте все! — Лаиэ-лохелохе подросла и красотой превзошла свою сестру Лаиэ-и-ка-ваи.

Но в тот раз Ка-онохи-о-ка-ла еще не впал в грех, хотя дурные помыслы уже зародились в нем.

Каждый раз, приходя на землю, Ка-онохи-о-ка-ла видел, что Лаиэ-лохелохе становится еще прекраснее, и оттого его преступное желание становилось все сильнее, но Ка-онохи-о-ка-ла был сыном бога и потому он, как мог, умерял свой пыл. Бывало, желание отлетало от него, но лишь на мгновение, а потом опять мучило его.

На пятом году, в конце первой четверти года, Ка-онохи-о-ка-ла, как обычно, сошел на землю.

На этот раз добродетель покинула разум Ка-онохи-о-ка-ла, и он совершил дурное.

На этот раз, когда Ка-онохи-о-ка-ла встретился со своими сестрами, прорицателем, со своим пуналуа и женой Лаиэ-лохелохе, он решил заново распределить земли и поэтому созвал совет.

Желая добиться своего, он назначил сестрам быть стражницами в Ке-алохи-лани и жить у Моку-келе-Кахики, чтобы с ним вместе заботиться о тамошней земле. Сестрам очень хотелось стать хозяйками земли, на которой они никогда не бывали, да и править там вместе с Моку-келе-Кахики казалось им гораздо почетнее, оттого они тотчас согласились.

Лишь Ка-хала-о-мапу-ана не пожелала возвращаться в Ке-алохи-лани, потому что ей больше нравилось жить на земле, чем в Ке-алохи-лани.

Отказывая брату, она сказала ему:

— Высокородный брат мой, ты посылаешь нас в Ке-алохи-лани, пусть наши сестры идут туда, а я останусь здесь, где ты сам назначил мне жить, потому что я люблю мою землю и моих людей, и я привыкла к моей жизни. Я буду здесь внизу, ты наверху, а наши сестры между нами, и это будет хорошо, потому что так рожала нас наша мать, ты проложил дорогу, твои сестры последовали за тобою, а я была последней, так это было.

Ка-онохи-о-ка-ла знал, что Ка-хала-о-мапу-ана права, но, желая скрыть от сестры свои злой умысел, он должен был услать ее подальше, и тогда он предложил сестрам решить дело жребием: на кого падет жребий, тот и будет жить в Ке-алохи-лани.

— Пойдите и сорвите по цветку килиоопу, — сказал Ка-онохи-о-ка-ла сестрам. — Только идите порознь и порознь возвращайтесь обратно. Идите по старшинству: старшая — первой, младшая — последней. Та, у которой стебель килиоопу окажется длиннее, будет жить в Ке-алохи-лани.

Они пошли порознь и порознь вернулись, как им было приказано.

Старшая сестра принесла цветок, стебель которого был более двух дюймов[70], у другой сестры стебель был в три дюйма с половиной, у третьей — в два дюйма, у четвертой — и вовсе в один дюйм. Ка-хала-о-мапу-ана не стала рвать цветы на высоких стеблях, она сорвала самый маленький цветок, стебель его был не больше трех капуаи. Отломив половину, она вернулась к брату, думая, что ее цветок самый короткий.

Старшая сестра положила перед братом свой цветок. Ка-хала-о-мапу-ана увидала его и, огорчившись, стала потихоньку обламывать стебель, пряча цветок под одеждой, но Ка-онохи-о-ка-ла заметил это и сказал:

— Не обманывай меня, Ка-хала-о-мапу-ана, оставь свой стебель в покое.

Другие сестры тоже стали показывать свои цветы, все, кроме Ка-хала-о-мапу-аны, но Ка-онохи-о-ка-ла сказал:

— Жребий пал на тебя.

Тогда Ка-хала-о-мапу-ана стала молить брата, чтоб он позволил ей еще раз испытать судьбу, и опять жребий пал на нее, и нечего было сказать Ка-хала-о-мапу-ане, потому что дважды пал на нее жребий.

Печальной была Ка-хала-о-мапу-ана, когда прощалась со своим домом и своими подданными. Тяжело было у нее на сердце из-за жребия, который назначил ей жить в Ке-алохи-лани.

В тот день, когда Ка-хала-о-мапу-ана должна была уйти в Ке-алохи-лани, с небес на землю опустилась радуга. Тогда Ка-хала-о-мапу-ана так сказала брату:

— Пусть радуга ждет десять дней. Прежде чем ты навсегда уведешь меня, я желала бы созвать всех вождей и всех простых людей моей земли, чтобы сказать им, как велика моя любовь к ним.

Ка-онохи-о-ка-ла понравились слова Ка-хала-о-мапу-аны, и он исполнил ее желание, а радуга с ним вместе поднялась на небо.

На десятый день вновь появилась радуга. Став на нее, Ка-хала-о-мапу-ана обернулась к людям, которые пришли проводить ее в Ке-алохи-лани, и великая тяжесть легла ей на сердце, потоки слез брызнули из глаз, потоки Ку-лани-хакои[71], и Ка-хала-о-мапу-ана сказала так:

— О вожди и простые люди моей земли, я покидаю вас, чтобы вернуться в страну, вам неведомую, ибо только я и мои старшие сестры бывали там; не по желанию возвращаюсь я туда, моя рука решила мою судьбу, вручив мне жребий, назначенный моим божественным братом. Я знаю, что у каждого из нас есть бог, нет такого человека, у которого бы не было бога, поэтому я буду молить моего бога, а вы молите ваших богов, и, если наши мольбы дойдут до них, мы с вами вновь встретимся. Прощайте, прощай моя земля, я ухожу от тебя.

Ка-хала-о-мапу-ана поднесла к глазам край своей одежды, желая скрыть слезы, и радуга подняла ее выше облаков в Лани-куа-каа[72].

Ка-онохи-о-ка-ла желал упрятать Ка-хала-о-мапу-ану в Ке-алохи-лани, чтобы скрыть от нее свое бесчестие, потому что из всех сестер лишь она одна могла видеть скрытое от глаз, и она не стала бы потакать брату. Ка-онохи-о-ка-ла боялся, что она расскажет о его злом умысле Моана-лиха-и-ка-ваокеле, оттого и отослал сестру подальше, призвав на помощь божественную власть, оттого оба раза жребий падал на Ка-хала-о-мапу-ану.

Когда сестры уже не было на земле, к концу второй четверти пятого года, Ка-онохи-о-ка-ла вновь сошел на землю, чтобы удовлетворить свою страсть к Лаиэ-лохелохе.

Не в тот раз, но он сделал так, что Ке-калукалу-о-кева стал верховным правителем вместо Ка-хала-о-мапу-аны, и прорицатель стал его главным советником.

На Кауаи теперь правила Маиле-хаи-вале, на Оаху — Маиле-калухеа, на Мауи и других островах[73] — Маиле-лау-лии, а на острове Гавайи — Маиле-пакаха.

Глава тридцать вторая

Когда Ке-калукалу-о-кева стал править всеми островами, Ка-онохи-о-ка-ла приказал ему исполнить обязанности правителя, поглядеть, как живут люди на подвластных ему островах, а Лаиэ-лохелохе он велел остаться вместо Ке-калукалу-о-кевы.

Ке-калукалу-о-кева взял с собой только своего главного советника — прорицателя.

Так Ке-калукалу-о-кева отправился в путь, и в тот же день Ка-онохи-о-ка-ла тоже покинул землю. Однако он не вернулся в свой дом, а стоял и смотрел, как плывут в океане каноэ Ке-калукалу-о-кевы.

Потом он сошел обратно и стал искать встречи с Лаиэ-лохелохе, но и в тот раз зло еще не свершилось.

Когда они встретились, Ка-онохи-о-ка-ла попросил Лаиэ-лохелохе остаться с ним наедине, и по приказанию великого вождя все приближенные удалились.

Когда Ка-онохи-о-ка-ла и Лаиэ-лохелохе остались одни, вождь сказал:

— Уже третий год одолевает меня любовь к тебе, ибо красотой ты превзошла и затмила сестру. Но вот кончилось мое терпение, и не в силах я сдержать мою страсть к тебе.

— О великий вождь, — спросила его Лаиэ-лохелохе, — чем можешь ты умерить свою страсть? Что ты думаешь делать?

— Лишь одно поможет мне, — ответил ей Ка-онохи-о-ка-ла, — если ты соединишься со мной.

Тогда Лаиэ-лохелохе сказала:

— О великий вождь, нельзя нам касаться друг друга, потому что тот, кто растил меня от рождения до замужества, строго-настрого велел мне хранить себя от мужчин. Иди к нему, великий вождь, проси у него позволения.

Ка-онохи-о-ка-ла пришлось умерить свой пыл и возвратиться на небо к своей жене Лаиэ-и-ка-ваи. Но не провел он на небе и десяти дней, как им вновь завладела преступная страсть, и не было у него сил противиться ей.

Чтобы облегчить свои муки, он вновь спустился на землю, чтобы встретиться с Лаиэ-лохелохе.

Однако теперь он знал, что она послушна наказу своего приемного отца, поэтому решил сначала получить его согласие.

Ка-онохи-о-ка-ла пришел к Капу-каи-хаоа и сказал ему:

— Я хочу на время соединиться с Лаиэ-лохелохе, но я не возьму ее к себе насовсем, а лишь должен снять с моего сердца тяжелую ношу страсти к твоей любимице. Она уже знает о моем желании, но послала меня к тебе, чтобы ты дал на то свое согласие, вот я и пришел к тебе.

— О Небо среди Небес, — сказал Капу-каи-хаоа, — я согласен, великий вождь. Иди к моей любимице, это будет справедливо, потому что ничего не досталось мне за все мои хлопоты. Велико было наше желание, мое и приемной матери твоей жены Лаиэ-и-ка-ваи, чтобы Ке-калукалу-о-кева стал мужем нашей приемной дочери. Так и случилось, но все досталось другим, а мне ничего. Все острова он отдал твоим сестрам, а я, который дал ему жену, не получил ничего. Но чтобы не случилось несчастья, владейте своей женой вместе.

На том закончился их тайный сговор, и Капу-каи-хаоа вместе с Ка-онохи-о-ка-ла пошел к Лаиэ-лохелохе.

— Дочь моя, — сказал он Лаиэ-лохелохе, — вот тебе муж, слушайся его. Небо наверху, а земля внизу. Велика наша удача, и никто не осмелится посягнуть на нас. Взгляни на того, кто тяжко страдает из-за тебя.

Тут Лаиэ-лохелохе отбросила свои сомнения, и три дня Ка-онохи-о-ка-ла с Лаиэ-лохелохе не разнимали объятий, а на четвертый день Ка-онохи-о-ка-ла возвратился в Каха-каэкаэа.

Однако не прошло и нескольких дней, как Ка-онохи-о-ка-ла вновь ощутил любовные муки и даже изменился в лице.

На четвертый день он так сказал Лаиэ-и-ка-ваи, и слова его были лживыми:

— Странная была у меня ночь. Я совсем не спал и все время слышал барабанный бой.

— К чему бы это? — спросила его Лаиэ-и-ка-ваи.

— Верно, с нашими родичами на земле случилась беда, — ответил ей Ка-онохи-о-ка-ла.

— Если так, — сказала Лаиэ-и-ка-ваи, — иди к ним.

Заручившись согласием жены, Ка-онохи-о-ка-ла в мгновение ока оказался внизу, подле Лаиэ-лохелохе. Однако Лаиэ-лохелохе никому не хотела зла.

Ка-онохи-о-ка-ла и Лаиэ-лохелохе сошлись по желанию вождя, но Лаиэ-лохелохе не любила его, не по своей воле осквернила она себя близостью с небесным вождем, а по воле жадного Капу-каи-хаоа.

Десять дней Ка-онохи-о-ка-ла творил зло, а потом возвратился на небо.

Лаиэ-лохелохе же еще сильнее полюбила Ке-калукалу-о-кеау из-за нежеланной близости с Ка-онохи-о-ка-ла.

Раз вечером Лаиэ-лохелохе так сказала Капу-каи-хаоа:

— Мой добрый опекун и заступник, я жалею о том зле, которое мы сотворили с Ка-онохи-о-ка-ла, день ото дня сильнее моя любовь к мужу моему, Ке-калукалу-о-кеве. Счастливой была наша жизнь с Ке-калукалу-о-кевой, и не по своему желанию уступила я Ка-онохи-о-ка-ла, а по твоему приказанию. О горе мне! Я послала его к тебе, потому что ты приказал мне не иметь дела с мужчинами, и я думала, что твердым было твое слово. Так нет же!

— Я разрешил тебе принадлежать ему, — сказал Капу-каи-хаоа, — потому что твой муж ничем не одарил меня. На моих глазах он одаривал других, а меня оставил ни с чем. Твой муж забыл обо мне, а ведь я дал ему жену.

На это Лаиэ-лохелохе ответила так:

— Если из-за этого ты отдал меня Ка-онохи-о-ка-ла, то ты поступил несправедливо, потому что ты сам знаешь, что Ка-онохи-о-ка-ла, а не Ке-калукалу-о-кева назначал правителей на острова. Завтра я сяду в двойное каноэ и отправлюсь на розыски моего мужа.

В тот же вечер Лаиэ-лохелохе приказала своим приближенным готовить двойное каноэ.

Не желая видеть Ка-онохи-о-ка-ла, Лаиэ-лохелохе спряталась в чужом доме, куда он не мог прийти. Она боялась, что, сойдя на землю, он захочет соединиться с нею против ее воли, поэтому спряталась в чужом доме. Однако Ка-онохи-о-ка-ла сошел на землю лишь в ту ночь, когда Лаиэ-лохелохе, покинув остров, была уже далеко в море.

Первым островом на пути Лаиэ-лохелохе был Оаху. Сойдя на берег, она остановилась в доме простого человека. Долго путешествовала Лаиэ-лохелохе, пока не встретилась с Ке-калукалу-о-кевой.

На другой день после того, как Лаиэ-лохелохе ступила на берег Оаху, Ка-онохи-о-ка-ла вновь спустился с неба, чтобы повидаться с нею, но, не найдя своей возлюбленной в доме вождя, он не стал спрашивать о ней у стражника из страха, что тот что-нибудь заподозрит, он ведь не знал, что Лаиэ-лохелохе открыла стражнику свою тайну. Так ни с чем вождь возвратился на небо.

Однако слухи о зле, причиненном ему небесным вождем, достигли ушей Ке-калукалу-о-кевы. Тот же слуга рассказал ему и о том, что Лаиэ-лохелохе поступила так против своей воли.

Бродяга Аи-вохи-купуа был теперь слугой Ке-калукалу-о-кевы; он-то и узнал обо всем. А когда он узнал, что Лаиэ-лохелохе покинула свой дом и отправилась странствовать, он сказал стражнику:

— Когда придет Ка-онохи-о-ка-ла и спросит, где Лаиэ-лохелохе, отвечай ему, что Лаиэ-лохелохе нездорова, и он больше не придет, потому что побоится осквернить себя и наших родителей. Лишь очистившись, Лаиэ-лохелохе сможет вернуться к делам Венеры[74].

Когда Ка-онохи-о-ка-ла спустился на землю и спросил, где Лаиэ-лохелохе, стражник ответил ему так, как его научил Аи-вохи-купуа, и Ка-онохи-о-ка-ла возвратился на небо.

Глава тридцать третья

В тридцать второй главе мы рассказали, почему Лаиэ-лохелохе отправилась на поиски своего мужа.

Она плыла следом за ним, с Кауаи на Оаху, потом на Мауи, и в Лахаине она узнала о том, что ее муж, возвратившись с острова Гавайи, живет в Хане.

Лаиэ-лохелохе приплыла в Хонуа-улу и тут узнала, что женой Ке-калукалу-о-кевы называют Хина-и-ка-маламу, а о Лаиэ-лохелохе здесь и не слышали.

Тогда Лаиэ-лохелохе поспешила дальше и вскоре была уже в Кау-по, но и в Кау-по и Ки-пахулу все говорили одно и то же. В Ка-похуэ она оставила каноэ и пешком пошла в Ваи-о-хону. Там она узнала, что Ке-калукалу-о-кева и Хина-и-ка-малама в Ка-увики, и пошла в Ка-увики, но они были уже в Хоно-ка-лани. Много дней пробыла Лаиэ-лохелохе в пути.

В тот вечер, когда Лаиэ-лохелохе пришла в Ка-увики, она стала расспрашивать тамошних жителей, далеко ли до Хоно-ка-лани, где были Ке-калукалу-о-кева и Хина-и-ка-малама.

— К ночи будешь в Хоно-ка-лани, — отвечали ей.

Несколько жителей пошли вместе с Лаиэ-лохелохе, и, когда стемнело, они добрались до Хоно-ка-лани. Здесь Лаиэ-лохелохе послала одного из них узнать, где живут Ке-калукалу-о-кева с Хина-и-ка-маламой.

Он отправился на поиски и вскоре увидел Ке-калукалу-о-кеву с Хина-и-ка-маламой, пьющих каву, тогда он вернулся и все рассказал Лаиэ-лохелохе.

Она вновь послала его к вождям, сказав так:

— Иди узнай, где будут спать вожди, а потом возвращайся.

Исполняя ее приказание, он все разузнал и вновь вернулся к Лаиэ-лохелохе.

Тут она открыла ему свое имя и сказала, что Ке-калукалу-о-кева — ее законный муж.

Еще до того как Лаиэ-лохелохе нашла Ке-калукалу-о-кеву, он узнал о ее прегрешении, и сказал ему об этом один из слуг Кауакахи-алии, который был главным советником Аи-вохи-купуа. Он узнал о том, что случилось с Лаиэ-лохелохе, от слуги, который пришел к нему и обо всем рассказал.

Когда Лаиэ-лохелохе со своими слугами вошла в дом, где был Ке-калукалу-о-кева, — слушайте все! — на одном ложе и под одной циновкой спали опьяненные кавой Ке-калукалу-о-кева и Хина-и-ка-малама.

Лаиэ-лохелохе вошла и села у них в изголовье, коснулась носом носа Ке-калукалу-о-кевы и тихонько заплакала, но родник ее слез переполнился, когда она увидела рядом со своим мужем женщину, а они спали и ничего не слышали, потому что выпили много кавы.

Разгневалась Лаиэ-лохелохе на Хина-и-ка-маламу, оттолкнула ее, легла возле мужа и принялась будить его.

Ке-калукалу-о-кева очнулся от сна и увидел подле себя жену. Тут проснулась и Хина-и-ка-малама, увидела чужую женщину и в ярости бросилась вон, не зная, что перед ней жена Ке-калукалу-о-кевы.

Ке-калукалу-о-кева заметил гнев в глазах Хина-и-ка-маламы и сказал ей:

— Эй, Хина-и-ка-малама! Почему стали злыми твои глаза? Почему ты бежишь из дома? Эта женщина не чужая мне, это моя жена по закону.

Тут гнев Хина-и-ка-маламы остыл, ей стало стыдно и страшно.

Когда Ке-калукалу-о-кева очнулся от пьяного сна и увидел свою жену Лаиэ-лохелохе, он коснулся носом ее носа так, как это принято между чужими.

Потом он сказал жене:

— Лаиэ-лохелохе, я слышал, что ты совершила злое с нашим господином Ка-онохи-о-ка-ла. Если тебе хорошо с ним, то и мне плохо не будет, он воздает тебе почести, а в его власти и наша жизнь, и наша смерть. Если я осмелюсь пойти против него, он убьет меня, поэтому я подчинюсь любому его желанию. Не по своей воле я оставил тебя, а из страха смерти.

Тогда Лаиэ-лохелохе так сказала своему мужу:

— Выслушай меня, муж моей юности. Правду сказали тебе. Правда, что приходил ко мне с неба господин земли, но не много раз, а лишь дважды. Но, муж мой, не по доброй воле, а по приказанию моего приемного отца согласилась я отдать ему свое тело. В тот же день, как оставил ты меня, пришел ко мне наш господин, но я отказала ему. В другой раз он заручился согласием Капу-каи-хаоа и с ним вместе пришел ко мне. Еще раз приходил он ко мне. Я же не хотела этого, потому пряталась в чужом доме, потому покинула Кауаи, потому искала — и вот нашла тебя с этой женщиной. Квиты мы с тобою, не за что тебе быть на меня в обиде, и мне не за что обижаться на тебя, но теперь ты должен оставить эту женщину.

Речь Лаиэ-лохелохе показалась справедливой Ке-калукалу-о-кеве, однако разлука с Ке-калукалу-о-кевой еще сильнее разожгла любовь Хина-и-ка-маламы.

Хина-и-ка-малама возвратилась в Хане-оо и целые дни просиживала возле двери своего дома, обратив лицо к Ка-увики, потому что тело ее оцепенело от любви.

Однажды Хина-и-ка-малама, желая облегчить муки любви, поднялась со своими приближенными на вершину горы Ка-иви-о-Пеле и села там, устремив взгляд в сторону Ка-увики и Кахалаоаки. Когда же над Хоно-ка-лани стали собираться облака, сердце Хина-и-ка-маламы онемело от любви к Ке-калукалу-о-кеве, и она запела, изливая в песне свое горе:

Подобна стоцветному оперению

Любовь моя,

Но в сердце моем — ночная мгла.

Приди, чужеземец, не медли.

Веки глаза закрывают,

Видно, плакать мне снова,

Оплакивать нашу разлуку,

О горе мне, горе!

Высокие волны в Хануа-леле

Поднимаются выше гор,

Заслоняют собой Хоно-ка-лани,

Землю возле самого неба.

О возлюбленный мой, небо мое!

Горе мне, горе!

Заплакала Хина-и-ка-малама, и все, кто был с нею, тоже заплакали.

До позднего вечера просидела Хина-и-ка-малама на горе Ка-иви-о-Пеле, а потом возвратилась в свой дом; отец с матерью, слуги и родичи Хина-и-ка-маламы уговаривали ее съесть что-нибудь, но она не стала есть, потому что ей было не до еды.

Не лучше было и Ке-калукалу-о-кеве. Еще в ту ночь, когда Хина-и-ка-малама покинула его, когда пришла Лаиэ-лохелохе, тяжело стало на сердце у вождя, однако несколько дней он терпел и виду не показывал, как ему тяжело.

Но когда Хина-и-ка-малама поднялась на гору Ка-иви-о-Пеле, в ту же ночь Ке-калукалу-о-кева, не сказавшись Лаиэ-лохелохе, которая спала крепким сном, ушел к Хина-и-ка-маламе.

Хина-и-ка-малама лежала без сна, одолеваемая любовью, когда Ке-калукалу-о-кева вошел в дом, в котором он никого не знал.

Когда он вошел в дом, то прямо направился к тому месту, где лежала Хина-и-ка-малама, положил ей на голову руку и разбудил ее.

Дрогнуло сердце Хина-и-ка-маламы — как ей было поверить, что видит она своего возлюбленного, тогда она дотронулась до него и поняла, что перед ней и вправду Ке-калукалу-о-кева. Она кликнула слуг, приказала им зажечь все светильники, а на рассвете Ке-калукалу-о-кева возвратился к своей жене Лаиэ-лохелохе.

С тех пор каждую ночь Ке-калукалу-о-кева втайне приходил к Хина-и-ка-маламе. Так прошли десять ночей, потому что Ке-калукалу-о-кева поил Лаиэ-лохелохе кавой, и она крепко спала, не мешая мужу в его любовных утехах.

Но вот одна из жительниц Ка-увики пожалела Лаиэ-лохелохе.

Ке-калукалу-о-кева вместе с мужчинами трепал кору олоны, когда она пришла к Лаиэ-лохелохе и с таинственным видом спросила ее:

— Как поживает твой муж? Не вздыхает ли он по другой женщине?

— Нет, мы хорошо живем, — ответила ей Лаиэ-лохелохе.

— Может он обманывает тебя с другой? — спросила женщина.

— Может, и так, но мне кажется, у нас все хорошо.

— Слушай меня, Лаиэ-лохелохе, — сказала тогда женщина. — Наш огород возле самой дороги, и каждое утро мой муж ходит туда копать землю. Как-то раз он увидел, что Ке-калукалу-о-кева идет из Хане-оо, и подумал, что он идет от Хина-и-ка-маламы. Он пришел домой и рассказал мне, но я ему не поверила. Тогда на другую ночь я разбудила мужа, едва поднялась в небе луна, и мы с ним пошли ловить рыбу авеовео, что водится возле Хане-оо. Только мы расположились там, как видим, идет кто-то по дороге. Видим — это Ке-калукалу-о-кева. Сначала мы спрятались, а потом пошли следом за ним, и он привел нас прямехонько к дому Хина-и-ка-маламы. Он вошел в дом, а мы вернулись, наловили рыбы и стали его ждать. Когда Ке-калукалу-о-кева шел обратно, он видел нас, но не остановился и не заговорил с нами, ну и мы не стали с ним заговаривать. Это все. Но в тот же день к нам пришла сестра моего мужа, стражница Хиана-и-ка-маламы, и сказала, будто Ке-калукалу-о-кева уже десять ночей подряд приходит к Хина-и-ка-маламе. Вот тебе моя тайна. Нам с мужем стало тебя жалко, вот я и пришла все рассказать тебе.

Глава тридцать четвертая

После этого разговора Лаиэ-лохелохе лишилась покоя, но решила не давать воли сомнению, пока сама не убедится в вероломстве Ке-калукалу-о-кевы.

— Теперь понятно, — сказала она женщине, — почему мой муж заставляет меня пить каву. Я сплю, а он в это время уходит, но сегодня ночью я пойду с ним вместе.

Вечером Ке-калукалу-о-кева, как обычно, дал Лаиэ-лохелохе кавы, и она выпила ее, а потом вышла за дверь и выплюнула все, что выпила. Чтобы муж ничего не заподозрил, она притворилась сонной.

Когда Ке-калукалу-о-кева решил, что его жена заснула глубоким сном, он поднялся и, как обычно, пошел к Хина-и-ка-маламе. Лаиэ-лохелохе увидала, что муж покинул ее, и тайком пошла следом за ним. Так она вошла в дом Хина-и-ка-маламы и — о горе! — увидела их вместе.

Войдя в дом Хина-и-ка-маламы, где они возлежали на одном ложе, Лаиэ-лохелохе сказала Ке-калукалу-о-кеве:

— Муж мой, ты обманул меня. Теперь я знаю, зачем ты заставлял меня пить каву, зачем тебе это было нужно, но теперь я вижу вас вместе, и так продолжаться не может. Мы должны возвратиться на Кауаи и как можно скорее.

Ке-калукалу-о-кева знал, что Лаиэ-лохелохе права, поэтому он встал, и они вернулись в Хоно-ка-лани. На другой день по приказанию Лаиэ-лохелохе каноэ уже были готовы, но Ке-калукалу-о-кева сказался больным, и пришлось отложить отплытие. На третий день он опять сказался больным, поэтому Лаиэ-лохелохе простилась со своей любовью и одна отправилась на Кауаи. С тех пор она больше никогда не вспоминала о Ке-калукалу-о-кеве.

Покинув мужа, Лаиэ-лохелохе возвратилась на Кауаи, и Ка-онохи-о-ка-ла спустился с Каха-каэкаэа, чтобы встретиться с ней.

Четыре месяца не расставались Лаиэ-лохелохе и Ка-онохи-о-ка-ла, а к концу четвертого месяца странным показалось Лаиэ-и-ка-ваи долгое отсутствие мужа, но едва она об этом подумала, как Ка-онохи-о-ка-ла уже был дома.

— Отчего тебя не было четыре месяца? — спросила его Лаиэ-и-ка-ваи. — Раньше ты не оставался на земле так долго.

— Лаиэ-лохелохе и Ке-калукалу-о-кева не поладили между собой, — ответил ей Ка-онохи-о-ка-ла. — Ке-калукалу-о-кева взял в жены женщину из Хане-оо. Вот я и задержался немного.

Тогда Лаиэ-и-ка-ваи сказала мужу:

— Приведи сюда свою жену. Пусть она живет с нами.

Ка-онохи-о-ка-ла тотчас оставил Лаиэ-и-ка-ваи и помчался, как она думала, исполнить ее приказание. Слушайте все!

Целый год не возвращался Ка-онохи-о-ка-ла, и Лаиэ-и-ка-ваи не удивляло долгое отсутствие мужа, она была уверена, что виною тому разлад между Лаиэ-лохелохе и Ке-калукалу-о-кевой.

Но однажды ей захотелось разузнать о сестре, и она отправилась за советом к отцу Ка-онохи-о-ка-ла.

— Как мне узнать, — спросила она, — что сталось с моей сестрой? Мой муж Ка-онохи-о-ка-ла говорил мне, будто она поссорилась с Ке-калукалу-о-кевой, и я послала его привести ее сюда, а его нет и нет уже целый год. Научи меня, как мне увидеть, что там на земле.

— Сейчас иди домой, — сказал ей Моана-лиха-и-ка-ваокеле, — и жди, когда заснет мать твоего мужа. Потом не мешкай, иди в святилище. Там ты увидишь оплетенный сосуд из тыквы, края его крышки украшены перьями. Эта тыква тебе и нужна. Огромные птицы стоят возле нее. Не бойся их, они не живые, они деревянные и лишь сверху покрыты соломой и перьями. Открой сосуд, засунь в него голову и назови его по имени: «Лау-капалили, Дрожащий Лист, дай мне знание». Тогда ты получишь знание и сможешь увидеть сестру и все, что происходит на земле, только не кричи, говори тихо, а не то услышит тебя стражница тыквы Лау-киэле-ула.

Лаиэ-и-ка-ваи решила затемно отправиться к тыкве и потому легла спать при свете дня.

На другой день, едва солнце пригрело землю, Лаиэ-и-ка-ваи пошла поглядеть, спит ли Лау-киэле-ула. Она спала.

Увидав, что Лау-киэле-ула спит, Лаиэ-и-ка-ваи сделала так, как наказывал ей Моана-лиха-и-ка-ваокеле.

Она подошла к тыкве, которую зовут Тыквой Знания, сняла с нее крышку, голову просунула внутрь, назвала тыкву по имени и в тот же миг обрела знание всего, что происходит вдали.

В полдень Лаиэ-и-ка-ваи опустила глаза вниз, и — слушайте все! — Ка-онохи-о-ка-ла лежит рядом с Лаиэ-лохелохе!

Тогда она пошла к Моана-лиха-и-ка-ваокеле и все ему рассказала.

— Ты помог мне обрести знание, и я увидела, как мой господин спит с Лаиэ-лохелохе, он спит с моей сестрой. Теперь я понимаю, что за дела удерживают его на земле.

Разгневался Моана-лиха-и-ка-ваокеле, и Лау-киэле-ула тоже, и они вместе пошли к Тыкве Знания, заглянули внутрь, и — о горе! — все было, как сказала Лаиэ-и-ка-ваи.

В тот же день сошлись вместе Моана-лиха-и-ка-ваокеле, Лау-киэле-ула и Лаиэ-и-ка-ваи и стали думать, что им делать с Ка-онохи-о-ка-ла. Вот что они решили.

Прямо возле Ка-онохи-о-ка-ла упала из Каха-каэкаэа радуга, и забилось от страха сердце Ка-онохи-о-ка-ла. Однако недолго пробыл он в неведении.

Воздух потемнел и наполнился неясными голосами и причитаниями:

— Пал небесный вождь! Пал божественный!

Потом тьма рассеялась. О диво! Над радужной тропой восседали на небе Моана-лиха-и-ка-ваокеле, Лау-киэле-ула и Лаиэ-и-ка-ваи.

— О Ка-онохи-о-ка-ла, — сказал Моана-лиха-и-ка-ваокеле, — ты поступил плохо, и отныне нет тебе места в Каха-каэкаэа. Вот плата за твое прегрешение. С этих пор жить тебе на дорогах и возле домов и наводить страх на людей. С этих пор имя тебе лапу и пищей тебе будут бабочки и ночные мотыльки. Вот твой удел и удел твоего потомства[75].

Моана-лиха-и-ка-ваокеле своею властью отобрал у Ка-онохи-о-ка-ла радугу, а сам вместе с Лау-киэле-улой и Лаиэ-и-ка-ваи возвратился в Каха-каэкаэа.

(Так Ка-онохи-о-ка-ла стал первым призраком-лапу на островах. С того дня и до наших дней лапу кочуют с места на место, и у них много общего со злыми духами — ухане-ино.)

Наказав Ка-онохи-о-ка-ла, Моана-лиха-и-ка-ваокеле, Лау-киэле-ула и Лаиэ-и-ка-ваи встретили в Ке-алохи-лани Ка-хала-о-мапу-ану, и только теперь они узнали о ее пребывании на небе.

Ка-хала-о-мапу-ана рассказала отцу с матерью, как Ка-онохи-о-ка-ла приказал ей жить на небе, о чем мы знаем из главы двадцать седьмой, и в тот же день она заняла место Ка-онохи-о-ка-ла в Каха-каэкаэа.

Лаиэ-и-ка-ваи жила в Каха-каэкаэа и скучала по своей сестре Лаиэ-лохелохе. Она часто плакала, и Моана-лиха-и-ка-ваокеле с Лау-киэле-улой удивлялись, почему у нее заплаканные глаза.

Наконец Моана-лиха-и-ка-ваокеле спросил ее об этом, и Лаиэ-и-ка-ваи сказала, что плачет из-за сестры.

— Твоя сестра не может жить с нами, — сказал Моана-лиха-и-ка-ваокеле, — она осквернила себя. Но если ты хочешь, мы отпустим тебя на землю, и ты будешь править там вместо Ке-калукалу-о-кевы.

Лаиэ-и-ка-ваи с радостью согласилась.

В назначенный день, когда Лаиэ-и-ка-ваи должна была сойти на землю, Моана-лиха-и-ка-ваокеле сказал ей:

— Возвращайся к своей сестре и живи в чистоте до конца твоих дней. Отныне имя твое не Лаиэ-и-ка-ваи, а Ка-вахине-о-ка-лиула, Богиня Сумерек. Все люди будут низко кланяться тебе при встрече, потому что отныне ты подобна богине.

Сказав так, Моана-лиха-и-ка-ваокеле вместе с Лаиэ-и-ка-ваи сошел на землю.

Там он еще раз повторил то, что сказал Лаиэ-и-ка-ваи, а потом возвратился на небо к священной границе у Столбов Кахики.

Ка-вахине-о-ка-лиула, которую раньше звали Лаиэ-и-ка-ваи, возложила правление на прорицателя, а сама зажила, как подобает богине. И прорицатель, и другие люди при встрече с ней становились на колени, покорные слову Моана-лиха-и-ка-ваокеле. Так Лаиэ-и-ка-ваи жила до самой смерти.

С того дня и до наших дней жители Гавайев воздают почести Лаиэ-и-ка-ваи — Богине Сумерек.

(Конец)

ПРИЛОЖЕНИЕ I

М. У. БЕКВИТ О «СКАЗАНИИ О ЛАИЭ-И-КА-ВАИ»

I. «СКАЗАНИЕ О ЛАИЭ-И-КА-ВАИ» И ЕГО АВТОР

«Сказание о Лаиэ-и-ка-ваи» — гавайский роман о жизни принцессы высокого ранга и ее обожествлении. Эта история дошла до нас из древности в форме каао, прозаического повествования с поэтическими вставками, т. е. именно в той форме, в которой гавайские сказители до сих пор ее рассказывают.

«Сказание о Лаиэ-и-ка-ваи» было записано Халеоле, гавайцем, и его целью было напомнить своим соотечественникам о былых идеалах и былой славе гавайцев, а также пробудить в них интерес к народным сказаниям и обычаям, быстро исчезавшим после того, как в 1778 году Кук открыл Гавайские острова. Халеоле родился примерно тогда же, когда умер Камехамеха I, за год-два до прибытия на Гавайи первых американских миссионеров и учреждения протестантской миссии[76]. В 1834 году он поступил в миссионерскую школу в Ла-хаина-луне[77] (остров Мауи), где его интерес к древней истории гавайцев был замечен и поддержан двумя тамошними учителями: Лоррином Эндрюсом, составителем гавайского словаря, вышедшего в свет в 1865 году, и Шелдоном Дибблом, под чьим руководством Дэвид Мало подготовил книгу «Гавайские древности». «История Сандвичевых островов» Диббла (1843 г.) является достоверным источником для всех изучающих раннюю историю миссии. Соучениками Халеоле были такие первые писатели Гавайев, как Мало, Камакау, Джон Ии. Закончив школу, Халеоле сначала работал учителем, а спустя некоторое время посвятил себя издательскому делу. В начале 1860-х годов он напечатал по частям «Сказание о Лаиэ-и-ка-ваи» в гавайской газете «Куокоа», а в 1863 году выпустил его отдельной книгой[78]. в 1885 году Болстер и Мехеула, тоже гавайцы, вновь издали «Сказание», правда, в несколько измененном виде[79] <…>

«Сказание о Лаиэ-и-ка-ваи» до сих пор остается единственным изданным отдельной книгой гавайским преданием. И в то же время это единственное произведение уроженца Полинезии, который посвятил себя работе над фольклорным материалом, движимый идеей создания национальной литературы, и, следовательно, «Сказание о Лаиэ-и-ка-ваи» имеет важное значение и с исторической точки зрения.

Язык «Сказания» хотя и содержит много старых, вышедших из употребления слов, пословиц, поговорок, смысл которых не всегда поддается точной расшифровке, тем не менее мало изменился со времени введения письменности, т. е. с 1820 года[80], и легко понятен даже в наши дни. Эндрюс включил в свой словарь всю лексику «Сказания», и лишь в немногих случаях можно оспорить правильность его толкований. Песни, несмотря на сложную образность, обычно не представляют трудностей для понимания. Так что смысл «Сказания» передан достаточно точно. Гораздо большую проблему представляет передача стиля. Донести до иноязычного читателя не только смысл, но и свойственное гавайцам видение мира, дух оригинала, едва ли возможно без определенных потерь. Приходится, например, жертвовать краткостью повседневной речи и излишне часто пользоваться приемом повтора, который, к слову, характерен для гавайских сказаний. Некоторые слова, не имеющие в английском языке синонимов, в гавайском чрезвычайно синонимичны. Другие, односмысловые в английском языке, в гавайском обретают разные значения в зависимости от контекста. И эту игру слов невозможно передать на чужом языке <…>

Халеоле добросовестно записал сказание, иногда, правда, он несколько драматизировал действие, но при этом всегда помнил об историческом аспекте своей миссии. Его собственные высказывания, да и некоторые странности в сюжете неопровержимо доказывают, что в «Лаиэ-и-ка-ваи» соединились разные источники. Вероятно, отдельные эпизоды «Лаиэ-и-ка-ваи» было принято включать в другие популярные сказания, и Халеоле пользовался ими. Мы еще будем говорить об источниках «Лаиэ-и-ка-ваи», но стиля самого Халеоле касаться не будем. Единственной причиной, побудившей меня к переводу «Сказания» в целом, несмотря на его чуждость иноземному вкусу, было желание по возможности точно воспроизвести образ мыслей полинезийца, реконструировавшего сказку о Богине Сумерек, а также показать тот реальный мир, в котором жили полинезийцы, и те силы, которые регулировали их поступки и чувства; таким образом дать представление о полинезийцах вообще <…>

Мне неизвестны переводы других полинезийских, в частности гавайских, сказаний. Замечательные сборники гавайских сказок были составлены Трамом, Реми, Дэггеттом, Эмерсоном, Вестервельтом. К этому нужно добавить сказки, собранные А. Форнандером и переведенные на английский язык Джоном Уайзом, они сейчас изданы музеем Б. П. Бишоп[81]. Хотя упоминавшиеся сборники включают сказания, для декламации которых потребовалось бы несколько часов, а для печатания в газете — несколько лет, но они сокращены до такого минимального объема, что читатель может получить лишь самое отдаленное представление о сюжете, но отнюдь не о формировании образа или искусстве сказителя. И иностранцы, и гавайцы проявили известную изобретательность, переводя песни (mele), а гораздо более простое и более важное дело — перевод гавайских каао до сих пор никого не вдохновляет <…>

II. МЕСТО ДЕЙСТВИЯ «СКАЗАНИЯ»[82]

<…> В основном действие «Сказания» происходит на четырех самых больших островах Гавайского архипелага: на Оаху, где родились близнецы, на Мауи, родине Хины, где предсказатель воздвиг святилище, на острове Гавайи, где находится сказочная земля Пали-ули и волны омывают берег Кеаау, и на Кауаи, где вожди готовят каноэ, чтобы отправиться на поиски Лаиэ-и-ка-ваи, и где происходят последние события «Сказания». На этих островах, включая Молокаи и Ланаи, которые расположены недалеко от Мауи подобно «одному длинному острову», и развивается действие.

Близнецы родились в Лаиэ, маленькой рыбачьей деревушке на севере острова Оаху[83]. Это место известно еще и потому, что здесь родился и совершил свои подвиги бог-свинья Кама-пуаа. К северу от деревни, в горах, над Правительственной дорогой, до сих пор есть окруженное зарослями сахарного тростника озеро Ваи-апука, длинное овальное углубление, ведущее к нижнему озеру. Местные жители говорят, что вода в нем солоновата на вкус и ее уровень то поднимается, то опускается в зависимости от уровня моря. Там есть скала, по которой легко найти вход в подводную пещеру. Дэггетт дает подробное описание этого места в своем изложении «Сказания о Лаиэ-и-ка-ваи». Лаиэ — самое подходящее место для появления на свет Богини Сумерек, и это ясно для каждого, кто провел на побережье хотя бы неделю. Это одно из самых живописных мест на острове. С одной стороны — море, окаймленное песчаным пляжем, с другой — Коолау, крутые, заросшие до самых вершин, фантастически изрезанные, играющие всеми цветами радуги горы.

Ку-кани-локо, находящееся в горах Вахи-ава, где воспитатель прятал Лаиэ-лохелохе, — одно из священных мест на Оаху. Его слава сродни славе Холохоло-ку в Ваи-луа (остров Кауаи) — здесь рождаются на свет вожди. Говорят, что со времени некоего Капавы, внука вождя с Таити, на вождей тут снисходит особая благодать. Женщина, ожидающая родов, должна смотреть направо, по бокам у нее лежат камни, под спину ей насыпают бугор из земли, и восемнадцать вождей стоят на страже вокруг нее. Но вот слышатся удары священного барабана, и люди собираются на востоке и на юге, желая стать свидетелями великого события. Гавайцы говорят: «Если женщина придет сюда с истинной верой и правильно ляжет, то ребенок будет принят с почетом, его назовут божественным вождем, горящим огнем». Даже Камехамеха пожелал, чтобы его сын Лихолихо родился в Ку-кани-локо. С этого места, расположенного между хребтами Коолау и Ваи-анаэ, открывается великолепный вид. Камней здесь уже давно нет, но правление плантации Ваи-алуа разрешило огородить священное место.

Знаменитая гора Ка-увики, где мудрец воздвиг святилище и где Хина сидела, следя за облаками, плывущими к дому ее возлюбленного, находится на самом востоке острова Мауи. С этим местом тоже связано много преданий. Когда до неба можно было еще достать копьем, брошенным с земли, поднялся на ноги Мауи, сын Хины, и отодвинул небо, разлучив мать с отцом. Позже Ка-увики прославилась великим сражением с воинами Уми, а в исторические времена она более полувека служила ареной битв между воинами с острова Гавайи и с острова Мауи <…>

И наконец, Пуна — самый восточный округ острова Гавайи, известный своим фольклором. От кратера Килауэа, который находится на высоте 4000 футов над уровнем моря[84], идет пологий склон на расстоянии не более одной мили от моря. Склон лесистый, наверху растет твердое дерево хиа, внизу — панданус. Деятельность вулкана постепенно изменила здешнюю местность. Берег опустился, и теперь деревья растут в воде. На крутом берегу с южной стороны много огромных валунов, заброшенных сюда приливом. В результате землетрясений образовались трещины. Лава пористая, в ней много опасных пустот. Об этом районе рассказывают немало таинственных историй, в которых действуют духи. «Бойтесь совершить зло в горах Пуны, — предупреждает старое сказание, — не то бесчисленные духи деревьев, которые живут в здешних лесах, принесут вам несчастье». Пеле, богиня вулканов, любит Пуну, и даже сегодня множество юношей хвастается встречей с рыжеволосой красавицей, которая увлекла за собой храброго юношу с острова Кауаи и бегала с ним наперегонки по склону горы к морю в те давние времена, когда горы и холмы Пуны еще имели первоначальный вид.

III. ПРИРОДА И БОГИ В «СКАЗАНИИ О ЛАИЭ-И-КА-ВАИ»

1. Полинезийское происхождение гавайского сказания

Чтобы правильно интерпретировать гавайское сказание, мы должны с самого начала четко представлять себе его связь с прошлым гавайского народа, его происхождением и миграциями, его социальным наследием и тем материальным миром, в котором он живет. Гавайский фольклор принадлежит не одной какой-то изолированной группе, а всей Полинезии. От Новой Зеландии до Тонга, островов Эллис, Самоа, островов Общества, Раротонга, Маркизских и Гавайских островов население преимущественно относится к одному физическому типу, изъясняется на одном языке, придерживается одинаковых обычаев, привычек, формы поклонения одним и тем же богам, общих традиций в искусстве[85].

Похоже, когда-то оно создавалось сообща, и дошло до нашего времени в неизмененном виде. В Новой Зеландии и на Гавайях рассказывают о Мауи как о рыболове и похитителе огня. Тщательный сравнительный анализ легенд, несомненно, выявляет местные различия, но мы будем говорить о полинезийской расе как единой и ее общих преданиях, которые, несмотря на миграции полинезийцев и их расселение по далеким друг от друга островам, от Новой Зеландии на юге до Гавайев на севере, от Фиджи на западе[86] до Маркизских островов на востоке, оставались единой сокровищницей народной фантазии. Мы найдем тут похожие приключения, похожую среду, похожие интересы и страсти.

Это может означать, во-первых, что раса долгое время развивалась в каком-то едином месте, прежде чем произошло расселение, и родственные группы отправились по дорогам океана в поисках новых земель, и во-вторых, по-видимому, что период странствий был долгим и не исключавшим культурного обмена между ранее удаленными друг от друга группами <…> Певцы и поэты плыли по морям, везя с собой на новые земли песни своих племен. На островах, мимо которых пролегали их пути, жили люди, и усталые гребцы собирались у земляных печей, в которых готовилась пища для пиров.

Таким образом легенды с легкостью переходили от группы к группе; общий язык, общие интересы и взаимное удовольствие благоприятствовали этому в не меньшей степени, чем постоянное соперничество отдельных семейных групп.

В гавайской традиции сохранилась память о том времени странствий[87]. Вождь клянется не брать в жены местную женщину, а только ту, которую он встретит «на земле хороших женщин». Честолюбивый жрец ищет за морем вождя божественного происхождения. Вождь, обиженный вождем более высокого ранга, отправляется со своей свитой на другой остров. Тут и обмен дарами, и браки представителей разных групп, и обложение данью, и войны. «Сказание» перекликается с морской песней о плавании в пределы Кахики[88], несмотря на то что долгое время не было общения между северной группой и ее соседями на юге и востоке. Когда Дж. Кук впервые пристал к острову Кауаи, самому западному из островов, возможно, с помощью испанских карт, возможно — таитянских навигаторов, сохранивших память о древних плаваниях[89], уже многие сотни лет ни одно судно (разве лишь случайно) не появлялось здесь.

Однако сохранились старые сказки, которые уводят нас к периоду возникновения гавайской устной литературы. В своем теперешнем виде они имеют форму песен или длинных монотонных сказаний, подобных «Лаиэ-и-ка-ваи», в которых диалоги и некоторые эпизоды достигают уровня истинной поэзии и требуют включения песни в качестве эмоциональной кульминации. Эпизоды свободно кочуют из сказания в сказание, меняются географические названия и имена, т. е., что касается деталей, твердая форма дает полную свободу изобретательности рассказчика. В сущности, налицо процесс закрепления и изменения фольклорного материала, неизбежный в устном народном творчестве, тем более что его цель — доставлять удовольствие слушателям. В то же время есть сказители, которые ревниво хранят в памяти даже случайные эпизоды. Среди стариков в любом районе Полинезии всегда найдется хотя бы один, рассказывающий легенды в том виде, в котором они дошли до него из древности, его все знают и все уважают. И в Новой Зеландии, и на Гавайях почти без изменений, даже в именах, встречаются одинаковые сюжеты.

2. Полинезийская космогония

Тематически полинезийский фольклор ничем не отличается от любого другого, который принадлежит примитивному[90], но любящему сказки народу. В нем есть элементы философии — сюжеты о космогонии и героях, сотворивших землю; элементы летописи о миграциях, легенды о культурных героях, о завоеваниях и переворотах. Есть своеобразные «романы» о соперничестве, мести и любви, комедийные истории о чудаках и трикстерах, «страшные» сюжеты о духах и всевластии призраков. Здесь нет ничего исключительно полинезийского, ибо все это свойственно развлекательным повествованиям любого народа. Разве лишь форма каждого произведения диктуется реальной жизнью богов, такой, какой ее видит именно полинезиец.

Концепция неба предметна, близка к представлению о вселенной Анаксагора: плоская земля, обнесенная стеной там, где виден горизонт и где, согласно воззрениям гавайцев, проходит граница Кахики (Kukulu-o-Kahiki)[91]. Небеса взгромождены друг на друга как конусы, и их в разных островных группах насчитывают от восьми до четырнадцати. Внизу, под землей, тоже есть свой мир, который имеет два или три уровня. Каждый управляется божественными предками и населен духами умерших или даже богами[92]. Все это внутри хаоса, как яйцо в скорлупе. Обычно считается, что боги живут на небесах.

Как и в других мифологиях, небо и жизнь богов — воспроизведение земли и земной жизни. Боги на небесах тоже делятся по рангам. На самом верху живет верховное божество[93] и наслаждается высшим правом на тишину, это табу моэ. Другие божества населяют более низкие уровни неба. Земной мир не исключается из сферы их деятельности, божеств мириады, и они дают знать о себе, обретая физическую форму. Сама по себе эта форма — не божество, но она служит ему и даже может стать его потомком. Боги населяли землю, и от них произошло человечество. Вожди различаются по рангам в зависимости от степени их родства с древними богами[94].

Единообразного представления об этом нет. В полинезийском мифе творения важны три момента — монистическое представление о божестве, которое существовало до сотворения всего[95]; порядок сотворения из бесконечности и хаоса, от низших форм к высшим, вызванным к жизни желанием, которое объясняется сексуальным дуализмом определенных пар: от неодушевленного мира — скала и земля, наземные и морские растения — к одушевленному — рыбы, насекомые, рептилии, птицы[96]; и, наконец, анализ души человека: жизнь — это «дыхание», «чувство» заключено в сердце, «желание» — в кишках, «мысль», которая порождает сомнение, составляет знание (akamai). На Гавайях в мифе творения особое внимание уделяется последовательному воспроизводству естественных форм.

Отдельные острова архипелага обычно описываются как скалы, сброшенные с небес или выуженные из морских глубин для отдыха богов, или же они воспринимаются как потомки божественных предков[97]. Идея в том, что им приписывается свойство быть частью божественной материи, имеющей отношение к происхождению народа.

3. Полубог в качестве героя

Множились земные формы, множились и боги, дававшие им жизнь. Таким образом, на свете появились, полубоги, или купуа, которых следует отличать от акуа, истинных божеств[98]. Природа полинезийских купуа подробно описана в двадцать девятой главе «Сказания о Лаиэ-и-ка-ваи», где сестры Аи-вохи-купуа стараются успокоить свою госпожу, испуганную предложением стать женой бога, живущего на небе <…> Купуа происходит от богоподобных родителей и наследует от них или от другого члена семейной группы божественную силу, или ману, обычно какой-либо ее вид; он типичный герой ранних гавайских сказаний. Свой божественный ранг он обретает, выиграв соревнование с соперничающим купуа или предком, от которого он требует и признания, и какого-либо дара. Он может перевоплощаться в животное, предмет или природное явление, и они служат ему «знаком», или «телом», в котором он может являться людям, и ему подвластны все животные и все предметы этого класса. Не только небесные тела, облака, штормы и знаки на небесах, но также запахи и пение птиц могут служить ему, а отдельные виды птиц, рыб, рептилий и таких животных, как крыса, свинья, собака, особенно удобны для обитания в них божества. В их оболочке духи-стражи семьи, аумакуа, являются, чтобы следить за благополучием семьи, которую они охраняют[99].

Помимо способности к перевоплощению купуа владеют другими сверхъестественными способностями: летать[100], по желанию уменьшаться и увеличиваться в размерах, видеть то, что происходит на расстоянии, возвращать умершего к жизни. Рождение купуа в качестве земного человека, чему предшествует какое-нибудь знамение с небес, всегда сопровождается разными чудесами.

Обычно его воспитанием занимается обладающий сверхъестественными способностями опекун, купуа взрослеет не по дням, а по часам, и невероятно много ест, что является доказательством его божественной природы, потому что в Полинезии только вождь имел возможность удовлетворять повышенный аппетит[101]. Он также очень красив, искусен, силен, умен и во всем превосходит любого соперника. Его приключения мало чем отличаются от приключений других легендарных героев. Как правило, он совершает путешествие на небеса с целью получить подарок от божественного предка, и это путешествие с немалой изобретательностью подробно отражено в сказаниях и легендах. Героя сажают на облако или на птицу, на быстро растущий бамбук или паутину, на свисающую с неба ветку или на радугу, и оказавшись наверху, он обнаруживает свое родство с богами либо при помощи каких-то присущих ему знаков, либо при помощи «именной» песни, рассказывающей о его рождении и родословной; на небесах он проходит испытание в силе и утверждает свое право на долю в семейных ценностях.

Если купуа совершает что-то на земле, то это обязательно какое-нибудь чудо. Часто его божественная природа проявляется и в неумеренной лени. Пока мужчины из его свиты совершают невероятные подвиги, он пребывает в бездействии и подвергается укорам, тогда, топнув ногой или взмахнув рукой, он меняет форму гор и долин. В качестве культурного героя он может одаривать человечество, учить его искусствам, знание которых сам получил от богов, насыщать голодных огромным количеством рыбы, выловленной с помощью чудесного крючка, или богатым урожаем. Иногда мстит сопернику-полубогу, если тот причинил зло его родственникам или покровителю, с помощью хитрости одерживает верх над вредным акуа.

На земле он поселяется навсегда, только нарушив обычай купуа или проиграв в соперничестве с более могущественным купуа; и тогда он превращается в камень. Таким образом объясняют происхождение многих камней на островах. Им поклоняются как обиталищу богов. В других случаях купуа отправляется на небо или в подземный мир, откуда он тоже может помогать своим потомкам на земле, если они его почитают. Обретать земное воплощение и являться потомкам купуа могут по многу раз.

4. Земной рай: божественное в человеке и природе

Согласно древнему мифу, Небо и Земля, находившиеся почти вплотную друг к другу, дали рождение ветрам, деревьям, растениям, обитателям моря. Однако юные боги, долгое время вынужденные ползать между ними, в конце концов разъединили их. Боги и люди в ранних мифах жили вместе; в более поздних, так называемых исторических мифах небеса отодвинулись далеко вверх и на них поселились боги. Мифические божества один за другим уходили с Гавайев: сначала верховные боги — Кане, Ку, Лоно, Каналов, потом полубоги, за исключением Пеле, богини вулканов. Божественные драконы и животные, наоборот, пришли на Гавайи с «сияющих небес». Боги и богини управляли небесными и земными делами, и им помогали мириады божественных помощников, которыми были лесные существа, за ночь выполнявшие самую трудную и кропотливую работу. Божества создали острова и дали свои имена горам и долинам, скалам и расщелинам, возникавшим от ударов их копий или их тяжелой поступи. За ними последовали мифические герои, которые разумно правили островами и, вместо того чтобы забираться на небеса за божественным питьем или под землю за огнем, отправлялись на другие острова с прозаической целью меновой сделки или женитьбы. Потом прекратились и долгие путешествия, вожди стали плавать на каноэ вблизи своих островов, теряя их из виду разве лишь ночью. Они охраняли свою собственность от соперников. Так, в постоянной опасности оттачивая умение все замечать и рационально строить жизнь, они узнали пределы человеческих возможностей и начали молиться богам, которые были их далекими предками, просить их о том, чего они сами не могли сделать <…>

В представлении полинезийца боги и люди — одна семья, но они занимают в ней неодинаковое положение. Боги осуществляют контроль над природными явлениями и могут передавать эту способность своим земным потомкам. Полинезиец верит, что бог, правящий на небесах, может подавать знаки земным людям и, более того, посещать землю в виде облака, птицы, бури или запаха, если вдруг пожелает устроить чей-то брачный союз или продемонстрировать свою власть над человечеством. Божества могут принимать любые обличья, жить на земле и создавать земные традиции. Именно поэтому «Сказание о Лаиэ-и-ка-ваи» — это реалистическое отражение мировоззрения полинезийцев, его представлений о деятельности богов на небе и на земле, а также об устройстве общества и жизни людей. Сверхъестественное соотносится с естественным так же, как в восприятии полинезийца боги соотносятся с людьми, и жизнь богов, даже будучи перенесена на небо, воспринимается и описывается столь же реалистично, как и жизнь людей, и в ней полинезийцы находят объяснение земной жизни. В контексте полинезийского фольклора даже миф творения может рассматриваться как точная родословная, а различие между сказками и историческими преданиями заключается лишь в некотором сдвиге акцентов, но общая концепция природы и взаимоотношений между богами и человечеством остается неизменной.

5. Сюжет и его мифологическая основа

Мифы о богах в какой-то мере отражены в «Сказании о Лаиэ-и-ка-ваи» Халеоле. Хотя действие происходит на Гавайях, тем не менее мы знакомимся и с жизнью на небесах. Кроме того, Пали-ули, где живет Лаиэ-и-ка-ваи, и Пихана-ка-лани, где живет играющий на флейте верховный вождь Кауаи, несомненно, представляют собой земной рай[102].

Спросите у местного жителя, где эти места, и он, улыбаясь, скажет «На небе». Длинный перечень географических названий отражает интерес полинезийца к путешествиям <…>

Сюжет «Сказания» точно соответствует сюжету тех легенд, в которых рассказывается о семействах полубогов. Это очевидно, особенно если вспомнить историю, переведенную на английский язык Вестервельтом в книге «Боги и духи» (Legends of Gods and Chosts, с. 116), которая, хотя и более фрагментарна, но основана на том же материале, что и версия Халеоле[103].

Ситуация в основном напоминает ту, что и в «Лаиэ-и-ка-ваи». Прекрасную девушку, дочь высокого вождя, забирает от родителей и растит в земном рае Вака, божественная опекунша. Птицы прислуживают им, великий ящер охраняет их. Девушка становится женой высокого вождя, который приходит к ней с небес и которого потом соблазняет красота другой женщины. Это — Поли-аху, женщина, живущая на горе, но в сказании Халеоле она играет второстепенную роль. В остальном сюжеты не совпадают[104]. Совершенно очевидно, что под влиянием привнесенных извне представлений Халеоле изъял из своей версии взаимоотношения брата и сестры, которые есть в версии Вестервельта. В других гавайских сказаниях, пока не опубликованных, о них тоже рассказывается. Знатоки же гавайских генеалогий уверяют, будто именно такие союзы давали право на самый высокий божественный ранг. Восстановив источник, можно смело утверждать, что сюжет рассказывает о событиях из жизни одной семьи богов или их богоподобных потомков[105].

Версия Вестервельта в целом — это миф, объясняющий, как все стало таким, как есть, как боги населили острова, как пляски хýла и гадание по облакам стали известны на Гавайях. Причина подобной локализации ясна. Пуна, ее непроходимые леса, долгое время посвященные богам и населенные поющими птицами, деревья, листья которых танцуют на ветру, благоухающие маиле, густые туманы, часто сюда опускающиеся и давшие этой местности имя Хале-оху (Дом Тумана), и, что самое главное, постоянно рождающиеся тут радуги — достойная декорация для деяний любой семьи полубогов. Какими бы странными и чудесными ни были описываемые эпизоды, какими бы аллегорическими они ни казались, природа и человек для полинезийца — объективные данности.

Итак, в более правдоподобном сказании Халеоле сказка призвана украсить повествование. Ураган берет в жены Благоухание, и у них рождаются сыновья Полуденное Солнце и, вероятно, Молния, и дочери-близнецы, названные в честь двух видов растений, символизирующих, по-видимому, Радугу и Сумерки, и еще пять дочерей, из них четыре названы в честь разных видов маиле и одна в честь пахучего цветка хала. Перворожденный сын — божество — живет на самом верху небес. Птица-полдень доставляет к его воротам посетителей, а стражи тени — Движущееся Облако и Великая Яркая Луна — закрывают ворота, чтобы его сияние оставалось внутри. Три уровня небес, что находятся ниже, охраняют дяди по материнской линии и отец, который не имеет права подходить близко к священному дому, куда имеет доступ только мать. Знаки верховного вождя, знаки бури — гром, молнию, «красный дождь», повышение уровня воды в море, долгие туманы — он наследует от своего отца. Родственница растит Радугу в лесу Пуны. Птицы переносят ее с места на место на своих крыльях, прислуживают ей, готовят, не-прилагая труда, пищу. Золотыми птичьими перьями покрыт дом, окруженный благоухающими цветами. Туман скрывает принцессу, когда она отправляется в путешествие. Землетрясение охраняет ее, спасает от посягательств Молнии, которая хочет ее погубить, относит гонца к Полуденному Солнцу, и тот становится женихом прекрасной Радуги. Бог-Солнце спускается на землю и уводит Радугу на небо, однако через некоторое время он влюбляется в сестру Радуги — Сумерки, следует за ней на землю и обрекает себя на гибель в Ночи.

6. Сказание как отражение жизни аристократии

Таково краткое содержание мифа, но обратите внимание, как, очеловечивая богов, Халеоле показывает нам живую картину жизни Полинезии. Мы видим и спасение ребенка, и кулачный бой, и катание на волнах, и все перипетии любовных отношений (ревность, отказ стать женой, посредничество сестер), а также игру в шашки на пари, ночные игры килу, свадебный кортеж и всеобщее празднество. Нам рассказывают о любви полинезийцев к музыке, об их особенном интересе к незнакомому музыкальному инструменту, об отношении к запахам. И наконец, перед нами проходят представители разных социальных групп: дочь высокого вождя — госпожа юных девственниц, живущая в доме, куда запрещено входить мужчинам и где ее посещают лишь старуха и горбунья-служанка, вождь, его предсказатели, гребцы, воины, палач, главный советник, вожди более низкого ранга, которые кормятся за его столом. В «Сказание» включены ритуальные причитания, которыми встречают вождя, описаны церемонии торжеств, знаки табу, плащ из перьев птиц, свадебные атрибуты вождя, показана его власть над жизнью и смертью других людей, и то, как происходит выбор невесты. В то же время здесь отражены чувства простых людей, их удивление и радость, их интерес к жизни вождя, но и предательство гребцов, самовластие землевладельцев. В святилищах приносят в жертву людей, молятся, вызывают видения. Прорицатель ищет могущественного покровителя, призывает на помощь бога, но одновременно он искренне привязан к вождю и, главное, стремится сохранить о себе память в потомстве с помощью принцессы и ее подруг, которые становятся его приемными дочерьми: «Они дочери Хулу-маниани». Все это отражает каждодневную жизнь полинезийской общины и лежит в основе гавайского эпоса. В полинезийском сказании показан мир, в котором боги и люди играют свои роли, мир, в котором, хотя отведено место и небесам, отражены обычаи и верования людей.

Теперь давайте посмотрим, как формировался стиль сказителя под влиянием его видения природы и условий жизни. Что с социальной точки зрения представляла собой Полинезия, занявшая среди Других, равных по уровню развития народов-сказителей в общем-то высокое положение благодаря богатству, разнообразию и красоте своих творений?

В полинезийском сказании отражается мир, для которого основополагающим является так называемый социальный ранг. Семейные узы, а также права и титулы, полученные в наследство, определяют положение человека в обществе. Вожди утверждают, что их права и титулы получены ими от богов, их предков. Эти права подразумевают не только права на землю и другую собственность, но и определенные привилегии в управлении жизнью группы, а также систему поклонений, подобных тем, которые обычно оказывались богам. Все это проводилось в жизнь с помощью сложной системы табу[106].

Власть табу зависит от того, насколько сильна вера в то, что оно установлено богом, который прогневается, если оно будет нарушено. В случае же нарушения табу общество, чтобы отвести от себя гнев бога, само наказывает виновника, его семью или племя. Но ясно, что это наказание вызвано страхом перед местью божества. В Полинезии бог представлен личностью вождя, его божественную власть никто не смеет оспаривать, поэтому он имеет право призывать к повиновению даже под угрозой смерти. Пределы его власти зависят от ранга вождя. Перед некоторыми вождями дóлжно падать ниц, к другим нельзя прикасаться. Так, если вождь посвящает какую-то часть своего тела богу, она становится табу для человека более низкого ранга и любое проявление святотатства неизбежно ввергает вождя в ярость. Точно так же табу может стать какая-то еда или какой-то предмет. Нарушить табу значит бросить вызов, т. е. объявить войну.

В основе права налагать табу лежит божественное происхождение, ибо принадлежность к божественному роду, как вообще родовая принадлежность, была фактором первостепенной важности. Но не менее важны были способности вождя, которые он должен был проявить, чтобы иметь право притязать на божественное наследство. К тому же он должен был строго придерживаться определенного поведения, в противном случае мог оказаться рангом ниже. И все же даже удачливый воин, дабы поддержать свой ранг, обычно искал себе жену в среде более высокопоставленных вождей. По этой причине женщины занимали сравнительно высокое положение в обществе, что так или иначе отразилось в сказках. В центре многих полинезийских сказаний (например, «Лаиэ-и-ка-ваи») — судьба женщины. Ребенку часто покровительствует именно мать, если она принадлежит к более высокому, чем отец, рангу, или же ее родичи. Девушка из семьи высокого ранга находится под строгим надзором, как в «Лаиэ-и-ка-ваи», так как в отличие от других девушек должна хранить девственность, чтобы найти себе достойного мужа. Ранг имеет большое значение для брака, и наибольшим почетом пользуется ребенок брата и сестры, принадлежащих к высшему рангу. Ступенью ниже будет отпрыск представителей двух поколений — отца и дочери, матери и сына, дяди и племянницы, тетки и племянника, если они тоже принадлежат к высокому рангу[107].

Высшее право вождя подразумевает следующее. Вождь должен постоянно поддерживать свое исключительное положение среди соплеменников и постоянно напоминать о своем божественном происхождении[108]. В этом назначение отличительных знаков его ранга: на Гавайях это какой-нибудь знак табу, а также королевский плащ из птичьих перьев, особое возвышенное место на двойном каноэ, главенство во время пира, определенные одежда свиты, размеры дома и каноэ, особое изящество всего, что его окружает, тем более естественное, что вождь имеет право решающего голоса, если речь идет об украшении жилища и т. д. Высокое положение вождя обеспечивает и материальные выгоды. Божественное табу позволяет ему получать от общины лучшую еду, украшения, оружие, одежду. Также за счет общины он содержит свою свиту, исполняющую все его желания.

Земля в гавайских и других полинезийских общинах также находится под контролем вождя и может перераспределяться, когда власть переходит из одних рук в другие. Таким образом, табу — это сложная система, регулирующая экономические, социальные и прочие отношения в общине. При помощи табу контролируется труд простых общинников и поддерживается благосостояние вождей, пользующихся неограниченной личной свободой и роскошью. Табу способствовало классовому разграничению, разделению на высших и низших[109].

Для посредничества между вождем и его предками и выполнения необходимых церемоний существуют жрецы, чье положение зависит, во-первых, от ранга, к которому они принадлежат по рождению, во-вторых, от покровителя. Даже если в тело жреца на время вселяется бог и жреца почитают как божество, он лишается этого и вновь обретает прежний ранг, как только бог покидает его тело. Так как претензии вождя и жреца одинаково обосновываются божественной властью, то они поддерживают друг друга, и часто бывает так, что один человек совмещает обязанности и вождя и жреца; жрец может взять верх над вождем.

В полинезийской общине жрец является тем, что мы называем профессионалом. Помимо проведения религиозных церемоний в его обязанности входят консультации с богами по вопросам управления, разгадывание предзнаменований, занятие медициной, сохранение в памяти родословных вождей и древних сказаний; он часто выступает как восхвалитель вождя и защитник его интересов. Все это в его власти, пока его вдохновляет бог, который через него говорит с людьми.

IV. ИСКУССТВО КОМПОЗИЦИИ

1. Покровительство, оказываемое аристократией полинезийскому искусству

Искусство песни и сказания, хотя и популярное среди всех классов[110], пользовалось особенным вниманием вождей и тех, кто искал их покровительства. Важной похвалой вождю была фраза: «Он хорошо говорит». Гавайские сюжеты рассказывают о героях, ставших знаменитыми благодаря искусству спора (hoopapa) или искусству танца и пения (hula), о вождях, которые с помощью неземного наставника предаются изучению небес и земли, чтобы всех превзойти своим знанием. «Занятие песнетворчеством» (oihana haku mele) поощрялось аристократией[111]. Способный песнотворец, будь то мужчина или женщина, даже принадлежащий к низкому рангу, в качестве «составителя песен» (haku mele) мог рассчитывать на покровительство вождя, и его имя навсегда соединялось с той песней, которую он сочинил. Поэт мог один сочинить панегирик, но более длинные и ответственные песни сочиняла уже целая группа, при этом или один разрабатывал тему, или все по очереди сочиняли строку за строкой. Каждая фраза обсуждалась, чтобы в ней не было ни одного ненужного намека, который мог бы навлечь несчастье на покровителя поэтов. Сочинив панегирик, они все запоминали его наизусть, чтобы избежать случайного пропуска или ошибки. Подобное коллективное творчество способствовало выбору лучшего варианта и точному запоминанию текста.

Точность при воспроизведении сказания, песни или легенды рассматривалась как доказательство божественного вдохновения сказителя. Когда детей вождя учили генеалогическим песням, тот, кто не обладал хорошей памятью, терял свою долю в «божественном наследии», ибо считался «менее одаренным», чем братья.

Особое значение искусства песни и красноречия определялось социальными причинами. Церемониальные песни (mele) о деяниях героических предков составляли собственность семьи, о которой рассказывали. Право наследника на ранг зависело от его способности в точности воспроизводить текст, декламировать семейные песни и свою «именную песню», сочиненную по случаю его рождения. Особое значение придавалось именно точности.

Умение спорить помогало не только в соперничестве, где были высокие ставки, но и во время войны — для высмеивания врага. Быстрый ответ считался, подобно быстроте рук, даром божьим. Песни в честь умершего на церемонии похорон должен был петь каждый родственник. Песня служила для посрамления врага, для мести; бывало, песня даже одерживала победы. Ее можно было использовать и для более приятной цели — возвратить расположение покровителя или возлюбленной; кстати, в искусстве любви песня высоко ценилась вождями. Способность сложить песню и запомнить ее была в основном важна для вождей, которые благодаря ей могли даже повысить свой ранг. Как все это отражалось на языке произведений, мы расскажем ниже.

2. Перечисление и его эмоциональная нагрузка

Гавайский (или полинезийский) сочинитель, желая возвыситься над другими в поэзии, декламации, споре, должен был сохранять в памяти довольно длинный перечень имен, географических названий, названий предметов и времен года, что являлось необходимым для претендента на мастерство в искусстве красноречия. Его учили, как говорится в одной легенде, «всему, что есть на земле и на небе», т. е. именам и названиям, и характеристикам всего сущего, что было обусловлено, несомненно, эмоциональным интересом, но также социальной или экономической значимостью тех или других объектов для общины.

Родословная, от которой до определенной степени зависело право собственности, имела социальное значение и, следовательно, в ней корни генеалогических и географических перечислений. Длинный перечень предков вождя должен был вызывать у него моральное удовлетворение и, кажется, вовсе не обременял память декламатора. Миссионеры рассказывали нам, что «гавайцы заучивают библейские генеалогии и декламируют их как лучшие поэтические места Священного писания». Примеры таких родословных долго искать не приходится, так как в обязанности сказителя входило включать родословную вождя в официальную генеалогическую песнь.

Такой перечень есть в известной песне, возвеличивающей семью знаменитого вождя Ку-алии, генеалогическое древо которого уходит в прошлое на двадцать шесть поколений и восходит к Вакеа и Папе, предкам всех гавайцев.

Хули-хонуа — мужчина,

Ке-ака-хули-лани — женщина,

Лака — мужчина, Ке-папа-иа-лека — женщина.

Так поется в песне, в которой возможны лишь небольшие изменения, зависящие только от ее ритма.

В одиннадцатом разделе «Песни творения» говорится:

Она, которая жила на небе и Пиолани,

Она, которая жила в довольстве на небе,

Жила с Кии там и была его женою,

Отчего много людей появилось в этом мире.

Дальше идет перечисление:

Кама-хаина родился мужчиной,

Кама-муле был ему братом,

Кама-аинау родился следом,

Кама-кулуа — женщина — родилась последней.

Вслед за перечислением этой семейной группы идет длинный перечень более шестисот пятидесяти пар так называемых мужей и жен. Примерно после четырехсотого имени начинаются вариации какого-то одного имени. Сначала пятьдесят Купо («темная ночь» — «Темная Ночь Скитаний», «Темная Ночь Борьбы» и т. д.), потом шестьдесят Поло, пятьдесят Лиили и, наконец, шестьдесят Алии (вожди), за которыми следуют Муа и Лоа примерно в тех же пропорциях.

В конце мы читаем:

Ураган родился, и Прилив родился,

И Грохот родился, и Пузыри на воде,

И Хаос родился, и Земля, что тряслась и дрожала.

Так заканчивается «вторая ночь Вакеа», которая, и это интересно отметить, завершается, как шарада, смертью Купо-лоли-или-алии-муа-лоипо. Перечень его предков занимает последние двести или триста строк. Обратите внимание, как слово «Купо» открывает и завершает серию имен.

Такая декламация — символическое использование генеалогических песен — явление обычное. То, что перечни часто обладают скорее эмоциональной, чем исторической ценностью, ясно из игры слов и того факта, что в героических сказках нет характерного для исландских саг подробного перечисления предков всех героев по мере их появления. Они обычно начинаются с имен отца и матери главного героя и их окружения, хотя в более древних сказках непременно есть Ку и Хина, что почти соответствует нашему «давным-давно». Помимо фиксации божественного происхождения героя перечисление несет в себе идею родства героя со всеми, к кому легенда имеет отношение, а это тоже имеет определенную эмоциональную нагрузку.

Географические названия, хотя и не встречаются в таких количествах в дошедших до нас легендах и песнях, также занимают важное место в гавайском фольклоре. В «Лаиэ-и-ка-ваи» из семидесяти шести упомянутых мест большинство нужно лишь для определения маршрута путешествия. Вот популярная форма сказки, как ее рассказывают в Ваи-анаэ (о-в Оаху): «Жил в Кахуку высокий вождь Кахо-алии. Однажды он сказал своему сыну: „Пока я жую каву, облети Оаху, но возвращайся, прежде чем я вылью сок кавы в чашу, чтобы рассказать мне все, что ты увидишь“». Дальше идет перечисление тех мест, которые видел юноша.

Если мы обратимся к гавайским песням, то тут географические названия встречаются чаще. Доктор Хайд писал (Hawaiian Annual, 1890, с. 79): «В гавайской песне (mele) и плаче (kanikau), кажется, главная цель — назвать каждое место, связанное с сюжетом, и дать ему тот эпитет, который уже привычен для слуха или вновь придуман как более подходящий». Примером может служить перечисление из песни о Ку-алии:

Где оно, поле той битвы,

На котором воину биться насмерть?

На поле Калена

В Манини, в Ханини,

В Малама-нуи, где твоими трудами

Излилась вода из тел божественных,

В горах Капапы, в Паупау-веле,

Где они лежат-отдыхают.

В игре словами «Манини» и «Ханини» мы видим риторический прием, но цель — перечислить те места, которые связаны с деяниями Ку-алии.

В других случаях географическое название используется как намек на какое-то известное событие. Подобное встречается и в англосаксонском сказании о Беовульфе, где сравнение и противопоставление способствует лучшему показу сегодняшней ситуации. Для поэта, например, важно знать, что фраза «цветы Паиахаа» имеет отношение к местности в Кау (о-в Гавайи), куда безошибочно находят дорогу символы любви, брошенные в море на расстоянии 20–30 миль, на берегу Пуны.

Еще один вид локализации соответствует нашему представлению о ней. Остров Кауаи лежит к северо-западу от Оаху и иногда виден оттуда. На этой стороне острова поднимается горная гряда Ваи-анаэ с вершиной Каала. В старые времена, плывя с острова Кауаи на остров Оаху, каноэ приставали к берегу возле деревни Ваи-анаэ. Между ней и деревней Ваи-алуа — высокая гряда, которая круто обрывается в море, и это место называется Казна. Мыс Кахуку находится позади Ваи-алуа на самом севере острова. Моку-леиа с одним из самых старых рыбных прудов — первая деревня к западу от Ваи-алуа. Это географическое объяснение следующих строк, взятых из песни о Ку-алии:

О Кауаи,

Великий Кауаи, завещанный предками,

Сидящий в покое в Ваи-анаэ,

Там, где мыс Каэна,

А позади Кахуку,

И туман покрывает вершину Каалу,

Где встречаются ветры.

Там внизу сидит Ваи-алуа,

Ваи-алуа там.

Кахала — пища для Мокулеиа,

Пруд — для акулы той, что в листьях ти,

Что ждет, когда разгорится огонь.

Каэна — акулы хвост,

Той акулы, что плавает под Кауаи,

Под Кауаи, под твоей землей,

О Кауаи!

Огромно число названий, запечатленных в памяти сказителя. Не только названий побережий, скал, мысов, ручьев, родников, водопадов, но и, например, одинокого дерева, которое имеет историческое значение. Названия имеют и небольшие отрезки земли, входящие в индивидуальные владения, а также ветры, дожди, прибрежные воды из-за их важной роли в жизни островитянина. Все это должен был использовать сочинитель, чтобы обогатить географические аллюзии. Даже сегодня гавайский издатель, знающий как важно эмоциональное воздействие на читателей, не напишет в некрологе, что в родных местах тоскуют по умершему, а выразит свою мысль примерно так: «Никогда больше приятный Кипуупуу (ветер, несущий туман)[112] не увлажнит его чело». То же подтверждают и песни молящих о спасении сестер в «Сказании о Лаиэ-и-ка-ваи». В «Ку-алии» поэт, желая сказать, что море принадлежит богу Ку, перечисляет разные «типы» моря: море для катания на волнах, море для раскалывания сетей, море, где можно быть обнаженным, море, где можно плавать, море, где ловят кефаль, море, где живут маленькие крабы, море, где много бухт, и т. д.

Наиболее полный пример подобного перечисления — в песне о Куапакаа, в которой сын опозоренного отца сначала перечисляет своему господину названия ветров и дождей, известных во всех районах и на всех островах, а потом с помощью костей своей бабушки, которые он хранит в калебасе на дне каноэ (бабушка — гавайская богиня ветра), поднимает бурю и мстит за поруганную честь отца. Он поет:

Вот они все! Вот они все!!

Вот они все!!!

Суровый ветер из Кохалы,

Колючий ветер из Ка-ваи-хаэ.

Прекрасный туман из Ваи-меа,

Ветер, что играет кокосовыми листьями в Кекахе,

Нежный ветер из Кихоло,

Тихий ветер из Коны,

Духоподобный ветер из Кахалуу,

Ветер с запахом хала из Ка-ава-лоа,

Влажный ветер из Ка-пали-луа,

Вихревой ветер из Кау,

Недобрый ветер из Коолапы,

Пыльный ветер из Маалеху,

Дымный ветер из Килауэа.

Несомненно, это перечисление является утверждением власти над силами, которые герой называет по именам как наследник своей бабушки, получивший от нее знание магической формулы.

Так, мастер по рыболовным снастям, по одежде, по каноэ, по строительству домов (вожди особенно интересовались каноэ и домами) овладевает детальным перечнем реалий, полезным для сказителя, когда он участвует в споре или загадывает загадки. Классический пример гавайской песни — знаменитая морская песня, которую в легенде о Кане (здесь Кана, в отличие от Кане. — Л. В.) поет Ули, строя каноэ для военной экспедиции ее внуков против похитителя Хины, и которую, говорят, все еще поют во время заклинаний колдуны-кахуна, пользующиеся божественным покровительством Ули. Перечисление начинается так:

Вот двойное каноэ Кау-маи-элиэли,

Ке-ака-мило — балансир,

Халау-лоа — корпус,

Луу — подводная часть,

Аукуу-и-ка-лани — нос каноэ.

И перечисление продолжается во всех подробностях, вплоть до места каждого гребца, до его весла и его одежды. В этой песне нет заметной игры слов, и остается неясным, является ли она откликом на какое-то событие истории или демонстрацией вдохновенного мастерства в перечислении, служащего для подтверждения божественного дара[113].

Помимо интереса к ремеслам, общественная и экономическая жизнь требовала пристального внимания к жизни растений и животных, окружавших человека, к камням, годившимся для работы. Эндрюс насчитывает двадцать шесть видов съедобных водорослей, известных гавайцам. Сказители всегда держали наготове эти хорошо известные термины, иногда для живого сравнения, иногда для простого перечисления. Интересно, что в «Песне творения» игра слов включена в перечисление растений и животных в порядке их появления — сначала моллюски, потом водоросли и травы, потом рыбы и деревья, потом насекомые, птицы, рептилии:

Мано (акула) родилась, Моана родилась

в море, умеющая плавать,

Мау родился, Маумау родился

в море, умеющий плавать,

Нана родилась, Мана родилась

в море, умеющая плавать и т. д.

Наке и Маке, Напа и Нала, Пала и Кала, Пака (угорь) и Папа (краб) и еще 25–30 пар, причем теперь невозможно определить, кто они такие, если, конечно, они вообще не были порождением фантазии. Там же шестнадцать названий рыб стоят в паре с названиями лесных растений:

Пахау родился в море

Под охраной Лау-хау, выросшего в лесу.

Хее родился в море и жил там

Под охраной Вала-хее, выросшего в лесу.

Так соединение двух объектов производится по принципу случайного созвучия их имен.

Гаваец, как правило, мало интересуется звездами[114]. Несомненно, он знает путеводную звезду гребцов и «сеть Макалии» (Плеяды). Однако в гавайском фольклоре трудно найти сюжеты о звездах, и даже солнце с луной редки в нем, — они принадлежат более древним и сказочным сюжетам. Однако это возмещается подробными описаниями облаков, по которым можно предсказывать и погоду, и будущие события[115].

Помимо разделения на части видимых предметов, полинезиец делит на части и невидимое. Когда мы смотрим на солнце или на горизонт, то воспринимаем расстояние как целое. Полинезиец же делит его на части, как мы делим на зоны глобус. Мы уже знаем, как полинезиец воспринимает небо, деля его на уровни, как воспринимает порядок сотворения мира, ранги людей и богов. Что касается времени, он отмечает переход от дня к ночи, вызванный движением солнца, месяцы, связанные с разными фазами луны, изменение погоды, определяющее сезон сельских работ и сезон ловли рыбы, разные стадии жизни человека от детства до старости, когда «застучит его посох, пожелтеет он, как лист пандануса, помутнеют его глаза».

Ясно, что перечисление вызывает в первую очередь эмоциональную реакцию. В нем много игры слов. Но в нем есть и утилитарный смысл — идея ранга, божественные привилегии, которые якобы заложены в простом перечислении названий, дающем названному предмету сверхъестественную власть. Имена, как и сами предметы, которые они называют, пришли от богов. Так, в сюжете о Пупу-хулу-эне культурный герой старается умилостивить двух рыболовов, чтобы они открыли ему названия растений, дающих им пищу, а потом, правильно их произнеся, он заставляет духов уступить ему права на них, и так съедобные корнеплоды становятся собственностью его народа.

По этой причине точное знание считается обязательным. Ошибки раздражают бога[116]. Неправильное произнесение имени дальнего родственника вождя могло стоить провинившемуся милости господина или даже жизни. Если его имя — какое-то широко распространенное слово, то это слово могло выйти из употребления и быть заменено другим.

Полное перечисление имеет и мистическое значение. Когда гаваец хочет умилостивить богов, он заключает свою мольбу заклинанием, обращенным к «сорока тысячам богов, к четыремстам тысячам богов, к четырем тысячам богов»[117], с тем чтобы ни один не был забыт. В искусстве спора, на Гавайях называемом хоопапа, к перечислению, сделанному одним из соперников, другой должен добавить одну параллель к каждой части или какую-то упущенную часть к целому[118]. Заклинание в одной из сказок — это «перечисление слов, заканчивающихся на лау». Заклинание может также состоять из какого-то определенного числа, например, десять раз произнеся одинаковые фразы и не пропустив ни одного слова, Лепе обманывает духов. В «Ку-алии» Ку прославляется как десятый вождь и воин:

Первый вождь, второй вождь,

Третий вождь, четвертый вождь,

Пятый вождь, шестой вождь,

Седьмой вождь, восьмой вождь,

Девятый вождь, десятый вождь Ку,

Ку, который стоит на небесной тропе дождя,

Первый воин, второй воин,

Третий воин, четвертый воин,

Пятый воин, шестой воин,

Седьмой воин, восьмой воин,

Девятый воин, десятый воин —

Вождь, из-за которого король тер глаза,

Юный воин с острова Мауи.

Далее следует перечисление еще девяти воинов. Подобные строки есть в известной песне «Мираж Маны», в сюжете о Лоно, очевидно, как заключительные в ряду перечислений.

Формула перечисления появляется в серии эпизодов, следующих за неудачным сватовством сестер в «Лаиэ-и-ка-ваи». Тут, как и в строках из «Ку-алии», идет нарастание эмоционального напряжения, достигающего в конце концов кульминации. Последним действует главный персонаж. Хотя всем известно, что младшая сестра может больше, чем другие, аудиторию нельзя лишать удовольствия послушать рассказ о неудачных попытках старших сестер прежде, чем начнет действовать младшая. Более того, сказитель варьирует эпизоды, не повторяет их слово в слово, что характерно для более древних источников «Сказания».

В представлении гавайца между человеком и его именем, предметом и его названием существует живая связь, которая придает простому акту перечисления эмоциональность, распространяющуюся и на сцены, с которыми он связан. У гавайца сильно развито чувство преданности тем местам, где он бывал, поэтому их названия столь часто встречаются в его речи. В «Лаиэ-и-ка-ваи» это проявляется в плачах сестер, в их воспоминаниях о родном острове. В песнях влюбленного в «Халемано» и бывшего любимца вождя, жаждущего вернуть его милость, в «Лоно-и-ка-макахики» вспоминаются те места, в которых эти люди попадали в трудные ситуации, и в таком порядке, чтобы вызвать, насколько это возможно, такие же чувства любви и верности, какие переживались в описываемых обстоятельствах. Гавайцы, к какому бы классу они ни принадлежали, в погребальной песне будут вспоминать все места, с которыми была связана жизнь умершего <…>

Совершенство формы, обычно приписываемое божественному влиянию, можно объяснить сильно развитым чувством красоты, присущим полинезийцу. Полинезиец видит в природе знаки богов. Во всех более и менее замечательных ее проявлениях — громе, молнии, буре, «красном дожде», радуге, тумане, форме облаков, нежно пахнущих растениях, редких на Гавайях, или пении птиц — он читает знаки присутствия богов. Сказания восторженно повествуют о поразительном воздействии красоты человека на того, кто ее видит, хотя сама красота редко описывается детально, за исключением случаев, когда ее сравнивают с природой. В «Лаиэ-и-ка-ваи» лицезрение красивой героини рождает такой экстаз в сердце простого человека, что он бросает свои дела и начинает бегать по округе, крича о своем открытии. Мечтая о прекрасной Лаиэ-и-ка-ваи, юный вождь чувствует, что его сердце опалено страстью к «красному цветку Пуны», как может быть опален ветер, пролетающий над огненным вулканом. Божественный герой должен выбрать себе жену безупречной красоты, героиня выбирает возлюбленного за его физические достоинства. Итак, нетрудно убедиться, что в этих случаях любовный восторг усиливается благодаря вере в то, что красота — божественное проявление и доказывает божественную суть ее обладателя. Ранг подтверждается красотою лица и фигуры. Красота подчинена законам симметрии. Цвет тоже вызывает определенную реакцию в зависимости от своей социальной значимости. Например, радость при виде красного цвета связана с тем, что он ассоциируется с одеянием вождя[119].

3. Художественное значение аналогии

Другой важный прием, к которому охотно прибегает полинезийский сказитель, — аналогия. Ее значение двояко. С одной стороны, это живописный прием, указывающий на сходство объектов и метафорически характеризующий идею или настроение; с другой стороны — простая игра слов. В большинстве случаев задача перечисления — дать живую картину происходящего, подчеркнув при этом какую-то важную деталь; прием аналогии в первую очередь привлекает внимание слушателя к чему-то существенному. Мне вспоминается любопытный привозной цветок с перекрученным пестиком, которому местные жители с характерным для них грубоватым юмором дали имя «кишки священника». Испанский бородатый мох был назван «борода судьи Доула» в честь известного иностранца. Местные девушки плели венки из папоротника и обратили мое внимание на грациозные растения в тени, очень ими ценимые. «Это местные цветы, — сказали они, после чего не без лукавства показали на грубый светлый папоротник, горевший на солнце, — а вот чужеземцы».

После окончания занятий в миссионерской школе на острове Гавайи одного из родителей попросили сказать речь, и он сказал: «Когда я слушаю песни и декламацию, я похож на человека, который идет по лесу, где поют птицы. Я не понимаю слов, но мелодия приятна моему слуху». Мальчики в одной из гавайских школ называют еженедельную инспекцию «игрой на укулеле», намекая на буквальный смысл названия местной разновидности гитары[120]. Эти примеры, взятые из жизни, иллюстрируют привычку сознательно прибегать к аналогии для эмоционального эффекта, а также для большей выразительности. Привычка к выделению главного сказывается в придумывании таких названий, как: «Прыгающая вода», «Белая гора» или «Место, где собираются облака» (для водопада или горы). Иностранца, у которого сел голос, прозвали «Человек, который никогда не говорит», а большое поселение — «Множество следов». Гора — это «Дом солнца», нескончаемый дождь в одном из районов — «Дождь с ношей на спине», «Скачущий кит» или «Призрачный», долина — «Протекающее каноэ», каноэ — «Спящий в воде угорь». Человек, не имеющий братьев, — «Одинокий кокос», по ассоциации с деревом, на котором созрел лишь один плод.

Эта тенденция с очевидностью проявляется и в употреблении синонимов[121]. Oili означает «крутиться», а также «быть усталым, взволнованным, беспокойным в мыслях». Hoolala — «ответвляться», а в мореплавании «отклоняться от курса». Kilohana — название внешнего разукрашенного слоя тапы на юбке в пять слоев, а также «самое лучшее». Kuapaa означает «натрудить спину» тяжелой работой, так же называется плод хлебного дерева, спаленный на дереве солнцем, и поднимающаяся над водой скала. Lilolilo — «распространяться, вылезать, как цветок из бутона», а также «щедрый человек». Nee может означать «ехать из одного места в другое» и «изменить мнение»; Palele — «отделить, положить отдельно, если нет свободного места» и «заикаться». Эти взятые наугад примеры можно множить до бесконечности. Я вспоминаю одного священника, который жил в деревушке на острове Гавайи. Желая охарактеризовать местных жителей, он взял камень, которым обычно толкут пищу (alapaa, букв. «мелкозернистый камень») и объяснил, что здешние люди тесно связаны друг с другом и потому зовутся Kaweleau alapaa. Эта изобразительность, иногда карикатурная, постоянно проявляется в повседневной жизни и является ключом ко многим пословицам, например о каноэ, налетевшем на коралловый риф, в «Лаиэ-и-ка-ваи»[122].

Песни изобилуют символами. Человек — это «длинноногая рыба», предлагаемая богам. Невежество — «ночь ума». Облако, повисшее над Каулой, — «птица, летящая впереди ветра»:

Молил черный дрозд,

Просила птица из Каулы,

Когда встретились они над Ваахилой.

Листья кокосовой пальмы — «волосы, длинные локоны деревьев». Район Каи-луа — «узкая серая циновка».

Классический пример использования подобной метафоры в гавайской песне — отрывок из «Хау-и-ка-лани», в котором вожди воюющих племен сравниваются с боевыми петухами; любимое развлечение гавайцев описывается не без намека на войны, которые вед Кеоуа на острове Гавайи:

Гавайи — страна многих битв, кровавых сражений.

Вождь дерется с вождем, красный петух не спит, готовый к бою. Юноша бьется отважно — Лоэау, сын Кеоуа.

Он точит шпоры и клювом долбит камень, будто ищет добычу;

Он бьется с врагом один на один в Хило, на песках Ваиоламы.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Петух хорошо откормлен, вождь с виду,

Гремят сухие перья, нагретые в коптильне,

Многоцветные, как весла многоцветные,

Как груда полированных кахили.

Поднимаются и падают перья с каждым ударом шпоры.

Здесь намек на красные одежды и на обжорство вождя. Головной убор из перьев и красные весла боевых каноэ сравниваются с ярким оперением боевого петуха. Аналогия построена на сходстве цвета и движений.

Последний отрывок показывает изысканную красоту полинезийской метафоры. Здесь найдены не только сходные, но и характерные черты. Куапакаа поет:

Косой дождь приходит зимой,

Дыхание перехватывает,

Волосы приглаживает,

деля их посередине.

Песни полны таких описаний, они пополняют богатый словарь эпитетов, используемых при воспоминании о каком-то месте, человеке или предмете. Перенесенные в область чувств, они создают поистине прекрасные поэтические сравнения. Куапакаа поет:

Остроконечные облака застыли в небе,

Остроконечные облака затихли,

как рожающая в муках женщина.

Он скоро придет, тяжелый дождь,

Пупок оставив на небе,

И подымет воду в потоках.

Тоскуя по возлюбленному, Хина в «Лаиэ-и-ка-ваи» поет песню, которую можно сравнить с плачем Лаукиа-ману-и-кахики, когда, покинутая своим возлюбленным, она смотрит на облака, плывущие в том направлении, куда он ушел:

Солнце вверху, солнце внизу,

Моя любовь всегда предо мною.

Великая печаль сошла на меня,

боль пронзает мне бок,

Любовь — тяжелая ноша,

Слезы — удел влюбленного.

Насколько будет жизненна и понятна аналогия зависит от выбора сходных черт. Первоначально подобный выбор, несомненно, считался колдовством. Воображение сказителя занимает жизнь в лесу и на море. В мифах герои поднимаются на небо и живут там, подобно их великим предкам ящерам. В «Лаиэ-и-ка-ваи», как и во многих других сюжетах, действие часто происходит в море, герои плывут на каноэ, на доске или на волне. В других сказках сюжет куда более фантастический. Для полинезийца образные выражения типа «быстрый, как птица», «плавает, как рыба», означают буквальную трансформацию. Чувство тождества у полинезийца все еще пластично, он в состоянии идентифицировать себя со всем, что он видит. Когда поэт Марвелл[123] говорит:

Избавившись от кожи и костей,

Душа летит туда, где сень ветвей,

И там поет, не ведая тревог,

Потом, как птица, в точный срок

Она почистит перышек сребро

И в путь неблизкий тронется легко, —

он попросту выражает то, что является составной частью примитивного мировоззрения. Превращение — это главное в полинезийском представлении о природе, на которую человек смотрит с удивлением и восторгом.

4. Двойное значение и игра слов

Аналогия — основа большинства случаев двойного значения слов и выражений. В самом деле, ни одна лирическая песня, говорящая о пейзаже, не обходится без глубинного, часто не совсем скромного намека, разгадать который может лишь опытный слушатель.

Эта тенденция образной поэзии загадывать загадки, возможно, обязана своим существованием тому, что полинезийская аристократия, покровительствовавшая поэзии, стремилась усложнить поэтический язык, сделать его недоступным для простых людей, отсюда аллюзии и эллипсисы, двойной смысл. Таким образом развивался особый язык вождей, с помощью которого говоривший мог передать тайное сообщение или отдать приказание, не вызывая подозрений у непосвященных. Быстрая интерпретация таких символов входила в курс обучения вождя, а также и в испытание, которое определяло, достоин ли он ранга вождя. В то же время желание казаться наивным приводило к тому, что человек скрывал главное в нарочито заурядных выражениях. Поэтому и природа, и обыденные предметы, и события каждодневной жизни становились символами. Для поэтического стиля культивировались те же приемы: аллюзия, метафора, двойной смысл. В некоторые периоды в песне каламбуры были просто обязательными.

Это искусство не столь впечатляюще для иностранного уха, потому что многое заключено в игре слов, которая не поддается переводу, к тому же шутка часто имеет в виду незнакомый иностранцу обычай или построена на непонятном намеке. Именно по этой причине искусство имело социальное значение, ибо только вождь и тот, кто понимал его речь, могли договориться друг с другом. В одной самоанской сказке бродячий колдун приходит в деревню и просит «половить голубей». Хозяин удовлетворяет его просьбу, а колдун смеется над его простотой, потому что на самом деле он просил подарить ему жену. В тонганском сюжете вождь, путешествуя на каноэ, чувствует голод и приказывает слуге: «Поищи мне бананы на наветренной стороне каноэ». Поскольку эта часть каноэ считалась женской, то его приказ означал: «Убей для меня женщину». Здесь женщина оказывается достаточно мудрой, чтобы понять смысл сказанного, и прячется под каноэ, спасая себя и ребенка. В одном из собранных А. Форнандером сюжетов два человека собираются убить вождя во время игры в конане, и на первый взгляд невинные слова, имеющие отношение к игре, обретают другой, гораздо более мрачный смысл. Язык обид и оскорблений часто использует игру на двойном смысле. Бог-свинья, желая досадить Пеле, отвергнувшей его, вполне невинно для постороннего воспевает ее как «женщину, толкущую нони». Нони — растение, из которого добывают красную краску. Здесь намек на красные глаза Пеле, и богиня немедленно реагирует на оскорбление.

Искусство придания речи двойного смысла ценилось очень высоко, именно поэтому в полинезийском фольклоре так широко распространен сюжет о соревновании в разгадывании загадок. Лучшие примеры такого рода заключены, наверное, в «Ке-пака-или-уле» А. Форнандера. Тут герой берет верх над хозяином, разгадав две его загадки: «Люди стоят, люди лежат, люди прижаты друг к другу» и «Сплетено все вокруг, сплетено до самого низу, оставлен лишь выход». Ответ в обоих случаях — дом. В первой загадке — столбы стоят, перекладины лежат, трава для кровли связана в пучки; во второй — покрытие хижины описано в более общих выражениях <…> Еще один пример можно найти в уже упоминавшемся сюжете о спорщике Каи-палаоа. Его соперники поют: «Маленькая птичка щебечет, она дрожит под дождем в Пуне, в Кеаау, в Иваинало», — и требуют, чтобы он «нашел себе другое nalo». Юноша отвечает: «Ворона часто каркает, сверкая каплями дождя. В Коне, в Хонало прячется (nalo)». Таким образом, дважды употребив «nalo», юноша побеждает соперников.

В тщательно разработанных песнях, сопровождающих хýлу, приведенных, например, Эмерсоном, это искусство доведено до совершенства. Иностранец не всегда может точно интерпретировать местные песни, однако я постараюсь дать анализ одной из песен Халемано, в которой он пытается вернуть любовь красавицы из Пуны. Обстоятельства тут следующие. Халемано, вождь Кауаи, взял в жены знаменитую красавицу из Пуны (о-в Гавайи), но она отвергает его ради возлюбленного королевского происхождения. Тем временем его любви домогается принцесса из Кохалы, которая устраивает ради него празднество. На нем присутствует и жена вождя, изменившая ему. Халемано поет песни, в которых сетует на ее неверность. Вот одна из этих песен:

Обточены морем стволы могучих деревьев хала,

Которые выросли в Пуне,

Эти деревья — как люди,

Как народ, живущий в низине, в Хило!

Наплывает море на остров жизни, на Моку-ола,

И сердце мое от любви оживает!

Человек, опутанный яростью,

Бьется, как рыба в сетях.

Одиноко бреду я дорогой своей бесконечной!

Что мне делать с любовью моей?

О жена моя, горе мне, горе!

Два товарища верных со мною:

Хлебного дерева плод в Калопане

И рассветное солнце над Куму-кахи,

Но ни с чем не сравнима, дороже всего мне

Любовь моей бедной жены.

Вспомню жену мою — лоб мой пылает,

Всем существом устремляюсь я к ней,

Плоть и душа моя отданы милой.

О, возвратись, неуемная странница из Коо-лау!

Возвратись, возвратись, о жена моя!

Возвратись, мы согреем друг друга,

Любовь моя ненаглядная,

Пустынна земля без тебя.

Перефразировать эту песню можно так: «Море поднялось на берег Пуны и Хило, так что деревья хала (панданусы) оказались в воде, и все же они стоят прямо, несмотря на потоп. Так любовь затопляет мое сердце, но я связан гневом. Увы! Моя жена, разве ты забыла те дни, когда мы жили в Калапане и смотрели, как солнце встает из-за мыса Куму-кахи? То в жар, то в холод бросает меня из-за любви к тебе, хотя тело мое по законам игры отдано принцессе из Кохалы. Возвращайся ко мне! Я приплыл сюда с Кауаи, с севера, и тут в Пуне я всем чужой».

Вначале имеется в виду хорошо известный факт, что на затопленном, а ранее сухом берегу Пуны растут панданусы. Но поэтический смысл заключается прежде всего в сходном звучании ke kua (рубить) и he kokua, что также может значить «рубить», но обязательно подразумевает «с чьей-то помощью», и игре на слове ola (жизнь): «Море заливает остров жизни — да! Жизнь воскресает, несмотря на горе». В последней части песни эпитеты anuanu (холодный) и hapapa (так говорят о семени, посаженном в каменистую почву), возможно, были выбраны как намек на холодную и каменную природу ее любви к нему <…>

Чуткость к аналогии и искусное перечисление обогащают поэзию. Итак, мы видим живые, естественные события повседневной жизни, которые приобретают фантастическую форму, ибо приписываются богам, правящим в природе; иносказательный язык, полный скрытых аналогий; названия предметов и мест, личные имена, используемые как намек на связанное с ними событие; описание какой-то сцены с целью вызвать, например, восхищение перед чем-то необычным, удивительным в звуке, запахе или внешности, обусловленным его божественной природой.

5. Конструктивные элементы стиля

Наконец, некоторые конструктивные элементы стиля «Сказания», несомненно, связаны с влиянием песни, с неизбежной театральностью, свойственной устному исполнительству. Изучая формальную сторону гавайской поэзии, непременно приходишь к выводу, что в основе ее структуры лежит параллелизм. То же самое и в прозе. Возможно, тут сыграла роль необходимость запоминать текст. Произведение создавалось для устного исполнения и должно было быть приятным на слух, поэтому немаловажным было его звучание. Чередование прозы, речитатива и песни; частота диалога, иногда построенного на чисто драматургических приемах; повторы, в которых одно и то же действие производится разными персонажами, или разные стадии действия, описываемые в одних и тех же выражениях, или повторения, направленные по восходящей; организующее значение антитезы <…>; пауза, привлекающая внимание слушателя, достигаемая при помощи восклицания <…> — все эти приемы способствуют созданию речи, приятной для слуха, способной привлечь и усладить чувства и разум.

Alexander W. D. Brief History of the Hawaiian People. Honolulu, 1908.

Andrews L. Dictionary of the Hawaiian Language. Honolulu, 1865.

Bastian A. Die Samoanische Schöpfungs-sage. B., 1894.

Daggett. Legends and Myths of Hawaii. Fables and Folktales of a Strange People. Coll. by Kalakaua, ed. by Daggett. N. Y, 1888.

Dibble S. A History of the Sandwich Islands (Lahainaluna, 1843). Honolulu, 1909.

Ellis W. «Polynesian Researches» during a Residence of Nearly Eight Years in the Society and Sandwich Islands. 4 vols., 2-nd ed. L., 1842.

Emerson N. B. Unwritten Literature of Hawaii: The Sacred Songs of the Hula. — Bureau of American Ethnology, Bulletin 38. Wash., 1909; Pele and Hiiaka. A Myth from Hawaii. Honolulu, 1915; Hawaiian Antiquities of David Malo. Transl. and ed. Honolulu, 1898.

Fomander A. The Polynesian Race. 3 vols. L., 1878; Fornander Collection of Hawaiian Antiquities and Folk-lore. Memoirs of the Berni-ce Pauahi Bishop Museum. Ed. by T. G. Thrum. Honolulu, 1916.

Gill W. W. Myths and Songs from the South Pacific. L., 1876.

Gracia M. Lettres sur les Iles Marquises. P., 1845.

Jarves J. J. History of the Hawaiian Islands. 4-th ed. Honolulu, 1872.

Liliuokalani An Account of the Creation of the World According to Hawaiian Tradition. Composed by Keaulumoku in 1700 and Translated from Manuscripts Preserved Exclusively in Her Majesty’s family. Boston, 1897.

Malo D. Moolelo Hawaii (Hawaiian Antiquities of David Malo and others) gathered at Lahainaluna, 1835-36. Revised and published by Dibble. 1838. Transl. into English by Rev. R. Tinker in Hawaiian Spectator II, 1839. Hawaiian Antiquities of David Malo. Transl. and ed. with Further Materials by N. B. Emerson, with Introduction and Notes by W. D. Alexander. Honolulu, 1898.

Moerenhout J. A. Voyages aux ties du Grand Ocean. 2 vols. P., 1837.

Stair f. B. Old Samoa, or Flotsam and Jetsam from the Pacific Ocean (Religious Tract Society). L., 1897.

Thrum T. G. Hawaiian Folktales. A Collection of Native Legends. Chicago, 1907; The Hawaiian Annual: the Reference Book of Information and Statistics Relating to the Hawaiian Islands. Honolulu, 1874.

Turner G. Samoa a Hundred Years Ago. L., 1884.

Westervelt W. D. Legends of Maui, a Demigod of Polynesia, and his Mother Hina. Honolulu, 1910; Melbourne, 1913; Legends of Old Honolulu. Boston and London, 1915; Legends of Gods and Ghosts. Boston and London, 1915; Hawaiian Legends of Volcanoes Boston, 1916.

White J. Ancient History of the Maori, his Mythology and Traditions. 6 vols. New Zealand, 1887.

ПРИЛОЖЕНИЕ II

ГАВАЙСКИЙ КАЛЕНДАРЬ

Гавайцы пользовались разновидностью общеполинезийского календаря. У всех полинезийцев начало нового года было приурочено ко времени первого восхода Плеяд, звездного скопления в созвездии Тельца. Предполагается, что такая привязка начала года произошла около четырех тысяч лет назад, когда Плеяды проходили через точку весеннего равноденствия. Большинство полинезийских народов живет в низких широтах южного полушария; у них год начинался с первым восходом Плеяд на утреннем небе (конец мая — начало июня). Живущие на двадцатой параллели северной широты гавайцы начинали год с первым восходом Плеяд на вечернем небе. Сейчас это событие приходится на 18 ноября, около тысячи лет назад — на 5 ноября. Полинезийский год делился на лунные месяцы, начинавшиеся с новолуния. Как гавайцы приводили в соответствие продолжительность солнечных суток, лунного месяца и астрономического года[124], в точности неизвестно. По-видимому, они поступали так же, как те полинезийцы, о календаре которых имеются соответствующие сведения. Жители атолла Манихики, например, чередовали 29 и 30-дневные месяцы, при этом в семь из каждых девятнадцати лет вставляли дополнительный тринадцатый 30-дневный месяц[125].

Полинезийские названия месяцев обычно связаны с названиями звезд или каких-то природных явлений, поэтому сходство в названиях и порядке следования месяцев в разных полинезийских языках зависит не столько от степени родства соответствующих народов, сколько от географической широты их расселения. Напротив, названия дней месяца, связанные с религиозными представлениями или фазами луны, довольно единообразны по всей Восточной Полинезии. Названия месяцев в целом одинаковы на всех островах Гавайского архипелага, но порядок их следования на каждом большом острове имеет свои особенности. В табл. 1 названия месяцев указаны в последовательности, принятой на острове Гавайи. Девятый и десятый месяцы имеют также синонимичные названия — Махоэ-муа — «передний близнец» и Махоэ-хопе — «задний близнец».

Таблица 1

Порядковый номер

Название месяца

Соответствие современному календарю

Некалендарное значение

1

Макалии

ноябрь — декабрь

Плеяды

2

Каэло

декабрь — январь

Бетельгейзе (?)

3

Каулуа

январь — февраль

Сириус

4

Нана

февраль — март

Неизвестная звезда

5

Вело

март — апрель

То же

6

Икиики

апрель — май

Юпитер

7

Кааона

май — июнь

Неизвестная звезда

8

Хинаиаэлеэле

июнь — июль

То же

9

Хилинама

июль — август

?

10

Хилинаэху

август — сентябрь

Неизвестная звезда

11

Икува

сентябрь — октябрь

«Шумный» (в этом месяце часты штормы и грозы)

12

Велеху

октябрь — ноябрь

?

В табл. 2 приведены гавайские названия дней, точнее, ночей месяца, поскольку «сутки» по-гавайски обозначаются словом со значением «ночь». Наборы ночей, в значение которых входит понятие «Ничто», группирующихся вокруг первой и третьей четверти лунного цикла, имеются и в других восточнополинезийских языках. Возможно, значение этих терминов как-то связано с тем, что в это время половина луны не видна.

Таблица 2

Порядковый номер

Название

Буквальное значение

1 (новолуние)

Хило

?

2

Хоака

«арка, полумесяц»

3

Ку-кахи

«первый Ку»

4

Ку-луа

«второй Ку»

5

Ку-колу

«третий Ку»

6

Ку-пау

«последний Ку»

7

Оле-ку-кахи

«Ничто, стоящее первым»

8

Оле-ку-луа

«Ничто, стоящее вторым»

9

Оле-ку-колу

«Ничто, стоящее третьим»

10

Оле-ку-пау

«Ничто, стоящее последним»

11

Хуна

?

12

Мохалу

«раскрывающееся (как цветок)»

13

Хуа

1) «яйцо, плод»; 2) «звезда»

14

Акуа

«божество»

15 (полнолуние)

Хоку

?

16

Махеа-лани

«лунный свет с небес»

17

Кулу

?

18

Лаау-ку-кахи

«дерево, стоящее первым»

19

Лаау-ку-луа

«дерево, стоящее вторым»

20

Лаау-ку-пау

«дерево, стоящее последним»

21

Оле-ку-кахи

«Ничто, стоящее первым»

22

Оле-ку-луа

«Ничто, стоящее вторым»

23

Оле-пау

«последнее Ничто»

24

Калоа[126]-ку-кахи

«Каналоа, стоящий первым»

25

Калоа[127]-ку-луа

«Каналоа, стоящий вторым»

26

Калоа[128]-пау

«последний Каналоа»

27

Кане

«бог Кане»

28

Лоно

«бог Лоно»

29

Маули

ср. uli, «темнота»

30

Муку

«отрезанный, изъятый»

ГЛОССАРИЙ[129]

авеовео — рыбы, относящиеся к различным видам рода Pricantus

алала (Corvus tropicus) — гавайская ворона

алаэ (Gallinula chloropus sandvicensis) — черная болотная птица с красной грудкой

амама — слово, открывающее традиционную концовку гавайской языческой молитвы

ануу — башня в хеиау около семи метров высотой

апапане (Himatione sanguinea) — гавайская цветочница; оперение тела малиновое, крылья и хвост — черные. Оперение широко использовалось для изготовления различных изделий

аумакуа — личный или семейный бог-покровитель

аху-оэно — тонкие циновки диагонального плетения, которыми славился остров Кауаи; использовались как накидки

ахуула — плащ или накидка из птичьих перьев красного или желтого цвета, отделка — из черных или зеленых перьев; обычно использовались перья оо и иивиполены. Одеяние знати

вауке (Broussonetia papirifera) — бумажная шелковица. Небольшое дерево или кустарник семейства тутовых. Луб вауке шел на изготовление тапы. В странах Дальнего Востока он издавна использовался для изготовления лучших сортов бумаги

виливили (Erythrina sandwicensis) — дерево с коротким толстым стволом, растущее на сухих коралловых почвах и лавовых полях. Красные продолговатые семена использовались для изготовления ожерелий, из очень легкой древесины делались поплавки для сетей, балансиры для каноэ, доски для катания на волнах

иеикуамоо (букв. «хребет») — доверенное лицо вождя, призванное выполнять распоряжения, касающиеся его личных дел; обычно приходился вождю близким родственником

ииви, иивиполена (Vestiaria coccinea) — гавайская цветочница; ее алое оперение широко использовалось для изготовления различных изделий

Икува — см. Приложение II

иламуку — должностное лицо, следившее за неукоснительным выполнением распоряжений вождя. С XIX в. — шериф, судебный исполнитель

иэиэ (Freycinetia arborea) — эндемичное растение, широко распространенное в лесах на высоте около 500 м над уровнем моря. Стебель заканчивается пучком листьев, среди которых расположен цветок. Использовалось при украшении алтаря Лаки, богини хýлы

Кааона — см. Приложение II

кава (по-гавайски awa), Peper methysticum — перечное растение, кустарник до четырех метров высотой, из корня которого изготовлялся одноименный церемониальный напиток наркотического действия. При изготовлении напитка корень жевался (позднее толокся), смешивался с водой и процеживался. Злоупотребление напитком приводило к сонливости, в дальнейшем — к покраснению и шелушению кожи. Кава использовалась также в народной медицине

Кане — см. Приложение II

капуаи — единица длины, примерно равная длине ступни человека

каувила — церемония освящения хеиау; церемониальная смена украшений на изображениях божеств

кауила — название двух видов деревьев — Alphitonia ponderosa и Columbrina oppositifolia, очень твердая древесина которых использовалась для изготовления копий, боевых дубинок и различных орудий труда

Каулуа — см. Приложение II

кахули — наземные моллюски различных видов рода Philonesia

каэке — ударный музыкальный инструмент: бамбуковая трубка, которую держали вертикально и ударяли ею по циновке. Высота тона зависела от длины трубки. Обычно одновременно играли несколько исполнителей, причем каждый держал в руках по две каэке

киваа — мифическая гигантская птица, перья которой якобы использовались для украшения головы идола, изображающего бога Ку

килиоопу (Cyperus rotundus, C. kyllingia, C. brevifolius) — травы семейства осоковых. Длинная цветочная стрелка использовалась для нанизывания некрупной рыбы.

килу — небольшой сосуд из высушенной тыквы или скорлупы кокосового ореха, предназначавшийся для хранения мелких ценных предметов или кормления ребенка. Так же называлась игра гавайской знати, состоявшая в том, что игроки пели и в то же время бросали сосуд килу в какой-нибудь предмет, находившийся перед каким-либо партнером противоположного пола. Попавший в цель игрок получал право на интимную ласку хони (соприкосновение носами) с избранным им партнером

кихеи — прямоугольная накидка, перебрасывавшаяся через одно плечо и завязывавшаяся узлом с противоположной стороны. Изготовлялась из тапы или тонко выделанной циновки макалоа

киэле (Gardenia florida) — небольшое дерево с ароматными цветами, интродуцент. Ранее это слово обозначало какой-то другой вид гардении

коаэ (Phaeton lepturus) — белохвостый фаэтон. Морская птица, кочующая в тропической зоне Тихого, Индийского и Атлантического океанов

конане — род шашек. Для игры использовалась каменная поверхность с углублениями или деревянная доска с костяной инкрустацией. Фигуры делались из черной лавы и белого коралла. В начале игры одно поле оставалось незанятым, в дальнейшем по определенным правилам снимались фигуры противника. Игра обычно сопровождалась ставками; ставкой наиболее азартных игроков могли служить даже собственные кости

коокоолау — растения всех видов рода Bidens, произрастающих на Гавайях; череда. Некоторые виды использовались в народной медицине, а также для изготовления напитка типа чая

кукуи (Aleurites moluccana) — «свечной орех». Дерево, маслянистые ядра орехов которого использовались для светильников, а также для приготовления деликатесного блюда инамона

Кулу — см. Приложение II

купуа — получеловек, полубог, обычно способен обращаться в животное, птицу, рыбу; человек, владеющий большой маной (см. Предисловие)

кухина — лицо из ближайшего окружения верховного правителя, обладавшее исполнительной властью. В XIX в. — министр, посол, регент

лапу — призрак, привидение; душа мертвеца, не попавшая в загробный мир

лепа — прямоугольный кусок тапы на конце шеста; использовался для обозначения границ табуированной территории

лехуа — цветок дерева охиа; имеет красную, реже розовую, желтую или белую окраску. Символ острова Гавайи. Иногда так же называлось и само дерево

Лоно — см. Приложение II

маиле (Alyxia olivaeformis) — кустарник семейства кутровых с блестящими, приятно пахнущими листьями, использовавшимися для изготовления венков и ожерелий. Растение использовалось для украшения алтарей, посвященных богине хýлы Лаке. Различалось пять разновидностей кустарника, считавшихся воплощением пяти сестер, младших богинь хýлы

мамаки — небольшие деревья рода Pipturus, с белыми, напоминающими шелковицу плодами. Из луба мамаки изготавливали тапу

мана — сверхъестественные, чудесные способности

Махоэ-муа — см. Приложение II

мило (Thespesia populnea) — дерево до 12 м высотой; растет на побережье. Древесина использовалась для изготовления посуды, кора и листья — в народной медицине, а также для изготовления красителя

нони (Morinda citrifolia) — невысокое дерево или кустарник. Кора и листья используются для изготовления красителя и в народной медицине

оло — длинная доска для катания на волнах. Обычно изготовлялась из древесины виливили

олоа — белая тапа тонкой выделки. Использовалась в основном для накрывания ануу и идолов во время богослужения

олона (Touchardia latifolia) — кустарник. Из волокон коры олоны делались крепкие нити, шедшие на изготовление сетей, плетенок для переноски калебас, основы для накидок из перьев и плащей от дождя из листьев ти

оо — четыре вымерших вида гавайских медососов — Acrulocercus nobilis, A. bishop, A. apicalis, и A. braccatus; соответственно эндемики островов Гавайи, Молокаи, Оаху и Кауаи. Особенно высоко ценились желтые перышки, росшие под крыльями A. nobilis, остальное оперение которой было черным

охиа — три различных дерева:

1) охиа-аи, Syzygium malaccense — малайская яблоня. Дерево до 15 м высотой с бледно-красными цветами. Плоды по вкусу напоминают яблоко; прежде гавайцы заготовляли их впрок, разрезая вдоль и высушивая на солнце;

2) охиа-ха, Syzygium sandwicense — дерево с мелкими красными съедобными плодами. Из коры изготовлялся черный краситель;

3) охиа-лехуа — растения видов Metrosideros macropus и M. collina — от небольших кустарников, до высоких деревьев. Твердая прочная древесина шла на изготовление идолов, копий, деревянных колотушек. Славится своими ароматными цветами (лехуа)

охуа — молодь нескольких видов рыб. Охуа-палемо — мальки уху Scarus perspicillatus) — рыбы-попугая и близких к ней видов. Особым деликатесом считаются прозрачные мальки, только что появившиеся из икринок и еще не начавшие питаться

палаи (Microlepia setosa) — папоротник. Использовался при украшении алтаря Лаки, богини хýлы и в других ритуальных целях

папаиава — церемония жертвоприношения кавы. Обычно совершалась, чтобы избавить себя от выполнения какой-либо клятвы

пау — женская юбка. Обычно состояла из полотнища тапы, обернутого несколько раз вокруг бедер и доходящего до колен. Реже делали пау из листьев ти или других растений

пуали — личная охрана вождя. Название происходит от обычая аккуратно завязывать (puali) набедренную повязку, чтобы противник не мог схватиться за ее конец

пулаи — музыкальный инструмент; свистулька из листа ти.

пулоулоу — шар, покрытый тапой и привязанный к шесту. Пулоулоу носили перед вождем как знак табу

пуналуа — мужья одной жены или жены одного мужа по отношению друг к другу

тапа (по-гавайски kapa) — лубяная материя, изготовлявшаяся и коры вауке или мамаки

ти (по-гавайски ki), Cordeliny terminalis — растение семейства лилейных. Длинные узкие листья шли на кровлю жилищ, в них заворачивали пищу, делали из них юбки для хýлы. Толсты сладкий корень использовался в пищу в печеном виде, а также на изготовление алкогольного напитка

улили (Heteroscelus incanus) — птица с темно-серой спинкой и белой с темными полосами грудкой. На Гавайях бывает зимой, гнездится на Аляске и Чукотке

ýме — игра, в которой распорядитель подбирает партнеров, ударяя их веткой маиле. В отличие от килу, игры знати, в ýме обычно играл простой народ

ухане — духи различной природы: прислуживающие богам, помогающие людям или вредящие им (последние называются ухане-ино)

хала (Pandanus odoratissimus) — дерево семейства, пандановых с сильно ветвящимся стволом, от которого отходят дополнительные, так называемые ходульные корни. Растение двудомное; мужские цветки обладают сильным приятным запахом. Из длинных узких листьев плетутся циновки, корзины, шляпы. Плоды служат материалом для изготовления ожерелий. Желто-красные мужские цветы используются для ароматизации тапы. Прицветник идет на изготовление особо тонких циновок хинано. Концы ходульных корней богаты витамином B и находят применение в народной медицине. Омонимичное слово означает «ошибка», «провал», «грех», поэтому раньше ожерелья из плодов пандануса не изготовлялись

хале-пеа — хижина, в которую удалялась женщина на период менструации

халулу — легендарная птица-людоед, перья которой якобы использовались для украшения головы идола, изображавшего бога Ку

хано — бамбуковая носовая флейта

хеиау — гавайский языческий храм, святилище

хýла — танец, имевший сакральный характер. Обычно исполнялся профессионалами. Для обучения хýле существовали особые школы

Хуна — см. Приложение II

эваэва-ики (Sterna fuscata oahuensis) — темная крачка. На лбу, по бокам головы и на груди оперение белое, остальная часть головы и спинка — черные

элепаио (Chasiempis sandwichensis) — насекомоядная эндемичная птица с отдельными подвидами на островах Гавайи, Оаху и Кауаи. Если элепаио долбит клювом дерево, значит, древесина источена насекомыми и не годится для постройки каноэ. Почиталась как воплощение богини судостроителей

ЗНАЧЕНИЕ ЛИЧНЫХ ИМЕН ПЕРСОНАЖЕЙ «СКАЗАНИЯ»

Аи-вохи-купуа — «Полубожественный правитель, обладающий привилегией капу-вохи» (см. примеч. 68)

Акикеэхиале — возможно, «Неугомонный акекеке» (см. примеч. 42)

Авакеа — «Полдень»

Ваиаиэ — ?

Вака — «Острый, выступающий» (?)

Иху-ану — «Холодный нос»

Ка-или-о-ка-лау-о-ке-коа — «(Ее) кожа подобна листу дерева коа»

Кала-ху-моку — «Разделяющий соединенные острова» (?)

Ка-оху-куло-каиалеа — «Движущееся облако Каиалеа»

Ка-онохи-о-ка-ла — «Глазное яблоко солнца»

Капу-каи-хаоа — «На неспокойное море наложено табу»

Кауакахи-алии — «Одинокий вождь» (?)

Каула-аи-лехуа — «Прорицатель, правящий цветами лехуа» (?)

Ка-хала-о-мапу-ана — «Благоухающее дерево хала (панданус)»

Кахау-о-ка-пака — «Стук дождя прекратился» (?)

Ка-хоупо-кане — «Грудь, крепкая как у мужчины» (?)

Ка-эло-и-ка-малама — «Влага на луне»

Ке-калукалу-о-кева — «Калукалу из страны духов»

Киха-нуи-лулу-моку — «Великое чихание, сотрясающее землю»

Коаэ — птица коаэ

Лаиэ-и-ка-ваи — «Лист иэиэ в воде»

Лаиэ-лохелохе — «Поникший лист иэиэ» (?)

Ланалана-нуи-аи-макуа — «Великий паук, правящий предками (или пожирающий предков)»

Лау-киэле-ула — «Лист красной киэле (гардении)»

Лилиноэ — «Сильный туман, дождь»

Маиле-калухеа — «Сладко пахнущий кустарник маиле»

Маиле-лау-лии — «Кустарник маиле с мелкими листьями»

Маиле-пакаха — буквального значения нет; разновидность маиле, имеющая тупые, закругленные листья

Маиле-хаи-вале — «Хрупкий кустарник маиле»

Мака-вели — «Ужасающие глаза»

Махина-нуи-конане — «Большая яркая луна»

Малаэ-кахана — «Нарушенное спокойствие» (?)

Малио — «Утренняя заря»

Моана-лиха-и-ка-ваокеле — «Страшное место сбора вождей высоко в горах» (?)

Моку-келе-Кахики — «Остров в Кахики в пределах достижимости» (или «Остров, плывущий в страну Кахики»)

Поли-аху — «Укрытое, одетое лоно»

Поло-ула — название звезды; вероятно, из созвездия Кассиопеи

Улили — птица улили

Хала-аниани — «Явный грех»

Халулу — «Грохот, рев»

Хау-аилики — «Пронизывающий холод»

Хау-нака — «Холод, доводящий до дрожи»

Хина-и-ка-малама — «Хина на луне»

Хулу-маниани — «Едкая натура» (?), «Покачивающиеся перья» (?)

ЗНАЧЕНИЕ ГЕОГРАФИЧЕСКИХ НАЗВАНИЙ, УПОТРЕБЛЯЮЩИХСЯ В «СКАЗАНИИ»

Анахола — ?

Ваи-алала — «Визжащая вода»

Ваи-анаэ — «Воды, [изобилующие] рыбой анаэ (Mugil cephalus)»

Ваи-апука — «Вытекающая [из туннеля] вода»

Ваи-ка — «Очищенная (от ила, водорослей и т. п.) вода»

Ваи-колу — «Три воды»

Ваи-лау — «Много вод»

Ваи-луа — «Две воды»

Ваи-меа — «Красноватая (от взвешенных частиц) вода»

Ваи-о-хону — «Вода черепахи»

Ваи-пио — «Изгибающаяся вода»

Ваи-улаула — «Красная вода»

Ваи-халау — «Многочисленные воды»

Вахи-ава — «Шумное место»

Каала — ?

Каамола — «Колеблющийся, непостоянный»

Ка-ваи-хаэ — «Гневная вода»

Ка-вела — «Жар»

Ка-иви-лахилахи — «Хрупкая кость»

Ка-иви-о-Пеле — «Кость [богини вулканов] Пеле»

Каи-опаэ — «Море креветок»

Каи-халулу — «Ревущее море», или «Море птицы Халулу»

Калалеа — «Выступающий, выпуклый»

Калаупапа — «Плоская равнина»

Ка-лаэ-лоа — «Длинный мыс»

Ка-луа-аха — «Яма, куда все собирается»

Ка-маиле — «Кустарник маиле»

Камаоха — ?

Кама-ээ — «Карабкающийся ребенок»

Канаокапа — ?

Капаау — возвышение в хеиау, где стояли идолы

Капа-каи — «Побережье»

Ка-похуэ — «Тыква»?

Ка-пуаи — «Поток»

Ка-увики — «Мерцание»

Кауна-какаи — «Причал на берегу»

Кау-по — «Причаливание ночью»

Каухола — «Развертывающийся, раскрывающийся» (?)

Кахалаоака — ?

Кахува — ?

Каэле-хулухулу — «Прохудившийся корпус каноэ»

Кеаау — ?

Ке-ава-нуи — «Большая гавань»

Ке-ала-каха — «Поворачивающая дорога»

Ке-оне-оио — «Песчаное место, изобилующее рыбой оио» (Albula vulpes)

Ки-пахулу — «Истощенная почва»

Кона — «Подветренная сторона»

Коолау — «Наветренная сторона»

Коолау-лоа — «Длинная наветренная сторона»

Коолау-поко — «Короткая наветренная сторона»

Куамоо-а-Кане — «Хребет, предназначенный богу Кане»

Ку-кани-локо — «Внутри стоит крик»

Кукулу-лауманиа — «Отвесный столб»

Кула — «Равнина»

Кумака — «То, что легко увидеть»

Куму-кахи — «Первоисточник»

Лаиэ — «Лист иэ»

Лама-лолоа — «Длинный факел»

Лау-пахоэхоэ — «Гладкая лавовая поверхность»

Ла-хаина — «Жестокое солнце»

Макана — «Подарок»

Мака-хана-лоа — «Начало длинной работы» (?)[130]

Мала — «Сад»

Малеле-ваа — «Разбросанные каноэ»

Мана — «Засушливое место»

Мауна-кеа — «Белая гора»

Мауна-лахилахи — «Тонкая гора»

Мауна-леи — «Гора с ожерельем»

Мауна-лоа — «Длинная гора»

Маху-кона — «Пар с подветренной стороны»

Мо-капу — «Запретный район; район, на который наложено табу»

Моо-лау — «Много богов-ящеров»

Нана-кули — «Посмотри на глухого»[131]

Нуалоло — ?

Олаа — ?

Оули — «Предзнаменование»

Па-аухау — «Огороженное место для сбора дани»

Пакаа-лана — ?

Палалахуакии — ?

Пана-эва — «Согнутый лук»

Пелекуну — «Затхлый запах»

Пихана-ка-лани — «Место сбора божественных существ» («Место сбора высшей знати»)

Поли-хуа — «Чрево с яйцами»; песчаное побережье, где черепахи откладывают яйца

Пуа-кеа — «Белый цветок»

Пуна — ?

Пуна-хоа — «Дружеский родник»

Пуу-лоа — «Длинный холм»

Пуу-о-папаи — «Холм краба»

Пу-хеле — «Передвигающаяся раковина» (?)

Уку-мехаме — «Плата деревом мехаме (Antidesma sp.)»

Халава — «Дуга»

Хале-а-ка-ла — «Дом Солнца»

Хале-о-Лоно — «Дом бога Лоно»

Хамакуа — ?

Хана — ?

Хана-леи — «Бухта-ожерелье»

Хана-ума — «Изогнутая бухта»

Хане-оо — «Взрослая душа» (?), «Крепкий удар» (?)

Хануа-леле — «Летящая земля» (?)

Хаэна — «Ярко-красный»

Хило — ?

Хило-пали-ку — «Хило, где стоят утесы»

Хина-кахуа — «Площадка Хины» (?)

Хоно-каапа — ?

Хоно-ка-лани — «Бухта божественных вождей»

Хоно-лии — «Маленькая бухта» (?), «Бухта вождей» (?)

Хоно-пу-ваи — «Бухта, где тревожно трубят в раковину»

Хоно-пу-ваи-акуа — «Бухта, где боги тревожно трубят в раковину»

Хоно-улиули — «Темная бухта»

Хонуа-ула — «Красная земля»

Хуалалаи — ?

Хуму-ула — «Красная яшма»

Эва — ?

Примечания

1

В Западной Полинезии из этой четверки известен только Тангалоа, в то же время здесь почитаются боги, неизвестные в Восточной Полинезии, как, например, самоанский Сиулео (тонганский Хикулео). Западнополинезийская мифология архаичнее восточнополинезийской.

2

Лоно-и-ка-макахики — предок последней гавайской династии (король Ка-ла-кауа, 1874–1891 гг. и королева Лилиу-о-ка-лани, 1891–1893 гг.), живший в начале XVIII в.

3

Гавайский календарь см. в Приложении II к настоящему изданию.

4

Название административной единицы происходит от названия этого алтаря. Аху-пуаа буквально означает «свиной алтарь». Живые свиньи были непременной составной частью подношений.

5

Книги на гавайском языке начинают издаваться с 1822 г., однако это в основном религиозная литература, учебники и брошюры о нравственности. С 1834 г. выпускаются две газеты — «Лама Хаваии» («Светоч Гавайев» в Лахаиналуне) и «Куму Хаваии» («Гавайские устои» в Гонолулу). Полный перевод Библии на гавайский язык вышел впервые в 1839 г.

6

Заключительное приветствие Халеоле, обращенное к читателю, мы вслед за английской переводчицей М. Беквит оставляем без перевода. Словом aloha по-гавайски обозначается и любовь, и проявление участия и сострадания, и жалость, и приветствие, и дружба. Алоха, по меткому замечанию чешского этнографа М. Стингла, — гавайская жизненная философия. «Aloha oe» («Пусть будет с тобой алоха») называется песня, сочиненная последней королевой Гавайев Лилиу-о-ка-лани и ставшая неофициальным гимном островов.

7

Традиционный зачин в произведениях полинезийского фольклора обладает двумя особенностями. Во-первых, имя героя часто не называется — предполагается, что слушатели и так знают, о ком пойдет речь. Во-вторых, обычно точно указывается место рождения героя и имена его родителей. Ср., например, такие зачины: «Маихуна — отец, Малаи-а-ка-лани — мать, Хана-маулу, что на Кауаи, — родина Кавело» («Легенда о Кавело»); «У него было две природы: он был и человеком, и свиньей. Жил он в Калиу-ваа, что в Ка-луа-нуи, в округе Коолау-лоа» («Сказание о Кама-пуаа»).

Халеоле строит свое повествование в полном соответствии с фольклорной традицией: когда на сцене появляются Вака и Капу-каи-хаоа, неподготовленный читатель еще не знает об их родственных отношениях с девочками-близнецами, но эти сведения не скрываются намеренно — предполагается, что компетентный слушатель (или читатель) в курсе дела. Еще более разительный пример подобного рода — введение без всяких пояснений сюжетной линии из другого сказания (см. гл. 3, примеч. 19).

8

Обряд похорон знатных гавайцев был довольно сложен. Обычно труп, освобожденный от внутренностей, мумифицировали при помощи соли, заворачивали в несколько слоев тапы и на непродолжительное время помещали в муа, мужской дом. Затем очищали кости от мягких тканей и укладывали их в сплетенный из кокосовых волокон мешок кааи, состоящий из двух отделений: верхнее — для черепа, нижнее — для остальной части скелета. Кааи с останками помещались в хеиау или же в специальные усыпальницы; отдельные части скелета могли раздаваться родственникам вождя для поклонения.

9

В традиционном гавайском обществе земля находилась в собственности верховного вождя; когда новый вождь вступал в свои права, первой его обязанностью был раздел земель между подвластными вождями.

10

Многие полинезийские народы широко практиковали убийство младенцев и искусственный выкидыш как средство регулирования численности населения, поскольку уровень рождаемости был высок, естественная смертность относительно низка, а площадь обрабатываемых земель ограниченна.

11

На всех полинезийских архипелагах значительное распространение получил обычай усыновления. Усыновленный ребенок приравнивался в правах к родному. Усыновителями часто (но не обязательно) являлись кровные родственники.

12

Хоку-хоокеле-ваа (букв. «звезда кормчих») — Сириус.

13

На полинезийском судне рулевой находился не на корме, а в месте прикрепления к корпусу балок, соединяющих его с балансиром.

14

По представлениям гавайцев, душа могла существовать отдельно от тела. Жрец, обладающий большой маной, мог управлять своей душой, отделять ее от тела и переносить на большие расстояния; он мог также призывать к себе души других людей, что использовалось, в частности, во вредоносной магии. Во сне душа могла и самопроизвольно отделяться от тела, поэтому гавайцы относились к снам как к реальным событиям, происходящим с их душами. После смерти душа не сразу попадала в загробный мир, и знающий кахуна мог оживить человека, вернув душу в тело. Душа покидала тело и входила в него через внутренние уголки глаз. Дух живого человека, кахоака, противопоставлялся духу умершего, ухане, или лапу.

15

Слова владельца каноэ обращены к представителям различных социальных групп гавайского общества. Обращаясь к рядовым общинникам, он употребляет следующие термины: hu, makaainana, lopa-kua-kea, lopa-hoopili-wale. Hu, по-видимому, просто синоним класса рядовых общинников в целом (макааинана); lopa-kua-kea (букв. «бедняк с белой спиной», т. е. «не загоревший на работе», «ленивый») и lopa-hoopili-wale (букв. «во всем зависимый бедняк») обозначают беднейшие слои макааинана, хотя неясно, являются ли эти выражения терминами для передачи особых социальных групп или же просто образными выражениями.

16

Безлунные ночи Кане и Лоно (27 и 28 ночи лунного месяца) — время многочисленных табу. Знатным гавайцам, например, в этот период не разрешалось касаться пищи (слуги их кормили с рук). После захода солнца выходить из жилища было опасно, поскольку можно было повстречаться с процессией аумакуа под предводительством верховных богов. Участники процессии пели песни под аккомпанемент носовых флейт и барабанов и могли забрать душу встретившегося им человека.

17

Изделия из желтых перьев птицы оо ценились очень высоко, поскольку с каждой птицы можно было взять лишь несколько перьев. Плащи из перьев птицы оо носили лишь знатные вожди; дом из этих перьев — знак сказочного могущества Лаиэ-и-ка-ваи.

18

Т. е. до середины XIX в., времени написания сказания. Пахауна — букв. «огороженное место, где приносят жертвы».

19

Здесь в повествование вплетается сюжет «Сказания о Ка-или-лау-о-ке-као», который вкратце таков.

Ка-или-лау-о-ке-коа (или, как она названа в «Сказании о Лаиэ-и-ка-ваи», Ка-или-о-ка-лау-о-ке-коа) происходит из знатной семьи с острова Кауаи. Ее отец, верховный вождь Лаа, обещает ее в жены вождю Ке-лии-коа. В Пихана-ка-лани, в верховьях реки Ваи-луа, в доме, сплетенном из цветущих веток лехуа и птичьих перьев, живет Кауакахи-алии, которому прислуживают птицы. Он изобретает бамбуковую носовую флейту охе. Звуки волшебной мелодии привлекают внимание живущей на берегу принцессы. Ночью она тайком уходит из дома, пробирается в горы и становится женой Кауакахи-алии. Отец дважды отправляет в погоню за ней отряды воинов, но из-за дождей и туманов они вынуждены возвращаться. Наконец родители смиряются с судьбой и приглашают молодых посетить побережье. Кауакахи-алии и Ка-или-лау-о-ке-коа спускаются с гор в дорогих одеяниях в сопровождении птиц.

Ке-лии-коа пытается убить соперника, но это ему не удается. Он обращается за помощью к купуа Пии-ка-лалау, живущему на вершине неприступной горы в образе ящера, однако на помощь Кауакахи-алии приходит богиня вулканов Пеле, и Ке-лии-коа терпит окончательное поражение.

(По другой версии, Кауакахи-алии попадает в плен к родственникам Ка-или-лау-о-ке-коа, и они держат его взаперти без пищи и воды. Он остается в живых лишь благодаря заботам Ке-калукалу-о-кевы, младшего брата Ка-или-лау-о-ке-коа. Когда выясняется ранг пленника, жрецы-кахуны дают согласие на брак.)

Ка-или-лау-о-ке-коа живет некоторое время счастливо, а затем засыпает волшебным сном, муж считает ее мертвой и отправляется в странствие по островам в поисках новой жены, красотой равной Ка-или-лау-о-ке-коа. Возле тела жены он оставляет одну из двух своих волшебных флейт, Кани-кава, а другую, Кани-кави, он берет с собой. Когда Кауакахи-алии на острове Гавайи встречает Лаиэ-и-ка-ваи и та уже готова стать его женой, неожиданно появляется Ка-или-лау-о-ке-коа и играет ту самую волшебную мелодию, которая когда-то привела ее в объятия Кауакахи-алии. После этого муж с женой благополучно возвращаются на Кауаи.

20

Гавайское Kahiki — это Таити (по-таитянски — Tahiti), один из основных центров расселения восточнополинезийских народов, откуда прибыли и многие предки современных гавайцев. С веками память о прародине Таити обрастает легендами, и словом Kahiki начинает обозначаться, с одной стороны, любая чужая земля, с другой — страна богов (см. Приложение I, примеч. 88). Согласно Д. Мало, небо делилось на пять зон, название каждой из которых начиналось с Kahiki: Kahiki moe — «Кахики лежащее» (линия горизонта), Kahiki ku — «Кахики стоящее» (небо сразу же над горизонтом), Kahiki ka papa nuu — «Приподнятый пласт Кахики» (следующая зона неба), Kahiki ka papa lani — «Небесный (или божественный) пласт Кахики» (часть неба в вышине, почти над головой) и Kahiki kapu I Holani ke kuina — «Священное Кахики в Холани, месте встречи» (небо в зените).

21

Моа-ула-нуи-акеа (букв. «огромный просторный красный петух») — местность в Кахики, неоднократно упоминающаяся в преданиях о заселении Гавайев.

22

Цветок и венок — наиболее распространенные в гавайской поэзии образы для обозначения возлюбленной или возлюбленного, поэтому советник, услышав песню вождя, легко угадывает, что тот видел во сне. Цветок лехуа — символ острова Гавайи.

23

Катание на длинной прибойной волне (по-гавайски he’e nalu) было одним из любимейших развлечений гавайцев. Для катания использовались деревянные доски, прямоугольные сзади и закругленные спереди. Пловец держался на доске без всяких креплении, лежа или стоя.

В XX в. катание на волнах получило широкое распространение в США, Новой Зеландии, Австралии, а затем и в других странах под английским названием «серфинг». Сейчас доски для катания обычно изготовляются из пробки или пенопласта.

24

Полинезийцы купались обнаженными. Это связано, в частности, и с тем, что тапа, из которой изготовлялась одежда, очень плохо переносила воду.

25

Гавайская набедренная повязка (мало) представляет собой кусок тапы около трех метров в длину и 30 см в ширину. Набедренные повязки знати изготовлялись из тапы, окрашенной в красный цвет; личная охрана вождя носила набедренную повязку выше обычного и туго затянутой. Опоясываясь как стражник, Аи-вохи-купуа не хочет, чтобы его высокий ранг стал известен.

26

Ритуальное хвастовство и взаимная брань были непременной частью поединка у гавайцев. Искусство словесной атаки, состоящей из насмешек над противником и самовосхваления, ценилось очень высоко.

27

Очевидный анахронизм. Рукопожатие на Гавайях стало известно только после начала контактов с европейцами.

28

Название удара — Кани-ка-пиха — можно передать примерно как «звучащая законченность». Это название, по-видимому, символизирует, с одной стороны, удачный удар, а с другой стороны — свист, с которым он наносится. Хлопанье на ветру свободного края набедренной повязки (по-гавайски — kani ka pola) Иху-ану расценивает как хорошее предзнаменование для удара с таким названием.

29

Овцы завезены на Гавайи европейцами. В период, когда гавайцы еще не вступали в контакты, из домашних животных они имели лишь собак (употреблявшихся в пищу), свиней и кур.

30

Лоно — один из трех главных гавайских богов, покровитель земледельцев, бог ежегодных празднеств Макахики (см. Предисловие), бог врачевания; его имя часто связывается с гаданием по облакам и с дождем. Считалось, что облака — тела Лоно. Возможно, именно поэтому мирный Лоно попадает в компанию грозных богов Аи-вохи-купуа: Лани-пипили — «Небеса, несущие потоки дождя», Лани-оака — «Сверкающие небеса», Лани-кахули-о-меа-лани — «Небеса, переворачивающие все божественное (или небесное)», Хекили-каакаа — «Гром с открытыми глазами (всевидящий)», Наколо-аи-лани — «Грохот, пожирающий небеса» (или «Грохот, правящий на небесах»).

31

Обряд обрезания на Гавайях заключался в продольном разрезе prepucii бамбуковым ножом и знаменовал переход к зрелости. Таким образом, «необрезанный» означает «мальчишка». В оригинале употреблен библейский термин oki poepoe (букв. «круглый разрез»), по-видимому, более понятный читателям Халеоле, чем языческий термин kahe ule (букв. «продольный разрез»).

32

В оригинале употреблен христианский термин amene, «аминь», а в скобках — языческий (amama, «все», «молитва окончена»). Гавайская языческая молитва обычно завершалась формулой Amama. Ua noa. Lele wale la. «[Молитва] окончена. [Табу] кончилось. Улетело». Ср. концовку молитвы в примеч. 43.

33

В гавайском оригинале употреблено слово palau, которым обозначается, во-первых, длинная боевая палица, во-вторых, особый деревянный инструмент с острыми краями, применявшийся для отрезания частей клубня таро перед посадкой.

34

Советник обыгрывает здесь поговорку He waa naha I kooka kona (букв. «Его каноэ развалилось от борьбы с волнами»), обычно употребляющуюся в значении: «От неумеренности он стал импотентом».

35

Приятный запах считался признаком божественного. Растения с сильным ароматом на Гавайских островах были немногочисленны; многие из них использовались в культовых целях, а также для ароматизации тапы.

36

В традиционном гавайском обществе придавалось большое значение сокрытию остатков пищи, волос, выделений, поскольку все это могло быть использовано во вредоносной магии. Знатные вожди имели особых слуг, в обязанности которых входило собирать остатки пищи, выпавшие волосы, плевки и другое, чтобы они не могли быть использованы во вред вождю.

37

Обычно совместные трапезы мужчин и женщин не допускались. Мужчины питались в одном доме (муа), женщины — в Другом (хале-аина). Пища готовилась в разных земляных печах. Трапеза короля Лихолихо вместе со своей матерью и теткой (1819 г.), представлявшая собой грубое нарушение одного из основополагающих табу традиционного гавайского общества, явилась формальным актом отмены старой религии.

38

В оригинале употреблен термин kaha nalu. Это не плавание, а особый, технически очень сложный вид серфинга, когда пловец, сохраняя полную неподвижность, скользит на гребне волны без доски.

39

Обычай соприкасаться или тереться носами (по-гавайски honi) широко распространен в Полинезии и функционально эквивалентен европейскому поцелую.

40

Очевидный анахронизм. Тройное каноэ (пуколу) появилось на Гавайях лишь в конце XVIII в.

41

Имеется в виду гигантский ящер (моо) — широко распространенный вид аумакуа, личного или семейного бога-покровителя. Гавайцы почитали и обычных ящериц, также называвшихся моо, поскольку считали их лишь миниатюрными обличьями гигантских ящеров-богов. Гигантский ящер считался хозяином местности на стыке округов Пуна, Кау и Хило (где происходит значительная часть событий «Сказания»), и с ним связывали землетрясения, сопровождающие деятельность находящегося здесь самого активного вулкана на Гавайях Килауэа.

При литературной обработке «Сказания» Халеоле, по-видимому, пытался сделать его более «правдоподобным»: в его версии ни один персонаж не меняет своего обличья. В исходном фольклорном варианте Киха-нуи-лулу-моку, очевидно, другая ипостась Ваки. (По другим материалам известна богиня-ящер Ваха, или Вака, покровительница женщин знатного рода.) Кала-ху-моку, возможно, также лишь другое обличье Аи-вохи-купуа, поскольку купуа обычно имеют несколько разных тел. Так, по другим преданиям известны, например, Лаэ-нихи — и женщина, и рыба, Кама-пуаа — и мужчина, и свинья, и рыба.

42

Значение имени Акикеэхиале не вполне ясно. Возможно, это искаженное akekeke hialele («неугомонный акекеке»). Акекеке (Arenaria interpres) зимует на Гавайях, держится небольшими стаями. Гнездится по всему побережью Северного Ледовитого океана, у нас на севере ее называют камнешарка. Известен, впрочем, и эндемичный вид гавайских цветочниц akekee (Loxops coccinea), но акекеэ мало подходит к роли гонца, поскольку эта птица не мигрирует. Другие гонцы Аи-вохи-купуа — улили и появляющаяся в главе 18 коаэ — перелетные птицы.

43

Птицеловы обмазывали клеем длинные шесты и украшали их цветами лехуа, служившими отличной приманкой для различных видов гавайских медососов и других птиц. Ловушки ставились высоко в горах. Вот образец молитвы-заклинания, исполнявшейся при расстановке ловушек:

Моим богам во тьме,

Моим богам при свете дня,

Кане во тьме,

Каналоа во тьме,

Хоомехе во тьме,

Всем моим предкам,

Что покоятся во тьме,

Ку-хулухулу-ману во тьме.

Отвратите тьму,

Дайте мне свет,

Мне, Элеэле, мне дайте ману,

Дайте мне знание,

Дайте богатую добычу!

Подымайтесь со мною в горы,

На самые вершины,

Сгоняйте всех птиц,

Собирайте на мой клей,

Пусть они прилипнут.

Все, кончено.

44

Очевидный анахронизм. Плуг на Гавайях до контактов с европейцами не был известен. В оригинале — английское заимствование palau.

45

Первый остров, который увидели гонцы Аи-вохи-купуа, — Оаху, «длинный остров» — Молокаи, «большой остров» — Мауи, два других рядом с ним — Ланаи и Кахоолаве. Таким образом, до острова Гавайи, где жили Поли-аху, гонцы не долетели.

46

Заморозки на Гавайях возможны начиная с высоты 1800 м над уровнем моря. Мауна-лоа (4170 м) и Мауна-кеа (4250 м) в зимние месяцы покрыты снегом; на Хуалалаи (2519 м) снег — относительно редкое явление.

47

Гавайская система родства имеет ряд принципиальных отличий от русской. Термином вахине обозначается не только жена, но и жена брата (родного и двоюродного), и сестра жены (родная и двоюродная). Родственные отношения между Кауакахи-алии и Ке-калукалу-о-кевой в версии, представленной у Халеоле, не вполне ясны. По-видимому, Ке-калукалу-о-кева — близкий друг, «названый брат» Кауакахи-алии, поэтому Ка-или-о-ка-лау-о-ке-коа и является с классификационной, терминологической точки зрения женой их обоих. Однако, как видно из дальнейшего, реальных брачных отношений между Ке-калукалу-о-кевой и Ка-или-о-ка-лау-о-ке-коа не существует.

Необходимо сделать одно важное замечание относительно формы семьи у гавайцев. От Л. Моргана в прошлом известное распространение получила ошибочная точка зрения о существовании у гавайцев в предконтактный период особой «пуналуальной» формы группового брака. Информацию о семейных отношениях Морган черпал у христианских миссионеров, которые не понимали (или не хотели понимать) разницы между терминологией родства и реальными брачными отношениями. На примере «Сказания» это различие очевидно: сожительство Ка-онохи-о-ка-ла с сестрой своей жены, т. е. с классификационной точки зрения со своей собственной женой (!), расценивается как супружеская измена. В действительности на Гавайях преобладал моногамный брак, хотя среди знати была распространена полигамия (причем, как полигиния, многоженство, так и полиандрия, многомужество). Термином пуналуа называли друг друга жены одного мужа и мужья одной жены.

48

По-видимому, в каком-то фольклорном варианте волшебная флейта играла существенную роль в сватовстве Ке-калукалу-о-кевы. Халеоле, однако, не использует этот вариант в дальнейшем изложении. См. примеч. 20.

49

Кани-кави — букв. «Мелодия, которая выжимается, выдавливается (как сок)».

50

В переводе мы следуем М. Беквит. Гавайский оригинал i kona mau ialoa apau, «все свои ialoa») допускает двойное толкование, поскольку ialoa (букв. «длинная рыба») может быть переведено и как «мумия, чучело», и как «человек, приготовленный для жертвоприношения». Дальнейшее изложение двусмысленности не проясняет.

51

Хуиа (букв. «соединенная») — волна, образующаяся при столкновении двух других. В гавайском языке разные виды волн имеют специальные названия.

52

Пуповина знатных гавайцев тщательно сохранялась в священных тайниках.

53

Поскольку Лаиэ-и-ка-ваи — названая сестра своих подруг, ее муж с классификационной точки зрения считается и их мужем. См. примеч. 47.

54

Более обычное выражение горя и траура у гавайцев — руки, скрещенные за спиной.

55

Выбирая в качестве первого предзнаменования появления Лаиэ-лохелохе крик алаэ, Вака идет на риск, поскольку считалось, что крик алаэ предвещает недоброе.

56

Обычно способность петь гавайцы приписывают наземным моллюскам пупу-кани-оэ (Partulina physa), букв. «долго поющий моллюск».

57

По традиционным представлениям гавайцев, небо на горизонте поддерживается вертикальной стеной. Верхняя часть этой стены, окружающая Кахики, называется Столбы Кахики (Кукулу-о-Кахики). Ср. примеч. 20.

58

В оригинале — английское заимствование mile.

59

По представлениям полинезийцев, при создании земли демиург был обращен лицом на запад, поэтому в ряде полинезийских языков, в частности и в гавайском, «правый» означает также «северный», а «левый» — «южный» (по-гавайски соответственно akau и hema).

60

В оригинале употреблено слово pahuma (священная изгородь вокруг дома вождя, святилища-хеиау и т. п., перелезать через которую было табу), а за ним в скобках — halepaaio («тюрьма», инновация XIX в.). В середине XIX в., когда публиковалось «Сказание», многие реалии традиционного гавайского общества уже были неизвестны значительному числу читателей и требовали пояснения.

61

Гавайское mahina имеет два значения: 1) «сад, огород, плантация» и 2) «луна», поэтому возможна и другая интерпретация оригинала: «…когда Моку-хеле-Кахики вернется с луны».

62

В оригинале — гавайская мера длины anana, расстояние между кончиками пальцев вытянутых в стороны рук.

63

В гавайской системе родства понятия «дочь» и «племянница» выражаются одним термином (kaikamahine); одинаково также передаются понятия «сын» и «племянник» (keike kane), «мать» и «тетка» (makuahine), «отец» и «дядя» (makua kane).

64

По другим источникам, Лау-киэле-ула известна как благоуханная сестра Макани-кеоэ (или Макани-кау), бога ветра и любви. Известно, что словари не отмечают исконного гавайского растения под названием kiele. Так называется интродуцент Gardenia florida; но гавайское слово, безусловно, родственно общеполинезийскому *tiale, рефлексы которого обозначают в ряде языков другой вид гардении — G. tahitensis.

65

Возможна и другая интерпретация гавайского оригинала: «увидишь на луне».

66

Очевидная инновация. До контактов с европейцами железа гавайцы не знали.

67

Имеется в виду: «Ты родился первым, а она — последней».

68

Ритуал предполагаемой встречи Ка-онохи-о-ка-ла означает, что он обладает высшей привилегией — капу-моэ.

Среди высшей гавайской знати существовало два типа священных привилегий — капу-нохо и капу-моэ. В присутствии лиц, обладавших привилегией капу-нохо, все обязаны были сидеть, а в присутствии лиц, обладавших капу-моэ, — падать ниц. Эти привилегии распространялись не только на само лицо, ими обладавшее, но также и на его еду, воду для мытья и т. п. Из-за невозможности соблюдать правила поведения в присутствии этих знатных персон буквально всеми существовала особая категория вождей, имевших привилегию капу-вохи: эти лица могли стоять в присутствии знати, обладавшей священными привилегиями. Из их числа формировалось ближайшее окружение высшей знати, они предупреждали прочих о приближении сакрализованного правителя или связанных с ним предметов. Других исключений не существовало: нарушение этих табу каралось смертью. Этикет был настолько строг, что основатель Гавайского королевства, объединитель всего архипелага Камехамеха I, обладавший лишь правом капу-нохо, вынужден был падать ниц, встречая обладателей капу-моэ.

Судя по его имени, Аи-вохи-купуа обладает привилегией капу-вохи, поэтому и ведет себя вызывающе, отказываясь прислушаться к советам Хулу-маниани. Однако дурное поведение могло повлечь за собой утрату маны и различных привилегий. По-видимому, боги уже лишили Аи-вохи-купуа права капу-вохи, но он не подозревает об этом.

69

Т. е. младшая сестра жены. Ср. примеч. 47.

70

В оригинале — английское заимствование iniha.

71

Ку-лани-хакои (букв. «Стоит взволнованное небо») — мифическое озеро на небесах. Когда оно переполняется, на земле идет дождь.

72

Лани-куа-каа (букв. «Небеса с катящимися гребнями», т. е. с облаками) — поэтическое название верхней части неба.

73

Т. е. на Мауи и соседних с ним Ланаи и Кахоолаве.

74

Так в оригинале. Очевидное воздействие европейской культуры.

75

Лапу по имени Ка-онохи-о-ка-ла сопровождает души мертвых вождей в загробный мир. Он же используется колдунами для выманивания души спящего человека.

76

Камехамеха I умер 8 мая 1819 г., первая партия миссионерок прибыла на Гавайи 30 марта 1820 г.

77

Ла-хаина-луна — первая христианская миссия на Гавайях — располагалась на холме возле городка Ла-хаина, тогдашней столицы Гавайского королевства. В Ла-хаина-луне была организована первая типография (1822 г.) и первая средняя школа (1831 г.).

78

Дэггетт назвал «Сказание» «народной божественной легендой XIV века» и включил великолепный отрывок из него, подготовленный к печати доктором В. Д. Александером, в свою книгу гавайских легенд. Лоррин Эндрюс писал (Islander, 1875, с. 27): «Мы познакомились с гавайским каао, или сказанием, которое было создано много веков назад и, передаваясь из уст в уста, сохранялось в народной памяти, пока наконец оно не было записано гавайцем и напечатано, составив том в 220 страниц, из которого были исключены многие поэтические вставки. Говорят, что декламация этого сказания продолжалась около шести часов». В предисловии к своему словарю Л. Эндрюс пишет: «„Каао о Лаиэ-и-ка-ваи“, насколько я знаю, единственное из подобных произведений, которое теперь стало доступно большой аудитории. Многие замечательные произведения уже печатались в гавайской периодике, но ни одно из них не было прочитано иностранцами и не было оценено ими по достоинству».

79

Изменения, внесенные во второе издание, кроме нескольких несущественных и восстановленных пропусков, не включены в данное издание. Однако именно во втором издании впервые напечатана популярная песенка:

Ты взгляни-погляди, Лаиэ-и-ка-ваи,

На свой остров великий,

На чудо-чудесное —

Пали-ули заветное.

Нежно птицы поют,

Сладок покой твой, Лаиэ-и-ка-ваи.

Ты приди-явись, Лаиэ-и-ка-ваи,

На крыльях птиц быстролетных,

Краса несравненная

Пали-ули заветного.

Нежно птицы поют,

Сладок покой твой, Лаиэ-и-ка-ваи.

Ты внемли-слушай, Лаиэ-и-ка-ваи

Звуки нежные ти,

Поющей от губ Малио,

Волшебницы Малио из Хопоэ.

Нежно птицы поют,

Сладок покой твой, Лаиэ-и-ка-ваи.

80

Дата ошибочная. Первая брошюра на гавайском языке — «Piapa» («Азбука») — была выпущена 7 января 1822 г. Однако сначала использовалось несколько весьма несовершенных систем письма. Единая орфография, применяемая и в наши дни, была принята в 1829 г.

81

Музей Бернис Пауахи Бишоп, один из крупнейших исследовательских центров в области полинезийской культуры и искусства, основан в 1889 г. Чарльзом Ридом Бишопом и назван в честь его покойной супруги Бернис Бишоп (принцессы Пауахи).

82

«Место действия „Сказания“» является самостоятельным вспомогательным разделом издания М. Беквит. При подготовке русского перевода было сочтено целесообразным включить его в текст публикуемого приложения.

83

В настоящее время Лаиэ — довольно крупный город, центр мормонского учения в Океании. Здесь расположены организованные мормонами Университет Бригэма Янга и Полинезийский культурный центр.

84

Точнее, 4077 футов (1231 м).

85

М. Беквит преувеличивает культурное и языковое единство Полинезии. Носители двух десятков полинезийских языков в большинстве случаев почти неспособны понимать друг друга. Контакты между Западной и Восточной Полинезией практически прекращаются в первые века нашей эры. Гавайский пантеон, космогоническая концепция, обрядовая практика восходят к восточнополинезийской культурной традиции, формировавшейся в течение нескольких веков в районе островов Общества. Однако многовековая изоляция отдельных народов Восточной Полинезии (гавайцев, таитян, маори, раротонганцев и др.) привела к заметным различиям в их культурах. Материальная и духовная культура Западной Полинезии (Тонга, Самоа и близлежащие острова) существенно отличается от восточнополинезийской и имеет более архаичный характер. Необходимо заметить, что в XIX — начале XX в. в поле зрения этнографов и фольклористов, в первую очередь находились новозеландские маори и гавайцы, в меньшей степени — таитяне. По этой причине возникла ошибочная концепция, окончательно не изжитая и до сих пор, согласно которой общеполинезийским признается восточнополинезийский культурный комплекс, а отступления от него в Западной Полинезии считаются позднейшими новшествами.

86

Население островов Фиджи не относится к полинезийцам, хотя и находится с ними в довольно близком родстве. Многие общие черты в культуре фиджийцев и западных полинезийцев (особенно тонганцев) объясняются взаимным влиянием.

87

Согласно гавайским преданиям, которые, конечно, не могут считаться исторически достоверными, так называемая вторая миграция на Гавайи, вероятно, происходила в период между XI и XIV вв. (датировано по времени прибытия в Кохалу на острове Гавайи великого жреца Паао, что было за восемнадцать поколений до Каме-хамехи); она шла с юго-востока и несла с собой своеобразную религию, просуществовавшую до 1819 г.

88

Kahiki в гавайских песнях — термин, которым обозначается «чужая земля», и он не служит для обозначения исключительно острова Таити в архипелаге Общества.

89

Гипотеза об испанском приоритете в открытии Гавайев ныне отвергнута. Таитянские мореходы действительно сообщили Куку о местоположении многих близлежащих островов, но сведения о Гавайях не могли не иметь легендарный характер, поскольку этот архипелаг отделен от Таити расстоянием в 4500 км и контакты с ними отсутствовали в течение нескольких столетий.

90

Читатель уже располагает достаточной информацией, чтобы критически относиться к подобной терминологии.

91

Полинезийская картина, мира подразумевает небесную стену, Которая ограждает каждую островную группу, так что лодки, которые плывут от одной группы к другой, пробиваются сквозь нее. Вероятно, Кукулу-о-Кахики и есть такая граница. Эмерсон пишет: «Кукулу — это стена или вертикальные опоры на горизонте, которые поддерживают небеса» (Malo, 30). Отсюда и названия: Kukulu hikina, Kukulu komohana, Kukulu hema, Kukulu akau — «восток», «запад», «юг», «север». Горизонт назывался Kukulu-o-ka-honua («компас земли»), пространство же внутри этих стен — Kahiki. Круг неба, что поднимается на горизонте, — Kahiki-ku («вертикальное»). Все видимое до горизонта пространство — Kahiki-moe («горизонтальное»).

92

На острове Раротонга духи живут в подземном мире (см.: Gill. Myths and Songs). Гавайцы верили в подземный мир, населенный умершими и разделенный на две части. В верхней правил Вакеа, в нижней — Милу. Люди, не отличавшиеся особенным религиозным рвением, «попадали к Милу, лежали под деревьями Коу, пили воду и ели ящериц и бабочек». Согласно традиционным верованиям, дух начинал свой путь в подземный мир или на севере острова Гавайи, или па западе Мауи, или на юге и северо-западе Оаху, но самый известный вход в страну мертвых — в начале долины Ва-и-пио, на острове Гавайи.

93

Позднейшие исследования верований гавайцев не подтверждают наличия в их религиозной концепции верховного божества.

94

Джилл пишет о жителях атолла Аитутаки: «Свое общество они представляют в качестве длинного дома, протянувшегося с востока на запад, вожди северной и южной частей острова — правая и левая стены, менее благородные вожди — стропила, отдельные люди — листья тростника. Это — аналог дома богов в мире духов» (см.: Gill, с. 17).

95

«Он был, и имя его — Таароа (Каналоа). Он жил в бесконечности. Земли не было. Таароа позвал, но ничто не откликнулось на его зов, и, существуя в одиночестве, он превратился во вселенную. Опоры (оси или орбиты) — вот Таароа, скалы — тоже Таароа. Таароа — это песок, так он был назван. Таароа — это день. Таароа — это сердцевина. Таароа — это зародыш. Таароа — это основа. Таароа — непобедимый, он создал вселенную, священную вселенную, раковину для Таароа, жизнь, жизнь вселенной» (Moerenhout, I, с. 419).

96

«Таароа спал с морской, женщиной по имени Хина. Родились на свет черные облака, белые облака, дождь. Таароа спал с женщиной с гор, и они дали жизнь первому зародышу. Потом родилось все то, что растет на земле. Потом родился туман. Потом родился тот, которого называют сильным. Потом родилась женщина, прекрасная женщина…» (Moerenhout, I, с. 423).

97

В собрании гавайского фольклора Форнандера Гавайские острова описаны как потомство Вакеа и Папы или Хины.

98

Многие авторы считают акуа первичными богами, аику — их потомками, демоническими существами, являющимися в виде животных и помогающими человеку, купуа — обожествленными людьми.

99

Когда полинезиец взывает к богу, он обращается к духу или умершему родичу, который является его божественным помощником. Дух сильнее человека. Отсюда обычай класть на могилу тяжелый камень, чтобы дух оставался под землей. Его сила возрастает, если ему воздают молитвы и приносят жертвы, что называется «кормлением» бога.

100

Божества в виде птиц — низшие в небесной теогонии — являются обычно посланцами, гонцами высших богов. Наиболее часто встречающиеся в гавайском фольклоре птицы-гонцы — кулик, ржанка, камнешарка — мигрируют с апреля по август и потому восприняты полинезийцами как естественные гонцы за обычные пределы. Джилл пишет, что о своем появлении боги некогда сообщали с помощью маленьких земных птиц, как во время визита Лаиэ-и-ка-ваи к Кауакахи-алии (Myths and Songs, с. 35).

101

Необходимость в «удовлетворении повышенного аппетита» диктовалась тем, что, по представлениям гавайцев и других полинезийцев, упитанность являлась мерилом красоты.

102

Пали-ули встречается и в других гавайских легендах:

1. В Пали-ули росли мифические деревья макалии, мужское и женское, которые были наделены способностью привлекать к себе рыб. Женские были вырублены и перевезены в Каилуа (остров Оаху) <…>. 2. А. Форнандер пишет, что Пали-ули — это земля, данная первому человеку и названная «тайная земля Кане», или «великая земля богов». 3. В сюжете о Кепакаилиуле из книги Форнандера боги отдают Пали-ули героям. Чтобы достичь его, путешественники со вторыми петухами отправляются из Кеаау (как в «Лаиэ-и-ка-ваи») и утром прибывают на место. Это «добрая земля, ровная, плодородная, наполненная всем, чего жаждет человек». Яблок здесь родится не меньше, чем плодов хлебного дерева. Путешественники видят пруд «посреди земли, полный всеми известными породами морских рыб, кроме кита и акулы». «Сахарный тростник растет, пока не валится на землю под собственной тяжестью, свинья — пока клыки не упрутся в землю, цыплята — пока не станут длинными и острыми их шпоры, собаки — пока не выровнятся их спины». Они покинули Пали-ули, чтоб обойти Гавайи, и «с тех пор не видали людей Пали-ули». 4. В сюжете о Кане в книге А. Форнандера бабушка Каны, Ули, идет в Пали-ули, чтобы вырыть из земли двойное каноэ Каумаиэлиэли, на котором Кана должен плыть на розыски матери. Морская песня, в которой описано это каноэ, используется сегодня колдунами для изгнания врага.

103

Боги Кане и Каналоа, живущие в горах Оаху, позади Гонолулу, приготовили дом для первого сына Ку и Хины, к которым они послали Радугу, чтобы доставить его из Нуу-меа-лани. Посланная Радуга, получив согласие ящера-опекуна в Куаи-хе-лани, приносит Ребенка-Усыновленного-Богами к богам на Оаху. У Хины потом рождается дочь. За ней боги посылают двух сестер, которые приносят Пали-ули к Ваке, живущей в лесах Пуны; там она заботится о птицах. Она приготавливает для девочки красивый дом с садом, в нем растут два волшебных дерева-макалии, перенесенные из Нуу-меа-лани, которые в изобилии снабжают людей рыбой. Два ребенка — брат и сестра — составляют самую красивую пару на земле, и боги устраивают их брак. Кане шествует впереди мальчика, одетый в молнии, а люди-деревья пляшут и поют перед Пали-ули. Некоторые источники говорят, что богиня Лака, покровительница пляски хýла, тоже сопровождает их. Сначала все идет хорошо, а потом юношу пленяет Поли-аху (Холодное Лоно[132]). Пали-ули узнает о неверности мужа и посылает за ним Ваку, но Холодное Лоно заваливает дороги снегом и не отпускает его. Тогда Пали-ули отправляется на Оаху, потом на Кауаи, по дороге обучаясь местным танцам, которым, возвратившись, учит деревья.

Тем временем Ку и Хина дают жизнь третьему ребенку. Ящер-опекун вынимает очаровательную девочку из головы Хины, называет ее Ке-ао-меламела (Золотое Облако) и отправляет на Сияющие Небеса править небесами, среди которых живет Ка-онохи-о-ка-ла (Глаз Солнца), владеющий даром знать, что делается на расстоянии. От ящера-опекуна Золотое Облако узнает о несчастье ее сестры Пали-ули и спускается на землю, чтобы воссоединить супругов. Тут она узнает все танцы, которым только могут научить боги.

Между тем Ку и Хина, гадая по облакам, выбирают себе других партнеров и дают жизнь мальчику Кау-маи-лиула (Сумерки-Отдыхающие-На-Небе) и девочке Кау-лана-ики-покии.

Мальчика на красном каноэ вождя перевозят на остров Оаху, где он должен стать мужем Золотого Облака. Его сестра следует за ним со своими девушками в раковинах, которые они на берегу прячут в карманы. Ку, Хина и семья ящера тоже переселяются на Оаху к богам Кане и Каналоа и участвуют в свадебном празднестве. Так первые боги оказались на Оаху.

104

Хотя земной рай в обоих сюжетах находится в одном и том же месте, имя Пали-ули в версии Вестервельта принадлежит героине. Имя младшей сестры, которая в этой версии не играет никакой роли, появляется также у А. Форнандера в сюжете о Кау-лана-покии, где, подобно мудрой младшей сестре у Халеоле, она ведет за собой четырех сестер Маиле и, мстя, использует куда больше колдовских средств, чем в сказании Халеоле. Ка-онохи-о-ка-ла, согласно Халеоле, — бог-солнце, у Вестервельта он появляется лишь как эпизодическая фигура.

105

Первое поколение: Вака, Киха-нуи-лулу-моку, Ланалана-нуи-макуа; второе поколение: Моана-лиха-и-ка-ваокеле, Лау-киэле-ула; Моку-келе-кахики и Ка-эло-и-ка-малама (братья Лау-киэле-улы); третье поколение: Ка-онохи-о-ка-ла, Лаиэ-и-ка-ваи, Лаиэ-лохелохе, Ке-калукалу-о-кева, Аи-вохи-купуа, Маиле-хаи-вале, Маиле-калухеа, Маиле-лау-лии, Маиле-пакаха, Ка-хала-о-мапуа-ана.

106

М. Грасиа пишет (с. 47), что табу — это запрещение касаться определенной пищи или какого-то предмета, посвященного богу. Вождь благодаря своему божественному происхождению является представителем бога <…> «Вожди, ведущие свой род от Кане, — рассказывает А. Форнандер о Гавайях, — назывались Ка Хоалии, или „помазанные“ (poni ia) водой Кане (wai-nui-a-Kane); они несли на себе божественное табу (na’lii-kapu-akua). Их родословная называлась Ику-пау (Iku-pau), потому что она вела к истоку всех родословных. Они имели право на два типа табу: обычное табу вождей (Kapu-alii) и табу богов (Kapu-akua). Родословная низших вождей называлась Ику-нуу (Iku-nuu). Их власть была временной, и они были титулованы соответственно обычному табу вождей (Kapu-alii)».

107

М. Грасиа пишет (с. 41), что родословная маркизских вождей — это длинный перечень богов и богинь, вступающих в брак между собой. К тридцатому поколению все они становятся братьями и сестрами, после чего их родственные взаимоотношения перестают рассматриваться.

108

Вождю приходилось также подтверждать свою ману, наличие которой зависело от расположения богов. Ср. обряд встречи вождя воинами во время ежегодных празднеств в честь бога Лоно (см. Предисловие).

109

Кеаулумоку, описывая гавайского вождя (Islander, 1875), дает ясное представление об этом разделении:

Деревянное блюдо — хорошее блюдо,

Дом под высокой крышей — в нем спят,

Длинный дом — в нем едят — для женщин.

Внизу — тростник, сверху — циновка,

Они лежат на спине с гордо поднятой головой,

Слуги с опахалами стоят возле двери,

откинута черная тапа.

Спеши укрыться в освежающем сне,

Тишиной окруженный, там, где шум под запретом;

Если спят двое и двое, то сон их двойной.

Сытно ест длиннорукий, могучий наш вождь.

Легко ему биться на копьях.

Блаженно время рыбы и время плодов,

когда вдоволь рыбы

и вдоволь плодов.

Ты сыт, человек, ты доволен,

Своею землею доволен вождь.

110

«Песни и сказания были распространены среди всех классов и исполнялись бродячими музыкантами на празднествах, похоронах или чествовании героев. Таким образом в народе становились известными события островной жизни. В основном песни состояли из коротких, ритмически не выдержанных фраз. Односложные, двусложные и трехсложные слова произносились за точно известный промежуток времени. Местные жители речитативом повторяют заданные уроки, или приказы, или отрывки из древних песен — и так по нескольку часов в удивительном согласии», — пишет Джарвис.

111

Большой интерес к поэзии гавайская аристократия проявляла и после европеизации островов. Наиболее известные гавайские поэты XIX в. — это король Ка-ла-кауа, его брат, принц Леле-ио-хоку и королева Лилиу-о-ка-лани.

112

Исправляем очевидную опечатку Беквит: в оригинале ошибочно kupuupuu («печеные клубни таро и батата»); должно быть, очевидно, kupuupuu (название прохладного ветра и дождя в Ваи-меа, о-в Гавайи).

113

Эта песня — прекрасный образец непереводимой многозначности, рассматриваемой Беквит ниже (раздел IV, 4) и составляющей стержень гавайской поэтики. Мнение Беквит о том, что в песне «нет заметной игры слов» выглядит малоубедительно: каждое имя собственное в тексте песни содержит аллюзию на именуемый им предмет: Kau-mai-elieli — «пусть снизойдет глубочайшее [расположение богов]» — традиционная торжественная просьба в конце молитвы; Ke-aka-milo — «тень дерева мило (Thespesia populnea, до 12 м высотой)»; Halau-loa — «длинный навес (для хранения каноэ на суше)»; Luu — «ныряние»; Aukuu-i-ka-lani — «Аукуу, [нацеленный] в небо». В последнем случае имеет место уже двойная игра слов; аукуу — это, во-первых, вид цапли (Nictocorax nictocorax), питающейся рыбой, а во-вторых, — вид рыболовного крючка, изогнутого наподобие птичьей шеи. Довольно естественно, что столь блестящее поэтическое описание каноэ превратилось в заклинание-оберег.

114

В корне ошибочное утверждение. Будучи великолепными навигаторами, гавайцы не могли не иметь астрономических знаний. Известно, более сотни гавайских названий звезд, но, к сожалению, большинство этих названий не удается идентифицировать точно, поскольку эти сведения не были зафиксированы вовремя.

115

В «Гавайском ежегоднике» за 1890 г. доктор Александер напечатал перевод заметок Камакау (1865 г.) о гавайской астрономии и искусстве навигации. Дно калебасы представляло собой небо, на котором были проведены три линии, показывающие северную и южную границы солнечного пути и экватор, они назывались соответственно «черный сверкающий путь» Кане, путь Каналоа и «путь паука», или «путь к пупку Вакеа» (главного предка). Одна линия соединяла Северную звезду со звездой Неве на юге, слева от нее был «сверкающий путь Кане», справа «хоженая тропа Каналоа». Между ними располагались все известные звезды, которых Камакау насчитал четырнадцать, помимо пяти планет.

В обязанности некоторых гавайских жрецов входило разгадывать сны, гадать по облакам, по полету птиц, по внутренностям животных. На Гавайях, согласно А. Форнандеру, предсказатели составляют три из десяти больших жреческих каст — Онеоне-и-хонуа, Килокило, Нана-ули[133], — которые, в свою очередь, подразделяются г на меньшие. Ike («знание») буквально значит «видеть (глазами)», но также и умственное видение, или знание со ссылкой на реальные объекты, с помощью которых это знание достигается. Так, Тыква Знания (ka ipu o ka ike), с которой советуется Лаиэ-и-ка-ваи, приближает объективно существующие предметы к женщине, так что, глядя в нее, она обретает знание всего происходящего на земле.

Знаки, подаваемые облаками, изучаются особенно тщательно, как для предсказания погоды, так и для определения будущего. Согласно рассказу о Ке-ао-мелемеле (Вестервельт), сами боги учили знанию предков гавайцев <…> Наблюдали приметы погоды обычно рано утром или вечером. Радуги, пуноху (как мне объяснили, но, возможно, не совсем верно, — это туман, ограниченный радугой) и длинные облака, лежащие на горизонте, предсказывают поступки вождей. Интересный пример знака, поданного радугой, был в недавней истории Гавайев. Когда Гонолулу достигло известие о смерти короля Ка-ла-кауа, возле дворца собралась толпа, желающая приветствовать нового монарха. Ее величество Лилиу-о-ка-лани вышла на балкон, и тут над дворцом появилась радуга, которая немедленно была признана подтверждением прав новой королевы. В «Сказании о Лаиэ-и-ка-ваи» с использованием радуги как символа произошла некоторая неловкость, так как Солнце послало своей будущей жене в качестве отличительного знака ту самую радугу, которой та владеет с момента рождения.

116

А. Форнандер отмечает, что, собирая гавайские песни на островах Гавайи и Оаху, он записал сказание о Ку-алии, датируемое XVII в. и содержащее 618 строк, и оба варианта не отличались друг от друга ни одной строчкой. Сказание о Хауи-ка-лани, сочиненное незадолго до начала правления Камехамехи, содержит 527 строк. Два варианта сказания — с острова Гавайи и с острова Мауи — отличаются друг от друга одним словом.

Множество упражнений существовало специально для тренировки артикуляции.

117

В гавайской системе счисления опорным числом было четыре. Таким образом, особые слова существовали для 40 (kaau), 400 (lau), 4000 (mano) и т. д., а не для 100, 1000 и т. д.

118

Это хорошо иллюстрирует сюжет, записанный А. Форнандером, — спор Каи-палаоа со сказителями, собравшимися на Кауаи. Сначала говорят мужчины:

Вот мои острова, все острова:

Первый — Каула, к которому ведет дорога морская,

если есть у тебя каноэ быстрое.

Второй — Нихоа, к которому ведет дорога морская,

если есть у тебя каноэ быстрое.

Третий — Ниихау, к которому ведет дорога морская,

если есть у тебя каноэ быстрое.

И еще Лехуа, Кауаи, Молокаи, Оаху,

Мауи, Ланаи, Кахоолаве,

Молокини, Кауики, Мокухано,

Макаукиу, Макапу, Моколии.

— Ты проиграл, юноша, больше тут нет островов. Мы все острова назвали, ни одного не осталось.

Тогда юноша сказал так:

О мой остров, родной Мокуола.

Ты — кормилец всего живого,

На твоей земле растут великаны-кокосы

И другие деревья, большие и малые,

На твоей земле стоят жилища людские

И бегают звери всякие-разные.

— Вот остров для вас. Остров это. Он стоит в море. (Это маленький остров возле Хило, Гавайи.)

Мужчины опять начинают:

В Кохале есть дерево хау,

Не одно дерево, много деревьев,

И семь, из которых строят каноэ:

Первое хау — балансир каноэ,

Второе хау — укосина балансира,

Третье хау — корпус каноэ,

Четвертое хау — обшивка каноэ,

Пятое хау — корма каноэ,

Шестое хау — бечева, что скрепляет каноэ,

Седьмое хау — мачта каноэ.

— Гляди, юноша, нет больше хау, мы все перечислили. Ни одного не забыли. Если назовешь еще хоть одно, останешься жить, нет — умрешь. Мы будем крутить тебе нос, пока ты не увидишь солнце в Кумукене. Мы запихнем кахили[134] тебе в глаза, и слезы польются из них, и тогда наш маленький бог споров, бог Кане-улупо, выпьет их.

— Вы взрослые мужчины, — отвечает им юноша, — вы насчитали много хау. Но у вас уже зубы сгнили от времени, так почему бы мне, юноше, не найти еще хау во спасение моей жизни? Я поищу другие хау, и, если найду, вы умрете, а если нет, останетесь живы.

В Коне много деревьев хау,

И семь, из которых строят каноэ.

Остов каноэ — из дерева хау,

И верх каноэ — из дерева хау,

И поперечины — из дерева хау,

И черпак — из высокого дерева хау,

И ручка черпака — из высокого дерева хау,

И лейка — из высокого дерева хау,

Из деревьев хау мы строим каноэ,

Из семи деревьев, что растут на острове Гавайи,

На подветренном берегу, где мы строим каноэ.

— Вот вам семь хау, мужчины со сгнившими зубами.

119

Красный цвет в традиционном гавайском обществе — сакральный; он ассоциируется в первую очередь с богами и с вождями как носителями божественной маны.

120

Укулеле (букв.: «прыгающая блоха») получила свое название по прозвищу Э. Пурвиса, придворного шута короля Ка-ла-кауа, отличавшегося маленьким ростом и подвижностью; он сделал популярной на Гавайях особую разновидность гитары.

121

Судя по приводимым Беквит примерам, она имеет в виду не синонимию, а широкое использование переносных значений, связанное с полисемией.

122

См. примеч. 34 к «Сказанию о Лаиэ-и-ка-ваи».

123

Марвелл, Эндрю (1621–1671) — английский поэт.

124

Астрономический год равен примерно 365,24 средних солнечных суток, синодический месяц (время между двумя новолуниями) — 29,53 суток.

125

Это так называемый метоновский цикл, который независимо был открыт многими народами в древности (например, китайцами, греками, иудеями).

126

Стяжение из Каалоа; возможно, старое заимствование из таитянского языка, где носовой звук в этом слове исчез.

127

См. примеч. 126.

128

См. примеч. 126.

129

Три слова включены в текст «Сказания» и Глоссарий не в гавайской форме, а в общеполинезийской (кава, тапа, ти), поскольку именно в таком виде они неоднократно употреблялись в русском языке.

130

Мака-хана-лоа — одно из «мест прыжков души» в загробный мир.

131

Рассказывают, что местные жители были бедны и, чтобы не кормить прохожих, притворялись глухими.

132

М. Беквит ошибочно переводит имя Поли-аху как «Холодное Лоно» (Cold Bosom). Гавайское poli означает «нижняя часть живота, сердцевина», а ahu — «накидка, плащ, циновка, используемая для покрывания чего-либо». Таким образом, Поли-аху означает «укрытое, одетое лоно» (одежда символизирует снежный покров на горе Мауна-кеа). «Холодный» по-гавайски anu.

133

Информация А. Форнандера требует уточнения. Oneone-i-honua («песок в земле») — это всего лишь название заклинания, несущего смерть. Термином kilokilo, или kilo, обозначается любое предсказание (и сам предсказатель): kilo lani — «предсказывать по небу», kilo makani — «предсказывать по ветру» (и изучать ветры с навигационными целями), kilo nana lima — «гадать по руке» и т. п. Nanauli (букв.: «смотреть на темное») — «предсказывать по знакам, появляющимся на небе».

134

Кахили — опахало из птичьих перьев; регалия могущественного вождя.

Content

С. Халеоле
Сказание о Лаиэ-и-ка-ваи

ПРЕДИСЛОВИЕ

СКАЗАНИЕ О ЛАИЭ-И-КА-ВАИ

ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

ПРИЛОЖЕНИЕ I

М. У. БЕКВИТ О «СКАЗАНИИ О ЛАИЭ-И-КА-ВАИ»

I. «СКАЗАНИЕ О ЛАИЭ-И-КА-ВАИ» И ЕГО АВТОР

II. МЕСТО ДЕЙСТВИЯ «СКАЗАНИЯ»

III. ПРИРОДА И БОГИ В «СКАЗАНИИ О ЛАИЭ-И-КА-ВАИ»

IV. ИСКУССТВО КОМПОЗИЦИИ

ПРИЛОЖЕНИЕ II

ГАВАЙСКИЙ КАЛЕНДАРЬ

ГЛОССАРИЙ

ЗНАЧЕНИЕ ЛИЧНЫХ ИМЕН ПЕРСОНАЖЕЙ «СКАЗАНИЯ»

ЗНАЧЕНИЕ ГЕОГРАФИЧЕСКИХ НАЗВАНИЙ, УПОТРЕБЛЯЮЩИХСЯ В «СКАЗАНИИ»

Примечания