Стивен Кинг

Полная тьма, ни одной звезды

1922

11 апреля 1930

Отель Магнолия

Омаха, Небраска

Тем, кого это заинтересует:

Меня зовут Уилфред Лелэнд Джеймс, и это — мое признание. В июне 1922 года я убил свою жену, Арлетту Кристину Уинтерс Джеймс, и спрятал ее тело на дне старого колодца. Мой сын, Генри Фримен Джеймс, помог мне в этом преступлении, хотя в 14 лет он не нес ответственности; я втянул его в это, играя на его страхах и подавляя его вполне нормальные возражения в течение двух месяцев. Об этом я сожалею даже больше, чем о самом преступлении, по причинам, о которых пояснит этот документ.

Проблемой, которая привела к моему преступлению и проклятию, были сто акров хорошей земли в Хемингфорд Хоум, штата Небраска. Она досталась в наследство моей жене от Джона Генри Винтерса, ее отца. Я хотел добавить эту землю к нашей собственной ферме, которая в 1922 году насчитывала 80 акров. Моя жена, которой никогда не нравилось жить на ферме (или быть женой фермера), хотела продать ее за наличные деньги компании «Фаррингтон». Когда я спросил ее, действительно ли она хотела жить с подветренной стороны от свинобойни «Фаррингтон», она сказала мне, что мы можем продать ферму вместе с участком земли ее отца — ферму моего отца, и деда! Когда я спросил ее, что мы сделаем с деньгами без земли, она сказала, что мы могли бы переехать в Омаху, или даже Сент-Луис, и открыть магазин.

— Я никогда не буду жить в Омахе, — сказал я. — Города для идиотов.

Иронично, учитывая, где я теперь живу, но я недолго буду жить здесь; я знаю, это так же как знаю, что издает звуки, которые я слышу в стенах. И я знаю, где окажусь после того, как эта земная жизнь окончится. Интересно, может ли ад быть хуже, чем Омаха. Может, это и есть Омаха, но без милых загородных домов вокруг, только дымящаяся, воняющая серой пустота, полная потерянных душ вроде моей.

Мы ожесточенно спорили насчет этих ста акров в течение зимы и весны 1922 года. Генри оказался меж двух огней, но все же склонялся на мою сторону; внешне он больше был похож на мать, а на меня в своей любви к земледелию. Он был послушным парнем без высокомерия своей матери. Снова и снова он говорил ей, что не имел никакого желания жить в Омахе или любом городе, и поедет, только если мы с ней придем к соглашению, к которому мы так и не пришли.

Я думал обратиться в суд, чувствуя уверенность, что любой суд в стране поддержит мое право, как мужа в данном вопросе, решать об использовании и назначении этой земли. Все же что-то сдерживало меня. Это был не страх соседской болтовни, меня не заботили местные сплетни; это было что-то еще. Понимаете, я стал ненавидеть ее. Я стал желать ее смерти, и именно это сдерживало меня.

Я полагаю, что в каждом человеке есть другой человек, незнакомец, Заговорщик. И полагаю, что к марту 1922 года, когда небо округа Хемингфорда было белыми и каждое поле было в грязной снежной слякоти, Заговорщик, внутри фермера Уилфреда Джеймса уже вынес приговор моей жене и решил ее судьбу. К тому же это был смертный приговор. Библия говорит, что неблагодарный ребенок похож на зуб змеи, но ворчливая и неблагодарная жена намного острее его.

Я не чудовище; я попытался спасти ее от Заговорщика. Я сказал ей, что, если мы не могли прийти к согласию, она должна поехать к своей матери в Линкольн, который находится в шестидесяти милях западнее — хорошее расстояние для разлуки, которая является не совсем разводом, и все еще не означает распадения брачного союза.

— И оставить тебе землю моего отца, полагаю? — спросила она, и вскинула свою голову. Как я стал ненавидеть этот дерзкий взмах головы, словно это плохо выдрессированная пони, и это небольшое фырканье, которое всегда сопровождало его. — Этого никогда не произойдет, Уилф.

Я сказал ей, что могу выкупить у нее землю, если она настаивает. Это может занять время — восемь, может десять лет — но я заплачу ей каждый цент.

— Ожидание поступления грошей даже хуже чем ничего, — ответила она (с очередным фырканьем и вскидыванием головы). — Это знает каждая женщина. Компания «Фаррингтон» заплатит сразу, и их предложение щедрее, чем твое. И я никогда не буду жить в Линкольне. Это не город, а просто деревня, где церквей больше чем домов.

Понимаете мою ситуацию? Неужели вы не понимаете «положение», в которое она поставила меня? Разве я не могу рассчитывать, хотя бы на небольшое сочувствие с вашей стороны? Нет? Тогда выслушайте это.

В начале апреля того года — восемь лет назад в этот же день, насколько я помню — она пришла ко мне во всем блеске и великолепии. Она провела большую часть дня в салоне красоты в Мак-Куке, и ее волосы свисали вокруг щек жирными кудрями, которые напомнили мне о рулонах туалетной бумаги, которые можно найти в отелях и гостиницах. Она сказала, что у нее появилась идея. Она состояла в том, что мы должны продать сто акров и ферму «Фаррингтону» объединив их. Она полагала, что они выкупят все это только, чтобы получить долю ее отца, которая была рядом с железнодорожными путями (и вероятно, она была права).

— Затем, — сказала эта наглая мегера, — мы можем поделить деньги, развестись, и начать новые жизни порознь. Мы оба знаем, что именно этого ты хочешь.

Как будто она не хотела.

— Вот как, — сказал я (словно серьезно рассматривал эту идею). — И с кем же из нас останется сын?

— Со мной, разумеется, — сказала она, с удивлением. — Мальчику в четырнадцать лет необходимо быть со своей матерью.

Я начал «обрабатывать» Генри в тот же день, рассказав ему последний план его матери. Мы сидели в стоге сена. Я изобразил самое печальное лицо и говорил своим самым печальным голосом, обрисовывая картину того, на что будет походить его жизнь, если его матери удастся воплотить этот план: как у него не будет ни фермы, ни отца, как он окажется в гораздо большей школе, все его друзья (большинство с младенчества) останутся позади, как, однажды в той новой школе, он должен будет бороться за место среди незнакомцев, которые будут смеяться над ним и называть его деревенщиной. С другой стороны, сказал я, если мы сможем сохранить все участки земли, я убежден, что мы сможем выплатить наше долговое обязательство банку к 1925 году и счастливо жить без долгов, вдыхая сладкий воздух вместо того, чтобы наблюдать, как кишки свиней проплывают по нашей некогда чистой речке от восхода до заката.

— Ну и чего же ты хочешь? — Спросил я, обрисовав эту картину таким количеством деталей, каким только смог.

— Остаться с тобой здесь, пап, — сказал он. Слезы текли по его щекам. — Зачем ей быть такой… такой…

— Продолжай, — сказал я. — Правда не может быть ругательством, сынок.

— Такой сукой!

— Просто большинство женщин таковы, — сказал я. — Это неискоренимая часть их природы. Вопрос в том, что мы собираемся делать с этим.

Но Заговорщик внутри уже думал о старом колодце позади коровника, том, который мы использовали только для помоев, поскольку он был очень мелким и грязным — всего шесть метров в глубину и немногим больше чем водовод. Вопрос стоял только в том, как подтолкнуть его к этому. И мне удалось, конечно же, вы понимаете это; я мог убить свою жену, но должен был сохранить своего любимого сына. К чему владеть 180 акрами — или тысячей — если тебя не с кем разделить их и оставить в наследство?

Я сделал вид, что обдумываю безумный план Арлетт по превращению хорошей земли для посева в свинобойню. Я попросил, чтобы она дала мне время, чтобы свыкнуться с идеей. Она согласилась. И в течение следующих двух месяцев я обрабатывал Генри, заставляя его свыкнуться с совсем другой идеей. Это было не так уж сложно, как могло показаться; у него была внешность своей матери (женская слащавость, понимаете, что манила мужчин в жалящий улей), но не ее ужасное упорство. Достаточно было обрисовать картину того, на что его жизнь станет похожа в Омахе или Сент-Луисе. Я допускал возможность, что даже эти два переполненных муравейника не смогут удовлетворить ее; она могла решить, что только Чикаго ей подойдет.

— Тогда, — сказал я, — тебе придется ходить в школу с черномазыми.

Он охладел к своей матери; после нескольких попыток — все неловкие и неудачные — вернуть его привязанность, она ответила неприязнью. Я (или скорей Заговорщик) радовался этому. В начале июня я сказал ей, что после долгих размышлений решил, что никогда не позволю ей продать те сто акров без борьбы; что я скорее доведу всех нас до нищеты и разорения, если до этого дойдет.

Она была спокойна. Она решила обратиться за юридической консультацией (юристы, как мы знаем, помогают тем, кто им платит). Я это предвидел. И улыбнулся, узнав это! Поскольку она не могла заплатить за подобную консультацию. К тому времени у меня хранились все те немногие деньги, что мы имели. Генри даже отдал мне свою копилку, когда я попросил, так что она не могла украсть даже из этого источника, каким бы несерьезным он был. Разумеется, она пошла в офис компании «Фаррингтон» в Деленде, будучи абсолютно уверенной (как и я), что они извлекут достаточно пользы для себя, чтобы оплатить ее судебные издержки.

— Они оплатят, и она победит, — сказал я Генри в стоге сена, который стал нашим обычным местом для разговоров. Я не был полностью уверен в этом, но я уже принял свое решение, которое пока еще не называлось «планом».

— Но папа, это несправедливо! — закричал он. Сидя там в сене, он выглядел очень молодым, скорее лет на десять чем на четырнадцать.

— Жизнь всегда несправедлива, — сказал я. — Порой единственное что остается, это забрать то, что тебе принадлежит. Даже если кто-то пострадает. — Я сделал паузу, изучая его лицо. — Даже если кто-то умрет.

Он побелел.

— Папа!

— Если бы она ушла, — сказал я, — все стало бы как прежде. Все споры прекратились бы. Мы могли бы спокойно здесь жить. Я предложил ей все, что мог, чтобы заставить ее уйти, и она не захотела. Осталась только одна вещь, которую я могу сделать. Которую мы можем сделать.

— Но я люблю ее!

— Я тоже ее люблю, — сказал я. Как бы сложно вам не было поверить этому, но это была правда. Ненависть, которую я чувствовал к ней в том 1922 году, была сильней чувств мужчины к любой женщине, за исключением любви. И как не горько это признавать, Арлетт была страстной женщиной. Наши «брачные отношения» никогда не прекращались, хотя, как только начались споры о ста акрах, наши сексуальные ласки в темноте стали все больше походить на спаривание животных.

— Это не должно быть болезненным, — сказал я. — И когда это закончится… ну…

Я отвел его за коровник и показал ему колодец, где он разразился горькими слезами.

— Нет, Папа. Только не так. Что угодно, но не это.

Но, когда она вернулась из Деленда (Харлан Коттери, наш ближайший сосед, вез ее на большую часть пути на своем «Форде», высадив ее, за последние две мили), и Генри просил ее: «прекрати это, мы снова можем стать семьей», она вышла из себя, ударила его по губам, и сказала прекращать просить как собака.

— Твой отец заразил тебя своей робостью. Еще хуже, он заразил тебя своей жадностью.

Будто она была невинна в этом грехе!

— Адвокат уверяет меня, что я могу делать со своей землей все что пожелаю, и я собираюсь продать ее. Что касается вас двоих, вы можете сидеть здесь и вместе вдыхать запах жарящихся свиней, готовить самостоятельно себе еду и рыть себе свои ямы. Ты, мой сын, можешь пахать весь день и читать его скучные книги всю ночь. Они не сильно ему помогли, но может тебе повезет больше. Кто знает?

— Мама, это несправедливо!

Она посмотрела на своего сына, как женщина смотрит на незнакомца, который осмелился коснуться ее руки. И как мое сердце радовалось, когда я увидел, что он смотрел в ответ с такой же прохладой.

— Катись к черту, оба катитесь. Что касается меня, я еду в Омаху и открываю магазин одежды. Это мое понимание справедливости.

Этот разговор состоялся в пыльном палисаднике между домом и коровником, и понятие справедливости были последними словами. Она прошла через двор, поднимая пыль своей изящной городской обувью, вошла в дом, и хлопнула дверью. Генри повернулся, чтобы посмотреть на меня. В уголке его рта была кровь, а нижняя губа опухла. Ярость в его глазах была хладнокровной, слепой, какую испытывают только подростки. Эта ярость, которая не взвешивает обстоятельства. Он кивнул своей головой. Я кивнул в ответ, так же, серьезно, но внутри меня Заговорщик усмехался.

Эта пощечина была ее смертным приговором.

Два дня спустя, когда Генри пришел ко мне на новое поле кукурузы, я увидел, что он снова обмяк. Я не был встревожен или удивлен; годы между детством и взрослой жизнью — порывистые годы, и те, кто переживают их, мечутся как флюгеры, которые некоторые фермеры на Среднем Западе устанавливают на крышу своих зернохранилищ.

— Мы не можем, — сказал он. — Папа, она во грехе. И Шеннон говорит, что те, кто умирает во грехе, попадают в ад.

Чертова Методистская церковь и Методистское Молодежное Братство, подумал я… но Заговорщик только улыбнулся. В течение следующих десяти минут мы говорили о богословие среди зеленой кукурузы пока ранние летние облака — лучшие облака, те что медленно плывут над нами словно шхуны, таща свои тени как волны. Я объяснил ему, что, вместо того чтобы отправлять Арлетт в ад, мы отправим ее на Небеса.

— Для убитого мужчины или женщины, — сказал я, — смерть наступает в определенное не Богом время, а Человеком. У него… или нее… жизнь обрывается прежде, чем он… или она… может искупить грех, и потому, все проступки должны быть прощены. Если подумаешь об этом с этой позиции, каждый убийца это Врата в Рай.

— А что насчет нас, пап? Разве мы не попадем в ад?

Я указал на поля, гордый новым урожаем.

— Как ты можешь говорить так, когда видишь Эдем вокруг нас? Но она хочет изгнать нас отсюда, в точности, как ангел с пылающим мечом изгнал Адама и Еву из Эдема.

Он уставился на меня с тревогой. Расстроенный. Я очень не хотел расстраивать своего сына таким способом, и все же часть меня считала тогда, и полагаю до сих пор, что не я это сделал с ним, а она.

— И задумайся, — сказал я. — Если она поедет в Омаху, то выроет себе еще глубже яму в Преисподней. Если она возьмет тебя, то ты станешь городским мальчиком…

— Я никогда им не стану! — Выкрикнул он настолько громко, что вороны взлетели с ограды и закружили высоко в синем небе как обугленная бумага.

— Ты молод, и ты станешь, — сказал я. — Забудешь все это… изучишь городские обычаи… и начнешь рыть собственную яму.

Если бы он снова стал говорить, что у убийц не было шанса присоединиться к своим жертвам на Небесах, то вероятно я был бы озадачен. Но либо его познания в богословии не простирались настолько далеко, либо он не хотел обсуждать подобное. И существует ли ад, или мы создаем наш собственный на земле? Когда я задумываюсь о прошедших восьми годах своей жизни, я склоняюсь к последнему.

— Как? — спросил он. — Когда?

Я рассказал ему.

— А потом мы сможем продолжить здесь жить?

Я сказал, что сможем.

— И ей не будет больно?

— Нет, — сказал я. — Это будет быстро.

Он казался удовлетворенным. И все же, этого могло не случится, если бы не сама Арлетт.

Мы договорились на субботнюю ночь где-то в середине июня, который был столь же прекрасен как любой, из тех, что я могу припомнить. Арлетт иногда выпивала бокал вина летними вечерами, хотя редко больше. Для этого было серьезное основание. Она была из тех людей, которые никогда не могут выпить два бокала, не выпив четыре, затем шесть, а потом и всю бутылку. И еще одну бутылку, если есть. «Я должна быть очень осторожной, Уилф. Мне слишком это нравится. К счастью, у меня хорошая сила воли».

Той ночью мы сидели на веранде, глядя на последние лучи света над полями, слушая убаюкивающий рокот сверчков. Генри был в своей комнате. Он едва коснулся своего ужина, и пока мы с Арлетт сидели на веранде в наших креслах качалках с соответствующими подушками МАМА и ПАПА на сиденьях, мне показалось, что я услышал слабый звук, словно кого-то тошнило. Помню, я подумал, что, когда момент наступит, он будет не в состоянии довести дело до конца. Его мать проснется на следующее утро злой с похмелья, не осознавая, как близко она подошла к тому, чтобы больше никогда не увидеть очередной рассвет над Небраской. К тому же я перенес план на более раннюю дату. Может потому что я походил на одну из тех русских матрешек? Возможно. Может, каждый человек походит на нее. Внутри меня был Заговорщик, но в Заговорщике был Полный Надежд Человек. Тот парень умер где- то между 1922 и 1930 годом. Заговорщик, нанеся свой ущерб, исчез. Без его планов и амбиций, жизнь стала бессмысленной.

Я захватил с собой бутылку на веранду, но когда попытался наполнить ее пустой бокал, она накрыла его рукой.

— Тебе нет нужды спаивать меня, чтобы получить то, чего ты хочешь. Я также этого хочу. У меня зуд.

Она раздвинула ноги и положила руку на свою промежность, чтобы показать, где был зуд. В ней была Вульгарная Женщина — возможно, даже Проститутка — и вино всегда выпускало ее.

— В любом случае выпей еще бокал, — сказал я. — У нас есть что отпраздновать.

Она настороженно посмотрела на меня. Даже единственный бокал вина увлажнил ее глаза (словно часть ее оплакивала все вино, которое она хотела и не могла выпить), и в свете заката они выглядели оранжевыми, точно глаза тыквенного фонаря со свечой в нем.

— Не будет никакой судебной тяжбы, — сказал я ей, — и не будет развода. Если «Фаррингтон» может позволить себе заплатить нам как за мои восемьдесят акров, так и за сто акров твоего отца, наш спор окончен.

В первый и единственный раз в нашем беспокойном браке, она на самом деле разинула рот.

— Что ты сказал? Я не ослышалась? Не шути со мной, Уилф!

— Я не шучу, — сказал Заговорщик. Он говорил искренне. — Мы с Генри много раз обсуждали это…

— Вы были не разлей вода, это верно, — сказала она. Она убрала руку со своего стакана, и я воспользовался возможностью, чтобы наполнить его. — Постоянно в стоге сена или сидя на поленнице или ваши головы торчали вместе в поле. Я думала, что это было из-за Шеннон Коттери. Фырканье и взмах головой. Но мне показалось, что она выглядела также немного задумчивой. Она потягивала свой второй бокал вина. Два глотка из второго бокала и она все еще могла поставить бокал и лечь спать. Четыре и я смогу легко всучить ей бутылку. Не говоря уже о двух других, которые были у меня наготове.

— Нет, — сказал я. — Мы говорили не о Шеннон.

Хотя я видел, что Генри держал ее руку, пока они шли две мили до школы Хемингфорд Хоум.

— Мы говорили об Омахе. Мне кажется, он хочет поехать.

Это было не слишком правдоподобно, не после единственного бокала вина и двух глотков из другого. Она была подозрительна по своей природе, моя Арлетт всегда искала более глубокий мотив. И в этом случае он у меня конечно был.

— По крайней мере, чтобы присмотреться. И Омаха не, так далеко от Хемингфорда…

— Нет. Она не далеко. Как я и говорила вам обоим тысячу раз. Она потягивала свое вино, и вместо того, чтобы ставить бокал, как она делала прежде, она держала его. Оранжевый свет над западным горизонтом сгущался в потусторонний зелено-фиолетовый, который, казалось, горел в стакане.

— Будь это Сент-Луис, совсем другое дело.

— Я отбросила эту затею, — сказала она. Что конечно означало, что она исследовала возможность и сочла ее проблематичной. За моей спиной, конечно. Все это за моей спиной за исключением адвоката компании. И она сделала бы и это за моей спиной, если бы не хотела использовать в качестве дубинки для моего избиения.

— Как думаешь, они купят целиком участок? — Спросил я. — Все 180 акров?

— Откуда мне знать? — Медленный глоток. Второй бокал на половину опустел. Скажи я сейчас, что ей достаточно и попытайся я забрать его у нее, она отказалась бы отдавать.

— Ты знаешь, я не сомневаюсь, — сказал я. — Эти 180 акров походят на Сент-Луис. Ты провела исследование.

Она бросила на меня искоса проницательный взгляд… затем разразилась резким неприятным смехом.

— Может и знаю.

— Думаю нам стоит поискать дом в предместьях города, — сказал я. — Где есть, по крайней мере, участок или два, чтобы осмотреть.

— Где ты будешь весь день просиживать свою задницу в кресле качалке на крыльце, позволяя своей жене выполнять всю работу для разнообразия? Эй, наполни его. Если мы празднуем, так давай праздновать.

Я наполнил оба. Это вызвало только всплеск в моем, поскольку я отпил всего глоток.

— Полагаю, что мог бы подыскать работу в качестве механика. Автомобили и грузовики, но в основном сельскохозяйственная техника. Если я могу держать этот старый «Фармолл», на ходу — я, махнул своим бокалом в сторону темной громадины трактора, стоящего около сарая — то полагаю, что смогу справиться с чем угодно.

— И Генри уговорил тебя на это.

— Он убедил меня, что лучше попытаться стать счастливым в городе, чем остаться здесь в одиночестве, что точно обернется страданием.

— Мальчик проявил здравый смысл, а мужчина прислушался! Наконец то! Аллилуйя! — Она осушила свой бокал и протянула его за добавкой. Она схватила мою руку и наклонилась достаточно близко ко мне, чтобы ощутить запах кислого винограда в ее дыхании. — Сегодня вечером, ты можешь получить то, чего так хочешь, Уилф. — Она коснулась фиолетово- багровым языком середины верхней губы. — Эти грязные делишки.

— С нетерпением жду этого, — сказал я. Если у меня все получится, еще более грязное дело произойдет этой ночью в постели, которую мы делили на протяжении 15 лет.

— Давайте позовем Генри, — сказала она. Она начала нечленораздельно произносить свои слова. — Я хочу поздравить его с окончательным перемирием. (Я упомянул, что глагол, для выражения благодарности отсутствует в лексиконе моей жены? Наверное, нет. Возможно, сейчас это и не требуется.) Ее глаза, засияли, когда ее озарила идея. — Мы нальем ему бокал вина! Он достаточно взрослый! — Она толкнула меня локтем как один из стариков, которые сидят на скамейках возле здания суда, рассказывая друг другу грязные шутки. — Если мы слегка развяжем ему язык, мы сможем даже узнать, делал ли уже он что-нибудь с Шеннон Коттери… она шлюшка, но у нее красивые волосы, я заметила это.

— Выпей сначала еще бокал вина, — сказал Заговорщик.

Она выпила еще два, и бутылка опустела. (Первая.) К тому времени она пела «Авалон» своим лучшим менестрельским голосом, и закатывала свои глаза менестреля. Невыносимо было видеть это и еще невыносимей слышать.

Я пошел на кухню, чтобы взять еще одну бутылку вина, и рассудил, что пришло время позвать Генри. Хотя, как уже упомянул, я не питал больших надежд. Я мог сделать это, только если он согласится быть моим сообщником, и в сердце я полагал, что он не решится на это, когда кончатся разговоры, и настанет время действовать. Если так, мы просто отправим ее спать. Утром я скажу ей, что передумал о продаже земли своего отца.

Вошел Генри, и ничто в его бледном, горестном лице не предвещало успеха.

— Пап, не думаю, что я смогу, — прошептал он. — Это же мама.

— Не можешь, так не можешь, — сказал я, и в этом не было ничего от Заговорщика. Я смирился; будь что, будет. — В любом случае, она впервые за многие месяцы счастлива. Пьяная, но счастливая.

— Не просто подвыпившая? Она пьяная?

— Не удивляйся; только поступая по своему, она становится счастливой. Конечно, четырнадцать лет с ней достаточно долгий срок, чтобы объяснить тебе это.

Нахмурившись, он прислушался к звукам с веранды, где женщина, которая родила его, начала резкое, но дословное исполнение «Грязного МакГи». Генри хмурился от этой кабачной баллады, возможно из-за припева («Она была не прочь, помочь ему засунуть его / Для этого, был вновь готов Грязный МакГи»), но вероятнее из-за того, как нечленораздельно она произносила слова. Генри год назад дал клятву Методистскому Молодежному Братству, во время кемпинга под открытым небом в День труда. Я порядком наслаждался его шоком. Когда подростки не мечутся как флюгера при сильном ветре, они столь же жестки как пуритане.

— Она хочет, чтобы ты присоединился к нам и выпил бокал вина.

— Пап, ты же знаешь, я дал обет Богу, что никогда не буду пить.

— Ты должен выпить с ней. Она хочет отпраздновать. Мы все продаем и переезжаем в Омаху.

— Нет!

— Ладно… посмотрим. Это действительно твое дело, сынок. Выйди на веранду.

Его мать, пошатываясь, поднялась, когда увидела его, обхватила за талию, прижав свое тело слишком плотно к нему, и стала покрывать его лицо экстравагантными поцелуями. Неприятно пахнущими, судя по тому, как он гримасничал. Тем временем, Заговорщик наполнял ее стакан, который снова был пуст.

— Наконец то мы все вместе! Мои мужчины прозрели! — Она подняла свой бокал в тосте, и выплеснула добрую его часть на свою грудь. Засмеявшись, она подмигнула мне. — Если будешь хорошо себя вести, Уилф, сможешь позднее высосать его из ткани.

Генри растерянно смотрел на нее с отвращением, когда она шлепнулась обратно в свое кресло, задрав юбки, и засунув их между ногами. Она увидела его взгляд и засмеялась.

— Не стоит быть таким ханжой. Я видела тебя с Шеннон Коттери. Маленькая шлюшка, но у нее красивые волосы и миленький маленький лобок. — Она выпила залпом оставшуюся часть вина и рыгнула. — Если ты еще не потрогал его, ты идиот. Только тебе стоит быть осторожным. В четырнадцать лет, ты уже созрел, чтобы жениться. В четырнадцать, между ног, ты уже достаточно созрел, чтобы жениться на своей кузене. — Она посмеялась еще немного и протянула бокал. Я наполнил его из второй бутылки.

— Пап, ей достаточно, — сказал Генри, не одобрительно словно пастор. Над нами, первые звезды подмигивали на всем протяжении необъятной плоской пустоты, которую я любил всю свою жизнь.

— Ну, не знаю, — сказал я. — Истина в вине, вот, что сказал Плиний Старший… в одной из тех книг, над которой твоя мать, всегда глумилась.

— Держит плуг весь день, нос в книге всю ночь, — сказала Арлетт. — Кроме тех случаев, когда у него есть кое-что еще во мне.

— Мама!

— Мама! — передразнила она, затем подняла бокал в направлении фермы Харлана Коттери, хотя она была слишком далеко от нас, чтобы увидеть огни. Мы, вряд ли увидели бы их, будь она даже на милю ближе, теперь, когда кукуруза была высоко. Когда лето приходит в Небраску, каждый сельский дом становится кораблем, плывущим в огромном зеленом океане. — Вон, Шеннон Коттери и ее совершенно юные груди, и если мой сын не знает цвета ее сосков, он болван.

Мой сын не ответил на это, но то, что я увидел на его мрачном лице, порадовало Заговорщика.

Она повернулась к Генри, схватила его руку, и пролила вино на его запястье. Игнорируя его легкое отвращение и изучая его лицо с внезапной суровостью, она сказала:

— Только смотри, когда вы ляжете с ней в поле или позади сарая, ни проткни ее. — Она сжала свободную руку в кулак, высунула средний палец, затем использовала его, чтобы очертить круг вокруг своей промежности: левое бедро, правое бедро, правая часть живота, пупок, левая часть живота и снова к левому бедру. — Исследуй все, что захочешь, и трись вокруг этого своим малышом, пока он не почувствует себя хорошо и не плюнет, но остерегайся укромного места, чтобы не оказаться запертым на всю свою жизнь, как твои мама с папой.

Он встал и вышел, так и ни обронив ни слова, и я не виню его. Даже для Арлетт, такое поведение было чересчур вульгарным. Должно быть, он видел перед своими глазами ее превращение из матери — сложной женщины, но порой нежной — в дурно пахнущую госпожу из публичного дома, инструктирующую неопытного молодого клиента. Все было достаточно плохо, но он был влюблен в девочку Коттери, и это все усугубляло. Очень молодые люди не могут не возвести свою первую любовь на пьедестал, и если кто-то приходит и плюет на их идеал… даже если это, оказывается, мать…

Я едва расслышал, как хлопнула его дверь. И слабое, но различимое рыдание.

— Ты задела его чувства, — сказал я.

Она высказала мнение, что чувства, как и справедливость, были также последним оплотом слабаков. Затем протянула бокал. Я наполнил его, зная, что утром она не вспомнит ничего из того, что сказала (при условии, что она все еще будет здесь, чтобы поприветствовать утро), и будет отрицать это — яростно — если я расскажу ей. Я видел ее в этом состоянии опьянения прежде, но очень давно.

Мы допили вторую бутылку (она допила), и половину третьей прежде, чем ее подбородок опустился на запятнанную вином грудь, и она начала храпеть. Проникая через сжатое горло, этот храп походил на рычание злой собаки.

Я обнял ее за плечи, просунул руку под ее подмышку, и поднял на ноги. Она бормотала протесты и слабо била по мне зловонной рукой.

— Оста меня в поко. Хочу спа…

— И будешь, — сказал я. — Но в своей постели, а не здесь на веранде.

Я повел ее — спотыкающуюся и похрапывающую, с одним глазом закрытым, а другим слегка приоткрытым — через гостиную. Дверь Генри открылась. Он стоял в проеме, лицо его не выражало никаких эмоций и выглядело значительно старше его лет. Он кивнул мне. Только один кивок головы, но он сказал мне все, что я должен был знать.

Я положил ее на кровать, снял обувь, и оставил ее там храпеть с распростертыми ногами и рукой, свисающей с матраца. Я вернулся в гостиную и обнаружил Генри, стоящего возле радио, которое Арлетт вынудила меня купить год назад.

— Она не может говорить подобные вещи о Шеннон, — прошептал он.

— Но она будет, — сказал я. — Такой ее создал Бог.

— И она не может увезти меня от Шеннон.

— Она сделает и это, — сказал я. — Если мы позволим ей.

— Неужели ты… пап, неужели ты не можешь нанять собственного адвоката?

— Ты считаешь какой-нибудь адвокат, услуги которого я мог бы себе позволить на те небольшие деньги, которые у меня есть в банке, сможет противостоять адвокатам «Фаррингтон», которых они натравят на нас? Они заправляет всем округом Хемингфорд; я же управляю только серпом, когда хочу скосить сено. Они хотят эти сто акров, а она хочет им отдать их. Это единственный выход, но ты должен помочь мне. Поможешь?

Долгое время он молчал. Он опустил свою голову, и я видел, как слезы капают из его глаз на вязанный коврик. Затем он прошептал:

— Да. Но если я должен буду смотреть на это… я не уверен, что смогу…

— Есть способ, как ты можешь мне помочь и при этом не смотреть. Сходи в сарай и принеси мешок из мешковины.

Он сделал, как я просил. Я пошел на кухню и взял ее самый острый нож для разделки мяса. Когда он вернулся с мешком и увидел его, лицо его побледнело.

— Обязательно должен быть он? Ты не можешь… подушкой…

— Это было бы слишком медленно и слишком болезненно, — сказал я. — Она бы боролась.

Он согласился, будто я убил десяток женщин перед своей женой и потому знал это. Но я не убивал. Я знал только то, что во всех моих полупланах — другими словами в моих мечтах об избавление от нее — я всегда видел нож, который теперь держал в руке. В общем, это будет нож. Нож или ничего.

Мы стояли там в свет керосиновой лампы — до 1928 года там не было электричества за исключением генераторов в Хемингфорд Хоум — глядя друг на друга, в абсолютной ночной тишине, которую нарушал только неприятный звук ее храпа. Однако был и третий присутствующий в той комнате: ее неутолимое желание, которое существовало отдельно от нее самой (я думал, что ощущал его тогда; спустя эти 8 лет я уверен в этом). Это нелепо, но призрак был там даже прежде, чем женщина, частью которой он был, умерла.

— Хорошо, пап. Мы сделаем это… мы отправим ее на Небеса. — Лицо Генри просияло от этой мысли. Каким отвратительным мне кажется это сейчас, особенно когда я думаю о том, как он кончил.

— Это будет быстро, — сказал я. Мужчина и мальчик, мигом перережут горло свинье, и я думал, что так оно и будет. Но был неправ.

Позвольте рассказать это быстро. Ночами, когда я не могу уснуть — а так часто бывает — я прокручиваю это в памяти раз за разом, каждый удар, кашель и каплю крови в изящной медлительности, так что позвольте рассказать это быстро.

Мы вошли в спальню, я впереди с ножом в руке, мой сын с мешком из мешковины. Мы вошли на цыпочках, но могли войти ударяя в музыкальные тарелки, не разбудив ее. Я жестом показал Генри, встать с правой стороны от меня, у ее головы. Теперь мы могли услышать будильник Биг-Бен, тикающий на ее тумбочке, так же как ее храп, и любопытная мысль пришла ко мне: мы походили на врачей, посещающих смертное ложе важного пациента. Но мне кажется, что врачи возле смертных лож, как правило, не дрожат от вины и страха.

Пожалуйста, пусть крови будет не слишком много, думал я. Пусть мешок спрячет ее. Еще лучше, позволь ему отказаться теперь, в последнюю минуту.

Но он не отказался. Может он думал, что я возненавижу его, сделай он это; может хотел отправить ее на Небеса; а может помнил этот непристойный средний палец, рисующий круг вокруг ее промежности. Не знаю. Одно я знаю точно, он прошептал, «Прощай, Мама «, и опустил мешок на ее голову.

Она фыркнула и попыталась вырваться. Я хотел протянуть руку под мешок, чтобы сделать свое дело, но он вынужден был сильнее надавить на него, чтобы удержать ее, и у меня не получилось. Я видел, что ее нос приобрел форму плавника акулы в мешковине. А также видел растущую панику на его лице, и знал, что долго он не продержится.

Я поставил колено на кровать, а руку положил ей на плечо. Затем я полоснул по горлу через мешковину. Она закричала, и начала всерьез брыкаться. Кровь хлынула через разрез в мешковине. Ее руки взметнулись и били воздух. Генри с визгом отскочил от кровати. Я попытался удержать ее. Она дергала мешок руками, и я полоснул по ним, порезав три пальца до кости. Она снова вскрикнула — звук был столь же тонкий и острый как, осколок льда — и рука откинулась, чтобы дергаться на покрывале. Я сделал еще один кровоточащий порез в мешковине, и еще один, и еще. Я сделал пять порезов, прежде, чем она оттолкнула меня не пораненной рукой, а затем разорвала мешок на лице. Она не смогла скинуть его целиком со своей головы — он застрял в волосах — поэтому он висел на ней как сетка для волос.

Я перерезал ее горло первыми двумя порезами достаточно глубоко, чтобы показался хрящ ее трахеи. Последними двумя я разрезал ее щеку и рот настолько глубоко, что у нее появилась усмешка клоуна. Она простиралась вплоть до ушей и обнажила зубы. Она издала гортанный, глухой рев, звук, который лев мог бы издать во время кормежки. Кровь из горла разлеталась по всему покрывалу вплоть до ее ног. Помню, я подумал, что она была похожа на вино, когда она держала свой бокал в последних лучах дневного света.

Она попыталась подняться с кровати. Вначале я был ошеломлен, затем пришел в бешенство. Она была проблемой для меня на протяжении всего нашего брака и даже сейчас в нашем кровавом разводе была проблемой. Но что еще я должен был ожидать?

— Папа, заставь ее остановится! — Пронзительно вопил Генри. — Заставь ее остановится, папа, Бога ради, заставь ее остановится!

Я вскочил на нее как страстный любовник и толкнул ее вниз на пропитанную кровью подушку. Снова гневное рычание донеслось из глубин ее изрезанного горла. Ее глаза выкатились из орбит, извергая поток слез. Я намотал на руку ее волосы, дернул голову назад, и резал горло снова и снова. Потом я сорвал покрывало, с моей стороны кровати, и обернул его вокруг ее головы, закрыв все кроме пульсирующей яремной вены. Мое лицо ловило эти брызги, и горячая кровь теперь капала с моего подбородка, носа, и бровей.

Позади меня вопли Генри прекратились. Я обернулся и увидел, что Бог сжалился над ним (если он не отвернулся, когда увидел, что мы сделали): он упал в обморок. Ее сопротивление начало слабеть. Наконец она неподвижно застыла… но я оставался верхом на ней, придавливая ее покрывалом, теперь пропитанным кровью. Я напомнил себе, что она никогда не сдавалась легко. И я оказался прав. Через тридцать секунд (металлические часы, заказанные по почте, отсчитали их), она предприняла еще одну попытку, на этот раз, изогнув спину настолько напряженно, что почти сбросила меня. Оседлай ее, Ковбой, подумал я. Или может сказал это вслух. Слава Богу, я не помню этого. Все остальное, но не это.

Она утихла. Я отсчитал еще тридцать секунд, затем еще тридцать, для гарантии. На полу зашевелился и застонал Генри. Он начал садится, затем передумал. Он отполз в самый дальний угол комнаты и свернулся клубком.

— Генри? — Сказал я.

Никакой реакции от очертания клубка в углу.

— Генри, она мертва. Она мертва, и мне нужна помощь.

По-прежнему ничего.

— Генри, уже слишком поздно отступать. Дело сделано. Если ты не хочешь отправиться в тюрьму, а своего отца отправить на электрический стул, тогда поднимайся на ноги и помоги мне.

Пошатываясь, он направился к кровати. Его волосы упали на глаза; они блестели через собранные в пучок потные локоны как глаза животного, скрывающегося в кустах. Он постоянно облизывал губы.

— Не наступай в кровь. Нам и так здесь убирать больше беспорядка, чем я хотел, но мы позаботимся об этом. Если не наследим по всему дому.

— Мне стоит посмотреть на нее? Пап, я должен посмотреть?

— Нет. Никто из нас не должен.

Мы завернули ее, сделав покрывало ее саваном. Как только это было сделано, я понял, что мы не могли так нести ее через дом; в моих полупланах и мечтах, я видел не более чем неброскую нить крови, портящую покрывало, в том месте, где перерезано горло (ее аккуратно перерезанное горло). Я не предвидел и даже не рассматривал действительность: белое покрывало было черновато-фиолетовым в тусклой комнате, источая кровь, словно пропитанная водой губка.

В шкафу было стеганое одеяло. Я не мог подавить краткую мысль, что подумала бы моя мать, увидь она, как я использую, этот сшитый с любовью свадебный подарок. Я положил его на пол. Мы опустили Арлетт на него и завернули.

— Быстрей, — сказал я. — Прежде, чем с него также начнет капать. Нет… постой… сходи за лампой.

Он ходил так долго, что я начал опасаться, не убежал ли он. Затем я увидел, что свет слегка подпрыгивая направлялся по короткому коридору мимо его спальни, к той что мы делили с Арлетт. Делили. Я видел, что слезы стекали с его бледного воскового лица.

— Поставь ее на тумбочку.

Он поставил лампу на книгу, которую я читал: «Мэйн-Стрит» Синклера Льюиса. Я никогда не дочитывал ее; ни разу не хватило терпения дочитать. При свете лампы я указал на брызги крови на полу, и лужу прямо возле кровати.

— Еще больше вытечет из одеяла, — сказал он. — Если бы я знал, сколько крови в ее…

Я стянул наволочку с моей подушки и нацепил ее на конец одеяла как носок на кровоточащую голень.

— Возьми ее за ноги, — сказал я. — Мы должны покончить с этой частью прямо сейчас. И не упади опять в обморок, Генри, поскольку я не могу сделать это в одиночку.

— Я хочу, чтобы это был сон, — сказал он, но все же нагнулся и обхватил руками одеяло снизу. — Пап, как думаешь, это может быть сон?

— Через год, когда все это будет позади, мы так и будем думать. — Часть меня, действительно верила в это. — Теперь, быстро. Прежде, чем наволочка начнет протекать. Или остальная часть одеяла.

Мы понесли ее по коридору, через гостиную, и через парадную дверь как мужчины, несущие мебель, обернутую тканью. Как только мы оказались на ступеньках веранды, я с облегчением вздохнул; кровь в палисаднике можно легко скрыть.

Генри был в порядке, пока мы не обошли угол коровника, и старый колодец не показался в поле зрения. Он был окружен деревянными колышками, чтобы никто случайно не наступил на деревянный люк, который накрывал его. Эти колышки выглядели мрачными и ужасными в звездном свете, и при виде их, Генри издал сдавленный крик.

— Это не могила для мамы…

Он успел сказать только это, а затем упал в обморок в куст сорняков, который вырос позади коровника. Внезапно я в одиночку держал весь вес моей убитой жены. Опустив гротескный сверток — упаковка теперь вся перекосилась и порезанная рука вывалилась, — я достаточно долго размышлял над тем, чтобы привести его в чувство. Я решил, что будет более милосердно, позволить ему лежать. Я отволок ее в сторону колодца, положил ее, и поднял деревянную крышку люка. Когда я прислонил его к двум колышкам, колодец выдохнул в мое лицо: зловоние застойной воды и гниющих сорняков. Я боролся со своим желудком и проиграл. Держась за два колышка, чтобы сохранить равновесие, я согнулся пополам, чтобы выблевать свой ужин и немного вина, которое выпил. Донеслось эхо всплеска, когда это ударилось об темную воду внизу. Этот всплеск, как и мысль «Оседлай ее, Ковбой», был постоянно в моей памяти на протяжении прошлых восьми лет. Я просыпаюсь среди ночи с эхом в своей голове и ощущением заноз от колышков впивающихся в ладони, когда я сжимаю их, цепляясь за свою дорогую жизнь.

Я отступил от колодца и споткнулся о сверток, в котором завернута Арлетт. Я упал. Порезанная рука была в дюймах от моих глаз. Я засунул ее обратно в одеяло, а затем похлопал по нему, словно успокаивая ее. Генри все еще лежал в сорняках, положив голову на руку. Он был похож на ребенка, отсыпавшегося после напряженного дня во время сбора урожая. Над головой, сияли тысячи и десятки тысяч звезд. Я видел созвездия — Орион, Кассиопею, Большую Медведицу — которые мой отец показывал мне. Вдалеке, залаял Рекс, пес Коттери, вначале один раз, затем еще. Помню, я подумал, что эта ночь никогда не закончится. Так оно и было. По сути, она никогда не заканчивалась.

Я поднял сверток на руки, и он дернулся.

Я замер, мое дыхание остановилось, несмотря на мое громоподобное сердце. Конечно, я не чувствовал этого, я сконцентрировался. Я ждал, что это повторится. Или может ее рука выползет из одеяла и попытается схватить мое запястье порезанными пальцами.

Не было ничего. Я вообразил себе это. Конечно, вообразил. И, я скинул ее в колодец. Я видел, что одеяло распуталось с конца, не обмотанного наволочкой, а затем раздался всплеск. Намного сильнее, чем вызвала моя рвота, но также донесся глухой хлюпающий удар. Я знал, что там было не глубоко, но надеялся, что этого хватит скрыть ее. Тот глухой удар дал мне понять, что это было не так.

Пронзительная сирена смеха раздалась позади меня, звук настолько близкий к безумию, что вызвал мурашки по всей коже от копчика до затылка. Генри очнулся и встал на ноги. Нет, намного хуже этого. Он скакал позади коровника, махая руками звездному небу, и смеясь.

— Мама на дне колодца и мне все равно! — пел он. — Мама на дне колодца и мне все равно, что мой хозяин уш-ееел!

Я достиг его в три шага и ударил настолько сильно, насколько только мог, оставляя кровавые отпечатки пальцев на пушистой щеке, которая еще не чувствовала лезвия бритвы.

— Заткнись! Твой голос разносится! Твой… вон, глупый мальчишка, ты снова разбудил эту чертову собаку.

Рекс гавкнул три раза. Потом все стихло. Мы стояли, я схватил Генри за плечи, задрал голову и прислушался. Пот стекал по затылку. Рекс гавкнул еще раз, затем замолк. Если кто- нибудь из Коттери проснулся, они решат, что он лаял на енота. По крайней мере, я надеялся на это.

— Ступай в дом, — сказал я. — Худшее закончено.

— Это так, пап? — Он торжественно смотрел на меня. — Это так?

— Да. Ты в порядке? Ты опять собираешься упасть в обморок?

— Я?

— Да.

— Я в порядке. Я просто… не знаю, почему я так смеялся. Я был растерян. Наверное, от того что я свободен. Все закончилось! — Смешок вырвался из него, и он хлопнул ладонью по своему рту как маленький мальчик, который неосторожно сказал ругательство перед своей бабушкой.

— Да, — сказал я. — Все закончено. Мы остаемся здесь. Твоя мать сбежала в Сент-Луис… или может в Чикаго… но мы остаемся здесь.

— Она…? — Его глаза рассеяно посмотрели на колодец и крышку, прислоненную к трем из колышков, которые были так мрачны в звездном свете.

— Да, Хэнк, она сбежала. — Его мать ненавидела слышать, как я называю его Хэнком, она говорила, что это было так заурядно, но теперь она ничего не могла с этим поделать. — Свалила и оставила нас горевать. И конечно мы сожалеем, но, тем не менее, работа по дому не будет ждать. Как и школа.

— И я по-прежнему могу… дружить с Шеннон.

— Конечно, — сказал я, и мысленно увидел, как средний палец Арлетт чертит свой похотливый круг вокруг промежности. — Конечно, можешь. Но если когда-нибудь ты почувствуешь желание признаться Шеннон…

Выражение ужаса появилось на его лице.

— Никогда!

— Так ты сейчас думаешь, и я этому рад. Но если однажды желание появится, помни: она сбежала от тебя.

— Конечно, она сбежала, — пробормотал он.

— Теперь иди в дом и достань оба ведра из кладовой. Лучше захвати еще несколько ведер для молока из амбара. Наполни их из кухонного насоса и разведи мыльную пену тем средством, которое она держит под сливом.

— Мне нагреть воду?

Я услышал, как моя мать сказала: Холодная вода для крови, Уилф. Помни это.

— Не нужно, — сказал я. — Я прийду, как только положу крышку на колодец.

Он начал отворачиваться, затем схватил мою руку. Его руки были ужасно холодными.

— Никто никогда не узнает! — Он прошептал это охрипшим голосом в мое лицо. — Никто никогда не узнает, что мы сделали!

— Никто и никогда, — сказал я, звуча гораздо смелее, чем чувствовал себя. Дела уже пошли не так, как надо, и я начал понимать, что действительность никогда не похожа на мечту.

— Она ведь не вернется?

— Что?

— Она не будет преследовать нас, так ведь? — Только он сказал изводить, сельское словечко, которое всегда заставляло Арлетт покачать головой и закатить глаза. Только теперь, восемь лет спустя, я осознал, насколько изводить походит на ненависть.

— Нет, — сказал я.

Но, я ошибался.

Я посмотрел в колодец, и хотя он был всего шесть метров в глубину, луна не отражалась в нем и все, что я увидел, было бледное пятно стеганого одеяла. Или может это была наволочка. Я опустил крышку на место, поправил ее немного, потом пошел обратно к дому. Я пытался следовать тем путем, по которому мы тащили нашу ужасную ношу, специально шаркая ногами, пытаясь затереть любые следы крови. Я сделаю это тщательней утром.

Я обнаружил нечто той ночью, что большинству людей никогда не доведется узнать: убийство это грех, убийство это проклятие (естественно, собственного разума и духа, даже если атеисты правы и нет никакой загробной жизни), но убийство это также работа. Мы вычищали спальню, пока не заныли наши спины, затем двинулись дальше по коридору, гостиной, и наконец, веранде. Каждый раз, когда мы думали, что все сделали, один из нас находил очередное пятно. Когда рассвет начал освещать небо на востоке, Генри на коленях вычищал трещины между досками в полу спальни, а я был внизу в гостиной, исследуя вязаный коврик Арлетт дюйм за дюймом, выискивая ту единственную каплю крови, которая могла выдать нас. На нем ни одной не оказалось — нам повезло в этом отношении — но капля размером с десятицентовик была рядом с ним. Она выглядела, как кровь из пореза от бритья. Я вытер ее, затем вернулся в нашу спальню, чтобы посмотреть, как держится Генри. Теперь он выглядел лучше, и я почувствовал облегчение. Думаю, что это было из-за появления дневного света, который кажется всегда, рассеивает худшие из наших кошмаров. Но когда Джордж, наш петух, издал свой первый крик за день, Генри подскочил. Затем он засмеялся. Это был маленький смешок, и с ним было все еще что-то не так, но это не так напугало меня, как его смех, когда он пришел в сознание между коровником и старым колодцем.

— Пап, я не смогу сегодня пойти в школу. Я так устал. И… мне кажется люди, заметят это по моему лицу. Особенно Шеннон.

Я даже не подумал о школе, что было еще одним признаком полупланирования. Полу- дерьмового-планирования. Я должен был отложить это, пока школа не уйдет на летние каникулы. Это означало бы просто подождать неделю.

— Ты можешь остаться дома до понедельника, потом скажешь учителю, что был грипп и ты не хотел заразить им остальную часть класса.

— Это не грипп, но я устал.

Я тоже.

Мы развернули чистую простыню из ее бельевого шкафа (очень многие вещи в этом доме были ее… но теперь уже нет), и сложили кровавое постельное белье на нее. Матрац, разумеется, был также кровавым, и нуждался в замене. Был другой, не столь хороший, в коровнике. Я связал постельное белье вместе, а Генри взял матрац. Мы вернулись к колодцу прямо перед тем, как солнце осветило горизонт. Небо было абсолютно ясным. Это будет хороший день для кукурузы.

— Пап, я не могу смотреть туда.

— Ты и не должен, — сказал я, и снова снял деревянную крышку. Я подумал, что стоило оставить его открытым с самого начала — думай наперед, сэкономишь силы, любил поговаривать мой собственный отец — и понял, что никогда не сделал бы этого. Не после того как почувствовал (или подумал что почувствовал), то последнее слепое подергивание.

Теперь я мог увидеть дно, и то, что я увидел, было ужасно. Приземлившись, она восседала на своих переломанных ногах. Наволочка порвалась, и лежала на ее коленях.

Стеганое одеяло и покрывало развязались и были раскинуты вокруг ее плеч как замысловатая дамская накидка. Мешок, покрывающий голову и сдерживающий ее волосы как сетка для волос, завершал картину: она выглядела так, словно была одета для ночного города.

Да! Ночь в городе! Именно поэтому я настолько счастлива! Именно поэтому я усмехаюсь от уха до уха! И ты заметил, насколько красна моя помада, Уилф? Я никогда не нанесла бы этот оттенок в церковь, не так ли? Нет, такую помаду, женщина наносит, когда хочет сделать ту противную вещь своему мужчине. Спускайся вниз, Уилф, почему нет? Не беспокойся о лестнице, просто прыгай! Покажи мне, как сильно ты хочешь меня! Ты сделал противную вещь со мной, теперь позволь мне отплатить тебе!

— Пап? — Генри стоял лицом к коровнику, сгорбив плечи, как мальчик, ожидающий избиения. — Все в порядке?

— Да. — Я бросил вниз связку белья, надеясь, что она приземлится на нее сверху и скроет эту ужасную вздернутую к верху усмешку, но по прихоти сквозняка вместо этого она упала на ее колени. Теперь казалось, что она сидела в неком причудливом и окровавленном облаке.

— Она прикрыта? Пап, она прикрыта?

Я схватил матрац и сбросил его. Он приземлился на краю грязной воды, а затем упал напротив круглой мощеной камнем стены, образовав небольшой навес над ней, наконец, скрывая ее запрокинутую вверх голову и кровавую усмешку.

— Теперь да. — Я опустил старую деревянную крышку обратно на место, понимая, что впереди было еще много работы: колодец необходимо будет засыпать. В любом случае это было давно пора сделать. Он был опасен, вот, почему я вбил круг колышков вокруг него. — Идем в дом и позавтракаем.

— Я не смогу съесть ни одного куска!

Но он смог. Мы оба смогли. Я приготовил яичницу, бекон, и картофель, и мы съели каждый кусочек. Тяжелая работа делает человека голодным. Все это знают.

Генри спал до вечера. Я бодрствовал. Некоторые из тех часов я провел за кухонным столом, выпивая чашку за чашкой черный кофе. Некоторые из них я потратил на прогулку по полю, доходя до конца одного ряда и возвращаясь по другому, слушая подобный звону мечей скрежет листьев в легком бризе. Когда наступает июнь и всходит кукуруза, это звучит, почти как разговор. Это беспокоит некоторых людей (и есть глупцы, которые говорят, что это звук растущей кукурузы), но я всегда находил этот тихий шелест успокаивающим. Он очищал мой разум. Теперь, сидя в этом городском гостиничном номере, я скучаю по нему. Городская жизнь не жизнь для фермера; для такого человека, подобная жизнь своего рода проклятие само по себе.

Исповедь, я считаю также тяжелой работой.

Я гулял, слушал кукурузу, пытаясь составить план, и наконец, у меня появился план. Я должен был его придумать и не только ради себя.

Было время не далее как 20 лет назад, когда мужчине в моем положении не стоило волноваться; в те дни, дела мужчины касались только его, особенно если он был уважаемым фермером: парнем, который платил свои налоги, ходил в церковь по воскресеньям, болел за бейсбольную команду «Звезды Хемингфорд», и голосовал за кандидатов от республиканской партии. Помню в те дни, все, что происходило на ферме, мы назвали «междусобойчиком». Те вещи, оставались незамеченными, не говоря уже о доносах. В те дни, жена считалась собственностью мужчины, и если она исчезала, то с концами.

Но те дни прошли, и даже если бы они не прошли… оставалась еще земля. Сто акров. Компания «Фаррингтон» хотела эти акры для своей проклятой свинобойни, и Арлетт заставила их поверить, что они получат их. Это означало опасность, а опасность означала, что больше недостаточно мечты и полуплана.

Вернувшись в полдень домой, я устал, но ясно мыслил и наконец, успокоился. Наши несколько коров ревели, их не подоили с утра. Я сделал эту ежедневную работу, затем отвел их на пастбище, где я позволю им остаться до заката, вместо того, чтобы отогнать их обратно для второго доения сразу после ужина. Им без разницы; коровы принимают, все как есть. Если бы Арлетт больше походила на одну из наших коров, размышлял я, она была бы еще живой и пилила бы меня из-за новой стиральной машины из почтового каталога. Вероятно, я также купил бы ее для нее. Она всегда могла уговорить меня. Кроме тех случаев, когда это касалось земли. Об этом ей стоило знать лучше. Земля это мужское дело.

Генри все еще спал. В последующие недели, он много спал, и я разрешал ему, хотя обычным летом я загрузил бы его дни работой, пока он свободен от школы. А он заполнял бы свои вечера либо посещая Коттери либо гуляя взад вперед по нашей грунтовой дороге с Шеннон, они держались бы за руки и наблюдали за восходом луны. Когда они не целовались, так и было. Я надеялся, что после того что мы сделали, не испортил такое сладкое времяпрепровождения для него, но полагал, что это не так. Что, я все испортил. И конечно я был прав.

Я выкинул эти мысли из головы, убеждая себя, что пока было достаточно того, что он спал. Я должен был еще раз сходить к колодцу, и будет лучше сделать это одному. Наша раздетая кровать, казалось, кричала об убийстве. Я подошел к шкафу и изучил ее одежду. У женщин ее так много, верно? Юбки и платья, блузки, свитеры и нижнее белье, некоторое из последнего, настолько замысловато и необычно, что мужчина порой даже не может сказать с какой стороны изнанка. Взять их все было бы ошибкой, поскольку грузовик все еще был припаркован у коровника, а «Форд Модэл Ти», стоял под вязом. Она ушла пешком и взяла только то, что могла унести. Почему она не взяла «Ти»? Потому что я услышал бы, как он заводится, и остановил бы ее. Это было достаточно правдоподобно. Итак… единственный чемодан.

Я упаковал его тем что, по моему мнению, будет необходимо женщине и без чего она не могла уехать. Я положил немного ее лучших драгоценностей и фотографию ее родителей в золотой рамке. Я подумал насчет туалетных принадлежностей в ванной, и решил оставить все за исключением флакона духов и расчески. На ее ночном столике лежала библия, данная ей пастором Хокинсом, но я никогда не видел, чтобы она читала ее, и потому оставил ее на месте. Но я взял бутылку с ее железосодержащими таблетками, которые она хранила для своих месячных.

Генри еще спал, но теперь ворочался из стороны в сторону, словно во власти дурных снов. Я поспешил покончить со своими делами так быстро, как только мог, желая оказаться в доме, когда он проснется. Я пошел вокруг коровника к колодцу, поставил чемодан, и снял занозистую старую крышку в третий раз. Слава богу, Генри не было со мной. Слава богу, он не видел то, что увидел я. Думаю, это свело бы его с ума. Это меня почти свело с ума.

Матрац сдвинулся в сторону. Моей первой мыслью было то, что она оттолкнула его прежде, чем попыталась подняться. Поскольку она была все еще жива. Она дышала. Или так мне показалось на первый взгляд. Затем, когда логическое мышление начало пробиваться через мой первоначальный шок — я начал спрашивать себя, какое дыхание могло заставить платье женщины вздыматься и опадать не только на груди, но и на всем протяжении от шеи до подола — ее челюсть начала двигаться, как будто она изо всех сил пыталась заговорить. Однако не слова появились из ее очень увеличенного рта, а крыса, которая пережевывала деликатес из ее языка. Вначале показался ее хвост. Затем нижняя челюсть широко зевнула, когда она попятилась, когти на ее задних лапах, впивались в подбородок для опоры.

Крыса шлепнулась на колени, и когда это произошло, огромный поток ее братьев и сестер хлынул из-под платья. У каждой было зажато в челюстях что-то белое — кусок ее юбки, или возможно ее трусики. Я бросил на них чемодан. Я не думал об этом — мой мозг кипел от отвращения и ужаса — просто сделал это. Он приземлился на ее ноги. Большинство грызунов — может и все — весьма ловко увернулись от него. Потом они устремились в круглую черную дыру, которую матрац (который они, должно быть, отодвинули своей общей массой) прикрывал, и мигом исчезли. Я достаточно хорошо знал, что это была за дыра; отверстие трубы, которая снабжала водой желоба в коровнике, пока уровень воды не опустился слишком низко и не сделал ее бесполезной.

Ее платье осело вокруг нее. Фальшивое дыхание остановилось. Но она уставилась на меня, и то, что казалось, усмешкой клоуна теперь было похоже на свирепый взгляд медузы Горгоны. Я видел, крысиные укусы на ее щеках, и одна из ее мочек исчезла.

— Боже милостивый, — прошептал я. — Арлетт, мне так жаль.

Твое извинение не принято, казалось, говорил ее свирепый взгляд. И когда они найдут меня вот так, с крысиными укусами на моем мертвом лице и обгрызанном нижнем белье под моим платьем, ты наверняка окажешься на электрическом стуле в Линкольне. И мое лицо будет последним, что ты увидишь. Ты будешь видеть меня, когда электричество поджарит твою печень и сожжет твое сердце, а я буду усмехаться.

Я опустил крышку и, пошатываясь, отошел к коровнику. Там мои ноги предали меня, и будь я на солнце, то наверняка, упал бы в обморок, как Генри прошлой ночью. Но я был в тени, и после того, как я просидел в течение пяти минут, свесив голову почти до колен, я начал снова приходить в себя. Крысы добрались до нее и что? Разве они не добираются до всех нас, в конце концов? Крысы и жуки? Рано или поздно даже самый крепкий гроб должен разрушиться и впустить живых питаться мертвыми. Это принцип мира, и не все ли равно? При остановке сердца и асфиксии мозга, наша душа или оказывается где-то в другом месте, или просто угасает. В любом случае, мы не должны там испытывать беспокойство, когда нашу плоть едят с наших костей.

Я двинулся к дому и достиг ступеней веранды прежде, чем мысль остановила меня: а что насчет подергивания? Что, если она была жива, когда я сбросил ее в колодец? Что, если она все еще была жива, парализованная, неспособная двигаться, как один из ее порезанных пальцев, когда крысы появились из трубы и начали свой набег? Что, если она чувствовала ту, что извивалась в ее удобно расширенном рту и начала…!

— Нет, — прошептал я. — Она не чувствовала это, потому что она не дергалась. Ни разу. Она была мертва, когда я скинул ее.

— Пап? — Позвал Генри сонным голосом. — Пап, это ты?

— Да.

— С кем ты разговариваешь?

— Ни с кем. Сам с собой.

Я вошел. Он сидел за кухонным столом в майке и трусах, выглядя ошеломленным и несчастным. Его взлохмаченные волосы, напомнили мне о проказнике, которым он некогда был, смеясь и гоняясь за курами вокруг палисадника со своим псом Бу (давно уже сдохшим к тому лету) следующим за ним по пятам.

— Хотел бы я, чтобы мы не делали этого, — сказал он, когда я сел напротив него.

— Что сделано, то сделано, и этого не исправить, — сказал я. — Сколько раз я говорил тебе это, сынок?

— Достаточно. — Он опустил голову на несколько минут, затем посмотрел на меня. Его глаза покраснели и были налиты кровью. — Нас схватят? Мы отправимся в тюрьму? Или…

— Нет. У меня есть план.

— У тебя был план, который не причинял ей боль! Посмотри, чем это обернулось!

Моя рука жаждала ударить его за это, поэтому я удерживал ее другой. Сейчас не время для встречных обвинений. Кроме того, он был прав. Все, что пошло не так, было моей ошибкой. За исключением крыс, подумал я. Они не моя ошибка. Но они были. Конечно, были. Если бы не я она была бы у печи, ставя туда ужин. Вероятно, снова и снова ругаясь из- за тех ста акров, да, но живой и здоровой, а не в колодце.

Крысы, вероятно уже вернулись, прошептал внутренний голос в моей голове. Поедая ее. Они закончат с хорошими частями, вкусными частями, деликатесами, а затем…

Генри перегнулся через стол, чтобы коснуться моих сплетенных рук. Я вздрогнул.

— Извини, — сказал он. — Мы замешены в этом вместе.

Я любил его за это.

— Мы будем в порядке, Хэнк; если будем сохранять спокойствие, мы будем в порядке. Теперь выслушай меня.

Он слушал. В какой-то момент он начал кивать. Когда я закончил, он задал мне один вопрос: когда мы будем засыпать колодец?

— Пока еще рано, — сказал я.

— Разве это не рискованно?

— Да, — сказал я.

Два дня спустя, когда я чинил часть изгороди в четверти мили от фермы, я увидел большое облако пыли, сгущающейся на нашей дороге от автомагистрали Омаха-Линкольн. Нас ожидал визит из мира, частью которого Арлетт так ужасно хотела стать. Я пошел назад к дому с моим молотком, засунутым в петлю на поясе и передником плотника вокруг талии, с длинным карманом, полным звенящих гвоздей. Генри не было в поле зрения. Возможно, он спустился к роднику, чтобы искупаться, а может, спал в своей комнате.

К тому времени, когда я добрался до палисадника и сел на колоде, я узнал автомобиль, тянущий за собой шлейф пыли: красный автофургон Лapca Олсена. Ларе был кузнецом в Хемингфорд Хоум и молочником. Также за дополнительную плату, он подрабатывал своего рода шофером, и именно эту функцию, он выполнял этим июньским днем. Грузовик, заехал в палисадник, повергнув Джорджа, нашего злого петуха, и его небольшой гарем куриц в бегство. Прежде, чем двигатель закончил кашлять до полной остановки, полный человек, обернутый в развивающуюся серую тряпку, вылез с пассажирской стороны. Он снял очки, обнажив большие (и смешные) белые круги вокруг его глаз.

— Уилфред Джеймс?

— К вашим услугам, — сказал я, вставая. Я чувствовал себя достаточно спокойным. Возможно, я бы так себе не чувствовал, выйди он из окружной машины со звездой на груди. — А вы…?

— Эндрю Лестер, — сказал он. — Адвокат.

Он протянул руку. Я помедлил задумавшись.

— Прежде, чем я пожму ее, скажите ка мне лучше, чей вы адвокат, мистер Лестер.

— В настоящее время я представляю интересы Животноводческой компании «Фаррингтон» в Чикаго, Омахе, и Де-Мойне.

Да, подумал я, не сомневаюсь. Но держу пари, что твоего имени нет даже на двери. Большие мальчики из Омахи не должны глотать пыль округа, чтобы оплачивать свой хлеб насущный, не так ли? Большие мальчики, закинув ноги на свои столы, попивают кофе и восхищаются симпатичными лодыжками своих секретарш.

— В этом случае, сэр, почему бы вам просто не продолжить и убрать эту руку? Без обид, — сказал я.

Он так и сделал, с улыбкой адвоката. Струящийся пот прорезал чистые линии по его пухлым щекам, а его волосы были спутаны и запутаны от поездки. Я прошел мимо него к Ларсу, который отбросил крыло над двигателем и возился с чем-то внутри. Он насвистывал и выглядел столь же счастливым как птица на проводе. Я завидовал ему. Я думал, что у меня с Генри, возможно, еще будет счастливый день — может, в каком-то ином мире — но этого не случится летом 1922 года. Или осенью.

Я пожал руку Лapca и спросил, как он.

— Довольно неплохо, — сказал он, — но сушит. Мне бы попить.

Я кивнул на восточную сторону дома.

— Ты знаешь, где это.

— Знаю, — сказал он, захлопывая крыло с металлическим грохотом, который повергнул куриц, которые потихоньку возвращались, снова в бегство. — Как всегда сладкая и холодная, полагаю?

— Как скажешь, — согласился я, думая: Но если ты утолишь жажду из того другого колодца, Ларе, не думаю, что ты вообще будешь беспокоиться о вкусе. — Попробуй и убедись.

Он двинулся вокруг теневой стороны дома, где внешний насос стоял под небольшим навесом. Мистер Лестер смотрел ему вслед, затем обернулся ко мне. Он развязал свою тряпку. Костюм под ней будет нуждаться в химчистке, когда он вернется в Линкольн, Омаху, Деленд, или где, он там повесит свою шляпу, когда не справится с поручением кампании «Фаррингтон».

— Не помешало бы и мне попить, мистер Джеймса.

— Как и мне. Прибивание ограды жаркая работенка. — Я оглядел его сверху донизу. — Разумеется, не столь жаркая как поездка в двадцать миль в грузовике Ларса.

Он отряхнул зад и улыбнулся своей улыбкой адвоката. На этот раз он испытывал легкое раскаяние. Я видел как его глаза, метались из стороны в сторону. Только, из-за того что ему приказали промчаться двадцать миль в сельскую местность жарким летним днем не делало этого коротышку более привлекательным.

— Моя задница уже никогда не станет прежней.

Ковш был прикован цепью сбоку небольшого укрытия. Ларе полностью накачал его, выпил до дна, дергая вниз и верх кадыком своей худой, загорелой шеи, затем наполнил его вновь и предложил Лестеру, который посмотрел на него с таким же сомнением, как я смотрел на его протянутую руку.

— Может, мы можем выпить его внутри, мистер Джеймс. Там было бы чуть прохладнее.

— Было бы, — согласился я, — но я не стану приглашать вас внутрь, как не стал пожимать вашу руку.

Ларе Олсен видел, как ветер поднялся и, не тратя впустую время, вернулся к своему грузовику. Но сперва он вручил ковшик Лестеру. Мой гость пил не большими глотками, как Ларе, а брезгливыми глоточками. Как адвокат, другими словами — но он не остановился, пока ковш не опустел, и это также походило на адвоката. Хлопнула дверь, и Генри вышел из дома в своем комбинезоне и босых ногах. Он бросил на нас взгляд, который казался совершенно незаинтересованным — хороший мальчик! — и затем пошел туда, куда любой настоящий сельский парень пошел бы: смотреть, как Ларе кудесничает над своим грузовиком, и, если повезет, научится чему-нибудь.

Я сел на поленницу, которую мы держали под навесом из брезента на этой стороне дома.

— Полагаю, что вы здесь по делу. Моей жены.

— Именно.

— Ну, вы уже попили, так что, лучше нам перейти к делу. У меня еще впереди работы на весь день, а уже три часа пополудни.

— От восхода до заката. Тяжелая фермерская жизнь. — Он вздохнул так, словно знал это.

— Это так, и трудная жена может сделать ее еще тяжелее. Полагаю, она послала вас, но не знаю, зачем — если это просто какие-то юридические документы, думаю, что представитель шерифа приехал бы и вручил их мне.

Он удивленно посмотрел на меня.

— Ваша жена не посылала меня, мистер Джеймс. На самом деле, я приехал сюда, чтобы отыскать ее.

Это походило на спектакль, и это я должен был выглядеть озадаченным. Затем, усмехнуться, поскольку усмешка была следующей в ремарке.

— Это только доказывает это.

— Доказывает что?

— Когда я был мальчиком в Фордайсе, у нас был сосед — мерзкий старый развратник по имени Брэдли. Все звали его Папаша Брэдли.

— Мистер Джеймс…

— Мой отец должен был время от времени вести с ним дела, и иногда брал меня с собой. В те дни еще были повозки. Они в основном торговали зерном кукурузы, по крайней мере, весной, но порой они также обменивались инструментами. Тогда не было заказов по почте, и хороший инструмент мог перейти по рукам всего округа прежде, чем вернется домой.

— Мистер Джеймс, я с трудом понимаю pea…

— И каждый раз, когда мы отправлялись увидится с этим стариком, моя мама говорила мне затыкать уши, поскольку любое слово, которое срывалось с уст Папаши Брэдли, было руганью или чем-то непристойным. — Я начал наслаждаться его раздраженным видом. — Поэтому, естественно, я слушал все внимательнее. Я помню, что одно из любимых высказываний Папаши было «Никогда не взбирайся на кобылу без уздечки, потому что никогда не скажешь, в какую сторону сучка побежит».

— И как мне понимать это?

— Как думаете, в какую сторону моя сучка побежала, мистер Лестер?

— Вы хотите сказать, что ваша жена…?

— Сбежала, мистер Лестер. Удрала. Ушла не попрощавшись. Упорхнула среди ночи. Как заядлому читателю и человеку изучающий американский сленг, такие термины знакомы мне. Впрочем, Ларе, — и большинство других городских жителей — просто скажет, что «Она сбежала и бросила его», когда узнает об этом. Или его и сына, в данном случае. Я естественно думал, что она пойдет к своим дружкам любителям свиней в «Фаррингтон», и следующим, известием от нее, будет уведомление о том, что она продала землю своего отца.

— Как она и собиралась сделать.

— Так она уже все подписала? Поскольку полагаю, что мне стоит обратиться в суд, если она это сделала.

— Пока еще нет. Но когда она подпишет, я посоветовал бы вам не тратить деньги на судебный процесс, который вы, разумеется, проиграете.

Я встал. Один из ремней моего комбинезона упал с плеча, и я вернул его на место большим пальцем.

— Ну, раз она не здесь, это то, что юристы называют «спорный вопрос», разве не так? На вашем месте я поискал бы в Омахе. — Я улыбнулся. — Или в Сент-Луисе. Она всегда говорила о Святом Луи. Для меня это звучало так, словно она говорила как устала от нас, от меня и сына, которого она родила. Говорят хорошая уборка к плохому мусору. Чума на оба ваши дома. Это Шекспир, между прочим. Ромео и Джульетта. Пьеса о любви.

— Вы простите меня, но все это кажется очень странным для меня, мистер Джеймса. — Он достал шелковый носовой платок из кармана пиджака — уверен, у путешествующих адвокатов, вроде него множество карманов — и начал протирать им свое лицом. Его щеки теперь не просто покраснели, а были пунцово-красными. Вряд ли высокая дневная температура, вызвала этот цвет на его лице. — Очень странным, учитывая количество денег, которое мой клиент готов заплатить за ту часть имущества, которая граничит с рекой Хемингфорд и близка к Большой Западной железной дороге.

— Мне потребуется какое-то время свыкнуться с этим, но у меня есть преимущество перед вами.

— Да?

— Я знаю ее. Я уверен, что вы и ваши клиенты думали, что дело в шляпе, но Арлетт Джеймс… давайте просто скажем, что поймать ее на чем-то походит на попытку поймать желе на полу. Мы должны помнить, что Папаша Брэдли сказал, мистер Лестер. Да ведь этот мужик был деревенским гением.

— Могу я заглянуть в дом?

Я снова засмеялся, и на этот раз не вынужденно. У человека была злоба, я вызвал ее в нем, и нежелание возвращаться с пустыми руками было понятно. Он проехал двадцать миль в пыльном грузовике без дверей, ему предстояло еще двадцать ухабистых миль, прежде, чем он вернется в Хемингфорд Хоум (и без сомнений поездка на поезде после этого), у него была воспаленная задница, и люди, которые послали его сюда, не обрадуются его отчету, когда он наконец окончит это тяжелое путешествие. Бедняга!

— У меня к вам встречная просьба: можете спустить свои штаны, чтобы я мог осмотреть вашу мошонку?

— Я нахожу это оскорбительным.

— Я не виню вас. Думайте об этом как о… не сравнении, это не совсем корректно, а своего рода аллегории.

— Я не понимаю вас.

— Ну, у вас есть час до возвращения в город, чтобы обдумать это — два, если фургон Ларса заглохнет. И я могу заверить вас, мистер Лестер, что, если я позволю вам копаться в моем доме — моем частном владении, моем замке, моей мошонке — вы не найдете тело моей жены в шкафу, или… — В какой-то ужасный момент, я почти сказал или на дне колодца. Я почувствовал пот выступивший на лбу. — Или под кроватью.

— Я не говорил…

— Генри! — Позвал я. — Подойди сюда на минутку!

Генри шел с опущенной головой, волоча ногами по пыли. Он выглядел взволнованным, возможно даже виноватым, но это было нормальным.

— Да, сэр?

— Скажи этому человеку, где твоя мама.

— Я не знаю. Когда ты позвал меня, чтобы позавтракать в пятницу утром, она ушла. Собралась и ушла.

Лестер внимательно посмотрел на него.

— Сынок, это правда?

— Да, сэр.

— Только правда и ничего кроме правды, да поможет тебе Бог?

— Пап, я могу вернуться в дом? У меня школьные занятия, накопились за время болезни.

— Иди тогда, — сказал я, — но поспеши. Помни, твоя очередь доить.

— Да, сэр.

Шаркая, он поднялся по лестнице и зашел внутрь. Лестер смотрел ему в след, потом повернулся ко мне.

— Тут не все так, как кажется на первый взгляд.

— Вижу, вы не носите обручального кольца, мистер Лестер. Если наступит время, когда вы будете носить, как я, то вы узнаете, что в семьях всегда так. И вы узнаете еще кое-что: никогда не скажешь, в какую сторону побежит сучка.

Он встал.

— Мы еще не закончили.

— Закончили, — сказал я. Зная, что это было не так. Но если дела шли хорошо, мы были ближе к концу, чем до этого. Если.

Он двинулся через палисадник, затем вернулся. Он снова использовал свой шелковый носовой платок чтобы вытереть свое лицо, затем сказал:

— Если вы думаете, что те сто акров являются вашими только, потому, что вы запугали свою жену… отослали ее с вещами к тете в Де-Мойн или к сестре в Миннесоту…

— Проверьте Омаху, — сказал я, улыбаясь. — Или Святого Луи. Она презирала своих родственников, но была без ума от идеи жить в Святом Луи. Бог знает почему.

— Если думаете, что засадите там все и соберете урожай, вам стоит снова подумать. Та земля не ваша. Если вы зайдете так далеко и посадите там семена, вы увидите меня в суде.

— Я уверен, что вы получите весточку от нее, как только она осознает свое тяжелое положение. — Сказал я.

В действительности я хотел сказать; нет, она не моя… но также она и не ваша. Просто нужно отсидеться здесь. И все будет в порядке, поскольку она будет моей через семь лет, когда я обращусь в суд, чтобы ее объявили юридически мертвой. Я могу подождать. Семь лет, не чувствуя дерьма свиней, когда ветер дует с запада? Семь лет, не слыша крики умирающих свиней (как и крики умирающей женщины) или видя их кишки, плывущие вниз по ручью красному от крови? Как по мне так это семь превосходных лет.

— Удачного дня, мистер Лестер, и не поворачивайтесь лицом к солнцу. Оно становится довольно жестоким к концу дня, и будет светить прямо на ваше лицо.

Он сел в грузовик не ответив. Ларе помахал мне, и Лестер огрызнулся на него. Ларе бросил на него взгляд, который, мог означать перепалку, крики и все, что пожелаете, ведь до Хемингфорда еще двадцать миль.

Когда они исчезли из виду, оставив после себя только шлейф пыли, Генри вернулся на веранду.

— Пап, я все сделал правильно?

Я взял его за запястье, сжал его, и притворился, что не почувствовал как на мгновение плоть напряглась под моей рукой, словно ему пришлось сдерживаться чтобы не вырваться.

— Все правильно. Идеально.

— Мы засыпим колодец завтра?

Я тщательно обдумал это, ибо наши жизни могли зависеть от того, что я решу. Шериф Джонс был уже в годах и в фунтах. Он не был ленив, но было трудно заставить его перемещаться без уважительной причины. Лестер в конечном счете убедит Джонса приехать сюда, но вероятно не раньше чем заставит одного из выходцев финансово-юридического отдела компании «Фаррингтон» броситься названивать и напоминать шерифу, какая компания была крупнейшим налогоплательщиком в округе Хемингфорд (не упоминая соседние округа Клэй, Филмор, Йорк, и Сьюард). Тем не менее, подумал я, у нас было еще, по крайней мере, два дня.

— Не завтра, — сказал я. — Послезавтра.

— Почему, пап?

— Потому что окружной шериф будет здесь, а шериф Джонс стар, но не глуп. Засыпанный колодец может вызвать его подозрение насчет того, почему он засыпан так недавно. Но если он будет все еще заполнятся… и по уважительной причине…

— Какой причине? Расскажи мне!

— Скоро, — сказал я. — Скоро.

Весь следующий день мы ожидали увидеть, как пыль вздымается к нам по дороге, не за грузовиком Ларса Олсена, а за машиной окружного шерифа. Она не приехала. Однако пришла Шеннон Коттери, выглядя симпатичной в хлопковой блузке и клетчатой юбке, чтобы спросить, в порядке ли Генри, и если так, то сможет ли он поужинать с ней и ее родителями?

Генри сказал, что в порядке, и я наблюдал, как они идут по дороге, взявшись за руки, с очень плохим предчувствием. Он хранил ужасную тайну, а ужасные тайны тяжелы. Желание поделиться ими является самой естественной вещью в мире. И он любит девушку (или думал что любит, это одно и то же когда тебе лишь исполнится 15 лет). Ко всем неприятностям, он должен был лгать, а она могла распознать ложь. Говорят, что влюбленные глаза слепы, но это дурацкая аксиома. Порой они видят слишком многое.

Я пропалывал сорняки в саду (выдергивая больше гороха, чем сорняков), затем сидел на веранде, курил трубку и ждал его возвращения. Он появился незадолго до восхода луны. Его голова поникла, плечи ссутулились, и он скорей плелся, а не шел. Мне очень не хотелось видеть его таким, но я все еще был спокоен. Поделись он своей тайной — или даже ее частью — он не шел бы так. Поделись он своей тайной, вероятно, он вообще не вернулся бы.

— Ты рассказали ей то, что мы решили? — Спросил я его, когда он сел.

— То, что ты решил. Да.

— И она пообещала не говорить своей родне?

— Да.

— А она сдержит обещание?

Он вздохнул.

— Вероятно, да. Она любит их, и они любят ее. Полагаю, они увидят что-то в ее лице и выведают это из нее. И даже если они этого не сделают, то вероятно она расскажет шерифу. Если он вообще потрудится поговорить с Котерри.

— Лестер проследит, чтобы он поговорил. Он наорет на шерифа Джонса, потому что его боссы в Омахе наорут на него. Со всех сторон это идет, и где это остановится, никто не знает.

— Нам вообще не стоило этого делать. — Он задумался, затем со злостью повторил это шепотом.

Я ничего не сказал. Какое-то время и он тоже. Мы наблюдали за луной восходящей из- за полей кукурузы, красной и полной.

— Пап? Можно мне стакан пива?

Я посмотрел на него удивленно и не удивился. Затем пошел внутрь и налил нам по стакану пива. Я дал ему стакан и сказал:

— Запомни, больше этого не будет ни завтра, ни послезавтра.

— Нет. — Он отпил, сморщился, затем снова отпил. — Я не хотел врать Шен, пап. Это так грязно.

— Грязь отмывается.

— Не такая, — сказал он, и сделал еще один глоток. На этот раз он не сморщился.

Немного позже, после того, как луна стала серебристой, я отошел, чтобы воспользоваться уборной, и послушать как кукуруза и ночной ветерок рассказывают друг другу старые тайны земли. Когда я вернулся к веранде, Генри ушел. Его недопитый стакан пива стоял на перилах веранды. Затем я услышал его в коровнике, говорящем «Скоро, коровка. Скоро».

Я вышел посмотреть. Он обнял шею Элфис и поглаживал ее. Мне показалось, что он плакал. Я посмотрел некоторое время, но так ничего и не сказал. Вернувшись в дом, я разделся, и лег на кровать, где перерезал горло жены. Прошло много времени прежде, чем я уснул. И если вы не понимаете, почему — все причины, почему — то дальнейшее чтение этого бесполезно для вас.

Я назвал всех наших коров в честь незначительных греческих богинь, но Элфис, было или плохим выбором или иронической шуткой. В случае, если вы не помните историю того, как зло прибыло в наш печальный Старый Свет, позвольте мне напомнить вам: все плохое вылетело, когда Пандора уступила своему любопытству и открыла ящик, который оставили ей на хранение. Единственное, что там осталось, когда ей хватило ума, чтобы закрыть крышку, была Элфис, богиня надежды. Но тем летом 1922 года, никакой надежды не осталось у нашей Элфис. Она была старая и капризная, больше не давала достаточно молока, и мы оставили попытки получить то, немного что она имела; как только ты садился на табурет, она пыталась пнуть тебя. Мы должны были год назад пустить ее на мясо, но я отказался от стоимости предложенной Харланом Коттери, чтобы забить ее, а сам я был бесполезен при забое боровов… самооценка, с которой ты, читатель, должен теперь, конечно же, согласиться.

— И она будет жестковата, — говорила Арлетт (которая демонстрировала тайную привязанность к Элфис, возможно потому что она никогда не доила ее). — Лучше оставь ее в покое.

Но теперь мы могли использовать Эльфис — в колодце, раз уж это произошло — и ее смерть могла послужить цели, намного более полезной, чем несколько жилистых кусков мяса.

Спустя два дня после визита Лестера, мы с сыном продели веревку через кольцо в ее носу, и повели ее вокруг коровника. На полпути к колодцу, Генри остановился. Его глаза блестели от тревоги.

— Пап! Я чувствую ее запах!

— Тогда иди в дом, и возьми несколько ватных тампонов для носа. Они на ее комоде.

Хотя голова его была опущена, я видел косой взгляд, которым он стрельнул в меня, когда пошел. Это все твоя вина, говорил этот взгляд. Полностью твоя вина, поскольку ты не мог оставить ее в покое.

Все же я не сомневался, что он поможет мне сделать предстоящую работу. Независимо от того, что он теперь думал обо мне, в его мыслях была также девушка, и он не хотел, чтобы она узнала, что он сделал. Я втянул его в это, но она никогда не поймет этого.

Мы привели Элфис к крышке колодца, где она вполне резонно заартачилась. Мы пошли вокруг в противоположную сторону, держа поводок из веревок как ленты на танце Майского дерева, и силой затащили ее на прогнившую древесину. Крышка, треснула под ее весом… прогнулась… но держалась. Старая корова, стояла на ней, опустив голову, выглядя глупой и упрямой, как всегда, показывая зеленовато-желтые зубы.

— Что теперь? — Спросил Генри.

Я начал говорить, что не знаю, и в этот момент крышка колодца с грохотом и треском переломилась пополам. Мы вцепились в веревку, хотя на мгновение я подумал, что меня затянет в этот чертов колодец с двумя вывихнутыми руками. Затем веревка порвалась в кольце и вылетела обратно. Она порвалась с обеих сторон. Внизу, Элфис начала мычать в агонии, и барабанить своими копытами по каменным стенам колодца.

— Пап! — Закричал Генри. Его руки были сжаты в кулаках у рта, костяшки впились в верхнюю губу. — Заставь ее прекратить!

Элфис издала долгий, отзывающийся эхом стон. Ее копыта продолжали биться о камень.

Я взял Генри под руку и оттащил его, спотыкающегося, назад в дом. Я толкнул его на диван, заказанный по почте Арлетт, и приказал, чтобы он оставался там, пока я не вернусь за ним.

— И помни, все практически закончилось.

— Это никогда не закончится, — сказал он, и уткнулся лицом в диван. Он заткнул уши руками, даже при том, что Элфис нельзя было здесь услышать. Помимо Генри я тоже все еще слышал ее.

Я достал охотничье ружье с высокой полки в кладовой. Оно было только 22 калибра, но оно сделает свою работу. А если Харлан услышит выстрелы, доносящиеся через акры между его участком и моим? Это также соответствовало бы нашей истории. Если Генри сможет сохранять самообладание достаточно долго, чтобы рассказать что случилось.

Вот что я узнал в 1922 году: худшее всегда ждет впереди. Ты думаешь, что видел самое ужасное, то, что объединяет все твои кошмары в причудливый ужас, который действительно существует, и единственное утешением служит то, что хуже быть не может. А если и может, то твой разум помутнеет при виде этого, и ты больше не будешь ничего воспринимать. Но все хуже, твой разум не мутнеет, и ты все равно продолжаешь. Ты можешь понять, что вся радость в мире исчезла для тебя, что все твои поступки, отдаляют то, что ты так надеешься получить в пределах своей досягаемости, ты желаешь умереть, но ты продолжаешь. Ты осознаешь, что находишься в созданном тобою аду, но все равно продолжаешь. Поскольку больше ничего не остается.

Элфис приземлилась на тело моей жены, но усмехающееся лицо Арлетт было все еще отлично видно, все еще наклоненное в сторону освещенного солнцем мира, все еще глядя на меня. И крысы вернулись. Корова, упавшая в их мир, несомненно, заставила их отступить в трубу, о которой я уже не думал иначе как о Крысином бульваре, но затем они учуяли свежее мясо, и поспешили вернуться, чтобы заняться расследованием. Они уже грызли бедную старую Элфис, пока она мычала и лягалась (теперь уже слабее), а одна сидела на голове моей мертвой жены как жуткая корона. Она проделала отверстие в мешке и вытащила пучок волос своими ловкими когтями. Щеки Арлетт, некогда такие круглые и красивые, свисали клочьями.

Ничто не может быть хуже этого, подумал я. Без сомнений, я достиг пика ужаса.

Но да, худшее всегда ждет впереди. Когда я всмотрелся вниз, замерев от шока и отвращения, Элфис вновь лягнулась, и одно из ее копыт, попало по тому, что оставалось от лица Арлетт. От удара челюсть моей жены сломалась, и все ниже носа, перекосилось влево, словно на шарнире. Тем не менее, усмешка от уха до уха осталась. От того, что она больше не находилась параллельно ее глазам, она сделалась еще хуже. Словно она имела теперь два лица, чтобы преследовать меня вместо одного. Ее тело сместилось напротив матраца, заставляя его соскользнуть. Крыса на ее голове метнулась вниз за него. Элфис снова замычала. Я подумал, что, если бы сейчас вернулся Генри, и посмотрел в колодец, он убил бы меня за то, что я сделал его частью этого. И, вероятно, я заслужил убийства. Но это оставило бы его в одиночестве, а один, он будет беззащитен.

Часть крышки упала в колодец; часть ее все еще свисала. Я зарядил свое ружье, приставил его к плечу, и нацелился на Элфис, которая лежала со сломанной шеей и головой, задранной против каменной стены. Я выждал, когда мои руки стабилизируются, затем спустил курок.

Одного выстрела было достаточно.

Вернувшись в дом, я обнаружил, что Генри заснул на кушетке. Я был слишком потрясен, чтобы считать это странным. В тот момент, он казался мне единственной действительно обнадеживающей вещью в мире: испачканный, но не настолько грязный, чтобы никогда больше не смог снова стать чистым. Я нагнулся и поцеловал его в щеку. Он простонал и отвернул голову. Я оставил его там и пошел в коровник за инструментами. Когда спустя три часа он присоединился ко мне, я вытащил сломанную и свисающую часть крышки колодца из отверстия и начал засыпать его.

— Я помогу, — сказал он безразличным и тоскливым голосом.

— Хорошо. Возьми грузовик и съезди к насыпи в Вэст Фэнс…

— Один? — Недоверие в его голосе было слабым, но я рад был услышать вообще хоть какую-нибудь эмоцию.

— Ты знаешь все передние передачи, и сможешь найти заднюю, верно?

— Да…

— Тогда все будет в порядке. У меня пока достаточно земли, чтобы продолжать, а когда вернешься, худшее будет позади.

Я ждал, что он опять скажет мне, что худшее никогда не закончится, но он не сказал. Я продолжил засыпать колодец. Я все еще видел макушку головы Арлетт и мешковину, с этим ужасным пучком, торчащим из нее. Там мог быть уже помет новорожденных крысенышей в колыбели бедер моей мертвой жены.

Я услышал, как грузовик один раз кашлянул, затем второй. Я надеялся, что заводная рукоятка, дернувшись назад, не сломает Генри руку.

Когда он в третий раз повернул заводную рукоятку, наш старый грузовик заревел и ожил. Он задержал искру, нажав на педаль газа раз или два, затем уехал. Он отсутствовал почти час, но когда вернулся, кузов грузовика был полон камней и почвы. Он подъехал к краю колодца и выключил двигатель. Он снял свою рубашку, и его блестящее потом туловище выглядело слишком тощим; я мог пересчитать его ребра. Я попытался вспомнить, когда в последний раз видел как он плотно ел, и вначале не смог. Потом понял, что это, должно быть, был завтрак на утро после того, как мы покончили с ней.

Я прослежу, чтобы он получил хороший обед сегодня вечером, подумал я. Позабочусь, чтобы мы оба получили. Никакой говядины, но в холодильнике есть свинина…

— Посмотри туда, — сказал он своим новым безразличным голосом, и указал.

Я увидел шлейф пыли, приближающийся к нам. Я заглянул в колодец. Пока еще не достаточно хорошо. Половина Элфис все еще торчала. Это было еще ничего, но угол запачканного кровью матраца также все еще торчал из грязи.

— Помоги мне, — сказал я.

— Пап, у нас достаточно времени? — Он казался лишь слегка заинтересованным.

— Я не знаю. Возможно. Не стой, помоги мне.

Дополнительная лопата стояла прислоненной к стороне коровника около расколотых остатков крышки колодца. Генри схватил ее, и мы начали сгребать грязь и камни из кузова грузовика с той скоростью, на которую только были способны.

Когда машина окружного шерифа с золотой звездой на двери и мигалкой на крыше, остановилась у колоды (еще раз обратив Джорджа и куриц в бегство), мы с Генри сидели без рубашек на ступенях веранды, и разделяли последнюю вещь, сделанную Арлетт Джеймс: кувшин лимонада. Шериф Джонс вышел, подтянул пояс, снял свой «Стетсон», зачесал назад поседевшие волосы, и вернул обратно шляпу вдоль линии, где заканчивалась белая кожа его лба и начиналась медная краснота. Он был один. Я воспринял это как хороший знак.

— Добрый день, джентльмены. — Он бросил взгляд на наши обнаженный торсы, грязные руки, и потные лица. — Тяжелый денек выдался?

Я сплюнул.

— Моя чертова ошибка.

— Правда?

— Одна из наших коров упала в старый колодец, — сказал Генри.

— Правда? — вновь спросил Джонс.

— Правда, — ответил я. — Хотите стакан лимонада, шериф? Арлетт сделала.

— Арлетт? Она решила вернуться?

— Нет, — сказал я. — Она взяла свою любимую одежду, но оставила лимонад. Попробуйте.

— Я попробую. Но сначала я должен воспользоваться вашей уборной. Когда мне стукнуло пятьдесят пять или около того, кажется, я должен мочиться на каждый куст. Это чертовски неудобно.

— Она рядом с дальним концом дома. Просто идите по дорожке и ищите полумесяц на двери.

Он рассмеялся, словно это была самая забавная шутка, которую он слышал за весь год, и пошел вокруг дома. Притормозит ли он, чтобы заглянуть в окна? Скорей всего, если он хорошо знал свое дело, а я слышал, что это так. По крайней мере, в молодости.

— Пап, — сказал Генри. Он говорил тихим голосом.

Я посмотрел на него.

— Если он узнает, у нас не останется другого выбора. Я могу солгать, но не могу больше убивать.

— Хорошо, — сказал я. Это было короткий разговор, но я часто обдумывал его за прошедшие восемь лет.

Шериф Джонс вернулся, застегивая свою ширинку.

— Сходи и принеси стакан шерифу, — сказал я Генри.

Генри пошел. Джонс закончил со своей ширинкой, снял шляпу, зачесал еще немного волосы назад, и вернул ее на место. Его значок блестел на утреннем солнце. Оружие на его бедре было большим, и хотя Джонс был слишком стар, чтобы участвовать в Первой мировой войне, кобура была похожа на собственность Американских экспедиционных войск. Возможно, она принадлежала его сыну. Его сын там погиб.

— Душистая уборная, — сказал он. — Всегда приятно в жаркий день.

— Арлетт имела привычку регулярно туда класть негашеную известь, — сказал я. — Постараюсь сохранить эту традицию, если она не вернется. Поднимайтесь на веранду, и мы посидим в тени.

— Тень звучит хорошо, но думаю я постою. Нужно растягивать позвоночник.

Я сидел в своем кресле на подушке Па. Он стоял рядом со мной, глядя вниз. Мне не нравилось находиться в этом положении, но я старался не обращать внимания. Генри вышел со стаканом. Шериф Джонс отпил лимонада, распробовал вкус, затем сделал большой глоток и причмокнул губами.

— Хорош, верно? Не слишком кислый, не слишком сладкий, то, что нужно. — Он засмеялся. — Правда, я похож на Златовласку? — Он допил остаток, но покачал головой, когда Генри предложил снова наполнить его стакан. — Ты хочешь чтобы я мочился у каждой ограды на обратной дороге к Хемингфорд Хоум? А затем всю дорогу до Хемингфорд Сити?

— Ваш офис переехал? — Спросил я. — Я думал, что вы были здесь в Хоум.

— Я и так тут, верно? День, когда они заставят меня переместить офис шерифа в административный центр, будет днем, когда я уволюсь, и пусть Нар Бердвелл делает что захочет. Нет, нет, это только судебное слушание в Сити. По сути, не более чем бумажная работа, но оно там. И вы знаете, как судья Криппс… или нет, полагаю, не знаете, будучи законопослушным гражданином. Он злой, а если человек появляется не вовремя, его характер становится еще хуже. Поэтому, даже если дело сведется к пустым разговорам, да поможет мне бог, и затем моей подписи на пачке юридической ахинеи, я должен поспешить со своими делами здесь, так ведь? И надеюсь чертов «Мэкси» не сломается на обратной дороге.

Я ничего не сказал на это. Он не говорил как человек, который спешил, но возможно таков был его метод.

Он снял шляпу и еще немного причесал волосы назад, но на этот раз он не вернул шляпу назад. Он серьезно посмотрел на меня, затем на Генри, затем вновь на меня.

— Полагаю, вы знаете, что я здесь не по собственной воле. Я считаю, что дела между мужчиной и его женой их личное дело. Это должно быть так, верно? Библия говорит, что мужчина — глава женщины, и если женщина должна научиться чему-то, она должна учиться дома у своего мужа. Книга Послания к коринфянам. Будь Библия моим единственным боссом, то я следовал бы ей, и жизнь была бы проще.

— Я удивлен, что мистер Лестер сейчас не с вами, — сказал я.

— О, он хотел приехать, но я пресек это. Он также хотел, чтобы я получил ордер на обыск, но я сказал ему, что не нуждаюсь в этом. Я сказал, что вы или позволите мне осмотреться, или не позволите. — Он пожал плечами. Его лицо было спокойным, но глаза были проницательными и постоянно в движении: осматривались и вглядывались, вглядывались и осматривались.

Когда Генри спросил меня о колодце, я сказал, мы понаблюдаем за ним и решим, насколько он сообразительный. Если он окажется сообразительным, то мы покажем ему сами. Мы не можем выглядеть так, словно у нас есть что скрывать. Если увидишь, что я щелкаю большим пальцем, сказал я ему, это означает, что по моему, нам стоит рискнуть. Но мы должны договориться, Хэнк. Если я не увижу, что ты щелкаешь, я буду держать рот на замке.

Я поднял свой стакан и допил остатки лимонада. Заметив, что Генри смотрит на меня, я щелкнул большим пальцем. Лишь слегка. Это, могло быть мышечной судорогой.

— О, чем, этот Лестер думает? — Спросил возмущенно Генри. — Что мы держим ее связанной в подвале? — Его руки остались по бокам, не двигаясь.

Шериф Джонс от души рассмеялся, его большой живот, задрожал за поясом.

— Я же не могу знать, что он думает? Меня это особо и не волнует. Адвокаты это блохи на шкуре человеческой натуры. Я могу сказать это, поскольку работал на них, а также против них, всю свою взрослую жизнь. Но… — острые глаза, уставились в мои. — Я бы не прочь осмотреться, только потому, что вы не позволили сделать это ему. Он довольно взбешен этим.

Генри почесал руку. Его большой палец дважды щелкнул, пока он делал это.

— Я не пустил его в дом, поскольку он мне не понравился, — сказал я. — Хотя если быть справедливым, думаю я бы невзлюбил и апостола Иоанна, выступай он здесь за команду «Фаррингтон Кол».

Шериф Джонс громко засмеялся над этим: Хо, хо, хо! Но глаза его не смеялись.

Я встал. Это было облегчением, быть на ногах. Стоя, я был на восемь или десять сантиметров выше Джонса.

— Вы можете осмотреть все, что вашей душе угодно.

— Благодарю. Это сделает мою жизнь намного проще, так ведь? Мне еще разбираться с судьей Криппс, по возвращению, и этого достаточно. Не придется выслушивать одну из юридических гончих «Фаррингтон», тявкающую на меня, если я смогу помочь им.

Мы вошли в дом, я впереди, а Генри шел последним. После нескольких приветственных замечаний о том, насколько опрятной была гостиная и насколько чистой была кухня, мы пошли по коридору. Шериф Джонс бегло заглянул в комнату Генри, а затем мы достигли главной достопримечательности. Я толкнул дверь в нашу спальню со странным чувством уверенности: кровь вернется. Она будет повсюду на полу, расплескана на стенах, и впитана в новый матрац. Шериф Джонс увидит. Затем он повернется ко мне, отцепит наручники, которые висели на его мясистом бедре напротив револьвера, и скажет: я арестовываю вас за убийство Арлетт Джеймс, так ведь?

Не было никакой крови и никакого запаха крови, потому что у комнаты было несколько дней, чтобы проветрится. Кровать была застелена, хотя не так, как стелила ее Арлетт; мой способ был скорее армейского стиля, хотя мои ноги спасли меня от войны, которая забрала сына шерифа. Нельзя идти убивать фрицев, если у тебя плоскостопие. Мужчины с плоскостопием могут убивать только жен.

— Милая комнатка, — заметил шериф Джонс. — Освещается ранним светом?

— Да, — сказал я. — И всегда остается прохладной во второй половине дня, даже летом, поскольку солнце с другой стороны. — Я подошел к шкафу и открыл его. То чувство уверенности вернулось, сильнее, чем когда-либо. Где стеганое одеяло? — скажет он. — То, что лежало в середине верхней полки?

Он, конечно, не сказал, но с готовностью подошел, когда я пригласил его. Его острые ярко-зеленые глаза, почти кошачьи — забегали туда, сюда, и повсюду.

— Куча шмоток, — сказал он.

— Ага, — согласился я, — Арлетт нравилась одежда, и ей нравились почтовые каталоги товаров. Но раз она взяла только один чемодан, — у нас всего два, и другой все еще там, видите его в дальнем углу? — я должен сказать, что она взяла только те, что ей больше всего нравились. И те, что были практичны, полагаю. У нее было две пары слаксов и пара синих джине, и они исчезли, даже при том, что она не любила штаны.

— Впрочем, штаны хороши для путешествия, так ведь? Для мужчины или женщины, штаны хороши для путешествия. И женщина могла выбрать их. Ну, если конечно она спешила.

— Полагаю, что так.

— Она взяла свои лучшие драгоценности и фотографию своих родителей, — сказал Генри позади нас. Я слегка вздрогнул; я почти забыл, что он был там.

— Забрала? Ну, полагаю, что она должна была забрать.

Он еще раз осмотрел одежду, затем закрыл дверцу шкафа.

— Хорошая комната, — сказал он, неспешно возвращаясь в коридор со своей ковбойской шляпой в руках. — Хороший дом. Женщина должна быть сумасшедшей, чтобы покинуть хорошую комнату и хороший дом вроде этого.

— Мама много говорила о городе, — сказал Генри, и вздохнул. — У нее была идея открыть какой-то магазин.

— Магазин? — Шериф Джонс посмотрел на него ярко-зелеными глазами кошки. — Ну и ну! Но на подобное требуются деньги, верно?

— У нее есть те акры ее отца, — сказал я.

— Да, да. — Стыдливо улыбнулся он, как будто забыл про те акры. — И может быть, это к лучшему. «Лучше, жить в пустоши, чем с сердитой женщиной с едким языком». Книга притчей Соломоновых. Ты рад, что она ушла, сынок?

— Нет, — сказал Генри, и слезы хлынули из его глаз. Я благословил каждую.

— Тише, тише, — сказал шериф Джонс. И после этого безразличного утешения, он наклонился, оперившись руками на свои пухлые колени, и заглянул под кровать. — Кажется, там женская пара обуви. Разношенная. Похоже удобная для ходьбы. Не убежала же она босой?

— Она носила парусиновые туфли, — сказал я. — Как раз те, что исчезли.

Они и исчезли. Выцветшие зеленые, те, что она называла своей обувью для работы в саду. Я запомнил их прежде, чем начать засыпать колодец.

— Эх! — сказал он. — Еще одна загадка решена. — Он потянул посеребренные часы из кармана своего жилета и сверился с ними. — Ну, мне пора выдвигаться. Время не стоит на месте.

Мы пошли обратно через дом, Генри, шел в конце, возможно для того, чтобы незаметно вытереть свои глаза. Мы пошли с шерифом к его седану «Максвелл» со звездой на двери. Я собирался спросить его, хочет ли он осмотреть колодец — я даже намеривался окликнуть его — когда он остановился и посмотрел на моего сына с пугающей добротой.

— Я останавливался у Коттери, — сказал он.

— Правда? — сказал Генри. — Останавливались?

— Говорю тебе, в эти дни я должен поливать практически каждый куст, но я всегда воспользуюсь уборной, если есть поблизости, только при условии что люди содержат ее в чистоте, и мне не придется волноваться об осах, пока я жду, когда из моего дружка вытечет немного жидкости. А Коттери опрятные люди. И у них симпатичная дочь. Примерно твоего возраста, верно?

— Да, сэр, — сказал Генри, поднимая голос чуть-чуть на сэр.

— Полагаю, ты запал на нее? А она на тебя, судя по тому, что сказала ее мать.

— Она так сказала? — Спросил Генри. Он казался удивленным, но и довольным также.

— Да. Миссис Коттери сказала, что ты волнуешься насчет своей мамы, и что Шеннон рассказала ей то, что ты сказал ей насчет этого. Я спросил ее, что же это было, а она ответила, что у нее нет права говорить об этом, но я могу спросить Шеннон. Так, я и поступил.

Генри посмотрел на свои ноги.

— Я сказал ей держать это в тайне.

— Ты же не собираешься винить ее за это? — Спросил шериф Джонс. — Я имею в виду, когда здоровый мужик вроде меня со звездой на груди спрашивает небольшую девушку вроде нее, о том, что она знает, немного сложновато хранить молчание, верно? Она просто вынуждена рассказать, так ведь?

— Не знаю, — сказал Генри, все еще глядя вниз. — Возможно.

Он выглядел не просто несчастным; он был подавлен. Даже при том, что пока все шло так, как мы рассчитывали.

— Шеннон сказала, что у твоих мамы и папы был здесь большой спор о продаже той сотни акров, и когда ты встал на сторону отца, миссис Джеймс довольно сильно тебя ударила.

— Да, — сказал Генри бесцветно. — Она слишком много выпила.

Шериф Джонс обернулся ко мне.

— Она была пьяна или просто навеселе?

— Нечто среднее между этим, — сказал я. — Будь она абсолютно пьяна, она отсыпалась бы всю ночь вместо того, чтобы встать, упаковать чемодан и скрыться как вор.

— Думал, что она вернется, как только протрезвеет?

— Да. Отсюда более чем шесть километров до нормальной асфальтированной дороги. Я был уверен, что она вернется. Кто-то, должно быть, проезжал мимо и подвез ее прежде, чем ее голова прояснилась. Возможно, это был водитель грузовика, едущий по автомагистрали Линкольн-Омаха.

— Да, да, я тоже это предположил. Уверен, что вы получите весточку от нее, когда она свяжется с мистером Лестером. Если она хочет стоять на своем, если она не передумает, ей понадобятся деньги, чтобы осуществить это.

Стало быть, он тоже понимал это.

Его глаза сузились.

— У нее вообще были какие-нибудь деньги, мистер Джеймс?

— Ну…

— Не стесняйтесь. Исповедь полезна для души. Католики придерживаются подобного, не так ли?

— Я держал коробку в своем комоде. Там было двести долларов, отложенных на оплату сборщикам урожая, когда они начнут работу в следующем месяце.

— И мистеру Коттери, — напомнил Генри. Шерифу Джонсу он сказал, — У мистера Коттери есть кукурузоуборочный комбайн. «Харрис Гигант». Почти новый. Он классный.

— Да, да, я видел его в палисаднике. Здоровый ублюдок, да? Простите мой польский. Деньги все исчезли из коробки?

Я кисло улыбнулся, только это не я улыбался; Заговорщик был главным с тех пор, как шериф Джонс остановился у колоды.

— Она оставила двадцатку. Очень щедро для нее. Но Харлан Коттери никогда и не просил больше двадцатки за использование его комбайна, так что все в порядке. А когда дело дойдет до сборщиков, полагаю, что в банке Штоппенхаузера дадут мне краткосрочную ссуду. Если конечно он не должен оказывать содействие компании «Фаррингтон». В любом случае, мой лучший работник прямо здесь.

Я попытался растрепать волосы Генри. Он смущенно уклонился.

— Ну, теперь у меня есть куча новостей, чтобы рассказать мистеру Лестеру, верно? Ему не понравиться ни одна из них, но если он столь же умен, как сам думает, то полагаю, что он узнает достаточно, чтобы ожидать ее в своем офисе, и довольно скоро. У людей есть привычка появляться, когда у них заканчивается наличка, так ведь?

— Сталкивался с этим, — сказал я. — Если мы закончили, шериф, мы с сыном лучше вернемся к работе. Этот бесполезный колодец стоило закопать три года назад. Моя старая корова…

— Элфис. — Генри говорил как во сне. — Ее звали Элфис.

— Элфис, — согласился я. — Она вышла из коровника и решила прогуляться по крышке, и та рухнула. Не повезло даже умереть самостоятельно. Мне пришлось пристрелить ее. Пойдемте к дальнему концу коровника, я покажу вам свою расплату за лень с ее проклятыми торчащими ногами. Мы собираемся похоронить ее прямо там, где она лежит, и с этого момента я собираюсь называть его старый колодец Уилфреда Глупца.

— Ну, я бы глянул, отчего нет? Это нечто, чтобы увидеть. Но мне еще спорить со старым злым судьей. В другой раз. — Кряхтя, он забрался в машину. — Спасибо за лимонад, и за то, что были столь любезны. Вы, могли быть намного менее любезны, учитывая, кто послал меня сюда.

— Все в порядке, — сказал я. — Все мы выполняем свою работу.

— И несем наши кресты. — Его острые глаза снова взяли на прицел Генри. — Сынок, мистер Лестер сказал мне, что ты что-то скрывал. Он был уверен в этом. И ты ведь скрывал?

— Да, сэр, — сказал Генри своим бесцветным и от этого таким страшным голосом. Будто все его эмоции улетели, как те вещи в ящике Пандоры, когда она открыла его. Но не было никакой Элфис для нас с Генри; наша Элфис умерла в колодце.

— Если он спросит меня, то я скажу ему, что он был неправ, — сказал шериф Джонс. — Адвокат компании не должен знать, что мать мальчика прикладывала к нему руку, пока была пьяна. — Покопавшись под своим сидением, он достал длинный S-образный инструмент, который я хорошо знал, и протянул его Генри. — Ты спасешь спину и плечо старику, сынок?

— Да, сэр, с радостью. — Генри взял заводную рукоятку и пошел к капоту «Максвелл».

— Следи за запястьем! — крикнул Джонс. — Она дергается как бык! Затем он повернулся ко мне. Любознательный блеск исчез из его глаз. Как и зеленый цвет. Они выглядели унылыми, серыми и жесткими, как озерная вода в облачный день. Это было лицо человека, который мог идти по железной дороге на волоске от своей жизни и не терять ни минуты на сон, идя по ней.

— Мистер Джеймс, — сказал он. — Я должен спросить вас кое-что. Как мужчина мужчину.

— Ладно, — сказал я. Попытавшись приготовиться к тому, что я был уверен, последует дальше: Есть ли другая корова в том колодце? Та, которую зовут Арлетт? Но я был неправ.

— Я могу пустить ее имя и описание по телеграфным проводам, если хотите. Она не уйдет дальше Омахи, не так ли? Только не со ста восьмидесятою долларами. И женщина, которая потратила большую часть своей жизни, занимаясь хозяйством, понятия не имеет о том, как скрыться. Ей не понравится в маленьких отелях на Ист-Сайде, где они дешевле всего. Я мог бы привести ее обратно. Даже за волосы, если хотите.

— Это щедрое предложение, но…

Унылые серые глаза изучали меня.

— Обдумайте это прежде, чем ответите. Порой с женщинами нужно общаться руками, если понимаете о чем я, и после этого они приходят в себя. Хорошая взбучка делает более покладистыми некоторых баб. Обдумайте это.

— Обдумаю.

Двигатель «Максвелл» ожил. Я протянул руку — ту, которой перерезал ее горло — но шериф Джонс не заметил. Он был занят, поддержанием искры в машине и регулированием дросселя.

Спустя две минуты он был не более чем уменьшающемся облаком пыли на фермерской дороге.

— Он даже не захотел взглянуть, — удивился Генри.

— Нет.

И это оказалось очень кстати.

Мы закапывали усердно и быстро, когда увидели, что он приехал, и сейчас не торчало ничего кроме одной из голеней Элфис. Копыто было приблизительно в метре от края колодца. Мухи облаком кружили над ним. Шериф удивился бы, и это нормально, но еще больше он удивился бы, когда грязь перед тем выступающим копытом начала пульсировать вверх и вниз.

Генри бросил свою лопату и схватил мою руку. День был жарок, но его рука была ледяной.

— Это она! — прошептал он. На его лице, казалось, не было ничего кроме глаз. — Она пытается выбраться!

— Хватит быть чертовым дурнем, — сказал я, но не мог отвести взгляд от того круга поднимающейся грязи. Это выглядело так, словно колодец был живым, и мы видели биение его скрытого сердца.

Затем грязь и галька, расступились в стороны, и появилась крыса. Глаза, черные как бусинки нефти, заморгали на солнце. Она была столь же велика как взрослая кошка. В ее усах был клочок запачканной кровью коричневой мешковины.

— Вот черт! — заорал Генри.

Что-то просвистело в дюймах мимо моего уха, а затем край лопаты Генри расколол голову крысы пополам, пока она была ослеплена.

— Она послала ее, — сказал Генри. Он усмехался. — Крысы теперь ее.

— Ничего подобного. Ты просто расстроен.

Он бросил лопату и пошел к куче камней, которой мы хотели завершить работу, как только колодец будет полностью засыпан. Там он сел и с интересом уставился на меня.

— Ты уверен? Ты точно уверен, что она не преследует нас? Люди говорят, что тот, кто убит, вернется, чтобы преследовать кого бы…

— Люди говорят многие вещи. Молния никогда не ударяет дважды в одно место, разбитое зеркало приносит неудачу семь лет, крик козодоя жалобного в полночь означает, что кто-то в семье умрет. — Я казался рациональным, но продолжал смотреть на мертвую крысу. И тот клочок запачканной кровью мешковины. От ее сетки для волос. Она все еще носила ее там, в темноте, только теперь в нем было отверстие с ее торчащими волосами. Это выглядит как последний крик моды среди мертвых женщин этим летом, подумал я.

— Когда я был ребенком, я действительно верил, что, если наступлю на трещину, я сломаю позвоночник своей матери, — сказал задумчиво Генри. — Вон, видишь?

Он отряхнул сзади штаны от пыли, и встал около меня.

— Я все же достал ее, я достал эту тварь, верно?

— Ты сделал это! — И поскольку мне не нравилась интонация его голоса — нет, нисколько — я похлопал его на спине.

Генри все еще усмехался.

— Если шериф вернется сюда, чтобы посмотреть, раз уж ты пригласил его, и увидит, что крысы вылезают из тоннеля наверх, у него могут появиться еще несколько вопросов, не считаешь?

Что-то в этой идее ужасно рассмешило Генри. Ему потребовалось четыре или пять минут, чтобы успокоится, и он до смерти напугал ворон с забора, который не пускал коров к кукурузе, но, в итоге он успокоился. К тому времени, когда мы покончили с нашей работой, был уже закат, и мы слышали сов, обменивающихся мнениями, когда они начали свою охоту перед восходом луны с чердака сарая. Камни сверху исчезнувшего колодца плотно лежали вместе, и не думаю, что еще какие-то крысы будут корчиться на поверхности. Мы не потрудились заменить сломанную крышку; не было никакой необходимости. Генри снова стал походить на самого себя, и я решил, что мы сможем нормально поспать ночью.

— Что скажешь насчет колбасы, бобов, и кукурузной лепешки? — Спросил я его.

— Можно я запущу генератор и включу «Хейрайд Пати» по радио?

— Да сэр, можете.

Он улыбнулся этому, своей старой добродушной улыбкой.

— Спасибо, пап.

Я приготовил достаточно для четырех работников, и мы все съели.

Спустя два часа, когда я глубоко сидел в своем кресле в гостиной и клевал носом над книгой Сайласа Марнера, Генри вышел из своей комнаты, одетый только в свои летние кальсоны. Он укоризненно посмотрел на меня.

— Мама всегда настаивала, чтобы я молился, ты знал это?

Я удивленно уставился на него.

— До сих пор? Нет. Я не знал.

— Да. Даже после когда она уже не смотрела на меня, если на мне не было штанов, поскольку как она говорила, я стал слишком взрослым, и это будет неправильным. Но теперь я не могу молиться, и никогда не смогу. Если я встану на колени, мне кажется, что Бог сразит меня насмерть.

— Если Он существует, — сказал я.

— Надеюсь, что нет. Это одиноко, но я надеюсь, что нет. Думаю, что все убийцы надеются, что нет. Ибо, если нет никакого Рая, нет никакого Ада.

— Сынок, это я убил ее.

— Нет, мы сделали это вместе.

Это было неверно — он был не более чем ребенок, и я обманул его — но это было верно для него, и я думал, что так будет всегда.

— Но ты не должен беспокоиться обо мне, пап. Я знаю, что ты думаешь, что я сбегу — возможно, с Шеннон. Или почувствую себя достаточно виноватым, чтобы поехать в Хемингфорд и признаться тому шерифу.

Конечно, эти мысли приходили мне в голову.

Генри покачал головой, медленно и настойчиво.

— Тот шериф… ты видел, как он смотрел на все? Ты видел его глаза?

— Да.

— Он попытается посадить нас обоих на электрический стул, вот что я думаю, и неважно, что мне не исполнится пятнадцать до августа. Он тоже будет там, смотреть на нас этим жестким взглядом, когда они привяжут нас и…

— Хватит, Хэнк. Достаточно.

Все же не достаточно; не для него.

— … и, нажмут выключатель. Я никогда не позволю этому случиться, если я могу помочь с этим. Те глаза не станут последней вещью, которую я увижу. — Он обдумал то, что он только что сказал. — Никогда, я имею в виду. Никогда не станут.

— Иди спать, Генри.

— Хэнк.

— Хэнк. Иди спать. Я люблю тебя.

Он улыбнулся.

— Я знаю, но я не очень заслуживаю этого.

Он поплелся назад прежде, чем я смог ответить.

И так спать, как говорит мистер Пепис. Мы спали, в то время как совы охотились, а Арлетт сидела в полной темноте с нижней частью своего разбитого копытом лица, повернутого в одну сторону. На следующий день взошло солнце, это был хороший день для кукурузы, и мы работали в поле.

Когда я пришел вспотевший и усталый, чтобы приготовить нам обед, на веранде стояла накрытая крышкой кастрюля. С одного края развивалась записка. В ней сообщалось:

Уилф, мы так сожалеем о твоей беде и поможем, как только сможем. Харлан передает, чтобы ты не волновался о платеже за комбайн этим летом. Пожалуйста, если получишь известие от жены, дай нам знать.

С любовью, Салли Коттери.

PS: Если Генри приедет навестить Шенн, я отошлю с ним черничный пирог.

Я с улыбкой засунул записку в передний карман своего комбинезона. Наша жизнь после Арлетт началась.

Если Бог вознаграждает нас на земле за добрые дела — Ветхий Завет предполагает, что это так, и пуритане, конечно, верят ему — тогда возможно, сатана вознаграждает нас за злые. Я не могу утверждать это наверняка, но могу сказать, что это было хорошее лето, с большим количеством жары и солнца для кукурузы и достаточным количеством дождей, чтобы сохранять наш акр овощного сада освеженным. В некоторые дни были гром и молния, но ни разу одного из тех наносящих вред урожаю ветров, которых так боятся фермеры на Среднем Западе. Харлан Коттери появлялся со своим Харрис Гигант, и тот ни разу не сломался. Я волновался, что компания «Фаррингтон» могла вмешаться в мой бизнес, но она не сделала этого. Я без проблем получил свою ссуду от банка, и полностью все выплатил к октябрю, поскольку в том году цены на зерно были заоблачные, а грузовые пошлины Большой Западной Дороги упали до предела. Если вы знаете свою историю, вы знаете, что две вещи — стоимость продукции и стоимость морской перевозки — поменялись местами в 1923 году, и остались таковыми с тех пор. Для фермеров в середине 1923 года, началась Великая Депрессия, когда Чикагская сельскохозяйственная биржа обвалилась следующим летом. Но лето 1922 года было столь же прекрасно, как любой фермер мог только надеяться. Только один инцидент омрачил его, имея отношение к другой из наших коровьих богинь, и об этом я вскоре поведаю вам.

Мистер Лестер приезжал дважды. Он попытался придраться к нам, но у него не было повода, и должно быть, он понимал это, поскольку выглядел он довольно измотанным тем июлем. Я предполагаю, что его боссы донимали его, и он только следовал указаниям. Или пытался. В первый раз, он задавал много вопросов, которые в действительности вообще были не вопросами, а инсинуациями. Полагал ли я, что моя жена попала в аварию? Могла попасть, но я так не думаю; или связалась бы она с ним, чтобы произвести наличный расчет за те сто акров или просто приползла назад на ферму с ее (метафорическим) хвостом между ногами. Или полагал ли я, что она столкнулась с каким-то подлецом на дороге? Подобные вещи ведь происходят, время от времени? И это, конечно, было бы удобно для меня, так ведь?

Во второй раз, когда он появился, выглядел он отчаянным, а также затравленным, и сразу выпалил: моя жена попала в аварию прямо тут на ферме? Вот, что произошло? Вот, почему она не объявилась ни живой, ни мертвой?

— Мистер Лестер, если вы спрашиваете меня, убил ли я свою жену, ответ нет.

— Ну, разумеется, вы так скажете, не так ли?

— Это ваш последний вопрос, сэр. Садитесь в грузовик, уезжайте, и не возвращайтесь сюда. Если вернетесь, я врежу вам топорищем.

— Вы отправитесь в тюрьму за нападение! — В тот день на нем был целлулоидный воротник, и он весь перекосился. Можно было почти испытать жалость к нему, когда он стоял там с воротником упирающимся в нижнюю часть его подбородка, с потом проделывающим борозды через пыль на его полном лице, дергающимися губами и выпученными глазами.

— Ничего подобного. Я предупредил вас убраться с моей собственности, это мое право, и я намереваюсь послать заказное письмо в вашу компанию, заявив о том же. Вернетесь вновь, и это будет уже незаконное вторжение, и я изобью вас. Учтите предупреждение, сэр. — Лapc Олсен, который снова подвез Лестера в своем красном фургоне, практически обхватил уши руками, чтобы лучше слышать.

Когда Лестер достиг пассажирской двери грузовика, он обернулся с вытянутой рукой и указывая пальцем, как адвокат со склонностью к театральности в зале суда.

— Я думаю, что вы убили ее! И рано или поздно, убийство раскроется!

Генри или Хэнк, как он теперь предпочитает чтобы его называли, вышел из коровника. Он сбросил вилами сено, и держал вилы у груди как винтовку.

— А я думаю, что вам лучше убраться отсюда прежде, чем вы начнете истекать кровью, — сказал он. Добрый и довольно робкий мальчик, которого я знал до лета 1922 года, никогда не стал бы говорить такое, но этот сказал, и Лестер понимал, что он имел в виду. Он залез внутрь и уселся, скрестив руки на груди.

— Возвращайся в любое время, Ларе, — сказал я дружелюбно, — но не подвози его, независимо от того сколько он предложит тебе за то, чтобы ты подвез его бесполезную задницу.

— Низачто, мистер Джеймс, — сказал Ларе, и они уехали.

Я повернулся к Генри.

— Ты проткнул бы его этими вилами?

— Да сэр. Заставил бы его повизжать. — Затем, без улыбки, он вернулся в коровник.

Но тем летом он не всегда был неулыбчивым, и Шеннон Коттери была причиной тому. Он часто виделся с ней (больше по ее инициативе, что было хорошо для любого из них; это я понял осенью). Она стала приходить в дом после обеда по вторникам и четвергам, в длинном платье и шляпке, с сумкой на руке заполненной вкусной едой. Она сказала, что знала, «что мужчины готовят» — словно ей было 30, а не 15 лет — и сказала, что намеревалась проследить, чтобы у нас было, по крайней мере, два приличных ужина в неделю. И хотя у меня была только одна из кастрюль ее матери для сравнения, я должен признать, что даже в 15 лет она была превосходной кухаркой. Мы с Генри просто бросали стейки в неглубокую сковороду на печи; у нее были приправы, которые делали мясо просто восхитительным. Она приносила свежие овощи в своей сумке, не только морковь и горох, но и экзотические (для нас) такие как спаржа и толстые зеленые бобы, которые она готовила с луком и беконом. Был даже десерт. Я могу закрыть глаза в этом убогом гостиничном номере и ощутить аромат ее печенья. Я могу увидеть, как она стоит на кухне, покачивая задом, когда разбивает яйца или взбивает сливки.

Щедрая, вот слово для Шеннон: на бедра, на грудь, на сердце. Она была нежна с Генри, и заботилась о нем. Это заставило меня заботиться о ней… только это слишком слабо сказано, Читатель. Я любил ее, и мы любили Генри. После тех обедов по вторникам и четвергам, я настаивал на том, чтобы помыть посуду и отправлял их на веранду. Иногда я слышал их шепчущихся друг с другом, и выглядывал, чтобы посмотреть, как они сидят бок о бок в плетеных креслах, глядя на западные поля и держась за руки как старая супружеская пара. В другое время я подсматривал как они целуются, и в этом не было ничего от старой супружеской пары. Была сладкая необходимость в тех поцелуях, которая уместна только у очень молодых, и я исчезал с моим изнывающим от страсти сердцем.

Однажды в жаркий вторник она пришла рано. Ее отец был на нашем северном поле, на своем комбайне, Генри, ехал с ним, небольшая команда индейцев из резервации Шошоун в Лайм Биске, шла позади… и за ними Старый Пирог, управляющий грузовиком для сбора урожая. Шеннон попросила ковш холодной воды, который я рад был предоставить. Она стояла там, на теневой стороне дома, выглядя невероятно неприветливо в объемном платье, которое покрывало ее от горла до голени и от плеча до манжета платья Квакера. Вид у нее был серьезный, возможно даже напуганный, и на мгновение я сам испугался. Он сказал ей, подумал я. Это оказалось не так. Разве что, в некотором смысле.

— Мистер Джеймс, Генри болен?

— Болен? Да, нет. Я бы сказал, здоров как конь. И ест как конь. Ты сама это видела. Хотя полагаю даже больному человеку, будет сложно отказаться от твоей стряпни, Шеннон.

Этим я заслужил улыбку, но она была тревожной.

— Этим летом он какой-то другой. Я всегда знала, о чем он думает, а теперь не могу. Он постоянно о чем-то размышляет.

— Размышляет? — Спросил я (слишком усердно).

— Вы не заметили этого?

— Нет, мэм. — Конечно, я заметил. — На мой взгляд, он такой как всегда. Но он очень сильно заботится о тебе, Шен. Возможно, он выглядит задумчивым из-за твоих чувств к нему.

Я думал, что за это получу искреннюю улыбку, но нет. Она коснулась моего запястья. Ее рука была холодна после ручки ковша.

— Я размышляла об этом, но… — Остальное она выпалила. — Мистер Джеймс, если он влюбился в кого-то еще, одну из девочек в школе, вы скажете мне, ведь так? Вы не попытаетесь… пожалеть мои чувства?

Я засмеялся над этим, и увидел, что ее симпатичное лицо вспыхнуло от облегчения.

— Шен, послушай меня. Поскольку я твой друг. Лето всегда трудолюбивое время, и с Арлетт, которая ушла, мы с Хэнком выматываемся сильнее, чем однорукие обойщики. Когда мы приходим ночью, мы едим — хорошо еще, если ты появишься — и затем читаем в течение часа. Иногда он говорит о том, как скучает по маме. После этого мы ложимся спать, и на следующий день мы встаем и повторяем все это снова. У него едва хватает времени ухаживать за тобой, не говоря уже о другой девочке.

— Он хорошо ухаживает за мной, — сказала она, и посмотрела туда, где комбайн ее отца двигался с пыхтением вдоль горизонта.

— Ну… это ведь хорошо?

— Я просто подумала… он такой тихий теперь… такой угрюмый… порой, он смотрит вдаль, и я должна окликнуть его по имени дважды или трижды прежде, чем он услышит меня и ответит. — Она сильно покраснела. — Даже его поцелуи кажутся иными. Я не знаю, как объяснить это, но они не такие. И если вы когда-нибудь расскажите ему, что я сказала это, я умру. Просто умру.

— Я никогда не расскажу, — сказал я. — Друзья не ябедничают на друзей.

— Наверное, я несу чепуху. И конечно он скучает по своей маме, я знаю это. Но многие девочки в школе симпатичнее меня… гораздо симпатичнее…

Я поднял ее подбородок вверх, чтобы она смотрела на меня.

— Шеннон Коттери, когда мой мальчик смотрит на тебя, он видит самую симпатичную девочку в мире. И он прав. Ведь будь я его возраста, то сам ухаживал бы за тобой.

— Спасибо, — сказала она. Слезы как крошечные алмазы стояли в уголках ее глаз.

— Единственное, о чем ты должна волноваться, это ставить его на место, если он перевозбудится. Ты же знаешь, мальчики могут довольно далеко зайти. И если я выйду за рамки, ты просто возьми и скажи мне это. Это нормально, если это между друзьями.

Затем она обняла меня, и я обнял ее в ответ. Хорошее сильное объятие, но возможно, более уместное для Шеннон, чем для меня. Поскольку Арлетт была между нами. Она была между мной и всеми остальными летом 1922 года, и то же самое было для Генри. Шеннон только что сказала мне об этом.

Однажды ночью в августе, собрав хороший урожай, заплатив бригаде Старого Пирога и отправив их назад в резервацию, я проснулся от звука мычания коровы. Я проспал время доения, подумал я, но нащупав карманные часы своего отца на столике возле кровати и всмотревшись в них, я увидел, что было четверть четвертого утра. Я приложил часы к уху, чтобы убедится, что они еще тикают, но взгляд из окна в безлунную темноту послужил бы той же цели. И это были не слегка некомфортные призывы коровы, которая хотела избавиться от своего молока. Это был звук животного испытывающего боль. Коровы иногда звучат так, когда телятся, но наши богини давно прошли эту стадию своих жизней.

Я встал, начал открывать дверь, затем вернулся к шкафу за ружьем. Я услышал Генри, храпящего за закрытой дверью своей комнаты, когда поспешил мимо с ружьем в одной руке и ботинками в другой. Я надеялся, что он не проснется и не захочет присоединиться ко мне в том, что могло оказаться опасным заданием. Лишь несколько волков, осталось к тому времени на равнинах, но Старый Пирог сказал мне, что летом там было несколько больных лисиц вдоль Платта и Медицин Крик. Это было тем, что Шошоун назвал бешенством, и бешеная тварь в сарае была наиболее вероятной причиной тех криков.

Как только я оказался снаружи дома, мучительное мычание стало очень громким, и почему-то глухим. Отражающимся. Точно корова в колодце, подумал я. Эта мысль охладила плоть моих рук и заставила меня крепче вцепиться в ружье.

К тому времени, когда я достиг дверей коровника и открыл правую дверцу, я услышал остальную часть коров, начинающих мычать в сочувствии, но те крики были спокойными вопросами по сравнению с отчаянным криком, который разбудил меня… а также разбудит Генри, если я не положу конец тому, что вызвало его. Дуговая угольная лампа, висела на крюке справа от двери — мы не использовали открытое пламя в коровнике без крайней необходимости, особенно в летний период, когда чердак был завален сеном и каждая кладовая для кукурузы заполнена до потолка.

Я нащупал кнопку на лампе и надавил ее. Выскочил блестящий круг сине-белого сияния. Сначала мои глаза были слишком ослеплены, чтобы разобрать что-либо; я мог только слышать те болезненные крики и глухие стуки копыт, пока одна из наших богинь пыталась сбежать от того, что причиняло ей боль. Это была Ахелоя. Когда мои глаза немного привыкли, я увидел, что она трясла головой из стороны в сторону, отступая пока задняя часть ее туловища не ударялась об стойло, третье справа, если идти по проходу, а затем вновь, покачиваясь, шла вперед. Другие коровы вводили себя в состояние исступленной паники.

Я тихо прокрался внутрь, а затем подбежал к стойлу с ружьем, зажатым под левой рукой. Распахнув дверь, я отступил назад. Ахелоя выглядела так словно «она та, кто отгоняет от себя причину боли», но сама Ахелоя мучилась от боли. Когда она наткнулась на проход, я увидел, что ее задние ноги запачканы кровью. Она встала на дыбы словно лошадь (я никогда не видел, чтобы корова делала это прежде), и когда она сделала это, я увидел, что огромная амбарная крыса цеплялась за один из сосков ее вымени. Вес вытянул розовый сосок в тугой длинный хрящ. Застыв от удивления (и ужаса), я думал о том, как, будучи ребенком, Генри порой растягивал розовую жевательную резинку из своего рта. Не делай этого, ругала его Арлетт. Никто не хочет смотреть на то, что ты жевал.

Я поднял ружье, затем опустил его. Как я мог стрелять, когда крыса раскачивается вперед и назад как живой вес на конце маятника?

Теперь уже в проходе, Ахелоя мычала и качала головой из стороны в сторону, словно это могло как-то помочь. Как только все четыре ноги вернулись на пол, крыса смогла стоять на замусоренной сеном вагонке. Она была похожа на некого странного уродливого щенка с бусинками запачканного кровью молока на своих усах. Я оглянулся в поисках чего-нибудь, чтобы ударить ее, но прежде, чем я смог схватить метлу, которую Генри оставил прислоненной к стойлу Фемонои, Ахелоя снова встала на дыбы и крыса свалилась на пол. Сначала я подумал, что она просто сорвалась, но потом увидел, что розовый и морщинистый сосок торчал из пасти крысы, как окурок сигары из плоти. Проклятая тварь оторвала один из сосков бедной Ахелои. Она склонила голову напротив одной из перекладин амбара и устало мычала на меня, словно говоря: я давала тебе молоко все эти годы и не создавала проблем, как некоторые, о которых я могла бы упомянуть, так, почему ты позволил произойти этому со мной? Кровь скапливалась под ее выменем. Даже при моем шоке и отвращении, я не думал, что она умрет от своей раны, но ее вид — и крыса, с ее безупречным соском в пасти — наполнили меня гневом.

Я все еще не стрелял в нее, отчасти потому что я опасался огня, но главным образом, потому что с угольной лампой в одной руке я боялся промахнуться. Вместо этого я опустил приклад ружья, надеясь убить эту незваную тварь, так же, как Генри убил оставшуюся в живых из колодца своей лопатой. Но Генри был парнем с быстрыми рефлексами, а я был мужчиной среднего возраста, который был пробужден из глубоко сна. Крыса легко уклонилась от меня и понеслась по центру прохода. Оторванный сосок подпрыгивал в пасти, и я понял, что крыса жевала его — теплый и без сомнения все еще полный молока — даже когда бежала. Я бросился в погоню, еще дважды шлепнув по ней, и оба раза промахнулся. Потом я увидел, куда она бежала: труба, ведущая в более не существующий колодец для домашнего скота. Конечно! Крысиный бульвар! С засыпанным колодцем, это был их единственный выход. Без него они были бы похоронены заживо. Похоронены вместе с ней.

Но конечно, подумал я, эта тварь слишком велика для трубы. Она, должно быть, пришла с внешней стороны, вероятно из гнезда в куче удобрения.

Она прыгнула в щель, и когда делала это, она вытянула свое тело самым невероятным способом. Я замахнулся прикладом по паразиту в последний раз и разбил его вдребезги о край трубы. По крысе я совсем не попал. Опустив угольную лампу к отверстию трубы, я мельком увидел ее лысый хвост, скользящий далеко в темноте, и услышал ее маленькие когти, царапающие по оцинкованному металлу. Затем она исчезла. Мое сердце колотилось достаточно сильно, чтобы белые точки появились перед глазами. Я сделал глубокий вздох, но с ним прибыл запах гниения и разложения, настолько сильный, что я отступил, зажав нос рукой. Потребность кричать была задушена потребностью блевать. С этим запахом в моих ноздрях я почти видел Арлетт на другом конце трубы, ее плоть, кишащую теперь жуками и личинками, превращаясь в жижу; ее лицо, начинающее стекать с черепа, усмешка губ, уступающая путь длительной усмешке костей, которые находятся по ней.

Я отползал назад от этой ужасной трубы на четвереньках, распыляя рвоту, сначала с левой стороны, а затем с правой, и когда мой ужин иссяк, я продолжал отрыгивать желчь. Через слезоточащие глаза я видел, что Ахелоя вернулась в свое стойло. Это хорошо. По крайней мере, мне не придется преследовать ее через поле кукурузы и продевать повод через кольцо в ее носу, чтобы привести обратно.

Вначале я хотел заделать трубу — я хотел сделать это первым делом — но когда мой желудок успокоился, ясное мышление вновь заявило о себе. Ахелоя была приоритетом. Она была хорошей дойной коровой. Что важнее, она была моей ответственностью. Я держал домашнюю аптечку в небольшом офисе сарая, где читал книги. Внутри я нашел большую банку антисептического бальзама «Роли». В углу была груда чистых тряпок. Я взял половину из них и вернулся к стойлу Ахелои. Закрыв дверь ее стойла, чтобы свести к минимуму риск быть пнутым копытом, я сел на табурет для доения. Думаю, что часть меня считала, что я заслуживал быть пнутым. Но старая добрая Ахелоя успокоилась, когда я погладил ее бок и прошептал, «Тише, коровка, тише», и хотя она дрожала, пока я намазывал бальзам на ее поврежденную часть, она стояла спокойно.

Когда я сделал все что мог, чтобы предотвратить инфекцию, я использовал тряпки, чтобы вытереть рвоту. Важно было проделать все хорошо, поскольку любой фермер скажет вам, что человеческая рвота привлекает хищников так же, как выгребная яма, которая не была, как следует закрыта. Разумеется, енотов и сурков, но в основном крыс. Крысы любят человеческие отбросы.

У меня осталось несколько тряпок в запасе, но они были кухонными обносками Арлетт и слишком тонкие для моей следующей работы. Я взял ручную косу с ее привязи, осветил мой путь к нашей поленнице, и отрубил рваный квадрат от тяжелого брезента, накрывавшего ее. Вернувшись в коровник, я наклонился и удерживал лампу близко к отверстию трубы, желая удостовериться что крыса (или другие; там, где была одна, несомненно, будут еще), не скрывалась, готовая защищать свою территорию, но оно было пустым, насколько я мог видеть, что составляло метр или около того. Не было никакого помета, и это не удивляло меня. Это был активный проход, теперь единственный их проход, и они не станут загрязнять его, пока могут сделать это снаружи.

Я сунул брезент в трубу. Он был жестким и громоздким, и в конце мне пришлось воспользоваться ручкой метлы, чтобы затолкать его до конца, но я справился.

— Ну вот, — сказал я. — Посмотрим, как вам это понравится. Поперхнетесь им.

Я вернулся и посмотрел на Ахелою. Она стояла спокойно, и нежно глянула на меня через плечо, когда я погладил ее. Я знал тогда, и знаю теперь, что она была обычной фермерской коровой, мало понимающей особенности мира природы, которые известны вам — но этот взгляд все еще вызывал слезы на мои глазах, и мне пришлось подавить рыдание. Я знаю, что ты сделал все что мог, говорил он. Я знаю, что это не твоя вина.

Но это была моя вина.

Я думал, что буду долго лежать с открытыми глазами, а когда засну, мне будет сниться крыса, несущаяся по замусоренной сеном вагонке к своему спасительному отверстию трубы с тем соском в пасти, но я заснул сразу, и мой сон был и лишенным сновидений и восстановительным. Я проснулся от утреннего света, заполняющего комнату и вонь от разлагающегося тела моей мертвой жены, пропитала мои руки, простынь, и наволочку. Я сел выпрямившись, задыхаясь, но, уже осознавая, что запах был иллюзией. Этот запах был моим дурным сном. У меня не было их ночью, но он прибыл с первыми утренними лучами, и широко открытыми глазами.

Я ожидал инфекцию от укуса крысы, несмотря на бальзам, но ее не было. Ахелоя умерла позднее в том году, но не от этого. Просто она больше ни разу не дала молока; ни одной капли. Я должен был забить ее, но у меня не хватило духу, чтобы сделать это. Она слишком сильно пострадала из-за меня.

На следующий день, я вручил Генри список продовольствия и сказал ему поехать на грузовике в Хоум и забрать его. Большая, ослепительная улыбка появилась на его лице.

— Грузовик? Я? Самостоятельно?

— Ты все еще знаешь все передние передачи? И все еще можешь найти заднюю?

— Черт возьми, конечно!

— Тогда я думаю, что ты готов. Возможно не для Омахи пока еще или даже Линкольна, но если ты поведешь его медленно, ты нормально доберешься до Хемингфорд Хоум.

— Спасибо! — Он обнял меня и поцеловал в щеку. На мгновение казалось, что мы снова были друзьями. Я даже позволяю себе немного верить этому, хотя в глубине души я знал лучше. Доказательства могут быть под землей, но правда была между нами, и всегда будет.

Я дал ему кожаный бумажник с деньгами.

— Он был твоего дедушки. Ты можешь также беречь его; в любом случае я собирался подарить тебе его на день рождения этой осенью. Там внутри деньги. Ты можешь оставить сдачу себе. — Я чуть не добавил, И не привози беспризорных собак, но вовремя остановился. Это было шутка его матери.

Он попытался поблагодарить меня снова, и не смог. Это было уже слишком.

— Остановись в кузнице Лapca Олсена по дороге назад и заправься топливом. Не забудь, что я сейчас сказал, или окажешься пешком, а не за рулем, когда вернешься домой.

— Я не забуду. И пап?

— Да.

Он пошаркал ногами, затем робко посмотрел на меня.

— Можно я остановлюсь у Коттери и попрошу, чтобы Шен поехала со мной?

— Нет, — сказал я, и его лицо поникло прежде, чем я добавил, — Ты спросишь Салли или Харлана, может ли Шен поехать. И обязательно скажешь им, что ты никогда не ездил в город прежде. Я полагаюсь на твою честность, сынок.

Как будто у кого-то из нас она осталась.

Я смотрел на ворота, пока наш старый грузовик не исчез в облаке собственной пыли. В горле стоял ком, который я не мог проглотить. У меня было глупое, но очень сильное предчувствие, что я никогда больше его не увижу. Полагаю, это то, что большинство родителей чувствуют, когда впервые видят, как их ребенок уезжает в одиночку, и осознают, что, если ребенок достаточно взрослый, чтобы быть посланным по поручениям без присмотра, он уже не совсем ребенок. Но я не мог тратить слишком много времени, погрязая в своих чувствах; мне предстояло сделать важную тяжелую работу, и я отослал Генри, чтобы мог самостоятельно ей заняться. Он увидел бы, что произошло с коровой, и вероятно догадался бы о том, что с ней будет, но я думал, что все еще могу немного смягчить это знание для него.

Сначала я проверил Ахелою, которая казалась вялой, но в остальном нормальной. Затем я проверил трубу. Она была все еще заткнутой, но я не тешил себя иллюзиями; это может занять время, но, в конечном счете, крысы прогрызут брезент. Я должен был добиться большего. Я взял пакет портлендского цемента за домашним колодцем и замесил в старом ведре. Вернувшись в сарай, ожидая пока он загустеет, я затолкал брезент еще глубже в трубу. Я задвинул его, по крайней мере, еще на полметра вглубь, и заполнил эти полметра цементом. К тому времени, когда Генри вернулся (и в прекрасном настроение; он действительно забрал Шеннон, и они пили молочный коктейль, купленный на сдачу), он затвердел. Я предполагал, что несколько из крыс, должно быть, отсутствовали, добывая продовольствие, но не сомневался, что замуровал большинство из них — включая ту, которая напала на бедную Ахелою — там в темноте. И там, в темноте, они сдохнут. Если не от удушья, то от голода, как только их отвратительная кладовая исчерпается.

Так я думал тогда.

В период между 1916 и 1922 годами, даже глупые фермеры Небраски процветали. Харлан Коттери, будучи далеко не глупым, процветал сильнее, чем большинство. Его ферма отражала это. Он добавил амбар и силосное хранилище в 1919 году, а в 1920 году он добавил глубокий колодец, который выкачивал невероятные шесть галлонов в минуту. Год спустя, он добавил водопровод (хотя он разумно оставил уборную на заднем дворе). Потом, три раза в неделю, он и его женщины могли наслаждаться тем, что было невероятной роскошью в глубинке: горячая ванна и душ, заполняемые не горшками воды, нагретой на кухонной печи, а от труб, которые вначале доставляли воду из колодца, а затем уносили ее к выгребной яме. Это был душ, который открыл тайну, которую хранила Шеннон Коттери, хотя кажется, я уже знал ее с того дня как она сказала, «Он хорошо ухаживает за мной» — разговоры в доме, тусклый голос, который был так непохож на нее, и взгляд обращенный не на меня, а вдаль на силуэты комбайна ее отца и сборщиков, плетущихся позади него.

Это было в конце сентября, вся кукуруза была уже собрана, но в саду еще многое осталось сделать. Однажды в субботу днем, в то время как Шеннон наслаждалась душем, ее мать зашла в задний зал с бельем после стирки, которое она сняла с веревки раньше, поскольку собирался дождь. Шеннон, вероятно, думала, что закрыла дверь ванной — большинство девушек предпочитают уединение в ванной, а у Шеннон Коттери была особая на то причина, когда лето 1922 года сменилось осенью — но вероятно щеколда соскочила, и дверь немного приоткрылась. Ее мать, случайно бросила туда взгляд, и хотя старая простыня, которая служила занавеской, была полностью натянута на своем U-образном карнизе, брызги делали ее прозрачной. Салли не было никакой потребности видеть саму девушку; она видела ее очертание, на этот раз без одного из ее объемных платьев в стиле квакер, чтобы скрыть его. Этого было достаточно. Девушка была на пятом месяце, или близка к этому; в любом случае, она вероятно уже не могла больше хранить свою тайну.

Два дня спустя, Генри приехал домой из школы (теперь он брал грузовик), выглядя испуганным и виноватым.

— Шен не была там уже два дня, — сказал он, — поэтому, я заехал к Коттери, чтобы спросить, в порядке ли она. Я думал, может она слегла с испанским гриппом. Они не впустили меня. Миссис Коттери только пожелала мне успехов, и сказала, что ее муж приедет, чтобы поговорить с тобой сегодня вечером, после того, как закончит с работой. Я спросил, могу ли я сделать еще что-нибудь, и она сказала, «Ты сделал достаточно, Генри».

Тогда я вспомнил, что говорила Шен. Генри закрыл лицо руками и сказал:

— Она беременна, пап, и они узнали. Я знаю это. Мы хотим пожениться, но я боюсь, что они не позволят нам.

— Не беспокойся насчет них, — сказал я. — Я не позволю тебе.

Он посмотрел на меня уязвленный, со слезящимися глазами.

— Почему нет?

Я подумал: Ты видел, во что это вылилось между твоей матерью и мной, и ты еще спрашиваешь? Но сказал следующее:

— Ей 15 лет, а тебе будет только через две недели.

— Но мы любим друг друга!

О, этот дурацкий крик. Этот крик сопляка. Мои руки были сжаты на штанинах моего комбинезона, и я должен был заставить себя разжать их и выпрямить. Злостью ничего не добиться. Парень нуждался в матери, чтобы обсуждать с ней подобные вещи, но его мать сидела в основании засыпанного колодца, без сомнения окруженная свитой мертвых крыс.

— Я знаю, что ты любишь, Генри…

— Хэнк! И другие женятся еще моложе!

Когда-то так и было; пока не начался новый век и границы закрылись. Но я не произнес этого. Я сказал, что у меня не было денег, чтобы дать им начало. Возможно к 25 годам, если урожай и цены останутся хорошими, но сейчас ничего не было. И с ребенком на руках…

— Хватит! — сказал он. — Не будь ты так чертовски зациклен на той сотне акров, было бы больше! Она отдала бы мне часть их! И она не говорила бы со мной таким образом!

Вначале я был слишком потрясен, чтобы сказать что-нибудь. Прошло около шести недель с тех пор как имя Арлетт — или даже неопределенное местоимение она — проскочило между нами.

Он смотрел на меня с вызовом. А затем, далеко внизу на нашем отрезке дороги, я увидел приближающегося Харлана Коттери. Я всегда считал его другом, но беременная дочь могла изменить подобные вещи.

— Нет, она не говорила бы с тобой подобным образом, — согласился я, и заставил себя смотреть ему прямо в глаза. — Она говорила бы с тобой хуже. И скорей всего смеялась бы. Если заглянешь себе в душу, сынок, ты поймешь это.

— Нет!

— Твоя мать назвала Шеннон маленькой шлюшкой, и сказала тебе держать свой член в штанах. Это был ее последний совет, и хотя он был столь же грубый и оскорбительный как большинство из того, что она говорила, тебе стоило следовать ему.

Гнев Генри ослабел.

— Это было лишь раз после того… после той ночи… когда мы… Шен не хотела, но я уговорил ее. И как только мы начали, ей очень это понравилось, как и мне. Как только мы начали, она попросила об этом. — Он сказал, это со странной, полубольной гордостью, затем устало покачал головой. — Теперь, эта сотня акров просто зарастает там сорняками, а я по уши в проблемах. Будь мама здесь, она помогла бы мне справиться с этим. Деньги решают все проблемы, вот как она говорила. — Генри кивнул на приближающееся облако пыли.

— Если не помнишь, насколько туго у твоей матери было с деньгами, то ты забываешь слишком быстро в угоду себе, — сказал я. — И если ты забыл, как она тогда ударила тебя по губам…

— Я не забыл, — сказал он угрюмо. Затем, добавил еще более угрюмо, — Я думал, ты поможешь мне.

— Попытаюсь. Прямо сейчас я хочу, чтобы ты исчез куда-нибудь. Когда отец Шеннон появится, ты будешь здесь, как красная тряпка перед быком. Позволь мне сначала узнать как у нас обстоят дела и может я позову тебя на веранду. — Я взял его за запястье. — Я собираюсь сделать все возможное для тебя, сынок.

Он вытащил свое запястье из моих рук.

— Уж лучше постарайся.

Он вошел в дом, и как раз перед тем, как Харлан остановился в своей новой машине («Нэш» столь же зеленый и мерцающий под слоем пыли как спина зеленой падальницы), я услышал, как хлопнула сеточная дверь.

«Нэш» попыхтел, выдал обратную вспышку, и заглох. Харлан вышел, снял свой пыльник, свернул его, и положил на сидение. Он носил пыльник, потому что был одет по случаю: белая рубашка, галстук-ленточка, хорошие воскресные штаны поддерживаемые поясом с серебряной пряжкой. Он затянул ее на штанах таким образом, чтобы они были чуть ниже его подтянутого небольшого живота. Он всегда был добр ко мне, и я всегда считал нас не просто друзьями, а хорошими друзьями, и все же в тот момент я его ненавидел. Не потому что он приехал, чтобы отчитать меня за моего сына; Бог знает, что сделал бы я, если бы наши положения поменялись наоборот. Нет, это был совершенно новый блестящий зеленый «Нэш». Это была серебряная пряжка пояса, сделанная в форме дельфина. Это был новый силос, окрашенный в ярко-красный цвет, и водопровод. Больше всего это была послушная жена с простым лицом, которую он оставил на своей ферме, без сомнения делающая ужин, несмотря на ее беспокойство. Жена, которая нежно отвечает на любые возможные проблемы: Как скажешь, так и будет, дорогой. Женщины, обратите внимание: такой жене никогда не стоит опасаться окончить свою жизнь пуская пузыри через перерезанное горло.

Он подошел к ступеням веранды. Я встал и протянул руку, ожидая, пожмет ли он ее или откажется. Возникла пауза, пока он раздумывал, но в итоге он быстро пожал ее, прежде чем дал волю эмоциям.

— У нас серьезная проблема, Уилф, — сказал он.

— Знаю. Генри только что рассказал мне. Лучше поздно, чем никогда.

— Лучше вообще никогда, — сказал он мрачно.

— Присядешь?

Он также задумался прежде, чем сесть на то, что всегда было креслом Арлетт. Я знал, что он не хотел сидеть — расстроенный человек, который сходит с ума, не чувствует себя хорошо в сидячем положении — но он все же сел.

— Хочешь чая со льдом? Лимонада нет, Арлетт была мастерицей по лимонаду, но…

Он спокойно махнул мне пухлой рукой. Пухлой, но твердой. Харлан был одним из самых богатых фермеров в округе Хемингфорд, но у него не было бригадира; когда наступало время сенокоса или сбора урожая, он сам был там с наемными работниками.

— Я хочу вернуться до заката. Я ни черта не вижу с этими фарами. У моей девочки есть булочка в ее духовке, и полагаю, ты знаешь, кто сделал эту проклятую кулинарию.

— Поможет, если скажу, что сожалею?

— Нет. — Его губы были плотно сжаты вместе, и я видел, что кровь пульсировала в венах с обеих сторон его шеи. — Я более рассержен, чем шершень, и что хуже, у меня нет никого, чтобы сорвать злость. Я не могу срываться на детях, поскольку они просто дети, хотя, не будь она ребенком, я нагнул бы Шеннон на свои колени и отшлепал ее за то, что не воздержалась и не была осторожна. Она была воспитана лучше, и чтила целомудренность.

Я хотел спросить его, подразумевал ли он, что Генри был неправильно воспитан. Но держал рот на замке вместо этого, и дал ему высказать все, что у него накипело по дороге сюда. Он продумал речь, и как только он выскажется, с ним станет легче вести дела.

— Я хотел обвинить Салли в том, что она не заметила положение девочки раньше, но при первой беременности это тяжело заметить, все знают, это… и, боже мой, ты же знаешь, какие платья носит Шен. Это ведь не обновка. Она носила эти бабушкины платья, с тех пор как ей исполнилось 12 лет и начала обзаводится своими…

Он протянул пухлые руки перед грудью. Я кивнул.

— И я хотел обвинить тебя, поскольку, кажется, ты пропустил тот разговор, который отцы обычно имеют с сыновьями.

Будто ты знаешь что-то о воспитании сыновей, подумал я.

— Насчет того что у него есть пистолет в штанах и он должен держать его на безопасном расстоянии. — Рыдание застряло в его горле, и он воскликнул, — Моя… маленькая… девочка… слишком молода, чтобы быть матерью!

Конечно, было за что винить меня, Харлан не знал об этом. Если бы я не поставил Генри в ситуацию, когда он отчаянно нуждался в любви женщины, Шеннон могла не оказаться в подобном затруднительном положении. Я также, мог бы спросить, оставил ли Харлан немного вины для себя, пока был занят обвинением остальных. Но я оставался спокойным. Спокойствие никогда не было типично для меня, но жизнь с Арлетт дала мне много практики.

— Только я и тебя не могу винить, потому что твоя жена сбежала этой весной, и естественно твое внимание ослабло на это время. В итоге, я вышел во двор и расколол чуть ли не половину поленьев прежде, чем приехал сюда, пытаясь немного успокоится, и это, должно быть, сработало. Я пожал твою руку, верно?

Самодовольство, которое я услышал в его голосе, вызвало у меня желание сказать: Разве это было изнасилование, полагаю, для этого все еще нужны двое. Но я просто сказал:

— Да, ты сделал это, — и остановился на этом.

— Ну, это подводит нас к тому, что ты собираешься с этим делать. Ты и этот парень, который сидел за моим столом и ел пищу, которую моя жена готовила для него.

Некий дьявол — существо, которое входит в человека, вероятно, когда уходит Заговорщик — заставил меня сказать:

— Генри хочет жениться на ней и дать ребенку имя.

— Это чертовски смешно, не хочу этого слышать. Я не буду говорить, что у Генри нет ночного горшка у окна, чтобы выбросить его — я знаю, что ты поступаешь справедливо, Уилф, или настолько справедливо, насколько можешь, но это лучшее, что я могу сказать. Это были удачные годы, и ты пока еще на шаг впереди банка. Но что ты собираешься делать, когда года станут снова скудными? А так всегда бывает. Будь у тебя наличные деньги от той сотни акров, все могло бы быть иначе — запас наличных на трудные времена, все это знают, — но с Арлетт, которая ушла, они там сидят, как старые бабы с запором на ночном горшке.

На мгновение часть меня попыталась рассмотреть, как обстояли бы дела, поддайся я Арлетт насчет той гребаной земли, как и во многих других вещах. Я жил бы среди вони, вот, как это было бы. Мне пришлось бы закопать старый ручей для коров, потому что коровы не будут пить из ручья, в котором есть кровь и плавают кишки свиней.

Верно. Но я жил бы, а не просто существовал, Арлетт жила бы со мной, и Генри не был бы угрюмым, замкнутым, трудным мальчиком, в которого он превратился. Мальчик, который доставил подруге детства кучу неприятностей.

— Ладно, что ты предлагаешь? — Спросил я. — Сомневаюсь, что ты совершил эту поездку без единой идеи в голове.

Казалось, что он не слышал меня. Он глядел через поля туда, где его новое хранилище для зерна стояло на горизонте. Его лицо было мрачным и печальным, но я зашел слишком далеко и написал слишком много, чтобы лгать; это выражение не слишком меня тронуло. 1922 был худшим годом в моей жизни, тот, за который я превратился в человека, которого больше не знал, и Харлан Коттери был просто очередным провалом на шатком и убогом участке дороги.

— Она умная, — сказал Харлан. — Миссис МакРиди в школе говорит, что Шен самая умная ученица, которую она учила за всю свою карьеру, а она преподает почти 40 лет. Она хороша в английском языке, и еще лучше в математике, что, по словам миссис МакРиди, редкость у девочек. Она может сделать триггерономию, Уилф. Знаешь, что? Сама миссис МакРиди не может сделать триггерономию.

Нет, этого я не знал, зато знал, как произносится это слово. Однако, чувствовал, что не подходящее время, чтобы исправлять произношение моего соседа.

— Салли хотела послать ее в педагогическое училище в Омахе. С 1918 года они принимают как мальчиков, так и девочек, хотя ни одна до сих пор не окончила учебу. — Он бросил на меня взгляд, который было сложно выдержать: смешанное отвращение и враждебность. — Женщины всегда хотят выйти замуж, понимаешь. И иметь детей. Присоединиться к Восточной Звезде и подметать чертов пол.

Он вздохнул.

— Шен могла стать первой. У нее есть способности, и есть мозги. Ты не знал этого, не так ли?

Нет, по правде я не знал. Я просто сделал предположение — одно из многих, как я теперь знаю, которое было неверным — что она была плодом фермерской жены, и не более.

— Она может даже преподавать в колледже. Мы планировали отправить ее в ту школу, как только ей исполнится семнадцать.

Салли планировала, ты имеешь в виду, подумал я. Оставь свои приемчики, такая безумная идея никогда не пришла бы в твою фермерскую башку.

— Шен была согласна, и деньги были отложены. Все было устроено. — Он повернулся, чтобы посмотреть на меня, и я услышал скрип сухожилий на его шее. — Все еще в силе. Но сначала — почти сразу-же — она отправится в католическую школу для девочек Святой Евсевии в Омахе. Она еще не знает этого, но это произойдет. Салли предлагала отослать ее в Деленд, там живет ее сестра, или к моим тете и дяде в Лайм Биска, но я не доверю ни одному из этих людей, довести до конца то, что мы решили. К тому же, девочка, которая причинила подобные проблемы, не заслуживает отправки к людям, которых она знает и любит.

— Так что ты решил, Харл? Помимо отправки своей дочери в некий… я не знаю… приют?

Он ощетинился.

— Это не приют. Это чистое, безопасное, и трудолюбивое место. Так, мне сказали. Я навел справки, и все отзывы, которые я получаю, хорошие. Она будет занята делами, будет обучаться, и через четыре месяца у нее будет свой ребенок. Когда это произойдет, ребенок будет отдан на усыновление. Сестры из Святой Евсении позаботятся об этом. Потом она может вернуться домой, и через год или полтора, она может поступить в педагогический колледж, как и хочет Салли. И я, конечно. Мы с Салли.

— Каково мое участие в этом? Полагаю, что для меня тоже есть что-нибудь.

— Ты обиделся на меня, Уилф? Я знаю, что у тебя был тяжелый год, но все же не хочу, чтобы ты обижался на меня.

— Я не обижаюсь на тебя, но ты должен понимать, что ты не единственный, кто испытывает злость и стыд. Просто скажи мне, чего ты хочешь, и возможно мы сможем остаться друзьями.

Небольшая и необычайно прохладная улыбка, с которой он приветствовал это — простое подергивание губ и мгновенное появление ямочек в уголках его рта — сказало многое о том, как мало он рассчитывал на это.

— Я знаю, что ты не богат, но тебе все же стоит напрячься и разделить ответственность. Ее время в доме — сестры называют это, предродовым уходом — обойдется мне в триста долларов. Сестра Камилла назвала это пожертвованием, когда я говорил с ней по телефону, но я узнаю плату, когда слышу о ней.

— Если ты собираешься предложить мне разделить ее с тобой…

— Я знаю, что ты не можешь замахнуться на сто пятьдесят долларов, но тебе лучше быть в состоянии замахнуться на семьдесят пять, потому что во столько обойдется репетитор. Тот, что поможет ей идти в ногу с уроками.

— Я не могу сделать этого. Арлетт обчистила меня, когда ушла. — Но впервые я задался вопросом, могла ли она отложить немного. Та история о двух сотнях долларов, которые она, вроде как взяла, когда сбежала, была чистой ложью, но даже крошечные деньги помогут в этой ситуации. Я мысленно отметил проверить шкафы и коробки в кухне.

— Возьми еще одну краткосрочную ссуду в банке, — сказал он. — Я слышал, ты выплатил последнюю.

Конечно, он слышал. Подобные вещи, как предполагается, являются частными, но у людей вроде Харлана Коттери длинные уши. Я почувствовал новую волну неприязни к нему. Он одолжил мне свой комбайн и взял только двадцать долларов за его использование? Ну и что? Он просил это и многое другое, как будто его драгоценная дочь никогда не раздвигала ноги и не говорила, засовывай и окрась стенки.

— У меня были деньги с урожая, чтобы выплатить его, — сказал я. — Теперь их нет. У меня есть своя земля и свой дом, и это практически все.

— Ты найдешь способ, — сказал он. — Заложи дом, если нужно. Твоя доля, семьдесят пять долларов и по сравнению с наличием мальчика, меняющего пеленочки в возрасте 15 лет, я думаю, что ты дешево отделался.

Он встал. Я тоже.

— А если я не найду способа? Что тогда, Харл? Ты пошлешь шерифа?

Его губы скривились в презрении, которое превратило мою неприязнь к нему в ненависть. Это произошло в одно мгновение, и я все еще чувствую, эту ненависть сегодня, когда очень много других чувств были выжжены из моего сердца.

— Я никогда не обратился бы в суд из-за подобного. Но если ты не возьмешь свою долю ответственности, между нами все кончено. — Он покосился на исчезающий дневной свет. — Я уезжаю. Пора, если я хочу вернуться засветло. Мне не потребуются семьдесят пять долларов в течение нескольких недель, поэтому, у тебя есть время. И я не буду приезжать, напоминая тебе о возврате долга. Не вернешь, значит, не вернешь. Только не говори, что ты не можешь, поскольку я знаю лучше. Ты должен был позволить ей продать тот участок земли компании «Фаррингтон», Уилф. Если бы ты сделал это, она все еще была бы здесь, и у тебя было бы немного денег на руках. И моя дочь могла не оказаться в таком положении.

Мысленно я толкнул его с веранды и вскочил на его твердый круглый живот обеими ногами, когда он попытался встать. Потом я вытащил свою ручную косу из коровника и воткнул ему в глаз. В действительности, я стоял с одной стороны перил и наблюдал, как он тащился вниз по ступеням.

— Хочешь поговорить с Генри? — Спросил я. — Могу позвать его. Он чувствует себя паршиво из-за этого, как и я.

Харлан не остановился.

— Она была чиста, а твой парень развратил ее. Если ты притащишь его сюда, я могу избить его. Я могу не сдержаться.

Я задумался об этом. Генри был рослым, он был сильным, и возможно важнее всего, он знал об убийстве. Харл Коттери нет.

Ему не требовалась заводная ручка для «Нэш», только нажать на кнопку. Быть богатым было хорошо во всех отношениях.

— Семьдесят пять долларов, вот что мне нужно, чтобы покончить с этим делом, — выкрикнул он сквозь шум двигателя. Затем он объехал вокруг колоды для рубки мяса, заставив Джорджа и его свиту разлететься, и направился обратно на свою ферму с ее большим генератором и водопроводом.

Когда я обернулся, Генри стоял рядом со мной, выглядя бледным и разъяренным.

— Они не могут отослать ее вот так.

Стало быть, он подслушал. Не могу сказать, что был удивлен.

— Могут и отошлют, — сказал я. — И если ты попробуешь выкинуть что-нибудь глупое и своевольное, то только ухудшишь ситуацию.

— Мы можем убежать. Нас не поймают. Если нам сошло с рук… то, что мы сделали… то, полагаю, что мне может сойти с рук побег в Колорадо с моей девушкой.

— Ты не можешь, — сказал я, — потому что у тебя не будет денег. Деньги решают все, сказал он. Ну, а я вот что говорю: деньги не испортят все. Я знаю это, и Шеннон тоже. У нее есть ребенок, не для того чтобы потерять сейчас…

— Нет, если они заставят ее отдать его!

— Этого не изменить, у женщины особое отношение, когда у нее малыш в животе. Малыш делает их расчетливыми, мужчинам этого не понять. Я не потерял уважения к тебе или к ней только, от того что она собирается завести ребенка — вы двое не первые, и не последние, даже если мистеру Зазнайке пришла в голову такая идея, она просто собирается использовать то, что между ее ног в туалете. Но если ты попросишь, чтобы беременная девочка на пятом месяце убежала с тобой… и она согласится… я потеряю уважение к вам обоим.

— Что ты знаешь? — спросил он с бесконечным презрением. — Ты не мог даже перерезать горло, не устроив беспорядок из этого.

Я молчал. Он увидел это, и ушел.

Он отправился в школу на следующий день без возражений, даже при том, что его милой больше не было там. Вероятно потому, что я позволил ему взять грузовик. Парень использует любой предлог, чтобы проехаться на грузовике пока вождение в новинку. Но конечно новизна быстро проходит. Все утрачивает новизну, и обычно это не занимает много времени. Под ней чаще всего оказывается серость и потрепанность. Как прячущаяся крыса.

Как только он ушел, я пошел на кухню. Высыпал сахар, муку, и соль из их оловянных коробок и просеял их. Ничего. Я вошел в спальню и обыскал ее одежду. Ничего. Я посмотрел в ее обуви и ничего. Но каждый раз, когда я ничего не находил, я становился увереннее, в том что было что-то.

У меня была работа в саду, но вместо того, чтобы заняться ею, я пошел обратно к коровнику туда, где был старый колодец. Теперь на нем росли сорняки: просо и золотарник. Элфис была там, и Арлетт тоже. Арлетт с лицом, вскинутым в сторону. Арлетт с усмешкой клоуна. Арлетт в сетке для волос.

— Где они, упрямая ты сука? — Спросил я ее. — Где ты спрятала их?

Я попытался очистить разум, как советовал мне делать отец, когда я положил не на место инструмент или одну из моих немногих драгоценных книг. Вскоре я вернулся в дом, снова в спальню, снова к шкафу. На верхней полке были две шляпных коробки. В первой я нашел только шляпу — белую, которую она носила в церковь (когда она решалась сама пойти, что случалось раз в месяц). Шляпа в другой коробке была красной, и я никогда не видел, чтобы она носила ее. Мне она показалась шляпой шлюхи. Подвернутые атласом с внутренней стороны, свернутые в крошечные квадратики, не больше чем таблетки, были две двадцати долларовые купюры. Я говорю вам сейчас, сидя здесь в этом дешевом номере отеля и слушая крыс шмыгающих и носящихся в стенах (да, мои старые друзья здесь), что эти две двадцати долларовые купюры были печатью на моем проклятии.

Поскольку их было недостаточно. Вы понимаете это, так ведь? Конечно, понимаете. Не нужно быть экспертом в триггерономии, чтобы знать, что нужно добавить 35 к 40, чтобы получить 75. Не слишком то и много, не так ли? Но в те дни ты мог два месяца покупать хорошие продукты на тридцать пять долларов, или прикупить хороший инвентарь в кузнице Лapca Олсена. Ты мог купить билет на поезд до Сакраменто… и порой мне жаль, что я так не сделал.

35.

И порой когда я лежу ночью в кровати, я фактически могу видеть это число. Оно вспыхивает красным, как предупреждение не пересекать дорогу, когда прибывает поезд. В любом случае я попытался пересечь, и поезд переехал меня. Если у каждого из нас есть внутри Заговорщик, то у каждого из нас также есть Сумасшедший. И теми ночами, когда я не мог спать, потому что вспыхивающее число не позволяло мне заснуть, мой Сумасшедший говорил, что это был заговор: что Коттери, Штоппенхаузер, и мошенники из «Фаррингтон» были в этом вместе. Конечно, я знаю лучше (по крайней мере, в дневное время). У Коттери и мистера Адвоката Лестера, вероятно, был позднее разговор со Штоппенхаузером — после того, как я сделал то, что сделал — но он был, конечно, вначале невинный; Штоппенхаузер фактически пытался выручить меня… и естественно сделать небольшой бизнес для «Хоум Бэнк энд Траст». Но когда Харлан или Лестер — или оба — увидели возможность, они воспользовались ей. Заговорщик выбыл из заговора: как вам это нравится? Но тогда меня это почти не волновало, потому что к тому времени я потерял своего сына, но знаете, кого я действительно обвиняю?

Арлетт.

Да.

Поскольку это она, оставила те две купюры в своей красной шлюшьей шляпке, чтобы я нашел. И видите, насколько чертовски умна она была? Поскольку это не сорок долларов прикончили меня; это были деньги между ними и теми что Коттери потребовал для репетитора своей беременной дочери; которые он так хотел, чтобы она могла изучить латынь и не отстать в своей триггерономии.

35, 35, 35.

Я думал о деньгах, которые он хотел на репетитора всю оставшуюся неделю, и в выходные, также. Иногда я доставал те две купюры — я развернул их, но складки все еще остались — и изучал их. В воскресенье вечером я принял решение. Я сказал Генри, что он должен будет взять «Модэл Тн» в школу в понедельник; я должен был поехать в Хемингфорд Хоум и поговорить в банке с мистером Штоппенхаузером насчет краткосрочной ссуды. Маленькой. Всего тридцать пять долларов.

— Зачем? — Генри сидел у окна и угрюмо смотрел на темнеющее западное поле.

Я сказал ему. Я думал, что начнется очередной спор о Шеннон, и в некотором смысле, я хотел этого. Он ничего не сказал о ней за всю неделю, хотя я знал, что Шен уехала. Мерт Донован рассказал мне, когда приехал за семенами кукурузы.

— Уехала в какую-то необычную школу в Омахе, — сказал он. — Ну, больше возможностей для нее, вот, что я думаю. Если они собираются голосовать, им лучше учится. Хотя, — добавил он, подумав, — моя делает то, что я говорю ей. Ей же лучше, если она знает, что для нее хорошо.

Если я знал, что она уехала, Генри также знал, и вероятно раньше меня — школьники обожают сплетни. Но он ничего не сказал. Наверное, я пытался дать ему повод выговорить все обиды и взаимные обвинения. Это было неприятно, но в долгосрочной перспективе это могло быть полезным. Ни одной ране на лбу или в мозгу позади лба нельзя позволять гноиться. Если это произойдет, то инфекция может распространиться.

Но он только проворчал на новости, поэтому я решил подтолкнуть немного сильнее.

— Мы разделим долг, — сказал я. — Это не более тридцати восьми долларов, если мы выплатим ссуду к Рождеству. Это по девятнадцать долларов. Я возьму твою долю из твоих карманных денег.

Конечно, я ожидал что, это вызовет волну гнева… но это вызвало только очередное угрюмое хмыканье. Он даже не спорил о необходимости взять «Модэл Ти» в школу, хотя сказал, что другие дети смеялись над ней, называя ее «Большой какашкой Хэнка».

— Сынок?

— Что.

— Ты в порядке?

Он повернулся ко мне и улыбнулся — по крайней мере, его губы дернулись.

— Все хорошо. Удачи завтра в банке, пап. Я иду спать.

Когда он встал, я сказал:

— Ты поцелуешь меня перед сном?

Он поцеловал мою щеку. В последний раз.

Он взял «Ти» в школу, а я поехал на грузовике в Хемингфорд Хоум, где мистер Штоппенхаузер проводил меня в свой офис после всего лишь пятиминутного ожидания. Я объяснил, что мне нужно, но не стал говорить, для чего мне это, просто по личным причинам. Я думал, что для такой пустяковой суммы, я не должен быть более конкретными, и оказался прав. Но когда я закончил, он сложил руки на своей учетной книге на рабочем столе и посмотрел на меня почти с отеческой строгостью. В углу настенные часы «Регулятор» тихо отстукивали время. С улицы, значительно громче, доносился шум двигателя. Он затих, наступила тишина, а затем еще один двигатель завелся. Был ли это мой сын, вначале подъехавший на «Модэл Ти», а затем угнавший мой грузовик? Я не мог знать наверняка, но решил, что так и было.

— Уилф, — сказал мистер Штоппенхаузер, — у тебя было немного времени, чтобы прийти в себя после ухода жены — извини, что начинаю обсуждение болезненной темы, но это кажется уместным, и кроме того, офис банкира немного похож на исповедальню — поэтому я собираюсь говорить с тобой, как строгий дядюшка. Что вполне соответствует тем местам, откуда родом мой отец и мать.

Я слышал это прежде, как и большинство посетителей этого офиса, и покорно улыбнулся в знак согласия.

— Выдаст ли «Хоум Бэнк энд Траст» тебе ссуду в тридцать пять долларов? Будь уверен.

Мне хочется подойти к этому по-мужски и заключить сделку из своего собственного бумажника, кроме того я никогда не ношу больше чем, нужно, чтобы заплатить за обед в «Роскошном Посетителе» и чистку обуви в парикмахерской. Слишком много денег постоянное искушение, даже для старого проныры вроде меня, и к тому же, бизнес есть бизнес. Но! — Он поднял палец. — Ты не нуждаешься в тридцати пяти долларах.

— К сожалению нуждаюсь. — Я задался вопросом, знал ли он почему. Он мог; он был действительно хитрым старым пронырой. Но им был и Харл Коттери, и Харл был также пристыжен старым пронырой той осенью.

— Нет; не нужно. Тебе требуется семьсот пятьдесят долларов, вот, что тебе нужно, и ты можешь получить их сегодня. Либо на счет банка, либо наличными в кармане, мне все равно. Ты выплатил ипотеку за свой участок 3 года назад. Это четко и ясно. Стало быть, нет абсолютно никакой причины, почему ты не должен развернуться и взять еще одну ипотеку. Так поступают все время, мой мальчик, и лучшие люди. Ты удивился бы некоторым бумагам, которые у нас есть. Все лучшие люди. Да сэр.

— Я очень благодарю вас, мистер Штоппенхаузер, но я так не думаю. Та ипотека походила на серое облако над моей головой все время, пока была в силе, и…

— Уилф, в этом то и суть! — Палец снова поднялся. На этот раз он качался взад вперед, как маятник «Регулятора». — Так думают лихие и самоуверенные ковбои! Эти парни, берут ипотеку и затем чувствуют, что всегда будут под солнцем, а заканчивают тем, что не выполняют своих обязательств и теряют свою ценную собственность! Парни вроде тебя, которые несут эти деньги как тяжелую ношу в мрачный день, это те парни, которые всегда платят! И ты хочешь мне сказать, что нет усовершенствований, которые ты мог бы сделать? Крышу починить? Чуть больше домашнего скота? — Он бросил на меня хитрый и плутоватый взгляд. — Возможно даже водопровод, как твой сосед по дороге? Такие вещи окупают сами себя, понимаешь. Ты мог бы покончить с усовершенствованиями, которые намного перевешивают стоимость ипотеки. Соотношение цены и качества, Уилф! Соотношение цены и качества!

Я обдумал это и наконец сказал:

— Это очень заманчиво, сэр. Не стану врать…

— Не надо. Офис банкира, это исповедальня, с очень небольшой разницей. Лучшие люди в этом округе сидели на этом стуле, Уилф. Самые лучшее.

— Но я пришел только за краткосрочной ссудой, которую вы любезно предоставили и это новое предложение необходимо немного обдумать. — Новая идея пришла мне в голову, и была на удивление приятной. — И я должен обсудить это со своим сыном, Генри-Хэнком, как теперь ему больше нравится зваться. Он достиг возраста, когда с ним нужно советоваться, поскольку то, что я имею, станет когда-нибудь его.

— Понятно, абсолютно понятно. Но это верное решение, поверь мне. — Он встал на ноги и протянул руку. Я протянул свою и пожал ее. — Ты пришел сюда, чтобы купить рыбу, Уилф. Я предлагаю продать тебе полюс. Гораздо лучшее предложение.

— Спасибо. — И, покидая банк, я подумал: я обсужу это со своим сыном. Это была хорошая мысль. Теплая мысль в сердце, которое было холодным в течение многих месяцев.

Разум забавная штука, не правда ли? Озабоченный неожиданным предложением мистера Штоппенхаузера о кредите, я не заметил, что машина, в которую я сел, была подменена той, которую Генри взял в школу. Я не уверен, что заметил бы сразу же, будь у меня менее сложные вопросы в голове. В конце концов, они обе были знакомы мне; они обе были мои. Я понял только, когда наклонился взять заводную рукоятку и увидел свернутый листок бумаги, прижатый камнем на сидении водителя.

Мгновение я просто стоял там наполовину внутри «Ти», одна рука на кузове, другая под сидением, где мы держали рукоятку. Вероятно, я знал, почему Генри покинул школу и сделал этот обмен, даже прежде, чем я взял его записку из-под камня и развернул ее. Грузовик более надежен для длительной поездки. Поездки в Омаху, к примеру.

Пап, я взял грузовик. Полагаю, ты знаешь, куда я еду. Оставь меня в покое. Я знаю, что ты можешь послать шерифа Джонса, чтобы вернуть меня, но если ты это сделаешь, я все расскажу. Ты можешь подумать, что я передумаю, поскольку я «всего лишь ребенок», НО Я НЕ РЕБЕНОК. Без Шен меня ничего не волнует. Я люблю тебя пап, даже не знаю почему, так как все что мы сделали, принесло мне одни страдания.

Твой Любящий Сын,

Генри «Хэнк» Джеймс

Я поехал обратно на ферму в оцепенении. Думаю, что некоторые люди махали мне. Я, думаю даже Салли Коттери, которая присматривала за придорожной стойкой овощей Коттери, помахала мне и вероятно, я помахал в ответ, но не помню этого. Впервые, с тех пор как шериф Джонс приехал на ферму, задавая свои веселые, не требующие ответов вопросы и глядя на все своими холодными любопытными глазами, электрический стул стал походить на реальную возможность для меня, настолько реальную, что я почти чувствовал пряжки на коже, как кожаные ремни затянуты на моих запястьях и выше моих локтей.

Его поймают, неважно буду ли я держать рот на замке или нет. Это казалось мне неизбежным. У него не было денег, даже шести центов, чтобы заполнить бензобак грузовика, поэтому, он пойдет пешком задолго до того, как доберется даже до Элкхорна. Если ему удастся украсть немного бензина, то его схватят, когда он приблизится к месту, где она теперь жила (Генри, в роли заключенного; в его тупую башку никогда не приходила мысль, что она могла быть добровольной гостьей). Конечно же, Харлан дал описание сестрам Камилл — описание Генри. Даже если он не рассматривал мерзкой, возможность оскорбленного деревенского парня, появляющегося в месте заточения его возлюбленной, сестра Камилла рассмотрела. За свою работу она, конечно, уже имела дела с оскорбленными деревенскими парнями.

Моя единственная надежда состояла в том, что, при разговоре с властями, Генри будет хранить молчание достаточно долго, чтобы понять, что он был заманен в ловушку собственными дурацкими романтичными понятиями, а не моим вмешательством. Надежда на то, что подросток придет в себя, походит на рискованную ставку на ипподроме, но что еще мне оставалось делать?

Когда я въехал в палисадник, дикая мысль пришла мне в голову: не глуши «Ти», упакуй сумку, и сваливай в Колорадо. Идея жила не более двух секунд. У меня были деньги, семьдесят пять долларов, но «Ти» заглохнет задолго до того, как я пересеку государственную границу в Джулсберге. И это было не главное; если бы это было так, то я всегда мог съездить в Линкольн и затем обменять «Ти» и шестьдесят из моих долларов на надежный автомобиль. Нет, это было место. Родные земли. Мои родные земли. Я убил свою жену, чтобы сохранить их, и я не собирался оставлять их теперь, потому что моему глупому и незрелому сообщнику пришла в голову идея отправиться на романтические поиски. Если я покину ферму, то это будет не Колорадо; это будет тюрьмы штата. И я окажусь там в цепях.

Это был понедельник. Никаких вестей во вторник или в среду. Шериф Джонс не приезжал, чтобы сказать мне, что Генри был подобран, путешествуя автостопом на автостраде Линкольн-Омаха, и Харл Коттери не приезжал, чтобы сказать мне (с пуританским удовлетворением, без сомнения), что полиция Омахи арестовала Генри по требованию сестры Камиллы, и в настоящее время он сидел в тюрьме, рассказывая дикие истории о ножах, мешках и колодцах. Все было тихо на ферме. Я работал в саду, собирал урожай, чинил забор, доил коров, кормил цыплят — и делал все это в оцепенении. Часть меня, и не малая часть, полагала, что все это был долгий и ужасно запутанный сон, от которой я проснусь с Арлетт, храпящей около меня и звука Генри рубящего дрова для утреннего огня.

Затем, в четверг, миссис МакРиди — богатая и представительная вдова, которая преподавала научные предметы в школе Хемингфорда — приехала на своей собственной «Модэл Ти», чтобы спросить меня, в порядке ли Генри.

— Повсюду… кишечная эпидемия, — сказала она. — Я подумала, вдруг он подхватил ее. Он уехал очень неожиданно.

— Он болен это верно, — сказал я, — но это любовный вирус, а не кишечный. Он сбежал, миссис МакРиди. — Неожиданные слезы, жгучие и горячие, появились в моих глазах. Я достал носовой платок из переднего кармана комбинезона, но некоторые из них стекли по щекам прежде, чем я вытер их.

Когда зрение вновь прояснилось, я увидел, что миссис МакРиди, которая желала добра каждому ребенку, даже трудным, сама с трудом сдерживала слезы. Должно быть, она все время знала, от какого вируса страдал Генри.

— Он вернется, мистер Джеймс. Не волнуйтесь. Я видела это прежде, и ожидаю увидеть это еще раз или два прежде, чем выйду на пенсию, хотя это время не так далеко, как было раньше. — Она понизила свой голос, словно боялась, что петух Джордж или кто-то из его крылатого гарема мог оказаться шпионом. — Тот, кого вам стоит остерегаться, это ее отец. Он сложный и непреклонный человек. Не плохой человек, но сложный.

— Знаю, — сказал я. — И полагаю, что вы знаете, где сейчас его дочь.

Она опустила глаза. Этого ответа было достаточно.

— Спасибо что заехали, миссис МакРиди. Могу я попросить, чтобы вы сохранили это при себе?

— Конечно… но дети уже шепчутся.

Да. Они будут.

— У вас есть телефонная связь, мистер Джеймс? — Она поискала взглядом телефонные провода. — Вижу, что нет. Неважно. Если я услышу что-нибудь, то приеду и расскажу вам.

— Вы имеете в виду, если услышите что-нибудь до Харлана Коттери или шерифа Джонса.

— Бог позаботиться о вашем сыне. И о Шеннон, также. Знаете, они действительно были прекрасной парой; все так говорили. Иногда фрукты созревают слишком рано, и мороз убивает их. Такой позор. Такой печальный, печальный позор.

Она пожала мне руку — мужским твердым пожатием — и затем уехала на своей колымаге. Не думаю, что она поняла, что в конце говорила о Шеннон и моем сыне в прошедшем времени.

В пятницу приехал шериф Джонс, на машине с золотой звездой на двери. И он был не один. Следом за ним был мой грузовик. Мое сердце подпрыгнуло при виде этого, затем вновь упало, когда я увидел, кто был за рулем: Лapc Олсен.

Я попытался спокойно выждать, пока Джонс пройдет свой Ритуал Прибытия: подтягивание пояса, вытирание лба (даже при том, что день был прохладным и пасмурным), причесывание волос. Я не смог этого сделать.

— Он в порядке? Вы нашли его?

— Нет, не могу сказать, что мы это сделали. — Он поднялся на ступени веранды. — Линейный обходчик к востоку от Лайм Биска нашел грузовик, но никаких признаков парня. Мы могли быть лучше осведомлены о его здравие, сообщи вы об этом, когда это произошло. Не так ли?

— Я надеялся, что он сам вернется, — сказал я тупо. — Он поехал в Омаху. Не знаю, как много я должен вам рассказывать, шериф…

Ларе Олсен бродил в радиусе слышимости, чуть ли не хлопая ушами.

— Иди назад к своему автомобилю, Олсен, — сказал Джонс. — Это личный разговор.

Ларе, кроткая душа, поспешил уйти без возражений. Джонс повернулся ко мне. Он был гораздо менее веселым, чем во время своего предыдущего визита, а также обошелся без бессмысленной болтовни.

— Я уже знаю достаточно, так ведь? Что твой паренек обрюхатил дочь Харла Коттери и вероятно помчался в Омаху. Он отогнал грузовик от дороги в поле высокой травы, когда понял, что бензобак сухой. Это было умно. Он такой умный в вас? Или Арлетт?

Я ничего не сказал, но он подсказал мне идею. Совсем маленькую, но она может пригодиться.

— Я скажу вам одну вещь, которую он сделал, и мы будем благодарить его за это, — сказал Джонс. — Может, даже спасем его от тюрьмы. Он вырвал всю траву из-под грузовика прежде, чем продолжил свой веселый путь. Таким образом, выхлоп не поджег ее, понимаете. Начнись большой пожар в прерии, который сжег бы несколько тысяч акров, суд мог бы слегка обидеться, согласитесь? Даже если преступнику было только пятнадцать лет?

— Ну, этого не случилось, шериф — он правильно поступил — так, зачем вы продолжаете об этом? — Конечно, я знал ответ. Шерифу Джонсу плевать на таких как Эндрю Лестер, поверенных адвокатов, но он был хорошим другом Харла. Они оба были членами недавно сформированного «Элкс Лодж», и у Харла были проблемы из-за моего сына.

— Слегка на взводе? — Он снова вытер лоб, затем передвинул свой Стетсон. — Ну, я тоже был бы на взводе, будь это мой сын. И знаете что? Будь это мой сын, и Харл Коттери был моим соседом — моим хорошим соседом — я бы просто добежал до него и сказал: «Харл? Знаешь что? Я думаю, что мой сын хочет попытаться увидеться с твоей дочерью. Хочешь попросить кого-нибудь приглядеть за ним?» Но вы не сделали и этого, не так ли?

Идея, которую он дал мне, выглядела лучше и лучше, и почти созрела.

— Он не появился у нее, верно?

— Пока нет, возможно, он все еще ищет ее.

— Не думаю, что он убежал, чтобы увидеть Шеннон, — сказал я.

— Зачем же тогда? У них лучше мороженое там в Омахе? Поскольку именно туда он направлялся, уверен на все сто.

— Полагаю, он отправился на поиски своей матери. Мне кажется, что она могла связаться с ним.

Это остановило его на добрых десять секунд, достаточно долго для вытирания лба и зачесывания волос. Затем он сказал:

— Каким образом?

— Подозреваю, что это было письмо. — В бакалейной лавке Хемингфорд Хоум, было также почтовое отделение, куда поступала вся почта до востребования. — Они могли передать его ему, когда он зашел за конфетами или пачкой арахиса, как он часто делает на обратном пути из школы. Я не знаю наверняка, шериф, не больше чем знаю, почему вы приехали сюда с таким видом, словно я совершил какое-то преступление. Я не тот, от кого она залетела.

— Вы должны прекратить так говорить о хорошей девочке!

— Может да, а может, нет, но это было столь же неожиданным для меня, как и для Коттери, и теперь мой сын исчез. Они, по крайней мере, знают, где их дочь.

Снова он был озадачен. Затем он вынул небольшой блокнот из заднего кармана и кратко записал что-то в нем. Убрав его обратно, он спросил:

— Вы не знаете наверняка, что ваша жена связалась с сыном, хотя это то, что вы говорите мне? Это всего лишь догадка?

— Я знаю, что он много говорил о матери после того, как она ушла, но потом прекратил. И я знаю, что он не появился в том месте, куда Харлан и его жена засадили Шеннон. — И по поводу этого я был столь же удивлен как шериф Джонс… но крайне благодарен. — Свяжите эти два факта, и что вы получите?

— Не знаю, — сказал Джонс, нахмурившись. — Я действительно не знаю. Я думал, что выясню это, но я ошибался и прежде, верно? Да, и ошибусь снова. «Мы все грешны», вот, что сказано в библии. Но, боже мой, дети усложняют мне жизнь. Если свяжетесь со своим сыном, Уилфред, передайте ему чтобы тащил свою тощую задницу домой и держался подальше от Шеннон Коттери, если он знает, где она. Она не захочет его видеть, гарантирую вам это. Хорошие новости в том, что прерии не загорелись, и мы не можем арестовать его за кражу грузовика своего отца.

— Нет, — сказал я мрачно, — вы никогда не заставите меня выдвинуть обвинение за это.

— Но, — он поднял палец, который напомнил мне о мистере Штоппенхаузере в банке, — три дня назад, в Лайм Биска — неподалеку от того места, где обходчик нашел ваш грузовик — кто-то ограбил бакалею и бензоколонку на окраине города. Ту, что с девочкой в синем чепчике на крыше. Взял двадцать три доллара. Я получил рапорт. Это был молодой парень, одетый в старую ковбойскую одежду, с банданой натянутой на рот, и широкополой шляпой опущенной низко на глаза. Мать владельца стояла за прилавком, и парень угрожал ей каким- то инструментом. Она решила, что это, был лом или рычаг, но кто знает? Ей скоро стукнет восемьдесят и она полуслепая.

Пришло мое время, замолчать. Я был поражен. Наконец я сказал:

— Генри уехал из школы, шериф, и насколько я помню, на нем была фланелевая рубашка и вельветовые брюки в тот день. Он не взял ничего из своей одежды, и в любом случае у него нет никакой ковбойской одежды, если вы имеете в виду сапоги и все такое. К тому же у него нет широкополой шляпы.

— Может, он украл и эти вещи?

— Если вы не знаете ничего больше кроме того что уже сказали, вы должны остановиться. Я знаю, что вы дружите с Харланом…

— Сейчас, это не имеет никакого отношения к этому.

Это имело значение и мы оба знали это, но не было никакой причины развивать эту тему. Может мои восемьдесят акров и не идут ни в какое сравнение с четырьмя сотнями Харлана Коттери, но я все еще был землевладельцем и налогоплательщиком, и я не собирался терпеть запугивание. Это была моя четкая позиция, и шериф Джонс понял это.

— Мой сын не грабитель, и он не угрожает женщинам. Он так не поступает и не был так воспитан.

По крайней мере, до недавнего времени, прошептал внутренний голос.

— Вероятно, просто бродяга, в поисках легких денег, — сказал Джонс. — Но я чувствовал, что должен был поднять эту тему, и так и сделал. И мы не знаем, что люди могут сказать, так ведь? Слухи распространяются. Болтают ведь все? Слово не воробей. Тема закрыта, насколько я могу судить, пусть окружной шериф Лайм беспокойство о том, что происходит в Лайм Биске, это мой девиз, но учтите, что полиция Омахи следит за местом, где находится Шеннон Коттери. На случай если ваш сын выйдет на связь, понимаете.

Он зачесал назад волосы, затем в последний раз поправил шляпу.

— Может он самостоятельно вернется, никто не пострадает, и мы сможем списать все это как, не знаю, безнадежный долг.

— Прекрасно. Только не называйте его плохим сыном, если не готовы назвать Шеннон Коттери плохой дочерью.

По тому, как раздувались его ноздри, я предположил, что ему это сильно не понравилось, но он не ответил на это. Вот, что он сказал:

— Если он вернется и скажет, что видел свою мать, дадите мне знать, хорошо? У нас она числится без вести пропавшей. Глупо, я знаю, но закон есть закон.

— Конечно, я сделаю это.

Он кивнул и пошел к своей машине. Ларе сел за руль. Джонс прогнал его — шериф был тем человеком, который сам водил. Я думал о молодом парне, который ограбил магазин, и попытался убедить себя, что мой Генри никогда не сделал бы подобного, и даже будь он вынужден сделать это, он был не достаточно хитрым, чтобы надеть одежду, которую украл из чьего-то сарая или ночлежки. Но Генри был теперь другим, а убийцы учатся хитрости, не так ли? Это умение выживания. Я думал это возможно…

Но нет. Я не буду так это рассказывать. Это слишком слабо. Это мое признание, мое последнее слово обо всем, и если я не могу рассказать правду, всю правду, и ничего кроме правды, то к чему это? Что хорошего в этом?

Это был он. Это был Генри. Я видел по глазам шерифа Джонса, что он поднял тему этого дорожного ограбления, только потому, что я не стал пресмыкаться перед ним, как он ожидал, но я поверил этому. Поскольку я знал больше чем шериф Джонс. После помощи своему отцу в убийстве своей матери, что стоит своровать какую-нибудь новую одежду и помахать ломом перед лицом старой бабули? Нет так уж много. И если он попробовал это раз, то попробует это вновь, как только те двадцать три доллара закончатся. Вероятно, в Омахе. Где они схватят его. И затем все это может всплыть. Почти наверняка всплывет.

Я поднялся на веранду, сел, и опустил лицо на руки.

Шли дни. Я не знаю сколько, только то, что они были дождливые. Когда начинается осенний дождь, работа вне дома должна ждать, и у меня не было достаточного количества домашнего скота или хозяйственных построек, чтобы заполнить часы внутренней работой по дому. Я попытался читать, но слова, казалось, не складывались вместе, хотя время от времени некоторые из них, казалось, выпрыгивали со страниц и кричали. Убийство. Вина. Предательство. Подобные этим слова.

Днями я сидел на веранде с книгой на коленях, укутавшись в овчинное пальто от влажности и холода, наблюдая за дождевой водой стекающей с навеса. Ночами я не спал до самого утра, слушая дождь на крыше. Это походило на робкие пальцы, стучащие по двери. Я провел слишком много времени, думая об Арлетт в колодце с Элфис. Я начал предполагать, что она была все еще… не живой (я был в состоянии стресса, но не безумия), но каким-то образом осведомленной. Каким-то образом наблюдая за событиями из своей кустарной могилы, и с удовольствием.

Тебе нравится, как все обернулось, Уилф? Спросила бы она, если могла бы (и, в моем воображении, спрашивала). Это стоило того? Что скажешь?

Однажды ночью спустя приблизительно неделю после визита шерифа Джонса, пока я сидел, пытаясь читать «Дом о Семи Фронтонах», Арлетт подкралась сзади, протянулась с одной стороны моей головы, и коснулась моей переносицы холодным, влажным пальцем.

Я уронил книгу на плетеный ковер гостиной, закричал, и вскочил на ноги. Когда я сделал это, холодный кончик пальца опустился к уголку моего рта. Затем прикоснулся ко мне снова, к макушке, где волосы становились тонкими. На этот раз я засмеялся — неуверенным, сердитым смехом — и наклонился, чтобы поднять книгу. Когда я сделал это, палец коснулся в третий раз, на этот раз шеи на затылке, словно моя покойная жена говорила, я все же привлекла твоя внимание, Уилф? Я отступил подальше так, чтобы четвертый тычок не попал мне в глаз и посмотрел вверх. Потолок наверху выцвел и протекал. Штукатурка еще не начала вздуваться, но если дождь продолжится, то это произойдет. Она может даже размякнуть и опасть кусками. Протечка была над моим особым местом для чтения. Конечно, именно там. Остальная часть потолка выглядела хорошо, по крайней мере, пока.

Я подумал о высказывании Штоппенхаузера: «Вы хотите сказать мне, что нет усовершенствований, которые вы могли сделать? Крышу, починить?» И тот хитрый взгляд. Словно он знал. Словно они с Арлетт были заодно.

Не пускай такие мысли в голову, сказал я себе. Мало тебе того, что ты продолжаешь думать о ней, там внизу. Все же интересно, черви уже добрались до ее глаз? Жуки съели ее острый язык или, по крайней мере, притупили его?

Я подошел к столу в дальнем углу комнаты, взял бутылку, которая стояла там, и налил большую порцию виски. Рука дрожала, но лишь слегка. Я выпил ее в два глотка. Я знал, что плохо превращать употребление выпивки в привычку, но не каждую ночь, человек чувствует, как его мертвая жена касается его носа. И выпивка заставила меня почувствовать себя лучше. Лучше контролировать себя. Я не должен брать ипотеку на семьсот пятьдесят долларов, чтобы починить крышу, я мог залатать ее досками, когда дождь прекратится. Но это был бы уродливый ремонт, который заставил бы это место быть похожим на то, что моя мать назвала бы лачугой. И это не самое важное. Ремонт протечки занял бы только день или два. Я должен работать, чтобы продержаться в течение зимы. Тяжелый труд вытеснит мысли об Арлетт на ее троне из грязи, Арлетт в сетке для волос из мешковины. Я нуждался в планах по улучшению жилищных условий, которые вымотают меня настолько, что я буду сразу засыпать, а не лежать, там слушая дождь и задаваясь вопросом, был ли Генри под ним, возможно кашляя от гриппа. Иногда работа единственный выход, единственный ответ.

На следующий день я поехал в город на грузовике и сделал то, что думал никогда не пришлось бы, не будь я должен был занимать тридцать пять долларов: Я взял ипотеку на семьсот пятьдесят долларов. В конце концов, все мы пойманы в ловушку нашего собственного сознания. Я верю в это. В конце концов, мы все пойманы.

В Омахе на той же неделе, юноша, в широкополой шляпе, зашел в ломбард на Додж-Стрит и купил никелированный пистолет 32 калибра. Он заплатил пяти долларовыми банкнотами, которые без сомнений вручила ему под угрозой полуслепая старуха, которая вела бизнес под знаком девочки в синем чепчике. На следующий день, молодой человек, носящий плоскую кепку на голове и красную бандану на рту и носу, вошел в отделение Первого Сельскохозяйственного Банка Омахи, направил пистолет на симпатичную молодую кассиршу по имени Рода Пенмарк, и потребовал все деньги из кассы. Она передала приблизительно двести долларов, в основном грязными банкнотами по одному и пяти долларам, теми, что фермеры носят свернутыми в нагрудных карманах своих комбинезонов.

Когда он вышел, засовывая одной рукой деньги в штаны (очевидно нервничая, он уронил несколько банкнот на пол), полный охранник — отставной полицейский — сказал:

— Сынок, тебе не стоит этого делать.

Юноша выстрелил из своего 32 калибра в воздух. Несколько человек закричали.

— Я не хочу стрелять в вас, — сказал молодой человек из-за своей банданы, — но выстрелю если придется. Отступите к стойке, сэр, и оставайтесь там, если не хотите проблем. Мой друг приглядывает за дверью снаружи.

Юноша выбежал, срывая бандану с лица. Охранник выждал примерно минуту, затем вышел с поднятыми руками (у него не было оружия), на случай если у него действительно был друг. Конечно, не было. У Хэнка Джеймса не было друзей в Омахе за исключением одного, с его ребенком растущим в ее животе.

Я взял двести долларов из своих ипотечных денег наличными и оставил остальные в банке мистера Штоппенхаузера. Я отправился за покупками в скобяную лавку, склад лесоматериалов, и бакалейную лавку, где Генри, мог, получить письмо от своей матери… будь она все еще жива, чтобы написать его. Я ехал из города в дождь, который перешел в хлещущий дождь к тому времени, когда я вернулся домой. Я разгрузил купленную древесину и черепицу, покормил и подоил коров, затем разобрал продукты, в основном галантерейные, которые кончались без Арлетт, отнеся их на кухню. Покончив с этой рутинной работой, я поставил воду в деревянную печь, чтобы нагреть ее для ванны и снял свою промокшую одежду. Вытащив пачку денег из правого переднего кармана помятого комбинезона, я пересчитал их, и понял, что все еще имел просто пугающие сто шестьдесят долларов. Зачем я взял так много наличных? Потому что мой разум был уже в другом месте. В каком другом месте? Конечно с Арлетт и Генри. Не считая Генри и Арлетт, в те дождливые дни я практически ни о чем и не думал.

Я знал, что это была плохая идея иметь так много наличных денег при себе. Их стоило вернуть в банк, где они могли принести немного процентов (хотя не достаточно, чтобы сравниться с процентом по ссуде), пока я думал о том, как лучше всего вложить их. Но до тех пор, я должен положить их куда-нибудь в надежное место.

Коробка с красной шлюшьей шляпкой пришла мне на ум. Там она прятала свои собственные деньги, и они были там в сохранности уже бог знает сколько времени. Их было слишком много в моей пачке, чтобы засунуть их под тесьму, поэтому, я решил, что просто положу их в саму шляпку. Они просто побудут там, пока я не найду повод вернуться в город.

Я вошел в спальню, совершенно голую, и открыл дверь шкафа. Я отодвинул в сторону коробку с ее белой церковной шляпкой, затем потянулся за другой. Я задвинул ее до конца задней полки, и мне пришлось встать на цыпочки, чтобы достать ее. Вокруг нее была эластичная веревка. Я засунул палец под нее, чтобы потянуть ее вверх, на мгновение почувствовав, что шляпная коробка была слишком тяжелой — словно внутри лежал кирпич вместо шляпы — а потом появилось странное ощущение холода, будто мою руку облили ледяной водой. Мгновение спустя холод превратился в жар. Боль была настолько сильной, что парализовала все мускулы в моей руке. Я отринул назад, ревя от удивления и боли и роняя повсюду деньги. Мой палец все еще цеплялся за веревку, и шляпная коробка вылетела наружу. Сверху сидела амбарная крыса, которая выглядела слишком знакомой.

Вы можете сказать мне, «Уилф, одна крыса похожа на другую», и обычно вы оказались бы правы, но я узнал эту; разве не я видел, как она убегала от меня с соском коровы, выступающим из ее пасти как бычок сигары?

Шляпная коробка выпала из моей окровавленной руки, и крыса упала на пол. Будь у меня время на обдумывание, она бы вновь убежала, но сознательное мышление сменилось болью, удивлением, и ужасом, полагаю, практически любой человек испытывает это, когда видит, как кровь льется из части его тела, которое было цело всего за секунды до этого. Я даже не помнил, что был голым как в день, когда родился, просто опустил правую ногу на крысу. Я услышал, как хрустнули ее кости, и почувствовал мякоть ее кишок. Кровь и раздавленный кишечник, прыснули из-под ее хвоста и окатили мою левую лодыжку теплотой. Она попыталось извернуться и укусить меня снова; я видел, как ее большие передние зубы скрежетали, но не могли достать до меня. Не, в том положении, когда я держал ногу на ней. Что, я и делал. Я надавил сильнее, держа раненную руку перед грудью, чувствуя теплую кровь через толстую кожу, которая выступила там. Крыса поизвивалась и шлепнулась навзничь. Ее хвост вначале хлестал мою лодыжку, затем обернулся вокруг нее словно уж. Кровь хлынула из ее пасти. Черные глаза выпучились словно мрамор.

Я долго стоял там с ногой на умирающей крысе. Она была полностью раздавлена внутри, ее внутренности превратились в кашу и, тем не менее, она хлестала хвостом и пыталась укусить. Наконец она перестала дергаться. Я стоял на ней еще минуту, желая удостовериться, что она не притворялась опоссумом (крыса, играющая в опоссума ха!), и когда убедился, что она мертва, я похромал на кухню, оставляя кровавые следы и смутно думая о предупреждении оракула Пелия, остерегаться человека, одетого в одну сандалию. Но я не был Джейсоном; я был фермером, полуобезумевшим от боли и удивления, фермером, который не хотел запачкать место своего ночлега кровью.

Когда я держал руку под насосом и остужал ее холодной водой, я слышал, как кто-то говорил, «Ничего, ничего, ничего». Это был я, я знал это, но звучало по-старчески. Голос того, кто был доведен до нищеты.

Я могу вспомнить остальную часть той ночи, но она походит на просмотр старых фотографий в ветхом альбоме. Крыса прокусила кожу между моим левым большим пальцем и указательным пальцем — ужасный укус, но в некотором смысле, удачный. Если бы она ухватилась за палец, который я просунул под ту эластичную веревку, то могла откусить весь палец. Я понял это, когда вернулся в спальню и подобрал своего противника за хвост (используя правую руку; левая была слишком неуклюжей и болезненной, чтобы согнуть). Она была как минимум в полметра длиной и килограмма под три весом.

Я слышу, как вы говорите, что это была не та крыса, которая убежала в трубу. Может и так. Но это была она, говорю вам, что это она. Не было никаких особых примет — ни белого пятна на мехе ни удобно запоминающегося порванного уха — но я знал, что это было та, что напала на Ахелою. Так же, как знал, что она не случайно там сидела.

Я отнес ее за хвост на кухню и швырнул в ведро с золой. Я выкинул его в нашу выгребную яму. Я был голым под проливным дождем, но едва осознавал это. Все, о чем я думал, была моя левая рука, пульсирующая болью, столь интенсивной, что угрожала стереть все мысли.

Я взял дождевик с крюка в прихожей (только с ним я мог справиться), натянул его, и опять вышел, на этот раз в коровник. Я намазал раненную руку бальзамом «Роли». Он препятствовал заражению вымени Ахелои, и мог сделать то же самое для моей руки. Я направился к выходу, затем вспомнил, как крыса избежала меня в прошлый раз. Труба! Я подошел к ней и наклонился, ожидая увидеть, что цемент прогрызен или полностью исчез, но он был не поврежден. Естественно. Даже трех килограммовые крысы с огромными зубами не могут прогрызть бетон. Даже то, что подобная мысль пришла мне в голову, отражает мое состояние. На мгновение я, казалось, увидел себя будто снаружи: мужчина, голый за исключением расстегнутого дождевика, его волосы на теле полностью слиплись от крови до паха, его раненая левая рука блестит под толстым подобным соплям слоем бальзама для коров, глаза выпучены из глазниц. Как выпучились у крысы, когда я наступил на нее.

Это была не та же самая крыса, сказал я себе. Та, что укусила Ахелою, либо лежит мертвая в трубе либо на коленях Арлетт.

Но я знал, что это была она. Я знал это тогда, и знаю это сейчас.

Это было она.

Вернувшись в спальню, я опустился на колени и поднял запачканные кровью деньги. Это была медленная работа только одной рукой. Один раз я ударил раненую руку о край кровати и взвыл от боли. Я видел, как свежая кровь окрасила бальзам, превратив его в розовый. Я положил деньги на комод, даже не потрудившись накрывать их книгой или одной из чертовых декоративных тарелок Арлетт. Я не мог даже вспомнить, почему казалось настолько важным спрятать деньги в первую очередь. Красную шляпную коробку я пнул в шкаф, а затем захлопнул дверь. Она могла оставаться там до конца времен, мне до этого нет дела.

Любой, кто когда-либо имел ферму или работал на ней, скажет вам, что несчастные случаи являются обычным делом, и меры предосторожности должны быть приняты. У меня был большой рулон бинта в шкафчике возле кухонного насоса — шкафчике, который Арлетт всегда называла «шкафчиком боли». Я начал доставать рулон, но потом большой котел, испускающий пар на печи, попался мне на глаза. Вода, которую я поставил для ванны, когда был еще цел и когда такая чудовищная боль которая, казалось, поглощала меня, была только гипотетической. Мне пришло в голову, что горячая мыльная вода могла быть очень кстати для моей руки. Рана не могла причинить боль еще хуже, рассуждал я, а погружение в воду очистит ее. Я был неправ в обоих случаях, но откуда мне было знать? Спустя все эти годы, это все еще выглядит разумной идеей. Мне кажется, что это, могло даже сработать, будь я укушен обычной крысой.

Я использовал здоровую правую руку, чтобы налить ковш горячей воды в таз (идея наклонить котел, и вылить из него не рассматривалась), затем добавил кусок хозяйственного коричневого мыла Арлетт. Последний кусок, как оказалось; есть очень много товаров, о которых человек забывает, когда не привык к их использованию. Я добавил тряпку, затем пошел в спальню, опять опустился на колени, и начал вытирать кровь и кишки. Все время помня (разумеется), как в прошлый раз оттирал кровь от пола в этой проклятой спальне. В то время, по крайней мере, Генри был со мной, чтобы разделить ужас. Выполнять это в одиночку, испытывая боль, было ужасной работой. Моя тень дергалась и мелькала на стене, заставляя меня думать о Квазимодо в «Соборе Парижской Богоматери» Гюго.

Почти закончив работу, я остановился и поднял голову, дыхание замерло, глаза широко распахнулись, мое сердце, казалось, стучало в укушенной левой руке. Я услышал, снующий звук, и он, казалось, доносился отовсюду. Звук бегущих крыс. В тот момент я был уверен в этом. Крысы из колодца. Ее верные придворные. Они нашли другой выход. Та, что сидела сверху красной шляпной коробки, была только первой и самой смелой. Они проникли в дом, они были в стенах, и скоро они выйдут и сокрушат меня. Она должна отомстить. Я услышу ее смех, когда они разорвут меня на куски.

Ветер задувал достаточно сильно, чтобы сотрясать дом и завывать вдоль карниза. Снующий звук казалось, усилился, затем постепенно исчез, когда ветер стих. Облегчение, которое наполнило меня, было столь сильным, что притупило боль (по крайней мере, в течение нескольких секунд). Это были не крысы; это был мокрый снег. С наступлением темноты, температура упала, и дождь стал полутвердым. Я вернулся к вычищению остатков.

Когда я закончил, я вылил кровавую воду через перила веранды, затем вернулся в коровник, чтобы заново покрыть бальзамом руку. С полностью очищенной раной, я увидел, что кожа между моим большим и указательным пальцем была порвана в трех разрезах, которые были похожи на полосы сержантских погонов. Мой левый большой палец криво висел, словно зубы крысы разорвали некий важный кабель между ним и остальной частью левой руки. Я применил бальзам для коров и затем поплелся обратно в дом, размышляя, Он причиняет боль, но как минимум он стерилизует. Ахелоя была в порядке; я также буду в порядке. Все отлично. Я попытался вообразить защиту своего тела, мобилизующуюся и прибывающую на место укуса как крошечные пожарные в красных шляпах и длинных пальто.

Внизу «шкафчика боли», завернутый в рванный кусок шелка, который, возможно, некогда был частью женской комбинации, я нашел пузырек таблеток из аптеки Хемингфорд Хоум. На этикетке вручную аккуратными заглавными буквами было написано «АРЛЕТТ ДЖЕЙМС, Принимать одну или две таблетки на ночь от ежемесячной боли». Я принял три, с большим глотком виски. Я не знаю, что было в тех таблетках — морфий, предполагаю — но они сделали свое дело. Боль была все еще там, но она, казалось, принадлежало Уилфреду Джеймсу, в настоящее время существующему на каком-то другом уровне реальности. Моя голова кружилась; потолок начал плавно вращаться надо мной; образ крошечных пожарных, прибывающих, чтобы потушить пламя инфекции прежде, чем оно могло усилиться, становился более четким. Ветер усиливался, и в моем полусонном мозгу, постоянный глухой стук мокрого снега по дому походил на крыс сильнее чем когда-либо, но я то лучше знал. Кажется, я даже сказал вслух: «Мне лучше знать, Арлетт, тебе не обмануть меня».

Когда сознание стало ускользать, и я начал погружаться в сон, я осознал, что должно быть засну навсегда: эта комбинация шока, выпивки, и морфия могла завершить мою жизнь. Меня обнаружат в холодном доме, с сине-серой кожей и раненой рукой на моем животе. Идея не испугала меня; напротив, она успокоила меня.

Пока я спал, дождь со снегом превратился в снег.

Когда я проснулся на рассвете следующего утра, дом был холодный, как могила, и моя рука распухла вдвое по сравнению с обычным размером. Плоть вокруг укуса была пепельно серой, но первые три пальца стали бледно розовыми, и будут красными к концу дня. Касание любой части той руки за исключением мизинца вызывало мучительную боль. Тем не менее, я обернул ее так плотно, как смог, и это уменьшило пульсирование. Я развел огонь в кухонной печи — одной рукой, это была долгая работа, но я справился — и затем встал поближе, пытаясь согреться. Целиком за исключением укушенной руки; та часть меня уже была теплой. Теплой и пульсирующей, как перчатка с крысой, скрывающейся в ней.

К полудню меня лихорадило, и моя рука раздулась так плотно в бинтах, что я вынужден был ослабить их. Даже это действие, заставило меня вскрикнуть. Мне необходимо лечение, но снег валил сильнее чем когда-либо, и я не в состоянии добраться до Коттери, не говоря уже о Хемингфорд Хоум. Даже если бы день был ясным, светлым и сухим, как мне удастся завести заводной ручкой грузовик или «Ти» только одной рукой? Я сидел на кухне, подкармливая печь, пока она не ревела как дракон, истекая потом и дрожа от холода, держа забинтованную руку у своей груди, и вспоминания как доброжелательная миссис МакРиди рассматривала мой загроможденный, не особенно процветающий палисадник. «У вас есть телефонная связь, мистер Джеймсе? Вижу, что нет».

Нет. Не было. Я был один на ферме, которую сам запустил, без средств для вызова помощи. Я видел, что плоть начала краснеть за пределами бинтов: на запястье, полном вен, которые несли яд по всему моему телу. Пожарные потерпели неудачу. Я думал перерезать запястье жгутом — убийство моей левой руки, ради спасения остальной части меня — и даже ампутации ее топором, которым мы обычно рубили поленья и обезглавливали случайной курицы. Обе идеи казались совершенно оправданными, но также они выглядели слишком трудоемкими. В конце концов, я не сделал ничего, только поковылял обратно к «шкафчику боли» за очередными таблетками Арлетт. Я принял еще три, на этот раз с холодной водой — мое горло горело — и затем вернулся на свое место у огня. Я умру от укуса. Я был уверен в этом и смирился с этим. Смерть от укусов и инфекций была столь же распространена как грязь на равнинах. Если боль станет сильнее, чем я смогу вынести, то я проглочу все остающиеся таблетки от боли сразу. Единственное, что мешало мне сделать это прямо сейчас, — кроме страха смерти, который, думаю, охватывает всех нас, в большей или меньшей степени — была возможность того, что кто-то может приехать: Харлан, или шериф Джонс, или доброжелательная миссис МакРиди. Было даже возможно, что поверенный Лестер мог объявиться с очередными угрозами насчет тех, богом проклятых ста акров.

Но больше всего я надеялся на то, что Генри мог вернуться. Все же, он не сделал этого.

Зато пришла Арлетт.

Вы, возможно, задавались вопросом, откуда я знаю об оружие Генри, купленным в ломбарде на Доддж-Стрит, и ограблении банка на Джефферсон-Сквер. Если вы сделали это, вы, вероятно, сказали себе, «Ну, между 1922 и 1930 годами много времени; достаточно чтобы заполнить многие детали в библиотеке, хранящей старые номера Омаха Уорлд-Геральд».

Конечно, я обращался к газетам. И написал людям, которые встретили моего сына и его беременную подругу на их коротком, роковом пути из Небраски в Неваду. Большинство из тех людей ответили на письмо, достаточно чтобы снабдить деталями. Такая любознательная работа имеет смысл, и без сомнения удовлетворит вас. Но те исследования проходили несколько лет спустя, после того, как я покинул ферму, и только подтвердили то, что я уже знал.

Уже? Спрашиваете вы, и я отвечу просто: Да. Уже. И я узнал это не после того, как это произошло, но, по крайней мере, часть этого прежде, чем это произошло. Последнюю часть этого.

Как? Ответ прост. Моя покойная жена сказала мне.

Вы конечно не поверите. Я понимаю это. Любой здравомыслящий человек поступит так. Все, что я могу сделать, повторить, что это мое признание, мои последние слова на земле, и я ничего не добавил в него, из того что не знаю наверняка.

* * *

Я проснулся от дремоты перед печью следующей ночью (или следующей после нее; с появлением лихорадки я потерял счет времени), и услышал шорох, опять снующие звуки. Сначала я предположил, что это возобновился мокрый снег, но когда я встал, чтобы оторвать кусок хлеба от буханки на кухонном столе, я увидел тонкую оранжевую полосу заката на горизонте и Венеру, светящуюся в небе. Буря закончилась, но снующие звуки были громче, чем когда-либо. Однако они были не от стен, а с заднего крыльца.

Дверная защелка начала перемещаться. Сначала она только дрожала, как будто рука, пытающаяся двигать ее, была слишком слаба, чтобы снять ее полностью. Движение прекратилось, и я просто решил, что не видел его, — что это была галлюцинация рожденная лихорадкой, — когда она слетела с небольшим треском, и дверь распахнулась от холодного порыва ветра. На крыльце стояла моя жена. Она все еще носила свою сетку для волос из мешковины, теперь испещренную снегом; должно быть, это было медленное и болезненное путешествие от того, что должно было быть ее последним местом упокоения. Ее лицо тронуло разложение, нижняя часть перекосилась в одну сторону, ее усмешка была шире, чем когда-либо. Это была осознанная усмешка, а почему нет? Мертвые все понимают.

Она была окружена своими верными придворными. Именно они, каким-то образом вытащили ее из колодца. Именно они, поддерживали ее. Без них она была бы не больше, чем призраком, злорадным, но беспомощным. Но они оживили ее. Она была их королевой; она была также их марионеткой. Она вошла в кухню, двигаясь ужасной бесхребетной походкой, которая не имела никакого отношения к ходьбе. Крысы сновали вокруг нее, некоторые глядя на нее с любовью, некоторые на меня с ненавистью. Она, пошатываясь, обошла всю кухню, совершая обход того, что было ее владением, пока комья грязи падали с юбки ее платья (не было никаких признаков стеганого одеяла или покрывала), а ее голова подпрыгивала и шаталась на перерезанном горле. Один раз она полностью откинулась назад к своим лопаткам, прежде чем дернулась снова вперед с глухим и мясистым звуком.

Когда она наконец повернула свои мутные глаза на меня, я отступил в угол, где стоял деревянный ящик, теперь почти пустой.

— Оставь меня в покое, — прошептал я. — Ты даже не здесь. Ты в колодце, и не можешь выйти, даже если ты не мертва.

Она издала булькающий звук — он звучал так, словно кто-то подавился густым соусом — и продолжала подходить, достаточно реальная, чтобы отбрасывать тень. И я чувствовал запах ее разлагающейся плоти, эта женщина, которая иногда засовывала свой язык в мой рот в момент страсти. Она была тут. Она была реальной. Также была ее королевская свита. Я чувствовал, как они снуют взад и вперед по моим ногам и щекочут мои лодыжки своими усами, когда нюхают основания моих домашних штанов.

Мои пятки ударились об ящик, и когда я попытался отклониться подальше от приближающегося трупа, я потерял равновесие и сел на него. Я ударился опухшей и зараженной рукой, но едва ли почувствовал боль. Она склонилась надо мной, и ее лицо… свисало. Плоть отделилась от костей, и ее лицо свисало как лицо, изображенное на воздушном детском шарике. Крыса забралась по ящику, шлепнулась на мой живот, пробежала по моей груди, и понюхала мой подбородок. Я чувствовал, как другие суетятся у меня под согнутыми коленями. Но они не кусали меня. Конкретно эта цель была уже выполнена.

Она нагнулась ближе. Вонь от нее была невыносимой, и ее загнутая кверху усмешка от уха до уха… я вижу ее сейчас, пока пишу. Я приказал себе умереть, но мое сердце продолжало колотиться. Ее свисающее лицо скользило рядом с моим. Я чувствовал, как моя щетина на бороде срывала крошечные кусочки ее кожи; слышал как ее сломанная челюсть, скрипит как обледенелая ветка. Затем ее холодные губы прижались к моему пылающему от лихорадки уху, и она начала шептать тайны, которые могла знать только мертвая женщина. Я завопил. Я обещал убить себя и занять ее место в аду, если только она остановится. Но она не сделала этого. Она не стала бы. Мертвые не останавливаются.

Вот, что я сейчас знаю.

Сбежав из Первого Сельскохозяйственного Банка с двумя сотнями долларами, запиханными в карманы (или скорее ста пятьюдесятью долларов; часть упала на пол, помните), Генри исчез на некоторое время. Он «залег на дно», на жаргоне преступников. Я говорю об этом с определенной гордостью. Я думал, что он будет схвачен почти сразу же после того, как попадет в город, но он доказал мою неправоту. Он был влюблен, в отчаяние, все еще переживал вину и ужас от преступления, которое мы с ним совершили… но, несмотря на эти отвлечения (эту заразу), мой сын продемонстрировал храбрость и ум, даже определенное печальное благородство. Мысль о последнем делает все хуже. Она все еще наполняет меня меланхолией за его потраченную впустую жизнь (три потраченных впустую жизни; я не должен забывать бедную беременную Шеннон Коттери), и стыд за погибель, к которой я привел его, как теленка с веревкой вокруг шеи.

Арлетт показала мне лачугу, где он затаился, и велосипед, спрятанный позади нее — велосипед был первой вещью, которую он купил на своими сворованные деньги. Я, не мог тогда точно сказать вам, где было его укрытие, но годы спустя, я определил его местонахождение и даже посетил его; просто неприметная постройка на обочине дороги с выцветшей рекламой Королевской Короны Колы нарисованной на стене. Она была в нескольких милях за пределами западной окраины Омахи и в пределах видимости от Города Мальчиков, который начал функционировать год назад. Одна комната, единственное незастекленное окно, и без печи. Он покрыл велосипед сеном и сорняками и строил свои планы. Потом, приблизительно через неделю после ограбления Первого Сельскохозяйственного Банка — к тому времени интерес полиции к очень незначительному грабежу утих — он начал совершать велосипедные поездки в Омаху.

Глупый парень отправился бы сразу к католическому приюту Святой Евсевии и попал бы в ловушку к полицейским Омахи (поскольку шериф Джонс не сомневался, что он объявится), но Генри Фримен Джеймс был умнее. Он разузнал местоположение приюта, но не приближался к нему. Вместо этого он искал ближайшую кондитерскую и стойку для продажи газировки. Он справедливо полагал, что девочки будут часто посещать их всякий раз, когда смогут (что было всякий раз, когда их поведение заслуживало свободный день, и у них было немного денег в их сумках), и хотя девочки Святой Евсевии были не обязаны носить форму, их было достаточно легко отличить по неряшливыми платьями, опущенным глазам, и поведению поочередно, кокетливому и капризному. Эти с большими животами и без обручальных колец были особенно заметны.

Глупый парень попытался бы завязать разговор с одной из этих несчастных дочерей Евы тут же у стойки для продажи газировки, тем самым привлекая внимание. Генри занял позицию снаружи, у выхода из переулка, проходящего между кондитерской и галантерейной лавкой рядом с ней, сидя на ящике и читая газету, с велосипедом прислоненном к стене рядом с ним. Он ждал девушку, немного более смелую, чем одну из тех, что довольны простым потягиванием своих молочных коктейлей и затем спешащих обратно к сестрам. Это означало девочку, которая курила. На его третий день в переулке, такая девушка появилась.

Я нашел ее позднее, и поговорил с нею. Не требовалось большого расследования. Я уверен, что Омаха походила на огромный город для Генри и Шеннон, но в 1922 году она была лишь немного крупнее, чем средний городок на Среднем Западе с городскими претензиями. Виктория Холлетт, ныне респектабельная замужняя женщина с тремя детьми, но осенью 1922 года, она была Викторией Стивенсон: молодой, любопытной, непослушной, на шестом месяце беременности, и обожающей сладкий махорочный табак. Она была достаточно счастлива взять одну от Генри, когда он предложил ей пачку.

— Возьми еще несколько про запас, — предложил он.

Она засмеялась.

— Я должна быть в отчаянии, чтобы сделать это! Сестры обыскивают наши сумки и выворачивают наши карманы наизнанку, когда мы возвращаемся. Мне продеться сжевать три пластинки «Блэк Джека» только, чтобы избавиться от запаха этого окурка из моего дыхания. — Она погладила выпуклый животик с озорством и вызовом. — У меня проблемка, как ты, наверное, заметил. Плохая девочка! И мой милый сбежал. Плохой мальчик, но мир это не волнует! Поэтому придурок засадил меня в тюрьму с пингвинами для охраны…

— Я не понимаю тебя.

— Блин! Мой папа придурок! А пингвинами мы называем сестер! — Она засмеялась. — Ты прям сельский простофиля! Еще какой! В любом случае, тюрьма, где я отбываю срок, называется…

— Святая Евсевия.

— Теперь ты догоняешь, Джексон. — Она выдохнула дым свой сигареты, сузив глаза. — Послушай, держу пари, что знаю, кто ты — дружок Шен Коттери.

— Возьми с полки пирожок, — сказал Хэнк.

— Ну, я бы не подходила ближе двух кварталов к нашему приюту, это мой совет. У полицейских есть твое описание. — Она весело засмеялась. — Твое и полдюжины других тоскующих придурков, но среди них ты один такой зеленоглазый мужлан, и только одна симпатичная девушка вроде Шеннон. Она настоящая красотка! Мяу!

— Как думаешь, почему я здесь, а не там?

— Я подыграю — почему ты здесь?

— Я хочу войти в контакт, но не хочу попасться, осуществляя это. Я дам тебе два доллара, если передашь ей записку.

Глаза Виктории округлились.

— Приятель, за два бакса, я пронесу под мышкой горн и передам сообщение к Гарсии — поскольку я на мели. Давай ее сюда!

— И еще два, если будешь держать об этом рот на замке. Сейчас и потом.

— За это тебе нет нужды платить дополнительно, — сказала она. — Я люблю делать бизнес на этих благочестивых лицемерных сучках. С какой стати они бьют по руке, если ты пытаешься взять дополнительную булочку на обед! Это похоже на Гулливера среди лилипутов!

Он дал ей записку, и Виктория отдала ее Шеннон. Она была в ее небольшой сумке, когда полиция наконец настигла ее с Генри в Элко, штате Невада, и я видел ее полицейскую фотографию. Но Арлетт рассказала мне, что в ней написано значительно раньше, и практически дословно.

Я буду ждать позади приюта с полуночи до рассвета, каждую ночь в течение двух недель, говорилось в записке. Если ты не появишься, то я пойму, что между нами все кончено, вернусь в Хемингфорд и больше никогда не побеспокою тебя, даже притом, что буду любить тебя всегда. Мы молоды, но мы могли бы солгать о нашем возрасте и начать хорошую жизнь в другом месте (Калифорния). У меня есть немного денег, и я знаю, как достать еще. Виктория знает, как найти меня, если захочешь отправить мне записку, но только один раз. Больше будет не безопасно.

Полагаю, что Харлан и Салли Коттери видели эту записку. Если так, они видели, что мой сын поставил свою подпись в сердечке. Интересно, именно это убедило Шеннон. Интересно, нуждалась ли она вообще в убеждении. Возможно, больше всего на земле она хотела сохранить (и узаконить), ребенка, которого уже полюбила. Этот вопрос Арлетт своим ужасным шепотом, никогда не поднимала. Вероятно, ей было все равно.

Генри возвращался в переулок каждый день после той встречи. Я уверен, что он знал, что полицейские могли прибыть вместо Виктории, но полагал, что у него не было выбора. На третий день его дежурства она пришла.

— Шен написала ответ сразу же, но я не могла прийти раньше, — сказала она. — Один косячок обнаружили в той дыре, которую у них хватает наглости называть музыкальной комнатой, и пингвины стали очень агрессивны с тех пор.

Генри протянул руку для записки, которую Виктория передала в обмен на сладкий махорочный табак. Было только четыре слова: Завтра днем. Два часа.

Генри обнял Викторию и поцеловал ее. Она смущенно засмеялась, сверкая глазами.

— Черт возьми! Некоторым девчонкам достается все.

Им, несомненно, достается. Но если учесть, что Виктория оказалась с мужем, тремя детьми, и хорошим домом на Мэйпл-Стрит в лучшей части Омахи, а Шеннон Коттери не пережила тот проклятый год… кому из них скажите, повезло?

У меня есть немного денег, и я знаю, как достать еще, писал Генри, и он сделал это. Спустя несколько часов после целования дерзкой Виктории (которая взяла записку для Шеннон, в которой он сообщал, что будет там с колокольчиками на спине), молодой человек с плоской кепкой, натянутой низко на лоб и цветной банданой на рту и носу, ограбил Первый Национальный банк Омахи. На этот раз грабитель получил восемь сотен долларов, что было прекрасным трофеем. Но охранник был моложе и с большим энтузиазмом относился к своим обязанностям, что было не так уж хорошо. Вору пришлось выстрелить ему в бедро, чтобы сбежать, и хотя Чарльз Гринер выжил, инфекция началась (я мог только посочувствовать), и он потерял ногу. Когда я встретился с ним в доме его родителей весной 1925 года, Гринер философски отнесся к этому.

— Мне вообще повезло выжить, — сказал он. — К тому времени, когда они наложили жгут на мою ногу, я лежал в чертовой луже крови примерно в шесть сантиметров глубиной. Держу пари, что потребовалась целая коробка порошка, чтобы убрать тот беспорядок.

Когда я попытался принести извинения за моего сына, он отмахнулся.

— Мне не стоило приближаться к нему. Кепка был надвинута низко, и бандана натянута высоко, но я хорошо видел его глаза. Мне стоило понять, что он не собирался останавливаться, пока его не подстрелят, и у меня не было шанса достать оружие. Это читалось в его глазах. Но я сам был молод. Теперь я старше. В том возрасте, до которого у вашего сына не было никого шанса добраться. Я сожалею о вашей потере.

После того дела у Генри было более чем достаточно денег, чтобы купить машину — хорошую, спортивную — но он знал лучше. (Когда пишу это, я снова чувствую гордость: слабую, но бесспорную.) Парень вроде него, который только неделю или две назад начал бриться, размахивающий достаточным количеством налички, чтобы купить почти новый «Олдс»? Это наверняка победило Джона Jloy в нем.

И так вместо того, чтобы купить машину, он украл ее. Не спортивную машину; он остановил выбор на хорошем, неприметном двухместном «Форде». Это была машина на которой он припарковался позади Святой Евсевии, и это была та, в которую Шеннон забралась, после того как прокралась из своей комнаты, спустилась вниз с саквояжем в руке, извиваясь через окно туалета, смежного с кухней. У них было время, чтобы обменяться единственным поцелуем — Арлетт не говорила этого, но у меня все еще есть свое воображение — и затем Генри направил «Форд» на запад. К рассвету они были на автомагистрали Омаха- Линкольн. Они, должно быть, проехали близко от его старого дома — и ее — примерно в три часа пополудни. Они, возможно, посмотрели в том направлении, но сомневаюсь, что Генри притормозил; он не хотел останавливаться на ночь в месте, где их могли узнать.

Их жизнь в роли беглецов началась.

Арлетт шептала больше о той жизни, чем я хотел знать, и у меня не хватает духа, чтобы написать больше чем голые детали здесь. Если хотите узнать больше, напишите публичной библиотеке Омахи. За плату они пошлют вам сделанные на гектографе копии историй, имеющих отношение к Влюбленным Бандитам, как они стали известны (и так называли себя). Вы можете даже найти истории в местных газетах, если не живете в Омахе; окончание рассказа сочли достаточно душераздирающим, чтобы обеспечить национальное освещение.

Симпатичный Хэнк и Милая Шеннон, как назвала их «Уорлд-Геральд». На фотографиях они выглядели невероятно молодыми. (И конечно были ими.) Я не хотел смотреть на те фотографии, но сделал это. Есть больше одного способа, быть укушенным крысами, не так ли?

Угнанная машина проткнула шину на окраине Небраски. Двое мужчин подъехали, пока Генри устанавливал запаску. Каждый достал дробовик из петли, пришитой под их пальто — который называли бандитским фраком во времена Дикого Запада — и направили их на влюбленных беглецов. У Генри не было шансов достать собственное оружие; оно было в кармане пальто, и если бы он попытался, то почти наверняка был бы убит. Так, грабитель был ограблен. Генри и Шеннон шли взявшись за руки к дому ближайшего фермера под холодным осенним небом, и когда фермер вышел за дверь, чтобы спросить, чем он мог помочь, Генри направил оружие на грудь мужчины и сказал, что хотел бы его машину и все наличные деньги.

Девушка с ним, рассказал репортер фермер, стояла на веранде и отводила взгляд. Фермер сказал, что ему показалось, что она плакала. Он сказал, что почувствовал жалость к ней, поскольку она была на грани родов, выглядела как старуха, которая жила со своими детьми в башмаке, и путешествовала с молодым головорезом, которого ожидал плохой конец.

Она пыталась остановить его? Спросил репортер. Попыталась отговорить его от этого?

Нет, сказал фермер. Просто стояла спиной, как будто считала, что если она не видела этого, то ничего не происходило. Старый фермерский драндулет «Рео» был найден около железнодорожного депо Мак-Кука, с запиской на сидении: «Вот ваша машина, мы вышлем деньги, которые украли, когда сможем. Нам пришлось забрать это у вас, поскольку мы были в затруднительной ситуации. С уважением, Влюбленные Бандиты». Чьей идеей было это имя? Вероятно, Шеннон; записка написана ее почерком. Они использовали его, лишь потому, что не хотели оставлять свои имена, но так легенды и создаются.

День или два спустя, было ограбление в крошечном пограничном банке Арапахо, что в штате Колорадо. Вор, одетый в плоскую низко надвинутую кепку и цветную, высоко поднятую бандану — был один. Он получил меньше сотни баксов и уехал на «Хапмобиле», о краже которого сообщили в Мак-Куке. На следующий день, в «Первом Банке» Шайенн Уэллс (который был единственным банком Шайенн Уэллс), к молодому человеку присоединилась молодая женщина. Она замаскировала лицо собственной цветной банданой, но невозможно было скрыть ее беременное состояние. Они убежали с четырьмя сотнями баксов и умчались из города на запад. Засаду устроили по дороге в Денвер, но Генри поступил разумно и остался удачливым. Они свернули на юг вскоре после границы Шайенн Уэллс, выбирая маршрут вдоль троп для рогатого скота и грунтовых дорог.

Неделю спустя, молодая пара, назвавшаяся Гарри и Сьюзен Фримен, села в поезд до Сан-Франциско в Колорадо-Спрингс. Почему они внезапно вышли в Гранд-Джанкшен, я не знаю, и Арлетт не говорила — заметили нечто подозрительное, полагаю. Все, что я знаю, это то, что они ограбили там банк, и еще один в Огден, штат Юта. Возможно это их версия накопления денег на новую жизнь. И в Огдене, когда человек попытался остановить Генри снаружи банка, Генри выстрелил ему в грудь. Во всяком случае, мужчина сцепился с Генри, и Шеннон столкнула его вниз с гранитных ступеней. Они ушли. Мужчина, в которого стрелял Генри, умер в больнице спустя два дня. Влюбленные Бандиты стали убийцами. В штате Юта осужденных убийц вешали.

К тому времени близился День благодарения, хотя с какой стороны я не знаю. Полиция к западу от Скалистых гор имела их описание и была начеку. Я был укушен крысой, скрывавшейся в шкафу — мне так кажется — или должен быть укушенным. Арлетт сказала мне, что они были мертвы, но они еще не были; не когда она и ее королевский двор навещали меня, это произошло. Она или лгала или пророчила. По мне так одно и тоже.

Их предпоследней остановкой был Дит, штат Невада. Это был чрезвычайно холодный день в конце ноября или в начале декабря, небо было белым и только начинало выплевывать снег. Они просто хотели яйца и кофе в единственной закусочной города, но их удача почти иссякла. Продавец был из Элкхорна, штат Небраска, и хотя он не был дома в свои годы, его мать все еще высылала ему номера «Уорлд-Геральд» в больших пачках. Он получил такую пачку за несколько дней до этого, и он узнал Влюбленных Бандитов из Омахи, сидящих в одной из кабинок.

Вместо того чтобы позвонить в полицию (или охранникам из соседнего медного рудника, что было бы быстрее и эффективней), он решил провести гражданский арест. Он взял старый ржавый ковбойский револьвер из-под прилавка, направил на них, и сказал им — в лучших западных традициях — поднять свои руки. Генри не сделал этого. Он выскользнул из кабинки и пошел к парню, говоря:

— Не делай этого, приятель, мы не доставим тебе неприятностей, только заплатим и пойдем.

Продавец спустил курок, и старый револьвер дал осечку. Генри взял его из руки, открыл обойму, посмотрел на цилиндр, и засмеялся.

— Хорошие новости! — сказал он Шеннон. — Эти пули были в нем слишком долго, они зеленые.

Он положил два доллара на столик — за их еду — и затем сделал ужасную ошибку. По сей день я считаю, что все закончилось бы ужасно для них независимо от того как, и все же мне жаль, что я не мог окликнуть его сквозь годы: «Не клади все еще заряженное оружие. Не делай этого, сынок! Зеленые или нет, положи эти пули в свой карман!» Но только мертвых можно позвать сквозь время; я знаю это теперь, и из личного опыта.

Пока они уходили (взявшись за руки, шептала Арлетт в мое воспаленное ухо), продавец схватил тот старый револьвер со стола, сжав его обеими руками, и снова нажал на курок. На этот раз он выстрелил, и хотя он, вероятно, думал, что целился в Генри, пуля попала Шеннон Коттери в поясницу. Она вскрикнула и, споткнувшись, вылетела из двери в метель. Генри подхватил ее прежде, чем она упала, и помог ей залезть в их последний украденный автомобиль, еще один «Форд». Продавец попытался выстрелить в него через окно, и в этот момент старое оружие взорвалось в его руках. Часть металла выбила его левый глаз. Я никогда не сожалел. Я не столь снисходителен как Чарльз Гринер.

У тяжело раненной — возможно уже умирающей — Шеннон начались схватки, пока Генри ехал через уплотняющийся снег в Элко, тридцать миль на юго-запад, возможно думая, что он мог найти там доктора. Я не знаю, был ли там доктор или нет, но конечно был полицейский участок, и продавец позвонил им с остатками своего глазного яблока, все еще сохнущего на его щеке. Двое местных полицейских и четыре патрульных штата Невада ждали Генри и Шеннон на окраине города, но Генри и Шеннон так и не увидели их. Это в тридцати милях между Дит и Элко, а Генри проехал только двадцать восемь из них.

Только за городской чертой (но все еще за пределами окраины деревни), последняя удача покинула Генри. С кричащей Шеннон и зажимая ей живот, поскольку она залила кровью все сидение, он, должно быть, ехал быстро, слишком быстро. Или возможно он просто попал в выбоину на дороге. Независимо, что это было, «Форд» занесло в кювет, и он заглох. Они сидели в той одинокой пустыне, пока усиливающийся ветер заметал все вокруг них снегом, и о чем думал Генри? О том, что мы с ним сделали в Небраске, привело его, и девушку которую он любил, к тому месту в Неваде. Арлетт не говорила мне этого, но ей и не требовалось. Я знал.

Он заметил очертание здания через снегопад, и вытащил Шеннон из машины. Ей удалось сделать несколько шагов по ветру, больше она не смогла. Девушка, которая могла сделать триггерономию и могла стать первой выпускницей педагогического училища в Омахе, положила голову на плечо юноши и сказала:

— Я не могу идти дальше, дорогой, опусти меня на землю.

— А как же ребенок? — спросил он ее.

— Ребенок мертв, и я тоже хочу умереть, — ответила она. — Я не могу вытерпеть боль. Она ужасна. Я люблю тебя, дорогой, но опусти меня на землю.

Вместо этого, он понес ее к тому призрачному зданию, которое оказалось лачугой, не сильно отличающейся от лачуги вблизи Города Мальчиков, того с выцветшей бутылкой Королевской Короны Колы нарисованной на стене. Там была печь, но не было дров. Он вышел и насобирал несколько щепок древесины прежде, чем снег покрыл их, и когда он возвратился внутрь, Шеннон была без сознания. Генри растопил печь, а после положил ее голову на свои колени. Шеннон Коттери умерла перед небольшим огнем, который он сжег дотла, а затем остался только Генри, сидящий на убогой койке лачуги, где дюжина грязных ковбоев лежала до него, чаще пьяная, чем трезвая. Он сидел там и гладил волосы Шеннон, в то время как ветер завывал снаружи, и жестяная крыша лачуги дрожала.

Все это Арлетт рассказала мне в день, когда эти два обреченных ребенка были все еще живы. Все эти вещи, она рассказывала мне пока крысы сновали вокруг меня, и ее вонь заполняла мой нос, а моя зараженная, опухшая рука пылала как огонь.

Я просил ее убить меня, перерезать мое горло, как я перерезал ее, и она не сделала этого.

Это была ее месть.

Должно быть прошло два дня, когда мой гость добрался до фермы, или даже три, но я так не думаю. Я думаю, что только один. Сомневаюсь, что продержался бы два или три дня без помощи. Я перестал есть и почти не пил. Однако, мне удалось встать с кровати и доковылять до двери, когда по ней раздался стук. Часть меня думала, что это мог быть Генри, потому что часть меня еще смела надеяться, что визит Арлетт был иллюзией, порожденной бредом… и даже если она была реальна, что она солгала.

Это был шериф Джонс. Мои колени подкосились, когда я увидел его, и я стал заваливаться вперед. Не поймай он меня, я бы рухнул на веранду. Я попытался рассказать ему о Генри и Шеннон — что Шеннон застрелят, что они окажутся в лачуге на окраине Элко, что он, шериф Джонс, должен вызвать кого-нибудь и остановить это прежде, чем это произойдет. Все, что вышло, было невнятным бормотанием, но он уловил имена.

— Все верно, он убежал с ней, — сказал Джонс. — Но если Харл приезжал и рассказал вам это, почему он уехал, оставив вас вот так? Что укусило вас?

— Крыса, — сумел выдавить я.

Он обхватил меня рукой меня и почти понес меня вниз по ступеням веранды до своей машины. Петух Джордж лежал замороженный на земле возле поленницы, а коровы мычали. Когда я в последний раз кормил их? Я не мог вспомнить.

— Шериф, вы должны…

Но он прервал меня. Он считал, что я бредил, а почему нет? Он чувствовал жар лихорадки от меня, и видел, что она пылала на моем лице. Это, должно быть, походило на перенос печки.

— Вам необходимо поберечь свои силы. И вы должны быть благодарны Арлетт, потому что я никогда не приехал бы сюда, если бы не она.

— Мертва, — выдавил я.

— Да. Все верно, она мертва.

Итак, я сказал ему, что убил ее, и ох, какое облегчение. Замурованная труба в моей голове волшебным образом открылась, и больной призрак, который был пойман там в ловушку наконец вырвался.

Он скинул меня в свою машину как пакет с едой.

— Мы поговорим об Арлетт, но сейчас я отвезу вас к Ангелам Милосердия, и буду благодарен вам, если вас не стошнит в моей машине.

Когда он выехал из палисадника, оставив мертвого петуха и мычащих коров позади (и крыс! не забудьте их! Ха!), я попытался снова сказать ему, что было еще не слишком поздно для Генри и Шеннон, что их еще можно спасти. Я услышал себя говорящим про события, которые еще только могут произойти, словно я был Духом Рождества из рассказов Диккенса. Потом я упал в обморок. Когда я очнулся, было второе декабря, и газеты сообщали, «ВЛЮБЛЕННЫЕ БАНДИТЫ СНОВА УСКОЛЬЗНУЛИ ОТ ПОЛИЦИИ ЭЛКО». Они не ускользнули, но никто еще не знал этого. Кроме Арлетт, конечно. И меня.

Доктор счел, что гангрена не затронула мое предплечье, и рискнул моей жизнью, ампутировав только мою левую руку. Это было азартной игрой, которую он выиграл. Спустя пять дней после перевозки в центральную больницу Ангелов Милосердия в Хемингфорд шерифом Джонсом, я лежал бледный и похожий на призрака на больничной койке, на одиннадцать килограмм легче и без левой руки, но живой.

Джонс приехал повидать меня, его лицо было мрачным. Я ожидал, что он скажет мне, что он арестовывает меня за убийство жены, а затем прицепит наручниками мою оставшуюся руку к поручню больничной койки. Но этого так и не случилось. Вместо этого он сказал мне, насколько сожалеет о моей утрате. Моей утрате! Что этот идиот знал об утрате?

Почему я сижу в этом убогом гостиничном номере (но не один!) вместо того, чтобы лежать в могиле убийцы? Я скажу вам в двух словах: моя мать.

Как и у шерифа Джонса, у нее была привычка сдабривать свои разговоры риторическими вопросами. Он использовал этот прием все время за годы службы в правоохранительных органах — он задавал свои глупые вопросы, затем наблюдал у человека, с которым он говорил любую виноватую реакцию: вздрагивание, хмурый взгляд, блуждающие глаза. У моей матери была просто такая привычка разговаривать, которую она переняла у своей матери, которая была англичанкой, и передала ее мне. Я утратил даже слабый британский акцент, который возможно когда-то имел, но никогда не терял способность моей матери превращать высказывания в вопросы. Тебе лучше зайти, верно? Сказала бы она. Или: отец опять забыл свой обед; Ты должен отнести его ему, так ведь? Даже наблюдения о погоде стали выражаться вопросами: Очередной дождливый день, не так ли?

Хотя у меня был жар и сильная слабость, когда шериф Джонс вошел в дверь в тот последний день ноября, я не находился в бреду. Я ясно помню нашу беседу, как мужчина или женщина могут помнить образы из особо яркого кошмара.

— Вы должны быть благодарны Арлетт, потому что я никогда не приехал бы сюда, если бы не она, — сказал он.

— Мертва, — ответил я.

— Все верно, она мертва.

— Я убил ее, разве нет? — сказал я затем, как научился говорить на коленях моей матери.

Шериф Джонс воспринял риторический прием моей матери (и его собственный, не забывайте) как реальный вопрос. Несколько лет спустя — это было на фабрике, где я нашел работу после того, как потерял ферму — я услышал бригадира, ругающего клерка за то, что он послал заказ в Де-Мойн вместо Давенпорта прежде, чем клерк получил бланк доставки из главного офиса. Но мы всегда посылаем заказы в среду в Де-Мойн, вскоре уволенный клерк возразил. Я просто предположил…

Предположение делает дурака из тебя и из меня, ответил бригадир. Старая поговорка, полагаю, но это был первый раз, когда я услышал ее. И стоит ли удивляться, что я подумал о шерифе Фрэнке Джонсе, когда сделал это? Привычка моей матери с превращением обращения в вопрос спасла меня от электрического стула. Меня никогда не судило жюри присяжных за убийство моей жены.

До сих пор, то есть.

Они здесь со мной, намного больше двенадцати, выстроившись в линию вдоль плинтуса по всему периметру комнаты, наблюдая за мной масляными глазами. Если бы горничная вошла с новыми простынями и увидела этих пушистых присяжных заседателей, то она выбежала бы с воплями, но ни одна девица не зайдет; я повесил, табличку «НЕ БЕСПОКОИТЬ» на дверь два дня назад, и она была там с тех пор. Я не выходил. Полагаю, я мог бы заказать доставку еды из ресторана на улице, но подозреваю, что еда спровоцирует их. В любом случае, я не голоден, так что, это не большая жертва. Пока они были терпеливы, мои присяжные заседатели, но вероятно, это ненадолго. Как и любое жюри, они жаждут, когда показания свидетеля закончатся, чтобы они могли огласить приговор и получить свою символическую плату (в данном случае, заплаченную плотью), и вернуться домой к своим семьям. Поэтому, я должен закончить. Это не займет много времени. Тяжелая часть окончена.

Вот, что сказал шериф Джонс, когда сел возле моей больничной койки:

— Вы поняли это по моим глазам, полагаю. Верно?

Я был все еще очень больным, но достаточно поправился, чтобы быть осторожным.

— Понял что, шериф?

— То, что я приехал сказать вам. Вы не помните, так ведь? Ну, я не удивлен. Вы были просто больным американцем, Уилф. Я был уверен, что вы собирались умереть, и думал, что вы могли сделать это прежде, чем я отвезу вас в город. Кажется Бог, еще не закончил с вами, а?

Что-то не закончило со мной, но я сомневался, что это Бог.

— Это насчет Генри? Вы приехали, чтобы сказать мне что-то о Генри?

— Нет, — сказал он, — я приехал из-за Арлетт. Это дурные вести, наихудшее, но вы не можете винить себя. Не похоже, что вы выгнали ее из дома палкой. — Он склонился вперед. — Вам могло показаться, что вы мне не нравитесь, Уилф, но это не так. Есть некоторые в этих краях, кто недолюбливает вас — и мы знаем, кто они, верно? — но не причисляйте меня к ним только, поскольку я должен принимать их интересы во внимание. Вы раздражали меня раз или два, и я полагаю, что вы все еще дружили бы с Харлом Коттери, если бы держали своего парня на коротком поводке, но я всегда уважал вас.

Я сомневался насчет этого, но держал рот на замке.

— Что касается того, что произошло с Арлетт, я скажу это снова, поскольку это стоит повторить: Вы не можете винить себя.

Не мог? Я подумал, что это было диким умозаключением даже для блюстителя порядка, который отнюдь не Шерлок Холмс.

— У Генри проблемы, если некоторые из отчетов которые я получил, верны, — медленно сказал он, — и он втянул Шен Коттери в горячую воду за собой. Они, скорее всего, сварятся в ней. Этого достаточно для вас, чтобы не взваливать на себя ответственность за смерть вашей жены. Вы не должны…

— Просто скажите мне, — сказал я.

За два дня до его визита — может в день, когда крыса укусила меня, может и нет, но примерно в то время — фермер, направляющийся в Лайм Биска с последней своей продукцией, заметил три кайота, дерущихся за что-то примерно в двадцати метрах к северу от дороги. Он, возможно, продолжил бы путь, если также не заметил женскую потертую лакированную обувь и розовые трусики лежащие в канаве. Он остановился, выстрелил из своей винтовки, чтобы отпугнуть кайотов, и пошел в поле, чтобы осмотреть их приз. То, что он нашел, было скелетом женщины с лохмотьями одежды и несколькими кусками плоти, все еще свисающими с него. Оставшиеся волосы на ней, были блекло коричневого цвета, в который ярко темно-рыжий цвет Арлетт, мог превратиться за месяцы воздействия природных условий.

— Два задних зуба отсутствовали, — сказал Джонс. — У Арлетт не хватало нескольких задних зубов?

— Да, — солгал я. — Потеряла их из-за инфекции десен.

— Когда я приехал на следующий день после того, как она сбежала, ваш парень сказал, что она взяла свои лучшие украшения.

— Да. — Украшения, которые были теперь в колодце.

— Когда я спросил, могла ли она забрать какие-нибудь деньги, вы упомянули двести долларов. Верно?

Ах, да. Вымышленные деньги Арлетт, которые она якобы взяла из моего комода.

— Верно.

Он кивнул.

— Ну, вот видите. Немного украшений и немного денег. Это объясняет все, разве нет?

— Я не понимаю…

— Поскольку вы не смотрите на это с точки зрения шерифа. Она была ограблена на дороге, вот и все. Какой-то мерзавец заметил женщину, путешествующую автостопом между Хемингфорд и Лайм Биска, подобрал ее, убил ее, забрал деньги и драгоценности, а затем отнес тело достаточно далеко в ближайшее поле, чтобы оно не было заметно с дороги.

По его вытянутому лицу я видел, он считал, что она, вероятно, была не только ограблена но и изнасилована, и мне повезло, что от нее мало чего осталось, чтобы сказать наверняка.

— Тогда, это вероятно она, — сказал я, и как-то смог сохранить серьезный вид, пока он не ушел. Потом я перевернулся, и хотя я ударился своей культей при этом, я начал смеяться. Я уткнул лицо в свою подушку, но даже это не заглушило звук. Когда медсестра — старая уродливая баба — вошла и увидела, что слезы струятся по моему лицу, она предположила (делая дураками и вас и меня), что я плакал. Она смягчилась, что я считал почти невозможным, и дала мне дополнительную таблетку морфия. Я был, в конце концов, скорбящем мужем и лишенным ребенка отцом. Я заслужил покой.

И знаете, почему я смеялся? Из-за того, что это была сказанная из лучших побуждений глупость Джонса? Случайное появление мертвой женщины бродяги, которая, скорее всего, была убита ее попутчиком, пока они были пьяны? И это тоже, но в основном это была обувь. Фермер остановился, чтобы посмотреть из-за чего дрались койоты, только потому, что увидел женскую лакированную обувь в канаве. Но когда шериф Джонс спросил об обуви в тот день прошлым летом, я сказал ему, что Арлетт ушла в парусиновых туфлях. Идиот забыл.

И он так и не вспомнил.

Когда я вернулся на ферму, почти весь мой домашний скот был мертв. Единственной выжившей, была Ахелоя, которая смотрела на меня укоризненными, голодными глазами и печально мычала. Я накормил ее с такой любовью, как только можно накормить домашнее животное, и действительно, это все, чем она была. Чем еще вы назвали бы животное, которое больше не может вносить свой вклад в пропитание семьи?

Было время, когда Харлан, со своей женой, мог бы позаботиться о моем хозяйстве, в то время как я был в больнице; поскольку наши владения были по соседству. Но даже после того, как жалобное мычание моих умирающих коров, начало доноситься через поля до него, пока он сидел за своим ужином, он не пришел. Будь я на его месте, вероятно, поступил также. В глазах Харла Коттери (и всего мира), мой сын не только погубил его дочь; он последовал за ней к тому, что должно было быть местом убежища, увез ее, и вынудил ее стать преступником. Как это дело о Влюбленных Бандитах должно быть, разъедало ее отца! Как кислота! Ха!

На следующей неделе — когда рождественские украшения появились в сельских домах, и вдоль Мэйн-Стрит в Хемингфорд Хоум — шериф Джонс снова приехал на ферму. Один взгляд на его лицо сказал мне, какие были его новости, и я начал качать головой.

— Нет. Достаточно. Я не допущу этого. С меня хватит. Уходите.

Я возвратился в дом и попытался закрыть дверь, но я был слабым и одноруким, и он достаточно легко попал внутрь.

— Крепись, Уилф, — сказал он. — Ты справишься с этим.

Как будто он знал, о чем говорил.

Он заглянул в шкаф с декоративной керамической глиняной кружкой пива на нем, нашел мою, к сожалению, почти пустую бутылку виски, вылил последний глоток в глиняную кружку, и вручил ее мне.

— Доктор не одобрил бы, — сказал он, — но его здесь нет, а тебе потребуется это.

Влюбленные Бандиты были обнаружены в их последнем убежище, Шеннон, умерла от пули продавца, Генри от пули, которую он пустил в свой мозг. Тела были доставлены в морг Элко, до получений инструкций. Харлан Коттери позаботился о своей дочери, но пальцем не пошевельнул ради моего сына. Конечно, нет. Я сделал это сам. Генри прибыл в Хемингфорд поездом восемнадцатого декабря, и я был на вокзале, наряду с темнокожим работником из похоронного бюро Братьев Кэстингс. Меня многократно фотографировали. Мне задавали вопросы, на которые я даже не пытался отвечать. Заголовки и в «Уорлд-Геральд» и в намного более скромной «Хемингфорд Уикли» пестрили фразой «СКОРБЯЩИЙ ОТЕЦ».

Если бы репортеры увидели меня в похоронном бюро, например, когда дешевая сосновая коробка была открыта, то они увидели бы настоящее горе; они, могли бы использовать фразу, «РЫДАЮЩИЙ ОТЕЦ». Пуля, которую мой сын пустил в висок, пока сидел с головой Шеннона на коленях, расплющилась, когда пересекала его мозг и вырвала большой кусок его черепа с левой стороны. Но это было не худшим. У него не было глаз. Его нижняя губа сгрызана настолько, что зубы выступали в мрачной усмешке. Все, что осталось от его носа, было красным огрызком. Прежде, чем полицейский или заместитель шерифа обнаружили тела, крысы устроили веселый пир из моего сына и его возлюбленной.

— Приведите его в порядок, — сказал я Герберту Кэстингсу, когда снова смог внятно говорить.

— Мистер Джеймс… сэр… повреждения…

— Я вижу, каковы повреждения. Приведите его в порядок. И вытащите его из этой мерзкой коробки. Положите его в самый лучший гроб, который у вас есть. Мне все равно, сколько это стоит. У меня есть деньги. — Я нагнулся и поцеловал его растерзанную щеку. Ни один отец не должен целовать сына в последний раз, но если какой-либо отец и заслуживал такой судьбы, это был я.

Шеннон и Генри похоронили в Методистской церкви Славы Божьей в Хемингфорд, Шеннон двадцать второго числа, а Генри в рождественский сочельник. Церковь была полна для Шеннон, и плач был настолько громкий, что почти сносил крышу. Я знаю, потому что я был там, по крайней мере, некоторое время. Я незаметно стоял у стены, затем тайком ушел на половине хвалебной речи преподобного Тереби. Преподобный Тереби также председательствовал на похоронах Генри, но вряд ли стоит говорить вам, что публики было намного меньше. Видно было только Тереби, но он был не один. Арлетт также присутствовала там, сидела рядом со мной, невидимая и улыбающаяся. Нашептывая в мое ухо.

Ты доволен тем, как все обернулось, Уилф? Это стоило того?

Прибавив к стоимости похорон, расходы на погребение, затраты на морг, и стоимость доставки тела домой, избавление от мощей моего сына обошлось более чем в три сотни баксов. Я заплатил из ипотечных денег. Что еще мне оставалось? Когда похороны окончились, я вернулся в пустой дом. Но сначала я купил новую бутылку виски.

1922 год приберег еще один фокус в своей суме. На следующий день после Рождества, огромная снежная буря с ревом появилась со Скалистых гор, сбивая нас с ног ураганным ветром и снегом. Когда тьма опустилась, снег превратился вначале в мокрый снег, а затем в проливной дождь. Около полуночи, когда я сидел в затемненной комнате, глуша резкую боль в моей культе небольшими глотками виски, скрежущий, раскалывающийся звук донесся из дальнего конца дома. Это была крыша, обвалившаяся в той части дома, на починку которой я потратил ипотечные деньги, по крайней мере, частично. Я поднял тост стаканом, затем сделал очередной глоток. Когда холодный ветер начал задувать вокруг моих плеч, я взял пальто с вешалки в прихожей, надел его, затем снова сел и выпил еще немного виски. В какой-то момент я задремал. Около трех часов еще один скрежущий звук разбудил меня. На этот раз это была передняя половина коровника, которая рухнула. Ахелоя вновь выжила, и следующей ночью я взял ее к себе в дом. Почему? Спросите вы меня, и мой ответ будет, почему нет? Просто, какого черта нет? Мы были оставшимися в живых. Мы были выжившими.

Рождественским утром (который я провел потягивая виски в холодной гостиной, с моей выжившей коровой за компанию), я посчитал то, что осталось от ипотечных денег, и понял, что этого не достаточно для покрытия ущерба, нанесенного бурей. Я не очень заботился, потому что потерял вкус к сельской жизни, но мысль о компании «Фаррингтон», строящей свинобойню и загрязняющую реку по-прежнему заставляла меня скрипеть зубами от злости. Особенно после высокой цены, которую я заплатил, чтобы не допустить попадание тех трижды проклятых ста акров в руки компании.

Внезапно меня осенило, что с официально мертвой Арлетт вместо без вести пропавшей, те акры были моими. Таким образом, два дня спустя я проглотил свою гордость и пошел к Харлану Коттери.

Мужчина, который ответил на мой стук, жил лучше, чем я, но потрясения того года все равно сказались. Он похудел, потерял волосы, и его рубашка сморщилась — хотя не столь сильно, как его лицо, и рубашку можно все же погладить. Он выглядел лет на шестьдесят пять вместо сорока пяти.

— Не бей меня, — сказал я, когда увидел, что он сжал кулаки. — Выслушай меня.

— Я не бью калек с одной рукой, — сказал он, — но лучше тебе оставить ее короткой. И мы будем говорить здесь на веранде, потому что ты больше никогда не переступишь порог моего дома.

— Хорошо, — сказал я. Я похудел — сильно — и дрожал, но холодный воздух хорошо влиял на мою культю, и на невидимую руку, которая казалось, все еще существовала под ней. — Я хочу продать тебе сто акров хорошей земли, Харл. Сотню, которую Арлетт была столь настроена продать компании «Фаррингтон».

Он улыбнулся на это, и его глаза заискрились в своих новых глубоких впадинах.

— Переживаешь сложные времена, не так ли? Половина твоего дома и половина коровника обрушились. Херми Гордон говорит, что ты там живешь с коровой. — Херми Гордон был сельским почтальоном, и известным сплетником.

Я назвал цену настолько низкую, что рот Харла открылся, а брови взлетели. Именно тогда, я заметил запах, доносящийся из опрятного и хорошо обставленного сельского дома Коттери, который казался абсолютно чуждым этому месту: подгоревшая еда. Готовила, очевидно, не Салли Коттери. Когда-то меня должно быть интересовали подобные вещи, но то время прошло. Все, о чем я заботился тогда, это избавление от ста акров. Казалось правильным, продать им дешево, так как они уже заплатили мне слишком дорого.

— Это цент за доллар, — сказал он. Потом добавил, с очевидным удовлетворением, — Арлетт перевернулась бы в могиле.

Она сделала больше, чем просто перевернулась в ней, подумал я.

— Чему ты улыбаешься, Уилф?

— Ничему. За исключением одной вещи, я не забочусь больше о той земле. Единственное, о чем я действительно забочусь, это держать проклятую свинобойню «Фаррингтон» подальше от нее.

— Даже если ты потеряешь свое собственное хозяйство? — Он кивнул, словно я задал вопрос. — Я знаю об ипотеке, которую ты получил. В небольшом городке нет тайн.

— Даже если так, — согласился я. — Прими предложение, Харл. Ты будешь сумасшедшим, если откажешься. Тот ручей они заполнят кровью, волосами и кишками свиней — это также и твой ручей.

— Нет, — сказал он.

Я уставился на него, слишком удивленный, чтобы сказать что-либо. Но он вновь кивнул, словно я задал вопрос.

— Думаешь, ты знаешь, что сделал мне, но ты не знаешь всего. Салли ушла от меня. Она переехала к родственникам в Мак-Кук. Сказала, что может вернуться, сказала, что все обдумает, но я не думаю, что она сделает это. Так, что теперь, мы в одинаковом положении, не так ли? Мы двое мужчин, которые начали год с женами, а заканчивают его без них. Мы двое мужчин, которые начали год с живыми детьми, а заканчиваем с мертвыми. Единственное различие я вижу в том, что я не потерял половину своего дома и большую часть коровника в бурю. — Он задумался. — И у меня все еще две руки. Это еще что-то значит, полагаю. Когда дело доходит до вытаскивание моего члена — я же должен порой чувствовать потребность — у меня будет выбор какую использовать.

— Что… почему она…

— Ох, напряги мозги. Она винит меня так же как тебя в смерти Шеннон. Она сказала, что, если бы я не гнал лошадей впереди паровоза и не отослал Шен, она все еще была бы жива и жила с Генри на твоей ферме по соседству вместо того, чтобы лежать остывшей в ящике под землей. Она говорит, что у нее был бы внук. Она назвала меня самоуверенным дураком, и она права.

Я потянулся к нему моей оставшейся рукой. Он резко оттолкнул ее.

— Не трогай меня, Уилф. Один раз предупреждаю.

Я убрал руку.

— Одно, я знаю точно, — сказал он. — Если я соглашусь на предложенную тобой цену, соблазнительную, как эта, то пожалею об этом. Поскольку та земля проклята. Возможно, мы не во всем сходимся во мнении, но держу пари, что в этом мы согласны. Если хочешь продать ее, продай ее банку. Ты вернешь свой ипотечный вексель, и заодно немного наличных.

— Они сразу же продадут ее «Фаррингтон»!

— Дело дрянь, — были его последние слова, когда он захлопнул дверь перед моим лицом.

В последний день года, я поехал в Хеминфорд Хоум и встретился с мистером Штоппенхаузером в банке. Я сказал ему, что решил, что больше не могу жить на ферме. Я сказал ему, что хотел бы продать участок земли Арлетт банку и использовать средства от продажи, чтобы покрыть ипотеку. Как Харлан Коттери, он ответил отказом. Минуту или две я просто сидел в кресле перед письменным столом, не в состоянии поверить в то, что услышал.

— Почему нет? Это хорошая земля!

Он сказал мне, что работал на банк, а банк не агентство по недвижимости. Он обращался ко мне как к мистеру Джеймсу. Мои дни как, Уилфа в этом офисе прошли.

— Это просто… — Смешно, было слово, которое пришло на ум, но я не хотел рисковать, оскорбляя его, если был хоть шанс что, он мог передумать. Как только я принял решение продать землю (и корову, я также должен буду найти покупателя для Ахелои, возможно незнакомцу с сумкой волшебных бобов, для торговли), идея завладела мной с силой навязчивой одержимости. Так что, я сохранял свой голос тихими и говорил спокойно.

— Это не совсем верно, мистер Штоппенхаузер. Банк прошлым летом купил участок в Райдаут, когда он выставлялся на аукцион. Третьесортный, кстати.

— Это разные ситуации. Мы держим ипотеку на ваши исходные восемьдесят акров, и мы довольны этим. Что вы сделаете с той сотней акров пастбища, не представляет никакого интереса для нас.

— С кем вы встречались? — Спросил я, затем понял, что не имело смысла спрашивать. — Это был Лестер, так ведь? Мальчик на побегушках из финансово-юридического отдела «Фаррингтон».

— Понятия не имею, о чем вы говорите, — сказал Штоппенхаузер, но я видел вспышку в его глазах. — Я думаю ваше горе и ваша… травма… временно повредила вашу способность ясно мыслить.

— Да нет, — сказал я, и начал смеяться. Это был опасно неуравновешенный звук, даже для моих собственных ушей. — Я никогда не думал более ясно в жизни, сэр. Он пришел к вам — он или другой, я уверен, что финансово-юридический отдел «Фаррингтон» может позволить себе нанять всех мошенников, которых захочет — и вы заключили сделку. Вы с-с-сговорились!

— Я смеялся сильнее, чем когда-либо.

— Мистер Джеймс, боюсь, что я должен попросить, вас уйти.

— Может вы спланировали все это заранее, — сказал я. — Возможно именно поэтому вы так стремились уговорить меня сначала на проклятую ипотеку. Или может когда Лестер услышал о моем сыне, он увидел прекрасную возможность использовать в своих интересах мою неудачу и побежал к вам. Возможно, он сидел прямо на этом стуле и сказал, «Это будет выгодно для нас обоих, Штоппи — вы получите ферму, мой клиент получит землю у ручья, а Уилф Джеймс может катиться к черту». Разве, не так все было?

Он нажал кнопку на своем столе, и дверь открылась. Это был небольшой банк, слишком маленький, чтобы нанять охранника, но появившийся в дверном проеме кассир, был крепким парнем. Один из семьи Рорбахер, судя по его виду; я ходил в школу с его отцом, а Генри ходил бы с его младшей сестрой, Мэнди.

— Какие-то проблемы, мистер Штоппенхаузер? — спросил он.

— Нет, если мистер Джеймс уйдет сейчас, — сказал он. — Не проводишь его к выходу, Кевин?

Кевин вошел, и когда я медленно начал подниматься, он сжал руку чуть выше моего левого локтя. Он был одет как банкир, вплоть до подтяжек и галстука-бабочки, но это была рука фермера, жесткая и мозолистая. Моя все еще заживающая культя тревожно запульсировала.

— Пойдемте, сэр, — сказал он.

— Не дергай меня, — сказал я. — Это причиняет боль, в том месте, где раньше была моя рука.

— Тогда пойдемте.

— Я ходил в школу с твоим отцом. Он сидел рядом со мной и постоянно списывал у меня в течение недели весеннего тестирования.

Он вытащил меня из кресла, где некогда ко мне обращались как Уилф. Старый добрый Уилф, который был бы дураком, чтобы не взять ипотеку. Кресло почти упало.

— С Новым годом, мистер Джеймс, — сказал Штоппенхаузер.

— И тебя, лживый мудак, — ответил я. Вид шокированного выражение на его лице, возможно, было последней хорошей вещью произошедшей со мной в моей жизни. Я сидел здесь в течение пяти минут, пережевывая кончик моей ручки и пытаясь вспомнить о чем-то еще с тех пор — хорошую книгу, хорошую еду, приятный день в парке — и не смог.

Кевин Рорбахер сопровождал меня через вестибюль. Я полагаю, что это правильный глагол; он не совсем тащил. Пол был мраморным, и наша поступь отдавалась эхом. Стены были обиты темным дубом. У высоких окошек кассиров две женщины обслуживали небольшую группу последних клиентов этого года. Одна из кассирш была молода, а другая стара, но их удивленное выражение глаз было идентичным. Все же это был не страх, а почти жгучее любопытство, которое охватило и мои собственные глаза; они были прикованы к нечто совершенно иному. Рейка из витиеватого дуба в три дюйма шириной проходила над окошками кассиров, и вдоль нее деловито неслась…

— Осторожно, крыса! — Закричал я, и указал пальцем.

Молодая кассирша вскрикнула, посмотрела вверх, затем обменялась взглядом со старшей коллегой. Не было никакой крысы, только мимолетная тень потолочного вентилятора. И теперь все смотрели на меня.

— Смотрите сколько влезет! — Сказал я им. — Смотрите пока не наглядитесь! Смотрите, пока ваши чертовы глаза не выпадут!

Потом я оказался на улице, и выдыхал клубы морозного зимнего воздуха, который был похож на сигаретный дым.

— Не возвращайтесь, пока у вас не появится деловое предложение, — сказал Кевин. — И пока не научитесь вежливо общаться.

— Твой отец был самым мерзким жуликом, с которым я когда-либо ходил в школу, — сказал я ему. Я хотел, чтобы он ударил меня, но он просто вернулся внутрь и оставил меня в одного на тротуаре, стоящем перед моим покосившимся старым грузовиком. И именно так Уилфред Леланд Джеймс провел свое посещение города в последний день 1922 года.

Когда я вернулся домой, Ахелои уже не было в доме. Она была во дворе, лежа на боку и выдыхая свои собственные облака белого пара. Я видел небольшие следы на снегу, где она прыгнула с веранды, и большой след, где она неудачно приземлилась и сломала обе передних ноги. Кажется, даже невинная корова не могла выжить рядом со мной.

Я вошел в прихожую, чтобы взять ружье, затем в дом, желая увидеть — если смогу — что напугало ее настолько сильно, что она покинула свое новое жилье на полном скаку. Конечно же, это были крысы. Три из них сидели на драгоценном буфете Арлетт, глядя на меня своими черными и торжественными глазами.

— Возвращайтесь и скажите ей оставить меня в покое, — сказал я им. — Скажите ей, что она достаточно нанесла вреда. Бога ради скажите ей отстать от меня.

Они просто сидели, глядя на меня с хвостами, обвитыми вокруг их пухлых черно- серых тел. Поэтому, я поднял ружье и выстрелил в ту, что посередине. Пуля разорвала ее на части и забрызгала ее остатками обои, которые Арлетт выбирала с такой заботой за девять или десять лет до этого. Когда Генри был еще только маленьким озорником, и между нами троими все было прекрасно.

Две другие убежали. Без сомнений вернулись к их секретному пути под землю. Назад к их гниющей королеве. После себя они оставили на буфете моей мертвой жены, небольшие кучки крысиного дерьма, и три или четыре кусочка мешковины, которую Генри принес из коровника той ранней летней ночью в 1922 году. Крысы пришли, чтобы убить мою последнюю корову и принести мне маленькие кусочки сетки для волос Арлетт.

Я вышел наружу и похлопал Ахелою по голове. Она вытянула вверх шею и печально замычала. Останови это. Ты — владелец, Ты — бог моего мира, так что останови это.

Я сделал это.

С Новым годом.

Это было концом 1922 года, и это конец моей истории; все остальное — эпилог. Эмиссары столпились вокруг этой комнаты — как менеджер этого прекрасного старого отеля закричал бы, увидь он их! — не желая больше ждать, чтобы вынести их приговор. Она — судья, они — присяжные, но я буду своим собственным палачом.

Конечно, я потерял ферму. Никто, включая компанию «Фаррингтон», не купил бы те сто акров, пока домашнее хозяйство не пропало, и когда мясники наконец напали, я был вынужден продать их по безумно низкой цене. План Лестера отлично сработал. Уверен, что он был его, и уверен, что он получил премию.

Ну, что ж; я потерял бы свою небольшую точку опоры в округе Хемингфорд, даже если бы у меня были финансовые ресурсы, чтобы возвратиться, и в этом есть извращенное утешение. Говорят этот кризис, в котором мы находимся, начался в Черную пятницу прошлого года, но жители таких штатов как Канзас, Айова, и Небраска знают, что он начался в 1923 году, когда зерновые культуры, которые пережили ужасные штормы той весной, были убиты засухой, которая последовала, засуха, которая длилась в течение двух лет. Скромный урожай, который нашел свой путь к большим городским рынкам и маленьким городским сельскохозяйственными магазинам, продавался по грошовой цене. Харлан Коттери продержался приблизительно до 1925 года, а затем банк забрал его ферму. Я случайно наткнулся на эту новость, просматривая банковские объекты для продаж в «Уорлд-Геральд». К 1925 году, такие объекты иногда занимали целые страницы в газете. Небольшие фермы начали исчезать, и полагаю через сто лет, а может и через семьдесят пять, они все исчезнут. К 2030 году (если будет такой год), вся Небраска западнее Омахи будет одной большой фермой. Вероятно, она будет принадлежать компании «Фаррингтон» и те, кому не повезет проживать на этой земле, будут влачить свое существование под грязными желтыми небесами и носить противогазы, чтобы не задохнуться от вони мертвых свиней. И каждый ручей будет бежать красный от крови после резни.

К 2030 году, только крысы будут счастливы.

Это цент за доллар, сказал Харлан в день, что я предложил продать ему землю Арлетт, и, в конечном счете, я был вынужден продать финансово-юридическому отделу кампании «Фаррингтон» даже меньше чем за доллар. Поверенный Эндрю Лестер, принес документы в гостиницу Хемингфорд-Сити, где я тогда жил, и улыбнулся, когда я подписал их. Конечно, он улыбнулся. Большие мальчики всегда побеждают. Я был дураком, считая, что могло быть как-то иначе. Я был дураком, и все кого я когда-либо любил, поплатились за это. Я иногда задаюсь вопросом, вернулась ли Салли Коттери к Харлану, или он переехал к ней в Мак-Кук после того, как потерял ферму. Я не знаю, но думаю, что смерть Шеннон, скорее всего, разрушила тот ранее счастливый брак. Яд распространяется как чернила по воде.

Тем временем, крысы начали приближаться от плинтусов комнаты. То, что было квадратом, стало замкнутым кругом. Они знают, только что это вскоре произойдет, и ничего, что последует после того, как завершится последний самый важный акт. И все же я закончу. И они не получат меня живым; заключительная маленькая победа будет за мной. Мой старый коричневый пиджак висит на спинке стула, на котором я сижу. Пистолет находится в кармане. Когда я закончу последние несколько страниц этого признания, я воспользуюсь им. Говорят, что самоубийцы и убийцы отправляются в ад. Если так, я знаю свой путь, потому что я был там, в течение последних восьми лет.

Я отправился в Омаху, и если это действительно город дураков, как я привык считать, то я был образцовым гражданином. Я принялся пропивать сто акров Арлетт, и даже при центе за доллар, на это потребовалось два года. Когда я не пил, я посещал места, в которых Генри был в последние месяцы его жизни: бакалея и бензозаправка в Лайм Биске с девочкой в синем чепчике на крыше (к тому времени закрытая и с табличкой на заколоченной двери «НА ПРОДАЖУ БАНКОМ»), ломбард на Доддж-Стрит (где подражая сыну я купил пистолет, лежащий сейчас в кармане моего пиджака), отделение Первого Сельскохозяйственного банка Омахи. Симпатичная молодая кассирша все еще работала там, хотя ее фамилия уже не Пенмарк.

— Когда я передала ему деньги, он сказал спасибо, — сказала она мне. — Возможно он сбился с пути, но кто-то хорошо воспитывал его. Вы знали его?

— Нет, — сказал я, — но я знал его семью.

Конечно, я отправился к Святой Евсевии, но не предпринял попытки войти и спросить о Шеннон Коттери гувернантку или сестру или как там ее величают. Это было холодное и неприветливое здание, из толстого камня и с прорезями окон, отлично демонстрируя, как католическая иерархия, относится в своих сердцах к женщинам. Наблюдение за несколькими беременными девушками, которые крадучись ходили с удрученными глазами, и сгорбленными плечами сказало мне все, что я должен был знать о том, почему Шен с такой готовностью покинула его.

Как ни странно, я почувствовал себя ближе к моему сыну в переулке. Он был за аптекой и стойкой с газировкой на Галлатин-Стрит («Леденецы Шрэффт и лучшие домашние помадки наша Специальность»), в двух кварталах от Святой Евсевии. Там был ящик, вероятно слишком новый, чтобы быть тем, на котором сидел Генри в ожидании девушки, достаточно предприимчивой, чтобы менять информацию на сигареты, но я мог притвориться, и я сделал это. Такое притворство было легче, когда я был пьян, а в большинство дней, когда я появлялся на Галлатин-Стрит, я был действительно очень пьян. Иногда я притворялся, что снова был 1922 год, и именно я ждал Викторию Стивенсон. Если бы она пришла, то я обменял бы весь блок сигарет, чтобы передать одно сообщение: Когда молодой человек, который называет себя Хэнком, появится здесь, спрашивая о Шен Коттери, скажи ему валить отсюда. Применить его энергию в другом месте. Скажи ему, что его отец нуждается в нем на ферме, что возможно вместе, они могут спасти ее.

Но та девочка была вне моей досягаемости. Единственная Виктория, которую я встретил, была более поздней версией, той с тремя миловидными детьми и респектабельным титулом миссис Халлетт. Я бросил пить к тому времени, я работал на фабрике одежды Билт-Райт, и вновь познакомился с лезвием и кремом для бритья. Учитывая эту видимость респектабельности, она приняла меня достаточно охотно. Я сказал ей, кем я был, только потому, что если я должен быть честен до конца, ложь не вариант. Я видел по небольшому увеличению ее глаз, что она заметила сходство.

— Ну и дела, но он был мил, — сказала она. — И так безумно влюблен. Я сожалею и о Шен, также. Она была великой красоткой. Это походит на трагедию из Шекспира, верно?

Только она сказала это традиционное «Ну и дела», и после этого я больше не возвращался в переулок на Галлатин-Стрит, потому что для меня убийство Арлетт отравило даже эту невинную попытку молодой замужней женщины из Омахи проявить сочувствие. Она считала, что смерть Генри и Шеннон походили на традиционное восклицание «Ну и дела» из Шекспира. Она думала, что это было романтично. Интересно, она так же думала, если бы услышала мою жену, кричащую в последний раз внутри пропитанного кровью мешка? Или увидела моего безглазого сына, с лицом без губ?

Я сохранил два рабочих места в течение прожитых лет в Городе Ворот, также известном как Город Дураков. Вы скажете, конечно же, я сохранил работу; иначе жил бы на улице. Но мужчины, более честные чем, я продолжали пить, даже когда хотели остановиться, и мужчины, более приличные, чем я закончили тем, что спали в подъездах. Полагаю, что могу сказать, что после потерянных лет, я предпринял еще одно усилие, чтобы жить реальной жизнью. Были времена, когда я действительно верил в это, но лежа в кровати ночью (и слушая беготню крыс в стенах — они были моими постоянными компаньонами), я знал правду: Я все еще пытался победить. Даже после смертей Генри и Шеннон, даже после потери фермы, я пытался победить труп в колодце. Ее и ее приспешников.

Джон Ханрахан был бригадиром склада на фабрике «Билт-Райт». Он не хотел нанимать человека с одной рукой, но я попросил испытание, и когда я доказал ему, что мог дотащить поддон, полностью загруженный рубашками или комбинезонами так же как любой человек из его штата сотрудников, он нанял меня. Я таскал те поддоны в течение четырнадцати месяцев, и часто хромал назад в комнату, где я тогда остановился, с ноющей спиной и культей. Но я никогда не жаловался, и даже нашел время чтобы научиться шить. Я занимался этим во время своего обеда (который длился 15 минут), и во время перерыва во второй половине дня. В то время как другие мужчины выходили на погрузочную платформу, покурить и обменяться грязными шутками, я учился сшивать швы, сначала на мешках для доставки, которые мы использовали, а затем на комбинезонах, которые были основным товаром компании. Оказалось, у меня была сноровка для этого; я мог даже пришивать застежку-молнию, что требует значительного опыта на сборочной линии одежды. Я прижимал своей культей одежду, чтобы удерживать ее на месте, пока моя нога управляла электрической педалью.

Шитье оплачивалось лучше, чем транспортировка, и оно было легче для моей спины, но швейный этаж был темным и походил на пещеру, и после четырех месяцев я начал видеть крыс на горах недавно окрашенной в синий цвет джинсовки и притаившихся в тенях под ручными тележками, которые сначала привозили материал, а затем вновь увозили его.

Несколько раз я обращал внимание своих коллег на этих паразитов. Они утверждали, что не видели их. Возможно, они действительно не видели. Хотя думаю намного более вероятно, что они боялись, что швейный цех мог быть временно закрыт, чтобы крысоловы могли прийти и сделать свою работу. Швейная команда, могла потерять заработную плату за три дня, или даже неделю. Для мужчин и женщин с семьями, это было бы катастрофой. Для них было легче сказать мистеру Ханрахану, что я видел глюки. Я понял. И когда они начали называть меня Сумасшедшим Уилфом? Я понял и это, также. Я ушел не потому.

Я ушел, потому что крысы продолжали перемещаться.

Я отложил немного денег, и был готов жить на них, пока буду искать другую работу, но мне не пришлось. Спустя всего три дня после ухода из «Билт-Райт», я увидел объявление в газете о вакансии библиотекаря в публичной библиотеке Омахи — необходима рекомендация или высшее образование. У меня не было никакого высшего образования, но я был читателем всю свою жизнь, и если события 1922 года научили меня чему-то, это было — как обмануть. Я подделал рекомендации от публичных библиотек в Канзас-Сити и Спрингфилде, штат Миссури, и получил работу. Я был уверен, что мистер Куорлез проверит рекомендации и обнаружит, что они были подделаны, поэтому я работал, стараясь, стать лучшим библиотекарем в Америке, и я работал быстро. Когда мой новый босс обвинит меня в моем обмане, я просто брошусь на колени моля его о милосердии и надежде на лучшее. Но не было никаких обвинений. Я работал в публичной библиотеке Омахи в течение четырех лет. Технически говоря, полагаю, что все еще работаю там, хотя я не был там уже неделю и не взял больничный.

Крысы, понимаете. Они нашли меня и там. Я начал замечать их, сидящих на грудах старых книг в Хранилище, или снующих вдоль самых высоких полок в стеках, пристально всматриваясь вниз на меня. На прошлой неделе, в Справочной Комнате, я вытащил том Британской энциклопедии для пожилой читательницы (это был том Ра-Ст, который без сомнения содержит сведения о Rattus norvegicus, не говоря уже о свинобойне), и увидел, голодную серо-черную морду, пялящуюся на меня из свободного слота. Это была крыса, которая откусила сосок бедной Ахелои. Я не знаю, как это возможно — я уверен, что убил ее — но в этом не было сомнений. Я узнал ее. Как мог я не узнать? Обрывок мешковины, запачканной кровью мешковины, застрял в ее усах.

Сетка для волос!

Я принес том Британской энциклопедии старой леди, которая просила ее (она носила, накидку из горностая, и маленькие черные глазки с нее мрачно глядели на меня). Затем просто ушел. Я блуждал по улицам в течение многих часов и, в конечном счете, пришел сюда, в отель «Магнолия». И вот с тех пор я здесь, трачу деньги, которые скопил будучи библиотекарем — которые больше не имеют значения — и пишу свое признание, которое подходит к концу. Я…

Одна из них просто укусила меня за лодыжку. Словно говоря, Заканчивай это, время почти вышло. Немного крови начало окрашивать мой носок. Это не помешает мне, нисколько. В свое время я видел и больше крови; в 1922 году была комната, заполненная ей. И теперь я думаю, что слышу… это мое воображение?

Нет.

Кто-то пришел.

Я замуровал трубу, но крысы все же убежали. Я засыпал колодец, но она также нашла свой выход. И на этот раз я не думаю, что она одна. Кажется, я слышу две пары шаркающих ног, а не один. Или…

Три? Их три? Девушка, которая была бы моей невесткой в лучшем мире тоже с ними?

Похоже, что да. Три трупа, шаркали по коридору, их лица (то, что осталось от них) изуродованы укусами крыс, у Арлетт перекошено также набок… ударом умирающей коровы.

Другой укус за лодыжку.

И еще!

Как управляющий отнесся бы…

Ой! Еще. Но они не получат меня. И мои гости тоже, хотя я вижу, что ручка двери поворачивается, и чувствую их запах, разлагающуюся плоть, висящая на их костях, испуская зловоние убитых уби

Пистолет боже,

где прекратите

ОЙ ЗАСТАВЬ ИХ ПРЕКРАТИТЬ КУСАТЬ М

Омаха Уорлд-Геральд, 14 апреля 1930

БИБЛИОТЕКАРЬ СОВЕРШАЕТ САМОУБИЙСТВО В МЕСТНОМ ОТЕЛЕ

Безумная сцена открылась взору сотруднику службы безопасности отеля. Тело Уилфреда Джеймса, библиотекаря публичной библиотеки Омахи, было найдено в местном отеле в воскресенье, когда попытки персонала отеля связаться с ним остались без ответа. Житель из соседней комнаты жаловался что «пахнет тухлым мясом», и горничная отеля сообщила, что слышала «приглушенные крики или плач, словно человек мучился от боли» вечером в пятницу.

После неоднократного стука и отсутствия ответа, начальник службы безопасности отеля использовал свой ключ и обнаружил тело мистера Джеймса, сгорбившегося за письменным столом.

«Я увидел пистолет и предположил, что он застрелился», сказал сотрудник службы безопасности, «но никто не сообщал о выстреле, и не было запаха пороха. Когда я проверил пистолет, то обнаружил, что он был 25 калибра, в очень плохом состоянии и не заряженный».

«К тому времени, конечно, я увидел кровь. Я никогда не видел ничего подобного, и никогда не хочу снова увидеть. Он искусал себя всего — руки, ноги, лодыжки, даже пальцы на ногах. Это еще не все. Было ясно, что он был занят какой-то письменным проектом, но он также уничтожил и бумагу. Она была по всему полу. Это выглядело так, словно бумагу пережевали крысы, когда создавали свои гнезда. В конце концов, он отгрыз свои запястья. Я полагаю, что именно это убило его. Разумеется, он должно быть, был сумасшедший».

Немного известно о мистере Джеймсе на момент публикации. Рональд Куорлез, главный библиотекарь в публичной библиотеке Омахи, нанял мистера Джеймса в конце 1926 года.

«Он, очевидно, был несчастен, и страдал из-за потери руки, но он знал свои книги, и его рекомендации были хороши», сказал Куорлез. «Он был коллегиален, но замкнут. Я полагаю, что он выполнял фабричную работу перед трудоустройством сюда, и он говорил людям, что прежде, чем потерял руку, он владел небольшой фермой в округе Хемингфорд».

«Уорлд-Геральд» интересуется судьбой несчастного мистера Джеймса, и будет благодарна любой информации от читателей, которые, возможно, знали его. Тело хранится в окружном морге Омахи, ожидая появления ближайших родственников.

«Если ближайшие родственники не объявятся», сказал доктор Таттерсол, главный врач морга, «то полагаю, он будет похоронен на общественной земле».

Большой Водитель

1

Тесс соглашается на двенадцать, оплачиваемых выступлений в год, если может получить их. По двенадцать сотен долларов за каждое, что составляет более чем четырнадцати тысяч долларов. Это был ее пенсионный фонд. Она была все еще достаточно довольна «Обществом Вязания Уиллоу Гроув» после двенадцати книг, но не обманывала себя в том, что сможет продолжить писать о нем, пока ей не стукнет семьдесят. Если она сделает это, то к чему она придет, в конце концов? «Общество Вязания Уиллоу Гроув отправляется в Тер Хот»? «Общество Вязания Уиллоу Гроув посещает Международную космическую станцию»? Нет. Даже если женские книжные сообщества, которые были ее оплотом, прочтут их (а они, вероятно, прочтут). Нет.

Таким образом, она была хорошей маленькой белочкой, хорошо живущей на деньги, которые приносили ее книги… но собирая желуди на зиму. В течение последних десяти лет, каждый год она вкладывала от двенадцати до шестнадцати тысяч долларов в свой инвестиционный фонд. Общая сумма не была столь велика как ей, возможно, хотелось, благодаря колебаниям на фондовом рынке, но она сказала себе, что, если она продолжит вкладываться, она, вероятно, будет в порядке; она была небольшим локомотивом, который сможет. И она проводила, по крайней мере, три бесплатные встречи каждый год, которые были бальзамом для ее совести. Этот часто раздражающий внутренний голос не должен смущать ее за принятие честных денег за честную работу, но порой он это делал. Наверное, потому что работа челюстью и автограф сессии не соответствовали концепции ее работы, поскольку она была воспитана так, чтобы понимать это.

Кроме гонорара как минимум в тысячу двести долларов, у нее было еще одно требование: что она должна быть в состоянии самостоятельно добраться до местоположения ее лекции, с не более чем одной ночной остановкой по дороге туда или обратно. Это означало, что она редко ездила на юг далее чем в Ричмонд или дальше на запад чем в Кливленд. Одна ночь в мотеле была утомительна, но приемлема; две делали ее бесполезной в течение недели. И Фриц, ее кот, ненавидел оставаться дома в одиночестве. Это он ясно давал понять, когда она приходила домой, крутясь между ее ногами на лестнице и часто пуская в ход свои когти, когда сидел на ее коленях. И хотя соседка Пэтси МакКлейн очень хорошо кормила его, он редко ел много, пока Тесс не возвращалась домой.

Не то, чтобы она боялась летать, или сомневалась в счетах организаций, которые оплачивали ей дорожные расходы так же, как и счета за ее комнаты в мотеле (всегда хорошие, но никогда не изящные). Она просто ненавидела это: давка, унизительное сканирование всего тела, способ, который авиакомпании теперь используют, чтобы держать свои руки подальше от вас, задержки… и неизбежный факт, что ты не была главной. Это было худшим. Как только ты проходишь, бесконечные контрольно-пропускные пункты безопасности и допущен на борт, ты отдаешь самое ценное — свою жизнь — в руки незнакомцев.

Конечно, это было также верно на магистралях и трассах между штатами, которые она почти всегда использовала во время поездок, из-за выпитого можно потерять контроль, выскочить за разделительную полосу, и закончить жизнь в лобовом столкновении (они выживут; пьяницы, кажется, всегда выживали), но, по крайней мере, когда она была за рулем своей машины, у нее была иллюзия контроля. И ей нравилось ездить. Это было успокоительным. Некоторые из лучших идей пришли к ней, когда она была на круиз- контроле с выключенным радио.

«Готова поспорить, что ты была дальнобойщиком в своем последнем воплощении», сказала ей однажды Пэтси МакКлейн.

Тесс не верила в прошлые жизни или будущие если на то пошло — в метафизических терминах, она думала, что ты принимаешь себя, такой, какая ты есть — но ей нравилась идея о жизни, где она была не маленькой женщиной с эльфийским лицом, застенчивой улыбкой, и сочиняющей «кози» детективы, а здоровым парнем с большой бейсболкой, прикрывающей загорелый лоб, и обветренными щеками, позволяя декоративному бульдогу на капоте везти себя вдоль миллионов дорог, которые пересекали страну. Нет нужды тщательно подбирать одежду перед публичными выступлениями в той жизни; выцветшие джинсы и ботинки с застежками по бокам вполне сойдут. Ей нравилось писать, и она не возражала против публичных выступлений, но что ей действительно нравилось делать, так это ездить. После ее выступления в Чикопи это казалось ей забавным… но не настолько, чтобы заставить вас посмеяться. Нет, совсем не забавным.

2

Приглашение от «Букс энд Браун Беггерс» идеально соответствовало ее требованиям. Чикопи был чуть дальше, чем в шестидесяти милях от Сток-Виллидж, встреча должна была проходить днем, и «Букс энд Браун Беггерс» предлагали гонорар не в двенадцать, а в пятнадцать сотен долларов. Плюс расходы, разумеется, но те были бы минимальны — даже без пребывания в отелях «Кортъярд Сьют» или «Хэмтон». Письмо с запросом пришло от некой Рамоны Норвилл, которая поясняла, что, хотя она была главным библиотекарем в публичной библиотеке Чикопи, она писала от лица президента компании «Букс энд Браун Беггерс», которая каждый месяц организуют лекции в полдень. Людям предлагали приносить свои обеды, и встречи были очень популярны. Джанет Еванович была намечена на 12-ое октября, но была вынуждена отменить встречу по семейным обстоятельствам — свадьбы или похорон, Рамона Норвилл не была точно уверена какой именно.

«Я понимаю, что это уведомление за короткий срок», писала мисс Норвилл в своем немного заискивающем заключительном параграфе, «но в Википедии говорится, что вы живете в соседнем Коннектикуте, и наши читатели здесь в Чикопи большие поклонники дам из Общества Вязания. Вы получите нашу бесконечную благодарность, как и вышеупомянутый гонорар».

Тесс сомневалась, что благодарность продлится дольше, чем день или два, и она уже запланировала встречу на октябрь (Литературная неделя Кавалькады в Хэмптоне), но трасса 84 выведет ее на трассу 90, а от 90 Чикопи была прямым выстрелом. Быстро туда и обратно; Фриц даже не узнает, что она уехала.

Рамона Норвилл, конечно, добавила адрес своей электронной почты, и Тесс сразу написала ей, соглашаясь с датой и суммой гонорара. Она также указала, — как обычно — что она будет подписывать автографы не больше часа. «У меня есть кот, который запугивает меня, если я не прихожу домой, и лично не кормлю его ужином», написала она. Она попросила дальнейшие детали, хотя она уже знала большинство того, что будет ожидаться ее; она проводила подобные встречи, когда ей было тридцать лет. Однако организаторы вроде Рамон Норвилл ожидали быть спрошенными, и если ты не сделаешь этого, они нервничали и начинали задаваться вопросом, не собирался ли нанятый автор в назначенный день появиться без бюстгальтера и навеселе.

В голову Тесс пришла мысль, что, возможно, запросить две тысячи долларов будет более уместным за то что, по сути, было миссией по спасению, но она отказалась от этой идеи. Она воспользовалась бы преимуществом. Кроме того, она сомневалась, что все вместе взятые книги об «Обществе Вязания» (а их была дюжина), продались таким же количеством копий, как любое из приключений Стефани Плум. Нравилось это или нет, но по правде, Тесс не особо возражала против еще одной поездки — она была запасным планом Рамоны Норвилл. Надбавка была бы близка к шантажу. Полторы тысячи были более чем справедливы. Конечно, когда она лежала в водопропускной трубе, отхаркивая кровь из своего распухшего рта и носа, это совсем не казалось справедливым. Но были бы две тысячи более справедливыми? Или два миллиона?

Могли ли вы поместить ценник на боль, изнасилование, и ужас, было вопросом, который никогда не поднимали дамы из «Общества Вязания». Преступления, которые они раскрывали, были в действительности не намного больше чем идеи преступлений. Но когда Тесс была вынуждена рассмотреть его, она подумала, что ответом было — нет. Ей казалось, что только одна вещь могла послужить расплатой за подобные преступления. И Том и Фриц согласились.

3

Рамона Норвилл, оказалась широкоплечей, грудастой, веселой женщиной шестидесяти лет, с покрасневшими щеками, короткой стрижкой, и рукопожатием в духе «пленных не берем». Она ждала Тесс снаружи библиотеки, в центре парковочного места, оставленного для «Сегодняшнего знаменитого Автора». Вместо того, чтобы пожелать Тесс доброго утра (было без четверти одиннадцать), или сделать комплимент за ее сережки (алмазные капли, экстравагантность, предназначенная для редких ужинов и подобных встреч), она задала мужской вопрос: Тесс приехала по трассе 84?

Когда Тесс сказала, что именно так, мисс Норвилл округлила глаза и надула щеки.

— Рада что вы добрались сюда в безопасности. Трасса 84 худшая в Америке, по моему скромному мнению. А также длинный крюк вокруг. Мы сможем улучшить ситуацию на обратной дороге, если интернет не врет и вы живете в Сток-Виллидж.

Тесс согласилась с этим, хотя не была уверена, что ей нравились незнакомцы — даже приятные библиотекари — знающие куда она направится, чтобы положить свою утомленную голову. Но жаловаться бесполезно; в эти дни все было в интернете.

— Я могу сэкономить вам десять миль, — сказала мисс Норвилл, когда они шли к библиотеке. — У вас есть GPS? С ним проще, чем следовать указаниям написанным на обратной стороне конверта. Замечательное устройство.

Тесс, которая действительно добавила GPS на массивную приборную панель ее «Экспедишн» (он назывался «ТомТом» и подключался к прикуривателю), сказала, что срезать десять миль на обратной дороге будет замечательно.

— Лучше прямой выстрел через сарай Робина Гуда, чем крюк вокруг него, — сказала мисс Норвилл, и легонько хлопнула Тесс по спине. — Я права, или я права?

— Абсолютно, — согласилась Тесс, и ее судьба была решена вот так просто. Она всегда была падка на короткие маршруты.

4

На литературных встречах обычно было четыре четких действия, и появление Тесс на ежемесячном собрании «Букс энд Браун Беггерс», возможно, было шаблоном для общего случая. Единственным отклонением от нормы было вступление Рамоны Норвилл, которое было сжато до крайности. Она не вынесла приводящую в уныние груду открыток на подиум, не чувствовала необходимости пересказать детство Тесс на ферме в Небраске, и не потрудилась произнести одобрительные отзывы критиков на книги «Общества Вязания Уиллоу Гроув». (Это было хорошо, поскольку рецензии были редки, а когда они были, то обычно ссылались на имя мисс Марпл, не всегда в добром ключе.) Мисс Норвилл просто сказала, что книги были чрезвычайно популярны (простительное преувеличение), и что автор был чрезвычайно щедр пожертвовав свое время за короткий срок (хотя за полторы тысячи долларов это было едва ли пожертвованием). Затем она уступила подиум, под восторженные аплодисменты приблизительно четырехсот гостей, в небольшом, но соответствующем зале библиотеки. Большинство из них были дамами, которые не посещают общественные мероприятия, не надев шляпу.

Но за вступлением был еще антракт. Первым актом была встреча в одиннадцать часов, где наиболее преданные поклонники подходили лично познакомиться с Тесс перед столом с сыром, крекерам, и чашкой паршивого кофе (на вечерних мероприятиях появлялись пластмассовые стаканы с паршивым вином). Некоторые просили автографы; гораздо больше хотело сделать снимок, который они обычно делали на сотовый телефон. Ее спрашивали, откуда он черпала свои идеи, и она давала стандартные вежливые и шутливые ответы. Полдюжины человек спросили ее, как она получила агента, блеск в их глазах, предполагал, что они заплатили дополнительные двадцать долларов только, чтобы задать этот вопрос. Тесс посоветовала, чтобы они продолжали писать письма, пока один из наиболее жадных до денег не согласится посмотреть материал. Это была не вся правда — когда дело касалось агентов, не было никакой правды — но это было близко к ней.

Вторым актом была сама речь, которая продолжалась приблизительно сорок пять минут. Она состояла в основном из (не особо личных) анекдотов и описания того, как она работала над своими романами (с конца). Было важно вставить, по крайней мере, три упоминания о названии текущей книги, которая выйдет этой осенью, «Общество Вязания Уиллоу Гроув Берется за Спелеологию» (она пояснила что это, для тех, кто еще не знал).

Третьим актом было время для вопросов, в течение которого ее спросили, откуда она черпала свои идеи (шутливый, неопределенный ответ), есть ли среди ее героев кто-то из реальности (моя тетка), и как заставить агента посмотреть работу. Сегодня ее также спросили, где она взяла свою резинку для волос (в «JCPenney», ответ, который вызвал необъяснимые аплодисменты).

Последним актом была автограф-сессия, в течение которой она покорно выполняла просьбы подписать пожелания ко дню рождения, пожелания к счастливому юбилею: Джанет, поклоннице всех моих книг, и Лия — надеюсь снова тебя увидеть на озере Токсэуэй этим летом! (немного необычный запрос, так как Тесс никогда не была там, но, по-видимому, имел личный смысл).

Когда все книги были подписаны, и последние несколько копуш были удовлетворены большим количеством фото на сотовый телефон, Рамона Норвилл проводила Тесс в свой офис на чашку настоящего кофе. Мисс Норвилл налила себе черный, что совсем не удивило Тесс. Ее хозяйкой была самая что ни на есть фанатка черного кофе, из тех что, когда-либо шагали по поверхности Земли (вероятно, по выходным в «Доктор Мартине»). Единственной удивительной вещью в офисе было подписанная фотография в рамке на стене. Лицо было знакомо, и спустя момент, Тесс смогла восстановить имя из закромов памяти, которые являются самым ценным активом каждого автора.

— Ричард Видмарк?

Мисс Норвилл смущенно засмеялась, но польщенная.

— Мой любимый актер. Девчонкой я была влюблена в него, если хотите знать правду. Я получила его автограф, за десять лет до того, как он умер. Он был очень стар, даже тогда, но это — реальная подпись, не печать. Это вам.

В течение сумасшедшего момента Тесс подумала, что мисс Норвилл имела в виду подписанную фотографию. Затем она увидела конверт в грубых пальцах. Конверт с прозрачным окном, чтобы, можно было взглянуть на чек внутри.

— Спасибо, — сказала Тесс, забирая его.

— В благодарности нет нужды. Вы заработали каждый цент.

Тесс не возражала.

— Теперь. О том коротком пути.

Тесс внимательно склонилась вперед. В одной из книг «Общества Вязания», Дорин Маркиз сказала, две лучшие вещи в жизни — теплые круассаны и быстрый путь домой. Это тот случай, когда автор использовал свои собственные убеждения чтобы оживить свою беллетристику.

— Вы можете запрограммировать пересечения дорог в своем GPS?

— Да, Том очень смышленый.

Мисс Норвилл улыбнулась.

— Тогда введите Стэгг-Роуд и трассу 47. Стэгг-роуд очень редко используется в наш современный век, почти забыт, из-за этой чертовой трассы 84, но там живописно. Вы проедите по дороге, примерно шестнадцать миль. Асфальт в заплатках, но не слишком ухабистый, или не был в прошлый раз, когда я ехала по нему, а это было весной, когда появляются худшие ухабы. По крайней мере, это мой личный опыт.

— Мой, также, — сказала Тесс.

— Когда доберетесь до трассы 47, вы увидите указатель на трассу 84, но вам нужно будет проехать по трассе только двенадцать миль или около того, это приятная часть. И вы сэкономите массу времени и нервов.

— Это также приятная часть, — сказала Тесс, и они вместе засмеялись, две женщины с одинаковым мнением, за которым следит улыбающийся Ричард Видмарк. Заброшенный магазин с тикающей вывеской был тогда все еще на расстоянии в девяносто минут, уютно спрятавшись в будущем, как змея в своей норе. И конечно, водопропускная труба.

5

Тесс не только имела GPS; она потратила дополнительные деньги за настройку. Ей нравились игрушки. После того, как она выехала на перекресток (Рамона Норвилл склонилась в окно, со свойственным ей видом, наблюдая с мужским интересом), устройство задумалось на секунду или две, затем произнесло:

— Тесс, я рассчитываю твой маршрут.

— Ого, ничего себе! — сказала Норвилл, и засмеялась, как люди делают из любезности.

Тесс улыбнулась, хотя про себя подумала, что запрограммировать свой GPS называть тебя по имени, было не более странным, чем хранить подписанную фотографию мертвого актера на стене своего офиса.

— Спасибо за все, Рамона. Все было очень профессионально.

— Мы прилагаем все усилия в «Трех Би». Теперь езжайте. С моей благодарностью.

— Пожалуй, поеду, — согласилась Тесс. — И вы очень гостеприимны. Мне понравилось.

Это было правдой; она обычно наслаждалась подобными событиями в ключе «все отлично, давай подведем итог». И ее пенсионный фонд, безусловно, получит неожиданное вливание денежных средств.

— Благополучного возвращения домой, — сказала Норвилл, и Тесс показала ей большой палец.

Когда она отъезжала, GPS произнес:

— Привет, Тесс. Вижу, нам предстоит путешествие.

— Да уж, — сказала она. — И хороший денек для этого, верно?

В отличие от компьютеров в научно-фантастических фильмах, Том был плохо оборудован для легкой беседы, хотя Тесс иногда помогала ему. Он сказал ей повернуть направо через четыреста ярдов, а затем свернуть на первом повороте. Карта на экране «ТомТома» показывала зеленые стрелки и названия улиц, высасывая информацию из некого кружащегося технологичного металлического шара в вышине.

Вскоре она была в предместьях Чикопи, но Том без комментариев послал ее мимо поворота на трассу 84 в сельскую местность, которая пылала красками октября и дымом с ароматом горевших листьев. Примерно через десять миль, на чем-то под названием «Старая окружная дорога», она стала задаваться вопросом, не сделал ли ее GPS ошибку (а вдруг), когда Том снова заговорил.

— Через одну милю, поворот направо.

Как и следовало ожидать, вскоре она увидела зеленый дорожный знак Стэгг-роуд, столь изрешеченный дробью, что был почти нечитабельным. Но конечно, Том не нуждался в знаках; словами социологов (основная специализация Тесс прежде, чем обнаружился ее талант к сочинению историй о пожилых дамах детективах), он был другим — ведущим.

Вам надо проехать примерно шестнадцать миль, сказала Рамона Норвилл, но Тесс проехала лишь двенадцать. Она свернула на повороте, заметив старое обветшалое здание впереди по левой стороне от нее (на выцветшем знаке площадки для заправки, все еще читалось «Эссо Петролеум»), а затем слишком поздно увидела несколько больших, расколотых досок, разбросанных по всей дороге. Ржавые гвозди, торчали во многих из них. Она подпрыгнула на выбоине, которая, вероятно, сместила их из небрежно упакованного какой-нибудь деревенщиной грузовика, затем повернула на грунтовую обочину, чтобы объехать мусор, понимая что, скорее всего ей не удастся этого сделать; иначе, почему она услышала себя говорящей — Ой?

Глухой стук удара раздавались под ней, когда куски дерева ударялись о шасси, а затем ее верный «Экспедишен» начал прыгать вверх вниз и заваливаться влево, как хромая лошадь. Она старалась доехать до поросшей сорняками стоянки заброшенного магазина, желая убрать его с дороги, чтобы тот кто, стремительно выедет из того последнего поворота, не въехал в нее сзади. Она не видела сильного движения на Стэгг-роуд, но там было несколько машин, включая пару больших грузовиков.

— Черт тебя побери, Рамона, — сказала она. Она знала, что на самом деле это была не ошибка библиотекаря; глава (и вероятно единственный член) Общества Благодарных Фанатов Ричарда Видмарка, филиала Чикопи, просто пыталась быть услужливой, но Тесс не знала имен придурков, которые разбросали свое обитое гвоздями дерьмо на дороге, а затем весело продолжили свой путь, поэтому, Рамона была ответственна за все.

— Хочешь чтобы я повторно рассчитал маршрут, Тесс? — спросил Том, заставив ее подпрыгнуть.

Она отключила GPS, затем выключила двигатель. Какое-то время она не двигалась. Здесь было очень тихо. Она слышала пение птиц, металлический тикающий звук, похожий на старые пружинные часы, и больше ничего. Хорошей новостью было то, что «Экспедишен», казалось, накренился только на переднюю левую шину вместо обоих. Возможно, это была только одна шина. Если это так, ей не понадобиться буксировка; только небольшая помощь «Тройного-А».

Когда она вышла и осмотрела левую переднюю шину, она увидела раздробленную доску, с прибитым на нее большим, ржавым гвоздем. Тесс произнесла ругательство из одного слога, которое никогда не слетало с губ члена Общества Вязания, и вытащила свой сотовый телефон из небольшого отделения между сиденьями. Теперь ей повезет вернуться домой до наступления темноты, и Фриц должен довольствоваться своей миской сухой еды в кладовой. Огромное спасибо Рамоне Норвилл за ее короткий маршрут… хотя если быть справедливой, Тесс полагала, что подобное могло произойти с нею и на магистрали; конечно, она объезжала потенциально наносящее вред машине дерьмо на многих автострадах, а не только на трассе 84.

Ситуации в детективах и рассказах ужаса — даже детективах без крови, с одним трупом для разнообразия, которые нравятся ее поклонникам — были удивительно схожи, и когда она открывала свой телефон, она думала: в романе, он не заработал бы. Это был тот случай, когда жизнь косит под искусство, потому что, когда она включила свою Нокиа, надпись, НЕТ СИГНАЛА появились на дисплее. Естественно. Возможность использовать телефон была бы слишком проста.

Она услышала приглушенное приближение двигателя, обернулась, и увидела, как старый белый фургон выехал на поворот, который угробил ее. С боку был мультяшный скелет, стучащий по ударной установке, которая, казалась, была сделана из кексов. Написанные размытым шрифтом в духе фильмов ужасов над этим наваждением (гораздо более эксцентричном, чем фотография Ричарда Видмарка на стене в офисе библиотекаря) были слова ЗОМБИ ПЕКАРЬ. На мгновение Тесс была слишком смущена, чтобы махнуть рукой, а когда она сделала это, водитель грузовика Зомби Пекарь был занят, пытаясь избежать беспорядка на дороге, и не заметил ее.

Он выехал на обочину быстрее, чем Тесс, но у грузовика был более высокий центр тяжести, чем у «Экспедишен», и на мгновение она была уверена, что он скатиться, и приземлится на бок в канаву. Он удержался — с трудом — и выехал на дорогу за разбросанными кусками досок. Грузовик исчез за следующим поворотом, оставляя позади синее облако выхлопных газов и запах горючего.

— Будь ты проклят, Зомби Пекарь! — выкрикнула Тесс, затем начала смеяться. Иногда это все, что ты можешь делать.

Она прицепила телефон к поясу своих слаксов, вышла на дорогу, и начала убирать беспорядок. Она делала это медленно и осторожно, потому что вблизи, стало очевидно, что на всех досках (которые были окрашены в белый цвет и выглядели так, словно были сняты кем-то в муках при реконструкции дома) были гвозди. Большие и уродливые. Она работала медленно, поскольку не хотела порезаться, но также она надеялась находиться, здесь выполняя Хорошую Работу Христианского Милосердия, когда появится следующая машина. Но к тому времени, когда она подняла все кроме нескольких безобидных щепок и отбросила большие куски в канаву на обочине дороги, ни одна машина так и не появилась. Вероятно, подумала она, Зомби Пекарь съел всех поблизости и теперь торопился назад на свою кухню, чтобы положить остатки в всегда популярные Пироги из Людей.

Она вернулась к заросшей сорняками стоянке у заброшенного магазина и печально посмотрела на свою накренившуюся машину. Тридцать тысяч долларов подвижного железа, полного привода, независимых дисковых тормозов, Том говорящий «ТомТом»… и все, что потребовалось, чтобы посадить тебя на мель, было доской с гвоздем.

Ну конечно в них были гвозди, подумала она. В детективах — или фильмах ужасов — это было бы не небрежностью; это было бы частью плана. Точнее, ловушкой.

— Слишком большое воображение, Тесса Джин, — сказала она, цитируя свою мать… и это было конечно парадоксально, именно ее воображение, в конце концов, было тем, что давало ей хлеб насущный. Не говоря уже о доме на Дейтон-Бич, где ее мать провела последние шесть лет своей жизни.

В полной тишине она снова различила этот металлический тикающий звук. У заброшенного магазина было то, что не часто увидишь в двадцать первом веке: у него была терраса. Левый угол разрушился, и перила были сломаны в нескольких местах, но да, это была настоящая терраса, очаровательная даже в своей ветхости. Возможно из-за своей ветхости. Тесс предположила, что террасы в магазинах устарели, потому что они поощряли вас неспешно сидеть и разговаривать о бейсболе или погоде вместо того, чтобы просто заплатить и поспешить со своей кредитной картой дальше по дороге к какому-нибудь другому месту, где вы могли вновь засунуть их в считывающее устройство на кассе. Металлическая вывеска искоса свисала с крыши террасы. Она выцвела сильнее, чем вывеска «Эссо». Она приблизилась на несколько шагов, поднимая руку ко лбу, чтобы прикрыть глаза от солнца. «ТЕБЕ НРАВИТСЯ ОН, ЕМУ НРАВИШЬСЯ ТЫ». Это был чей-то слоган, верно?

Она почти выхватила ответ из закромов своей памяти, когда ее мысли были прерваны звуком двигателя. Когда она обернулась к нему, уверенная, что Зомби Пекарь все же вернулся, к звуку двигателя присоединился скрип древних тормозов. Это был не грузовик, а старый пикап «Форд F-150» с ветхой синей окраской и запаской «Бондо» между фар. За рулем сидел мужчина в полукомбинезоне и бейсболке. Он смотрел на сброшенные в канаву доски.

— Эй? — крикнула Тесс. — Простите, сэр?

Он повернул свою голову, увидел ее стоявшей на заросшей травой стоянке, махнул рукой в приветствии, в направлении ее «Экспедишн», и выключил двигатель. Учитывая его звук, Тесс подумала, что это действие равносильно убийству из милосердия.

— Эй, там, — сказал он. — Вы убрали это дерьмо с дороги?

— Да, но кусок доски застрял в левой передней шине. И… — И мой телефон здесь не принимает, почти добавила она, но затем передумала. Она была женщиной в конце своих тридцатых, которой выпала удача застрять в одиночестве, и это был странный мужчина. Крупный мужчина. — …и вот я здесь, — закончила она, слегка неубедительно.

— Я заменю его вам, если у вас есть запаска, — сказал он, вылезая из своего грузовика. — Есть?

На мгновение она не могла ответить. Парень был не крупным, она ошиблась насчет этого. Парень был гигантом. Он был под два метра в высоту, но рост был только частью этого. Он был пузат, толстый в бедрах, и столь же широкий как дверной проем. Она знала, что было невежливо, так разглядывать других (очередной факт о мире, изученный на коленях матери), но трудно было этого не делать. Рамона Норвилл была полной женщиной, но стоя рядом с этим парнем, она бы выглядела балериной.

— Знаю, знаю, — сказал он, с усмешкой. — Не ожидали встретить Веселого Зеленого Гиганта здесь в глуши, а? — Только он не был зеленым; он был загорелым до темно- коричневый цвета. Его глаза также были коричневыми. Даже его кепка была коричневой, хотя выцвела почти до белизны в нескольких местах, словно была обрызгана отбеливателем в какой-то момент своей долгой жизни.

— Простите, — сказала она. — Я тут просто подумала, что вы не ездите на вашем грузовике, а носите его.

Он положил руки на бедра и захохотал в небо.

— Никогда не слышал подобного прежде, но вы правы. Когда выиграю в лотерею, куплю себе «Хаммер».

— Ну, я не могу купить вам его, но если вы замените мою шину, я буду рада заплатить вам пятьдесят долларов.

— Шутите? Я сделаю это бесплатно. Вы спасли меня от этого беспорядка, когда убрали эти доски.

— Один тут проезжал мимо в забавном грузовике со скелетом на боку, но он проехал мимо.

Большой парень направлялся к сдутой передней шине Тесс, но теперь он обернулся к ней, нахмурившись.

— Кто-то проехал и не предложил вам помощь?

— Не думаю, что он заметил меня.

— Даже не остановился, чтобы убрать этот беспорядок для следующего товарища?

— Нет. Он не остановился.

— Просто продолжил свой путь?

— Да. — Было в этих вопросах, что-то не так. Затем здоровяк улыбнулся, и Тесс сказала себе, что была глупа.

— Полагаю, запаска под дном грузового отсека?

— Да. То есть, я так думаю. Все, что вам нужно сделать…

— Потянуть за ручку, да, да. Уже сделал это.

Пока он неторопливо ходил вокруг задней части ее «Экспедишн», с руками засунутыми глубоко в карманы комбинезона, Тесс увидела, что дверь его грузовика не до конца закрылась, и на приборной панели горел свет. Полагая, что аккумулятор «F-150» мог быть столь же убитый как сам грузовик, который он приводил в движение, она открыла дверь (петли скрипнули почти так же громко как тормоза), а затем захлопнула ее. Сделав это, она заглянула в заднее окно кабины и в кузов грузовика. Несколько досок валялись на ребристом и ржавом металле. Они были окрашены в белый цвет и из них торчали гвозди.

На мгновение, Тесс почувствовала, как земля уходит у нее из под ног. Тикающая вывеска, «ТЕБЕ НРАВИТСЯ ОН, ЕМУ НРАВИШЬСЯ ТЫ», теперь звучала не как старомодный будильник, а как тикающая бомба.

Она попыталась сказать себе, что доски ничего не означали, подобные вещи означали что-то только в книгах, которые не она писала и фильмах, которые она редко смотрела: мерзких и кровавых. Это не сработало. Что оставляло ей два выбора. Она могла либо попытаться притвориться, поскольку поступить иначе было страшновато, либо могла бросить все и побежать в лес на противоположной стороне дороги.

Прежде, чем она приняла решение, она ощутила резкий запах мужского пота. Она обернулась, и он был там, возвышаясь над ней, засунув руки в боковые карманы своего комбинезона.

— Вместо того, чтобы поменять вам шину, — сказал он дружелюбно, — как насчет того чтобы я трахнул вас? Что скажете на это?

Затем Тесс побежала, но только в своем воображении. В реальном мире, она стояла прижатой к его грузовику, глядя на него, мужчину, столь высокого, что закрывал солнце и закрывал ее своей тенью. Она думала о том, что не более двух часов назад четыреста человек — в основном дамы в шляпах — приветствовали ее в небольшом, но полностью соответствующем зале. А где-то к югу отсюда, ее ждал Фриц. Ее осенило — медлительно, как подъем чего-то тяжелого — что она могла никогда больше не увидеть своего кота.

— Пожалуйста, не убивайте меня, — сказала какая-то женщина очень слабым и очень смиренным голосом.

— Ты сука, — сказал он. Он говорил тоном мужчины, размышляющего о погоде. Вывеска продолжала тикать напротив карниза террасы. — Ты плаксивая шлюха. Черт побери, вот это да.

Его правая рука появилась из кармана. Это была очень большая рука. На мизинце было кольцо с красным камнем. Он выглядел как рубин, но был слишком большим, чтобы быть рубином. Тесс подумала, что вероятно это просто стекло. Вывеска тикала. «ТЕБЕ НРАВИТСЯ ОН, ЕМУ НРАВИШЬСЯ ТЫ». Затем рука превратилась в кулак и, ускоряясь, направилась к ней, увеличиваясь в размере, пока не заслонила собой все остальное.

Откуда-то раздался приглушенный металлический удар. Она подумала, что это была ее голова, сталкивающаяся с кабиной пикапа. Тесс подумала: Зомби Пекарь. Потом ненадолго наступила тьма.

6

Она очнулась в большой темной комнате, которая пахла влажной древесиной, древним кофе, и доисторическими соленьями. Старый вентилятор криво свисал над ней с потолка. Он был похож на сломанную карусель из фильма Хичкока, «Незнакомцы в Поезде». Она была на полу, голая по пояс, и он насиловал ее. Изнасилование казалось вторичным по сравнению с весом: он также раздавливал ее. Она едва могла вздохнуть. Должно быть это сон. Но ее нос распух, шишка, которая по ощущениям, была размером с небольшую гору, выросла на затылке, и занозы впивались в ее ягодицы. Ты не замечаешь подобные детали во снах. И ты не испытываешь настоящая боль во снах; ты всегда просыпаешься прежде, чем наступает настоящая боль. Это происходило. Он насиловал ее. Он отнес ее внутрь старого магазина, и насиловал ее, пока золотые пылинки лениво летали в свете полуденного солнца. Где-то люди слушали музыку и покупали продукты по интернету и дремали и говорили по телефонам, но здесь насиловали женщину, и она была этой женщиной. Он забрал ее трусики; она видела, как они болтались в нагрудном кармане его полукомбинезона. Это заставило ее думать о картине «Избавление», которую она смотрела на ретроспективе фильмов, в те дни, когда ей чуть больше нравилось ходить в кино. Снимите трусы, сказал один из деревенщин прежде, чем начал насиловать жирную городскую девку. Забавно, что это пришло в голову, когда лежишь под ста сорока килограммами деревенской туши, с членом насильника, скрипящим в тебе взад и вперед как несмазанный стержень.

— Пожалуйста, — произнесла она. — Пожалуйста, не надо больше.

— Надо намного больше, — сказал он, и тут вновь появился кулак, заполняя ее поле зрения. Ее щека стала горячей, раздался щелчок в центре ее головы, и она потеряла сознание.

7

В следующий раз, когда она пришла в себя, он танцевал вокруг нее в своем комбинезоне, раскачивая руками из стороны в сторону и напевая «Коричневый сахарок» горланя атональным голосом. Солнце садилось, и два окна, выходящие на запад от заброшенного магазина — с пыльными, но чудесным образом не разбитыми вандалами стеклами — были заполнены огнем. Его тень танцевала позади него, прыгая по дощатому полу и стене, на которой остались светлые квадратные отметены, где прежде висели рекламные вывески. Звук его топающих ботинок был апокалиптичен.

Она видела свои слаксы, скомканные под прилавком, где некогда, должно быть, стоял кассовый аппарат (вероятно, рядом с банкой вареных яиц и маринованных свиных копыт). Она чувствовала запах плесени. И, о боже, как ей было больно. Ее лицу, груди, а больше всего низу, где она чувствовала себя разорванной.

Притворись, что ты мертва. Это твой единственный шанс.

Она закрыла глаза. Пение остановилось, и она ощутила запах мужского пота. Более резкий теперь.

Поскольку он упражнялся, подумала она. Она забыла об игре в мертвую и попыталась закричать. Прежде, чем она успела, его огромные руки схватили ее горло и начали душить. Она подумала: это конец. Мне конец. Мысли были спокойные, полные облегчения. По крайней мере, больше не будет боли, не будет пробуждений, чтобы наблюдать, как мужчина- монстр танцует в горящем свете заката.

Она потеряла сознание.

8

Когда Тесс вернулась в сознание в третий раз, мир стал черным и серебряным, и она парила в нем.

Вот, каково это быть мертвым.

Затем она почувствовала на себе руки — огромные руки, его руки — и кольцо боли вокруг ее горла. Он душил ее не достаточно, чтобы убить, но она носила форму его рук как ожерелье, ладони спереди, пальцы по бокам и на затылке ее шеи.

Была ночь. Луна взошла. Полная луна. Он нес ее через стоянку заброшенного магазина. Он нес ее мимо своего грузовика. Она не увидела «Экспедишн». Ее машина исчезла.

Где же ты, Том?

Он остановился на краю дороги. Она чувствовала запах его пота и ощущала подъем и падение его груди. Она чувствовала ночной воздух, прохладный на ее голых ногах. Она слышала тиканье вывески позади нее, «ТЕБЕ НРАВИТСЯ ОН, ЕМУ НРАВИШЬСЯ ТЫ».

Неужели он думает, что я мертва? Он не может думать, что я мертва. Я все еще кровоточу.

Или все же она была? Сложно было сказать наверняка. Она вяло лежала в его руках, чувствуя себя подобно девочке из фильма ужасов, той, которую унес Джейсон или Майкл или Фредди или неважно, как там его звали, после того, как все остальные убиты. Нес ее к какому-то заболоченному логову в глубине леса, где она будет прикована цепью к крюку на потолке. В этих фильмах всегда были цепи и крюки на потолке.

Он снова двинулся. Она слышала звук его ботинок по дорожному дегтю заплаток на Стэгг-роуд: шмяк-шмяк-шмяк. Потом, на противоположной стороне, скрежет и гремящие звуки. Он отшвыривал ногой куски досок, которые она так тщательно собрала и бросила сюда в канаву. Она больше не слышала тикающую вывеску, но услышала проточную воду. Не поток, а только струйка. Он опустился на колени. Мягкий грунт расступился под ним.

Теперь он точно убьет меня. По крайней мере, мне не придется больше слушать его ужасное пение. Это прекрасная часть, сказала бы Рамона Норвилл.

— Эй, девочка, — сказал он доброжелательным голосом.

Она не ответила, но видела, что он склонился над ней, изучая ее полузакрытые глаза. Она прилагала огромные усилия, чтобы сохранить их в таком состоянии. Если он заметит их движение, даже небольшое… или блеск слез…

— Эй. — Он шлепнул тыльной стороной руки по ее щеке. Она позволила своей голове перекатиться в сторону.

— Эй! — На этот раз он грубо ударил ее, но по другой щеке. Тесс позволила голове перекатиться назад другим путем.

Он сжал ее сосок, но он не потрудился снять ее блузку и лифчик, и это не причиняло слишком сильную боль. Она лежала обмякнув.

— Я сожалею, что назвал тебя сукой, — сказал он, все еще используя доброжелательный голос. — Было классно тебя трахать. И мне нравятся немного постарше.

Тесс поняла, что он действительно мог решить, что она мертва. Это удивительно, но могло оказаться правдой. И внезапно она ужасно захотела жить.

Он снова поднял ее. Запах пота был невыносимым. Щетина щекотала ее щеку, и все что ей оставалось, это не дергаться от нее. Он поцеловал уголок ее рта.

— Извини, я был немного груб.

Затем он снова понес ее. Звук проточной воды стал громче. Лунный свет пропал. Был запах — нет, вонь — гниющих листьев. Он положил ее в четырех или пяти дюймах от воды. Было очень холодно, и она почти вскрикнула. Он толкнул ее ноги, и она позволила коленям оторваться от земли. Безвольные, подумала она. Они должны оставаться безвольными. Они не далеко переместились прежде, чем натолкнуться на рифленую металлическую поверхность.

— Черт, — сказал он, задумчивым тоном. Затем пнул ее.

Тесс оставалась вялой даже когда ветка больно оцарапала ею спину. Ее колени ударились о гофрированную поверхность над ней. Ягодицы уперлись в губчатую массу, и запах гниющей листвы усилился. Он был столь же густой как от гниющего мяса. Она ощутила непреодолимое желание откашляться от этого ужасного запаха. Она чувствовала подстилку из влажных листьев, скопившихся под ее спиной, как декоративная подушка, пропитанная водой.

Если он сейчас все поймет, я буду драться с ним. Я ударю его снова и снова…

Но ничего не произошло. Долгое время она боялась приоткрыть глаза или сделать ими малейшее движение. Она вообразила его присевшего там, глядящего в трубу, где он спрятал ее, склонив голову на бок в сомнении, ожидая именно такого движения. Как мог он не знать, что она была жива? Конечно, он чувствовал биение ее сердца. И чего бы она добилась ударами против гиганта из пикапа? Он схватил бы ее за босые ноги одной рукой, вытащил ее, и снова принялся бы душить ее. Только на этот раз он бы не остановился.

Она лежала в гниющих листьях и вяло текущей воде, глядя в пустоту из под своих полуприкрытых век, сконцентрировавшись на игре в мертвую. У нее наступило сумеречное помрачение сознания, и она долго пребывала в нем, по крайней мере, по ощущениям это длилось долго. Услышав двигатель — его грузовика, конечно же, его грузовика — Тесс подумала: я воображаю этот звук. Или мечтаю о нем. Он все еще здесь.

Но прерывистый шум двигателя, вначале нарастал, затем исчез дальше по Стэгг-роуд.

Это уловка.

У нее почти началась истерия. Даже если это был не он, она не могла оставаться здесь всю ночь. И когда она подняла свою голову (морщась от приступов боли в измученном горле) и посмотрела в отверстие трубы, она увидела только беспрепятственный серебряный круг лунного света. Тесс начала ползти к нему, затем остановилась.

Это уловка. Не важно, что ты слышишь, он все еще здесь.

На этот раз мысль была настойчивой. Это было вызвано тем, что она не увидела ничего у отверстия водопропускной трубы. В приключенческом романе это было бы моментом ложного расслабления перед кульминационным моментом. Или в фильме ужасов. Белая рука, появляющаяся из озера в «Избавлении». Алан Аркин, прыгающий на Одри Хепберн в фильме, «Подожди до темноты». Ей не нравились страшные книги и фильмы, но будучи изнасилованной и почти убитой, казалось, ей открылось целое хранилище воспоминаний о фильмах ужасов. Словно они были прямо здесь, в воздухе.

Он мог поджидать. Если, например, попросил сообщника отогнать свой грузовик. Он мог сидеть на корточках снаружи трубы тем терпеливым способом, которым умели деревенские мужики.

— Снимите эти трусики, — прошептала она, затем прикрыла рот. Что, если он услышит ее?

Прошло пять минут. Должно быть пять. Вода была холодной, и она начала дрожать. Вскоре ее зубы начнут стучать. Если он был там, он услышит.

Он уехал. Ты слышала его.

Может так. А может, и нет.

А может ей не стоит выходить из трубы тем же путем, каким она попала. Это была водопропускная труба, она проходит под дорогой, и раз она чувствовала, что вода под ней текла, она не была заблокирована. Она могла проползти по ней и изучить стоянку заброшенного магазина. Убедиться, что его старый грузовик уехал. Она все еще не была в безопасности, если был сообщник, но Тесс чувствовала уверенность, в глубине души, где спряталось ее рациональное мышление, что не было никакого сообщника. Сообщник настоял бы на том, чтобы поучаствовать в ее изнасиловании. К тому же гиганты работали в одиночку.

А если он уехал? Что тогда?

Она не знала. Ей сложно было представить свою жизнь после дня в заброшенном магазине, и вечера в трубе с гниющими листьями, прижатыми к ложбинке ее спины, но возможно ей и не стоило. Может ей стоит сконцентрировать на возвращении домой к Фрицу и кормлении его пакетиком «Фэнси Фист». Она очень четко видела коробку «Фэнси Фист». Она стояла на полке в ее тихой кладовой.

Она перевернулась на живот и начала приподниматься на локтях, чтобы ползти по трубе. Затем она увидела, что с ней делило водопропускную трубу. Один из трупов был не более чем скелетом (протягивающим костлявые руки, словно в мольбе), но на голове осталось достаточно волос, чтобы убедить Тесс, что это был труп женщины. Другой, мог быть ужасно обезображенным манекеном из универмага, за исключением выпученных глаз и высунутого языка. Это тело было свежее, но на нем были насекомые, и даже в темноте Тесс видела оскал зубов мертвой женщины.

Жук с шумов вылетел из волос манекена и присел между ноздрей ее носа.

Хрипло вскрикнув, Тесс вернулась на прежнее место и притянула ноги к себе, ее одежда промокла выше талии. Ниже пояса оба была нагой. И хотя она не падала в обморок (по крайней мере, ей так казалось), на некоторое время ее сознание было необычайно шатким. Оглядываясь назад, она будет думать о следующем часе как о затемненной сцене освещенной случайными прожекторами. Время от времени избитая женщина со сломанным носом и кровью на бедрах будет появляться в свете одного из этих прожекторов. Затем она снова исчезнет в темноте.

9

Она была в магазине, в большой пустой центральной комнате, которая некогда была разделена на проходы, с контейнерами замороженных продуктов (возможно), и холодильником с пивом (наверняка) расположенном у дальней стены. Она ощущала запах испорченного кофе и солений. Он или забыл ее слаксы или возможно хотел вернуться за ними позже, когда захватит обитые гвоздями доски. Она достала их из под прилавка. Под ними была ее обувь и разбитый телефон. Да, в определенный момент он вернется. Ее резинка для волос исчезла. Она помнила (смутно, как каждый помнит определенные моменты из самого раннего детства) какая-то женщина, спрашивала сегодня, где она взяла ее, и необъяснимые аплодисменты, когда она сказала в «JCPenney». Она подумала о гиганте поющем «Коричневый Сахарок» — тем пронзительно монотонным ребяческим голосом — и вышла.

10

Она шла в лунном свете позади магазина, обернув кусок ковра вокруг своих дрожащих плеч, хотя не могла вспомнить, где взяла его. Он был грязный, но теплый, и она сильнее натянула его. До нее дошло, что она ходила кругами вокруг магазина, и это был второй, третий, или даже четвертый круг. До нее дошло, что она искала свою машину, но каждый раз, когда не находила ее позади магазина, она забывала об этом и шла вновь вокруг. Она забыла, потому что получила удар по голове, и была изнасилована и задушена и пребывала в шоке. До нее дошло, что у нее могло быть кровоизлияние в мозгу — никак ведь не узнаешь, пока не проснешься с ангелами, и они скажут тебе? Легкий дневной ветерок стал немного сильней, и тиканье металлической вывески стало громче. «ТЕБЕ НРАВИТСЯ ОН, ЕМУ НРАВИШЬСЯ ТЫ».

— Севен Ап, — сказала она. Ее голос был хриплым, но функционировал. — Вот что это. Тебе нравится он, а ему нравишься ты. — Она услышала себя напивающей песню. У нее был хороший голос, и удушение придало ему удивительно приятный хрип. Словно Бонни Тайлер, пела здесь в лунном свете. — Севен Ап — вкусный… как сигарета! — Она поняла, что это было не правильно, а даже если было бы, то она должна петь нечто лучшее, чем долбанные рекламные песенки, пока у нее был этот приятный хрип в голосе; если ты пережила изнасилование и не осталась умирать в трубе с двумя гниющими трупами, то что-то хорошее должно выйти из этого.

Я спою хит Бонни Тайлер. Я буду петь, «Сердечные муки». Уверена, что знаю слова, наверняка они находятся в закромах памяти, которые каждый автор имеет в своей…

Но затем она снова отключилась.

11

Она сидела на камне и рыдала. Грязный кусок ковра был по-прежнему на ее плечах. Ее промежность болела и горела. Кислый привкус во рту намекал ей, что ее рвало в какой-то момент между ходьбой вокруг магазина и восседанием на этом камне, но она не могла вспомнить этого. Единственное что она помнила…

Я была изнасилована, я была изнасилована, я была изнасилована!

— Не ты первая, и не ты последняя, — сказала она, но это чувство жестокости из лучших побуждений, вызвавшее серию приглушенных рыданий, не очень помогло.

Он пытался убить меня, он почти убил меня!

Да, да. И в этот момент его неудача не казалась большим утешением. Она посмотрела через левое плечо и увидела магазин в пятидесяти или шестидесяти ярдах вниз по дороге.

Он убил других! Они в трубе! По ним ползают жуки, и их это не волнует!

— Да, да, — сказала она своим хриплым голосом Бонни Тайлер, затем снова отключилась.

12

Она спускалась вниз по центру Стэгг-роуд и пела, «Сердечные муки», когда услышала позади шум приближающегося двигателя. Она обернулась, почти упав, и увидела, что фары освещали вершину холма, с которого она только что ушла. Это был он. Гигант. Он возвращался, осмотрев водопропускную трубу, обнаружив, что ее одежда исчезла и, заметив, что там больше не было ее. Он искал ее.

Тесс побежала в канаву, споткнулась коленом, выпустив из рук свой временный платок, поднялась, и наткнулась на кустарники. Ветки до крови поцарапали ее щеки. Она услышала женщину, рыдающую от страха. Она опустилась на свои руки и колени с волосами, спадающими на глаза. Дорога осветилась, когда фары миновали холм. Она четко видела оброненную часть ковра, и поняла, что гигант тоже заметит его. Он остановится и выйдет. Она попытается убежать, но он поймает ее. Она закричит, но никто не услышит ее. В историях вроде этой крики никогда не слышат. Он убьет ее, но сначала снова изнасилует ее.

Машина — это была машина, а не грузовик — проехала без замедления. Изнутри доносилась песня «Бэкман-Тернер Овердрайв»: «Д-Д-Д-Детка, ты еще не видела н-н-ничего». Она видела, как задние фары исчезли из виду. Почувствовав, что снова готова идти, она шлепнула себя по щекам обеими руками.

— Нет! — прорычала она своим голосом Бонни Тайлер. — Нет!

Она вернулась немного назад. Испытывая сильное желание остаться присев в кустах, но это было бесполезно. До рассвета еще долго, как вероятно, еще долго и до полуночи. Луна висела низко в небе. Она не могла остаться здесь, и она не могла просто сомкнуть глаза…. Ей нужно было подумать.

Тесс подняла кусок ковра из канавы, начала снова оборачивать его вокруг плеч, затем коснулась ушей, зная, что обнаружит. Алмазные сережки, одно из немногих ее реальных излишеств, исчезли. Она снова разрыдалась, но на этот раз плач был короче, и когда она закончила, она почувствовала себя самой собой. Вернее в самой себе, жителем своей головы и тела, а не привидением парящем вокруг него.

Думай, Тесса Джин!

Хорошо, она попробует. Но она будет идти, пока будет думать. И больше никакого пения. Звук ее изменившегося голоса был жутким. Словно, насилуя ее, гигант создал новую женщину. Она не хотела быть новой женщиной. Ей нравилась та старая.

Прогулка. Прогулка в лунном свете с тенью, идущей по дороге рядом с ней. Какая дорога? Стэгг-роуд. Согласно Тому, она была не далее чем в четырех милях от пересечения Стэгг-роуд и трассы 47, когда столкнулась с ловушкой гиганта. Это было не так уж плохо; она проходила как минимум три мили в день на беговой дорожке, чтобы оставаться в форме, в дни, когда был дождь или снег. Конечно, это была ее первая прогулка в качестве Новой Тесс, измученной, с кровоточащей вагиной и хриплым голосом. Но были и плюсы: она согреется, верхняя часть одежды высохнет, и она была без каблуков. Она носила каблуки почти в три четверти дюйма, и это конечно сделало бы эту вечернюю прогулку очень неприятной. Не то, чтобы она могла быть забавной при других обстоятельствах, нет, нет, нет…

Думай!

Но прежде, чем она начала думать, дорога, осветилась перед нею. Тесс снова метнулась в кусты, на этот раз, сумев удержать кусок ковра. Это была еще одна машина, слава богу, не его грузовик, и она не притормозила.

Это все еще мог быть он. Может он пересел в машину. Он, мог вернуться в свой дом, свое логово, и пересесть в машину. Рассчитывая на то, что увидев машину, она выскочит из своего укрытия. Она помашет мне, а затем я схвачу ее.

Да, да. Именно так произошло бы в фильме ужасов, не так ли? Кричащие Жертвы 4 или Ужас на Стэгг-Роуд 2, или…

Она попыталась снова идти, поэтому вновь шлепнула себя по щекам. Как только она окажется дома, как только Фриц поест, и она окажется в своей постели (со всеми запертыми дверьми и всем включенным светом), она сможет валять дурака сколько захочет. Но не сейчас. Нет, нет, нет. Сейчас ей нужно продолжать идти, и скрываться, когда проезжали машины. Если она сможет сделать эти две вещи, она, в конечном счете, достигнет трассы 47, и там возможно будет магазин. Настоящий магазин, тот, что с телефоном-автоматом, если ей повезет… а она заслужила немного везения. У нее не было кошелька, ее кошелек был все еще в «Экспедишн» (где бы он ни был), но она знала номер своей телефонной карты AT&T наизусть; это был номер ее домашнего телефона плюс 9712. Проще не бывает.

На обочине был знак. Тесс довольно легко прочитала его в лунном свете:

ВЫ ВЪЕЗЖАЕТЕ В ГОРОДОК КОЛВИЧ

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

— Тебе нравится Колвич, ему нравишься ты, — прошептала она.

Она знала этот городок, который местные жители произносили как «Колич». На самом деле это был небольшой городок, один из многих в Новой Англии, что все еще преуспевал в дни текстильных заводов и продолжал бороться в новую эру свободной торговли, когда штаны из Америки, а куртки сделаны в Азии или Центральной Америке, скорей всего детьми, которые не умеют читать или писать. Она была на окраине, но конечно могла дойти до телефона.

А что потом?

Потом она могла бы… могла бы…

— Вызвать лимузин, — сказала она. Идея озарила ее как восход солнца. Да, так она и сделает. Если это был Колвич, то ее собственный город Коннектикут был на расстоянии в тридцать миль, может и меньше. Лимузин сервис, который она использовала, когда хотела поехать в «Брэдли Интернешнл» или в Хартфорд или в Нью-Йорк (Тесс не ездила по городу, если могла избежать этого) находился в соседнем Вудфилде. «Королевский Лимузин» работал круглосуточно. Что еще лучше, у них была информация о ее кредитной карте.

Тесс почувствовала себя лучше и зашагала чуть быстрее. Затем фары осветили дорогу, и она опять поспешила в кусты и пригнулась, столь же испуганная как любая преследуемая дичь: кролик, лиса или лань. Это был грузовик, и она начала дрожать. Она продолжала дрожать, даже когда увидела, что это была небольшая белая «тойота», а вовсе ни старый «форд» гиганта. Когда та уехала, она попыталась заставить себя вернуться на дорогу, но не сразу смогла. Она опять заплакала, теплые слезы струились по ее холодному лицу. Она чувствовала, что вновь готова шагнуть за пределы прожектора сознания. Она не могла этого допустить. Если она позволит себе входить в ту бодрствующую черноту слишком часто, то может в итоге потерять дорогу назад.

Она заставила себя думать о благодарности водителю лимузина и добавлении чаевых в форму оплаты кредитной картой прежде, чем совершить медленную прогулку вдоль цветочной аллеи к своей парадной двери. Наклонить свой почтовый ящик и снять запасной ключ с крючка позади него. Услышать тревожное мяуканье Фрица.

Мысль о Фрице сработала. Она вылезла из кустов и продолжила путь, готовая мгновенно броситься обратно в укрытие, вновь завидев фары. В ту же секунду. Поскольку он был где-то там. Она поняла, что отныне он всегда будет там. Пока полиция не схватит его, что обязательно случится, и посадит его в тюрьму. Но, для того чтобы это произошло она должна была сообщить, что случилось, и в тот миг когда, эта идея пришла ей в голову, она увидела яркий черный заголовок «Нью-Йорк Пост»:

АВТОР «УИЛЛОУ ГРОУВ» ИЗНАСИЛОВАНА ПОСЛЕ ЛЕКЦИИ

Таблоиды вроде «Пост» несомненно, поместят ее фото десятилетней давности, когда была издана ее первая книга «Общества Вязания». Тогда она была в конце своих двадцатых, с длинными темно-русыми волосами, льющимися каскадом по ее спине и красивыми ногами, которые ей нравилось демонстрировать в коротких юбках. Плюс — по вечерам — действительно на высоких каблуках, — которые некоторые мужчины (гигант, почти наверняка) называли, «поимей меня обувью». Они не упомянут, что она теперь старше на десять лет, на двадцать фунтов тяжелее, и была одета в благоразумный — почти безвкусный — деловой костюм, когда на нее напали; эти детали не соответствовали истории, которую таблоидам нравилось рассказывать. Материал статьи будет достаточно уважительным (опуская неприятные подробности), но ее старое фото само расскажет реальную историю, ту, которая, вероятно, предшествовала изобретению колеса: Она сама напрашивалась на это… и получила.

Так и будет, или только ее стыд и ужасно заниженная самооценка, представила себе худший сценарий? Часть ее, которая вероятно хотела продолжать скрываться в кустах, даже если она могла уйти с этой ужасной дороги и из этого ужасного Массачусетса и вернуться в свой небольшой безопасный дом в Сток-Виллидж? Она не знала, и предположила, что истинный ответ находится где-то между. Одно она знала точно, она получит такую общенациональную огласку, о которой желает каждый писатель, когда издает книгу, и ни один писатель не желает быть изнасилованным, ограбленным и оставленным умирать. Она могла представить кого-то поднимающего руку во время передачи «Время вопросов» и спрашивающего, «Вы всячески подстрекали его?»

Это было смешно, и даже в текущем состоянии Тесс знала это… но также она знала, что, если это произойдет, кто-нибудь — он или она — поднимет свою руку, чтобы спросить, «Вы собираетесь написать об этом?»

И что она ответит? Что она могла сказать?

Ничего, подумала Тесс. Я убегу со сцены зажав руками уши.

Но, нет.

Нет, нет, нет.

Правда в том, что, ее там вообще не будет. Как она могла вновь читать лекции, или давать автографы, зная, что он может внезапно появиться, улыбаясь ей с заднего ряда? Улыбаясь из-под той странной коричневой кепки с выцветшими белыми пятнами? Возможно с ее сережками в кармане. Поглаживая их.

Мысль об обращении в полицию заставила ее кожу вспыхнуть, и даже здесь одна в темноте она чувствовала, как ее лицо буквально сморщилось от стыда. Может она не была Сью Графтон или Джанет Еванович, но она тоже, строго говоря, была публичной личностью. Она даже раз или два была на «Си-Эн-Эн». Мир узнает, что сумасшедший, смеющийся гигант выстрелил свое семя в автора «Уиллоу Гроув». Даже тот факт, что он взял ее нижнее белье в качестве сувенира, мог всплыть. «Си-Эн-Эн» не сообщит про эту часть, но у «Нэшнл Энквайер» или «Инсайд Вью» не будет таких угрызений совести.

Внутренние источники сообщили, что нашли трусики писательницы в ящике обвиняемого насильника: синие хипхаггеры от Виктории Сикрет, с кружевами.

— Я не могу рассказать, — сказала она. — Я не буду рассказывать.

Но были другие до тебя, будут другие и после те…

Она отбросила эту мысль прочь. Она слишком устала, чтобы рассуждать, что могло бы или не могло бы быть ее моральной ответственностью. Она подумает над этим позже, если Бог позволит ей позже… и казалось, что Он мог. Но не на этой пустынной дороге, где за любым светом приближающихся фар мог скрываться ее насильник.

Ее. Теперь он был ее.

13

Приблизительно через милю после знака Колвич, Тесс услышала низкий, ритмичный стук, который, казалось, поднимался от дороги к ее ногам. Ее первой мыслью было, что мутанты Морлоки Герберта Уэллса, работали на своих машинах глубоко в недрах земли, но через пять минут звук стал четче. Он доносился по воздуху, не от земли, и она узнала его: звучание бас-гитары. Звуки остальной части группы присоединились к ней, когда она приблизилась. Она увидела свет на горизонте, не фары, а арка белых софитов и красный свет неона. Группа играла «Мустанг Салли», и она услышала смех. Он был пьяным и прекрасным, прерываемый радостными возгласами толпы. От этого звука у нее появилось желание снова заплакать.

Придорожная закусочная, большой старый сарай с дешевым баром и огромной грязной парковкой, которая выглядела заполненной до отказа, называлась кафе «Качка». Она стояла, нахмурившись на границе яркого света, отбрасываемого огнями автостоянки. Почему так много машин? Затем она вспомнила, что была ночь пятницы. Видимо закусочная была местом, куда приходили в вечер пятницы, если вы были из Колвич или одного из ближайших городков. У них был телефон, но там было слишком много людей. Увидив ее окровавленное лицо и сломанный нос, они захотят узнать, что с ней произошло, а она была не в том состоянии, чтобы придумать историю. По крайней мере, пока. Даже телефон-автомат снаружи был бесполезен, потому что она видела людей и там. Много людей. Естественно. В эти дни вы должны выходить наружу, если захотите выкурить сигарету. Кроме того…

Он мог быть там. Разве он не скакал вокруг нее однажды, напевая песню Роллинг Стоунз своим ужасным немелодичным голосом? Тесс предположила, что возможно это часть сна — или галлюцинация — но она так не думала. Разве было невозможно, что спрятав ее машину, он приехал прямо сюда в кафе «Качка», на занимавшись сексом и готовый праздновать всю ночь напролет?

Группа начала играть отличную кавер версию старой песни Крампс: «Твоя Киска Может Уделать Собаку». Нет, подумала Тесс, но сегодня собака, точно, уделала мою киску. Старая Тесс не одобрила бы такую шутку, но Новая Тесс подумала, что это было чертовски забавно. Она гаркнула хриплым смехом и снова двинулась вперед, перейдя на другую сторону дороги, куда не доходили огни со стоянки придорожной закусочной.

Когда она прошла здание на противоположной стороне, она увидела старый фургон, припаркованный у погрузочной площадки. Света от софитов не было с этой стороны кафе «Качка», но лунного света было достаточно, чтобы показать ей скелет, стучащий по своим барабанам из кекса. Неудивительно, что фургон не остановился, чтобы поднять обитый гвоздем дорожный мусор. Пекарь Зомби опаздывал на разгрузку, а это было не хорошо, поскольку по пятницам вечером в кафе «Качка» пляшут и топают, крутятся и вертятся, и раскачиваются с чувством.

— Твоя киска может уделать собаку? — спросила Тесс, и затянула грязный остаток ковра, чуть потуже вокруг своей шеи. Это была не накидка из норки, но прохладной октябрьской ночью, это было лучше, чем ничего.

14

Когда Тесс добралась до пересечения Стэгг-роуд и трассы 47, она увидела нечто прекрасное: заправку «Гэс энд Дэш» с двумя таксофонами на шлакобетонной стене между туалетами.

Сначала она воспользовалась туалетом, и вынуждена была прикрыть рукой рот, чтобы задушить крик, когда ее моча начала течь; ощущение было, словно кто-то зажег там спичку. Когда она встала с унитаза, новые слезы покатились по ее щекам. Вода после нее была розовой. Она вытерла себя — очень нежно — туалетной бумагой, затем спустила воду. Она взяла бы еще кусок туалетной бумаги, чтобы засунуть в промежность ее нижнего белья, но конечно не могла этого сделать. Гигант взял ее трусы в качестве сувенира.

— Ублюдок, — сказала она.

Она замерла с рукой на ручке двери, глядя на избитую, испуганную женщину в зеркале над раковиной. Затем вышла.

15

Она обнаружила, что использование таксофона в наше время стало удивительно сложным, даже если ты помнишь номер своей телефонной карточки. Первый телефон, который она попробовала, работал только на прием: она слышала оператора справочной службы, но он не слышал ее, и обрывал связь. Другой телефон, покосившись, висел на стене из шлакобетона — не обнадеживающе — но он работал. На линии были постоянные помехи, но, по крайней мере, она могла общаться с оператором. Только у Тесс не было ни ручки, ни карандаша. В ее сумочке было несколько письменных принадлежностей, но конечно ее сумка исчезла.

— Не могли бы вы просто соединить меня? — спросила она у оператора.

— Нет, мэм, вы должны сами набрать его, чтобы использовать свою кредитную карту. — Оператор говорил словно, объясняя очевидное глупому ребенку. Это не рассердило Тесс; она чувствовала себя подобно глупому ребенку. Затем она увидела, насколько грязной была стена. Она сказала оператору продиктовать ей номер и, услышав его, записала его пальцем на пыли.

Прежде, чем она начала набирать, на стоянку заехал грузовик. Ее сердце подскочило к горлу с головокружительной, акробатической легкостью, и когда два смеющихся подростка в школьных куртках вышли и направились в магазин, она была рада, что оно оказалось там. Это заблокировало крик, который, наверняка, раздался бы в противном случае.

Она почувствовала, как мир уходит из под ее ног, и на мгновение прислонила голову к стене, задыхаясь. Закрыв глаза, она увидела гиганта, возвышающегося над ней, с руками в карманах своего полукомбинезона, и снова открыла их, чтобы набрать номер, записанный в пыли на стене.

Она готовилась к автоответчику, или к скучающему диспетчеру, говорящему ей, что у них не было машин, разумеется, их не было, это была ночь пятницы, вы родились глупой, дамочка, или просто выросли такой? Но на втором гудке ответила деловая женщина, которая назвалась Андреа. Она выслушала Тесс, и сказала, что они немедленно высылают машину, ее водителем будет Мануэль. Да, она точно знала, откуда звонила Тесс, поскольку они постоянно отправляют машины к кафе «Качка».

— Хорошо, но я не там, — сказала Тесс. — Я на перекрестке, приблизительно на пол мили дальше от…

— Да, мэм, я знаю, где это, — сказала Андреа. — «Гэс энд Дэш». Иногда мы выезжаем и туда. Люди часто оттуда звонят, если слегка перебрали. Машина будет через сорок пять минут, может даже через час.

— Замечательно, — сказала Тесс. Вновь потекли слезы. На этот раз слезы благодарности, хотя она сказала себе не расслабляться, поскольку в подобных историях, надежды героини слишком часто, оказывались ложными. — Это очень замечательно. Я буду ждать за углом от таксофонов.

Теперь она спросит меня, не слишком ли сильно я перебрала. Поскольку вероятно, я звучу именно так.

Но Андреа хотела только узнать, будет ли она платить наличными или кредиткой.

— Американ Экспресс. Я должна быть в вашем компьютере.

— Да, мэм, вы есть. Спасибо, что позвонили в «Королевский Лимузин», где с каждым клиентом обращаются с королевскими почестями. — Андреа повесила трубку прежде, чем Тесс смогла сказать, что тоже очень благодарна.

Она начала вешать трубку, а затем мужчина — он, это был он — выбежал из-за угла магазина и направился прямо к ней. На сей раз не было никакого шанса закричать; она была парализована страхом.

Это был один из подростков. Он прошел мимо, не глядя на нее и зашел в мужской туалет. Дверь хлопнула. Мгновение спустя она услышала восторженный, подобный лошади звук молодого человека, освобождающего удивительно здоровый пузырь.

Тесс обошла здание. Там она встала около сильно воняющего мусорного контейнера (нет, подумала она, я не стою, я скрываюсь), ожидая, когда молодой человек закончит и уйдет. Когда он ушел, она вернулась к таксофонам, чтобы наблюдать за дорогой. Несмотря на все места, где у нее болело, ее живот содрогался от голода. Она пропустила свой обед, была слишком занята, будучи изнасилованной и почти убитой, чтобы поесть. Она была бы рада любой из закусок, которые продавали в подобных местах, даже одному из тех небольших противных крекеров с арахисовым маслом, столь подозрительно желтый, был бы удовольствием — но у нее не было денег. Даже будь они у нее, она не вошла бы туда. Она знала, какое освещение было в придорожных мини-маркетах вроде «Гэс энд Дэш», те яркие и бессердечные флуоресцентные лампы, которые заставляли даже здоровых людей выглядеть так, точно они страдали от рака поджелудочной железы. Продавец за прилавком посмотрел бы на ее окровавленные щеки и лоб, ее сломанный нос и опухшие губы, и он или она ничего не сказал бы, но Тесс увидела бы удивленные глаза. И возможно быстро подавленное подергивание губ. Поскольку, сталкиваясь с этим, люди могли подумать, что потрепанная женщина была забавна. Особенно в пятницу ночью. Кто оторвался на вас, леди, и что вы сделали, чтобы заслужить это? На вас что какой-то парень провел свое сверхурочное время?

Это напомнило ей о старой шутке, которую она где-то слышала: Почему каждый год в Америке триста тысяч избитых женщин? Потому что они… черт возьми… не слушают.

— Неважно, — прошептала она. — У меня будет что поесть, когда я вернусь домой. Может, салат из тунца.

Это звучало заманчиво, но часть ее была убеждена, что дни, когда она ела салат из тунца — или противные желтые крекеры с арахисовым маслом из мини-маркета, если уж на то пошло — прошли. Мысль о лимузине, останавливающимся и увозящим ее из этого кошмара, была безумным миражом.

Откуда то с левой стороны от нее, Тесс слышала машины, мчащиеся по трассе 84, по которой она поехала бы не будь она столь рада предложенной более короткой дороге домой. Там на магистрали, люди, которые никогда не были изнасилованы или засунуты в трубы, ехали в различные места. Тесс подумала, что звук их беспечного путешествия был самым одиноким, из когда-либо слышаных ее.

16

Лимузин прибыл. Это был «Линкольн Таун Кар». Водитель вышел и огляделся. Тесс наблюдала за ним из-за угла магазина. Он был одет в темный костюм. Это был невысокий парень в очках, который не выглядел, как насильник… но конечно не все гиганты были насильниками, и не все насильники были гигантами. Все же она должна была доверять ему. Если она хотела возвратиться домой и накормить Фрица, другого выбора не было. Поэтому, она выкинула свою грязную накидку за таксофон, который все же работал и медленно и размеренно пошла к машине. Свет, сияющий через витрины, казался ослепляюще ярким после теней со стороны здания, и она знала, на что было похоже ее лицо.

Он спросит, что со мной произошло, а затем спросит, хочу ли я поехать в больницу.

Но Мануэль (который, вероятно, видел и худшее, такое было возможно) только открыл дверь для нее и сказал:

— Добро пожаловать в Королевский Лимузин, мэм. — У него был мягкий латиноамериканский акцент, подходящий к его оливковой коже и темным глазам.

— Где ко мне отнесутся с королевскими почестями, — сказала Тесс. Она попыталась улыбнуться. Это вызвало боль в ее опухших губах.

— Да, мэм. — И больше ничего. Дай бог здоровья Мануэлю, который, должно быть видел и худшее — может там, откуда он родом, а может на заднем сидении этой машины. Кто знал, какие тайны хранили водители? Об этом можно написать хорошую книгу. Конечно не совсем та тема о которой она писала… только, кто знал, какие книги она напишет после этого? Или напишет ли вообще? Вечернее приключение, вероятно, лишит ее этой радости на некоторое время. Может даже навсегда. Невозможно пока сказать.

Она залезла на заднее сидение машины, двигаясь как старуха с прогрессирующим остеопорозом. Когда она уселась, и он захлопнул дверь, она сжала пальцы вокруг ручки двери и внимательно следила, желая удостовериться, что это Мануэль сел за руль, а не гигант в комбинезоне. В «Ужасе на Стэгг-Роуд 2» это был бы гигант: еще один поворот сюжета перед титрами. Немного иронии, полезно для твоего состояния.

Но сел именно Мануэль. Конечно же, это был он. Она расслабилась.

— Мне дали адресе Примроуз-Лейн 19, в Сток-Виллидж. Все верно?

На мгновение она не могла вспомнить; она набрала номер своей телефонной карты в таксофоне без промедления, но собственный адрес ставил ее в тупик.

Расслабься, сказала она себе. Все кончено. Это не фильм ужасов, это твоя жизнь. У тебя был ужасный опыт, но он закончен. Так что расслабься.

— Да, Мануэль, верно.

— Хотите где-нибудь остановиться, или мы едем сразу к вашему дому? — Это было тонким намеком на то, что он, должно быть, увидел в свете «Гэс энд Дэш», пока она шла к машине.

Просто счастье, что она все еще принимала свои противозачаточные таблетки — удача и возможно оптимизм, у нее было не так много случайных связей в течение трех лет, если не считать сегодняшний вечер — но удача была в дефиците сегодня, и она была благодарна за эту счастливую случайность. Она была уверена, что Мануэль мог найти ночную аптеку где- нибудь по пути, водители лимузинов, кажется, знают все подобные места, но она не думала, что в состоянии пойти в аптеку и попросить противозачаточные таблетки. Ее лицо слишком очевидно объясняло, почему она нуждалась в них. И конечно была проблема с деньгами.

— Никаких остановок, просто отвези меня домой, пожалуйста.

Вскоре они были на трассе 84, которая была загружена пятничным движением. Стэгг- Роуд и заброшенный магазин остались позади нее. Впереди был ее дом, с системой безопасности и замком на каждой двери. И это хорошо.

17

Все вышло именно так, как она представляла себе: прибытие, добавление чаевых в квитанцию кредитной карты, прогулка по цветочной аллее (она попросила, чтобы Мануэль остался, освещая ее фарами, пока она не окажется внутри), звук Фрица, мяукающего, пока она наклоняла почтовый ящик и снимала запасной ключ с крючка. Затем она оказалась внутри, и Фриц с тревогой ходил вокруг ее ног, желая, чтобы его взяли на руки, погладили, и накормили. Тесс сделала все это, но сначала она заперла входную дверь за собой, а после установила сигнализацию, впервые за несколько месяцев. Когда она увидела зеленную лампочку загоревшуюся в небольшом окне наверху панели управления, она наконец начала чувствовать себя по-настоящему собой. Она посмотрела на кухонные часы и была поражена, когда увидела, что было только четверть двенадцатого.

Пока Фриц ел свой «Фэнси Фист», она проверила двери на задний двор и со стороны патио, убедившись, что обе они были заперты. Затем окна. Командное окно сигнализации, должно было сообщать, если что-то было открыто, но она не доверяла этому. Когда она убедилась, что все было безопасно, она подошла к шкафу в зале и сняла коробку, которая так долго лежала на верхней полке, что покрылась сверху слоем пыли.

Пять лет назад была серия краж и домашних вторжений в северном Коннектикуте и южном Массачусетсе. Плохие парни были в основном наркоманами, застрявшие в восьмидесятых, которые многие нарики Новой Англии называли «ОксиКонтин». Жителей попросили быть предельно осторожными, и «принять разумные меры предосторожности». Тесс не питала сильных чувств к пистолетам, настоящим или муляжам, и при этом она не особенно беспокоилась насчет странных мужчин, врывающихся ночью (не тогда), но пистолет, казалось, соответствовал разумным мерам предосторожности, и в любом случае она хотела узнать о пистолетах для следующей книги «Уиллоу Гроув». Паника из-за краж выглядела отличной возможностью.

Она пошла в оружейный магазин Хартфорд, о котором лучше всего отзывались в интернете, и продавец порекомендовал модель «Смит энд Вессон» 38 калибра, который он назвал Лимонной Выжималкой. Она купила его в основном, потому что ей понравилось это название. Он также рассказал ей о хорошем стрельбище в предместьях, Сток-Виллидж. Тесс покорно забрала свое оружие, как только сорока восьми часовое время ожидание закончилось, и она смогла получить его. Она отстреляла приблизительно четыреста патронов в течение недели, поначалу наслаждаясь острыми ощущениями от выстрелов, но ей это быстро надоело. С тех пор пистолет хранился в своей коробке вместе с пятьюдесятью патронами, и разрешением на него.

Она зарядила его, чувствуя себя лучше — безопаснее — с каждым патроном в обойме.

Она положила его на кухонный стол, затем проверила автоответчик. Было одно сообщение. Оно было от соседки Пэтси МакКлейн. «Я не видела света этим вечером, поэтому полагаю, что ты решила остаться в Чикопи. Или может, уехала в Бостон? Так или иначе, я использовала ключ позади почтового ящика и покормила Фрица. О, и я положила твою почту на стол в зале. К сожалению одна реклама. Позвони мне завтра, прежде чем я уйду на работу, если вернешься. Просто хочу узнать, что ты нормально добралась».

— Эй, Фриц, — сказала Тесс, наклоняясь, чтобы погладить его. — Полагаю, что ты получил двойную порцию сегодня вечером. Довольно умно для…

Крылья серости появились у нее перед глазами, и не ухватись она за кухонный стол, она растянулась бы по всему линолеуму. Она издала крик от удивления, который казался слабым и далеким. Фриц дернул своими ушами назад, пристально и оценивающе взглянул на нее, словно решая, не собиралась ли она падать (по крайней мере, не на него), и вернулся к своему второму ужину.

Тесс медленно выпрямилась, держась за стол для подстраховки, и открыла холодильник. Салата из тунца не было, но был творог с клубничным джемом. Она нетерпеливо его съела, вычищая пластмассовый контейнер своей ложкой, чтобы достать творог до последнего кусочка. Он был прохладным и мягким в ее больном горле. В любом случае, она не была уверена, что могла съесть мясо. Даже мясо тунца.

Она выпила яблочный сок прямо из бутылки, рыгнула, затем поплелась в ванную. Она взяла с собой пистолет, положив пальцы на предохранитель, как ее учили.

На полке над умывальником стояло овальное увеличительное зеркало, рождественский подарок от ее брата из Нью-Мексико. Позолоченным текстом сверху были написаны слова, «МОЯ ПРЕЛЕСТЬ». Старая Тесс использовала его для выщипывания своих бровей и легкого макияжа. Новая использовала его, чтобы изучить свои глаза. Конечно же, они были налиты кровью, но зрачки выглядели одинакового размера. Она выключила свет в ванной, досчитала до двадцати, затем включила его и наблюдала, как ее зрачки сужаются. Они также были в порядке. Поэтому, вероятно перелома черепа не было. Может сотрясение, легкое сотрясение, но…

Как будто я знаю это. Я получила степень бакалавра искусств в Университете штата Коннектикут и ученую степень в области детективов о пожилых дамах, которые тратят, по крайней мере, четверть каждой книги на обмен рецептами, которые я ворую из интернета, а затем слегка изменяю, чтобы мне не предъявили иск за плагиат. Я могу ночью впасть в кому или умереть от кровоизлияния в мозг. Пэтси найдет меня, когда снова придет покормить кота. Тебе необходимо обратиться к доктору, Тесса Джин. И ты знаешь это.

Также она знала, что, если она пойдет к своему доктору, ее неудача действительно может стать достоянием общественности. Доктора гарантировали конфиденциальность, это была часть их присяги, и женщина, которая зарабатывала на жизнь как адвокат или уборщица, или агент по продаже недвижимости, вероятно, могла рассчитывать на ее получение. Тесс тоже могла рассчитывать на нее, это конечно было возможным. Даже, вероятным. Но с другой стороны, посмотрите, что произошло с Фэррой Фосетт: ставшей кормушкой для бульварных газет после того, как один служащий больницы проговорился. Тесс сама слышала слухи о психиатрических проблемах у одного писателя, которые стали главной темой в течение многих лет с рассказами о его крепчающем безрассудстве. Ее собственный агент поведал самый сочный из этих слухов Тесс за обедом не далее как два месяца назад… и Тесс слушала.

Я не просто слушала, думала она, глядя на опухшую, избитую себя. Я растрепалась о том щеголе сразу же, как только смогла.

Даже если доктор и его сотрудники сохранят тайну об авторе женских детективов, которая была избита, изнасилована, и ограблена по дороге домой от публичной огласки, как насчет других пациентов, которые могут увидеть ее в приемной? Для некоторых из них она не будет просто очередной женщиной с синяками на лице, которые практически кричали об избиении; она была бы, писательницей живущей в Сток-Виллидж, вы знаете ее, год или два назад телевидение снимало передачу о ее пожилых дамах детективах, она была по каналу «Лайф Тайм» и, боже мой, вы бы видели ее.

По крайней мере, ее нос не был сломан. Было сложно поверить, как что-то могло так ужасно болеть и не быть сломанным, но он не был сломан. Он опух (конечно, бедняга), и болел, но она могла дышать через него, и у нее было немного «Викодина» наверху, который справится сегодня с болью. Но у нее было несколько ярких синяков под глазами, побитая и опухшая щека, и кольцо ушибов вокруг горла. Это было худшим, подобное ожерелье люди могли получить только одним способом. Также было ассорти из шишек, ушибов, и царапин на ее спине, ногах, и заднице. Но одежда скроет худшие из них.

Отлично. Я поэт, и я не знаю этого.

— Горло… я могу одеть водолазку…

Точно. Октябрь отлично подходит для водолазки. Что до Пэтси, она может сказать ей, что споткнулась и разбила ночью свое лицо. Сказать что…

— Что я подумала, что услышала шум и Фриц, вертелся между моими ногами, когда я спускалась вниз, чтобы проверить.

Фриц услышал свое имя и мяукнул от двери ванной.

— Скажу, что я разбила глупое лицо о нижнюю стойку лестничных перил. Я могу даже…

Могу даже оставить небольшую отметку на стойке. Например, от мяса — отбитого молотком, который лежал у нее в одном из кухонных ящиков. Не слишком броско, просто шлепок или два, для видимости. Такая история не одурачит доктора (или внимательную пожилую даму детектива вроде Дорин Маркиз, главу «Общества Вязания»), но это одурачит милую Пэтси Мак, муж которой, конечно же, никогда не поднимал на нее руку за те двадцать лет, которые они были вместе.

— Не то, чтобы мне есть чего стыдиться, — прошептала она женщине в зеркале. Новой Женщине с кривым носом и опухшими губами. — Дело не в этом. — И это правда, но общественная огласка пристыдит ее. Она будет беззащитна. Беззащитной жертвой.

А как насчет женщин, Тесса Джин? Женщин в трубе?

Она должна будет подумать о них, но не сегодня. Сегодня она устала, измучена, и опустошена до глубины души.

Глубоко в себе (в ее терзаемой душе) она чувствовала пылающие угли ярости к мужчине, ответственном за это. Мужчине, который поставил ее в это положение. Она посмотрела на пистолет, лежащий около ванны, и знала, что, окажись он здесь, она не задумываясь использовала бы его на нем. Осознание этого смутило ее. А также сделало ее чувство немного сильнее.

18

Обив края на стойках лестницы молотком для мяса, она столь устала, что чувствовала себя будто во сне какой-то другой женщины. Осмотрев следы, она решила, что они выглядят излишне преднамеренными, и сделала несколько более легких отметин по краям удара. Когда она решила, что это было похоже на то, обо что она могла повредить сторону своего лица — где был худший синяк — она медленно поднялась по лестнице и пошла по коридору, сжимая пистолет в руке.

На мгновение она колебалась у двери своей спальни, которая была приоткрыта. Что, если он был там? Если у него был ее кошелек, у него был ее адрес. Сигнализация не была установлена, пока она не вернулась (так опрометчиво). Он мог припарковать свой старый «F- 150» за углом. Мог выломать кухонный дверной замок. Для этого было достаточно зубила.

Если он здесь, я почувствую его запах. Этот мужской пот. И я застрелю его. Никаких «Лечь на пол», или «Подними руки верх, пока я набираю 911», никакой чепухи из фильмов ужасов. Я просто застрелю его. Но знаете, что я сначала скажу?

— Тебе нравится он, а ему нравишься ты, — сказала она своим низким хриплым голосом. Да. Именно так. Он не понял бы, но она поймет.

Она обнаружила, что хочет, чтобы он оказался в ее комнате. Вероятно, это означало, что Новая Женщина была больше чем немного сумасшедшей, ну и что? Если все так и выйдет, то это стоит того. Стрельба в него сделает публичное унижение более сносным. И взгляни на положительную сторону! Это, вероятно, поможет продажам!

Я хочу увидеть страх в его глазах, когда он поймет, что я действительно собираюсь сделать это. Это могло стать хотя бы частичной компенсацией.

Казалось, он схватит ее руку нащупывающую выключатель в спальни, и конечно она продолжала ожидать, что ее пальцы будут схвачены, пока возилась с ним. Она медленно снимала свою одежду, всхлипывая и рыдая, когда расстегнув молнию на своих штанах, увидела засохшую кровь в своих лобковых волосах.

Она включила душ столь горячий, как только могла выдержать, моя места, которые могла вымыть, позволяя воде ополаскивать остальные. Чистая горячая вода. Она хотела вымыть его запах с себя, а также запах плесени с куска ковра. Затем, она села на унитаз. На этот раз испускание мочи причиняло меньше боли, но укол боли, который прошел через ее голову, когда она попыталась — очень нерешительно — выправить свой нос, заставил ее вскрикнуть. Ну, и что? У Нелл Гвин, известной елизаветинской актрисы, был изогнут нос. Тесс была уверена, что читала об этом где-то.

Она надела фланелевую пижаму и шаркающей походкой подошла к кровати, куда легла со всеми включенными лампами и Лимонной Выжималкой 38 калибра на ночном столике, думая, что она никогда не заснет, что ее воспаленное воображение превратит каждый звук с улицы в приближение гиганта. Но затем Фриц прыгнул на кровать, улегся около нее, и начал мурлыкать. Так лучше.

Я дома, подумала она. Я дома, я дома, я дома.

19

Когда она проснулась, бесспорно, нормальный свет шести часов утра струился сквозь окна. Были вещи, которые необходимо сделать и решения, которые необходимо принять, но в данный момент достаточно было быть живой и в своей постели, а не засунутой в водопропускную трубу.

На этот раз, во время мочеиспускания она чувствовала себя почти нормально, и крови не было. Она снова вошла в душ, еще раз сделав воду столь горячей, как только могла выдержать, закрывая глаза и позволяя ей струиться по ее пульсирующему лицу. Когда она вымыла все что могла, она нанесла шампунь на волосы, делая это медленно и методично, используя пальцы, чтобы массировать кожу на голове, пропуская болезненное место, куда он, должно быть, ударил ее. Сначала глубокая царапина на ее спине жгла, но это прошло, и она почувствовала своего рода блаженство. Едва ли она думала о сцене в душе из «Психо».

Душ всегда был местом, где ей лучшие всего думалось, словно в утробе матери, и если ей нужно было подумать и о плохом, и о хорошем, это было теперь.

Я не хочу видеть доктора Хэдстрома, и мне не нужно видеть доктора Хэдстрома. Это решение было принято, хотя возможно через несколько недель, когда мое лицо снова будет выглядеть более или менее нормально — мне следует провериться на венерические болезни…

— Не забудь пройти тест на СПИД, — сказала она, и эта мысль заставила ее скорчить гримасу, достаточно сильно, чтобы причинить боль ее рту. Это была страшная мысль. Однако тест пройти надо. Для ее собственного душевного спокойствия. И ничего из этого не относилось к тому, что она теперь считала основным вопросом этого утра. Что она сделает или не сделает со своими травмами, было ее и только ее делом, но это не относится к женщинам в трубе. Они потеряли гораздо большее, чем она. И что относительно следующей жертвы гиганта? То, что будет другая, она не сомневалась. Возможно не в течение месяца или года, но она будет. Выключив душ, Тесс поняла (опять), что это может быть даже она, если он вернулся проверить водопропускную трубу и не нашел ее. А ее одежда исчезла из магазина. Если он заглянул в ее кошелек, а он, разумеется, сделал это, то у него есть ее адрес.

— Как и мои алмазные сережки, — сказала она. — Гребаный извращенный сукин сын украл мои сережки.

Даже если он некоторое время будет избегать магазина и водопропускную трубу, те женщины были теперь частью ее. Они были ее ответственностью, и она не могла уклониться от нее только, потому, что ее фотография могла появиться на обложке «Инсайд вью».

В спокойном утреннем свете окраин Коннектикута ответ был смехотворно прост: анонимный звонок полиции. Тот факт, что профессиональный писатель с десятилетним стажем не подумал об этом сразу же, заслуживает желтой штрафной карточки. Она скажет им местоположение — заброшенный магазин на Стэгг-Роуд с вывеской, «ТЕБЕ НРАВИТСЯ ОН, ЕМУ НРАВИШЬСЯ ТЫ» — и опишет гиганта. Насколько сложно найти мужчину вроде него? Или синий пикап «Форд F-150 «с запаской на фарах?

Проще не бывает.

Но пока она сушила волосы, ее глаза опустились на Лимонную Выжималку, и она вновь подумала, проще не бывает. Поскольку…

— Что мне это даст? — спросила она Фрица, который сидел в дверном проеме и смотрел на нее своими яркими зелеными глазами. — Только, что мне это даст?

20

Стоя на кухне спустя полтора часа. Ее миска для каши, отмачивалась в раковине. Вторая чашка кофе остывала на столе. Она разговаривала по телефону.

— Боже мой! — воскликнула Пэтси. — Я сейчас зайду!

— Нет, нет, я в порядке, Пэте. И ты опоздаешь на работу.

— Утра субботы являются строго дополнительными, и тебе надо идти к доктору! Что, если у тебя сотрясение мозга, или еще что-нибудь?

— У меня нет сотрясения, просто синяк. И мне стыдно идти к доктору, из-за того что я напилась с трех бокалов. Как минимум трех. Единственной разумной вещью, которую я сделала за всю ночь, было вызов лимузина, чтобы добраться до дома.

— Ты уверена, что нос не сломан?

— Он в порядке. — Ну… почти в порядке.

— С Фрицом все нормально?

Тесс разразилась совершенно искренним смехом.

— Я спускаюсь вниз посреди ночи, потому что сработал звуковой сигнал детектора дыма, спотыкаюсь об кота и почти убиваю себя, а ты сочувствуешь коту. Мило.

— Дорогая, нет…

— Я просто дразнюсь, — сказала Тесс. — Отправляйся на работу и прекращай волноваться. Я просто не хотела, чтобы ты закричала, когда увидишь меня. У меня пара абсолютно шикарных синяков. Будь у меня бывший муж, ты, вероятно, подумала бы, что он навестил меня.

— Никто не посмеет приложить к тебе руку, — сказала Пэтси. — Ты пробивная, девочка.

— Это верно, — сказала Тесс. — Я не потерплю дерьма.

— Ты говоришь хрипло.

— Вдобавок ко всему я подхватила простуду.

— Ну… если тебе сегодня вечером что-то потребуется… куриный суп… несколько старых таблеток «Перкоцета»… фильм с Джонни Деппом…

— Я позвоню, если что. Теперь иди. Молодые женщины, ищущие неуловимый шестой размер Энн Тэйлор, зависят от тебя.

— Отвали, женщина, — сказала Пэтси и, смеясь, повесила трубку.

Тесс взяла свой кофе с кухонного стола. Пистолет лежал там же, рядом с сахарницей: картина не совсем в духе Дали, но чертовски близко. Затем, когда она разрыдалась, изображение раздвоилось. Это было воспоминание о своем радостном голосе, которым она говорила. Звук лжи, которой она теперь жила, пока та похожа на правду.

— Ублюдок! — закричала она. — Ты чертов ублюдок! Я ненавижу тебя!

Она принимала душ дважды менее чем за семь часов и все еще чувствовала себя грязной. Она подмывалась, но думала, что все еще могла чувствовать его там, его…

— Его мерзкий член.

Разглядывая свои ноги, краем глаза она увидела встревоженного кота, стремительно убегающего вниз в передний зал, и вовремя добралась до раковины, чтобы избежать беспорядка на полу. Ее кофе и хлопья превратились в одно сплошное месиво. Когда она убедилась, что все в порядке, она захватила свой пистолет и пошла наверх, чтобы принять очередной душ.

21

Когда она закончила и обернулась удобным махровым халатом, она легла на кровать, чтобы подумать о том, куда ей пойти, чтобы сделать анонимный звонок. Какое-нибудь большое и людное место подошло бы лучше всего. Какое-нибудь место с парковкой, чтобы она могла повесить трубку и затем быстро свалить. Торговый центр в Сток-Виллидж идеально подходил. Также был вопрос куда звонить. Колвич, или это было бы слишком близко? Может Департамент полиции штата подходил лучше. И она должна записать то, что она хотела сказать… звонок должен быть быстрым… меньше вероятности что она забудет что…

Тесс задремала, лежа на своей кровати в лучах солнечного света.

22

Телефон звонил далеко, в какой-то соседней вселенной. Потом прекратил, и Тесс услышала свой голос, приятно безличная запись, которая начиналась со слов: Вы позвонили… Это сопровождалось кем-то, оставляющим сообщение. Женщина. Пока Тесс боролась с пробуждением, звонивший отключился.

Она посмотрела на часы на ночном столике и увидела, что было без четверти десять. Она проспала еще два часа. На мгновение она испугалась: может все же она перенесла сотрясение или перелом. Затем она расслабилась. Она многое испытала предыдущей ночью. Большая часть была чрезвычайно неприятна, но опыт был опытом. Погружение обратно в сон было естественным. Она могла бы даже еще вздремнуть днем (уж точно принять еще раз душ), но вначале она должна позвонить. Первостепенная задача.

Она надела длинную твидовую юбку и водолазку, которая на самом деле была слишком велика для нее; она складками лежала под ее подбородком. Это отлично подходило для Тесс. Она наложила грим на синяк. Он не скрывал его полностью, даже с ее самыми большими темными очками, полностью закрывающими ее черные глаза (маскировать опухшие губы было бесполезно), но косметика все равно помогла. Сам процесс заставил ее успокоится. Сделал более ответственной.

Внизу, она нажала на кнопку Play на автоответчике, полагая, что звонок был от Рамоны Норвилл, выполняющей обязательный распорядок дня после мероприятия: мы весело провели время, надеюсь, вы тоже, отзывы были замечательные, пожалуйста, приезжайте снова (не избитой вероятно), и тому подобное. Но это была не Рамона. Сообщение было от женщины, которая назвалась Бетси Нил. Она сказала, что звонила из кафе «Качка».

— В рамках наших мер против вождения в нетрезвом состоянии, наша политика заключается в звонке из вежливости, людям, которые оставляют свои машины на нашей парковке после закрытия, — сказала Бетси Нил. — Ваш «Форд Экспедишн», номерной знак Коннектикута 775 ЭнСиДи, будет находиться здесь до пяти часов вечера. После пяти он будет отбуксирован к автосервису «Экселент», Джон Хиггинс-Роуд 1500, Северный Колвич, за ваш счет. Пожалуйста, обратите внимания, что у нас нет ваших ключей, мэм. Должно быть, вы взяли их с собой. — Бетси Нил сделала паузу. — У нас есть еще одна ваша собственность, поэтому, пожалуйста, приезжайте в офис. Помните, что я должна буду увидеть какое-нибудь удостоверение личности. Спасибо и хорошего дня.

Тесс села на диван и засмеялась. Перед прослушиванием записи Нил она планировала ехать на своем «Экспедишн» к торговому центру. У нее не было кошелька, не было ключей, не было чертовой машины, но она все еще планировала просто выйти из дома, залезть в нее, и…

Она сидела, откинувшись на подушку, смеясь навзрыд и ударяя себя кулаком по бедрам. Фриц был под мягким креслом с другой стороны комнаты, глядя на нее так, словно она была безумна. Мы все здесь безумны, так что налейте еще одну чашечку чая, подумала она, и засмеялась еще сильнее.

Когда она наконец остановилась (чувствуя себя скорее как после пробежки), она проиграла сообщение снова. На этот раз она сосредоточилась на фразе Нил, говорящей, что у них была другая ее собственность. Ее кошелек? Может, даже ее алмазные сережки? Но это было бы слишком хорошо, чтобы быть правдой. Так ведь?

Прибытие в кафе «Качка» на черной машине из «Королевского Лимузина» может быть слишком заметным, поэтому, она позвонила в службу заказа такси Сток-Виллидж. Диспетчер сказал, что они будут рады отвезти ее за плату в размере пятидесяти долларов.

— Извините за столь высокую стоимость, — сказал он, — но водителю, придется возвращаться пустым.

— Откуда вы это знаете? — спросила Тесс, смутившись.

— Оставили свою машину, верно? Это постоянно происходит, особенно по выходным. Хотя нам также звонят после вечеров караоке. Ваше такси будет минут через пятнадцать или даже раньше.

Тесс съела пирожок (глотать было больно, но она не завтракала и была голодна), затем встала у окна в гостиной, высматривая такси и подкидывая запасные ключи от «Экспедишн» на ладони. Она решила изменить план. Забыть про торговый центр в Сток- Виллидж; как только она заберет свою машину (не считая другую собственность, которую Бетси Нил держала), она проедет пол мили до «Гэс энд Дэш» и позвонит оттуда в полицию.

Это выглядело подходящим планом.

23

Когда ее такси свернуло на Стэгг-Роуд, пульс Тесс начал учащаться. К тому времени, когда они подъехали к кафе «Качка», он по ощущениям подскочил до ста тридцати ударов в минуту. Таксист, должно быть, заметил что-то в зеркале заднего вида… или может это просто видимые признаки избиения вызвали его вопрос.

— Все в порядке, мэм?

— Замечательно, — сказала она. — Просто я не планировала возвращаться сюда этим утром.

— Немногие это планируют, — сказал таксист. Он посасывал зубочистку, которая совершала медленное и философское движение из одной стороны его рта к другой. — Полагаю ваши ключи у них? Оставили их у бармена?

— О, с этим проблем нет, — весело сказала она. — Но у них другая моя собственность — женщина, которая звонила, не сказала какая именно, а я в жизни не смогу догадаться, что это может быть. — Боже мой, я говорю как одна из моих пожилых дам детективов.

Таксист перекатил свою зубочистку назад к ее исходной точке. Это был его единственный ответ.

— Я заплачу вам дополнительные десять долларов, если подождете, пока я не выйду, — сказала Тесс, кивая на придорожную закусочную. — Хочу удостовериться, что моя машина заведется.

— Без проблем, — сказал таксист.

И если я закричу, из-за того что он находится там, поджидая меня, мигом подбегай, хорошо?

Но она не сказала бы этого, даже если смогла бы при этом не выглядеть абсолютно спятившей. Таксист был толстым, пятидесятилетним, и страдал отдышкой. Он не шел ни в какое сравнение с гигантом, если это окажется западней… которой в фильме ужасов точно окажется.

Соблазн вернуться, мрачно подумала Тесс. Заманить вернуться из-за телефонного звонка от подружки гиганта, которая является столь же сумасшедшей, как он.

Глупая, параноидальная идея, но прогулка к двери кафе «Качка» казалась долгой, и плотно утрамбованная грязь заставила ее обувь при ходьбе казаться очень громкой: шмяк- шмяк-шмяк. Автостоянка, которая была морем из машин вчера вечером, была теперь пустынна, за исключением четырех автомобильных островов, одним из которых был ее «Экспедишн». Он находился на самом дальнем участке стоянки — естественно, он не хотел быть замеченным, оставляя его там — и она могла разглядеть левую переднюю шину. Это была обычная блэкволл, которая не соответствовала трем другим, но в остальном она выглядела нормально. Он заменил ей шину. Конечно, заменил. Как еще он мог отогнать ее от своего… своего…

Своего места отдыха и развлечений. Своей зоны для убийств. Он отогнал ее сюда, припарковал, вернулся пешком к заброшенному магазину, а затем уехал на своем старом «F- 150». Хорошо, что я не приехала раньше; он нашел бы меня блуждающий в изумлении, и меня не было бы уже здесь.

Она оглянулась через плечо. В одном из фильмов, она теперь не могла перестать думать об этом, она, несомненно, увидела бы, что такси уехало (предоставив меня своей судьбе), но оно было все еще тут. Она махнула водителю, и он махнул в ответ. Она была в порядке. Ее машина была здесь, а гиганта не было. Гигант был в своем доме (своем логове), вполне возможно все еще спит, приходя в себя после предыдущего вечера.

На двери висела табличка «МЫ ЗАКРЫТЫ». Тесс постучала и не получила ответа. Она дернула за ручку и когда та повернулась, зловещие сюжеты из фильмов вернулись в ее голову. Действительно глупые сюжеты, где ручка всегда поворачивается и героиня, зовет (дрожащим голосом), «Здесь есть кто-нибудь?». Все знают, что она будет сумасшедшей, если войдет, но она по любому входит.

Тесс снова оглянулась на такси, увидев, что оно все еще было тут, напомнила себе, что заряженный пистолет был в ее запасной сумочке, и все же вошла внутрь.

24

Она вошла в фойе, которое простиралось в помещении вдоль парковки. Стены были украшены фотографиями знаменитостей: группы в коже, группы в джинсах, женская группа в мини-юбках. Вспомогательный бар располагался вдоль вешалок; без табуретов, только стойка, где вы могли выпить, пока ожидали кого-то или потому что бар внутри был слишком переполнен. Единственный красный знак светился над рядами бутылок: «Будвайзер».

Тебе нравится Будвайзер, Будвайзеру нравишься ты, подумала Тесс.

Она сняла свои темные очки, чтобы идти, не натыкаясь на что-нибудь, и пересекла фойе, чтобы заглянуть в основной зал. Он был огромным и сильно пах пивом. Зеркальный шар висел темный и неподвижный. Деревянный пол напомнил ей о катке для роликов, где она с подругами проводила почти все лето с восьмого класса до окончания школы. Инструменты были все еще на сцене, предполагая, что Зомби Пекарь вернется сегодня вечером для очередного замеса рок-н-ролла.

— Есть кто? — Ее голос отозвался эхом.

— Я здесь, — мягко ответил голос из-за ее спины.

25

Будь это голос мужчины, Тесс закричала бы. Ей удалось сдержаться, но она повернулась столь быстро, что слегка споткнулась. Женщина в пальто, стоящая в алькове — очень худощавая, не выше метра шестидесяти — моргнула от удивления и отступила назад.

— Эй, полегче.

— Вы напугали меня, — сказала Тесс.

— Вижу, что напугала. — Крошечный, идеальный овал ее лица был окружен облаком дразнящих темных волос. Член привстал бы от них. У нее были обворожительные голубые глаза, которые не совсем совпадали. Девочка Пикассо, подумала Тесс. — Я была в офисе. Вы владелица Экспедишн или Хонды?

— Экспедишн.

— Есть удостоверение личности?

— Да, две штуки, но только одно с моей фотографией. Мой паспорт. Остальные были в моей сумочке. Другой сумочке. Я подумала, что именно она должно быть у вас.

— Нет, извините. Может быть, вы спрятали ее под сидение, или еще куда-нибудь? Мы смотрим только в бардачках, и конечно мы не можем даже этого сделать, если машина заперта. Ваша не была, и номер вашего телефона был на страховой карте. Но вероятно вы знаете это. Возможно, вы найдете свою сумку дома. — Голос Нил говорил о том, что это маловероятно. — Одного удостоверения личности с фотографией будет достаточно, если конечно она похожа на вас.

Нил повела Тесс к двери позади гардероба, затем вниз по узкому изгибающемуся коридору, который огибал главную комнату. На стенах висели еще фотографии групп. Один раз они прошли через испарение с сильным запахом хлора, который обжог глаза и больное горло Тесс.

— Если вы считаете, что мужской туалет воняет сейчас, вам стоит оказаться здесь, когда веселье в самом разгаре, — сказала Нил, затем добавила, — О, я и забыла, вы же уже были.

Тесс никак не прокомментировала это.

В конце коридора была дверь с надписью «Только для сотрудников». Комната внутри была большой, приятной, и заполненной утренним светом. Обрамленная фотография Барака Обамы висела на стене, над наклейкой на бампер, с лозунгом «ДА, МЫ МОЖЕМ». Тесс не видела свое такси — мешало здание — но она видела его тень.

Это хорошо. Оставайся там и получишь свои десять баксов. А если я не выйду, не заходи. Просто позвони в полицию.

Нил подошла к столу в углу и села.

— Позвольте взглянуть на ваше удостоверение личности.

Тесс открыла свою сумочку, копаясь, отодвинула в сторону пистолет, и достала паспорт и карту Гильдии Авторов. Нил бегло взглянула на фотографию в паспорте, но когда увидела карту Гильдии, ее глаза расширились.

— Вы автор «Уиллоу Гроув»!

Тесс храбро улыбнулась. Это причинило боль ее губам.

— Виновна. — Ее голос звучал глухо, словно у нее был сильный насморк.

— Моя бабушка обожает эти книги!

— Многие бабушки любят их, — сказала Тесс. — Когда поклонники окончательно сменятся следующим поколением — тем, что сейчас живет без стабильного заработка — я собираюсь купить себе замок во Франции.

Иногда это вызывало улыбку. Но не в случае мисс Нил.

— Надеюсь, что это случилось не здесь. — Она не была более конкретной и не должна была быть. Тесс понимала, что она имеет в виду, и Бетси Нил знала, что она понимает.

Тесс подумала о пересказе истории, которую она уже поведала Пэтси — звуковой сигнал детектора дыма, кот у нее под ногами, столкновение с опорой лестницы — и не стала заморачиваться. Эта женщина видела ее в дневное время и вероятно всеми силами старалась избегать бар во время его работы, но она явно не питала никаких иллюзий о том, что здесь порой происходило, когда становилось поздно, и посетители пьянели. В конце концов, она была той, кто приходила сюда рано утром по субботам, чтобы сделать звонки из вежливости. Вероятно, она слышала по утрам истории о ночных пьянках, совокуплениях в уборных, и прочем, и прочем.

— Не здесь, — сказала Тесс. — Не волнуйтесь.

— Даже не на стоянке? Если вы столкнулись с проблемой там, я должна буду принять меры, чтобы мистер Рамбл поговорил со службой безопасности. Мистер Рамбл — босс, и служба безопасности обязана регулярно проверять видеомониторы оживленными ночами.

— Это произошло после того, как я уехала.

Теперь мне действительно стоит анонимно сообщить об этом, если я вообще хочу сообщать об этом. Поскольку я лгу, а она запомнит.

Хочет ли она вообще сообщать об этом? Конечно, хочет. Так ведь?

— Мне очень жаль. — Нил сделала паузу, словно размышляя про себя. Затем сказала, — Не хочу вас оскорбить, но вам вообще не стоило появляться в подобном месте. Если это попадет в газеты, то не очень хорошо скажется на вас… ну, моя бабушка точно будет очень разочарована.

Тесс согласилась. И поскольку она могла убедительно приврать (в конце концов, это был талант, который кормил ее), она соврала.

— Плохой любовник острее, чем зуб змеи. Думаю, так в Библии сказано. Или может это доктор Фил сказал. В любом случае, я порвала с ним.

— Многие женщины так говорит, а затем уступают. И парень, который сделал это однажды…

— Сделает это снова. Да, знаю, я была очень глупа. Если у вас нет моей сумки, что принадлежащее мне у вас есть?

Мисс Нил повернулась на своем вращающемся стуле (солнце лизнуло ее лицо, на мгновение, выделяя эти необыкновенные голубые глаза), открыла один из ящиков своего стола, и достала Тома «ТомТом». Тесс была рада видеть своего старого спутника. Это не меняло все к лучшему, но это был шаг в правильном направлении.

— Мы, как предполагается, ничего не забираем из машин владельцев, только узнаем адрес и номер телефона, если можем, а затем запираем ее, но мне не захотелось оставлять это. Воры часто разбивают окна, чтобы получить особенно лакомые вещи, а это лежало прямо на вашей приборной панели.

— Спасибо. — Тесс почувствовала, как слезы навернулись на ее глаза за темными очками, и заставила себя успокоиться. — Это было очень заботливо.

Бетси Нил улыбнулась, что немедленно преобразило ее строгое мисс «Заботящаяся о Деле» лицо в сияющее.

— Всегда, пожалуйста. И когда этот ваш друг приползет обратно, прося второй шанс, подумайте о моей бабушке и всех ваших других лояльных читателях и скажите ему ни за что Животное. — Она задумалась. — Но сделайте это с цепочкой на вашей двери. Поскольку плохой любовник действительно острее, чем зуб змеи.

— Это хороший совет. Слушайте, мне пора идти. Я сказала таксисту подождать, пока удостоверюсь, что действительно получу свою машину.

И на этом все могло закончиться — действительно, могло — но затем Нил спросила, с подобающей скромностью, может ли Тесс подписать автограф для ее бабушки. Тесс сказала ей, что конечно может и, несмотря на все, что произошло, с искреннем весельем наблюдала, как Нил нашла часть бланка и использовала линейку, чтобы оторвать эмблему бара сверху прежде, чем вручить его через стол.

— Подпишите «Мэри, истинной поклоннице». Можете это сделать?

Тесс могла. И пока она ставила дату, новая тема для беседы пришла ей в голову.

— Мне помог мужчина, когда мой приятель и я… ну знаете, подрались. Если бы не он, мне могло достаться намного сильней. — Да! Вплоть до изнасилования! — Я хочу отблагодарить его, но не знаю его имени.

— Сомневаюсь, что смогу помочь с этим. Я просто сотрудница службы помощи.

— Но вы местная, верно? — Да…

— Я встретила его в небольшом магазинчике по дороге.

— «Гэс энд Дэш»?

— По моему он так назывался. Это там у нас с приятелем возник спор. Он был насчет машины. Я не хотела ехать, и не позволяла ему. Мы спорили об этом все время, пока шли по дороге… плелись по дороге… плелись по Стэгг-Роуд…

Нил улыбнулась, как люди делают, когда слышат знакомую шутку.

— Как бы то ни было, этот парень ехал на старом синем пикапе с той пластмассовой штуковиной от ржавчины на фарах…

— Бондо?

— Кажется, это так называют. — Она чертовски хорошо знала, как именно это называли. Ее отец основал эту компанию, почти в одиночку. — Во всяком случае, я помню, как подумала, когда он вышел, что на самом деле он не ехал в том грузовике, а носил его.

Когда она вернула подписанный листок бумаги через стол, она увидела, что Бетси Нил теперь усмехалась.

— Боже мой, похоже, я знаю его.

— Правда?

— Он был большим, или по-настоящему огромным?

— Огромным, — сказала Тесс. Она чувствовала своеобразное настороженное счастье, которое казалось, находилось не в голове, а в центре груди. Таким образом, она ощущала себя, когда цепочки некого диковинного сюжета, наконец, начали собираться вместе, связывая все отлично воедино. Она всегда чувствовала себя и слегка удивленной, и нет, когда это происходило. Не существовало удовлетворения подобного этому.

— Вы, не заметили, носил ли он кольцо на мизинце? С красным камнем?

— Да! Как рубин! Слишком большой, чтобы быть настоящим. И коричневую кепку…

Нил кивнула.

— С белыми брызгами на ней. Он носит эту чертову кепку лет десять. Вы говорите о Большом Водителе. Я не знаю, где он живет, но он местный, или из Колвич или из Нестор Фоллс. Я постоянно его вижу: в супермаркете, хозяйственном магазине, Волмарте, местах вроде этих. И увидев его хоть раз, уже не забудешь его. Его настоящее имя Эл что-то по- польски. Знаете, одно из тех имен, которые сложно выговорить. Штрелковитч, Штанковитч, как-то так. Держу пари, что смогу найти его в телефонной книге, потому что ему и его брату принадлежит транспортная компания. Вроде она называется Ястреб. Или может Орел. В любом случае что-то с птицей в названии. Хотите, чтобы я поискала его?

— Нет, спасибо, — мягко сказала Тесс. — Вы достаточно помогли, и мой таксист заждался.

— Хорошо. Только сделайте себе одолжение и держитесь подальше от этого вашего дружка. И подальше от «Качки». Конечно, если вы скажите кому-нибудь, что я сказала вам это, мне придется найти вас и убить.

— Достаточно справедливо, — сказала Тесс, улыбаясь. — Я заслужила бы это. — В дверном проеме она обернулась. — Одолжение?

— Если смогу.

— Если увидите Эла в городе, не упоминайте, что вы говорили со мной. — Она улыбнулась шире. Это вызвало боль в губах, но она сделала это. — Я хочу удивить его. Сделать ему небольшой подарок, или что-то вроде того.

— Без проблем.

Тесс слегка помедлила.

— Я влюбилась в ваши глаза.

Нил пожала плечами и улыбнулась.

— Спасибо. Они не совсем совпадают, верно? Раньше это делало меня застенчивой, а теперь…

— Теперь это работает на вас, — сказала Тесс. — Вы превратились в них.

— Полагаю это так. Я даже подрабатывала моделью, лет в двадцать. Но порой, знаете что? Лучше перерасти это. Как и пристрастие к злым мужчинам.

К этому, казалось, нечего было добавить.

26

Она удостоверилась, что ее «Экспедишн» завелся, затем отдала чаевые таксисту, двадцатку вместо десятки. Он с чувством поблагодарил ее, затем направился к трассе 84. Тесс последовала за ним, но только после того как включила Тома обратно в прикуриватель и включила его.

— Привет, Тесс, — сказал Том. — Вижу, нам предстоит путешествие.

— Только домой, Томми-мальчик, — сказала она, и выехала с парковки, отлично понимая, что она ехала на шине, которая была установлена мужчиной, который почти убил ее. Эл что-то по-польски. Подонок водящий грузовик. — Одна остановка по пути.

— Не знаю о, чем ты думаешь, Тесс, но ты должна быть осторожна.

Будь она дома, а не в машине, Фриц был бы тем, кто сказал это, и Тесс была бы одинаково не удивлена. Она изображала голоса и придумывала беседы, начиная с детства, хотя в возрасте восьми или девяти лет, она перестала делать это рядом с другими людьми, если это не было для комического эффекта.

— Я тоже не знаю о, чем я думаю, — сказала она, но это было не совсем так.

Впереди был перекресток трассы 47, и «Гэс энд Дэш». Включив поворотник, она повернула, и припарковала «Экспедишн» между двумя таксофонами у стены здания. Она увидела номер «Королевского Лимузина» на пыльном шлакоблоке между ними. Цифры были изогнуты, разбросаны, написанные пальцем, который был не в состоянии оставаться устойчивым. Холодок пронесся по ее спине, и она обхватила себя руками, крепко сжав их. Затем она вышла и пошла к телефону, который все еще работал.

Инструкции была стерта, вероятно, пьяницей ключами от машины, но она все еще могла прочитать важную информацию: бесплатный звонок в 911, просто снимите трубку и наберите номер. Проще не бывает.

Она нажала 9, задумалась, нажала 1, затем снова задумалась. Она представила пиньяту, и женщину, готовую ударить ее палкой. Вскоре все внутри вывалится наружу. Ее друзья и партнеры узнают, что она была изнасилована. Пэтси МакКлейн узнает, что история со спотыканием о Фрица в темноте была стыдливой ложью… и что Тесс не достаточно ей доверяла, чтобы рассказать правду. Но на самом деле, не это было главным. Она полагала, что могла противостоять небольшому вниманию со стороны общественности, особенно если это удержит знакомого Бетси Нил, по прозвищу Большой Водитель от изнасилования и убийства другой женщины. Тесс осознала, что она может даже восприниматься как героиня, мысль которую было невозможно даже рассматривать прошлой ночью, когда мочеиспускание причиняло такую боль, что заставляло ее плакать, и ее ум продолжал возвращаться к образу ее украденных трусиков в нагрудном кармане комбинезона гиганта.

Только…

— Что мне это даст? — спросила она снова. Она говорила очень спокойно, глядя на номер телефона, который она написала в пыли. — Что мне это даст?

И подумала: у меня есть пистолет, и я знаю, как его использовать.

Повесив трубку, она вернулась к машине и посмотрела на экран Тома, который показывал пересечение Стэгг-Роуд и трассы 47.

— Я должна еще немного подумать об этом, — сказала она.

— Подумать о чем? — спросил Том. — Если ты убьешь его, а затем тебя схватят, ты отправишься в тюрьму. Изнасилованная или нет.

— Вот, о чем я должна подумать, — сказала она, и свернула на трассу 47, которая выведет ее к трассе 84.

Субботним утром движение на трассе было слабым, и находится за рулем своего «Экспедишн» было замечательно. Успокаивающе. Нормальным. Том молчал, пока она не проехала знак с надписью «СЪЕЗД 9 НА СТОК-ВИЛЛИДЖ ЧЕРЕЗ 2 МИЛИ». Тогда он сказал:

— Ты уверена, что это был несчастный случай?

— Что? — Тесс подскочила, пораженная. Она услышала слова Тома, выходящие из ее рта, произнесенные более низким голосом, который она всегда использовала для воображаемой части ее воображаемых бесед (это был голос почти непохожий на Тома, скорее голос робота), но также это не было похоже на ее мысль.

— Ты говоришь, что ублюдок изнасиловал меня случайно?

— Нет, — ответил Том. — Я говорю что, если бы это было твое решение, ты вернулась бы той же дорогой, по которой приехала. Этой дорогой. По трассе 84. Но у кого-то была лучшая идея, так ведь? Кто-то знал короткий путь.

— Да, — согласилась она. — Рамона Норвилл знала. — Она обдумала это, затем покачала головой. — Это довольно неправдоподобно, друг мой.

Том не ответил на это.

27

Покинув «Гэс энд Дэш», она планировала выйти в онлайн и посмотреть, сможет ли она определить местонахождение транспортной компании, возможно маленькой независимой компании, работающей в Колвич или в одном из ближайших городов. Компания с названием птицы, скорее всего, сокол или орел. Это было тем, что сделали бы дамы Уиллоу Гроув; они любили свои компьютеры и всегда переписывались друг с другом текстовыми сообщениями, как подростки. С другой стороны, было интересно посмотреть, работала ли ее версия любительской слежки в реальной жизни.

Подъезжая к съезду с трассы 84 в полутора милях от своего дома, она решила, что сначала выяснит насчет Рамоны Норвилл. Кто знает, может она обнаружит, что помимо осуществления контроля над «Букс энд Браун Беггерс», Рамона является президентом Общества Предотвращения Насилия Чикопи. Это было вполне правдоподобно. Хозяйка Тесс довольно очевидно была не просто лесбиянкой, но и мужеподобной лесбиянкой, а женщины подобных убеждений часто недолюбливали мужчин, которые были насильниками.

— Многие поджигатели принадлежат к своему местному отделению пожарных добровольцев, — заметил Том, когда она сворачивала на свою улицу.

— О чем это ты? — спросила Тесс.

— Что тебе не стоит никого исключать на основании принадлежности к общественной организации. Дамы из Общества Вязания никогда не сделали бы этого. Но обязательно проверили бы ее в онлайн. — Том говорил тоном «поступай, как знаешь», которого Тесс совсем не ожидала. Это немного раздражало.

— Как любезно с твоей стороны дать мне разрешение, Томас, — сказала она.

28

Но когда она оказалась в своем офисе с загруженным компьютером, она просто уставилась на экран приветствия Apple в течение первых пяти минут, задаваясь вопросом, действительно ли она думала об обнаружении гиганта и использовании своего пистолета, или это просто одна из тех фантазий, к которой корыстные лгуны вроде нее были склонны. В данном случае, фантазия о мести. Она избегала подобных фильмов, но знала, что они существовали; ты не можешь избежать влияния своей культуры, если ты не полный отшельник, а Тесс им не была. В фильмах о мести отлично сложенные ребята вроде Чарльза Бронсона и Сильвестра Сталлоне не утруждали полицию, они самостоятельно наказывали злодеев. Самосуд. Считай тебе повезло, сопляк. Она уверена, что даже Джоди Фостер, одна из наиболее известных выпускниц Иельского университета, снялась в подобном фильме. Тесс не могла вспомнить название. Может, «Отважная Женщина»? В любом случае, как-то так.

Ее компьютер переключился на заставку «слово дня». Сегодняшнее слово было баклан большой, которое совершенно случайно оказалось птицей.

— Отправляя свои вещи, Автоперевозкой Большой Баклан, вы решите, что летите, — сказала Тесс своим низким пародирующим Тома голосом. Затем она нажала клавишу, и заставка исчезла. Она вошла в онлайн, но не в одну из поисковых систем, по крайней мере, не для начала. Сначала она вошла на YouTube и вбила РИЧАРД ВИДМАРК, не совсем понимая, зачем она это делает. В любом случае неосознанно.

Может, я хочу узнать, действительно ли этот парень достоин фанатской любви, подумала она. Рамона, безусловно, так считает.

Было множество роликов. С самым высоким рейтингом была шестиминутная компиляция, под названием, «ОН ПЛОХОЙ, РЕАЛЬНО ПЛОХОЙ». Несколько сотен тысяч людей посмотрели его. Это была нарезка из трех фильмов, но тот, что поразил ее, был первым. Он был черно-белым, это было слабой стороной… но это был определенно один из тех фильмов. Даже название говорило многое: «Поцелуй Смерти».

Тесс посмотрела полностью видео, затем дважды вернулась к отрывку из «Поцелуя Смерти». Видмарк играл хихикающего бандита, угрожающего старушке в инвалидной коляске. Он хотел информацию: «Где ваш сын стукач?» И когда старушка не сказала ему: «Знаете, что я делаю со стукачам? Я стреляю им в живот, чтобы они могли подольше помучаться, подумайте об этом».

И все же он не выстрелил старушке в живот. Он привязал ее шнуром от лампы к инвалидной коляске и столкнул ее с лестницы.

Тесс вышла из YouTube, ввела в поисковике Bing Ричард Видмарк, и нашла то, что и ожидала, учитывая энергетику этого короткого клипа. Хотя он впоследствии играл во многих фильмах все чаще и чаще как герой, он был известен, прежде всего, «Поцелуем Смерти», и хихикающим, психопатом Томми Удо.

— Подумаешь, — сказала Тесс. — Порой сигара это только сигара.

— И что это значит? — спросил Фриц с подоконника, где он грелся.

— Значит Рамона, скорей всего влюбилась в него, увидев, как он играет храброго шерифа или мужественного командира линкора, или кого-то подобного.

— Должно быть так, — согласился Фриц, — поскольку, если ты права насчет ее сексуальной ориентации, она, вероятно, не боготворит мужчин, которые убивают старушек в инвалидных колясках.

Конечно, это так. Хорошая мысль, Фриц.

Кот наградил Тесс скептическим взглядом и сказал:

— Но возможно ты ошибаешься насчет этого.

— Даже если я не права, — сказала Тесс, — никто не поддерживает психопатов.

Она поняла, что это глупость, как только это вылетело изо рта. Если бы люди не поддерживали психов, то они не снимали бы фильмы о придурке в хоккейной маске и жертве ожогов с ножницами на пальцах. Но Фриц любезно не засмеялся.

— Лучше не надо, — сказала Тесс. — Если возникнет соблазн, вспомни, кто наполняет твою миску едой.

Она прогуглила Рамону Норвилл, получила сорок четыре тысячи совпадений, добавила Чикопи, и получила в результате свыше двенадцати сотен (хотя даже из них большинство, как она знала, будут бесполезны). Первое подходящее совпадение было от Еженедельной Рассылки Чикопи, и касалось непосредственно Тесс: БИБЛИОТЕКАРЬ РАМОНА НОРВИЛЛ АНОНСИРУЕТ «ПЯТНИЦА УИЛЛОУ-ГРОУВ».

— Там я, в главной роли аттракциона, — пробормотала Тесс. — Ура для Тессы Джин. А теперь давайте посмотрим актрису второго плана. — Но когда она просмотрела заметку, единственной фотографией, которую увидела Тесс, была ее собственная. Это был рекламный снимок с обнаженными плечами, который обычно отсылал ее ассистент. Она наморщила нос и вернулась к Google, не совсем понимая, почему она хотела снова посмотреть на Рамону, только зная, что она хочет. Когда она, наконец, нашла фотографию библиотекаря, она видела что у ее подсознания, возможно, уже есть подозреваемый, по крайней мере судя по комментариями Тома во время поездки обратно домой.

Это было в истории от 3 августа Еженедельной Рассылки. Заголовок гласил: БРАУН БЕГГЕРС ОБЪЯВЛЯЮТ ГРАФИК ВСТРЕЧ НА ОСЕНЬ. Под ним Рамона Норвилл стояла на ступенях библиотеки, улыбаясь и щурясь на солнце. Плохая фотография, сделанная работником на полставки, без особого таланта, и плохой (но вероятно типичный) выбор одежды на Норвилл. Мужская спортивная куртка делала ее столь же широкой в груди, как профессионального игрока в футбол. Ее обувь была уродливыми коричневыми плоскодонными лодками. Слишком узкие серые слаксы демонстрировали то, что Тесс со своими друзьями в средней школе называли «жирными ляшками».

— Черт возьми, Фриц, — сказала она. Ее голос дрожал от тревоги. — Взгляни на это. — Фриц не подошел, чтобы посмотреть и не ответил — как он мог, когда она была так расстроена, чтобы изобразить его голос?

Удостоверься в том, что видишь, сказала она себе. У тебя был ужасный шок, Тесса Джин, вероятно, самый большой шок, который женщина может испытать, за исключением смертельного диагноза в кабинете доктора. Так что удостоверься.

Она закрыла глаза и вызвала в памяти образ мужчины из старого пикапа «Форд» с бондо на фарах. Он выглядел поначалу таким дружелюбным. Не ожидали встретить Веселого Зеленого Гиганта здесь в глуши, а?

Только он не был зеленым, он был загорелым громадным мужчиной, который не ездил в своем грузовике, а носил его.

Рамона Норвилл, не Большой Водитель, но по любому Большой Библиотекарь, была слишком стара, чтобы быть его сестрой. И если она была лесбиянкой сейчас, она не всегда была ей, потому что сходство было безошибочным.

Если я не сильно ошибаюсь, я смотрю на фотографию матери моего насильника.

29

Она пошла на кухню и выпила воды, но вода не помогла. Старая наполовину полная бутылка текилы томилась в дальнем углу кухонного шкафа долгие годы. Она достала ее, подумала о стакане, затем глотнула прямо из бутылки. Она обожгла ее рот и горло, но оказала и положительный эффект. Она помогла себе еще — скорей отхлебнула, а не глотнула — а затем поставила бутылку обратно. У нее не было никакого желания напиваться. Если она когда-либо и нуждалась в своих умственных способностях, так это сегодня.

Гнев — самый большой, самый истинный гнев за ее взрослую жизнь — вторгся в нее как лихорадка, но это не походило ни на одну лихорадку, которую она знала прежде. Он циркулировал как странная сыворотка, вызывая холод в правой части ее тела, затем жар в левой, где находилось сердце. Он, казалось, не подступал к ее голове, которая оставалась ясной. Более ясной, чем была до текилы, на самом деле.

Она сделала серию быстрых кругов вокруг кухни, опустив голову вниз, массажируя одной рукой кольцо ушибов вокруг своего горла. Ей не приходило в голову, что она ходила кругами по своей кухне, как кружила вокруг заброшенного магазина после того как выползла из трубы, которую Большой Водитель намеривался сделать ее могилой. Она действительно думала, что Рамона Норвилл послала ее, Тесс, к своему сыну психопату как своего рода жертву? Возможно ли такое? Нет. Может ли она вообще быть уверенной, что они были матерью и сыном, основываясь на одной плохой фотографии и собственной памяти?

Но, у меня хорошая память. Особенно на лица.

Ну ладно, она так считала, но ведь все так делают. Верно?

Да, и сама идея бредовая. Ты должна признать это.

Она допускала это, но она видела и более сумасшедшие вещи в криминальных программах (которые она смотрела). Дамочки из многоквартирного дома в Сан-Франциско, провели годы, убивая своих пожилых арендаторов за их чеки социального обеспечения и хороня их на заднем дворе. Пилот самолета, который убил свою жену, затем заморозил тело, чтобы пропустить ее через дровокол позади гаража. Мужчина, который облил своих собственных детей бензином и приготовил их как цыплят, чтобы убедиться что его жена, никогда не получит опеку, которую суд решил присвоить ей. Женщина, посылающая жертвы своему собственному сыну, была отвратительной и маловероятной… но не невозможной. Когда дело касалось темных скотских глубин человеческого сердца, казалось, не существовало никаких границ.

— Не может быть, — услышала она себя говорящей голосом, который объединял тревогу и гнев. — Не может, не может, не может.

Выясни. Выясни наверняка. Если сможешь.

Она вернулась к своему верному компьютеру. Ее руки ужасно дрожали, и ей потребовались три попытки, чтобы вбить в поисковик фразу КОЛВИЧ ФИРМЫ АВТОПЕРЕВОЗОК. Наконец она справилась с этим, появились совпадения, и наверху списка было: АВТОПЕРЕВОЗКИ КРАСНЫЙ ЯСТРЕБ. Зайдя на веб-сайт «Красного Ястреба», она увидела ужасно анимированный автопоезд с тем, что как она поняла, было красным ястребом на боку и причудливо улыбающимся мужчиной за рулем. Грузовик пересек экран справа налево, развернулся и возвратился слева направо, затем опять развернулся. Бесконечная поездка. Девиз компании мигал красным, белым, и синим нам анимированным грузовиком: Улыбки Прилагаются к Обслуживанию!

Для желающих перейти с главной страницы, было четыре или пять вариантов, включая номера телефонов, тарифы, и отзывы от довольных клиентов. Тесс пропустила их и нажала на последний, который гласил «Посмотрите на новейшее пополнение нашего флота!» И когда картинка загрузилась, последний кусочек мозаики встал на свое место.

Это фотография была намного лучше, чем та с Рамоной Норвилл, стоящей на ступеньках библиотеки. На этой, насильник Тесс сидел за рулем грузовика с кабиной над двигателем и надписью «Красный Ястреб, автоперевозки Колвич, Массачусетс», написанной на двери причудливым шрифтом. Он не носил свою забрызганную отбеливателем коричневую кепку, и его остриженные под ежик русые волосы, показавшиеся в ее отсутствии, заставили его еще более походить на свою мать, почти пугающе. Его жизнерадостная, «Вы можете доверять мне» усмешка, была той, которую Тесс видела вчера днем. Ту, которую он все еще носил, когда сказал, «Вместо того, чтобы поменять вашу шину, как насчет того, чтобы я трахнул вас? Что скажете на это?»

Разглядывание фотографии заставило странный круговорот сыворотки гнева течь быстрее через ее организм. Шум в висках, не был головной болью; на самом деле, он был почти приятен.

Он носил красное стеклянное кольцо.

Заголовок под фотографией гласил: «Эл Штрелке, президент Автоперевозок «Красный Ястреб», находится за рулем новейшего приобретения компании, «Петербилт 389», 2008 года выпуска. Эта грузовая лошадка теперь доступна нашим клиентам, которые являются САМЫМИ ПРЕКРАСНЫМИ НА ВСЕЙ ЗЕМЛЕ. Скажите! Разве Эл не похож на Гордого Папу?»

Она слышала, как он называл ее сукой, плаксивой шлюхой, и сжала ладони в кулаки. Она чувствовала, что ее ногти вонзались в ладони, и сжала их еще сильнее, смакуя боль.

Гордый Папа. Вот к чему ее глаза продолжали возвращаться. Гордый Папа. Гнев перемещался быстрее и быстрее, кружась по ее телу, как она кружила по своей кухне. Также как она кружила вокруг магазин вчера вечером, двигаясь на автомате, словно актриса в каскаде прожекторов.

Ты заплатишь, Эл. И не волнуйся о полицейских, я сама разберусь.

И еще была Рамона Норвилл. Гордая мама гордого папы. Хотя Тесс все еще не была уверена насчет нее. Частично это было нежелание верить, что женщина могла позволить чему-то столь ужасному произойти с другой женщиной, но она могла также видеть невинное объяснение. Чикопи был неподалеку от Колвич, и Рамона могла постоянно использовать короткий путь по Стэгг-Роуд, когда ездила туда.

— Чтобы навестить своего сына, — сказала Тесс, кивая. — Чтобы посетить гордого папу с новым грузовиком. Кто знает, она могла быть той, кто сделал его снимок за рулем. — И почему ей не порекомендовать в тот день свой любимый маршрут лектору?

Но почему она не сказала, «Я постоянно езжу тем путем, чтобы навестить моего сына?» Разве это не естественно?

— Возможно, она не говорит с незнакомцами о периоде Штрелке в своей жизни, — сказала Тесс. — Периоде, когда она еще не обрела короткие волосы и удобную обувь. — Это было вероятно, но подумай, там были разбросаны обитые гвоздями доски. Ловушка. Норвилл послала ее этой дорогой, и ловушка была поставлена заранее. Поскольку она позвонила ему? Позвонила ему и сказала: я послала к тебе красотку, не упустишь?

Это еще не значит, что она принимала участие… или неосознанно участвует. Гордый папа мог отследить ее приглашенных лекторов. Насколько это сложно?

— Совсем не сложно, — сказал Фриц, запрыгнув на шкаф для документов. Он начал облизывать одну из лап.

— И если он увидел фотографию, которая ему понравилась… достаточно привлекательную… полагаю, что он знал, что его мать пошлет ее обратно по… — Она остановилась. — Нет, это не слежка. Без информации от мамочки, как он узнает, что я не поехала в свой дом в Бостоне? Или не полетела в свой дом в Нью-Йорке?

— Ты прогугли его, — сказал Фриц. — Возможно он прогуглил тебя. Точно так же, как сделала она. В эти дни все находится в интернете; ты сама это сказала.

Это все шито белыми нитками.

Она решила, что существовал только один способ узнать наверняка, и это был неожиданный визит к мисс Норвилл. Заглянуть ей в глаза, когда она увидит Тесс. Если в них не будет ничего кроме удивления и любопытства от возвращения автора «Уиллоу-Гроув»… в дом Рамоны, а не в ее библиотеку… это будет одно. Но если в них также будет страх, тот который мог быть вызван мыслью, почему ты здесь, а не в ржавой водопропускной трубе на Стэгг-Роуд… ну…

— Это совсем другое, Фриц. Так ведь?

Фриц смотрел на нее своими хитрыми зелеными глазами, все еще облизывая свою лапу. Она выглядела безопасной, эта лапа, но внутри были скрыты когти. Тесс видела их, и порой чувствовала их.

Она узнала, где живу я; посмотрим, смогу ли я ответить тем же.

Тесс вернулась к своему компьютеру, на этот раз, ища веб-сайт «Букс энд Браун Беггерс». Она была совершенно уверена, что найдет его — у всех были веб-сайты в эти дни, даже у заключенных, отбывающих пожизненный срок за убийство, были веб-сайты — и она нашла. «Браун Беггерс» размещали любопытные заметки о своих участниках, рецензии на книги, и неофициальные сводки — не совсем полные — их встреч. Тесс выбрала последнее и начала просматривать. У нее не заняло много времени обнаружить, что встреча 10 июня была проведена в доме Рамоны Норвилл в Брюстере. Тесс никогда не была в этом городке, но знала, где он находился, зеленый знак на магистрали, указывал на него по дороге к вчерашнему выступлению. Это было в двух или трех съездах к югу от Чикопи.

Затем она зашла в налоговые отчеты городка Брюстер и прокрутила вниз, пока не нашла имя Рамоны. Она заплатила 913,06 долларов налогов за недвижимое имущество в прошлом году; указанная собственность на Лейсмейкер Лейн 75.

— Нашла тебя, дорогуша, — пробормотала Тесс.

— Ты должна подумать о том, как собираешься решить эту проблему, — сказал Фриц. — И о том, как далеко ты готова зайти.

— Если я права, — сказала Тесс, — наверно довольно далеко.

Она начала выключать свой компьютер, затем подумала еще об одной вещи стоящей проверки, хотя знала, что это могло окончиться ничем. Она зашла на домашнюю страницу Еженедельной Рассылки и нажала на «НЕКРОЛОГИ». Там было поле для ввода интересующего имени, и Тесс напечатала Штрелке. Было единственное совпадение, для мужчины по имени Роскоу Штрелке. Согласно некрологу за 1999 год, он скоропостижно скончался в своем доме, в возрасте сорока восьми лет. Оставив после себя жену Рамону, и двух сыновей: Элвина (23) и Лестера (17). Для автора детективов, даже бескровного типа, известного как «кози», внезапная смерть была красным флагом. Она поискала в общей базе данных Еженедельной Рассылки и ничего больше не нашла.

Мгновение она сидела не двигаясь, беспокойно барабаня пальцами по ручкам стула, как она делала, когда работала и обнаруживала что застряла на слове, фразе, или способе описать что-либо. Потом она поискала список газет в западном и южном Массачусетсе, и нашла «Спрингфилдский Республиканец». Когда она напечатал имя мужа Рамоны Норвилл, появившийся заголовок был явным и в точку: «Бизнесмен из Чикопи совершает самоубийство».

Штрелке был обнаружен в своем гараже, свисающем со стропила. Не было никакого примечания, и Рамона не была указана, но сосед сказал, что мистер Штрелке обезумел от «некой проблемы со своим старшим сыном».

— Что за проблема была с Элом, что ты так расстроился? — спросила Тесс монитор. — Он что-то сделал с девочкой? Может, напал? Изнасиловал? Его уже тогда заводили такие вещи? Если именно поэтому ты повесился, то ты был из трусливых папочек.

— Возможно Роскоу помогли, — сказал Фриц. — Рамона. Крупная сильная женщина. Ты должна это знать. Ты видела ее.

Снова, это не походило на голос, который она изображала, когда говорила сама с собой. Она в изумлении посмотрела на Фрица. Кот посмотрел в ответ: зеленые глаза, спрашивали: кто, я?

То, что Тесс хотела сделать, было поездкой прямиком в Лейсмейкер Лейн с пистолетом в сумочке. То, что она должна была сделать, это прекратить играть в детектива и позвонить в полицию. Позволь им разобраться с этим. Это было тем, что сделала бы Старая Тесс, но она больше не была той женщиной. Та женщина теперь казалась ей отдаленной родственницей, той, что вы посылали открытку на Рождество и забывали до конца года.

Поскольку она не могла решить — и поскольку она испытывала боль всем телом — она пошла наверх и легла спать. Она спала в течение четырех часов и встала слишком вялой, чтобы идти. Она взяла две экстра-сильных таблетки «Тиленола», подождала, пока они не улучшили состояние, затем поехала за город в видеосалон «Блокбастер». В ее сумочке лежала Лимонная Выжималка. Она подумала, что теперь всегда будет носить ее, пока ездит одна.

Она добралась до «Блокбастер» прежде, чем он закрылся, и попросила фильм с Джоди Фостер под названием «Отважная Женщина». Продавец (с зелеными волосами, английской булавкой в одном ухе, и выглядящий лет на восемнадцать), снисходительно улыбнулся и сказал ей, что фильм вообще-то называется «Отважная». Мистер Ретро Панк сказал ей, что за дополнительные пятьдесят центов, она может получить пакет кукурузы для микроволновки с собой. Тесс почти сказала, нет, затем передумала.

— Почему, черт возьми, нет? — спросила она мистера Ретро Панка. — Живешь ведь только раз, верно?

Он посмотрел на нее удивленным, переосмысленным взглядом, затем улыбнулся и согласился с тем, что это тот самый случай.

Дома, она приготовила кукурузу, вставила диск, и плюхнулась на диван с маленькой подушкой, чтобы подложить ее под царапины на спине. Фриц присоединился к ней, и они смотрели, как Джоди Фостер преследовала мужчин (панков, которые чувствовали себя удачливыми, сопляки), которые убили ее парня. Фостер разобралась по пути и с другими панками, используя для этого пистолет. «Отважная» был очень похож на подобные фильмы, но Тесс все равно наслаждалась им. Она подумала, что он имел прекрасный смысл. Также она решила, что упускала кое-что все эти годы: слабые, но искренние и душевные фильмы вроде этого. Когда он закончился, она повернулась к Фрицу и сказала:

— Жаль, что Ричард Видмарк не встретил Джоди Фостер вместо старушки в инвалидной коляске, согласен?

Фриц был согласен на тысячу процентов.

30

Лежа в кровати той ночью с октябрьским ветром, бесившимся вокруг дома и Фрицом рядом с ней, свернувшимся клубком, Тесс заключила с собой соглашение: если проснувшись завтра, она почувствует себя такой же, как сейчас, то она отправится навестить Рамону Норвилл, и возможно после Рамоны — в зависимости от того, как все пройдет в Лейсмейкер Лейн — она навестит Элвина «Крупного Водителя» Штрелке. Скорей всего она проснется с некоторым подобием восстановленного здравомыслия и позвонит в полицию. Притом, никакого анонимного звонка; она храбро встретит трудности. Доказать факт насилия, по прошествии сорока часов и бог знает, сколько приемов душа, могло быть затруднительно, но признаки сексуального насилия, были по всему ее телу.

И женщины в трубе: она была их адвокатом, нравилось ей это или нет.

Завтра все эти идеи о мести будут казаться мне глупыми. Вроде заблуждений, которые люди имеют, когда у них высокая температура.

Но проснувшись в воскресенье, она была все еще полностью в режиме Новой Тесс. Она смотрела на пистолет на ночном столике и думала, я хочу воспользоваться им. Я хочу позаботиться об этом сама, и с учетом того, что я пережила, я имею право позаботиться об этом самостоятельно.

— Но мне нужно убедиться, и я не хочу быть пойманной, — сказала она Фрицу, который был теперь на ногах и потягивался, готовясь к очередному утомительному дню валяния без дела и перекусами из своей миски.

Тесс приняла душ, оделась, затем взяла желтый блокнот на застекленную террасу. Она смотрела на свою лужайку почти пятнадцать минут, время от времени потягивая из чашки остывающий чай. Наконец она написала, не БЫТЬ ПОЙМАННОЙ наверху первого листа. Она сочла это разумным, а затем начала делать примечания. Как каждый день, когда писала книгу, она медленно начинала, но набирала скорость.

31

К десяти часам она проголодалась. Она приготовила себя огромный поздний завтрак и съела все до кусочка. Потом она отвезла фильм в «Блокбастер» и спросила, был ли у них «Поцелуй Смерти». У них не было, но после десяти минут осмотра, она остановилась на альтернативе под названием «Последний дом слева». Она забрала его домой и внимательно посмотрела. В фильме мужчины изнасиловали молодую девушку и оставили ее умирать. Это так походило на то, что произошло с нею, что Тесс разразилась слезами, рыдая настолько громко, что Фриц выбежал из комнаты. Но она досмотрела его и была вознаграждена счастливым концом: родители молодой девушки убили насильников.

Она вернула диск в коробку, которую она оставила на столе в зале. Она вернет его завтра, если все еще будет жива. Она планировала это, но ни в чем нельзя быть уверенным; существовало так много странных совпадений и коварных поворотов, что невозможно было отличить реальность от воображаемого. Тесс открыла это для себя.

Со временем, чтобы убить дневные часы, которые казалось, тянулись так медленно — она вернулась в интернет, ища информацию о проблеме, которой был Эл Штрелке, прежде чем его отец совершил самоубийство. Она ничего не нашла. Может сосед соврал (соседи так часто поступали), но Тесс подумала о другом сценарии: проблема, возможно, произошла, в то время как Штрелке был еще несовершеннолетним. В таких случаях имена не публиковались в прессе и протоколы суда (если дело вообще дошло до суда), были закрытыми.

— Но возможно он стал хуже, — сказала она Фрицу.

— Эти парни часто становятся хуже, — согласился Фриц. (Это было необычно; Том как правило был приятным. Фрицу же отводилась роль адвоката дьявола.)

— Затем, спустя несколько лет, что-то еще произошло. Что-то худшее. Скажем, мама помогла ему скрыть это…

— Не забывай о младшем брате, — сказал Фриц. — Лестер. Возможно, он также замешан в этом.

— Не путай меня слишком многими участниками, Фриц. Все, что я знаю, это, что Эл Чертов, Большой Водитель изнасиловал меня, а его мать, могла быть соучастницей. Этого достаточно для меня.

— Может Рамона его тетя, — размышлял Фриц.

— Ох, замолчи, — сказала Тесс, и Фриц так и сделал.

32

Она легла в четыре часа, не ожидая, что сомкнет глаза, но у выздоравливающего тела были собственные приоритеты. Она заснула почти мгновенно, и когда проснулась от настойчивого сигнала прикроватных часов, она была рада, что поставила будильник. Снаружи, порывистый октябрьский ветер срывал листья с деревьев и посылал их через ее задний двор красочным веером. Свет обладал, тем странным и бездонным золотом, которое кажется исключительной собственностью поздних осенних дней в Новой Англии.

Ее нос был лучше — боль притупилась — но горло все еще было воспалено, и она хромала, а не шла к ванной. Она вошла в душ и оставалась в кабинке, пока ванная не была столь же туманной как английский торфяник в истории про Шерлока Холмса. Душ помог. Несколько таблеток из аптечки помогли еще больше.

Она высушила волосы, затем протерла от пара место на зеркале. Женщина в зеркале смотрела на нее глазами, полными гнева и здравомыслия. Зеркало недолго оставалось четким, но этого было достаточно, чтобы Тесс поняла, что она действительно хотела сделать это, независимо от последствий.

Она одела черную водолазку и черные свободные штаны с большими карманами на коленях. Она связала волосы в пучок, а затем нацепила большую черную кепку. Пучок волос заставил кепку немного выпирать сзади, но, по крайней мере, ни один потенциальный свидетель будет не в состоянии сказать: Я не смог хорошенько разглядеть ее лицо, но у нее были длинные светлые волосы. Они были скреплены одной из тех резинок. Ну знаете, той, что можно купить в «JCPenney».

Она спустилась в подвал, где ее лодка хранилась со Дня труда и взяла маток желтого бакштова с полки над ней. Она использовала садовые ножницы, чтобы отрезать метр, обмотав ее вокруг предплечья, затем засунула моток в один из больших карманов штанов. Поднявшись снова на кухню, она засунула свой швейцарский армейский нож в тот же карман — левый. Правый карман был для Лимонной Выжималки… и следующего предмета, который она взяла из ящика рядом с плитой. Затем она положила двойную порцию для Фрица, но прежде, чем она позволила ему начать есть, она обняла его и поцеловала в макушку. Старый кот прижал свои уши (скорее от удивления, чем отвращения; обычно она так не поступала), и поспешил к своей миски, как только она опустила его вниз.

— Растяни это, — сказала ему Тесс. — Пэтси проверит тебя через какое-то время, если я не вернусь, но это может быть через несколько дней. — Она слегка улыбнулась и добавила, — Я люблю тебя, ты потрепанный старый зверюга.

— Точно, точно, — сказал Фриц, затем приступил к еде.

Тесс еще раз проверила свою «НЕ БЫТЬ ПОЙМАННОЙ» записку, мысленно проверила свой инвентарь, покончив с этим, она повторила действия, которые намеревалась сделать, как только доберется до Лейсмейкер Лейн. Она думала, что самое важное это иметь в виду, что дела не пойдут, так как она надеялась. Когда дело касалось подобных вещей, в колоде всегда был джокер. Рамоны могло не оказаться дома. Или она могла быть дома, но со своим насильником-убийцей сыном, вдвоем они уютно устроились в гостиной и смотрели что-нибудь для поднятия настроения из «Блокбастера». Может, «Пилу». Младший брат без сомнения, известный в Колвич как Маленький Водитель — также мог быть там. Одно Тесс знала точно, Рамона должна организовать вечеринку Таппервер или кружок чтения сегодня вечером. Главное не быть сбитой с толку неожиданными событиями. Если она не сможет импровизировать, Тесс подумала что очень вероятно, что она действительно покидала свой дом в Сток-Виллидж в последний раз.

Она сожгла, записку «НЕ БЫТЬ ПОЙМАННОЙ» в камине, перемешала пепел кочергой, затем надела свою кожаную куртку и пару тонких кожаных перчаток. У куртки были глубокие внутренние карманы. Тесс засунула один из своих ножей для мяса в карман, просто на всякий случай, затем сказала себе не забыть, что он был там. Последнее, в чем она нуждалась в эти выходные, была случайная мастэктомия.

Прежде, чем выйти за дверь, она установила сигнализацию.

Ветер сразу же окружил ее, размахивая воротником куртки и штанинами широких штанов. Листья кружились в мини циклонах. В не совсем темном небе над ее изящным маленьким кусочком пригорода Коннектикута, облака неслись по трем четвертям лика луны. Тесс подумала, что это была прекрасная ночь для фильма ужасов.

Она залезла в «Экспедишн» и закрыла дверь. Листок, кружась, опустился на лобовое стекло, затем улетел.

— Я сошла с ума, — сказала она с легкостью. — Это случилось в той водопропускной трубе, или когда я ходила вокруг магазина. Это единственное объяснение этому.

Она завела двигатель. Том «ТомТом» загорелся и произнес:

— Привет, Тесс. Вижу, нам предстоит путешествие.

— Верно, друг мой. — Тесс наклонилась вперед и ввела Лейсмейкер Лейн 75 в аккуратную маленькую механическую голову Тома.

33

Она проверила окрестности Рамоны на Google «Планета Земля», и они не изменились с тех пор, когда она была там. Пока все идет хорошо. Брюстер был небольшим городком Новой Англии, Лейсмейкер Лейн была на окраине, и дома были далеко друг от друга. Тесс проехала мимо знака 75 на пригородных двадцати милях в час, заметила фары только одной машины — последней модели «Субару», которая почти кричала, библиотекарь — на дороге. Не было никаких признаков грузовика с кабиной над двигателем или автопоезда. Как и никакого старого пикапа с бондо.

Улица закончилась разворотом. Тесс воспользовалась им, вернулась, и свернула на дорогу к Норвилл, не давая себе шанса передумать. Она выключила фары и двигатель, затем сделала долгий, глубокий вздох.

— Возвращайся невредимой, Тесс, — сказал Том со своего места на приборной панели. — Возвращайся невредимой, и я отвезу тебя к следующей остановке.

— Я приложу все усилия. — Она схватила свой желтый блокнот (теперь без записей), и вышла из машины. Она держала блокнот перед собой, когда пошла к двери Рамоны Норвилл. Ее, лунная тень — возможно, все, что осталось от Старой Тесс — шла рядом с ней.

34

Парадная дверь Норвилл была со скошенными стеклянными полосками с обеих сторон. Они были толстыми и искажали вид, но Тесс могла разобрать милые обои и прихожую, с полом из полированных досок. Там же стоял журнальный столик с несколькими журналами на нем. Или возможно это были каталоги. В конце зала была большая комната. Оттуда доносился звук телевизора. Она услышала пение, стало быть, Рамона, не смотрела «Пилу». На самом деле — если Тесс не ошибалась и песня была «Подъем на Каждую Гору» — Рамона смотрела мюзикл «Звуки Музыки».

Тесс позвонила в дверь. Изнутри донеслась мелодия звонка, которая походила на вступление к «Диксиленд» — странный выбор для Новой Англии, но в таком случае, если Тесс была права насчет нее, Рамона Норвилл была странной женщиной.

Тесс услышала звук тяжелых шагов и стала в пол-оборота, так чтобы свет от скошенного стекла выхватывал только часть ее лица. Она опустила свой пустой блокнот ниже груди и сделала вид, что пишет что-то рукой в перчатке. Она дала плечам немного обвиснуть. Она была женщиной, проводящей какое-то исследование. Был вечер воскресенья, она устала и все, чего хотела, это узнать название любимой зубной пасты этой женщины (или есть ли у нее «Принц Альберт» в банке), а затем отправиться домой.

Не волнуйся, Рамона, ты можешь открыть дверь, любой поймет, что я не опасна, что я из тех женщин, которые не напугают и гуся.

Краем глаза она увидела искаженное рыбье лицо, выплывающее позади скошенного стекла. Возникла пауза, которая, казалось, длилась очень долго, затем Рамона Норвилл открыла дверь.

— Да? Чем могу помочь ва…

Тесс повернулась. Свет из открытой двери упал на ее лицо. И шок, который она увидела на лице Норвилл, распахнувшаяся от удивления челюсть, сказал ей все, что она должна была знать.

— Вы? Что вы делаете зде…

Тесс вытащила Лимонную Выжималку из своего правого кармана. По дороге из Сток- Виллидж, она представляла, как попадет здесь в ловушку — представляла это с ужасной ясностью — но все вышло гладко.

— Отойди от двери. Если попытаешься закрыть ее, я пристрелю тебя.

— Вы не сделаете этого, — сказала Норвилл. Она не пятилась, но и не закрывала дверь. — Вы спятили?

— Зайди внутрь.

На Норвилл был большой синий халат, и когда Тесс увидела как верх его стал подниматься, она подняла оружие.

— Если начнешь вопить, я выстрелю. Лучше поверь мне, сука, ибо я даже близко не шучу.

Большая грудь Норвилл опустилась. Она оскалилась, а глаза забегали из стороны в сторону в своих глазницах. Она больше не была похожа на библиотекаря, и не выглядела веселой и радушной. Тесс она напоминала крысу, пойманную снаружи своей норы.

— Если выстрелите из пистолета, услышит вся округа.

Тесс сомневалась в этом, но не спорила.

— Для тебя это не будет иметь значения, поскольку ты будешь мертва. Зайди внутрь. Если будешь вести себя прилично и отвечать на мои вопросы, доживешь до утра.

Норвилл отошла назад, и Тесс вошла через открытую дверь, держа пистолет перед собой. Как только она закрыла дверь — она сделала это ногой — Норвилл перестала пятиться. Она стояла у небольшого стола с каталогами.

— Ничего не хватай, никаких бросков, — сказала Тесс, и увидела по подергиванию рта, что подобные мысли действительно были в голове Рамоны. — Я могу читать тебя как книгу. Почему бы еще я оказалась здесь? Продолжай пятиться. Вплоть до гостиной. Мне просто нравится семейка Трапп, когда они действительно зажигают.

— Вы спятили, — сказала Рамона, но начала снова отступать. На ней были ботинки. Даже в халате она носила большую уродливую обувь. Высокие мужские ботинки. — Я понятия не имею, что вы делаете здесь, но…

— Не лги мне, Мамочка. Не смей. Все было на твоем лице, когда ты открыла дверь. Каждая крупица этого. Ты думала, что я мертва, верно?

— Я не понимаю, о чем вы…

— Только между нами девочками, почему бы тебе не признаться?

Теперь они были в гостиной. На стенах висели сентиментальные картины — клоуны, бродяги с большими глазами — и множество полок и столов, загроможденных безделушками: снежные шары, маленькие тролли, фигурки Гуммеля, Заботливые Мишки, керамический домик с леденцами Хансель и Гретель. Хотя Норвилл была библиотекарем, в доказательство не было ни одной книги. Напротив телевизора стояло кресло «La-Z-Воу» с подушечкой перед ним. Рядом с креслом стоял телевизионный столик. На нем был пакет кукурузных палочек, большая бутылка диетической кока-колы, пульт, и программа телепередач. На телевизоре была рамка с фотографией Рамоны и другой женщины, их руки обнимали друг друга, а щеки прижаты друг к другу. Выглядело, словно это было сделано в парке развлечений или на окружной ярмарке. Перед фотографией было стеклянное блюдо с леденцами, которое мерцало и искрилось в свете люстры.

— Сколько времени ты делала это?

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

— Сколько времени ты была сутенершей для своего одержимого насилием сына?

Глаза Норвилла моргали, но она опять отрицала это… что представляло для Тесс проблему. Когда она приехала сюда, убийство Рамоны Норвилл казалось не только возможным, но и наиболее вероятным исходом. Тесс была почти уверенна, что могла сделать это, и что веревка от лодки в левом кармане ее штанов останется неиспользованной. Однако теперь она обнаружила, что не могла продолжать, пока женщина не признает свое соучастие. Поскольку то, что было написано на ее лице, когда она увидела Тесс стоящую у двери, избитую, но вполне живую, было не достаточно.

Совсем не достаточно.

— Когда это началось? Сколько ему было? Пятнадцать? Он утверждал, что «сделал это случайно»? Многие из них это утверждают, когда впервые это делают.

— Я понятия не имею, что вы имеете в виду. Вы приезжаете в библиотеку и не блестяще, но совершенно приемлемо выступаете, очевидно, что вы были там только ради денег, но, по крайней мере, это заполнило открытую дату в нашем календаре — и следующее, что я знаю, вы стоите на моем пороге, направив пистолет и делаете всякие дикие…

— Это бесполезно, Рамона. Я видела его фотографию на веб-сайте «Красного Ястреба». Кольцо и все прочее. Он изнасиловал меня и попытался убить. Он думал, что действительно убил меня. И ты послала меня к нему.

Рот Норвилл широко открылся в ужасной комбинации шока, тревоги, и вины.

— Это не правда! Ты тупая сука, ты не знаешь, о чем говоришь! — Она начала двигаться вперед.

Тесс подняла оружие.

— Не-а, не делай этого. Нет.

Норвилл остановилась, но Тесс не думала, что это надолго. Она накручивала себя или для борьбы или для побега. И поскольку она должна понимать, что Тесс последует за ней, если она попытается убежать глубже в дом, это, вероятно, была борьба.

Семейка Трапп снова пела. Учитывая ситуацию, в которую загнала себя Тесс, все это счастливое хоровое дерьмо было невыносимо. Держа Лимонную Выжималку, направленной на Норвилл правой рукой, Тесс взяла пульт левой рукой и выключила звук у телевизора. Она начала класть пульт обратно, затем замерла. На телевизоре были две вещи, но ранее она обратила внимание только на фотографию Рамоны и ее подруги; блюдо с леденцами только сейчас привлекло ее взгляд.

Теперь она увидела, что искрится, она поняла, что это исходило не от сторон хрустального блюда, вообще не со стороны. Оно исходило из чего-то внутри. В блюде были ее сережки. Ее алмазные сережки.

Норвилл схватила конфетный домик Ханселя и Гретель с полки и бросила его. Она бросила его с силой. Тесс пригнулась, и конфетный домик пролетел в дюйме от ее головы, разбившись о стену позади нее. Она отступила назад, споткнулась о пуфик, и растянулась на полу. Пистолет вылетел из ее руки.

Они обе кинулись к нему, Норвилл упав на колени и ударив своим плечом по руке и плечу Тесс как футболист, совершающий перехват куортербека. Она схватила пистолет, сначала пожонглировав им, а затем хорошо ухватив его. Тесс потянулась в свою куртку и обхватила рукой ручку ножа, который был ее запасным вариантом, понимая, что она слишком опоздала. Норвилл была слишком большой… и слишком материнской. Да, это было она. Она защищала своего мерзавца сына в течение многих лет, и была полна решимости защищать его сейчас. Тесс должна была стрелять в нее в зале, в тот момент, когда дверь была закрыта позади нее.

Но я не могла, подумала она, и даже в этот момент, осознание, что это была правда, принесло ей некоторое успокоение. Она встала на колени, по-прежнему держа руку в куртке, глядя в лицо Рамоны Норвилл.

— Ты дерьмовый автор, и ты была дерьмовым лектором, — сказала Норвилл. Она улыбалась, говоря быстрее и быстрее. В ее голосе были нотки гнусавого аукциониста. — Ты несла чушь пока говорила так же, как несешь чушь в своих тупых книгах. Ты очень подходила для него, и он собирался поиметь кого-нибудь, я знаю знаки. Я послала тебя той дорогой, и все вышло как надо, и я рада, что он отымел тебя. Я не знаю, о чем ты думала, и что собиралась сделать, приехав сюда, но вот, что ты получишь.

Она нажал на курок, но раздался только сухой щелчок. Тесс брала уроки, когда купила оружие, и самым важным было не помещать пулю в патронник, чтобы она не попала под ударник. На всякий случай спусковой крючок был опущен.

Выражение почти смешного удивления появилось на лице Норвилл. Это снова сделало ее моложе. Она посмотрела вниз на пистолет, и когда она это сделала, Тесс вынула нож из внутреннего кармана куртки, дернулась вперед, и воткнула его по рукоятку в живот Норвилл.

Женщина издала безжизненный «Ооо» звук, который должен был быть криком и не смог. Пистолет Тесс упал и Рамона, отшатнулась к стене, глядя вниз на ручку ножа. Взмахом руки она сбила с места фигурки Гуммеля. Они упали с полки и разбились об пол. Она снова издала этот звук «Ооо». Перед халата был все еще не запятнан, но кровь начала струиться из- под подола, на мужские ботинки Рамоны Норвилл. Она положила руки на ручку ножа, попыталась вытащить его, и издала «Ооо» в третий раз.

Она смотрела на Тесс не верящим взглядом. Тесс отвернулась. Она вспомнила, что произошло на ее десятый день рождения. Ее отец дал ей рогатку, и она отправилась искать во чтобы ей пострелять. В какой-то момент, в пяти или шести кварталах от дома, она увидела, что беспризорная собака с облезлыми ушами копается в мусорном баке. Она положила небольшой камень в свою рогатку и выстрелила в нее, просто желая отпугнуть собаку (или так, она себя убеждала), но попала вместо этого ей по заду. Собака жалостливо завыла и убежала, но прежде, чем она сделала это, она посмотрела на Тесс с упреком, который она никогда не забывала. Она дала бы что угодно, чтобы не делать тот случайный выстрел, и она никогда больше не нацеливала свою рогатку на другое живое существо. Она понимала, что убийство было частью жизни — она не чувствовала раскаяния от убийства москитов, расставляя ловушки, когда видела мышей в подвале, и ела достаточно гамбургеров в «Макдоналдсе» — но тогда, она полагала, что никогда больше не будет в состоянии навредить кому-то, не чувствуя раскаяния или сожаления. Она не испытывала ничего из этого в гостиной дома на Лейсмейкер Лейн. Возможно, от того что это была все таки самооборона. А может и не была вовсе.

— Рамона, — сказала она, — сейчас я испытываю определенное родство с Ричардом Видмарком. Вот, что мы делаем со стукачам, дорогуша.

Норвилл стояла в луже собственной крови, и ее халат, наконец, расцвел маками крови. Лицо ее было бледным. Ее темные глаза были огромными и блестели от шока. Ее язык высунулся и медленно подергивался на ее нижней губе.

— Теперь у тебя достаточно времени, чтобы обдумать, как подобное могло произойти?

Норвилл начала скользить. Ее ботинки издавали хлюпающие звуки в крови. Она нащупала другую полку и сорвала ее со стены. Взвод Заботливых Мишек наклонился вперед и совершил самоубийство.

Хотя она все еще не испытывала сожаления или раскаяния, Тесс обнаружила что несмотря на ее хвастовство, в ней был очень маленький внутренний Томми Удо; у нее не было никакого желания наблюдать или продлевать страдания Норвилл. Она нагнулась и подняла пистолет. Из правого кармана штанов она извлекла предмет, который она взяла из кухонного ящика рядом с плитой. Это была варежка для духовки. Она вполне эффективно заглушит единственный выстрел из пистолета, поскольку калибр был не слишком большим. Она узнала это когда писала «Общество Вязания Уиллоу Гроув Отправляется в Таинственный Круиз».

— Ты не понимаешь. — Голос Норвилл был хриплым шепотом. — Ты не можешь этого сделать. Это ошибка. Отвези меня… больницу.

— Ошибка была твоя. — Тесс натянула варежку для духовки на пистолет, который был в ее правой руке. — Что не кастрировала своего сына, как только узнала, кем он был. — Она приставила варежку к виску Рамоны Норвилл, отвернула немного в сторону голову, и спустила курок. Раздался низкий, резкий звук выстрела, словно крупный мужчина прочищал горло.

Вот и все.

35

Она не прогуглила домашний адрес Эла Штрелке; она надеялась получать его от Норвилл. Но, как она уже напомнила себе, подобные дела никогда не шли согласно плану. Что ей стоило сейчас сделать, так это собраться с мыслями, и довести дело до конца.

Домашний офис Норвилл был наверху, в том, что, вероятно, задумывалось как запасная спальня. Тут были еще Заботливые Мишки и Гуммели. Было также полдюжины фотографий в рамках, но ни одной с сыновьями, ее подружкой, или покойным великим Роско Штрелке; это были подписанные фотографии авторов, которые выступали для «Браун энд Беггерс». Комната напомнила Тесс фойе кафе «Качка», с его фотографиями различных групп.

Она не попросила автограф на моей фотографии, подумала Тесс. Разумеется, нет, к чему ей хотеть напоминание о таком дерьмовом авторе как я? Я была просто «говорящей головой», чтобы заполнить дыру в ее графике. Не говоря уже о мясе для мясорубки ее сына. Какая удача для них, что я приехала в нужное время.

На столе Норвилл, под доской для объявлений, утопленной в проспектах и корреспонденции библиотеки, был настольный «Макинтош» почти такой же, как у Тесс. Экран был темным, но мигающая лампочка на системном блоке сказала ей, что он просто спал. Она нажала одну из клавиш кончиком пальца в перчатках. Экран ожил, и она посмотрела на электронный рабочий стол Норвилл. Нет необходимости в этих надоедливых паролях, как хорошо.

Тесс щелкнула на иконку адресной книги, прокрутила вниз до К, и нашла Красные Ястребы Автоперевозки. Адрес был Тренспот Плаза 7, Тауншип-Роуд, Колвич. Она прокрутила дальше до С, и нашла также своего нового знакомого с вечера пятницы и брата своего нового знакомого, Лестера. Большой Водитель и Маленький Водитель. Они оба жили на Тауншип-Роуд, около компании, которую они, должно быть, унаследовали от своего отца: Элвин в доме 23, Лестер в доме 101.

Будь у них третий брат, подумала она, они были бы Тремя Маленькими Водителями. Один в домике из соломы, один в домике из веток, один в домике из кирпичей. Увы, их только два.

Спустившись вниз, она вытащила свои сережки из стеклянного блюда и положила их в карман своей куртки. Она взглянула на мертвую женщину, сидящую у стены, где она и оставила ее. Не было никакой жалости во взгляде, только прощание на последок, которое любой может дать тяжелой работе, которая была теперь выполнена. Не было никакой необходимости волноваться об уликах; Тесс была уверена, что не оставила ничего, вроде пряди волос. Варежка для духовки — теперь с отверстием в ней — вернулась в ее карман. Нож был из тех, что продавались в универмагах по всей Америке. Насколько она знала (или думала), он соответствовал собственному набору Рамоны. До сих пор она была чиста, но сложная часть могла быть все еще вперед. Она покинула дом, села в свою машину, и уехала. Пятнадцать минут спустя она заехала на стоянку пустынного торгового центра, только для того чтобы ввести Тауншип-Роуд 23, Колвич, в свой GPS.

36

Под руководством Тома, Тесс оказалась около пункта своего назначения не позднее девяти часов. Три четверти луны были все еще низко в небе. Ветер дул сильнее, чем когда- либо.

Тауншип-Роуд ответвлялась от трассы 47, но по крайней мере на семь миль дальше от «Качки» и еще дальше от центра города Колвич. Тренспот Плаза была на пересечении этих двух дорог. Согласно вывеске, три фирмы автоперевозок и транспортная компания размещались здесь. Здания, в которых они размещались, выглядели уродливыми сборными конструкциями. Самое маленькое принадлежало автоперевозкам «Красный Ястреб». В эту воскресную ночь все они были темными. За ними были акры автостоянки, окруженной изгородью из проволочной сетки, и освещенные мощными дуговыми лампами. Стоянка склада была полна припаркованных грузовиков с кабиной над двигателем и тягачей. Как минимум у одного из грузовиков был логотип автоперевозок «Красный Ястреб» сбоку, но Тесс не думала, что это был тот, что изображен на веб-сайте, тот с Гордым Папой за рулем.

Стоянка для грузовиков граничила с зоной склада. Топливные колонки — более дюжины — были освещены теми же мощными дуговыми лампами. Яркий белый свет флуоресцентных ламп освещал правую часть главного здания; левая часть была темной. Еще одно здание, U-образное, располагалось у задней части. Там была припаркована россыпь машин и грузовиков. Вывеской съезда на дорогу было огромным цифровым таблом, заполненным ярко-красной информацией.

СТОЯНКА ДЛЯ ГРУЗОВИКОВ РИЧИ НА ТАУНШИП-РОУД

«ВЫ ВОДИТЕ ИХ, МЫ ЗАПОЛНЯЕМ ИХ»

БЕНЗИН 2,99$ ГАЛЛОН

ДИЗЕЛЬ 2,69$ ГАЛЛОН

НОВЕЙШАЯ ЛОТЕРЕЯ ТИКС, ВСЕГДА В НАЛИЧИИ

РЕСТОРАН ЗАКРЫТ ДНЕМ. НОЧЬ

ИЗВИНИТЕ НИКАКОГО ДУША ДНЕМ. НОЧЬ

МАГАЗИН И МОТЕЛЬ «ВСЕГДА ОТКРЫТЫ»

ЖИЛЫЕ АВТОФУРГОНЫ «ВСЕГДА ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ»

А внизу, криво написано, но с пылом:

ПОДДЕРЖИТЕ НАШИ ВОЙСКА! ПОБЕДА В АФГАНИСТАНЕ!

С дальнобойщиками, приезжающими и уезжающими, заправляющими топливом свои автопоезда и самих себя (даже с выключенным светом, Тесс могла сказать, что, когда он открыт, ресторан был из тех, где прожаренный куриный стейк, мясной рулет, и домашний пирог всегда есть в меню), место, вероятно, было ульем в течение недели, но воскресной ночью это было кладбище, поскольку здесь не было даже придорожной закусочной вроде «Качки».

Единственный автомобиль был припаркован у топливной колонки, кузовом к дороге, с насадкой насоса засунутой в люк бензобака. Это был старый пикап «Форд F-150» с бондо на фарах. Невозможно было разглядеть цвет в резком освещении, но Тесс и не требовалось. Она видела, этот грузовик вблизи, и знала цвет. Кабина была пустой.

— Ты не выглядишь удивленной, Тесс, — сказал Том, когда она медленно остановилась на обочине дороги и искоса посмотрела на магазин. Она смогла разглядеть там несколько человек, несмотря на яркий свет от резкого внешнего освещения, и увидела, что один из них был большим. Он был просто большим или действительно огромным? Спросила Бетси Нил.

— Я совсем не удивлена, — сказала она. — Он живет здесь. Куда еще ему ехать, чтобы заправиться?

— Может он готовится прокатиться.

— Это поздно ночью в воскресенье? Я так не думаю. Думаю, что он был дома, смотрел «Звуки музыки». Скорей всего он допил все свое пиво и приехал сюда за ним. Он решил заправить бак, пока закупается.

— И все же ты можешь ошибаться. Не лучше ли тебе притаиться позади магазина и проследить за ним, когда он выйдет?

Но Тесс не хотела делать этого. Витрина магазина на стоянке для грузовиков была полностью стеклянной. Он мог выглянуть и увидеть ее, когда она заезжала. Даже если яркое освещение над участком с колонками не давало ему возможности увидеть ее лицо, он мог узнать машину. На дороге было много внедорожников «Форд», но после вечера пятницы, Эл Штрелке должно быть был особенно чувствительным к черному «Форду Экспедишн». И ее номерной знак — конечно, он заметил ее номерной знак Коннектикута в пятницу, когда остановился около нее на заросшей травой стоянке заброшенного магазина.

Было что-то еще. Что-то очень важное. Она снова тронулась с места, оставив стоянку для грузовиков Ричи на Тауншип-Роуд в зеркале заднего вида.

— Я не хочу быть позади него, — сказала она. — Я хочу быть впереди него. Я хочу ждать его.

— Что, если он женат, Тесс? — спросил Том. — Что, если у него есть жена, ожидающая его?

На мгновение эта мысль испугала ее. Затем она улыбнулась, и не только, от того что единственное кольцо, которое он носил, было со слишком большим, чтобы быть рубином камнем.

— У парней вроде него нет жен, — сказала она. — По крайне мере, не те, что слоняются поблизости. В жизни Эла была только одна женщина, и она мертва.

37

В отличие от Лейсмейкер Лейн, это не походило на пригород около Тауншип-Роуд; это была сельская местность, как Трэвис Тритт. Дома были мерцающими островами электрического света под светом восходящей луны.

— Тесс, ты приближаешься к месту своего назначения, — сказал Том своим не воображаемым голосом.

Она глубоко вздохнула, и увидела с левой стороны почтовый ящик с надписью Штрелке и 23. Дорога была длиной, поднималась по кривой, уложенная асфальтом, гладким как черный лед. Тесс свернула без колебаний, но сомнения охватили ее, как только Тауншип- Роуд осталась позади. Она должна была напрячься, чтобы удержаться от надавливания на тормоза и разворота назад. Поскольку, если продолжит, у нее не останется выбора. Она будет словно жук в бутылке. И даже если он не был женат, что, если кто-то еще находился в доме? Брат Лес, например? Что, если Большой Водитель покупал в магазине пиво и закуски не для одного, а для двоих?

Тесс выключила фары и продолжила путь в лунном свете.

В ее нервном состоянии, казалось, что подъездная дорожка продолжалась вечность, но должно быть она проехала не больше, чем одну восьмую мили прежде, чем увидела огни дома Штрелке. Он стоял на вершине холма, опрятно выглядящее жилище было больше чем коттедж, но меньше чем фермерский дом. Не кирпичный, но и не скромный домик из соломы. В истории про трех поросят и страшного серого волка, Тесс посчитала, что это будет домом из веток.

С левой стороны дома был припаркован длинный автоприцеп с логотипом «Автоперевозки Красный Ястреб». В конце дороги, перед гаражом, был припаркован грузовик с веб-сайта. Он выглядел чарующим в лунном свете. Тесс притормозила, когда приблизилась к нему, а затем ее затопило белым ярким светом, который ослепил глаза и осветил лужайку и дорогу. Это был активирующийся движением свет прожектора, и если Штрелке вернется, пока она подъезжала, то увидит это свечение у подножья своей дороги. Возможно даже, на подъезде к Тауншип-Роуд.

Она надавила на тормоза, ощущая себя вновь подростком, когда ей снилось, что ее обнаружили в школе без одежды. Она услышала стонущую женщину. Она предположила, что это была она, но она не звучала и не ощущала себя подобно ей.

— Это плохо, Тесс.

— Заткнись, Том.

— Он может ввернуться в любую минуту, и ты не знаешь, какой таймер у этой штуки. У тебя были проблемы с матерью. Он намного крупнее ее.

— Я сказала, заткнись!

Она попыталась думать, но слепящий глаза свет делал это затруднительным. Тени от припаркованного грузовика и длинного прицепа слева от нее, казалось, тянулись к ней своими острыми черными пальцами — пальцами Бугимена. Чертов прожектор! Конечно, у мужчины вроде него был прожектор! Она должна немедленно уезжать, просто развернуться на его лужайке и поехать вниз к дороге с такой скоростью, как только может, но она встретится с ним, если поступит так. Она знала это. И от элемента неожиданности, она умрет.

Думай, Тесса Джин, думай!

И о боже, только чтобы немного ухудшить ситуацию, начала лаять собака. В доме была собака. Она представила питбуля с пастью полной выступающих зубов.

— Если ты собираешься остаться, ты должна исчезнуть из поля зрения, — сказал Том… и нет, это не походило на ее голос. Или не совсем на ее голос. Возможно, это был тот, что принадлежал ее самой глубокой сущности, выжившей. А также убийце. Сколько скрытых сущностей мог иметь человек, спрятанных глубоко внутри? Она начинала думать, что число могло быть бесконечным.

Она посмотрела в зеркало заднего вида, жуя свою все еще опухшую нижнюю губу. Пока никаких приближающихся фар. Но могла ли она быть уверенной, учитывая объединенный блеск луны и этого чертовою света прожектора?

— Он на таймере, — сказал Том, — но я бы сделал кое-что прежде, чем он отключится, Тесс. Если ты переставишь машину после этого, то только снова ее перевернешь.

Она переключила «Экспедишн» на полный привод, объехала вокруг грузовика, затем остановилась. На той стороне была высокая трава. В безжалостном ярком свете прожектора он не мог не заметить следы, которые она оставила. Даже если чертов свет отключится, он включится снова, когда он подъедет, и затем он увидит их.

Внутри, собака продолжала надрываться: Гав! Гав! Гав!

— Езжай через лужайку и припаркуй его позади длинного прицепа, — сказал Том.

— Следы же останутся! Следы!

— Ты должна спрятать его где-нибудь, — снова заговорил Том. Он говорил извиняющимся тоном, но упрямо. — По крайней мере, на той стороне скошена трава. Большинство людей довольно невнимательны, знаешь ли. Дорин Маркиз все время говорит это.

— Штрелке не дама из Общества Вязания, он гребаный сумасшедший.

Но поскольку выбора действительно не было — не теперь, когда она уже здесь — Тесс выехала на лужайку и направилась к припаркованному длинному серебристому прицепу через яркий свет, который казался столь же ярким как в летний полдень. Она сделала это слегка привстав с сидения, словно тем самым могла, как по волшебству оставлять менее заметные следы от «Экспедишн».

— Даже если датчик света будет еще активен, когда он вернется, возможно, он не подозрителен, — сказал Том. — Держу пари, что олени постоянно активируют его. Может он даже установил его, чтобы отпугивать их от своего овощного сада.

Это имело смысл (и снова звучало ее особым голосом Тома), но это не сильно успокоило ее.

Гав! Гав! Гав! Независимо от того, что это было, казалось, что оно чересчур там нервничало.

Земля позади серебристого прицепа была ухабистой и лишенной травы — другие прицепы без сомнений временами были припаркованы на ней — но достаточно твердой. Она отъехала на «Экспедишн» так глубоко в тень длинного прицепа, как только смогла, затем выключила двигатель. Она потела так сильно, производя такой аромат, что ни один дезодорант не в состоянии будет его победить.

Датчик света отключился, когда она вышла и захлопнула дверь. В течение одного суеверного момента Тесс подумала, что отключила его сама, затем поняла, что у жуткой чертовой штуковины только что отключился таймер. Она склонилась над теплым капотом «Экспедишн», глубоко вдохнув и выдохнув, как бегун на последней четверти мили марафона. Это могло пригодиться, чтобы узнать, сколько времени все длилось, но это был вопрос, на который она не могла ответить. А также боялась. Казалось, прошли часы.

Вернув вновь самоконтроль, она взяла инвентарь, заставляя себя двигаться медленно и методично. Пистолет и варежка для духовки. Присутствуют и учтены. Она не думала, что варежка приглушит еще один выстрел, не с отверстием в ней; ей стоит рассчитывать на изоляцию небольшого дома на холме. Хорошо, что она оставила нож в животе Рамоны; если бы ей пришлось попытаться расправиться с Большим Водителем ножом, у нее были бы серьезные проблемы.

И осталось только четыре выстрела, лучше не забудь об этом и не промахнись в него. Почему ты не взяла больше патронов, Тесса Джин? Ты думала, что все спланировала, но не думаю, что ты проделала очень хорошую работу.

— Заткнись, — прошептала она. — Том или Фриц или как там тебя, просто заткнись.

Ворчащий голос умолк, и когда он сделал это, Тесс поняла, что реальный мир тоже стих. Собака прекратила свой безумный лай, когда свет погас. Теперь единственным звуком был ветер, а единственным светом была луна.

38

С исчезновением этого ужасного яркого света, длинный прицеп обеспечивал превосходное прикрытие, но она не могла оставаться там. Нет, если она хотела сделать то, зачем приехала сюда. Тесс поспешила за дальний конец дома, опасаясь включения другого датчика света, но чувствуя, что другого выбора у нее не было. Датчика света не было по пути, но луна зашла за облака, и она споткнулась о крышку погреба, почти ударившись головой о телегу, когда опускалась на колени. На мгновение, пока приходила в себя, она снова задалась вопросом, в кого она превратилась. Она была членом Гильдии Авторов, которая недавно выстрелила женщине в голову. После удара ножом ей в живот. Я точно попаду в резервацию. Затем она подумала о нем называющем ее сукой, плаксивой шлюхой, и перестала волноваться о том, попадет ли она или нет в резервацию. В любом случае, это было глупое высказывание. И расистское в придачу.

У Штрелке действительно был сад позади дома, но он был маленький и очевидно не стоил защиты от набегов оленей датчиком света. В нем все равно ничего не осталось, за исключением нескольких тыкв, большинство из которых теперь гнило на корню. Она перешагнула через грядки, обошла дальний угол дома, и вышла к грузовику. Луна снова вышла и превратила его хром в жидкое серебро лезвия меча из фэнтези.

Тесс подошла к нему сзади, прошла вдоль левой стороны, и встала на колени перед передним колесом. Она вынула Лимонную Выжималку из своего кармана. Он не мог заехать в свой гараж, поскольку грузовик стоял на пути. Даже если бы его не было, гараж вероятно был полон холостяцкого барахла: инструменты, рыболовная снасть, утварь для кемпинга, запчасти грузовика, ящики уцененной содовой.

Это только предположение. Опасно предполагать. Дорин отругала бы тебя за это.

Конечно, отругала бы, никто не знал дам из Общества Вязания лучше, чем Тесс, но эти любительницы десертов редко использовали случайность. Когда ты вынуждена рассчитывать на случай, ты вынуждена делать определенное количество предположений.

Тесс посмотрела на свои часы и была изумлена, увидев, что было только двадцать пять минут десятого. Казалось, что она покормила Фрица двойной порцией и покинула дом четыре года назад. Может пять. Она подумала, что услышала приближающийся двигатель, затем решила, что ошиблась. Ей хотелось, чтобы ветер не дул столь сильно, но желание в одной руке, а дерьмо в другой, посмотри какая заполнится сначала. Это было высказывание, которое ни одна дам из Общества Вязания никогда не высказывала — Дорин Маркиз, и ее подруги были скорее за то чтобы как можно быстрее начать, как можно скорее сделать — но все равно это было истинное высказывание.

Может он действительно воскресной ночью собирался в поездку, а может, нет. Возможно, она все еще будет здесь, когда солнце взойдет, отмораживая свои итак уже ноющие кости постоянным ветром, задувающим на этой одинокой вершине холма, где надо быть сумасшедшей, чтобы оставаться.

Нет, это он сумасшедший. Помнишь, как он танцевал? Его тень, танцующая на стене позади него? Помнишь, как он пел? Его пронзительный голос? Ты дождешься его, Тесса Джин. Ты будешь ждать, пока ад не замерзнет. Ты слишком далеко зашла, чтобы отступать.

Она действительно боялась этого.

Это не может быть пристойное убийство в гостиной. Ты понимаешь это, не так ли?

Она понимала. Это особое убийство — если она сможет успешно осуществить его — будет более личным, чем в «Общество Вязания Уиллоу Гроув отправляется за кулисы». Он подъедет, надеюсь, прямо к грузовику, за которым она прячется. Он выключит фары пикапа, и прежде, чем его глаза смогут привыкнуть…

На этот раз это был не ветер. Она узнала плохо отрегулированный стук двигателя даже прежде, чем фары осветили подъездную дорожку. Тесс встала на одно колено и надвинула козырек кепки вниз, чтобы ветер не сдул ее. Ей стоит приблизиться, а это означало, что нужно правильно выбрать момент. Если она попытается стрелять в него из засады, то довольно вероятно, промахнется даже с близкого расстояния; инструктор по оружию сказал ей, что она могла рассчитывать на Лимонную Выжималку только с трех метров или меньше. Он рекомендовал ей купить более надежный пистолет, но она этого так и не сделала. И подобраться достаточно близко, чтобы убить его, наверняка, было еще не всем. Она должна была удостовериться, что это Штрелке был в грузовике, а не брат или друг.

У меня нет плана.

Но было слишком поздно планировать, поскольку это был грузовик и когда свет прожектора зажегся, она увидела, коричневую кепку со следами отбеливателя на ней. Она также увидела, что он вздрогнул от яркого света, как и она, и знала, что он был на мгновение ослеплен. Сейчас или никогда.

Я — Отважная Женщина.

Без плана, даже не раздумывая, она пошла вокруг задней части грузовика — не бегом, но делая большие, спокойные шаги. Ветер задувал вокруг нее, развевая ее штаны. Она открыла пассажирскую дверь и увидела кольцо с красным камнем на его руке. Он сжимал бумажный пакет с контурами квадратной коробки в нем. Пиво, вероятно упаковка из двенадцати банок. Он повернулся к ней, и что-то ужасное произошло: она раздвоилась. Отважная Женщина видела животное, которое изнасиловало ее, душило, и засунуло в трубу с двумя другими гниющими телами. Тесс видела немного более широкое лицо и линии вокруг рта и глаз, которых не было там в пятницу днем. Но как раз когда она заметила эти вещи.

Лимонная Выжималка дважды рявкнула в ее руке. Первая пуля пробила горло Штрелке, чуть ниже подбородка. Вторая проделала черную дыру над его густой правой бровью и разбила боковое окно водителя. Он откинулся на дверь, рука, которая сжимала верхнюю часть бумажного пакета, опустилась. Он чудовищно дернулся всем телом, и рука с кольцом упала на середину руля, надавив на гудок. В доме опять залаяла собака.

— Нет, это он! — Она стояла у открытой двери с пистолетов в руке, глядя внутрь. — Это должен быть он!

Она помчалась вокруг кабины пикапа, потеряла равновесие, упав на одно колено, поднялась, и дернула дверь со стороны водителя. Штрелке выпал и ударился мертвой головой о гладкий асфальт своей дороги. Его кепка слетела. Его правый глаз, вырванный из глазницы меткой пулей, которая вошла в его голову чуть выше него, смотрел на луну. Левый уставился на Тесс. И она окончательно убедилась в том, что это было не его лицо — лицо с чертами, которые она видела в первый раз, лицо, изрытое старыми шрамами от прыщей, которых не было там в пятницу.

Он был большим или действительно большим? Спросила Бетси Нил.

Действительно большой, ответила Тесс, и он был… но не столь большой как этот мужчина. Ее насильник был огромным, подумала она, когда он вышел из грузовика (этого грузовика, она не сомневалась в этом). Пузатый, полный в бедрах, и столь же широкий как дверной проем. Но этот мужчина был еще огромней. Она приехала, охотиться на гиганта, а убила левиафана.

— О боже, — сказала Тесс, и ветер, унес ее слова вдаль. — Боже мой, что я наделала?

— Ты убила меня, Тесс, — сказал мужчина на земле… и это безусловно, имело смысл, учитывая отверстие в его голове и в горле. — Ты поехала и убила Большого Водителя, точно как и планировала.

Силы покинули ее мышцы. Она опустилась на колени возле него. Над головой сквозь затянутое облаками небо светила луна.

— Кольцо, — прошептала она. — Кепка. Грузовик.

— Он надевает кольцо и кепку, когда отправляется на охоту, — сказал Большой Водитель. — И он ездит на пикапе. Когда он отправляется на охоту, я езжу на грузовике «Красный Ястреб» и если кто-нибудь видит его — особенно, если он сидит за рулем — они думают, что видят меня.

— Зачем он делает это? — спросила Тесс мертвеца. — Ты же его брат.

— Потому что он сумасшедший, — сказал терпеливо Большой Водитель.

— И потому что это срабатывало прежде, — сказала Дорин Маркиз. — Когда они были моложе и у Лестера были неприятности с полицией. Вопрос заключается в том, совершил ли Роскоу Штрелке самоубийство из-за той первой неприятности, или потому что Рамона заставила старшего брата Эла взять вину на себя. Или возможно Роскоу собирался рассказать, и Рамона убила его. Сделав это похожим на самоубийство. Как все было, Эл?

Но на этот вопрос Эл не ответил. Ведь, мертвецы молчат.

— Я скажу тебе, как все было, на мой взгляд, — сказала Дорин в лунном свете. — Я думаю, что Рамона знала, что, если твой маленький брат окажется в комнате для допросов даже с полоумным полицейским, он мог признаться в чем-то намного худшем, чем в прикасании к девочке в школьном автобусе или подглядывание в машины, в местном переулке для влюбленных, или любом мелком преступлении, в котором его обвиняли. Я думаю, что она уговорила тебя взять вину, и уговорила своего мужа помалкивать. Или запугала его, что больше походит на правду. И либо потому что полиция никогда не просила, чтобы девочка сделала опознание, либо потому что она не выдвинула обвинения, им все сошло с рук.

Эл ничего не сказал.

Тесс задумалась, я стою здесь на коленях, разговаривая воображаемыми голосами. Я сошла с ума.

Все же часть ее знала, что она пыталась собраться с мыслями. Единственный способ сделать это состоял в том, чтобы разобраться, и она считала что история, которую она рассказала голосом Дорин, была или верна или близка к истине. Она была основана на догадках и дедукции, но она имела смысл. Это вписывается в то, что Рамона сказала в свои последние минуты.

Ты тупая сука, ты не знаешь, о чем говоришь.

И: Ты не понимаешь. Это ошибка.

Это была ошибка. Отлично. Все, что она сделала сегодня вечером, было ошибкой.

Нет, не все. Она была уверена в этом. Она знала.

— Ты знал? — спросила Тесс мужчину, которого убила. Она потянулась, чтобы схватить руку Штрелке, затем отдернулась. Он был все еще теплым под своим рукавом. Возможно, он все еще жив. — Знал?

Он не отвечал.

— Позволь мне попробовать, — сказала Дорин. И своим самым доброжелательным «ты можешь мне все рассказать» голосом пожилой дамы, тем, который всегда работал в книгах, она спросила:

— Как много вы знаете, мистер Водитель?

— Порой я подозревал, — сказал он. — Обычно я не думал об этом. У меня был бизнес, чтобы отвлечься.

— Ты когда-нибудь спрашивал свою мать?

— У меня была возможность, — сказал он, и Тесс подумала, что его странно изогнутый к верху правый глаз уклонился. Но в этом диком лунном свете, кто мог говорить о подобных вещах? Кто мог сказать наверняка?

— Когда исчезли девушки? Тогда ты спросил?

На это Большой Водитель не ответил, возможно, потому что Дорин начала походить на Фрица. И конечно на Тома.

— Но ни разу не было никаких доказательств, верно? — На этот раз это была сама Тесс. Она не была уверена, что он ответит на ее голос, но он ответил.

— Нет. Никаких доказательств.

— И ты не хотел доказательств, так ведь?

Ответа не последовало, поэтому, Тесс встала и, пошатываясь, пошла к забрызганной отбеливателем коричневой кепке, которую ветром отнесло через дорогу на лужайку. Когда она подняла ее, свет прожектора вновь погас. Внутри, собака прекратила лаять. Это заставило ее подумать о Шерлоке Холмсе, и стоя там в ветреном лунном свете, Тесс услышала как издает самое печальное хихиканье, когда-либо доносившееся из человеческого горла. Она сняла свою кепку, засунула в карман куртки, и нацепила его на ее место. Она была слишком велика для нее, поэтому, она сняла ее, только для того, чтобы отрегулировать ремешок сзади. Она вернулась к мужчине, которого убила, тому, которого она судила, возможно, не совсем причастный… но достаточно, чтобы заслужить наказание, которое отмерила Отважная Женщина.

Она постучала по козырьку коричневой кепки и спросила:

— Разве это та, которую ты носишь, когда отправляешься в дорогу? — Зная, что это не она.

Штрелке не ответил, но Дорин Маркиз, глава Общества Вязания, ответила.

— Конечно, нет. Когда ты ездишь для «Красного Ястреба», ты носишь фирменную кепку, не так ли, дорогуша?

— Да, — сказал Штрелке.

— И ты также не носишь свое кольцо, верно?

— Нет. Слишком безвкусное для клиентов. Не деловое. И что, если кто-то на одной из этих отвратительных стоянок для грузовиков — кто-то слишком пьяный или обдолбаный — увидит его и решит, что оно настоящее? Никто не рискнет нападать на меня, я слишком большой и сильный для этого — по крайне мере был, до сегодняшнего вечера — но кто-нибудь мог выстрелить в меня. И я не заслуживаю быть застреленным. Не из-за фальшивого кольца, и не за ужасные вещи которые мой брат мог совершить.

— И вы с братом никогда не ездите для компании в одно и то же время, верно, дорогуша?

— Нет. Когда он в дороге, я присматриваю за офисом. Когда я в дороге, он… что ж. Полагаю, ты знаешь, что он делает, когда я в дороге.

— Ты должен был рассказать! — закричала на него Тесс. — Даже если ты только подозревал, ты должен был рассказать!

— Он боялся, — сказала Дорин своим доброжелательным голосом. — Разве не так, дорогуша?

— Да, — сказал Эл. — Я боялся.

— Своего брата? — спросила Тесс, то ли не веря, то ли не желая верить. — Испугался своего младшего брата?

— Не его, — сказал Эл Штрелке. — Ее.

39

Когда Тесс вернулась в свою машину и завела двигатель, Том сказал:

— Ты не могла об этом знать, Тесс. И все произошло так быстро.

Это правда, но игнорировало главный вырисовывающийся факт: следуя за своим насильником как линчеватель в кино, она отправила себя в ад.

Она подняла пистолет к своему виску, затем опустила. Она не могла, не теперь. У нее все еще было обязательство перед женщинами в трубе, и любыми другими женщинами, которые могут присоединиться к ним, если Лестер Штрелке сбежит. И после того, что она только что сделала, было важнее, чем когда-либо, чтобы он не сбежал.

Она должна сделать еще одну остановку. Но не на своем «Экспедишн».

40

Дорога на Тауншип-Роуд 101 не была длинной, и она не была покрыта асфальтом. Это была просто пара колей с кустарниками, растущих достаточно близко, чтобы царапать бока синего пикапа, пока она ехала на нем к небольшому дому. В нем не было ничего опрятного; это был невзрачный старый особняк, тот, что мог оказаться прямиком из «Техасской резни бензопилой». Как же жизнь порой подражала искусству. И чем примитивней искусство, тем ближе имитация.

Тесс не пыталась прятаться — зачем выключать фары, когда Лестер Штрелке знает звук грузовика своего брата почти так же хорошо, как звук его голоса?

На ней все еще была забрызганная отбеливателем коричневая кепка, которую носил Большой Водитель, когда он был не в дороге, счастливая кепка, которая, принесла неудачу в конце. Кольцо с фальшивым рубином было слишком велико для любого из ее пальцев, поэтому, она положила его в левый передний карман своих штанов. Маленький Водитель одевался и ездил как свой старший брат, когда отправлялся на охоту, и хотя у него не будет достаточно времени (или достаточно мозгов), чтобы оценить иронию своей последней жертвы, подъезжающей к нему с теми же аксессуарами, Тесс оценила.

Она припарковалась у черного хода, выключила двигатель, и вышла. В руке она сжимала пистолет. Дверь была не заперта. Она зашла в сарай, который вонял пивом и испорченной едой. Единственная лампочка на шестьдесят ватт свисала с потолка на длинном грязном шнуре. Впереди было четыре переполненных пластиковых мусорных бака, на тридцать два галлона, которые продаются в «Волмарт». За ними у стенки сарая было что-то похожее на каталоги объявлений «Дяди Генри». Слева, в одном шагу, была другая дверь. Она вела на кухню. На ней был старомодный замок, а не ручка. Дверь заскрипела на несмазанных петлях, когда она сняла замок и толкнула ее. Час назад, такой скрип заставил бы замереть ее от ужаса. Теперь он совсем не беспокоил ее. У нее была работа. Все к этому сводилось, и это было облегчение быть свободной от всего этого эмоционального багажа. Она шагнула в запах какого-то сального мяса, которое Маленький Водитель жарил себе на ужин. Она слышала телевизионный закадровый смех. Какое-то комедийное шоу. «Сайнфелд», подумала она.

— Какого черта ты здесь делаешь? — крикнул Лестер Штрелке поблизости от закадрового смеха. — У меня осталась только банка пива, если ты за ним пришел. Я собираюсь допить и ложиться спать. — Она последовала за звуком его голоса. — Если бы ты позвонил, я мог бы выручить тебя…

Она вошла в комнату. Он увидел ее. Тесс не задумывалась о том, какая у него будет реакция на появление его последней жертвы, держащей пистолет и одетой в ту самую кепку, которую носил Лестер когда его призвание охватывало его. Даже если бы задумалась, она никогда, не предсказала бы отчаяние, которое увидела. Его рот отвис, а затем все его лицо замерло. Банка пива выпала из его руки и упала ему на колени, распыляя пену на единственный предмет его одежды, пожелтевшие короткие трусы.

Он видит призрак, подумала она, пока подходила к нему, поднимая пистолет. Отлично.

Было время увидеть, что хотя гостиная была в холостяцком беспорядке и не было никаких снежных шаров или милых статуэток, обстановка перед телевизором была такой же как в доме его матери на Лейсмейкер Лейн: кресло «La-Z-Воу», телевизионный поднос (здесь на нем стояла последняя закрытая банка пива и пачка чипсов вместо диетической кока-колы и кукурузных палочек), та же самая программа телепередач, с Саймоном Ковеллом на обложке.

— Ты мертва, — прошептал он.

— Нет, — ответила Тесс. Она приставила ствол Лимонной Выжималки к его голове. Он предпринял одно слабое усилие, чтобы схватить ее запястье, но этого было недостаточно и слишком поздно. — Это ты.

Она спустила курок. Кровь хлынула из его уха, а его голова резко дернулась в сторону. Он был похож на мужчину, пытающегося освободиться от петли на шее. По телевизору Джордж Костанца сказал, «Я был в бассейне, я был в бассейне». Аудитория смеялась.

41

Была почти полночь, и ветер дул сильнее, чем когда-либо. Когда он задувал, весь дом Лестера Штрелке сотрясался, и каждый раз Тесс, думала о маленьком поросенке, который построил свой дом из веток.

Маленький поросенок, который жил в нем, больше не должен волноваться о том, что его дерьмовый домик сдует, поскольку он был мертв в своем «La-Z-Воу». И в любом случае он не был маленьким поросенком, подумала Тесс. Он был страшным серым волком.

Она сидела на кухне, сочиняя на страницах грязного блокнота, который она нашла в спальне Штрелке наверху. На втором этаже было четыре комнаты, но спальня единственная не была заполненная всяким барахлом, от железного остова кровати до мотора лодки «Эвинруд», который выглядел так, словно его уронили с крыши пятиэтажного здания. Поскольку потребовались бы недели или месяцы, чтобы обыскать эти тайники бесполезного, ничего не стоящего, и бессмысленного хлама, Тесс сосредоточила все свое внимание на спальне Штрелке и тщательно обыскала ее. Блокнот был бонусом. Она нашла то, что она искала в старой сумке для путешествий, задвинутой в самую глубину полки шкафа, где она была скрыта — не очень успешно — за старыми номерами «Нэшнл Джиографик». В ней был клубок женского нижнего белья. Ее собственные трусики были на вершине. Тесс засунула их в свой карман и подобно мелкому воришке, заменила их катушкой желтой веревки от лодки. Никто не удивится, обнаружив веревку в чемодане с трофеями женского белья насильника- убийцы. Кроме того, она больше не нуждалась в ней.

— Тонто, — сказал Одинокий Рейнджер, — наша работа здесь сделана.

То, что она писала, пока «Сайнфелд» сменился «Фрейзер» а тот сменился местными новостям (один житель Чикопи выиграл в лотерею, а другой сломал спину после падения с лесов, так что баланс сохранен), было признанием в форме письма. Когда она достигла пятой страницы, телевизионные новости сменились на, по-видимому, бесконечную рекламу Всемогущего Целителя. Дэнни Вьерра говорил, «Некоторые американцы испражняются только раз за два или три дня, и поскольку это продолжалось в течение многих лет, они полагают, что это нормально! Любой нормальный доктор скажет вам, что это не так!»

Письмо было озаглавлено «НАДЛЕЖАЩИМ ВЛАСТЯМ», и первые четыре страницы состояли из единственного параграфа. В ее голове это звучало как крик. Ее рука устала, и шариковая ручка, которую она нашла в кухонном ящике («Автоперевозки Красный Ястреб», напечатанные на поблекнувшей позолоте корпуса), почти не писала, но она, слава богу, практически закончила. Пока Маленький Водитель продолжал не смотреть телевизор с того места, где он сидел в своем «La-Z-Воу», она наконец начала новый параграф наверху пятой страницы.

Я не буду оправдываться за то, что я сделала. Также я не могу сказать, что сделала это в состоянии помешательства. Я была в ярости, и допустила ошибку. Это очень просто. При других обстоятельствах — менее ужасных, я имею в виду — я, могла бы сказать, «Это была естественная ошибка, эти двое настолько похожи, словно близнецы». Но это не другие обстоятельства. Я думала об искуплении, сидя здесь, сочиняя эти страницы и слушая телевизор и ветер — не от того что я надеюсь на прощение, а потому что кажется неправильным допускать ошибки, и по крайней мере, не попытаться сбалансировать их чем-то правильным. (Тут Тесс подумала, о победителе лотереи и мужчине сломавшим спину, но эту концепцию будет сложно выразить, когда она так устала, и в любом случае, она не была уверена, что это было уместно.) Я думала о поездке в Африку и работе с жертвами СПИДа. Я думала о поездке в Новый Орлеан и работе волонтером в приюте для бездомных или благотворительном продовольственном фонде. Я думала о поездке в Персидский Залив, для очистки птиц от нефти. Я думала о пожертвовании миллиона долларов или сколько я там получу в качестве пенсионного пособия, какой-нибудь организации, которая работает, чтобы положить конец насилию против женщин. Такое общество должно быть в Коннектикуте, возможно даже несколько. Но потом я подумала о Дорин Маркиз из Общества Вязания, и о том, что она говорит в каждой книге…

Дорин говорила, как минимум раз, в каждой книге, что убийцы всегда упускают очевидное. Можешь рассчитывать на это, дорогуша. И как только Тесс написала об искуплении, она поняла, что это будет невозможно. Поскольку Дорин была абсолютно права.

Тесс носила кепку так, чтобы не оставить волосы, которые могли быть проанализированы для ДНК. Она носила перчатки, которые никогда не снимала, даже когда вела пикап Элвина Штрелке. Еще не слишком поздно сжечь это признание в печи на кухне Лестера, поехать в значительно более хороший дом брата Элвина (дом из камней, а не из веток), сесть в свой «Экспедишн», и вернуться в Коннектикут. Она могла вернуться домой, где ждал Фриц. На первый взгляд она выглядела вне подозрения, и полиции потребуется несколько дней, чтобы добраться до нее, но они все равно сделают это. Поскольку, пока она сосредоточилась на мухах, она не замечала слона, точно также как убийцы в книгах про Общество Вязания.

У слона было имя: Бетси Нил. Симпатичная женщина с овальным лицом, разными глазами Пикассо, и облаком темных волос. Она узнала Тесс, даже получила ее автограф, но это не было решающим доводом. Решающим доводом были ушибы на ее лице (надеюсь, это не здесь произошло, сказала Нил), и факт того, что Тесс спросила об Элвине Штрелке, описывая его грузовик и опознав кольцо, когда Нил упомянула его. Как рубин, признала Тесс.

Нил посмотрит репортаж по телевизору или прочтет об этом в газете — с тремя покойниками из одной семьи, как она могла избежать этого? — и пойдет в полицию. Полиция придет к Тесс. Они конечно же проверят записи по регистрации оружия Коннектикута, и обнаружат, что Тесс принадлежал револьвер «Смит энд Вессон» 38 калибра, известный как Лимонная Выжималка. Они попросят, чтобы она предъявила его, чтобы они могли сделать пробные выстрелы из него и сравнить с пулями, найденными в этих трех жертвах. И что она скажет? Она посмотрит на них своими подбитыми глазами и скажет (голосом, все еще хриплым от удушения Лестера Штрелке), что она потеряла его? Она продолжит придерживаться этой версии даже после того, как мертвых женщин найдут в водопропускной трубе?

Тесс подняла свою заимствованную ручку и снова начала писать.

…что она говорит в каждой книге: убийцы всегда упускают очевидное. Дорин также однажды взяла лист из книги Дороти Сэйерс и оставила убийцу с заряженным оружием, сказав ему выбрать достойный выход. У меня есть оружие. Мой брат Майк — мой единственный живой близкий родственник. Он живет в Таосе, Нью-Мексико. Я полагаю, что он может унаследовать мое состояние. Это зависит от юридических последствий моих преступлений. Если он получит наследство, я надеюсь власти, которые найдут это письмо, покажут его ему, и передадут мое пожелание о том, чтобы он пожертвовал большую часть какой-нибудь благотворительной организации, которая работает с женщинами подвергнутыми сексуальному насилию. Я сожалею о Большом Водителе — Элвине Штрелке. Он не тот, кто изнасиловал меня, и Дорин уверена, что он также не насиловал и не убивал тех других женщин.

Дорин? Нет, она. Дорин не была реальной. Но Тесс слишком устала, чтобы вернуться и изменить это. И какого черта, в любом случае она почти закончила.

За Рамону и этот куска дерьма в другой комнате, я не извиняюсь. Им лучше быть мертвыми. Как впрочем, и мне.

Она сделала паузу, чтобы пролистнуть страницы и посмотреть, ничего ли она не забыла. Оказалось ничего, поэтому, она поставила свою подпись — свой заключительный автограф. Ручка высохла на последней букве, и она отложила ее в сторону.

— Есть, что добавить, Лестер? — Спросила она.

Только ветер ответил, настолько сильным порывом, что заставил небольшой дом заскрипеть на стыках и впустить потоки холодного воздуха.

Она вернулась в гостиную. Нацепила кепку ему на голову и кольцо на палец. Таким она хотела, чтобы они нашли его. На телевизоре стояла фотография в рамке. На ней Лестер и его мать стояли обнявшись. Они улыбались. Просто мальчик и его мама. Она посмотрела на нее некоторое время, затем ушла.

42

Она чувствовала, что должна вернуться к заброшенному магазину, где все это произошло и закончить свои дела там. Она могла посидеть какое-то время на заросшей травой стоянке, послушать ветер, раскачивающий старую вывеску (ТЕБЕ НРАВИТСЯ ОН, ЕМУ НРАВИШСЯ ТЫ), размышляя обо всем том, что люди думают в последние минуты жизни. В ее случае, вероятно, это будет Фриц. Она полагала, что Пэтси возьмет его, и это будет прекрасно. Коты были живучими. Они не очень заботились о том, кто кормил их, пока миска была полна.

В этот час добраться до магазина не займет много времени, но он все еще казался слишком далеким. Она слишком устала. Она решила, что сядет в старый грузовик Эла Штрелке и сделает это там. Но она не хотела забрызгивать свое мучительно написанное признание кровью, это казалось очень неправильным с учетом всего описанного в нем кровопролития, и поэтому…

Она взяла страницы из блокнота в гостиную, где работал телевизор (молодой человек, похожий на преступника, сейчас продавал робот-пылесос), и бросила их на колени Штрелке.

— Подержи их за меня, Лес, — сказала она.

— Без проблем, — ответил он. Она отметила, что часть его больных мозгов теперь сохла на его костистом голом плече. Ничего страшного.

Тесс вышла в ветреную темноту и медленно забралась за руль пикапа. Скрип петель, когда дверь захлопнулась, был странно знаком. Но нет, не так уж и странно; разве она не слышала его в магазине? Да. Она постарается сделать ему одолжение, поскольку он сделал ей одно — он заменил ей шину, поэтому, она могла поехать домой и накормить своего кота.

— Надеюсь его аккумулятор не сдохнет, — сказала она, и засмеялась.

Она приставила короткий ствол 38 калибра к своему виску, затем передумала. Выстрел вроде этого не всегда эффективен. Она хотела, чтобы ее деньги помогли женщинам, которым причинили боль, а не платить за заботу о себе, пока она будет лежать без сознания год за годом в каком-нибудь доме для людей овощей.

Рот, подойдет лучше. Надежнее.

Ствол скользнул по ее языку, и она почувствовала, как маленькая мушка вонзилась в ее нёбо.

У меня была хорошая жизнь — по крайней мере, неплохая — и хотя я совершила ужасную ошибку в конце, возможно, она не будет приводиться против меня, если будет что- то после этого.

Эх, но ночной ветер был очень мил. Такие нежные ароматы проникали через полуоткрытое боковое окно. Стыдно было так уходить, но каков выбор? Настало время уйти.

Тесс закрыла глаза, сжала палец на курке, и именно в этот момент заговорил Том. Было странно, что он мог сделать это, ибо Том был в ее машине, а та была у дома другого брата, почти в миле отсюда. Кроме того, голос, который она услышала, был совсем не тот, который она обычно использовала для Тома. И при этом он не походил на ее собственный. Это был холодный голос. И у нее… у нее было оружие во рту. Она вообще не могла говорить.

— Она никогда не была очень хорошим детективом, верно?

Она вынула ствол.

— Кто? Дорин?

Несмотря ни на что, она была потрясена.

— Кто же еще, Тесса Джин? И с чего ей быть хорошим? Она исходила от старой тебя. Не так ли?

Тесс допускала, что так.

— Дорин верит, что Большой Водитель не насиловал и не убивал тех других женщин. Разве ты не это написала?

— Это, — сказала Тесс. — Я уверена. Просто устала, вот и все. И потрясена, я полагаю.

— А также испытываешь вину.

— Да. Также испытываю вину.

— Ты считаешь, что виноватые люди принимают правильные решения?

Нет. Скорей всего нет.

— Что ты пытаешься мне сказать?

— То, что ты распутала только часть тайны. Прежде, чем ты сможешь распутать ее целиком — ты, а не некое клише находящееся во власти старых дам детективов — произойдет нечто заведомо неудачное.

— Неудачное? Это так, ты это называешь? — Издалека Тесс услышала свой собственный смех. Где-то ветер заставлял болтающийся желоб стучать по парапету. Это звучало как вывеска в заброшенном магазине.

— Прежде, чем застрелишься, — сказал новый, странный Том (он все время звучал скорее как женщина), — почему бы тебе не обдумать все? Но не здесь.

— Где же, тогда?

Том не ответил на этот вопрос, и не собирался. То, что он сказал, было:

— И возьми это гребаное признание с собой.

Тесс вышла из грузовика и вернулась в дом Лестера Штрелке. Она стояла на кухне мертвеца, размышляя. Она делала это громко, голосом Тома (который звучал скорее как ее собственный). Дорин, казалось, решила прогуляться.

— Ключ от дома Эла будет на кольце с ключом зажигания, — сказал Том, — но там есть собака. Ты же не хочешь забыть о собаке.

Нет, это было бы ошибкой. Тесс пошла к холодильнику Лестера. Немного покопавшись, она нашла упаковку гамбургеров в глубине нижней полки. Она использовала номер каталога «Дяди Генри» чтобы дважды обернуть их, затем вернулась в гостиную. Она схватила признание с колен Штрелке, делая это осторожно, хорошо понимая, что часть его, которая причинила ей боль, — часть из-за которой три человека были убиты сегодня вечером — находится прямо под страницами.

— Я взяла твои гамбургеры, но не для себя. Я делаю тебе одолжение. Они воняют так, что все равно протухнут.

— Воровка, а также убийца, — сказал Маленький Водитель своим протяжным мертвым голосом. — Как мило.

— Заткнись, Лес, — сказала она, и ушла.

43

Прежде, чем застрелишься, почему бы тебе не обдумать все?

Пока она ехала на старом пикапе по ветреной дороге обратно к дому Элвина Штрелке, она попыталась сделать это. Она начинала думать что Том, даже когда он не был с ней в машине, был лучшим детективом, чем Дорин Маркиз в свой лучший день.

— Буду краток, — сказал Том. — Если ты не думаешь, что Эл Штрелке был частью этого — и я подразумеваю большую часть — ты сумасшедшая.

— Конечно, я сумасшедшая, — ответила она. — Иначе зачем я пытаюсь убедить себя, что не ошиблась застрелив не того человека, когда я знаю что это так.

— Это говорит твоя вина, а не логика, — ответил Том. Он казался невыносимо самодовольным. — Он не был невинным ягненком, даже не паршивой овцой. Очнись, Тесса Джин. Они были не только братьями, они были партнерами.

— Деловыми партнерами.

— Братья никогда не бывают просто деловыми партнерами. Все всегда сложнее. Особенно, когда у тебя такая мать как Рамона.

Тесс свернула на гладко проложенную дорогу Эла Штрелке. Она допускала, что Том мог быть прав насчет этого. Она знала одно: Дорин и ее подруги по Обществу Вязания никогда не встречали такую женщину как Рамона Норвилл.

Свет прожектора включился. Собака начала лаять. Тесс ждала, когда свет отключится, и собака успокоится.

— Все равно я не могу знать наверняка, Том.

— Ты не можешь быть уверенной в этом, пока не посмотришь.

— Даже если он знал, он не был тем, кто изнасиловал меня.

Том замолк на мгновение. Она подумала, что он сдался. Затем он сказал:

— Когда человек поступает плохо, а другой человек знает, но не останавливает его, они в равной степени виновны.

— В глазах закона?

— А также в моих глазах. Говоришь, что только Лестер выходил на охоту, насиловал, и убивал. Я так не считаю, но вот что скажу. Если старший брат знал и ничего не сказал, это делает его заслуживающим смерти. На самом деле, я сказал бы, что пули были слишком хороши для него. Накалывание на раскаленную кочергу было бы ближе к правосудию.

Тесс устало покачала головой и коснулась пистолета на сиденье. Осталась одна пуля. Если она использует ее на собаке (и действительно, что такого в еще одном убийстве посреди друзей), ей придется поискать другое оружие, если она не хотела попробовать повеситься, или еще что-нибудь. Но у парней вроде Штрелке обычно было огнестрельное оружие. Это было прекрасной частью, как сказала бы Рамона.

— Если он знал, да. Но, если этот здоровяк не заслуживал пули в голову. Мать, да — в этом отношении, сережки были тем доказательством, в котором я нуждалась. Но здесь нет никакого доказательства.

— Неужели? — Голос Тома был настолько тихим, что Тесс едва слышала его. — Сходи посмотри.

44

Собака не лаяла, когда она поднималась по ступенькам, но она могла вообразить ее стоящей прямо за дверью, опустив голову и обнажив зубы.

— Губер? — Какого черта, это было столь же хорошее имя для загородной собаки как любое другое. — Меня зовут Тесс. У меня есть гамбургер для тебя. А также у меня есть пистолет с одной пулей. Я собираюсь сейчас открыть дверь. На твоем месте, я выбрала бы мясо. Хорошо? Договорились?

По-прежнему никакого лая. Может это свет прожектора, остановил ее. Или сочная грабительница. Тесс попробовала один ключ, затем другой. Не подходят. Эти два были, вероятно, от офиса автоперевозок. Третий повернулся в замке, и она открыла дверь прежде, чем утратила свою храбрость. Она представляла себе бульдога или ротвейлера или питбуля с красными глазами и слюной из челюсти. То, что она увидела, было терьером Джек Рассел, который смотрел на нее с надеждой, и вилял своим хвостом.

Тесс положила пистолет в карман куртки и погладила голову собаки.

— Надо же, — сказала она. — А я думала, что испугаюсь тебя.

— Не стоило, — сказал Губер. — Скажи, где Эл?

— Не спрашивай, — сказала она. — Хочешь гамбургер? Предупреждаю, он возможно, испортился.

— Дай его мне, детка, — сказал Губер.

Тесс скормила ему кусок гамбургера, затем вошла, закрыла дверь, и включила свет. Почему нет? В конце концов, здесь были только она и Губер.

Элвин Штрелке содержал дом в большей чистоте, чем его младший брат. Пол и стены были чисты, не было никаких куч каталогов «Дяди Генри», и она даже видела несколько книг на полках. Было также несколько фигурок Гуммеля, и большая обрамленная фотография Мамзиллы на стене. Тесс нашла, это наводящим на размышление, но едва ли это было положительным доказательством. Ни о чем. Будь это фотография Ричарда Видмарка в его самой известной роли Томми Удо, было бы иначе.

— Чему ты улыбаешься? — спросил Губер. — Хочешь разделить трапезу?

— Вообще то, нет, — сказала Тесс. — Где же нам начать?

— Не знаю, — сказал Губер. — Я просто собака. Как насчет еще куска этой вкусной говядины?

Тесс дала ему еще немного мяса. Губер встал на задних ногах и дважды обернулся. Тесс задавалась вопросом, сходила ли она с ума.

— Том? Есть, что сказать?

— Ты нашла свои трусы в доме другого брата, верно?

— Да, и я взяла их. Они порваны… и я никогда не стала бы носить их снова, даже если бы они не были… но они мои.

— А что еще ты нашла помимо кучки нижнего белья?

— О чем это ты?

Но Тому не нужно было говорить ей это. Вопрос не в том, что она нашла; вопрос в том, что она не нашла: не было сумки и ключей. Лестер Штрелке, скорей всего выбросил ключи в лесу. Так сама Тесс поступила бы на его месте. Сумка совсем другое дело. Она была от Кейт Спэйд, очень дорогая, а внутри была вшита полоска шелка с ее именем. Если сумки — и вещей из сумки — не было в доме Лестера, и если он не выбросил ее в лесу с ключами, где она?

— Уверен, что здесь, — сказал Том. — Давай осмотримся.

— Мясо! — выкрикнул Губер, и сделал еще один пируэт.

45

Где же ей начать?

— Да ладно тебе, — сказал Том. — Мужчины держат большинство своих тайн в одном из двух мест: кабинете или спальне. Дорин возможно не знает этого, но ты знаешь. И в этом доме нет кабинета.

Она вошла в спальню Эла Штрелке (следом за Губером), где обнаружила экстрадлинную двуспальную кровать, убранную в строгом военном стиле. Тесс заглянула под нее. Ничего. Она начала отворачиваться к шкафу, остановилась, затем повернулась опять к кровати. Она приподняла матрац. Заглянула. Через пять секунд — может десять — она произнесла одно слово бесстрастным ровным голосом.

— Джекпот.

На матрасной пружине лежали три дамские сумочки. Та, что в середине была с кремовой застежкой, которую Тесс узнает где угодно. Она открыла ее. Внутри было пусто, но несколько салфеток «Клинекс» и карандаш для бровей с изящной небольшой щеточкой для ресниц, были скрыты в верхней части. Она поискала шелковую полоску со своим именем на ней, но она исчезла. Она была тщательно оторвана, но она заметила один крошечный разрез на прекрасной итальянской коже, где стежки были распороты.

— Твоя? — спросил Том.

— Ты знаешь, что это так.

— Что насчет карандаша для бровей?

— Они продают их тысячами в аптеках по всей Амер…

— Это твой?

— Да. Это он.

— Ты абсолютно уверена?

— Я… — Тесс сглотнула. Она чувствовала что-то, но не была уверена, что именно. Облегчение? Ужас? — Я полагаю, что да. Но почему? Почему они оба?

Том не сказал. Ему и не нужно было. Дорин могла и не знать (или не хотела признавать это, если бы знала, поскольку пожилым дамам, которые следовали за ней в приключениях, не нравились странные поступки), но Тесс полагала, что знает. Поскольку Мамочка испортила их обоих. Вот, что сказал бы психиатр. Лестер был насильником; Эл был фетишистом, который участвовал опосредовано. Возможно, он даже помог с одной или обеими женщинами в трубе. Она никогда не узнает этого наверняка.

— Обыск всего дома, вероятно, затянется до рассвета, — сказал Том, — но ты можешь обыскать остальную часть этой комнаты, Тесса Джин. Он, вероятно, уничтожил все из сумочки — предположу, что кредитные карты он порезал и выбросил в реку Колвич, — но ты должна удостовериться, поскольку что-либо с твоим именем на нем приведет полицейских прямо к твоей двери. Начни со шкафа.

Тесс не нашла свои кредитные карты или что-нибудь еще принадлежащее ей в шкафу, но она действительно кое-что нашла. Это было на верхней полке. Она слезла со стула, на котором стояла и изучила это с растущей тревогой: игрушечная утка, которая, возможно, была любимой игрушкой какого-то ребенка. Одного глаза не хватало, и ее синтетический мех был спутан. В некоторых местах мех фактически отсутствовал, словно утку загладили до полусмерти.

На выцветшем желтом клюве было пятно темно-бордового цвета.

— Это — то, что я думаю? — спросил Том.

— Ох, Том, полагаю что да.

— Тела, которые ты видела в водопропускной трубе… одно из них, возможно, было телом ребенка?

Нет, среди них не был ни одного маленького. Но возможно водопропускная труба, проходящая под Стэгг-Роуд, была не единственной свалкой тел братьев Штрелке.

— Верни это на полку. Оставь это для полицейского обыска. Тебе надо удостовериться, что у него нет компьютера с информацией о тебе. Затем ты должна убираться отсюда к чертям.

Что-то холодное и влажное ткнулось носом в руку Тесс. Она почти вскрикнула. Это был Губер, глядящий на нее яркими глазами.

— Еще мяса! — сказал Губер, и Тесс дала ему немного.

— Если у Эла Штрелке есть компьютер, — сказала Тесс, — можешь быть уверена, что он защищен паролем. И мне, вероятно, не удастся взломать его наугад.

— Тогда возьми его и брось в чертову реку, когда поедешь домой. Позволь ему спать с рыбами.

Но компьютера не оказалось.

У двери Тесс скормила оставшуюся часть гамбургера Губеру. Он, вероятно, выблюет все это на коврике, но это не побеспокоит Большого Водителя.

— Ты удовлетворена, Тесса Джин? Ты удовлетворена от того, что не убила невинного мужчину? — сказал Том.

Она предположила, что должна быть, потому что самоубийство больше не походило на выбор.

— Что относительно Бетси Нил, Том? Что относительно нее?

Том не отвечал… и снова в этом не было необходимости. Поскольку, в конце концов, он был ей.

Разве не так?

Тесс не до конца была уверена в этом. И не все ли равно, до тех пор, пока она знала, что делать дальше? Что касается завтрашнего дня, это был другой день. Скарлетт О'Хара была права насчет этого.

Важнее всего было то, что полиция должна была узнать о телах в водопропускной трубе. Хотя бы потому, что где-то были друзья и родственники, которые все еще задавались вопросом. А также, потому…

— Потому что плюшевая утка говорит о том, что могли быть и другие.

Это был ее собственный голос.

И это означало что все в порядке.

46

В семь тридцать утра, менее чем после трех часов беспокойного, полного кошмаров сна, Тесс загрузила свой рабочий компьютер. Но не чтобы писать. Это было последнее, о чем она думала.

Бетси Нил была не замужем? Тесс думала что так. Она не видела обручального кольца в тот день в офисе Нил, и даже если она не заметила его, также не было никаких семейных фотографий. Единственной фотографией, которую она могла вспомнить, была обрамленная фотография Барака Обамы… и он уже был женат. Поэтому да — Бетси Нил, вероятно, развелась или не замужем. И скорей всего не включена в телефонный справочник. В этом случае, компьютерный поиск вообще не даст результатов. Тесс предположила, что могла пойти в «Качку» и найти ее там… но она не хотела возвращаться туда. Никогда.

— Зачем ты ищешь неприятности? — сказал Фриц с подоконника. — По крайней мере, проверь телефонные справочники по Колвич. И чем это пахнет от тебя? Собакой?

— Да. Это Губер.

— Предательница, — презрительно фыркнул Фриц.

Поиск вывел ей даже дюжину Нил. Одна была Нил Э. Элизабет? Был только один способ узнать.

Без колебаний, — которые почти наверняка, заставили бы утратить ее храбрость — Тесс набрала номер. Она вспотела, а сердце ее бешено билось.

Один гудок. Второй.

Вероятно, это не она. Это могла быть Эдит Нил. Эдвина Нил. Даже Эльвира Нил.

Третий гудок.

Если это номер Бетси Нил, она, вероятно, даже не там. Может она в отпуске в горах Катскилл…

Четвертый гудок.

… или живет вместе с одним из Зомби Пекарей, как насчет этого? Гитаристом. Они, наверное, поют, «Может ли Твоя Киска Уделать Собаку» вместе в душе после того, как они…

Трубку сняли, и Тесс сразу же узнала голос на том конце.

— Привет, вы позвонили Бетси, но я не могу сейчас подойти к телефону. Сейчас раздастся звуковой сигнал, и вы знаете, что делать, когда услышите его. Всего доброго.

У меня были плохой день, спасибо, а прошлая ночь была даже ху…

Звуковой сигнал раздался, и Тесс услышала себя, прежде чем осознала что говорит.

— Привет, мисс Нил, это звонит Тесса Джин — Уиллоу-Гроув? Мы познакомились в «Качке». Вы вернули мне, мой «ТомТом», а я подписала автограф для вашей бабушки. Вы видели, насколько я была загримирована, и я сказала вам неправду. Это был не мой приятель, мисс Нил. — Тесс начала говорить быстрее, опасаясь, что запись сообщения закончится прежде, чем она закончит… и она обнаружила, что ужасно хотела закончить. — Я была изнасилована, и это было ужасно, но потом я попыталась все исправить и… я… я должна поговорить с вами об этом потому что…

Раздался щелчок на линии, а затем голос самой Бетси Нил раздался в ухе Тесс.

— Начните сначала, — сказала она, — но не торопитесь. Я только что проснулась, и все еще спросонок.

47

Они встретились на обед в городском парке Колвич. Они сели на скамье около эстрады. Тесс думала, что не голодна, но Бетси Нил заказала ей сэндвич, и Тесс осознала, что ест его большими укусами, которые заставили ее думать о Губере жадно поедающим гамбургер Лестера Штрелке.

— Начните сначала, — сказала Бетси. Она была спокойна, подумала Тесс, так странно. — Начните сначала и расскажите мне все.

Тесс начала с приглашения от «Букс энд Браун Беггерс». Бетси Нил почти не говорила, лишь изредка вставляла «Угу» или «Хорошо» давая Тесс понять, что она все еще следит за историей. Рассказ всего этого вызвал жажду. К счастью, Бетси принесла две банки содовой «Доктор Браун». Тесс взяла одну и жадно выпила ее.

Когда она закончила, полдень уже закончился. Несколько человек, которые пришли в парк, чтобы съесть свои обеды, ушли. Были две женщины, гуляющие с младенцами в колясках, но они были достаточно далеко.

— Позвольте мне спросить прямо, — сказала Бетси Нил. — Вы собиралась убить себя, а затем некий призрачный голос сказал вам вернуться в дом Элвина Штрелке, вместо этого.

— Да, — ответила Тесс. — Где я нашла свою сумку. И утенка с кровью на нем.

— Свои трусики вы нашли в доме младшего брата.

— Маленького Водителя, да. Они в моей машине. И сумка. Хотите взглянуть на них?

— Нет. А пистолет?

— Он тоже в машине. С одной пулей, оставшейся в нем. — Она с любопытством смотрела на Нил, думая: девочка с глазами Пикассо. — Разве вы не боитесь меня? Вы последнее связующее звено. Единственное, я полагаю.

— Мы находимся в общественном парке, Тесс. Кроме того, у меня есть признание на автоответчике дома.

Тесс моргнула. Кое о чем она не подумала.

— Даже если вам каким-то образом удастся убить меня, чтобы те две молодые матери, не заметили…

— Я не собираюсь убивать кого-то еще. Здесь или где-то еще.

— Рада слышать. Поскольку, даже если вы позаботитесь обо мне и записи на моем автоответчике, рано или поздно кто-нибудь найдет таксиста, который подвез вас к «Качке» в субботу утром. И когда полиция доберется до вас, они обнаружат вас с обилием компрометирующих синяков.

— Да, — сказала Тесс, касаясь худшего из них. — Это правда. Так что теперь?

— С одной стороны, я думаю, что было бы разумным для вас, оставаться вне поля зрения как можно дольше, пока ваше симпатичное личико не заживет.

— Думаю, что тут я подстраховалась, — сказала Тесс, и рассказала Бетси историю, которую выдумала для Пэтси Макклэйн.

— Это очень хорошо.

— Мисс Нил… Бетси… ты веришь мне?

— Да, — сказала она, чуть рассеянно. — Теперь послушай. Слушаешь?

Тесс кивнула.

— Мы — пара женщин, на небольшом пикнике в парке, и это прекрасно. Но после сегодняшнего дня, мы не больше не увидимся. Верно?

— Как скажешь, — сказала Тесс. Ее мозг чувствовал себя, как челюсть после того, как дантист вколол в нее здоровую дозу Новокаина.

— Я уже сказала. И тебе нужна другая история, продуманная и подготовленная, на случай если полицейские поговорят с водителем лимузина, который отвез тебя домой…

— Мануэль. Его звали Мануэль.

— …или таксистом, который подвез тебя к «Качку» в субботу утром. Не думаю, что кто- нибудь найдет связь между тобой и Штрелке, пока не обнаружат ни одно из твоих удостоверений личности, но когда история всплывет, это станет важной новостью, и мы не можем допустить, что расследование не затронет тебя. — Она склонилась вперед и ткнула Тесс над левой грудью. — Я рассчитываю на тебя, и хочу убедиться, что это никогда не затронет меня. Поскольку я не заслуживаю этого.

Нет. Она абсолютно не заслуживала.

— Какую историю ты можешь рассказать полицейским, милочка? Что-нибудь хорошее и без меня. Давай же, ты писательница.

Тесс думала в течение целой минуты. Бетси не мешала ей.

— Я скажу, что Рамона Норвилл рассказала мне о коротком пути по Стэгг-Роуд после моего выступления — что является правдой — и что я увидела «Качку», когда проезжала мимо. Я скажу, что остановилась перекусить через несколько миль по дороге, затем решила вернуться и немного выпить. Послушать группу.

— Хорошо. Она называется…

— Я знаю, как она называется, — сказала Тесс. Возможно, Новокаин отпустил. — Я скажу, что встретила каких-то парней, изрядно выпила, и решила, что слишком пьяна, чтобы вести самой. Тебя в этой истории нет, поскольку ты не работаешь ночью. Я могу также сказать…

— Неважно, этого достаточно. Ты довольно хорошо сочиняешь. Только излишне не приукрашивай.

— Не буду, — сказала Тесс. — И эту историю, мне возможно никогда не придется рассказывать. Как только они найдут Штрелке и их жертвы, они будут искать убийцу, совсем не похожего на маленькую леди пишущую книги вроде меня.

Бетси Нил улыбнулась.

— Маленькая пишущая книгу леди, как же. Ты больная сучка. — Затем она увидела тревогу на лице Тесс. — Что? Что еще?

— Они смогут связать женщин в трубе со Штрелке, так ведь? По крайней мере с Лестером?

— Он заменил шину прежде, чем изнасиловал тебя?

— Нет. Боже, нет. Его сперма была все еще на моих бедрах, когда я возвращалась домой. И во мне. — Она задрожала.

— Тогда он не предохранялся и с остальными. Много доказательств. Они сопоставят их вместе. Пока эти парни разбираются с твоим удостоверением личности, ты должна быть дома в безопасности. И нет смысла беспокоиться о том, что ты не можешь контролировать, не так ли?

— Нет.

— Что касается тебя… ты же не планируешь пойти домой и резать запястья в ванне, верно? Или использовать последнюю пулю?

— Нет. — Тесс вспомнила, как пахнул сладкий ночной воздух, когда она сидела в грузовике с коротким дулом Лимонной Выжималки в своем рту. — Нет, я в порядке.

— Тогда настало время тебе уходить. Я посижу здесь еще немного.

Тесс начала вставать со скамьи, затем опять села.

— Я должна кое-что узнать. Ты делаешь себя соучастником. Почему ты делаешь это для женщины, которую ты даже не знаешь? Для женщины, с которой ты встречалась лишь единожды?

— Ты поверишь, если скажу, что моя бабушка любит твои книги и будет очень разочарована, если ты попадешь в тюрьму за тройное убийство?

— Нисколько, — сказала Тесс.

Мгновение Бетси ничего не говорила. Она взяла свою банку, затем снова поставила ее.

— Многих женщин насилуют, так? Я имею в виду, ты не уникальна в этом отношении, верно?

Нет, Тесс знала, что не была уникальна в этом отношении, но это знание, не делало боль и позор меньше. Не помогут они и с ее нервами, пока она будет ждать результатов теста на СПИД, который она скоро сделает.

Бетси улыбнулась. В этом не было ничего радостного. Или приятного.

— Женщин во всем мире насилуют, пока мы говорим. А также, девочек. У некоторых, несомненно, есть любимые мягкие игрушки. Некоторые из них убиты, а некоторые выжили. Из оставшихся в живых, сколько как ты думаешь, сообщают о том, что с ними произошло?

Тесс покачала головой.

— Я тоже не знаю, — сказала Бетси, — но я знаю, что Национальный Обзор жертв уголовных преступлений утверждает, поскольку я прогуглила это. Шестьдесят процентов изнасилований остаются незарегистрированными, согласно им. Каждое третье из пяти. Я думаю, что это возможно занижено, но кто может сказать наверняка? За пределами математических классов трудно доказать отрицание. Невозможно, в действительности.

— Кто тебя изнасиловал? — спросила Тесс.

— Мой отчим. Мне было двенадцать лет. Он держал столовый нож у моего лица, пока делал это. Я держалась, — я была напугана — но нож соскользнул, когда он кончал. Наверное, не нарочно, но кто знает?

Бетси потянула вниз нижнее веко своего левого глаза левой рукой. Правую она сложила лодочкой под ним, и стеклянный глаз, аккуратно скатился в ладонь. Пустая глазница была слегка красной и приподнятой, словно взирала на мир с удивлением.

— Боль была… хорошо, невозможно описать боль подобную этой, только не словами. Это походило на конец света для меня. Также, была кровь. Много. Моя мать отвела меня к доктору. Она сказала, что я должна сказать ему, что бежала в носках и поскользнулась на кухонном линолеуме, потому что она только что протерла его. Что я упала вперед и ударилась глазом об угол кухонного стола. Она сказала, что доктор захочет поговорить со мной наедине, и она рассчитывала на меня. «Я знаю, что он сделал ужасную вещь с тобой», сказала она, «но если люди узнают, то они обвинят меня. Пожалуйста, детка, сделай это для меня, и я прослежу, чтобы ничего плохого никогда не произошло с тобой вновь». Так я и сделала.

— И это повторилось?

— Еще три или четыре раза. И я всегда терпела, потому что у меня остался лишь один глаз, чтобы жертвовать им. Слушай, мы закончили или нет?

Тесс двинулась, чтобы обнять ее, но Бетси отпрянула — как вампир, который увидел распятие, подумала Тесс.

— Не делай этого, — сказала Бетси.

— Но…

— Знаю, знаю, огромное спасибо, солидарность, дружба навеки, и тому подобное. Мне не нравится обниматься, вот и все. Мы закончили, или нет?

— Закончили.

— Тогда иди. И я выбросила бы этот твой пистолет в реку по дороге домой. Ты сожгла признание?

— Да. Будь уверена.

Бетси кивнула.

— А я сотру сообщение, которое ты оставила на моем автоответчике.

Тесс пошла прочь. Она оглянулась лишь раз. Бетси Нил все еще сидела на скамье. Она вставила свой глаз обратно.

48

В своем «Экспедишн» Тесс поняла, что чрезвычайно хорошей идеей было удалить несколько последних поездок из GPS. Она нажала кнопку «питание», и экран засветился. Том произнес:

— Привет, Тесс. Вижу, нам предстоит путешествие.

Тесс закончила делать свои удаления, затем выключила GPS. Никаких путешествий, не сейчас; она просто собирается домой. И она подумала, что могла найти путь самостоятельно.

Справедливое Увеличение

Стритер увидел только знак, поскольку должен был подъехать к обочине и проблеваться. Теперь его часто рвало, и было очень небольшое предупреждение — иногда подташнивало, иногда появлялся привкус во рту, а иногда вообще ничего; просто оп! и появляется, привет — как дела. Это делало вождение опасным занятием, но все же теперь он много ездил, отчасти от того что будет не в состоянии к концу осени и отчасти, потому что у него было много о чем подумать. Ему всегда лучше думалось за рулем.

Он выехал на Расширение Харрис-Авеню, широкую автостраду, которая проходила в двух милях от окружного аэропорта Дерри и сопутствующих фирм: в основном мотелей и складов. Расширение было забито движением днем, потому что соединяло западную и восточную стороны Дерри, равно как и, обслуживая аэропорт, но вечером оно было почти пустым. Стритер остановился на велосипедной дорожке, схватил один из своих пакетов для рвоты из кучи валяющихся на пассажирском сидении, опустил в него лицо, и начал блевать. Обед выглядел на ура. Или выглядел бы, открой он свои глаза. Но он не открыл. После того как видел одну блевотину, ты видел их все.

Когда началась фаза рвоты, боли не было. Доктор Хендерсон предупредил его, что это изменится, и за прошлую неделю, это произошло. Пока еще не мучительная боль; только резкая боль из желудка в горло, как изжога. Она появилась, затем утихла. Но станет хуже. Доктор Хендерсон сказал ему и это.

Он поднял голову от пакета, открыл бардачок, достал нить для зубов, и вычистил свой обед прежде, чем запах распространился по машине. Он посмотрел направо и увидел стоящий поблизости мусорный бак с веселой вислоухой собакой сбоку и написанным по трафарету сообщением, «ПАРНЯГИ ДЕРРИ ГОВОРЯТ: Бросай Мусор Сюда!»

Стритер вышел, подошел к баку парняг, и избавился от последних выделений своего слабеющего тела. Летнее солнце, покраснев, садилось над плоской (и в настоящее время пустынной) площадью аэропорта, и тень, прикрепленная к его пяткам, была длинной и нелепо тонкой. Словно это было его тело через четыре месяца, уже полностью разрушенное раком, который скоро сожрет его живьем.

Он вернулся к своей машине и увидел вывеску через дорогу. Вначале, — вероятно, потому что его глаза все еще слезились — он решил, что на ней написано Увеличение Волос. Затем он моргнул и увидел, что на самом деле это Справедливое[1] Увеличение. Под этим, мелкими буквами: справедливая цена.

Справедливое увеличение, справедливая цена. Это хорошо звучало, и почти имело смысл.

На противоположной стороне Расширения, был участок посыпанный гравием, перед изгородью из проволочной сетки, отмечающей собственность окружного аэропорта. Множество людей расставляют там придорожные стенды в течение часов пик, поскольку для клиентов была возможность остановиться без аварийной ситуации (если вы были быстры и помнили об использовании поворотников). Стритер прожил всю свою жизнь в маленьком городке Мэн штата Дерри, и за эти годы он видел людей, продающих там свежие листы папоротника весной, свежие ягоды и вареную кукурузу в початках летом, и омары почти круглый год. В дождливый сезон сумасшедший старый парень, известный, как Снежный человек занимал это место, продавая отрытые безделушки, которые были потеряны зимой и найдены под тающим снегом. Много лет назад Стритер купил красивую тряпичную куклу у этого человека, собираясь отдать ее своей дочери Мей, которой было тогда два или три года. Он совершил ошибку, рассказав Джанет, что он получил ее от Снежного человека, и она заставила его выбросить ее.

— Ты думаешь, что мы сможем прокипятить тряпичную куклу, чтобы убить микробов? — спросила она. — Порой я поражаюсь, как умный человек может быть настолько глупым.

Ну, раку безразлично, когда он добирался до мозга. Умный или глупый, он был готов, оставить игры и раскрыться.

Карточный стол был разложен там, где Снежный человек когда-то выставлял свои товары. Пухлый человек, сидящий за ним, был защищен от красных лучей садящегося солнца большим желтым зонтиком, который был поднят под углом.

Стритер минуту постоял перед своей машиной, едва не сев (пухлый человек не замечал его, очевидно, он смотрел небольшой портативный телевизор), а затем любопытство взяло над ним верх. Он проверил присутствие машин на дороге, но ни одну не увидел — расширение было предсказуемо пустынно в этот час, все жители окрестности, ужинали дома и считали их незлокачественное состояние само собой разумеющимся — и пересек четыре пустые полосы. Его тощая тень, Призрак Грядущего Стритера, тянулась позади него.

Пухлый мужичек поднял голову.

— Привет, — сказал он. Прежде, чем выключил телевизор, у Стритера было время увидеть, что парень смотрел «Инсайд Эдишн». — Как вечерок?

— Ну, не знаю как у вас, но у меня бывал и получше, — сказал Стритер. — Немного поздновато, для торговли, верно? Тут очень небольшое движение после часа пик. Это же задняя сторона аэропорта. Ничего, кроме доставки грузов. Пассажиры выходят на Витчем-стрит.

— Ага, — сказал пухлый мужичек, — но, к сожалению, расценки зон на оживленной стороне аэропорта идут вразрез с малым придорожным бизнесом вроде моего. — Он покачал головой из-за несправедливости мира. — Я собирался закрыться и пойти домой в семь, но у меня было предчувствие, что еще один клиент может зайти.

Стритер посмотрел на стол, не увидел товаров для продажи (кроме телевизора), и улыбнулся.

— На самом деле, я не могу быть клиентом, мистер…?

— Джордж Эльвид, — сказал пухлый мужичек, поднимаясь и протягивая такую же пухлую руку.

Стритер пожал ее.

— Дэйв Стритер. И я действительно не могу быть клиентом, потому что понятия не имею, что вы продаете. Сначала я решил, что на вывеске написано увеличение волос.

— Вы хотите нарастить волосы? — Спросил Эльвид, критически осматривая его. — Я спрашиваю, поскольку ваши, кажется, редеют.

— И скоро исчезнут, — сказал Стритер. — Я на химиотерапии.

— Подумать только. Извините.

— Спасибо. Хотя, что, по сути, химиотерапия может… — Он пожал плечами и поразился, как легко было сказать это незнакомцу. Он не сказал даже своим детям, хотя Джанет конечно знала.

— Мало шансов? — Спросил Эльвид. В его голосе было простое сочувствие — не больше и не меньше — и Стритер почувствовал, как его глаза наполняются слезами. Плакать перед Джанет ужасно смущало его, и он делал это только дважды. Здесь, с этим незнакомцем, это казалось нормальным. Тем не менее, он достал свой носовой платок из заднего кармана и вытер им глаза. Маленький самолет шел на посадку. Силуэт на фоне красного солнца, был похож на движущееся распятие.

— Из того что я слышал, никаких шансов, — сказал Стритер. — Поэтому, мне кажется, что химиотерапия просто… я не знаю…

— Стандартная процедура для больных?

Стритер засмеялся.

— Вот именно.

— Возможно, вам стоит рассмотреть покупку сильнейших болеутоляющих. Или, вы можете заключить небольшую сделку со мной.

— Как я начал говорить, я не могу быть клиентом, пока не узнаю, что вы продаете.

— О ну, большинство людей называют это средством от всех болезней, — сказал Эльвид, улыбаясь и подпрыгивая на пятках ног позади стола. Стритер отметил с некоторым обаянием, что, хотя Джордж Эльвид был пухл, его тень была столь же тонкой и больной на вид как его собственная. Он предположил, что все тени начали выглядеть больными, когда приближался закат, особенно в августе, когда конец дня был длинным и вялым и, так или иначе, не совсем приятным.

— Я не вижу пузырьков, — сказал Стритер.

Эльвид сцепил пальцы на столе и склонился над ними, выглядя внезапно деловым.

— Я продаю увеличения, — сказал он.

— Которые дали имя конкретно этой дороге.

— Никогда так не думал об этом, но полагаю, вы правы. Хотя порой сигара это только дым, а совпадение это только совпадение. Все хотят что-то увеличить, мистер Стритер. Будь вы молодой женщиной с любовью к покупкам, я предложил бы вам увеличение кредита. Будь вы мужчиной с маленьким членом — генетика бывает так жестока — я предложил бы вам увеличение члена.

Стритер был поражен и удивлен его откровенностью. В первый раз за месяц — с момента диагноза — он забыл, что страдал от агрессивной и чрезвычайно стремительной формы рака.

— Вы шутите.

— О, я великий шутник, но я никогда не шучу насчет бизнеса. В свое время я продал десятки увеличений члена, и был некоторое время известен в Аризоне как Эль Пене Гранде. Я не совсем честен, но к счастью для меня, я никогда не требую и ни ожидаю, что вы поверите этому. Низкие мужчины часто хотят увеличение роста. Если бы вы действительно хотели больше волос, мистер Стритер, то я был бы счастлив продать вам увеличение волос.

— Может человек с большим носом — ну знаете, как Джимми Дурэйнт — получить меньший?

Эльвид покачал головой, улыбаясь.

— Теперь вы шутите. Ответ нет. Если вы нуждаетесь в уменьшение, вам стоит пойти куда-нибудь еще. Я специализируюсь только на увеличениях, очень американском продукте. Я продавал увеличение любви, иногда называемые микстурами, страдающим от безответной любви, увеличения кредита нуждающимся в деньгах при такой экономической ситуации, увеличение времени тем, кого поджимал крайний срок, и однажды увеличение зрения, человеку, который хотел стать пилотом Воздушных сил и знал, что не мог пройти тест на зрение.

Стритер усмехался, весело проводя время. Он сказал бы, что веселое времяпровождение было теперь недоступно ему, но жизнь была полна неожиданностей.

Эльвид тоже усмехался, словно они разделяли превосходную шутку.

— А однажды, — сказал он, — я успешно сделал увеличение реалистичности для живописца — очень талантливого человека, — который потихоньку впадал в параноидальную шизофрению. Это было дорого.

— Сколько? Если не секрет?

— Одна из его картин, которая теперь украшает мой дом. Вы узнали бы имя; известный в итальянском Ренессансе. Вы, наверное, изучали его, если проходили курс искусствоведения в колледже.

Стритер продолжал усмехаться, но сделал шаг назад, просто на всякий случай. Он смирился с фактом того, что умрет, но это не означало, что он хотел сделать это сегодня, от рук вероятного беглеца из «Джунипер Хилл», психушки для душевнобольных преступников в Огасте.

— Так, о чем мы говорим? Что, вы вроде… я не знаю… бессмертного?

— Очень долгоживущий, определенно, — сказал Эльвид. — Что подводит нам к тому, что я могу сделать для вас, как мне кажется. Вы, вероятно, хотели бы увеличение жизни.

— Полагаю, оно невозможно? — Спросил Стритер. Мысленно он вычислял расстояние до своей машины, и время, которое ему потребуется, чтобы оказаться там.

— Конечно, возможно… за определенную плату.

Стритер, который играл в «Скраббл» в свое время, уже представил буквы имени Эльвида на игровом поле и перестроил их.

— Деньги? Или мы говорим о моей душе?

Эльвид махнул рукой и сопроводил жест плутоватым закатыванием глаз.

— Я, как говорится, не узнал бы душу, укуси она меня за ягодицы. Нет, ответ, как всегда, деньги. Пятнадцати процентов от вашего дохода за следующие пятнадцать лет должно хватить. Можете назвать это, агентским вознаграждением.

— Это продолжительность моего увеличения? — Стритер рассматривал идею пятнадцати лет с задумчивой жадностью. Они казались очень долгими, особенно когда он сопоставил это с тем, что фактически предстояло в будущем: шесть месяцев рвоты, нарастающая боль, кома, смерть. Плюс некролог, который, несомненно, включал бы фразу «После долгого и храброго сражения с раком». И тому подобное, как говорят в сериале «Сайнфелд».

Эльвид развел руками, в известном жесте, кто знает.

— Может двадцать. Нельзя сказать наверняка; это не аэрокосмические исследования. Но если вы ожидаете бессмертия, забудьте об этом. Все, что я продаю, является справедливым увеличением. Лучшее, что я могу сделать.

— Мне подходит, — сказал Стритер. Парень поднял ему настроение, и если он нуждался в человеке способным подыграть ему, Стритер был готов услужить. До известной степени, конечно. Все еще улыбаясь, он протянул свою руку через карточный стол.

— Пятнадцать процентов, пятнадцать лет. Хотя должен сказать вам, что пятнадцать процентов от зарплаты помощника управляющего банком точно не позволят вам сесть за руль «Роллс-Ройса». «Гео», возможно, но…

— Это не совсем все, — сказал Эльвид.

— Конечно, нет, — сказал Стритер. Он вздохнул и убрал свою руку. — Мистер Эльвид, был очень рад пообщаться, вы развлекли меня сегодня вечером, что я считал невозможным, и надеюсь, что вы получите помощь со своими умственными проб…

— Замолчи, глупец, — сказал Эльвид, и хотя он все еще усмехался, в этом теперь не было ничего приятного. Он вдруг показался более высоким — по крайней мере, сантиметров на семь выше — и не таким уж пухлым.

Это из-за света, подумал Стритер. Закатный свет хитер. А неприятный запах, который он внезапно заметил, был, вероятно, просто сожженным авиационным топливом, принесенный к этому небольшому посыпанному гравием участку перед изгородью блуждающим порывом ветра. Все это имело смысл… но он замолчал согласно указанию.

— Почему мужчина или женщина нуждаются в увеличениях? Вы когда-нибудь спрашивали себя об этом?

— Конечно, спрашивал, — сказал Стритер слегка резко. — Я работаю в банке, мистер Эльвид, Сберегательном банке Дерри. Люди постоянно просят у меня увеличение кредита.

— Тогда вы знаете, что люди нуждаются в увеличение, чтобы компенсировать недостатки — маленький кредит, маленький член, близорукость, и так далее.

— Да, это мир коротышек, — сказал Стритер.

— Именно так. Но даже у вещей не из этого мира есть вес. Негативный вес, самый худший. Вес, поднявшийся от вас, должен попасть куда-то в другое место. Это простая физика. Экстрасенсорная физика, можно сказать.

Стритер изучал Эльвида с обаянием. То мгновенное впечатление, что он был более высоким (и что было слишком много зубов в его улыбке) прошло. Это было просто коротышка, пухлый парень, у которого, вероятно, была зеленая амбулаторная карта в бумажнике — если не из «Джунипер Хилл», то из клиники «Акадия» в Бангоре. Если у него был бумажник. У него, конечно, была чрезвычайно развита бредовая география, и это делало его захватывающим исследованием.

— Могу я перейти к самой сути, мистер Стритер?

— Пожалуйста.

— Вы должны передать вес. В двух словах вы должны сделать грязное кому-то еще, если грязь должна быть снята с вас.

— Понятно. И он понимал. Эльвид вернулся к проповеди, и проповедь была классической.

— Но это не может быть любой. Старую анонимную жертву пробовали, и она не работает. Это должен быть кто-то, кого вы ненавидите. Есть ли кто-то, кого вы ненавидите, мистер Стритер?

— Я не слишком люблю Ким Чен Ира, — сказал Стритер. — И я думаю, что тюрьма слишком хороша для злых ублюдков, которые взорвали эсминец «Коул», но не думаю, что они ког…

— Будьте серьезны или убирайтесь прочь, — сказал Эльвид, и снова он показался выше. Стритер задавался вопросом, могло ли это быть каким-то особым побочным эффектом от лекарств, которые он принимал.

— Если вы имеете в виду в моей личной жизни, то я никого не ненавижу. Есть люди, которых я не люблю. Соседка Миссис Денброу выкидывает свой мусор в баки без крышек, и если подует ветер, вонь разносится по всему моему…

— Могу неверно процитировать покойного Дино Мартино, мистер Стритер, все ненавидят кого-то когда-то.

— Уилл Роджерс сказал…

— Он был вращающим веревку выдумщиком, который надевал свою шляпу низко на глаза, словно маленький ребенок, играющий в ковбоя. К тому же, если вы действительно никого не ненавидите, мы не сможем заключить сделку.

Стритер задумался. Он посмотрел вниз на свои ботинки и заговорил слабым голосом, в котором едва признал свой собственный.

— Я полагаю, что ненавижу Тома Гудхью.

— Кто он в вашей жизни?

Стритер вздохнул.

— Мой лучший друг с начальной школы.

Возникла минута молчания прежде, чем Эльвид начал реветь от смеха. Он обошел свой карточный стола, хлопнул Стритера по спине (рукой, в которой чувствовался холод, и пальцы которой были длинными и тонкими, а не короткими и пухлыми), затем шагнул назад к своему складному стулу. Он рухнул на него, все еще фыркая и хохоча. Его лицо было красным, и слезы текущие по его лицу, также выглядели красно-кровавыми, в свете заката.

— Ваш лучший… начиная с начальной… ух, это…

Эльвид больше не мог контролировать себя. Он стал смеяться и истошно ржать, его пузо содрогалось, а его подбородок (странно острый для такого полного лица) кивал и падал на фоне чистого (но потемневшего) летнего неба. Наконец он вернул над собой контроль. Стритер думал предложить свой носовой платок, но решил, что не хотел, чтобы он касался кожи продавца увеличений.

— Это превосходно, мистер Стритер, — сказал он. — Мы можем заключить сделку.

— Надо же, здорово, — сказал Стритер, делая еще шаг назад. — Я уже наслаждаюсь своими дополнительными пятнадцатью годами. Но я припарковался на велосипедной дорожке, а это нарушение правил. Я могу получить штраф.

— Я бы не волновался об этом, — сказал Эльвид. — Как вы, должно быть, заметили, ни проезжало ни одной гражданской машины, с того момента как мы начали торговаться, не говоря уже о полицейских Дерри. Транспорт никогда не мешает, когда я приступаю к серьезной сделке с серьезно настроенным мужчиной или женщиной; я слежу за этим.

Стритер тревожно оглянулся. Это правда. Он слышал движение транспорта на Витчем-стрит, которая выходила на Апмайл-Хилл, а здесь, Дерри был совершенно пуст. Конечно, напомнил он себе, транспорта здесь всегда мало, когда рабочий день окончен.

Но отсутствовать? Абсолютно отсутствовать? Можно ожидать этого в полночь, но не в семь тридцать вечера.

— Расскажите мне, почему вы ненавидите своего лучшего друга, — попросил Эльвид.

Стритер снова напомнил себе, что этот человек сумасшедший. Чему-либо вымышленному Эльвид не поверит. Это была идея освобождения.

— Том лучше выглядел, когда мы были детьми, и он намного лучше выглядит сейчас. Он преуспел в трех видах спорта; единственный в котором я более-менее хорош, мини гольф.

— Не думаю, что у них есть команда поддержки для подобного, — сказал Эльвид.

Стритер мрачно улыбнулся, воодушевившись своей темой.

— Том достаточно умен, но он ленился во время обучения в колледже Дерри. Он не желал учиться в колледже. Но когда его оценки упали настолько, что подвергли риску его участие в спорте, он запаниковал. И кто тогда получил звонок?

— Вы! — Выкрикнул Эльвид. — Закоренелый мистер Ответственность! Обучали его, верно? Может даже написали несколько работ, а? Удостоверившись в том, что слова написаны с орфографическими ошибками Тома, учителя же привыкли к его ошибкам в словах?

— Виновен по всем пунктам. На самом деле, когда мы стали старше — в год, когда Том получил, спортивную награду штата Мэн — я был в действительности двумя студентами: Дэйвом Стритером и Томом Гудхью.

— Жестоко.

— Знаете, что более жестоко? У меня была подруга. Красивая девушка по имени Норма Виттен. Темно-каштановые волосы и глаза, безупречная кожа, красивые скулы…

— Сиськи, которые еще не обвисли…

— Безусловно. Но, кроме сексуальности…

— Но вы никогда не забывали об этом…

— …я любил эту девушку. Знаете, что сделал Том?

— Украл ее у вас! — Сказал Эльвид с негодованием.

— Верно. Они пришли ко мне вдвоем, понимаете. Чистосердечно признались в этом.

— Благородно!

— Утверждали, что они ничего не могут поделать.

— Утверждали, что они были влюблены, ВЛЮ-БЛЕ-НЫ.

— Да. Сила природы. Эта вещь сильнее их обоих. И так далее.

— Дайте угадаю. Он обрюхатил ее.

— Так и было. — Стритер снова посмотрел на свои ботинки, вспомнив одну юбку, которую носила Норма, когда была на втором или третьем курсе. Она была с вырезом, только чтобы демонстрировать мелькающее нижнее белье под ней. Это было почти тридцать лет назад, но иногда он все еще вызвал этот образ в голове, когда они с Джанет занимались сексом. У него никогда не было физической близости с Нормой — по крайней мере, до секса не доходило; она не позволяла. Хотя она весьма охотно спустила свои трусики для Тома Гудхью. Вероятно, в первый раз он спросил ее.

— И бросил ее беременной.

— Нет. — Стритер вздохнул. — Он женился на ней.

— А затем развелся с ней! Возможно после того как побил глупышку?

— Еще хуже. Они все еще женаты. Три ребенка. Когда вижу, их гуляющими в парке Бэсси, они обычно держатся за руки.

— Это самая ужасная вещь, которую я когда-либо слышал. Мало что может ухудшить это. Если только… — Эльвид пристально посмотрел на Стритера из-под густых бровей. — Если только вы не из тех, кто застыл в айсберге брака без любви.

— Вовсе нет, — сказал Стритер, удивленный этой идеей. — Я очень люблю Джанет, и она любит меня. То, как она поддерживает меня во время рака, просто экстраординарно. Если есть во вселенной такая вещь как гармония, то мы с Томом оказались с правильными партнерами. Абсолютно. Но…

— Но? — Эльвид смотрел на него с восторженным ожиданием.

Стритер ощутил, как его ногти впились в ладони. Вместо ослабления, он надавил сильнее. Давил, пока не почувствовал струйки крови.

— Но, черт возьми, он украл ее! — Это грызло его в течение многих лет, и он почувствовал себя лучше, выкрикнув это вслух.

— Действительно украл, и мы никогда не перестаем желать того, что мы хотим, хорошо ли это для нас или нет. Разве вы не согласны, мистер Стритер?

Стритер не ответил. Он тяжело дышал, как человек, который только что пронесся пятьдесят ярдов или участвовал в уличной драке. Резкие небольшие цветные круги появились на его прежде бледных щеках.

— И это все? — Эльвид говорил тоном доброжелательного приходского священника.

— Нет.

— Тогда, рассказывайте все. Опустошите этот нарыв.

— Он миллионер. Он не должен быть, но он является им. В конце восьмидесятых — вскоре после наводнения, которое чуть не уничтожило этот город — он создал мусорную компанию…, только назвал ее «Уничтожение и Переработка Отходов Дерри». Неплохое название, между прочим.

— Хуже помойки.

— Он пришел ко мне для получения кредита, и хотя предложение показалось шатким всем в банке, я протолкнул его. Знаете, почему я протолкнул его, Эльвид?

— Конечно! Поскольку он ваш друг!

— Попробуйте еще раз.

— Поскольку вы подумали, что он потерпит крах и прогорит.

— Верно. Он вкладывал все свои сбережения в четыре мусоровоза, и закладывал свой дом, чтобы выкупить участок земли за окраиной Ньюпорта. Для закапывания мусора. Подобные вещи в Нью-Джерси принадлежат гангстерам, чтобы отмывать свои деньги от наркотиков и проституток и использовать в качестве свалки для тел. Я подумал, что это безумие, и не мог дождаться, чтобы выдать кредит. Он все еще любит меня как брата за это. Постоянно рассказывает людям, как я противостоял банку и поставил свою работу на карту. «Дэйв поддержал меня, прям как в старших классах», говорит он. Знаете, как теперь дети в городе называют его свалку мусора?

— Расскажите!

— Гора Трэшмор! Она огромна! Я не удивлюсь, если она радиоактивна! Она покрыта дерном, но там повсюду знаки «Не входить», и скорей всего под этой хорошей зеленой травкой Манхэттенские Крысы! Вероятно, они тоже радиоактивны!

Он остановился, понимая, что звучит нелепо, но, не тревожась об этом. Эльвид был невменяем, но — сюрприз! Стритер, оказался также невменяем! По крайней мере, в отношении своего старого друга. К тому же…

Истинная причина в раке, подумал Стритер.

— Итак, давайте резюмировать. — Эльвид начал загибать свои пальцы, которые были совсем не длинными, а такими же короткими, пухлыми, и безобидными как остальная его часть. — Том Гудхью выглядел лучше, чем вы, даже когда вы были детьми. Он был наделен спортивными навыками, о которых вы могли только мечтать. Девушка, которая держала свои гладкие белые бедра сжатыми на заднем сидении вашей машины, раскрыла их для Тома. Он женился на ней. Они все еще влюблены. Полагаю, дети в порядке?

— Здоровые и красивые! — Со злостью выпалил Стритер. — Один в браке, один в колледже и один в средней школе! Этот еще и капитан футбольной команды! Весь в своего гребанного отца!

— В точку. И — как вишня в шоколадном мороженом — он богат, а вам одни шишки по жизни за зарплату в шестьдесят тысяч в год.

— Я получил премию за то, что оформил ему кредит, — Пробормотал Стритер. — За то, что проявил дальновидность.

— Но, на самом деле, вы хотели продвижения по службе.

— Откуда вы знаете это?

— Сейчас я бизнесмен, но некогда я был скромным служащим. Уволившийся, прежде чем с позором вылетел. Лучшее, что когда-либо происходило со мной. Я знаю, как ведутся эти дела. Что-то еще? Может, еще в чем-то исповедуетесь.

— Он пьет «Споттед Хен» из частной пивоварни! — Выкрикнул Стритер. — Никто в Дерри, не пьет это претенциозное дерьмо! Только он! Только Том Гудхью, Король Мусора!

— У него есть спортивная машина? — Спокойно сказал Эльвид, словами, струящимися шелком.

— Нет. Если бы она у него была, то, по крайней мере, я мог бы шутить с Джанет о климаксе спортивной машины. Он ездит на долбаном «Рендж Ровере».

— Полагаю, должна быть еще одна вещь, — сказал Эльвид. — Если так, вы можете также добавить ее в свою исповедь.

— У него нет рака. — Стритер почти прошептал это. — Ему пятьдесят один год, так же как мне, и он здоров… как долбанный… конь.

— Вы тоже, сказал Эльвид.

— Что?

— Готово, мистер Стритер. Или, раз я вылечил ваш рак, по крайней мере, временно, я могу называть вас Дэйвом?

— Вы очень сумасшедший человек, — сказал Стритер, не без восхищения.

— Нет, сэр. Я столь же нормален как прямая линия. Но заметьте, что я сказал временно. Сейчас мы находимся в стадии «попробуйте, затем покупайте». Это продлится не меньше недели, возможно дней десять. Я настоятельно советую вам посетить своего доктора. Думаю, он найдет значительное улучшение вашего состояния. Но это еще не все. Пока…

— Пока?

Эльвид наклонился вперед, дружелюбно улыбаясь. У него снова казалось слишком много зубов (и слишком больших) для его безобидного рта.

— Я прихожу сюда время от времени, — сказал он. — Обычно в это время суток.

— Как раз перед закатом.

— Точно. Большинство людей не замечают меня, они смотрят сквозь меня, словно меня нет, но вы будете внимательней. Верно?

— Если мне станет лучше, то конечно, буду, — сказал Стритер.

— И вы принесете мне что-нибудь.

Улыбка Эльвида расширилась, и Стритер увидел удивительную, ужасную вещь: человеческие зубы были не только слишком большими или слишком многочисленными. Они были острыми.

Джанет складывала одежду в прачечную, когда он вернулся.

— Вот и ты, — сказала она. — Я начала волноваться. Нормально доехал?

— Да, — сказал он. Он оглядел свою кухню. Она выглядела по-другому. Она была похожа на кухню из сна. Затем он включил свет, и стало лучше. Эльвид был сном. Эльвид и его обещания. Просто душевнобольной, надень сбежавший из психушки «Акадии».

Она подошла к нему и поцеловала его щеку. Она покраснела от высокой температуры сушилки и стала очень симпатичной. Ей было пятьдесят лет, но выглядела она моложе. Стритер подумал, что у нее, вероятно, будет прекрасная жизнь после того, как он умрет. Он предположил, что у Мэй и Джастина может быть отчим в будущем.

— Хорошо выглядишь, — сказала она. — У тебя даже кожа приобрела нормальный цвет.

— У меня?

— Ага. — Она ободрительно улыбнулась ему, лишь слегка обеспокоенно. — Пойдем, поговоришь со мной, пока я складываю остальную часть вещей. Это так скучно.

Он последовал за нею и встал в дверях прачечной. Он знал, что помощь лучше не предлагать; она говорила, что он даже кухонные полотенца сворачивал неправильно.

— Джастин звонил, — сказала она. — Он с Карлом в Венеции. В молодежном общежитие. Сказал, что их таксист разговаривал на очень хорошем английском. Он весело проводит время.

— Отлично.

— Ты был прав, не рассказав про диагноз, — сказала она. — Ты был прав, а я ошибалась.

— Впервые за наш брак.

Она наморщила свой нос ему.

— Джас с таким нетерпением ждал этой поездки. Но ты должен будешь признаться, когда он вернется. Мэй приедет из Сирспот на свадьбу Грейси, и это будет подходящим временем.

Грейси была Грейси Гудхью, старшим ребенком Тома и Нормы. Карл Гудхью, попутчик Джастина, был средним.

— Посмотрим, — сказал Стритер. У него был один из пакетов для рвоты в заднем кармане, но он никогда не чувствовал меньшего желания блевать. Что он действительно чувствовал так это голод. Впервые за много дней.

Ничего там не произошло — ты же знаешь это, верно? Это просто небольшой психосоматический подъем. Он исчезнет.

— Как и мои волосы, — произнес он.

— Что, милый?

— Ничего.

— Да, и к разговору о Грейси, Норма звонила. Она напомнила мне, что их очередь приглашать нас на ужин к ним в четверг вечером. Я сказала, что спрошу у тебя, но что ты ужасно занят в банке, работаешь допоздна, из-за всех этих проблем с неудачной ипотекой. Не думаю, что ты хочешь видеть их.

Ее голос был так же нормален, и спокоен как всегда, но внезапно она начала плакать, невероятно большие слезы хлынули из ее глаз и потекли по щекам. Любовь становилась банальной в более поздние годы брака, но сейчас она словно заново расцвела, как это было в первые годы, когда они жили вдвоем в паршивой квартире на Коссут-стрит и иногда занимались сексом на коврике в гостиной. Он вошел в прачечную, взял из рук рубашку, которую она сворачивала, и обнял ее. Она горячо обняла его в ответ.

— Просто это так тяжело и несправедливо, — сказала она. — Мы пройдем через это. Я не знаю как, но мы пройдем.

— Это точно. И мы начнем с ужина в четверг вечером с Томом и Нормой, так же, как делаем это всегда.

Она отшатнулась, глядя на него своими влажными глазами.

— Ты собираешься сказать им?

— И испортить ужин? Нет.

— Ты ведь даже не сможешь поесть? Без… — Она поместила два пальца на сомкнутые губы, надула щеки, и собрала глаза в кучку: комическая пантомима рвоты, которая заставила Стритера усмехнуться.

— Не знаю насчет четверга, но сейчас я съел бы что-нибудь, — сказал он. — Не возражаешь, если я поищу себе гамбургер? Или могу сходить в «Макдоналдс»… может, принесу тебе шоколадный коктейль…

— Боже мой, — сказала она, и вытерла глаза. — Это чудо.

— Я точно не назвал бы это чудом, — сказал Стритеру доктор Хендерсон в среду днем. — Но…

Это было спустя два дня, как Стритер обсудил вопросы жизни и смерти под желтым зонтиком мистера Эльвида, и за день до еженедельного ужина Стритера с Гудхью, который на этот раз состоится в просторном жилище, о котором Стритер порой думал как о «Доме Выстроенном на Мусоре». Разговор проходил не в офисе доктора Хендерсона, а в небольшой приемной в главной больнице Дерри. Хендерсон попытался отговорить его от МРТ, говоря Стритеру, что страховка не покроет ее, а результаты на 100 % не оправдают надежд. Стритер настоял.

— Ну что, Родди?

— Опухоли, кажется, сжались, и твои легкие выглядят чистыми. Я никогда не видел такого результата, и ни один из двух других докторов, которых я привел посмотреть на слайды. Что важнее — это только между нами — ни лаборанты МРТ никогда не видели ничего подобного, ни парни, которым я действительно доверяю. Думаю, что это компьютерный сбой в самой машине.

— Тем не менее, я чувствую себя хорошо, — сказал Стритер, — именно поэтому я попросил анализ. Это сбой?

— Тебя тошнит?

— Пару раз, — признался Стритер, — но я думаю, что это из-за химиотерапии. Кстати, я прекращаю ее.

Родди Хендерсон нахмурился.

— Это очень неразумно.

— Неразумно было начинать с этого, друг мой. Ты сказал, «Сожалею, Дэйв, вероятность того, что ты умрешь прежде, чем получишь шанс сказать «С Днем Святого Валентина», девяносто процентов, поэтому, мы собираемся испортить время, что у тебя осталось, накачав тебя ядом. Ты можешь почувствовать себя хуже, если я введу тебе отстой со свалки мусора Тома Гудхью, но вряд ли». И как дурак, я согласился.

Хендерсон выглядел обиженным.

— Химиотерапия является последней надеждой на…

— Не неси чепуху, трепач, — сказал Стритер с добродушной усмешкой. Он сделал глубокий вздох, который проделал весь путь до основания его легких. Он превосходно себя чувствовал.

— Когда рак агрессивный, химия не для пациента. Это просто дополнительные страдания за деньги пациента, чтобы, когда он умрет, доктора и родственники могли обнять друг друга у гроба и сказать: мы сделали все, что смогли.

— Это грубо, — сказал Хендерсон. — Ты знаешь, что склонен к рецидиву, не так ли?

— Скажи это опухолям, — сказал Стритер. — Тем, которых больше там нет.

Хендерсон посмотрел на слайды «Глубоких Темнот» Стритера, которые все еще щелкали с двадцатисекундными интервалами на экране конференц-зала и вздохнул. На них все было в порядке, даже Стритер знал это, но казалось, они делали его доктора несчастным.

— Расслабься, Родди. — Мягко сказал Стритер, как когда-то возможно говорил Мэй или Джастину, когда любимая игрушка потерялась или сломалась. — Дерьмо случается; чудеса также порой случаются. Я прочел это в «Ридерз Дайджест».

— За мой опыт, они никогда не случались в трубе МРТ. — Хендерсон поднял ручку и постучал ею по папке Стритера, которая значительно выросла за прошедшие три месяца.

— Все случается в первый раз, — сказал Стритер.

Вечер четверга в Дерри; сумерки летней ночи. Заходящее солнце, отбрасывало свои красные и мечтательные лучи на три отлично подрезанных, политых, и озелененных акра Тома Гудхью, которые было опрометчиво называть «обветшалым задним двором». Стритер сидел в шезлонге на террасе, слушая стук тарелок и смех Джанет и Нормы, пока они загружали посудомоечную машину.

Двор? Это не двор, это представление рая для поклонника «Магазина на диване».

Был даже фонтан с мраморным ребенком, стоящим в его центре. Так или иначе, это был херувим с голой задницей (естественно, писающий), что сильнее всего оскорбляло Стритера. Он был уверен, что это была идея Нормы — она вернулась в колледж, чтобы получить степень в области гуманитарных наук, и имела банальную претенциозность в классике — но, тем не менее, видя эту вещь здесь в умирающем свечении совершенного вечера Мэна и зная, что ее наличие было результатом монополии на мусор Тома…

И вспомнив о дьяволе (или Эльвиде, если вам так больше нравится, подумал Стритер), появился сам Король Мусора, с горлышками двух потеющих бутылок «Споттед Хэн», зажатых между пальцами его левой руки. Стройный и подтянутый в своей оксфордской рубашке с открытым воротом и выцветшими джинсами, лицом с резкими чертами, отлично освещенным отблеском заката, Том Гудхью был похож на модель пивной рекламы в журнале. Стритер мог даже представить текст объявления: Живите хорошей жизнью, возьмите Споттед Хэн.

— Думаю, ты можешь выпить еще, поскольку твоя прекрасная жена сказала, что она за рулем.

— Спасибо. — Стритер взял одну из бутылок, опрокинул ее к своим губам, и отпил. Претенциозно или нет, оно было хорошим.

Когда Гудхью сел, футболист Джейкоб появился с тарелкой сыра и крекеров. Он был столь же широкоплечим и красивым, как Том в былые дни. Вероятно, болельщицы преклоняются перед ним, подумал Стритер. Скорей всего, он трахает их своей проклятой дубиной.

— Мама подумала, что они будут кстати, — сказал Джейкоб.

— Спасибо, Джейк. Ты уходишь?

— Только на некоторое время. Побросать фрисби с парнями в Берренс, пока не стемнеет, затем за учебу.

— Оставайтесь на этой стороне. Там снова вырос этот чертов ядовитый плющ.

— Да, мы знаем. Денни подцепил его, когда мы были в средней школе, и он был так плох, что его мать подумала, что у него рак.

— Ух! — сказал Стритер.

— Езжай домой аккуратно, сынок. Без выкрутасов.

— Будь уверен. — Сын обнял своего отца и поцеловал со смущением в щеку, что Стритер счел удручающим. У Тома было не только здоровье, все еще великолепная жена, и смешной писающий херувим; у него был красивый восемнадцатилетний сын, который по-прежнему чувствовал себя естественно, целуя отца на прощание, прежде чем уйти со своими друзьями.

— Он хороший парень, — сказал нежно Гудхью, наблюдая за Джейкобом поднимающимся по лестнице в дом и исчезающим внутри. — Прилежно учится и получает свои оценки, в отличие от своего старика. К счастью для меня, у меня был ты.

— К счастью для нас обоих, — сказал Стритер, улыбаясь и укладывая липкий сыр на крекер. Он засунул его в рот.

— Рад видеть, что ты ешь, приятель, — сказал Гудхью. — Мы с Нормой стали задаваться вопросом, все ли у тебя в порядке.

— Лучше не бывает, — сказал Стритер, и отпил еще вкусного (и без сомнения дорогого) пива. — Хотя, я полысел спереди. Джен говорит, что из-за этого я выгляжу более худым.

— Это одна из тех вещей, о которых дамам не стоит волноваться, — сказал Гудхью, и пригладил рукой назад свои волосы, которые были столь же объемны и густы, как в восемнадцать лет. Их не тронула и седина. Джанет Стритер еще может выглядеть на сорок в хороший день, но в красном свете заходящего солнца, Король Мусора выглядел на тридцать пять. Он не курил, не злоупотреблял алкоголем, и ходил в спортивно-оздоровительный центр, который имел деловые отношения с банком Стритера, но который Стритер не мог себе позволить. Его средний ребенок, Карл, сейчас отрывался в Европе с Джастином Стритером, вдвоем они путешествуют на деньги Карла Гудхью. Которые, конечно, в действительности были деньгами Короля Мусора.

О человек, у которого есть все, твое имя Гудхью, подумал Стритер, и улыбнулся своему старому другу.

Его старый друг улыбнулся в ответ, и коснулся горлышком своей бутылки пива бутылки Стритера.

— Жизнь хороша, согласен?

— Очень хороша, — согласился Стритер. — Долгие дни и приятные ночи.

Гудхью поднял свои брови.

— Где ты услышал это?

— Полагаю, сам придумал, — сказал Стритер. — Но это правда, ведь так?

— Если это так, я обязан многими своими приятными ночами тебе, — сказал Гудхью. — Мне пришло в голову, дружище, что я должен тебе свою жизнь. — Он указал бутылкой на свой невероятный задний двор. — Лучшей части ее, во всяком случае.

— Нет, ты сам сделал себя.

Гудхью понизил свой голос и едва слышно заговорил.

— Хочешь знать правду? Женщина сделала этого человека. В Библии сказано, «Кто может найти хорошую женщину? Цена ее выше жемчуга». Как-то так. И ты нас познакомил. Не знаю, помнишь ли ты это.

Стритер почувствовал внезапное и почти непреодолимое желание разбить свою пивную бутылку о кирпичи террасы и засунуть зубчатое и все еще пенящееся горлышко в глаз своего старого друга. Вместо этого он улыбнулся, глотнул еще немного пива, а затем встал.

— Кажется, мне стоит нанести небольшой визит в уборную.

— Ты не покупаешь пиво, а только арендуешь его, — сказал Гудхью, и затем рассмеялся. Словно сам это только что придумал.

— Истинные слова, и так далее, — сказал Стритер. — Извини меня.

— Ты действительно выглядишь лучше, — сказал Гудхью ему в след, когда Стритер уже уходил.

— Спасибо, — сказал Стритер. — Дружище.

Он закрыл дверь ванной, нажал на кнопку замка, зажег свет, и впервые в своей жизни открыл дверцу аптечки в доме другого человека. Первое что попалось ему на глаза, весьма его обрадовало: флакон шампуня «Только Для Мужчин». Также было несколько бутылочек по рецепту.

Стритер подумал: Люди, которые оставляют свои лекарства в гостевой ванной просто напрашиваются на неприятности. Не то, чтобы было что-либо сенсационное: у Нормы было лекарство от астмы; Том принимает «Атенолол», лекарство от давления и использует какой-то крем для кожи.

Бутылка «Атенолола» была наполовину полна. Стритер взял одну из таблеток, сунул ее в карман джинсов для часов, и спустил воду в туалете. Затем он покинул ванную, чувствуя себя человеком, который только что пробрался через границу чужой страны.

Следующий вечер был пасмурным, но Джордж Эльвид все еще сидел под желтым зонтиком и опять смотрел «Инсайд Эдишн» по своему портативному телевизору. Главная история имела отношение к Уитни Хьюстон, которая потеряла подозрительное количество веса вскоре после подписания нового солидного контракта на запись альбома. Эльвид следил за этим слухом, заломив от волнения свои пухлые пальцы, и приветствовал Стритера с улыбкой.

— Как самочувствие, Дэйв?

— Лучше.

— Да?

— Да.

— Рвота?

— Не сегодня.

— Ешь?

— Как конь.

— И держу пари, что у тебя были кое-какие медицинские анализы.

— Откуда вы узнали?

— Я и не ожидал меньшего от успешного банковского служащего. Ты принес мне что- нибудь?

На мгновение Стритер подумывал уйти. Он действительно собирался. Затем он полез в карман легкой куртки, которая была на нем (вечер был прохладен для августа, а он был все еще слаб), и вытащил крошечный квадратик салфетки «Клинекс». Он поколебался, затем передал его через стол Эльвиду, который развернул его.

— Ах, «Атенолол», — сказал Эльвид. Он сунул таблетку в рот и проглотил.

Стритер открыл рот, затем медленно закрыл.

— Не смотри так удивленно, — сказал Эльвид. — Будь у тебя такая напряженная работа как моя, у тебя также были бы проблемы с давлением. И отрыжкой, которой я страдаю от внуков. Не стоит тебе этого знать.

— Что теперь будет? — спросил Стритер. Даже в куртке, он чувствовал холод.

— Теперь? — Эльвид выглядел удивленным. — Теперь ты начнешь наслаждаться своими пятнадцатью годами хорошего здоровья. Возможно двадцатью или даже двадцатью пятью. Кто знает?

— А счастье?

Эльвид удостоил его плутоватым взглядом. Это было бы забавно, если бы не неприветливость, которую Стритер увидел в нем. И возраст. В тот момент он был уверен, что Джордж Эльвид занимался бизнесом очень долгое времени, с отрыжкой или без нее.

— Счастье придет к тебе, Дэйв. И конечно к твоей семье, Джанет, Мэй, и Джастину.

Он говорил Эльвиду их имена? Стритер не мог вспомнить.

— Возможно, дети важнее всего. Есть старая поговорка о том, что дети — наш залог счастья, но на самом деле — это дети, взяли родителей в заложники, вот, как я думаю. Один из них мог бы умереть или стать калекой в несчастном случае на пустынном шоссе…, жертвой изнурительной болезни…

— Вы хотите сказать…

— Нет, нет, нет! Это не какая-то бестолковая моральная сказка. Я бизнесмен, а не персонаж из «Дьявола и Дэниэла Уэбстера». Все, что я хочу сказать, твое счастье находится в твоих руках и руках твоих близких. И если ты думаешь, что я собираюсь объявиться через два десятилетия или около того, чтобы, в конце концов, забрать твою душу в свой старый заплесневелый бумажник, тебе стоит подумать снова. Души людей стали жалкими и призрачными.

Он говорил, подумал Стритер, как лис, после того, как многократные прыжки доказали ему, что виноград был действительно и по-настоящему вне досягаемости. Но Стритер не собирался говорить это. Теперь, когда сделка была заключена, все, чего он хотел, это убраться отсюда. Но все же он медлил, не желая задавать вопрос, который был на языке, но зная, что придется. Поскольку подарка не вышло; Стритер большую часть своей жизни заключал сделки в банке, и знал выгодный обмен, когда видел его. Или когда он почувствовал это: слабое, неприятное зловоние, словно сожженное авиационное топливо.

Одним словом ты должен сделать грязное кому-то еще, если грязное должно быть снято с тебя.

Но кража единственной таблетки от гипертонии точно не делала грязного. Или делало?

Эльвид, тем временем, дернув, закрыл свой большой зонт. И когда он свернулся, Стритер увидел удивительный и приводящий в уныние факт: он вообще не был желтым. Он был столь же серым как небо. Лето близится к концу.

— Большинство моих клиентов полностью удовлетворено, совершенно счастливо. Это, ты хочешь услышать?

И это… и не совсем это.

— Я чувствую, что у тебя есть более подходящий вопрос, — сказал Эльвид. — Если хочешь ответ, бросай ходить вокруг да около и спроси. Дождь собирается, и я хочу оказаться в укрытии прежде, чем он пойдет. Последнее, в чем я нуждаюсь в своем возрасте, это бронхит.

— Где ваша машина?

— О, это был твой вопрос? — Эльвид открыто глумился над ним. Его щеки были тощими, совсем не пухлыми, а глаза сузились в уголках, где белизна незаметно перешла в неприятную — и да, это было так — злокачественную меланому. Он был похож на самого неприятного клоуна в мире, с наполовину удаленным гримом.

— Ваши зубы, — тупо сказал Стритер. — Они остры.

— Ваш вопрос, мистер Стритер!

— Том Гудхью заболеет раком?

Эльвид мгновение смотрел в изумлении, затем начал хихикать. Звук был хриплым, сухим, и неприятным — подобно угасающей каллиопе.

— Нет, Дэйв, — сказал он. — Том Гудхью не заболеет раком. Не он.

— Что же тогда? Что?

Презрение, с которым Эльвид рассматривал его, заставило кости Стритера почувствовать себя слабыми — словно в них проела дыру почти безболезненная, но ужасно коррозийная кислота.

— Почему ты волнуешься? Ты ненавидишь его, так ты сказал.

— Но…

— Наблюдай. Жди. Наслаждайся. И возьми это.

Он вручил Стритеру визитную карточку. На ней было написано «Объединяющий все религии фонд помощи детям» и адрес банка на Каймановых островах.

— Налоговое убежище, — сказал Эльвид. — Ты пошлешь мои пятнадцать процентов туда. Если ты обсчитаешь меня, я узнаю. И тогда горе тебе, малыш.

— Что, если моя жена узнает и задаст вопросы?

— У твоей жены есть личная чековая книжка. Кроме того, она никогда не смотрит твои вещи. Она доверяет тебе. Я прав?

— Ну… — Стритер, наблюдал без удивления, как капли дождя, ударяющиеся о кисти и руки Эльвида, дымились и шипели. — Да.

— Конечно. Наша сделка состоялась. Убирайся отсюда и возвращайся к своей жене. Уверен, она будет приветствовать тебя с распростертыми объятьями. Уложи ее в постель. Воткни в нее свой смертный член и притворись, что она жена твоего лучшего друга. Ты не заслуживаешь ее, но тебе повезло.

— Что, если я захочу вернуть его, — прошептал Стритер.

Эльвид одарил его холодной улыбкой, которая показала выступающее кольцо каннибальских зубов.

— Ты не можешь, — сказал он.

Это было в августе 2001 года, менее чем за месяц до падения Башен.

В декабре (в тот же день Вайнона Райдер была арестована за кражу в магазине), доктор Родерик Хендерсон объявил Дэйва Стритера излечившимся от рака, а кроме того, настоящим чудом нашего времени.

— У меня нет объяснения этому, — сказал Хендерсон.

У Стритера было, но он хранил молчание.

Их консультация проходила в офисе Хендерсона. В конференц-зале главной больницы Дерри, где Стритер смотрел на первые слайды своего чудесным образом исцеленного тела, Норма Гудхью сидела на том же стуле, где сидел Стритер, глядя на менее приятные сканы МРТ. Она оцепенело слушала, как доктор говорил ей — насколько возможно мягко — что опухоль в ее левой груди была действительно раком, и она распространилась на ее лимфатические узлы.

— Ситуация плоха, но не безнадежна, — сказал доктор, потянувшись через стол, чтобы взять холодную руку Нормы. Он улыбнулся. — Мы хотим немедленно начать химиотерапию.

В июне следующего года Стритер наконец, получил свое продвижение по службе. Мэй Стритер приняли в магистратуру «Школы Журналистики» в Колумбии. Стритер с женой взяли долго откладываемый отпуск на Гавайи, чтобы отпраздновать. Они много занимались сексом. В их последний день в Мауи позвонил Том Гудхью. Связь была плоха, и он едва мог говорить, но сообщение, дошло: Норма умерла.

— Мы будем там с тобой, — пообещал Стритер.

Когда он рассказал Джанет новости, она рухнула на кровать отеля, рыдая с закрытыми руками на лице. Стритер лег рядом с нею, прижал к себе, и подумал: Ну, мы по любому возвращаемся домой. И хотя он чувствовал себя неловко из-за Нормы (и отчасти из-за Тома), была и положительная сторона: они пропустили сезон жуков, который бывал паршивым в Дерри.

В декабре, Стритер послал чек чуть более чем на пятнадцать тысяч долларов в «Объединяющий все религии фонд помощи детям». Он вычел их из своих налогов.

В 2003 году, Джастин Стритер стал кандидатом на должность декана в Брауне и шутки ради создал видеоигру под названием «Проведи Фидо до дома». Цель игры состояла в том, чтобы провести вашу собаку на поводке от торгового комплекса, избегая плохих водителей, предметов, падающих с балконов десятиэтажек, и кучку сумасшедших старух, которые назывались «Убивающими Псин Бабулями». Для Стритера это походило на шутку (и Джастин уверил их, что это задумывалось как шутка), но «Гейме Инкорпорейтед» только взглянув выплатила их красивому, добродушному сыну семьсот пятьдесят тысяч долларов за права. Плюс лицензионные отчисления. Джас купил своим родителям, соответствующие внедорожники «Тойота Пасфайндер», розовый для леди, синий для джентльмена. Джанет плакала, обнимала его и называла глупым, импульсивным, щедрым, и в целом замечательным парнем. Стритер взял его в таверну «Рокси» и купил ему «Споттед Хен».

В октябре, сосед по комнате Карла Гудхью в Эмерсоне вернувшись из класса, нашел Карла лежащим лицом вниз на кухонном полу их квартиры с жареным сэндвичем с сыром, который он делал для себя все еще дымящимся на сковороде. Хотя ему было только двадцать два года, Карл перенес сердечный приступ. Доктора, занимающиеся этим делом, точно определили врожденный порок сердца — что-то в тонкой предсердной стенке — который был не обнаружен вовремя. Карл не умер; его сосед по комнате добрался до него как раз вовремя и знал сердечно-легочную реанимацию. Но он перенес гипоксию, и умный, красивый, физически проворный молодой человек, который недавно совершил поездку по Европе с Джастином Стритером, стал немощной тенью бывшего себя. Он не всегда контролировал мочеиспускание, терялся, если уходил далее чем на квартал или два от дома (он возвращался со своим все еще скорбящим отцом), и его речь стала невнятным ревом, понять которую мог только Том. Гудхью нанял для него компаньона. Компаньон делал физиотерапию и смотрел, чтобы Карл менял свою одежду. Также каждые две недели он брал Карла на «пикник». Наиболее распространенный «пикник» был в «Вишфул Дишфул Айс Крим», где Карл всегда получал фисташковый рожок и весь его размазывал по лицу. Позже компаньон терпеливо приводил его в порядок, влажными салфетками.

Джанет перестала ходить со Стритером на ужин к Тому.

— Я не могу вынести это, — признавалась она. — Это не из-за немощности Карла, или того как он иногда мочится в свои штаны — это взгляд в его глазах, словно он помнит, каким был, и не может вспомнить, как попал туда, где он теперь. И… не знаю… всегда есть что-то обнадеживающее в его лице, что заставляет меня чувствовать, что все в жизни шутка.

Стритер знал, что она имела в виду, и часто обдумывал эту мысль во время ужинов со своим старым другом (без стряпни Нормы, теперь это была в основном заказная еда). Он с удовольствием наблюдал, как Том кормит своего покалеченного сына, и он наслаждался обнадеживающим взглядом на лице Карла. Тот, что говорил, «Это все сон, и скоро я проснусь». Джен была права, это была шутка, но это была хорошая шутка.

Если вы действительно задумаетесь об этом.

В 2004 году, Мэй Стритер получила работу в «Бостон Глоуб» и объявила себя самой счастливой девушкой в США. Джастин Стритер создал «Рок зе Хаус», которая будет постоянным бестселлером, пока появление «Гитар Хиро» не сделает ее устаревшей. К тому времени Джес перешел к музыкальной компьютерной программе под названием «Замугай меня, детка[2]». Сам Стритер был назначен руководителем своего филиала банка, и ходили слухи о региональной должности в будущем. Он взял Джанет в Канкун, и они потрясающе проводили время. Она стала называть его «моим ласковым кроликом».

Бухгалтер Тома в «Уничтожение Отходов Гудхью» присвоил два миллиона долларов и отбыл в неизвестном направлении. Последующий бухгалтерский обзор показал, что бизнес шел очень шатко; этот плохой старый бухгалтер откусывал по немного в течение многих лет, как оказалось.

Откусывал? Раздумывал Стритер, читая историю в «Дерри Ньюс». Скорее заглатывал.

Том больше не выглядел на тридцать пять; он выглядел на шестьдесят. И, должно быть, знал это, поскольку прекратил красить волосы. Стритер был рад видеть, что они не были белыми под искусственным цветом; волосы Гудхью были унылой и вялой серостью зонтика Эльвида, когда он свернул его. Стритер решил что, это цвет волос стариков, которых вы видите сидящими на скамейках в парке и кормящих голубей. Назовем его «Только для Неудачников».

В 2005 году, футболист Джейкоб, который пошел работать в умирающую компанию своего отца вместо колледжа (хотя он мог рассчитывать на щедрую спортивную стипендию), встретил девушку и женился. Улыбчивая невысокая брюнетка по имени Кемми Доррингтон. Стритер с женой согласились, что это была красивая церемония, даже при том, что Карл Гудхью кричал, булькал, и бормотал на всем ее протяжении, и даже при том, что самый старший ребенок Грейси, споткнулась о подол своего платья на церковных ступеньках, пока спускалась, упала, и сломала ногу в двух местах. Пока это не произошло, Том Гудхью почти походил на себя прежнего. Счастливый, другими словами. Стритер не завидовал его небольшому счастью. Он полагал, что даже в аду, люди получали случайный глоток воды, если только, таким образом, они могли оценить полный ужас жажды, когда она начиналась снова.

На медовый месяц пара отправилась в Белиз. Бьюсь об заклад, что все время будет дождь, думал Стритер. Его не было, но Джейкоб провел большую часть недели в захудалой больнице, страдая от сильного гастроэнтерита и пачкая бумажные салфетки. Он пил воду только в бутылках, но потом забыл и почистил зубы из под крана. «Моя собственная проклятая ошибка», сказал он.

Более чем восемьсот американских военных погибло в Ираке. Не повезло этим мальчикам и девочкам.

Том Гудхью стал страдать от подагры, развил хромоту и начал пользоваться тростью.

В этом году чек «Объединяющему все религии фонду помощи детям» имел чрезвычайно хороший размер, но Стритеру было не жалко. Более приятно отдавать, чем получать. Все лучшие люди так говорили.

В 2006 году, дочь Тома Грейси пала жертвой пиореи и потеряла все свои зубы. Кроме этого она потеряла свое обоняние. Однажды ночью вскоре после этого, на еженедельном ужине Гудхью и Стритера (они были только вдвоем; компаньон Карла взял его на «пикник»), Том Гудхью захлебывался в слезах. Он отказался от свежесваренного пива в пользу джина «Бомбей Сапфир», и был очень пьян.

— Я не понимаю, что произошло со мной! — рыдая говорил он. — Я чувствую себя подобно… не знаю… гребанным Иовой!

Стритер обнял его и успокаивал. Он сказал своему старому другу, что облака всегда скапливаются, но рано или поздно они всегда расходятся.

— Ну, эти облака были здесь чертовски долго! — Воскликнул Гудхью, и ударил Стритера по спине сжатым кулаком. Стритер не возражал. Его старый друг был уже не столь силен, как раньше.

Чарли Шин, Тори Спеллинг, и Дэвид Хассельхофф развелись, но в Дерри, Дэвид и Джанет Стритер праздновали тридцатую годовщину их свадьбы. Была вечеринка. В конце Стритер проводил свою жену во двор. Он устроил фейерверк. Все аплодировали за исключением Карла Гудхью. Он попробовал, но не попадал по ладоням. В конце концов бывший студент Эмерсона разочаровался в хлопанье и с криками указывал на небо.

В 2007 году, Кифер Сазерленд попал в тюрьму (не впервые) по обвинению в нетрезвом вождении, а муж Грейси Гудхью Дикерсон погиб в автокатастрофе. Пьяный водитель повернул в свой переулок, в то время как Энди Дикерсон шел домой с работы. Хорошие новости были в том, что пьяным был не Кифер Сазерленд. Плохие новости были в том, что Грейси Дикерсон была на четвертом месяце беременности и осталась без денег. Ее муж прекратил страхование своей жизни, чтобы сэкономить на расходах. Грейси вернулась к своему отцу и брату Карлу.

— С их удачей этот ребенок родится уродом, — сказал Стритер однажды ночью, когда лежал вместе с женой в кровати после секса.

— Замолчи! — Крикнула потрясенная Джанет.

— Если скажешь это, то оно не сбудется, — объяснил Стритер, и скоро эти два ласковых кролика спали в объятиях друг друга.

В этом году чек в «Фонд помощи детям» был на тридцать тысяч долларов. Стритер выписал его не раздумывая.

Ребенок Грейси появился в разгаре февральской метели в 2008 году. Хорошие новости были в том, что он не был уродцем. Плохие новости были в том, что он родился мертвым. Проклятый семейный порок сердца. Грейси — беззубая, овдовевшая, и неспособная обонять что-либо — впала в глубокую депрессию. Стритер подумал, что это продемонстрировало ее здравомыслие. Если бы она ходила по кругу, насвистывая «Не беспокойся, будь счастлив!», он посоветовал бы Тому запереть все острые предметы в доме.

Самолет, с двумя членами рок-группы «Блинк 182», разбился. Плохие новости, четыре человека погибло. Хорошие новости, рокеры для разнообразия остались в живых…, хотя один из них умрет не намного позже.

— Я оскорбил Бога, — сказал Том на одном из ужинов, которые двое мужчин, теперь называли «холостяцкими вечерами». Стритер принес спагетти из «Кара Мама», и съел все со своей тарелки. Том Гудхью едва коснулся своей. В другой комнате Грейси и Карл смотрели «Американский Идол», Грейси молча, бывший студент Эмерсона крича и бормоча. — Не знаю как, но оскорбил.

— Не говори так, поскольку это не правда.

— Ты не знаешь этого.

— Знаю, — сказал Стритер решительно. — Это глупый разговор.

— Если ты так говоришь, приятель. — Глаза Тома наполнились слезами. Они катились по его щекам. Каждая задерживалась на его небритой челюсти, свисала там на мгновение, затем падала на его недоеденные спагетти. — Спасибо Богу за Джейкоба. Он в порядке. Работает сейчас на телестанции в Бостоне, а его жена в бухгалтерии в «Бригхэм энд Вуменс». Изредка они видят Мэй.

— Отличные новости, — сказал с жаром Стритер, надеясь, что Джейк, не окажет пагубного влияния на его дочь своей компанией.

— И ты все еще приходишь навестить меня. Я понимаю, почему Джен не приходит, и я не в обиде на нее, но… я с нетерпением жду этих вечеров. Они походят на связь с былыми временами.

Да, подумал Стритер, былые времена, когда у тебя было все, а у меня был рак.

— У тебя всегда буду я, — сказал он, и сжал одну из слегка дрожащих рук Гудхью в обоих собственных. — Друзья на веки.

2008, какой год! Охренеть! Китай устраивал Олимпийские Игры! Крис Браун и Рианна стали сладкой парочкой! Банки разорились! Фондовый рынок рухнул! И в ноябре, «Управление по охране окружающей среды» закрыло Гору Трэшмор, последний источник дохода Тома Гудхью. Правительство заявило о своем намерении подать иск в отношении загрязнения подземных вод и незаконном сбросе в воду медицинских отходов. В новостях Дерри намекнули, что возможно последует даже уголовное преследование.

Стритер часто по вечерам ездил вдоль Расширения Харрис-авеню, выискивая желтый зонтик. Он не хотел торговаться; он просто хотел поболтать. Но ни разу он не увидел зонтика или его владельца. Он был разочарован, но не удивлен. Дельцы походили на акул; они должны двигаться дальше, или они умрут.

Он выписал чек и послал его в банк на Каймановые острова.

В 2009 году, Крис Браун навалял своей любимице Номер Один после премии «Грэмми», а несколько недель спустя, Джейкоб Гудхью, экс-футболист навалял своей улыбчивой жене Кэмми после того, как Кэмми нашла нижнее белье одной дамочки и пол грамма кокаина в кармане куртки Джейкоба. Лежа на полу, рыдая, она назвала его сукиным сыном. Джейкоб ответил, нанеся ей удар в живот вилкой для мяса. Он сразу пожалел об этом и позвонил в 911, но ущерб был нанесен; он проткнул ей живот в двух местах. Позже он сказал полиции, что не помнил ничего из этого. У него был провал в памяти, сказал он.

Его назначенный судом адвокат был слишком тупым, чтобы добиться уменьшения залога. Джейк Гудхью обратился к своему отцу, который едва мог оплачивать свои счета за отопление, не говоря уже о найме талантливого дорогостоящего адвоката из Бостона для своего обесчестившего брак сына. Гудхью обратился к Стритеру, который не позволил своему старому другу сказать и дюжину слов из своей мучительно отрепетированной речи прежде, чем сказал, что поможет. Он все еще помнил, как естественно Джейкоб целовал щеку своего старика. Кроме того, оплата судебных издержек позволила ему расспросить адвоката о психическом состоянии Джейка, которое было плохим; он мучился от вины и был сильно подавлен. Адвокат сказал Стритеру, что парень, вероятно, получит пять лет, с шансом получить три из них условно.

Когда он выйдет, он сможет пойти домой, подумал Стритер. Он сможет смотреть «Американского Идола» с Грейси и Карлом, если его все еще будут показывать. Скорей всего, будут.

— У меня есть страховка, — сказал Том Гудхью однажды ночью. Он сильного похудел, и одежда висела на нем. Его глаза были усталыми. Он заболел псориазом, и постоянно царапал свои руки, оставляя длинные красные следы на белой коже. — Я убью себя, если придумаю, как уйти из жизни, чтобы это было похоже на несчастный случай.

— Я не хочу слышать подобные разговоры, — сказал Стритер. — Все будет хорошо.

В июне, Майкл Джексон сыграл в ящик. В августе, Карл Гудхью пошел и сделал то же самое, повесившись на яблоне. Компаньон, возможно, выполнил бы прием Хеймлиха и спас его, но компаньон был отпущен вследствие нехватки средств за шестнадцать месяцев до этого. Грейси услышала бульканье Карла, но сказала, что «это был его обычный бред». Хорошими новостями было то, что Карл также имел страховку. Только, небольшую страховку, но достаточную, чтобы похоронить его.

После похорон (Том Гудхью рыдал всю дорогу оттуда, держась за своего старого друга для поддержки), у Стритера был благородный порыв. Он нашел адрес студии Кифера Сазерленда и послал ему книгу «Анонимные Алкоголики». Вероятно, она отправится прямиком в корзину для мусора, догадывался он (наряду с бесчисленными другими подобными книгами, посланными поклонниками за эти годы), но никогда не знаешь. Иногда случаются чудеса.

* * *

В начале сентября 2009 года, жарким летним вечером, Стритер и Джанет выехали на дорогу, которая проходила вдоль задней части аэропорта Дерри. Никто не торговал на усыпанном гравием участке перед изгородью из проволочной сетки, поэтому, он припарковал там свой прекрасный синий «Пасфайндер» и обнял жену, которую он любил сильнее, чем когда-либо. Солнце быстро садилось.

Он повернулся к Джанет и увидел, что она плачет. Он повернул ее подбородок к себе и торжественно поцеловал ее слезы. Это вызвало у нее улыбку.

— Что такое, дорогая?

— Я думала о Гудхью. Я никогда не знала семью с такой полосой неудачи. Неудачи? — Она засмеялась. — Больше похоже на черную удачу.

— Я тоже не знал, — сказал он, — но это происходит все время. Одна из женщин, убитых при нападении на Мумбаи, была беременна, ты это знала? Ее двухлетний сын выжил, но ребенка избили до полусмерти. И…

Она положила два пальца к своим губам.

— Тише. Больше не надо. Жизнь не справедлива. Мы знаем это.

— Но это так! — Стритер говорил искренне. В свете вечерней зари его лицо, было румяным и здоровым. — Только посмотри на меня. Было время, когда ты ни за что не подумала бы, что я доживу до 2009 года, не правда ли?

— Да, но…

— И брак, все еще столь же силен как дубовая дверь. Или я ошибаюсь?

Она покачала головой. Он не ошибался.

— Ты начала продавать независимые статьи в «Дерри Ньюс», Мэй стала большой шишкой в «Глоуб», а наш сын, увлеченный компьютерами — медиа магнат в двадцать пять лет.

Она снова начала улыбаться. Стритер был рад. Он ненавидел видеть ее подавленной.

— Жизнь справедлива. У всех нас одинаковая девятимесячная тряска в коробке, а затем бросок костей. У некоторых людей выпадает семерка. У некоторых людей, к сожалению, выпадает двойка. Просто мир сейчас таков.

Она обняла его.

— Я люблю тебя, милый. Ты всегда видишь светлую сторону.

Стритер скромно пожал плечами.

— Закон средних чисел благоволит оптимистам, любой банкир скажет тебе это. У вещей есть особенность приходить к балансу в конце.

Венера вышла в поле зрения над аэропортом, мерцая на фоне синего затемнения.

— Загадывай желание! — Скомандовал Стритер.

Джанет засмеялась и покачала головой.

— Чего мне желать? У меня есть все, что я хочу.

— У меня тоже, — сказал Стритер, а затем, взглянув прямо на Венеру, он пожелал большего.

Хороший Брак

1

Единственное, о чем никто не спрашивал в случайной беседе, размышляла Дарси в дни после находки в гараже, было это: как твой брак? Они спрашивали, как прошли твои выходные, и как прошла твоя поездка во Флориду и как твое здоровье и как дети; они даже спрашивали, как поживаешь, милая? Но никто не спрашивал, как твой брак?

Хорошо, ответила бы она на вопрос до этой ночи. Все прекрасно.

Она родилась Дарселлен Мэдсен (имя Дарселлен могли полюбить только родители, безумно влюбленные в недавно купленную книгу детских имен), в год избрания президента Джона Ф. Кеннеди. Ее воспитывали в Фрипорте, штат Мэн, когда это был еще город, а не дополнение к «Л.Л. Бин», первому гипермаркету Америки, и полудюжине других небольших розничных предприятий, которые называют «торговыми точками» (словно они были стоками коллектора, а не местоположением магазинов). Она пошла в среднюю школу Фрипорта, а затем в бизнес школу Аддисона, где она изучала секретарские навыки. Ее нанял Джо Рэнсом Шевроле, который к 1984 году, когда она покинула компанию, стал крупнейшим автомобильным дилером в Портленде. Она была скромной, но с помощью двух несколько более искушенных подруг, изучила достаточно многие косметические приемы, чтобы делать себя симпатичной в рабочие дни и совершенно сногсшибательной по вечерам в пятницу и субботу, когда их кампания любила ходить выпить коктейлей в «Маяк» или «Мексиканец Майк» (где была живая музыка).

В 1982 году, Джо Рэнсом нанял бухгалтерскую фирму из Портланда, чтобы помочь ему разобраться с налоговой ситуацией, которая стала непростой («Подобной ситуации никому не захочется иметь», подслушала его Дарси, говорящим одному из старших продавцов). Вышла пара мужчин с портфелями, старый и молодой. Оба в очках и консервативных костюмах; оба с короткими волосами, аккуратно зачесанными на бок, которые заставили Дарси вспомнить о фотографиях в выпускном альбоме ее матери 1954 года, том с изображением капитана болельщиков, держащего мегафон у своего рта, отпечатанному на обложке из кожзаменителя.

Младшим бухгалтером был Боб Андерсон. Она разговорилась с ним на второй день в дилерском центре, и по ходу беседы, спросила его, было ли у него какое-нибудь хобби. Он ответил, что был нумизматом.

Он начал рассказывать ей, что это такое, и она сказала, «Я знаю. Мой отец собирает десяти и пяти центовики. Он говорит, что они его нумизматический конек. У вас есть свой конек, мистер Андерсон?»

Он у него был: пенсы с пшеницей. Его самая большая надежда состояла в том, чтобы однажды найти пенс с двойной датой 1955 года, которая была…

Но она знала и это. Монеты 1955 года с двойной датой были ошибкой. Ценной ошибкой.

Молодой мистер Андерсон, с густыми и тщательно причесанными каштановыми волосами, был восхищен этим ответом. Он попросил, чтобы она звала его Бобом. Позже, во время их обеда, — который они взяли на скамейку под солнцем позади автомастерской, ржаной сэндвич с тунцом для него и греческий салат для нее — он спросил, хотела бы она отправится с ним в субботу на уличную распродажу в Касл-Рок. Он недавно снял новую квартиру, сказал он, и искал кресло. А также телевизор, если кто-то продавал хороший по справедливой цене. Хороший по справедливой цене было фразой, с которой она станет хорошо знакома в последующие годы.

Он был столь же прост, как и она, просто очередной парень, на которого никогда не обратишь внимания на улице, и никогда не пользующийся косметикой, чтобы сделать себя более привлекательным… за исключением того, дня на скамейке. Его щеки вспыхнули, когда он попросил ее прогуляться, просто немного проветриться и дать ему остыть.

— Никаких коллекций монет? — поддразнивала она.

Он улыбнулся, обнажив ровные зубы. Маленькие зубы, хорошо ухоженные, и белые. Ей никогда не приходило в голову, что мысль о тех зубах могла вызвать у нее дрожь — с чего бы это?

— Если я увижу хороший набор монет, то конечно посмотрю его, — сказал он.

— Особенно пенсы с пшеницей? — Поддразнивала она, но уже слегка.

— Особенно те. Хочешь зайти ко мне, Дарси?

Она зашла. Также как зашла в их брачную ночь. Не слишком часто после, но время от времени. Достаточно часто, чтобы она считала себя нормальной и удовлетворенной.

В 1986 году, Боб получил повышение. Он также (с поддержкой и помощью Дарси) запустил маленький бизнес заказов по почте коллекционных американских монет. Он был успешен с самого начала, и в 1990 году, он добавил бейсбольные карточки и старые памятные фильмы. Он не хранил ассортимент афиш, плакатов, или открыток, но когда люди интересовались ими, он почти всегда мог найти их. На самом деле это Дарси находила их, используя свою обширную картотеку, в те предкомпьютерные дни, она обзванивала коллекционеров по всей стране. Бизнес никогда не становился достаточно большим, чтобы отнимать все время, и это было удобно. Ни один из них не хотел подобного. Они договорились об этом, как договорились о доме, который они в конечном счете купили в Паунале, и о детях, когда настало время, заводить их. Они договаривались. Когда они не договаривались, они шли на компромисс. Но в основном они договаривались. Они во всем сходились во мнениях.

Как твой брак?

Он был хорош. Хороший брак. Донни родился в 1986 году, — она оставила свою работу ради него, и за исключением помощи с «Монетами и предметами коллекционирования Андерсон» ничем другим не занималась — а Петра родилась в 1988 году. К тому времени, густые каштановые волосы Боба Андерсона поредели на макушке, и к 2002 году, когда «макинтош» Дарси наконец полностью заменил картотеку, у него была большая блестящая лысина. Он экспериментировал, расчесывая различными способами то, что осталось, чем по ее мнению только делал лысину более заметной. И он раздражал ее, пробуя две волшебные «выращивающие-все-назад» микстуры, та дрянь, что ловкие торгаши продают на платных кабельных каналах поздно вечером (Боб Андерсон стал чем-то вроде полуночника, когда достиг среднего возраста). Он не говорил ей, что покупал их, но они делили спальню и хотя она была не достаточно высокой, чтобы увидеть верхнюю полку без посторонней помощи, она иногда использовала табурет, чтобы забрать его «субботние рубашки», футболки которые он носил возясь в саду. И они были там: бутылка с жидкостью осенью 2004, бутылка маленьких зеленых капсул с гелем год спустя. Она поискала названия в интернете, и они не были дешевыми. Конечно, волшебство никогда не дешево, вспомнила она, размышляя.

Но, раздраженная или нет, она промолчала о волшебных микстурах, а также о подержанном «Шевроле Субурбан», который он по каким-то причинам купил, как раз в том году, когда цены на топливо начали расти. Хотя он приобрел его, как она предполагала (вернее знала), когда она настаивала на хороших летних лагерях для детей, электрогитаре для Донни (он играл в течение двух лет, достаточно долго, чтобы стать на удивление хорошим гитаристом, а затем просто забросил), оплате аренды за лошадь для Петры. Успешный брак зависел от сохранения равновесия — это факт, который все знали. Успешный брак также зависел от высокой терпимости к раздражению — Дарси понимала это. Как поется в песне Стиви Уинвуда, смирись с этим, детка.

Она смирилась. Как и он.

В 2004 году, Донни пошел в колледж в Пенсильвании. В 2006 году, Петра пошла в Колби, верная дорога в Уотервилль. К тому времени, Дарси Мэдсен Андерсон было сорок шесть лет. Бобу было сорок девять лет, и он все еще состоял в клубе бойскаутов со Стэном Морином, строительным подрядчиком, который жил в полумиле от них. Она находила, что ее лысеющий муж выглядел довольно забавным в шортах хаки и длинных коричневых носках, которые он надевал для ежемесячных походов по «Дикой Природе», но никогда так не говорила. Его лысина стала хорошо заметной; очки стали бифокальными; его вес метался в диапазоне от восьмидесяти двух до ста килограмм. Он стал партнером в бухгалтерской фирме — «Бэнсон и Бэкон» стала теперь «Бэнсон, Бэкон и Андерсон». Они обменяли небольшой дом в Паунале на более дорогой в Ярмуте. Ее грудь, прежде маленькая, упругая и высокая (ее лучшая особенность, как она всегда думала; никогда не хотела чтобы она походила на грудь официантки), стала теперь больше, не такой упругой, и конечно обвисала, когда она снимала свой лифчик ночью — чего еще ожидать, когда ты приближалась к отметке в половину столетия? — но периодически Боб, оказываясь рядом, подходил к ней сзади и придавал им чашевидную форму. Порой был приятный перерыв в спальне наверху, с видом на их тихий двухакровый участок земли, и если он был немного быстр в постели и часто оставлял ее неудовлетворенной, часто, но не всегда, то удовлетворение от него наступало позже, от ощущения его теплого тела, когда он дремал рядом с ней… это удовлетворение, никогда не подводило. Это было, как она предполагала, удовлетворение от осознания, что они были все еще вместе, когда столь многие другие не были; удовлетворение от осознания того, что они приближались к своей Серебряной Годовщине, курс, был все еще устойчив, и она следовала ему.

В 2009 году, двадцать пять лет спустя их свадьбы в небольшой Баптистской церкви, которая больше не существовала (теперь на том месте была парковка), Донни и Петра устроили им вечеринку-сюрприз в «Березах» в Касл-Вью. Было более пятидесяти гостей, шампанское (отличное), стейк, и четырехуровневый торт. Юбиляры танцевали под «Footloose» Кении Логгинса, также как танцевали на их свадьбе. Гости аплодировали отточенным движениям Боба, о которых она забыла, пока не увидела их вновь, и это его по прежнему грациозное исполнение вызвало в ней бурю эмоций. Ну, этого следовало ожидать; он отрастил живот, вышел с неловкой лысиной (неловкой для него, по крайней мере), но он все еще оставался чрезвычайно легок на ногу для бухгалтера.

Но все это было только историей, материалом некрологов, а они были все еще слишком молоды, чтобы думать о них. Игнорирование мелочей в браке, и тех повседневных тайн, она верила (твердо верила), было тем, что укрепляло их отношения. Однажды она съела плохие креветки и ее рвало всю ночь напролет, она сидела на краю кровати с потными волосами, слипнувшимися на затылке и слезами, катящимися по ее покрасневшим щекам, а Боб сидел около нее, терпеливо держа тазик, а затем унося его в ванную, где он освобождал и ополаскивал его после каждого извержения, чтобы этот запах не вызвал у нее еще большую тошноту, говорил он. На следующее утро в шесть утра он прогревал машину, чтобы отвезти ее в отделение неотложной помощи, когда ужасная тошнота наконец начала отступать. Он отпросился по болезни в «Бэнсон, Бэкон и Андерсон»; также он отменил поездку в Уайт-Ривер, чтобы сидеть с ней на случай, если слабость вернется.

Подобные вещи работали в обе стороны; что в один год подходит одному, на следующий год подойдет и другому. Она сидела с ним в приемной госпиталя Святого Стефана — в 1994 или 1995 году это было — ожидая результатов биопсии после того, как он обнаружил (в душе) подозрительную опухоль в своей левой подмышке. Биопсия была отрицательна, диагноз — заражение лимфатического узла. Опухоль продержалась еще месяц или около того, а затем сама прошла.

Она видела кроссворд на его коленях через полуоткрытую дверь ванной, когда он сидел на комоде. Запах одеколона на его щеках означал, что «Субурбан» уедет на день или два, и его сторона кровати будет пуста в течение ночи или двух, поскольку он должен был привести в порядок чей-то бухгалтерский учет в Нью-Хэмпшире, или Вермонте (у «Бэнсон, Бэкон и Андерсон» теперь были клиенты во всех северных штатах Новой Англии). Иногда запах означал поездку для осмотра состояния чей-нибудь коллекции монет на продажу, ибо не все нумизматические сделки, которые остались их дополнительным бизнесом, могли осуществляться через компьютер, они оба поняли это. Вид его старого черного чемодана, тот, который он никогда не оставлял, независимо от того, сколько она ворчала, в переднем зале. Его тапки под кроватью, один всегда засунутый в другой. Стакан воды на его журнальном столике, с оранжевой таблеткой витамина рядом с ним, на свежем номере «Коллекционирование Монет и Банкнот». Как он всегда говорил, «Лучше выпустить, чем держать в себе» после отрыжки, и «Берегись, газовая атака!» после того, как пукал. Его пальто на первом крючке в холле. Отражение его зубной щетки в зеркале (Дарси была убеждена, что он так и использовал бы ту самую, что у него была, когда они поженились, не меняй она ее регулярно). То, как он прикладывал к своим губам салфетку после каждого второго или третьего укуса пищи. Аккуратно упакованный набор для кемпинга (всегда включающий дополнительный компас) прежде, чем они со Стэном отправятся с очередной компанией девятилетних на экскурсию «По следу мертвеца», опасный и жуткий поход, который проходит через лес позади парка «Голден Гроув-Молл» и заканчивается у «Города подержанных машин Вайнберга». Вид его ногтей, всегда коротких и чистых. Вкус жевательной резинки «Дентин» в его дыхании, когда они целовались. Эти вещи и десять тысяч других включали секретную историю брака.

Она знала, что он должен иметь свою собственную историю о ней, всего, от помады со вкусом корицы, которую она использовала зимой до запаха ее шампуня, когда он тыкался носом в ее затылок (теперь это было не часто, но все еще было) до щелчков ее компьютера в два часа ночи, в те две или три ночи в месяц, когда сон почему-то не шел к ней.

Теперь это было двадцать семь лет, или — однажды она развлекалась, выясняя это с помощью калькулятора на своем компьютере — девять тысяч восемьсот пятьдесят пять дней. Почти четверть миллиона часов и более четырнадцати миллионов минут. Конечно, часть этого времени пошла на бизнес, и несколько раз она совершала самостоятельные поездки (самое печальное, чтобы побыть со своими родителями в Миннеаполисе после того, как ее младшая сестра Брэндолин погибла в результате несчастного случая), но в основном они были вместе.

Знала ли она все о нем? Конечно, нет. Не больше, чем он знал всего о ней — как она иногда, к примеру (в основном в дождливые дни или теми ночами, когда у нее была бессонница) жадно поедала «Баттерфингерс» или «Бейби Руте», давясь шоколадными батончиками даже после того, как больше не хотела их, даже после того, как чувствовала боль в животе. Или как она думала, что новый почтальон был довольно симпатичным. Не было никакого всезнания, но она чувствовала, что после двадцати семи лет, они знали все самое важное. Это был хороший брак, один из пятидесяти процентов или около того, что продолжал работать в течение длительного времени. Она верила в это также беспрекословно, как верила в то, что сила тяжести будет держать ее на земле, когда она гуляет по тротуару.

До той ночи в гараже.

2

Телевизионный пульт перестал работать, и батареек АА не было в кухонном шкафу, висящем слева от раковины. Были батарейки D и батарейки С, даже нераскрытая упаковка крошечных AAA батареек, но ни одной чертовой батарейки АА. И она пошла в гараж, поскольку знала, что Боб держал там запас «Дюрасел», и это было всем, что потребовалось, чтобы изменить ее жизнь. Это было, словно в воздухе, высоко в воздухе. Один паршивый маленький шаг в неправильном направлении и ты падаешь.

Кухня и гараж были связаны крытым переходом. Дарси прошла его в спешке, закутавшись в свой халат — два дня назад, период исключительно теплого бабьего лета закончился, и теперь по ощущениям был скорей ноябрь, чем октябрь. Ветер кусал ее за лодыжки. Возможно, ей стоило надеть носки и пару слаксов, но сериал «Два с половиной Мужчины» начнется менее чем через пять минут, а чертов телевизор застрял на «Си-Эн-Эн». Будь Боб здесь, она попросила бы его поменять канал вручную, там где-нибудь были кнопки для этого, скорее всего сзади, где только мужик мог найти их — а затем послала бы его за батарейками. В конце концов, гараж был в основном его территорией. Она ходила туда только, чтобы вывести свою машину, и только в плохую погоду; иначе она парковала ее у дороги. Но Боб был в Монтпилиере, оценивая коллекцию стальных пенсов Второй мировой войны, и она была, по крайней мере, временно, единственным представителем четы Андерсонов.

Она нащупала тройной выключатель рядом с дверью и ударила по нему ладонью. Лампы дневного света загудели на потолке. Гараж был просторный и аккуратный, инструменты висели на перфорированной доске и рабочий стол Боба был в хорошем состоянии. На бетонном полу был нарисован серый линкор. Не было никаких пятен от масла; Боб говорил, что пятна масла на полу гаража означали что люди, которым принадлежал гараж, или ездили на развалюхе или были небрежны в обслуживании. Старенький «Приус», который он использовал для своих рабочих поездок в Портленд, стоял там; он взял свой внедорожник-динозавр в Вермонт. Ее «Вольво» была припаркована снаружи.

«Это так просто ставить ее внутрь», говорил он неоднократно (когда вы женаты в течение двадцати семи лет, оригинальные комментарии имели тенденцию редко встречаться). «Просто используй кнопку открыть дверь гаража на панели машины».

«Мне нравится ставить ее там, где я могу видеть ее», всегда отвечала она, хотя настоящей причиной был ее страх врезаться в дверь гаража пока она выезжала. Она ненавидела выезжать. И полагала, что он знал это… так же, как она знала, что он имел специфический фетиш, хранить банкноты в своем бумажнике лицом вверх и никогда не оставлять открытую книгу перевернутой вниз, когда прерывал чтение — потому что, говорил он, это сломает корешок.

По крайней мере, гараж был теплым; большие серебряные трубы (вероятно, вы назвали их трубопроводом, но Дарси была совершенно не уверена), пересекались на потолке. Она подошла к верстаку, где несколько квадратных банок были выстроены в линию, каждая аккуратно промаркирована: БОЛТЫ, ВИНТЫ, ДВЕРНЫЕ ПЕТЛИ и L-ЗАЖИМЫ, САНТЕХНИКА, и она находила это скорей милой Крайностью и Чудачеством. На стене был календарь «Спорте Илюстрейтед» с изображением девушки в купальнике, которая выглядела удручающе молодой и сексуальной; слева от календаря были прикреплены две фотографии. На одной был старый снимок Донни и Петры на поле Малой лиги Ярмута, одетых в футболки «Бостон Рэд Соке». Под ней, Боб подписал фломастером КОМАНДА ХОЗЯЕВ ПОЛЯ, 1999 год. На другом, намного более новом, была повзрослевшая и без сомнения красивая Петра, стоящая с Майклом, ее женихом, перед морским ресторанчиком на Олд-Орчард-Бич обнимая друг друга. Маркером под ним подписано СЧАСТЛИВАЯ ПАРА!

Шкафчик с батарейками и наклеенной на нем лентой с надписью ЭЛЕКТРИЧЕСКИЕ ВЕЩИ, висел слева от фотографий. Дарси двинулась в том направлении, не глядя под ноги, — доверяя исключительно маниакальной опрятности Боба — и споткнулась об картонную коробку, которая была не до конца задвинута под рабочий стол. Она пошатнулась, затем в последний момент схватилась за стол. Она сломала ноготь — болезненно и досадно — но спасла себя от потенциально серьезного падения, что было лучше. Гораздо лучше, учитывая, что дома никого не было, чтобы позвонить в 911, если бы она проломила череп об пол — без пятен масла и чистый, но чрезвычайно жесткий.

Она могла просто затолкнуть коробку назад кончиком своей ноги — позже она поймет это и тщательно обдумает, как математик, проверяющий замысловатое и сложное уравнение. В конце концов, она торопилась. Но она увидела, каталог по вязанию Паттернворкс сверху коробки, и встала на колени, чтобы взять его и забрать с батарейками. И когда она подняла его, под ним был каталог Брукстоун, который она давно потеряла. А под ним был Пола Янг… Тэлботс… Форзиери… Блумингдейл…

«Боб!» воскликнула она, только это вышло в двух раздраженных слогах (как бывало, когда он испачкался в грязи или оставил свои мокрые полотенца на полу в ванной комнате, словно они были в дорогом отеле с горничными), не Боб, а Бооб! Поскольку, она действительно могла читать его как книгу. Он считал, что она заказывала слишком многое из каталогов почтой, и однажды зашел так далеко, чтобы объявить, что она зависит от них (что было смешно, она зависела от «Баттерфингерс»). Тот небольшой психологический анализ заработал ему двухдневное прохладное отношение. Но он знал, как работал ее мозг, и что к вещам, которые не были абсолютно жизненно важны, она была с глаз долой, из сердца вон девочкой. Таким образом, он собрал ее каталоги, и тайком спрятал их здесь. Вероятно, следующей остановкой была бы помойка.

Данскин… Экспресс… Макворлд… Манки Ворд… Лейла Грэйс…

Чем глубже она продвигалась, тем более раздраженной становилась. Можно подумать, что они были на грани банкротства из-за ее расточительства, что было абсолютной чепухой. Она полностью забыла о «Двух с половиной Мужчинах»; она уже подбирала в уме фразы, которые намеревалась высказать Бобу, когда он позвонит из Монтпилиера (он всегда звонил после того, как ужинал и возвращался в мотель). Но сначала, она намеревалась забрать все эти каталоги обратно в чертов дом, что займет три или может четыре захода, поскольку стопка была как минимум в два фута высотой, и эти глянцевые каталоги были тяжелы. Неудивительно, что она споткнулась о коробку.

Смерть из-за каталогов, подумала она. Теперь это, было забавным способо…

Мысли оборвались столь же легко как сухие ветки. Она просмотрела, как она думала, уже четверть каталогов в стопке, и под «Гусберри Патч» (ландшафтный дизайн), она наткнулась на что-то, что не было каталогом. Нет, совсем не каталогом. Это был журнал под названием «Связанные Сучки». Она чуть не вытащила его, и вероятно не сделала бы этого, если натолкнулась на него в одном из его ящиков, или на той высокой полке с волшебными микстурами для роста волос. Но найдя его здесь, спрятанном в груде того, что должно было быть по крайней мере двумя сотнями каталогами… ее каталогами… было что-то за гранью смущения в том, что мужчина мог чувствовать извращенное сексуальное влечение к подобному.

Женщина на обложке была привязана к стулу и обнажена за исключением черного капюшона, но он закрывал только верхнюю часть лица, и можно было увидеть, что она кричала. Она была привязана толстыми веревками, которые впивались в ее грудь и живот. Поддельная кровь была на ее подбородке, шее, и руках. В нижней части страницы, кричащим желтым шрифтом, была эта неприятная рекламная замануха: ПЛОХАЯ СУЧКА БРЕНДА ПРОСИЛА ЭТО И ПОЛУЧАЕТ НА СТРАНИЦЕ 49!

У Дарси не было никакого намерения перелистывать на 49 страницу, или любую другую страницу. Она уже объяснила себе, что это было: мужское исследование. Она знала о мужских исследованиях из статьи в «Космо», которую она прочла в офисе дантиста. Женщина написала одному из многих советников журнала (этот психиатр специализировался на крайне таинственном сексе между бородачами) об обнаружении нескольких гей журналов в портфеле ее мужа. Очень откровенный материал, писала автор письма, и теперь она волновалась, чем ее муж мог заниматься в туалете. Хотя, если он и делал это, продолжала она, он очень хорошо скрывал это в спальне.

Не стоит волноваться, ответила консультирующая дама. Мужчины любят приключения по своей природе, и многим из них нравилось исследовать сексуальное поведение, в котором было несколько альтернатив — гей секс, является номером один в этом отношении, групповой секс второй — или фетишистский: золотой дождь, переодевание в одежду другого пола, секс в общественном месте, латекс. И, конечно, связывание. Она добавила, что некоторые женщины также очарованы связыванием, что озадачивало Дарси, но она будет первой, чтобы признать, что она знала не все.

Мужское исследование, вот чем это было. Он возможно увидел журнал где-нибудь в газетном киоске (хотя, когда Дарси попыталась представить себе эту своеобразную обложку в газетном киоске, ее ум отказался), и заинтересовался. Или возможно он подобрал его из мусорного ведра в мини-маркете. Он забрал его домой, просмотрел здесь в гараже, был столь же потрясен, как и она (кровь на модели с обложки была, очевидно, фальшивой, но крик выглядел слишком реальным), и засунул его в эту гигантскую кучу каталогов для помойки, таким образом, она не наткнется на него и не станет усложнять ему жизнь. Это было тем, чем это было, одноразовым. Если она просмотрит остальную часть каталогов, то не найдет ничего подобного. Возможно несколько «Пентхаусов» и журналов с женским бельем — она знала большинству мужчин, нравились шелк и кружева, и Боб не был исключением в этом отношении — но ничего больше в духе «Связаных Сучек».

Она снова посмотрела на обложку, и заметила странную деталь: отсутствовала цена. Как и никакого штрих-кода. Она проверила заднюю обложку, заинтересовавшись сколько такой журнал мог бы стоить, и вздрогнула от картинки там: голая блондинка привязана к тому, что было похоже на стальной стол операционной. Это выражение ужаса выглядело столь же реально как трех долларовая банкнота, впрочем, это немного успокаивало. И полный человек, стоящий за ней, с чем то вроде ножа Гинсу, выглядел просто смешным в своих повязках и кожаных трусах скорее как бухгалтер чем тот кто собирался сегодня разделать Связанную Сучку.

Боб бухгалтер, отметил ее ум.

Глупая мысль появилась в слишком большой Глупой Зоне ее мозга. Она отбросила ее так же, как она отбросила удивительно неприятный журнал назад в груду каталогов убедившись заодно, что на задней обложке не было ни цены ни штрих-кода. И пока она пихала картонную коробку под верстак — она передумала тащить каталоги обратно в дом — ответ на тайну отсутствия цены и штрих-кода пришел к ней. Это был один из тех журналов, которые продавали в пластиковой обертке, скрывающей все непристойности. Цена и код были конечно же на обертке, как же иначе? Он где-то купил этот чертов журнал, полагая, что не попадется.

Возможно он купил его по интернету. Вероятно, есть сайты, которые специализируются на подобном. Не говоря уже про те с молодыми женщинами одетыми так, чтобы быть похожими на двенадцатилетних.

«Неважно», сказала она, и отрывисто кивнула головой. Это решенный вопрос, закрытая тема, закрытое обсуждение. Если она упомянет это по телефону, когда он позвонит позже сегодня вечером, или когда он придет домой, то он смутиться и станет отпираться. Скорей всего, он назовет ее сексуально наивной, каковой она собственно и была, и обвинит ее в том, что она слишком далеко зашла, чего она не настроена была делать. То, что она настроена была делать, было смириться с этим. Брак походил на постоянно строящийся дом, каждый год пополняясь новыми комнатами. В первый год брака был коттедж; тот, что образовался за двадцать семь лет, был огромным и просторным особняком. В нем должны быть трещины и складские помещения, большинство из них пыльные и заброшенные, некоторые содержат несколько неприятных реликвий, которые ты просто пока не нашла. Но это пустяк. Ты либо выкинула эти реликвии или отнесла их в Гудвиль.

Ей так понравилась эта мысль (которая звучала убедительно), что она произнесла ее вслух: «Не так уж и важно». И в доказательство этого, она двумя руками оттолкнула картонную коробку, посылая все это к задней стенке.

Откуда раздался тяжёлый удар. Что это было?

Я не хочу знать, сказала она себе, и была вполне уверена, что эта мысль пришла не из Глупой Зоны, а из умной. Он донесся от темной стенки под рабочим столом, и там должно быть были мыши. Даже в хорошо ухоженном гараже вроде этого могли быть мыши, особенно с наступлением холодной погоды, и испуганная мышь могла укусить.

Дарси встала, отряхнула подол своего халата, и покинула гараж. На полпути через крытый переход, она услышала, как зазвонил телефон.

3

Она вернулась на кухню прежде, чем включился автоответчик, но она подождала. Если это был Боб, она даст сработать автоответчику. Она не хотела с ним говорить прямо в эту минуту. Он мог бы услышать что-то в ее голосе. Он предположит, что она вышла в магазин на углу или возможно в видеопрокат и перезвонит через час. Через час, после того, как у ее неприятного открытия будет шанс немного улечься, она будет в порядке, и у них будет приятная беседа.

Но это был не Боб, это был Донни.

— О, черт, я действительно хотел поговорить с вами ребята.

Она подняла трубку, прислонилась к столу, и сказала:

— Так говори. Я возвращалась из гаража.

Донни был переполнен новостями. Он жил сейчас в Кливленде, штат Огайо, и после двух лет неблагодарного труда в качестве мальчика на побегушках в крупнейшем рекламном агенстве города, они с другом решили работать самостоятельно. Боб решительно высказывался против этого, говоря Донни, что они с партнером никогда не получат стартовый кредит, необходимый им чтобы продержаться в течении первого года.

— Очнись, — сказал он после того, как Дарси передала ему телефон. Это было в начале весны, с последними остатками снега, все еще скрывающегося под деревьями и кустарниками на заднем дворе. — Тебе двадцать четыре года, Донни, как и твоему приятелю Кену. Вы двое лентяев уже который год не можете получить даже страховку на свои машины, действительно необходимую. Ни один банк не согласится выдать кредит на семьдесят тысяч долларов, особенно с такой ситуацией в экономике.

Но они получили кредит, и сейчас заполучили двух крупных клиентов, обоих в тот же день. Одним был автосалон, ищущий новый подход, который привлечет покупателей, которым за тридцать. Другим был тот же банк, который выдал Андерсон и Хейворд их стартовый кредит. Дарси закричала от восторга, и Донни закричал в ответ. Они говорили в течение двадцати минут или около этого. Однажды во время беседы их прервал двойной звуковой сигнал входящего вызова.

— Хочешь ответить? — спросил Донни.

— Нет, это твой отец. Он в Монтпилиере, смотрит коллекцию стальных пенсов. Он перезвонит прежде, чем заснет.

— Как у него дела?

Прекрасно, подумала она. Осваивает новые увлечения.

— Держит нос по ветру, — сказала она. Это была одна из любимых фраз Боба, и она заставила Донни засмеяться. Она любила слышать его смех.

— А у Пэт?

— Позвони ей сам и выясни, Дональд.

— Я позвоню, позвоню. Я всегда нахожу время для этого. Пока только, через свое уменьшенное изображение в интернете.

— У нее все отлично. Полна свадебных планов.

— Можно подумать, что это случится на следующей неделе, а не следующим июнем.

— Донни, если ты не постараешься понять женщин, ты никогда сам не женишься.

— Я не спешу, я еще хочу повеселиться.

— Пока веселишься, будь крайне острожен.

— Я очень осторожен и очень вежлив. Я должен бежать, мам. Я встречаюсь с Кеном в половину первого, чтобы выпить. Мы собираемся провести мозговой штурм насчет этих автомобильных дел.

Она чуть не сказала ему не пить слишком много, но сдержалась. Он все еще походил на юниора средней школы, и в ее отчетливых воспоминаниях о нем он был пятилетним в красной вельветовой рубашке, неустанно толкающим свой самокат вверх и вниз по бетонной дорожке парка Джошуа Чемберлена в Паунеле, но он больше не был одним из тех мальчиков. Он был молодым человеком, а также, как невероятно это казалось, молодым предпринимателем, начинающим пробиваться в мире.

— Хорошо, — сказала она. — Спасибо за звонок, Донни. Рада была пообщаться.

— Аналогично. Передавай привет нашему старику, когда он перезвонит, и скажи что я люблю его.

— Передам.

— Держи нос по ветру, — сказал Донни, и засмеялся. — Скольких бойскаутов, он научил этому?

— Всех. — Дарси открыла холодильник, чтобы посмотреть, нет ли там случайно «Баттерфингерс», охлажденных и ожидающих ее любовных намерений. Нету. — Это пугает.

— Люблю тебя, мам.

— Тоже люблю тебя.

Она повесила трубку, чувствуя себя вновь хорошо. Улыбаясь. Но пока она стояла там, прислонившись к столу, улыбка исчезла.

Глухой удар.

Там был глухой удар, когда она толкнула коробку каталогов назад под стол. Не грохот, как если бы коробка ударилась о валяющийся инструмент, а глухой удар. Глухо звучащий.

Мне все равно.

К сожалению, это было не так. Глухой удар был подобен незаконченному делу. Коробка тоже. Были ли еще журналы вроде Связанных Сучек, спрятанные там?

Я не хочу знать.

Верно, верно, но возможно ей все же стоит узнать. Поскольку, если он только один, она была права в том, что это было сексуальным исследованием, которое было полностью удовлетворено единственным быстрым взглядом в сомнительный (и неуравновешенный, добавила она про себя), мир. Если было больше, что все еще было нормальным — в конце концов, он выбрасывал их — но возможно ей все же стоит узнать.

Главным образом… тот глухой удар. Он задержался у нее в голове дольше, чем вопрос о журналах.

Она захватила фонарик из кладовой и вернулась в гараж. Сразу же зажав вороты своего халата, и жалея, что не надела свой жакет. Действительно холодало.

4

Дарси встала на колени, отодвинула коробку каталогов в сторону, и посветила под рабочий стол. На мгновение она не поняла, что увидела: две темных полоски, перекрывали гладкий плинтус, одна немного толще другой. Затем ее охватила волна тревоги, от середины груди до желудка. Это был тайник.

Не трогай его, Дарси. Это — его дело, и для твоего же собственного душевного спокойствия ты должна оставить все как есть.

Хороший совет, но она зашла слишком далеко, чтобы согласиться с ним. Она залезла под стол с фонариком в руке, обмахивая себя щеткой для паутин, хотя ни одной и не было. Если она была истинной с-глаз-долой, из-сердца-вон девочкой, то ее облысевший, нумизмат, бойскаут муж, был истинный все-полирую, все-вычищаю парнем.

Кроме того, он сам заползал сюда, поэтому, у паутин не было шанса образоваться.

Это правда? На самом деле она не знала, так ведь?

Но думала, что знала.

С обоих концов восьмидюймового плинтуса имелись щели, нечто вроде штыря или чего-то похожего торчало в середине, чтобы его можно было отодвинуть. Она ударила его коробкой достаточно сильно, чтобы приоткрыть, но это не объясняло глухой удар. Она толкнула один конец плинтуса. Он качнулся с одного конца на другой, открывая тайник в восемь дюймов длиной, один фут высотой, и возможно восемнадцать дюймов глубиной. Она думала, что обнаружит больше журналов, возможно свернутых, но журналов не было. Была небольшая деревянная коробка, которую она определенно узнала. Это коробка издала глухой звук. Она стояла на краю, и поворот плинтуса сбросил ее.

Она потянулась, схватила ее, и — с таким дурным предчувствием, что почти осязаемым — вытащила ее. Это была небольшая дубовая коробка, которую она подарила ему на Рождество лет пять назад, может больше. Или это было на его день рождения? Она помнила, только то, что это была удачная покупка в мастерской в Касл-Рок. Ручная работа на крышке, на барельефе цепь. Под цепью, на барельефе, было указано назначение коробки: Запонки. У Боба был беспорядок с запонками, хотя он и любил одевать на работу рубашки с запонками, некоторые из его украшений для манжет были довольно хороши. Она вспомнила, как думала, что коробка поможет хранить их в порядке. Дарси знала, что видела ее сверху бюро на его стороне спальни какое-то время после того, как подарок был развернут и с радостью принят, но не могла вспомнить видела ли ее в последнее время. Конечно, не видела. Она была здесь, в тайнике под его рабочим столом, и она была готова биться об заклад на дом и бросить жребий (очередное его высказывание), что, если она откроет ее, то запонок внутри не найдет.

Тогда, не смотри.

Еще один хороший совет, но теперь она зашла слишком далеко, чтобы принять его. Чувствуя себя подобно женщине, которая зайдя в казино по некой безумной причине, ставила сбережения всей своей жизни на единственный поворот единственной карты, она открыла коробку.

Пусть она окажется пустой. Пожалуйста, Боже, если ты любишь меня, пусть она окажется пустой.

Но она была не пуста. Внутри были три пластмассовых продолговатых предмета, стянутые резинкой. Она вытащила связку, используя только кончики своих пальцев, как женщина имеющая дело с поношенной тряпкой, об которую боялась замараться. Дарси сняла резинку.

Это были не кредитные карты, как она вначале подумала. Сверху была донорская карта Красного Креста, принадлежащая некой Марджори Дюваль. У нее кровь второй группы с положительным резусом, она была из Новой Англии. Дарси перевернула карту и увидела, что Марджори — кем бы она ни была — последний раз сдавала кровь 16 августа 2010 года. Три месяца назад.

Кто такая, черт возьми, Марджори Дюваль? Откуда ее знал Боб? И почему это имя слабо, но очевидно знакомо ей?

Следующим был абонемент из библиотеки Марджори Дюваль в Норт-Конвей, и у него был адрес: Хани-Лейн 17, Южный Гансетт, штат Нью-Хэмпшир.

Последний кусок пластика был Нью-Хэмпширскими водительскими правами Марджори Дюваль. Она была похожа на совершенно обычную американскую женщину в середине своих тридцатых, не очень симпатичной (хотя никто не выглядел отлично на своих фотографиях водительских прав), но презентабельной. Темно светлые волосы убраны назад, либо собраны в пучок, либо заплетены «конским хвостом»; по снимку сложно сказать. Дата рождения, 6 января 1974 года. Адрес был такой же, как на абонементе.

Дарси осознала, что издала глухой мяукающий звук. Ужасно было услышать подобный звук из своего собственного горла, но она не могла остановиться. И ее желудок поменялся местами с головой. Это скрутило все ее внутренности, растягивая их в новые и неприятные формы. Она видела лицо Марджори Дюваль в газете. А также в шестичасовых новостях.

Руками, полностью лишенными чувств, она обернула круглую резинку вокруг удостоверений личности, положила их обратно в коробку, затем вернула коробку назад в тайник. Она готовилась закрыть его снова, когда услышала себя, «Нет, нет, нет, это не правильно. Этого не может быть».

Это был голос Умной Дарси или Глупой Дарси? Трудно было сказать. Наверняка она знала только то, что Глупая Дарси была той, кто открыла коробку. И благодаря Глупой Дарси, она споткнулась.

Поставь коробку обратно. Подумай, Это ошибка, должна быть ей, мы были женаты больше половины наших жизней, я знала бы, я узнала бы. Открой коробку. Подумай, кто-то действительно знает кого-то?

До этого вечера она, конечно, так и подумала бы.

Водительские права Марджори Дюваль были теперь сверху пачки. Прежде, они были снизу. Дарси переложила их туда. Но которая из других была сверху, карта Красного Креста или абонемент? Это было просто, это должно быть просто, когда было только два выбора, но она была слишком расстроена, чтобы вспомнить. Она положила абонемент сверху и сразу поняла, что это была ошибка, потому что первым, что она увидела, когда открыла коробку, была вспышка красного, красного как кровь, конечно донорская карта красная, и она была сверху.

Она положила ее туда, и пока оборачивала резинку вокруг небольшой коллекции пластика, в доме снова зазвонил телефон. Это был он. Это был Боб, звонящий из Вермонта, и будь она на кухне, чтобы ответить на звонок, она услышала бы его радостный голос (голос, который она знала так же как свой собственный), спрашивающий, Эй, дорогая, как ты?

Ее пальцы дернулись и резинка порвалась. Она отлетела, и она вскрикнула, не зная от расстройства или страха. Но действительно, с чего бы ей бояться? Двадцать семь лет брака и он никогда не прикладывал к ней руку, кроме как для ласки. Только несколько раз, он поднимал свой голос на нее.

Телефон звонил снова… и снова… а затем оборвался на середине звонка. Теперь он оставит сообщение. Снова не застал тебя! Проклятие! Позвони мне, чтобы я не волновался, хорошо? Номер…

Он также добавит номер своей комнаты. Он ничего не оставлял на волю случая, ничего не считал само собой разумеющимся.

Что по ее мнению абсолютно не правильно. Это походило на одно из тех чудовищных заблуждений, которые порой возникало из глубин человеческих мозгов, отличаясь отвратительным правдоподобием: что кислотное расстройство желудка было началом сердечного приступа, головная боль опухолью головного мозга, и невозможность Петры позвонить в воскресенье ночью означало, что она попала в автокатастрофу и лежала в коматозе в какой-то больнице. Но эти заблуждения обычно приходили в четыре утра, когда мучала бессонница. Не в восемь часов вечера… и где же эта чертова резинка?

Наконец она нашла ее, лежащей за коробкой каталогов, куда она больше никогда не хотела заглядывать. Она положила ее в свой карман, начала вставать, чтобы поискать другую, не помня, где она была, и ударилась головой об основание стола. Дарси заплакала.

Круглых резинок не было ни в одном из ящиков рабочего стола, и это заставило ее заплакать еще сильнее. Она вернулась через крытый переход, с пугающими, необъяснимыми удостоверениями личности в кармане ее халата, и вытащила резинку из кухонного ящика, где она держала все виды полуполезного хлама: скрепки для бумаг, шнурки для хлеба, магниты для холодильника, которые потеряли большую часть своего напряжения. На одном из них надпись гласила, Дарси Лучше Всех, и это был подарок на Рождество от Боба.

На кухонном столе, лампочка на телефоне настойчиво мигала, сообщая сообщение, сообщение, сообщение.

Она поспешила обратно в гараж, не придерживая вороты своего халата. Она больше не чувствовала внешний холод, поскольку тот, что внутри был сильнее. А еще был свинцовый ком, в ее кишках. Растягивающий их. Она догадывалась, что ей нужно в туалет, и поскорей.

Ничего. Потерпи. Притворись, что находишься на магистрали и следующая остановка через двадцать миль. Сделай это. Положи все обратно, как было. Затем сможешь…

Затем она могла что? Забыть это?

Маловероятно.

Обернув удостоверения резинкой, она поняла, что водительские права каким-то образом оказались снова сверху, и назвала себя тупой сукой… бранное слово, за которое она отвесила бы Бобу пощечину, если он когда-нибудь попробовал бы сказать его ей. Не то, чтобы он когда-либо говорил.

— Тупая сучка, но не связанная сучка, — пробормотала она, и судорога пронзила ее живот. Она опустилась на колени и замерла, ожидая пока это пройдет. Если бы здесь была ванная, она бросилась бы к ней, но ее не было. Когда судорога неохотно отступила, она переложила карты, в том, что она была вполне уверена, было правильным порядком (донор, библиотека, водительские права), затем положила их в коробку Запонки. Коробку обратно в тайник. Болтающаяся часть плинтуса плотно закрыта. Коробка каталогов вернулась туда, где была, когда она споткнулась об нее: слегка выдвинута. Он никогда не заметит разницу.

Но была ли она уверена в этом? Если он был тем, кем она думала — чудовищно, что такая мысль должна быть у нее в голове, когда всего полчаса назад всего чего она хотела, были новые батарейки для, будь он неладен, пульта — если он им был, тогда он был осторожен в течение долгого времени. И он был осторожен, он был опрятен, он был из тех чудаков что все — полирует, все — чистит, но если он был тем, что будь они неладны (нет, прокляты) эти пластиковые карточки, казалось, предполагали он был, то тогда он должен быть сверхъестественно осторожным. Сверхъестественно наблюдательным. Хитрым.

Это слово, о котором она никогда не думала в связи с Бобом до сегодняшнего вечера.

— Нет, — сказала она гаражу. Она вспотела, ее волосы прилипли к лицу в непривлекательных колосках, ее охватила судорога, и руки дрожали как у человека с болезнью Паркинсона, но голос ее был странно спокойным, необыкновенно невозмутимым. — Нет, это не он. Это — ошибка. Мой муж не Биди.

Она вернулась в дом.

5

Она решила сделать чай. Чай успокаивал. Она наполняла чайник, когда телефон снова зазвонил. Она бросила чайник в раковину — бум, звук заставил ее слегка вскрикнуть — затем пошла к телефону, вытирая влажные руки о свой халат.

Спокойствие, спокойствие, сказала она себе. Если он может хранить секрет, смогу и я. Помни, что есть разумное объяснение всему этому…

О, действительно?

…и я просто не знаю, какое. Мне нужно время, чтобы подумать об этом, вот и все. Итак: спокойствие.

Она подняла трубку и весело сказала:

— Если это ты, красавчик, то приезжай. Мой муж уехал из города.

Боб засмеялся.

— Эй, дорогая, как дела?

— Держу нос по ветру. А у тебя?

Долгая пауза. Во всяком случае для нее, хотя возможно, она была не больше нескольких секунд. В ней она услышала какое-то ужасное завывание холодильника, и воду, капающую из крана на чайник, положенный ею в раковину, удары собственного сердца — этот последний звук, казалось, раздавался из ее горла и ушей, а не из груди. Они были женаты так долго, что стали почти полностью настроены друг на друга. Это происходило в каждом браке? Она не знала. Она знала только свой собственный. Кроме того, теперь ей стоило задаться вопросом, знала ли она хотя бы его.

— Ты забавно говоришь, — сказал он. — Таким низким голосом. Все хорошо, милая?

Она должна была быть тронута. Вместо этого она была напугана. Марджори Дюваль: имя не просто висело перед ее глазами; оно, казалось, мигало, как неоновая вывеска бара. На мгновение она потеряла дар речи, и к ее ужасу, кухня, которую она так хорошо знала, дрогнула перед нею, по мере увеличения слез в ее глазах. Та судорожная тяжесть также вернулась в ее кишечник. Марджори Дюваль. Вторая группа, положительный резус. Хани-Лейн 17. Другими словами: эй, милая, как твоя жизнь, держишь нос по ветру?

— Я думала о Брендолин, — услышала она свой голос.

— О, детка, — сказал он, и сочувствие в его голосе, было всем Бобом. Она знала это хорошо. Разве она не привыкала к этому раз за разом с 1984 года? Даже еще раньше, когда они еще ходили на свидания, и она осознала, что он был тем самым? Конечно, осознала. Поскольку он ухаживал за ней. Мысль, что такое сочувствие могло быть просто сладкой глазурью на отравленном пироге, была безумной. Тот факт, что она сейчас лгала ему, был еще более безумным. Если это так, то это еще более безумно. Или возможно безумие было уникально, и не было никакой сравнительной или превосходной формы. И о чем она думала? Ради бога, о чем?

Но он говорил, и она понятия не имела, что он только что сказал.

— Повтори снова. Я наливала чай. — Еще одна ложь, ее руки дрожали слишком сильно, чтобы налить что-нибудь, но небольшая вероятность была. Но голос ее не дрожал. По крайней мере, она так думала.

— Я спросил, что случилось?

— Звонил Донни и спрашивал о своей сестре. Это заставило меня задуматься. Я вышла и гуляла какое-то время поблизости. Я шмыгаю носом, хотя возможно это просто от холода. Вероятно, ты услышал это в моем голосе.

— Да, сразу же, — сказал он. — Слушай, я должен пропустить Берлингтон завтра и вернуться домой.

Она почти выкрикнула, Нет! но это точно было бы ошибкой. Это заставило бы его выехать на рассвете, из-за тревоги.

— Если ты это сделаешь, я дам тебе в глаз, — сказала она, и почувствовала облегчение, когда он засмеялся. — Чарли Фрэйди говорил тебе, что продажа недвижимости в Берлингтоне заслуживает поездки, и у него хорошие связи. Как и его инстинкты. Ты всегда так говорил.

— Да, но мне не нравится слышать у тебя такой голос.

То, что он понял (и сразу же! сразу!), что с ней что-то не так, было плохо. То, что она должна была лгать о том, в чем возникла проблема, было еще хуже. Она закрыла глаза, увидела, как Плохая Сучка Бренда кричала под черным капюшоном, и снова открыла их.

— Я немного хрипела, но не сейчас, — сказала она. — Это просто минутная слабость. Она была моей сестрой, и я видела, как отец принес ее домой. Иногда я думаю об этом, вот и все.

— Я знаю, — сказал он. Он также думал об этом. Смерть ее сестры не было причиной по которой она влюбилась в Боба Андерсона, но его понимание ее горя усиливало их связь.

Брэндолин Мэдсен был сбита и убита пьяным водителем снегохода, когда она каталась за городом на лыжах. Он сбежал, оставив ее тело в лесу в полумиле от дома Мэдсен. Когда Брэнди не вернулась к восьми часам, пара полицейских из Фрипорта и местная дружина собрала поисковую группу. Именно отец Дарси нашел ее тело и нес его полмили домой через сосновый лес. Дарси — сидя в гостиной, следя за телефоном, и пыталась успокоить свою мать — первой, увидела его. Он шел по лужайке под резким ярким светом полной зимней луны, выдыхая белые облака. Сначала Дарси подумала (это было еще ужасней для нее), что это походило на старые слащавые черно-белые любовные фильмы, которые иногда показывали по «ТиСиЭм», где какой-то парень вносит свою невесту через порог их счастливого дома в медовый месяц, в то время как пятьдесят скрипок радужно играют для них.

Боб Андерсон, осознала Дарси, мог понимать ее лучше, чем большинство людей. Он не терял брата или сестру; он потерял своего лучшего друга. Парень выбежал на дорогу, чтобы схватить неудачно брошенный во время игры бейсбольный мяч (брошенный не Бобом, по крайней мере; он не играл в бейсбол, а плавал в тот день), был сбит автофургоном, и умер в больнице вскоре после этого. Это совпадение старых печалей не было единственной вещью, которая делала этот союз особенным для нее, но было тем, что заставляло чувствовать его каким-то мистическим — не совпадение, а спланированное обстоятельство.

— Останься в Вермонте, Бобби. Займись недвижимостью. Я люблю тебя за то, что ты переживаешь, но если ты вернешься домой, то я буду чувствовать себя точно ребенок. Тогда я буду вне себя.

— Хорошо. Но я позвоню тебе завтра в семь тридцать. Сразу предупреждаю.

Она засмеялась, и испытала облегчение, услышав, что это было искренне… или хотя бы настолько, что не имело никакой разницы. И почему ей нельзя искренне смеяться? Какого черта? Она любила его, и даст ему презумпцию невиновности. По каждому сомнению. И притом это не было выбором. Ты не можешь выключить любовь даже довольно долго отсутствующую, любовь существующую двадцать семь лет — также, как выключаешь кран. Любовь шла от сердца, и у сердца были свои собственные императивы.

— Бобби, ты всегда звонишь в семь тридцать.

— Виновен по всем пунктам. Позвони сегодня если тебе…

— …что-нибудь нужно, независимо от того который час, — закончила она за него. Теперь она чувствовала себя почти как всегда. Это было действительно удивительно, один из тех случаев, когда мозги могли оправиться от потрясения. — Позвоню.

— Люблю тебя, дорогая. — Кода очень многих бесед за эти годы.

— Тоже, тебя люблю, — сказала она, улыбаясь. Затем она повесила трубку, уткнулась лбом в стену, закрыла глаза, и начала плакать прежде, чем улыбка покинула ее лицо.

6

Ее компьютер, iMac, теперь достаточно старый, чтобы выглядеть модно ретро, стоял в ее комнате для шитья. Она редко использовала его для чего-либо кроме электронной почты и eBay, но сейчас она открыла Google и набрала имя Марджори Дюваль. Она колебалась прежде, чем добавить Биди к поиску, но не долго. Зачем продлевать муки? Все равно оно появится, она была уверена в этом. Она нажала Ввод, и пока смотрела, как круг вращался в верхней части экрана, вновь началась судорога. Она поспешила в ванную, села на стульчак и, закрыв лицо руками начала справлять нужду. На двери было зеркало, и она не хотела видеть себя в нем. Да и зачем оно там? Почему она позволила ему быть там? Кто хотел наблюдать за собой сидящим на горшке? Даже в лучшие времена, которыми это наверняка не было?

Она не спеша вернулась к компьютеру, волоча ноги словно ребенок, который знает, что будет наказан за поступок, который мать Дарси называла Большим Злом. Она увидела, что Google вывел ей более чем пять миллионов результатов по ее запросу: о всемогущий Google, столь щедрый и столь ужасный. Но первый результат заставил ее улыбнуться; он предлагал зайти на страничку Марджори Дюваль Биди в Твиттере. Дарси почувствовала, что могла его проигнорировать. Если она была неправа (и как дико благодарной это сделает ее), Марджори, которую она искала, недавно оставила в Твиттере свое последнее сообщение.

Второй результат был из «Портленд Пресс-Геральд», и когда Дарси нажал на него, фотография, которая приветствовала ее (это приветствие было похоже на пощечину) была той, которую она помнила по телевизору, и вероятно из этой же самой статьи, так как «Пресс-Геральд» была их газетой. Статья была опубликована десять дней назад, и была передовой. Женщина из Нью-Хэмишира, вероятно, стала 11-ой жертвой «Биди», кричал заголовок. И подзаголовок: Полицейский источник: Мы на девяносто процентов уверены в этом.

Марджори Дюваль выглядела гораздо более симпатичной на снимке в газете, студийный снимок, на котором она была изображена в классической позе, одетая в черное платье с кружевами. Ее волосы были распущены, и выглядели более светлыми на этой фотографии. Дарси задалась вопросом, организовал ли ее муж эту фотосессию. Она предположила, что да. Она предположила, что она стояла на их каминной полке на Хани- Лейн 17, или возможно висела в зале. Симпатичная хозяйка приветствует гостей своей вечной улыбкой.

Джентльмены предпочитают блондинок, потому что они устали от этих зажатых брюнеток.

Одно из высказываний Боба. Она никогда особо не любила его, и очень не хотела иметь его в своей голове сейчас.

Марджори Дюваль была найдена в ущелье, в шести милях от своего дома в Южном Гансетт, чуть дальше городской черты Норт-Конвей. Окружной шериф предположил, что смерть, вероятно, наступила от удушения, но он не мог сказать наверняка; это было до судебно-медицинской экспертизы округа. Он отказался от дальнейших предположений, или ответов на любые другие вопросы, но неназванный источник репортера (чья информация была, по крайней мере, частично подтверждена, будучи «близкой к расследованию»), сказал, что Дюваль была искусана и имела следы сексуальных домогательств «в духе, других убийств Биди».

Что было естественным переходом к полному резюме предыдущих убийств. Первое произошло в 1977 году. Два в 1978, еще одно в 1980, а затем в 1981 году. Два убийства произошли в Нью-Хэмпшире, два в Массачусетсе, пятое и шестое в Вермонте. После этого была пауза на шестнадцать лет. Полиция предполагала, что случилось одно из трех: Биди переехал в другую часть страны и продолжает свое хобби там, Биди был арестован за какое- то другое, несвязанное преступление и находится в тюрьме, или Биди покончил с собой. Вариант, который был маловероятен, согласно психиатру консультировавшему репортера для статьи, был тот, что Биди просто устал от этого. «Эти парни не скучают», сказал психиатр. «Это их спорт, их мания. Более того, это их тайная жизнь».

Тайная жизнь. Какая ядовитая сладость, была в этой фразе.

Шестой жертвой Биди была женщина из Барра, обнаруженная в сугробе снегоуборочной машиной всего за неделю до Рождества. Вот так праздник, должно быть, был для ее родственников, подумала Дарси. Не то, чтобы у нее было гораздо лучшее Рождество в том году. В одиночестве, вдалеке от дома (на самом деле пребывая в тоске на огромном расстоянии от своей матери), находясь на работе, для которой она не вполне была уверена, что пригодна, даже спустя восемнадцать месяцев и одного повышения, она не ощущала абсолютно никакого духа сезона. У нее были знакомые (подружки по коктейлям), но настоящих друзей не было. Она не умела заводить друзей, никогда не умела. Застенчивая, подходящее слово для ее характера, замкнутая, может, чуть более точное.

Затем Боб Андерсон вошел в ее жизнь с улыбкой на своем лице — Боб, который спросил ее и не требовал от нее ответа. Только не спустя три месяца после того, как снегоуборочная машина обнаружила тело последней жертвы «раннего цикла Биди». Они влюбились. И Биди остановился на шестнадцать лет.

Из-за нее? Поскольку любил ее? Поскольку хотел прекратить делать Большое Зло?

Или просто совпадение. Это могло быть и оно.

Хорошая попытка, но удостоверения личности, которые она нашла спрятанными в гараже, заставляли казаться идею совпадения гораздо менее вероятной.

Седьмая жертва Биди, первая из тех, кого газета, назвала «новым циклом», была женщиной из Уотервилля, штата Мэн, по имени Стейси Мур. Муж нашел ее в подвале после возвращения из Бостона, где он с двумя друзьями был на нескольких играх «Рэд Соке». Это было в августе 1997 года. Ее голова была засунута в ведерко из под сахарной кукурузы, которую Мур продавала с лотка на обочине шоссе 106. Она была голой, руки связанны за спиной, ее ягодицы и бедра были искусаны в дюжине мест.

Два дня спустя, водительские права Стейси Мур и карта медицинского страхования, обвязанные круглой резинкой, прибыли в Огасту, адресованные НАИВНОМУ ДЖЕНЕРАЛЬНОМУ ПРОКУРОРУ ИЗ ОТДЕЛА КРИНИМАЛЬНОГО РАССЛЕДОВАНИЯ. Также была записка: ПРИВЕТ! Я ВЕРНУЛСЯ! БИДИ!

Этот пакет детективы, отвечающие за убийство Мур, сразу узнали. Подобные выборочные удостоверения личности — и подобные веселые записки доставляли после каждого предыдущего убийства. Он знал, когда они были одни. Он мучал их, преимущественно своими зубами; он насиловал или сексуально домогался их; он убивал их; он посылал их удостоверения в какое-нибудь полицейское отделение несколько недель или месяцев спустя. Дразня их этим.

Чтобы удостовериться, что это запишут на его счет, мрачно подумала Дарси.

Остальные убийства Биди были в 2004 году, девятое и десятое в 2007. Те два были худшими, потому что одной из жертв был ребенок. Десятилетнего сына женщины отпустили из школы после жалобы на боль в желудке, и очевидно он пришел к Биди, в то время как он был за работой. Тело мальчика было найдено с его матерью, в речке неподалеку. Когда удостоверение личности женщины, две кредитных карты и водительские права, доставили в Окружной участок полиции Массачусетса № 7, в прилагаемой записке был текст: ПРИВЕТ! МАЛЬЧИК БЫЛ НЕСЧАСТНЫМ СЛУЧАЕМ! ИЗВИНЯЮСЬ! НО ЭТО БЫЛО БЫСТРО, ОН НЕ «МУЧАЛСЯ!» БИДИ!

Было много других статей, к которым она могла получить доступ (о всемогущий Google), но для чего? Сладкая мечта об очередном обычном вечере в обычной жизни поглощена кошмаром. Рассеется ли кошмар, прочитай она больше о Биди? Ответ на это был очевиден.

У нее скрутило живот. Она побежала в ванную — все еще пахнущую, несмотря на вентилятор, обычно вы могли игнорировать, собственную вонь, но не всегда — и упав на коленях перед унитазом, уставилась на голубую воду с открытым ртом. На мгновение ей показалось, что рвота может пройти, затем она подумала о Стейси Мур с черным задушенным лицом, засунутым в ведерко с кукурузой и ягодицах, покрытых засохшей кровью, цвета шоколадного молока. Тошнота нахлынула на нее, и ее дважды вырвало, достаточно сильно, чтобы забрызгать ее лицо «Ти-Ди-Болом» и несколькими каплями ее собственных выделений.

Рыдая и задыхаясь, она спустила воду в туалете. Унитаз надо почистить, но пока она просто опустила крышку и положила свою покрасневшую щеку на прохладную бежевую пластмассу.

Что мне делать?

Очевидным шагом было вызвать полицию, но что, если она позвонит, а все это окажется ошибкой? Боб всегда умел прощать и был самым добрым из мужчин — когда она врезалась на их старом фургоне в дерево на краю автостоянки почтового отделения и разбила ветровое стекло, единственное, что его беспокоило, не порезала ли она лицо — но простил бы он ей, если бы она по ошибке обвинила его в одиннадцати изощренных убийствах, которые он не совершал? И мир узнал бы. Виновный или невинный, его фото было бы в газете. На первой полосе. Ее, тоже.

Дарси с трудом поднялась, достала туалетную щетку из шкафчика в ванной, и убрала за собой беспорядок. Она делала это медленно. Спина болела. Она предположила, что ее рвало так сильно, что она потянула мышцу.

Проделав половину работы, следующая догадка озарила ее. Это не только их двоих станут обсуждать в газетных слухах и мерзких обсуждениях в круглосуточных кабельных новостях; стоило еще задуматься о детях. Донни и Кен только заполучили своих первых двух клиентов, но банк и автомобильное представительство, ищущее новый подход к клиентам, свалят спустя три часа после того, как рванет бомба этого дерьма. «Андерсон и Хейворд», которая обрела сегодня свое первое реальное дыхание, будет мертва завтра. Дарси не знала, насколько вложился Кен Хейворд, но Донни вложил все. Речь не только о наличных деньгах, существовали и другие вещи, которые ты вкладываешь, когда начинаешь свой собственный бизнес. Свое сердце, свои мозги, свое самоуважение.

Потом была еще Петра и Майкл, в этот момент вероятно обдумывающие свадебные планы, и не осознающие, что двухтонный сейф завис над ними на ужасно потертом шнуре. Пэт всегда боготворила своего отца. Что с ней станет, если она узнает что руки, которые качали ее когда-то на заднем дворе, были теми же руками, которые задушили одиннадцать женщин? Что те губы, которые целовали ее на ночь, скрывали зубы, которые кусали одиннадцать женщин, в некоторых случаях до костей?

Сидя снова за компьютером, ужасный газетный заголовок возник в голове Дарси. Он сопровождался фотографией Боба в его скаутовском галстуке, абсурдных шортах цвета хаки, и гольфах. Он был настолько четким, что возможно уже был напечатан:

СЕРИЙНЫЙ УБИЙЦА «БИДИ» ВОЗГЛАВЛЯЮЩИЙ ОТРЯД БОЙСКАУТОВ 17 ЛЕТ

Дарси прикрыла рот рукой. Она могла чувствовать, как ее глаза пульсировали в глазницах. К ней пришла мысль о самоубийстве, и в течение нескольких секунд (долгих), идея казалась абсолютно рациональной, единственным разумным решением. Она могла оставить записку, объясняя, что она сделала это, поскольку боялась, что у нее был рак. Или болезнь Альцгеймера в ранней стадии, что было еще лучше. Но самоубийство бросало глубокую тень на семью, да и что, если она была неправа? Что, если Боб только что нашел этот пакет с удостоверениями личности около дороги или типа того?

Ты понимаешь, насколько это маловероятно? Издевалась Умная Дарси.

Хорошо, это так, но вряд ли это было столь невозможно, так ведь? Было также что-то еще, что не позволяло ей вырваться из клетки сомнений: что, если она была права? Не развяжет ли ее смерть руки Бобу, для дальнейших убийств, поскольку ему больше не придется вести столь глубокую двойную жизнь? Дарси не была уверена, что верила в сознательное существование после смерти, но что, если это было так? И что, если ее ждали там не зеленые райские рощи и многочисленные реки, а ужасная череда задушенных женщин, заклейменных зубами ее мужа, обвиняющих ее в том, что несмотря на их смерть она выбрала легкий способ для себя? И игнорируя, то, что она нашла (если даже подобное возможно, чему она не верила в течение минуты), разве обвинения не будут справедливыми? Она действительно думала, что могла осудить еще больше женщин на ужасную смерть, в то время как у ее дочери будет хорошая свадьба в июне?

Она подумала: Хотела бы я умереть.

Но она не умерла.

Впервые за многие годы, Дарси Мэдсен Андерсон сползла со стула на колени и начала молиться. Это не помогло. Дом был пуст за исключением нее.

7

Она никогда не вела дневник, но за десять лет у нее накопились ежедневники, хранящиеся в нижней части ее вместительного сундука для шитья. И записи о десятилетиях поездок Боба лежали в одном из ящиков с картотекой, который он хранил в своем домашнем офисе. Как налоговый бухгалтер (и один из тех, кто имел собственный, должным образом оформленный, побочный бизнес, в придачу), он был дотошен, когда дело касалось ведения записей, учитывая каждое отчисление, налоговую льготу, и цент потраченный на машину, который мог.

Она сложила его записи около своего компьютера рядом со своими ежедневниками. Открыла Google и заставила себя провести нужное ей расследование, отмечая имена и даты смерти (некоторые из них были только приблизительными) жертв Биди. Затем, когда электронные часы на панели управления ее компьютера беззвучно миновали десять часов вечера, она начала кропотливую работу по перекрестной проверке.

Она отдала бы дюжину лет своей жизни, чтобы найти что-нибудь, что бесспорно устранит его хотя бы от одного из убийств, но ее ежедневники, только ухудшили ситуацию. Келли Джервэйс, из Кин, штат Нью-Хэмпшир, была обнаружена в лесу позади местной свалки мусора пятнадцатого марта 2004 года. Согласно судебно-медицинскому эксперту, она была мертва от трех до пяти дней. В ежедневнике Дарси небрежно записано с десятого по двенадцатое марта 2004 года, Боб у Фицвилльяма, в Брэт. Джордж Фицвилльям был богатым клиентом «Бэнсон, Бэкон и Андерсон». Брэт было сокращением от Брэтлборо, где жил Фицвилльям. В нескольких минутах езды от Кина.

Хелен Шейврстоун и ее сын Роберт были обнаружены в реке Ньюри, в городе Эймсбери, одиннадцатого ноября 2007 года. Они жили в деревне Тассл, на расстоянии приблизительно в двенадцать миль. На ноябрьской странице ее ежедневника 2007 года она в линию от восьмого к десятому, небрежно записала Боб в Согасе, 2 продажи недвижимости плюс Бостонский монетный аукцион. А она не забыла звонок в мотель Согаса в одну из тех ночей, когда она не застала его? Предполагая, что он задержался с каким-нибудь продавцом монет, подыскивая потенциального клиента, или может в душе? Кажется, она помнила это. Если так, может на самом деле он был в дороге той ночью? Возможно, возвращаясь из командировки (немного отклонившись от маршрута) в городе Эймсбери? Или, если он был в душе, что во имя всего святого, он отмывал?

Она вернулась к его записям о путешествиях и ваучерам, поскольку часы на панели управления миновали одиннадцать и начали двигаться к полуночи, колдовскому часу, когда, по общему мнению, разверзались кладбища. Она работала тщательно и часто останавливалась, чтобы перепроверить. Записи с конца семидесятых был не сплошным и не сильно помогали — он был не более чем офисным работником в те дни — но все с восьмидесятых там было, и взаимосвязь, которую она нашла по убийствам Биди в 1980 и 1981 годах, была четкой и бесспорной. Он путешествовал в нужное время и в нужных местах. И, Умная Дарси настойчиво твердила, что если ты нашла достаточно кошачьей шерсти у человека в доме, то с большой вероятностью могла предполагать, что где-то внутри было животное из семейства кошачьих.

Так, что же мне теперь делать?

Ответом, казалось, было, тащить свою запутавшуюся и напуганную голову наверх. Она сомневалась, сможет ли заснуть, но, по крайней мере, она могла принять горячий душ, а затем лечь. Она была истощена, ее спина болела из-за рвоты, и она воняла своим собственным потом.

Она выключила компьютер и с трудом поднялась на второй этаж. Душ успокоил ее спину, а несколько таблеток «Тиленола», вероятно, успокоят ее еще больше, приблизительно к двум часам ночи; она была уверена, что будет бодрствовать, чтобы разобраться во всем. Когда она поставила «Тиленол» обратно в аптечку, она достала бутылочку «Амбиена», подержала ее в руке почти целую минуту, затем также вернула ее. Это не помогло бы ей заснуть, только сильнее собьет ее с толку и возможно сделает большим параноиком, чем она уже была.

Она легла и посмотрела на ночной столик, на противоположной стороне кровати. Часы Боба. Запасной комплект очков для чтения Боба. Книга под названием «Хижина». Ты должна прочитать ее, Дарси, она изменит твою жизнь, сказал он за две или три ночи перед этой последней поездкой.

Она выключила свою лампу, увидела Стейси Мур в ведерке с кукурузой, и снова включила лампу. В большинство ночей темнота была ее другом — доброжелательным предвестником сна — но не сегодня вечером. Сегодня вечером темнота была населена гаремом Боба.

Ты не знаешь этого. Помни, что ты абсолютно не знаешь этого.

Но если ты находишь достаточно кошачьей шерсти…

Хватит уже о кошачьей шерсти.

Она лежала там, даже более бодрствующая, чем опасалась, мысли у нее в голове крутились и крутились, то размышляя о жертвах, то думая о ее детях, то думая о себе, даже думая о давно забытой библейской истории об Иисусе, молящемся в Гефсиманском саду. Она взглянула на часы Боба после того, как почувствовала, словно прошел час в размышлениях об этих мерзких и беспокойных мыслях, и увидела, что прошло только двенадцать минут. Она приподнялась на одном локте и повернула часы циферблатом к окну.

Его не будет дома, до шести часов завтрашнего вечера, подумала она… хотя, так как сейчас было пол первого ночи, предположила она, то технически сегодня вечером он будет дома. Однако это давало ей восемнадцать часов. Безусловно, достаточно времени, чтобы принять какое-нибудь решение. Помогло бы, если она поспала, даже немного сна разгрузит ее мозг — но это не обсуждалось. Она немного повалялась, затем думала о Марджори Дюваль или Стейси Мур или (это было худшим), десятилетнем Роберте Шейврстоуне. «ОН НЕ МУЧАЛСЯ!». И затем любая возможность сна снова пропадала. Ей пришла мысль, что она никогда не сможет больше спать. Конечно, это было невозможно, но лежа здесь все еще с привкусом рвоты во рту, несмотря на «Скоуп», которым она прополоскала рот, это казалось вполне возможным.

В какой-то момент она вспомнила раннее детство, год, когда она ходила по дому, заглядывая в зеркала. Она стояла перед ними с руками, сложенными чашечкой вокруг своего лица и носа, касаясь стекла, но задерживая свое дыхание, так, чтобы не было тумана на поверхности.

Если мать ловила ее, то отталкивала прочь. Это оставит пятно, и я должна буду отчищать его. И вообще, почему ты так собой интересуешься? Тебе никогда не стать красавицей. И зачем стоять так близко? Ты ничего не можешь увидеть отсюда.

Сколько ей было лет? Четыре? Пять? Слишком юная, чтобы объяснить, что она интересовалась не своим отражением, ну, во всяком случае, не в первую очередь. Она была убеждена, что зеркала были дверьми в другой мир и то, что она видела отраженное в зеркале, не было их гостиной или ванной, а гостиной или ванной какой-то другой семьи. Возможно, Мэтсен вместо Мэдсен. Поскольку это было подобно с другой стороны зеркала, но не то же самое, и если смотришь достаточно долго, то можешь уловить некоторые различия: коврик, который, казалось, был там овальным, а не круглым как здесь, на двери замок поворачивался вместо засова, выключатель был не на той стороне двери. Маленькая девочка также не была той же самой. Дарси была уверена, что они были связаны — зеркальными сестрами? — но не одинаковыми. Вместо Дарселлин Мэдсен, эту маленькую девочку возможно звали Джейн или Сандрой или даже Элеонорой Ригби, которая по какой-то причине (какой-то страшной причине) поднимает рис в церквях, где проходят свадьбы.

Лежа в свете ее прикроватной лампы, дремля, но, не осознавая этого, Дарси предположила, что, если бы она была в состоянии сказать своей матери, что она искала, если бы она объяснила о Темной Девочке, которая была не совсем ею, она, вероятно, провела какое-то время с детским психиатром. Но не девочка интересовала ее, это никогда не была девочка. То, что интересовало ее, было идеей, что целый потусторонний мир существовал позади зеркал, и если ты сможешь пройти через тот другой дом (Темный Дом) и выйти за дверь, тот мир будет ждать.

Конечно, эта идея прошла и, помогла новая кукла (которую она назвала мисс Баттерворт в честь блинного сиропа, который она любила), и новый кукольный домик, она перешла к более приемлемым для маленькой девочки фантазиям: кулинарии, уборке, покупкам, ворчанием на детей, переодеваниям к ужину. Теперь, спустя все эти годы, она наконец нашла свой путь через зеркало. Только не было никакой маленькой девочки, ждущей в Темном Доме; вместо этого был Темный Муж, тот, что все время жил за зеркалом, и творил там ужасные вещи.

Хороший по справедливой цене, нравилось говорить Бобу — бухгалтерское кредо, даже если оставался всего один.

Держу нос по ветру — ответ на вопрос, как дела, который каждый ребенок в каждом отряде бойскаутов, когда-либо идущий «По следу мертвеца», знал на зубок. Ответ, который некоторые из тех мальчиков без сомнения все еще повторяли повзрослев.

Джентльмены предпочитают блондинок, не забывай этого. Поскольку они устали от зажаты…

Но затем сон одолел Дарси, и хотя эта заботливая нянька не могла унести ее далеко, линии на ее лбу и в углах покрасневших, опухших глаз немного разгладились. Она была достаточно близка к сознанию, чтобы пошевелиться, когда ее муж подъезжал к гаражу, но не достаточно, чтобы прийти в сознание. Она могла проснуться, если бы фары «Субурбиан» осветили потолок, но Боб потушил их за пол квартала от дома, чтобы не разбудить ее.

8

Кошка гладила ее щеку бархатной лапкой. Очень легко, но очень настойчиво.

Дарси попыталась отмахнуться, но казалось, что рука весила тысячу фунтов. И в любом случае это был сон, конечно, это должен быть сон. У них не было кошки. Хотя, если есть достаточно кошачьей шерсти в доме, должна быть одна где-то, сказал ей старающийся проснуться мозг, вполне разумно.

Теперь лапа поглаживала ее челку и лоб, и это не могла быть кошка, поскольку кошки не разговаривают.

— Проснись, Дарси. Проснись, милая. Нам надо поговорить.

Голос, столь же мягкий и успокаивающий как прикосновение. Голос Боба. И это не лапа кошки, а рука. Рука Боба. Только это не мог быть он, потому что он был в Монтп…

Ее глаза распахнулись, и он был тут, сидел около нее на кровати, поглаживая ее лицо и волосы, как он делал порой, когда ей нездоровилось. Он был одет в костюм тройку «Джое. Эй. Банк» (он покупал там все свои костюмы, называя это — другим своим полу забавным высказыванием — «Талисман-Банк»), но жилет и воротник были расстегнуты. Она видела кончик галстука свисающий из кармана его пальто словно красный язык. Его живот выпирал на поясе, и первая ее связная мысль была Тебе действительно нужно что-то сделать с твоим весом, Бобби, это плохо для твоего сердца.

— Что… — это прозвучало невразумительно, как карканье вороны.

Он улыбнулся и продолжал поглаживать ее волосы, ее щеку, заднюю часть ее шеи. Она откашлялась и попробовала еще раз.

— Что ты здесь делаешь, Бобби? Ты должен быть… — она подняла голову, чтобы посмотреть на его часы, что, конечно же, не удалось. Она отвернула их к стене.

Он взглянул вниз на свои часы. Он улыбался, пока гладил ее при пробуждении, и улыбался сейчас.

— Без четверти три. Я сидел в своем старом дурацком номере в мотеле почти два часа после того, как мы поговорили, пытаясь убедить себя, что то о чем я думал, не могло быть правдой. Только я не мог там спрятаться от правды. Поэтому я запрыгнул в машину и отправился в путь. Машин почти не было. Не знаю, почему я не езжу поздно вечером. Возможно стану. Если конечно не буду в Шоушенке. Или в окружной тюрьме Нью- Хемпшера в Конкорде. Но это отчасти зависит от тебя. Не так ли?

Его рука, поглаживала ее лицо. Ощущение было знакомо, даже запах его был знаком, и она всегда любила его. Теперь ей не нравилось, и не только из-за ужасных открытий этой ночи. Как она могла никогда не замечать, каким самодовольным было это поглаживающее прикосновение? Ты — старая сучка, но ты — моя старая сучка, казалось, говорило теперь прикосновение. Только на этот раз ты занималась ерундой на полу, пока меня не было, и это плохо. На самом деле, это — Очень Плохо.

Она оттолкнула его руку и села.

— О чем бога ради ты говоришь? Ты подкрался, разбудил меня…

— Да, ты спала с включенным светом — я увидел это, как только свернул на дорогу к дому. — В его улыбке не было никакого раскаяния. Как и ничего зловещего. Это была та же самая приятная улыбка Боба Андерсона, которую она полюбила почти сразу же. На мгновение в ее памяти вспыхнуло насколько нежным он был в их брачную ночь, не торопя ее. Давая ей время, чтобы привыкнуть к новому ощущению.

Как он поступает и сейчас, подумала она.

— Ты никогда не спишь с включенным светом, Дарси. И хотя на тебе ночная рубашка, ты надела свой лифчик под нее, и ты также никогда не делаешь этого. Ты просто забыла снять его, не так ли? Бедная малышка. Бедная усталая девочка.

На мгновение он коснулся ее груди, а затем — к счастью — убрал свою руку.

— Кроме того, ты отвернула мои часы, так, чтобы не видеть время. Ты была расстроена, и я тому причина. Я сожалею, Дарси. От всего сердца.

— Я съела что-то, не то. — Это было все, что она смогла придумать.

Он снисходительно улыбнулся.

— Ты нашла мой особый тайник в гараже.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

— О, ты проделала хорошую работу по укладыванию вещей, туда, где ты нашла их, но я очень осторожен относительно подобных вещей, и лента, которую я приклеил над плинтусом, порвана. Ты не заметила это, верно? С чего бы тебе заметить? Этот тип ленты почти незаметен, как только наклеен. Кроме того, коробка была на дюйм или два левее того места, куда я поставил ее — куда я всегда ставлю ее.

Он потянулся, чтобы погладить ее щеку еще немного, затем убрал руку (по-видимому, без злобы), когда она отвернулась.

— Бобби, я вижу, что у тебя какая-то навязчивая идея, но я честно не понимаю о чем речь. Может ты перетрудился.

Его рот изогнулся в гримасе печали, а его глаза увлажнились слезами. Невероятно. Ей стоило бы прекратить испытывать жалость к нему. Эмоции были просто очередной человеческой привычкой, эта казалась, такой же, как любая другая.

— Полагаю, я всегда знал, что этот день наступит.

— У меня нет ни малейшей идеи, о чем ты говоришь.

Он вздохнул.

— У меня была долгая поездка обратно, чтобы подумать об этом, милая. И чем больше я думал, тем сложнее мне думалось, более того, казалось, что на самом деле только один вопрос нуждался в ответе: Ч.Б.Д.Д.

— Я не…

— Тише, — сказал он, и нежно положил палец на ее губы. Она почувствовала запах мыла. Он, должно быть, помылся прежде, чем покинул мотель, очень в духе Боба. — Я расскажу тебе все. Я чистосердечно сознаюсь. Думаю, что в глубине, всегда хотел, чтобы ты знала.

Он всегда хотел, чтобы она знала? Боже мой. Дальше могло быть хуже, но это, безусловно, самое ужасное на данный момент.

— Я не хочу знать. Независимо от того, что ты задумал, я не хочу знать.

— Я вижу нечто другое в твоих глазах, дорогая, и я стал очень хорош в чтении женских глаз. Я стал чем-то вроде эксперта. Ч.Б.Д.Д. означает, Что Будет Делать Дарси. В данном случае, Что Будет Делать Дарси, если найдет мой особый тайник, и то что внутри моей специальной коробки. Кстати, я всегда любил эту коробку, поскольку ты подарила мне ее.

Он наклонился вперед и быстро поцеловал ее между бровями. Его губы были влажными. Впервые в жизни, их прикосновение к ее коже вызывало у нее отвращение, и ей пришло в голову, что она может умереть прежде, чем взойдет солнце. Поскольку мертвые женщины не болтают. Хотя, подумала она, он постарается, чтобы я не «мучилась».

— Сначала, я спросил себя, скажет ли тебе что-нибудь имя Марджори Дюваль. Хотел бы я ответить на этот вопрос радостным нет, но порой человек должен быть реалистом. Ты не новостной наркоман номер один в мире, но я жил с тобой достаточно долго, чтобы знать, что ты следишь за главными темами по телевизору и в газетах. Я подумал, что ты узнаешь имя, и даже если нет, полагаю, что ты узнала бы фотографию на водительских правах. Кроме того, сказал я себе, разве ей будет не любопытно, откуда у меня эти удостоверения личности? Женщинам всегда любопытно. Заглянуть в ящик Пандоры.

Или жене Синей Бороды, подумала она. Женщине, которая заглянула в запертую комнату и нашла отрезанные головы всех своих предшественниц в браке.

— Боб, клянусь тебе, я понятия не имею о чем ты гов…

— Поэтому первым, что я сделал, когда вошел, загрузил твой компьютер, открыл Фаерфокс — ты всегда его используешь — и проверил историю.

— Какую?

Он усмехнулся, словно она выдала нечто исключительно остроумное.

— Ты даже не знаешь. Не думаю, что ты знала, потому что каждый раз я все там проверяю. Ты никогда не очищаешь ее! — И он снова усмехнулся, как делает человек, когда жена наглядно демонстрирует черту своего характера, которую он находит особенно милой.

Дарси почувствовала первые тонкие побуждения гнева. Вероятно, абсурдно, учитывая обстоятельства, но это было так.

— Ты проверяешь мой компьютер? Ты подлец! Ты мерзкий подлец!

— Конечно, проверяю. У меня есть очень плохой друг, который делает очень плохие вещи. Человек в подобной ситуации должен быть на чеку с самыми близкими. Поскольку дети покинули дом, это ты и только ты.

Плохой друг? Плохой друг, который совершает плохие вещи? Ее голова закружилась, но одна мысль казалась слишком ясной: дальнейшие опровержения были бесполезны. Она знала, и он знал, что она сделала.

— Ты не просто проверила Марджори Дюваль. — Она не услышала стыда или защиты в его голосе, только отвратительное сожаление, что это случилось.

— Ты проверила их всех. — Затем он засмеялся и сказал, — Упс!

Она села оперевшись на спинку кровати, что позволило ей быть на небольшом расстоянии от него. Это было хорошо. Расстояние это хорошо. Все эти годы она лежала с ним бок о бок и бедром к бедру, а теперь расстояние было хорошо.

— Какой плохой друг? О чем ты говоришь?

Он склонил голову на бок, язык тела Боба, говорящий я нахожу тебя глупой, но также забавной.

— Брайан.

Сначала она не поняла, о ком он говорил, и подумала, что должно быть это кто-то с работы. Может сообщник? Маловероятно на первый взгляд, она бы сказала, что Боб столь же паршиво заводил друзей, как и она, но у мужчин, которые порой совершали подобные вещи, были сообщники. В конце концов, волки охотятся стаями.

— Брайан Дэлахенти, — сказал он. — Не говори мне, что ты забыла Брайана. Я рассказал тебе все о нем, после того, как ты рассказала мне о том, что произошло с Брендолин.

Ее рот распахнулся.

— Твой друг из средней школы? Боб, он мертв! Его сбило грузовиком, когда он гнался за бейсбольным мячом, и он мертв.

— Ну… — улыбка Боба стала примирительной. — И, да… и нет. Я почти всегда называл его Брайаном, когда говорил тебе о нем, но тогда в школе я не так его звал, поскольку он ненавидел это имя. Я называл его инициалами. Я звал его БД.

Она начала спрашивать его, причем тут это, но затем она поняла. Конечно, она поняла. БД.

Биди.

9

Он говорил долго, и чем дольше он говорил, тем более испуганный она становилась. Все эти годы она жила с сумасшедшим, но откуда она могла знать? Его безумие походило на подземное море. Был слой камней над ним, и слой почвы на камнях; там росли цветы. Ты могла гулять по ним и никогда не узнать, что там были безумные воды… но они были. Всегда были. Он обвинял БД (который стал Биди только спустя несколько лет, в его записках полиции) во всем, но Дарси подозревала, что Боб отлично знал; обвинение Брайана Дэлахенти просто помогало ему разделять две жизни.

К примеру, это была идея БД взять оружие в школу и пойти буйствовать. Со слов Боба, эта идея пришла летом между девятым и десятым классом в средней школе Касл-Рок.

— Семьдесят первый год, — сказал он, добродушно покачивая головой, как делал человек, когда вспоминал некий безобидный грешок из детства. — Задолго до того, как те болваны из «Колумбайн» были даже мерцанием в глазах своих отцов. Там были девчонки, которые поглядывали на нас свысока. Диана Ремадж, Лори Свэнсон, Глория Хеггерти… было еще несколько, но я забыл их имена. План состоял в том, чтобы достать несколько стволов — у отца Брайана было в подвале примерно двадцать винтовок и пистолетов, включая несколько немецких «Люгеров» времен Второй мировой войны, ими мы были просто очарованы — и взять их в школу. Понимаешь, тогда ведь не было ни обыска, ни метало детекторов.

Мы собирались забаррикадироваться в научном крыле. Мы бы закрыли двери на цепи, убили бы несколько человек — в основном учителей, но также и некоторых парней, которые нам не нравились — а затем выгнали бы остальную часть детей наружу через пожарную дверь в дальнем конце зала. Хорошо… большинство детей. Мы собирались держать девочек, которые смотрели на нас свысока в качестве заложниц. Мы планировали — БД планировал — сделать все это прежде, чем полицейские смогли бы добраться туда, правильно? Он нарисовал карты, и составил порядок действий, которые мы должны будем сделать, в своей тетрадке по геометрии. Я думаю, что там было около двадцати пунктов, начиная с нажатия кнопки пожарной тревоги для создания паники. — Он усмехнулся. — И после того, как мы забаррикадируемся…

Он немного стыдливо улыбнулся ей, но она подумала, что в первую очередь его стыд, был вызван столь глупым планом.

— Ну, вероятно, ты можешь догадаться. Пара подростков, гормоны так бушевали, что мы могли возбудиться от порыва ветра. Мы собирались сказать тем девчонкам, что, если они, трахнут нас очень хорошо, мы позволим им уйти. Если они не сделают этого, мы убьем их. И, разумеется они бы трахались.

Он медленно кивнул.

— Они бы трахались, чтобы выжить. БД был прав в этом.

Он погрузился в свою историю. Его глаза затуманились (нелепо, но это так), ностальгией. Отчего? Безумные юношеские мечты? Она опасалась, что должно быть так.

— Мы не планировали убивать себя как те тупоголовые металлисты в Колорадо. Ни в коем случае. Под научным крылом был подвал, и Брайан сказал, что там был туннель. Он сказал, что он проходил от хозяйственного склада до старого пожарного депо на противоположной стороне шоссе 119. Брайан сказал, что когда в пятидесятых средняя школа была только начальной школой, там был парк, в котором маленькие дети обычно играли на переменах. Существовал туннель, поэтому они могли добраться до парка, без необходимости переходить дорогу.

Боб засмеялся, заставив ее вздрогнуть.

— Я поверил ему, но оказалось, что он был выдумщиком. Я пошел туда следующей осенью, чтобы лично посмотреть. Кладовка там была, полная бумаг и мерзкой вони от горючего мимеографа, который они часто использовали, но если и был туннель, я так и не нашел его, а даже тогда я был очень дотошен. Я не знаю, врал ли он нам обоим или только себе, я знаю только то, что никакого туннеля не было. Мы попались бы в ловушку на верхнем этаже, и кто знает, возможно, мы все же убили бы себя. Никогда не знаешь, что сделает четырнадцатилетний, так ведь? Они метаются как неразорвавшиеся бомбы.

Ты больше не невзорвавшийся, подумала она. Верно, Боб?

— Вероятно, мы все равно пошли бы на попятный. Но может и нет. Может мы попытались бы довести это до конца. БД накручивал меня, рассказывая о том, как мы будем сначала лапать их, затем заставим их снять одежду друг с друга… — Он серьезно посмотрел на нее. — Да, Я знаю, как это звучит, просто сексуальные фантазии мальчиков, но те девчонки действительно были снобами. Ты пытаешься заговорить с ними, они смеются и уходят. Затем станут кучкой в углу закусочной, посматривая на нас и еще немного посмеются. Поэтому, ты действительно не можешь винить нас, так ведь?

Он посмотрел на свои пальцы, беспокойно барабаня по штанам в том месте, где они туго натянулись на его бедрах, затем снова перевел взгляд на Дарси.

— Что ты должна понять — что ты действительно должна понять — так это, насколько убедительным был Брайан. Он был на порядок хуже меня. Он на самом деле был сумасшедшим. К тому же, не забывай, это было время, когда вся страна бунтовала, и это также было частью этого.

Сомневаюсь насчет этого, подумала она.

Удивительным было то, как он заставил это звучать почти нормальным, словно сексуальными фантазиями каждого подростка было участие в изнасилование и убийстве. Может, он верил в это, так же, как верил в мифический туннель для побега Брайана Дэлахенти. Или хотел верить? Откуда ей знать? В конце концов, она слушала воспоминания сумасшедшего. В это так сложно поверить — до сих пор! — потому что сумасшедшим был Боб. Ее Боб.

— В любом случае, — сказал он, пожимая плечами, — этого не случилось. Тем летом, Брайан выбежал на дорогу и погиб. После похорон у него дома был прием, и его мать сказала, что я мог пойти в его комнату и взять что-то, если захочу. Вроде сувенира на память. И я хотел! Еще как хотел! Я взял его тетрадь по геометрии, чтобы никто, листая ее, не наткнулся на его планы относительно Великой Перестрелки в Касл-Рок и Оргии. Так он называл это.

Боб печально засмеялся.

— Если бы я был религиозным парнем, то сказал бы, что Бог спас меня от себя самого. И кто знает, нет ли Чего-то… некой Судьбы… у которой есть свой собственный план относительно нас.

— И по планам этой Судьбы насчет тебя, было истязание и убийство женщин? — спросила Дарси. Она не смогла сдержаться.

Он укоризненно посмотрел на нее.

— Они были снобами, — сказал он, подняв палец словно учитель. — Кроме того, это был не я. Это все Биди делал — и я говорю, делал неспроста, Дарси. Я говорю, делал, а не делает, потому что для меня все это теперь позади.

— Боб, твой друг БД мертв. Он мертв почти сорок лет. Ты должен понимать это. Я имею в виду, на каком-то уровне, ты должен понимать это.

Он вскинул руки: жест добровольной сдачи.

— Ты хочешь назвать это уклонением от вины? Полагаю, так психиатр назвал бы это, и прекрасно, если ты так считаешь. Но послушай, Дарси! — Он наклонился вперед и прижал палец к ее лбу, между бровями. — Послушай и пойми. Это был Брайан. Он заразил меня… ну, определенными идеями, скажем так. О некоторых идеях, как только они оказываются у тебя в голове, ты не можешь не думать. Не можешь…

— Как засунуть зубную пасту обратно в тюбик?

Он хлопнул в ладоши, почти заставив ее вскрикнуть.

— Вот именно! Ты не можешь засунуть зубную пасту обратно в тюбик. Брайан мертв, но идеи живы. Эти идеи — хватать женщин, делать с ними что угодно, без разницы, что за безумные идеи придут в твою голову — они стали его призраком.

Его глаза метнулись вверх и влево, когда он сказал это. Она где-то читала, что это означало человека, который сознательно врал. Но имело ли это значение? Или в чем именно он врал? Она решила, что нет.

— Не буду вдаваться в подробности, — сказал он. — Ни к чему лапочке вроде тебя это слышать, и нравиться тебе это или нет — понимаю, что сейчас вряд ли — ты все еще моя любимая. Но ты должна знать, что я боролся с этим. В течение семи лет я боролся с этим, но эти идеи, — идеи Брайана — по-прежнему, зрели в моей голове. Пока, наконец, я не сказал себе, «Я попробую всего раз, только чтобы выкинуть их из своей головы. Выкинуть его из моей головы. Если меня схватят, как минимум схватят, то я перестану думать об этом. Узнаю каково это. На что это похоже».

— Ты говоришь мне, что это было мужское исследование, — сказала она отрешенно.

— Ну, да. Полагаю, можно и так сказать.

— Или вроде пробы косячка только для того, чтобы понять, о чем все говорят.

Он скромно пожал плечами, по-детски.

— Вроде того.

— Это не было исследование, Бобби. Это не проба косяка. Это отнимало у женщин жизнь.

Она не видела ни вины, ни стыда, абсолютно ничего — видимо, он неспособен на подобное, казалось что выключатель, который управлял ими, перегорел, может даже до рождения — но теперь он смотрел на нее угрюмо и обиженно. Взгляд подростка, которого не понимают.

— Дарси, они были снобами.

Ей хотелось стакан воды, но она боялась встать и пойти в ванную. Она боялась, что он остановит ее, и что будет после этого? Что тогда?

— Кроме того, — продолжил он, — Я не думал, что меня поймают. Если я буду осторожен и составлю план. Не план незрелого и возбужденного четырнадцатилетнего подростка, понимаешь, а здравый план. А также я понял еще кое-что. Я не мог сделать этого сам. Даже если бы я не облажался от нервозности, я мог не сделать этого из-за вины. Поскольку я был одним из хороших парней. Таким я себя представлял, и веришь или нет, все еще так считаю. И у меня есть основания, так ведь? Хороший дом, хорошая жена, два красивых ребенка, которые выросли и начали самостоятельную жизнь. И я вношу свой вклад в общество. Именно поэтому я безвозмездно работал в течение двух лет городским казначеем. Вот почему каждый год я с Винни Эшлер сдаю кровь на Хэллоуин.

Ты должен был попросить, чтобы Марджори Дюваль сдала, подумала Дарси. У нее была вторая положительная.

Затем, слегка надув свою грудь — как человек, подкрепляющий свои аргументы одним заключительным, неопровержимым пунктом — он сказал:

— Вот, зачем бойскауты-волчата. Ты думала, что я уйду, когда Донни перерос бойскаутов-волчат, я знаю, что это так. Только я не ушел. Поскольку это не связано с ним, и никогда не было. Это связано с обществом. Это связано с отдачей.

— Тогда верни Марджори Дюваль ее жизнь. Или Стейси Мур. Или Роберту Шейврстоуну.

Последнее имя достигло цели; он вздрогнул, словно она ударила его.

— Мальчик был случайностью. Его, не должно было там быть.

— Но ты был там не случайно?

— Это был не я, — сказал он, затем добавил окончательно сюрреалистический абсурд. — Я не прелюбодей. Это был БД. Это всегда БД. Это была его ошибка, поместить эти навязчивые идеи в мою голову. Я никогда бы не додумался до такого. Я подписывал свои записки полиции его именем только, чтобы прояснить это. Конечно, я изменил правописание, поскольку как-то назвал его БД, когда впервые рассказал тебе о нем. Возможно, ты не помнишь, но я называл.

Она была впечатлена тем, как далеко он зашел в своей одержимости. Неудивительно, что его не поймали. Если бы она не ударилась ногой об ту чертову коробку…

— Ни одна из них не имела отношения ко мне или моим делам. Ни к одному из моих дел. Это было бы очень плохо. Очень опасно. Но я много путешествую, и смотрю в оба. БД — БД внутри меня — тоже смотрит. Мы следим за заносчивыми. Их всегда можно опознать. Они слишком высоко носят свои юбки и специально показывают ремешки своих лифчиков. Они соблазняют мужчин. На пример, Стейси Мур. Уверен, ты читала о ней. Она замужем, но это не мешало ей трясти своими сиськами напротив меня. Она работала официанткой в кафе «Саннисайд» в Уотервилле. Помнишь, я ездил туда в «Монеты Миклезона»? Ты даже несколько раз ходила со мной, когда Пэт была в Колби. Это было прежде, чем Джордж Миклезон умер, и его сын распродал все, чтобы, отправиться в Новую Зеландию или куда-то еще. Та женщина преследовала меня, Дарси! Всегда спрашивая меня, подлить ли мне кофе, и говорила это как девка из команды поддержки «Рэд Соке», склоняясь надо мной терлась своими сиськами о мое плечо, стараясь изо всех сил возбудить меня. Что признаюсь она и сделала, я же мужик с мужскими потребностями, и хотя ты никогда не отказывала мне или не говорила нет… ну, редко… я мужик с мужскими потребностями, и всегда был чрезвычайно возбудим. Некоторые женщины замечают это, и любят играть на этом. Это заводит их.

Он задумчиво смотрел на свои колени печальными глазами. Затем что-то еще осенило его, и его голова вздернулась. Его редеющие волосы взлетели, а затем опустились назад.

— Извечная улыбка! Красная помада и извечная улыбка! Ну, я понимаю подобные улыбки. Большинство мужчин понимает. «Ха-ха, я знаю, что ты хочешь этого, я чувствую это от тебя, но легкие касания это все, что ты получишь, так что смирись». Я мог! Мог смириться с этим! Но только не БД.

Он медленно покачал головой.

— Есть множество подобных женщин. Их имена легко получить. Затем ты можешь отыскать их в интернете. Там полно информации, если знаешь, как ее искать, а бухгалтеры знают как. Я делал это… десятки раз. Может даже сотню. Полагаю, ты можешь считать это хобби. Считай, что я собираю информацию так же как монеты. Обычно это оканчивается ничем. Но иногда БД говорит, «Она — та, с которой ты хочешь довести все до конца, Бобби. Это она. Мы все спланируем вместе, а когда придет время, ты просто позволишь мне все сделать». Что я и делаю.

Он взял ее руку, и обхватил ее безвольные и холодные пальцы своими.

— Ты думаешь, что я сумасшедший. Я вижу это по твоим глазам. Но я не спятил, дорогая. Это БД сумасшедший… или Биди, если тебе больше нравится его публичное имя. Между прочим, если ты читала статьи в газете, то знай, что я преднамеренно писал с большим количеством ошибок в своих записках полиции. Я даже адреса писал с орфографическими ошибками. Я храню список своих ошибок в бумажнике, чтобы всегда мог повторить их. Это ложный след. Я хочу, чтобы они считали Биди неграмотным — и они считают. Потому что они тупые. Меня допрашивали только один раз, несколько лет назад, и то в качестве свидетеля, спустя примерно две недели после того, как БД убил Мур. Старый хромой парень, работающий на полставки. Он сказал мне, чтобы я позвонил ему, если вспомню что-нибудь. Я ответил, что позвоню. Это было довольно забавно.

Он тихонько посмеивался, как делал порой, когда они смотрели «Современную Семью» или «Два с половиной Мужчины». Подобный смех, до сегодняшнего вечера, всегда поднимал ей самой настроение.

— Знаешь что, Дарси? Если бы они схватили меня на месте преступления, я бы сознался — по крайней мере, я предполагаю, что сознался бы, не думаю, что кто-нибудь на сто процентов уверен в том, что сделает в подобной ситуации — но я не смог бы полностью сознаться. Поскольку я немного помню о фактических… ну… деяниях. Биди совершает их, а я как бы… ну не знаю… прибываю в беспамятном состоянии. В амнезии. Некое проклятие.

О, ты врешь. Ты все помнишь. Это видно по твоим глазам, даже по тому, как опустились уголки твоего рта.

— А теперь… все в твоих руках Дарселлена. — Он поднес одну из ее рук к своим губам и поцеловал ее сверху, словно подчеркивая эту мысль. — Ты знаешь, что старый кульминационный момент, тот, что звучит, «Я мог рассказать тебе, но затем мне пришлось бы убить тебя»? Он не приемлем здесь. Я никогда не убил бы тебя. Все, что я делаю, все, что я построил… пускай для некоторых это и выглядит скромно… я сделал и построил для тебя. Для детей тоже, разумеется, но главным образом для тебя. Ты вошла в мою жизнь, и знаешь, что произошло?

— Ты остановился, — сказала она.

Он расплылся в сияющей усмешке.

— На протяжении более двадцати лет!

Шестнадцати, подумала она, но не сказала.

— В течение большинства тех лет, когда мы воспитывали детей и изо всех сил пытались поднять бизнес на монетах — хотя этим в основном занималась ты — я, мотался по Новой Англии, собирая налоги и основывая фонды…

— Ты был тем, кто заставил его работать, — сказала она, и была немного потрясена тем, что услышала в своем голосе: спокойствие и теплоту. — У тебя одного был опыт.

Он выглядел почти настолько тронутым, что готов был снова заплакать, и когда он заговорил, его голос был хриплым.

— Спасибо, милая. Очень важно слышать это от тебя. Ты спасла меня, понимаешь. И не только этим.

Он откашлялся.

— За десяток лет, БД ни разу не появился. Я думал, что он ушел. Честно. Но затем он вернулся. Как призрак. — Казалось, он обдумывал это, затем очень медленно кивнул головой. — Вот он кто. Плохой призрак. Он начал указывать на женщин, когда я путешествовал. «Глянь на эту, она хочет убедится, что ты видишь ее соски, но если ты коснешься их, она вызовет полицию, а затем будет смеяться со своими друзьями, когда они заберут тебя. Глянь на ту, облизывая губы языком, она знает, что ты хотел бы, чтобы она поместила его в твой рот, и она знает, что ты знаешь, что она никогда не сделает этого. Глянь на ту, она демонстрирует свои трусики, когда выходит из своей машины, и если ты думаешь, что это случайность, ты идиот. Она просто еще один сноб, считающий, что никогда не получит то, чего заслуживает».

Он остановился, его глаза снова стали печальными и удрученными. В них был Бобби, который успешно ускользал от нее в течение двадцати семи лет. Которого он пытался выдать за призрака.

— Когда во мне начали появляться эти побуждения, я боролся с ними. Есть журналы… определенные журналы… я купил их прежде, чем мы поженились, и я думал, что если сделаю это снова… или определенные интернет-сайты… я думал, что смогу… не знаю… заменить фантазией реальность, догадываюсь, что ты скажешь… но как только ты попробовал реальную вещь, фантазии выеденного яйца не стоят.

Он говорил, подумала Дарси, как человек, который влюбился в некий дорогой деликатес. Икру. Трюфели. Бельгийский шоколад.

— Но суть в том, что я остановился. На протяжении всех тех лет я остановился. И смогу остановиться вновь, Дарси. На этот раз навсегда. Если у нас есть шанс. Если ты сможешь простить меня и просто перевернуть страницу. — Он смотрел на нее влажными искренними глазами. — Ты можешь сделать это?

Она подумала о женщине, похороненной в сугробе, ее голые ноги, небрежно задевает проезжающая мимо снегоуборочная машина — чья-то дочь, некогда радовавшая отца, когда неуклюже танцевала на сцене средней школы в розовой пачке. Она думала о матери и сыне, обнаруженных в замерзшей реке, их волосы, слегка колышутся в черной воде у кромки льда. Она думала о женщине с головой в кукурузном ведре.

— Я должна подумать об этом, — сказала она, очень осторожно.

Он схватил ее за плечи и склонился к ней. Она заставила себя не вздрогнуть, и встретиться с ним взглядом. Это были его глаза… и не его. Может все же есть что-то в этой истории с призраком, подумала она.

— Это не один из тех фильмов, где сумасшедший муж преследует свою кричащую жену по всему дому. Если ты решишь пойти в полицию и выдать меня, то я пальцем не пошевелю, чтобы остановить тебя. Но я знаю, что ты подумала о последствиях для детей. Ты не была бы женщиной, на которой я женился, если не подумала бы об этом. Но, возможно, ты не подумала о последствиях для себя. Никто не поверит, что ты была за мужем за мной все эти годы и никогда не знала… или как минимум не подозревала. Тебе придется переехать и жить на какие-то сбережения, потому что я всегда был кормильцем, а человек не может заработать на хлеб, когда находится в тюрьме. Ты не сможешь получить даже то, что есть, из-за гражданских исков. И, конечно же, дети…

— Прекрати, не упоминай их, когда говоришь об этом, никогда.

Он покорно кивнул, все еще слегка придерживая ее предплечья.

— Однажды, я победил БД, я побеждал его в течение двадцати лет…

Шестнадцати, снова подумала она. Шестнадцати, и ты это знаешь.

— …и я смогу победить его опять. С твоей помощью, Дарси. С твоей помощью я могу сделать что угодно. Даже если он вернется еще через двадцать лет, что с того? Подумаешь!

Мне будет семьдесят три. Тяжело идти на охоту за снобами, когда ты едва передвигаешь ноги! — Он весело засмеялся над этой абсурдной картиной, затем вновь собрался. — Но теперь выслушай меня внимательно — если я когда-нибудь вернусь к этому, хоть один раз, я убью себя. Дети никогда не узнают, их это никогда не коснется… это, ну понимаешь, клеймо… потому что я сделаю это похожим на несчастный случай… но ты узнаешь. И ты поймешь почему. Так, что скажешь? Мы сможем оставить это в прошлом?

Казалось, что она задумалась. Она действительно задумалась, хотя подобные размышления, скорей всего, не изменят ее мнения, о чем он вероятно понимал.

В действительности она думала: это то, что говорят наркоманы. «Я больше никогда не прикоснусь ни к одному наркотику. Я завязывал, прежде и теперь завяжу навсегда. Я сделаю это». Но они не делают этого, даже когда думают, что делают, они не делают, и он не сможет.

Она думала: Что же мне делать? Я не могу одурачить его, мы слишком долго были женаты.

Холодный голос ответил на это, тот о котором она никогда не подозревала, тот, что возможно похож на БД, голос который шептал Бобу о снобах, которых замечал в ресторанах, смеющихся на углах улиц, ездящих на дорогих спортивных машинах с откидной крышей, шепчущих и улыбающихся друг другу с балконов жилых домов.

Или может это был голос Темной Девочки.

Почему ты не можешь? спрашивал он. В конце концов… он тебя обманул.

А что потом? Она не знала. Она только знала, что решать надо было здесь и сейчас.

— Ты должен пообещать остановиться, — сказала она, очень медленно и неохотно. — Поклянись, никогда больше не делать этого.

Его лицо наполнилось облегчением, таким всеобъемлющим, таким ребяческим — что она была тронута. Он так редко походил на ребенка, которым он был. Конечно, это был также ребенок, который когда-то планировал пойти в школу с оружием.

— Я клянусь, Дарси. Клянусь. Я действительно клянусь. Я уже сказал тебе.

— И мы никогда не будет говорить об этом вновь.

— Понял.

— Также, ты не должен посылать удостоверение личности Дюваль в полицию.

Она увидела разочарование (также причудливо ребяческое), которое появилось на его лице, когда она сказала это, но она настояла на своем. Он должен был чувствовать себя наказанным, хотя бы немного. Так он поверит, что убедил ее.

— Ну же, Дарселин, разве я не пообещал?

— Мне нужно больше, чем обещания, Бобби. Дела говорят за себя лучше слов. Вырой яму в лесу и закопай в нее удостоверения личности этой женщины.

— Как только я сделаю это, мы…

Она протянулась и положила руку на его рот. Она старалась заставить себя казаться строгой.

— Замолчи. Хватит.

— Хорошо. Спасибо, Дарси. Большое спасибо.

— Я не понимаю, за что ты благодаришь меня. — А затем, хотя мысль о нем лежащем рядом с нею наполняла ее отвращением и тревогой, она заставила себя сказать остальное. — Теперь раздевайся и ложись спать. Нам обоим стоит немного поспать.

10

Он заснул почти сразу, как только его голова коснулась подушки, но лишь спустя долгое время он начал свой маленький, вежливый храп. Дарси же лежала с открытыми глазами, размышляя о том, что если она позволит себе отключиться, она проснется с его руками вокруг ее горла. В конце концов, она была в кровати с сумасшедшим. Если он добавит ее, то на его счету будет уже дюжина.

Но он пообещал, думала она. Это было примерно в то время, когда небо стало светиться на востоке. Он сказал, что любит меня, и говорил это серьезно. И когда я сказала, что сохраню его тайну — ибо все сводилось к тому, чтобы она сохранила его тайну — он поверил мне. С чего бы ему не поверить? Я почти себя убедила.

Разве это невозможно, что он сдержит свое обещание? Не все же наркоманы потерпели неудачу в исцелении. И раз она уже не могла скрыть его тайну от себя, что мешало ей скрыть ее от детей?

Не могу. Не буду. Но что остается?

Какой чертов выбор?

Именно, обдумывая этот вопрос ее усталый, запутавшийся мозг, наконец, сдался и отключился.

Ей снилось, что она заходит в столовую и обнаруживает там женщину, привязанную цепями к длинному столу Этана Аллена. Женщина была голой за исключением черного кожаного капюшона, который покрывал верхнюю часть ее лица. Я не знаю эту женщину, эта женщина незнакома мне, думала она в своем сне, а затем из-под капюшона Петра произнесла: Мама, это ты?

Дарси попыталась закричать, но порой в кошмарах тебе не удается этого.

11

Когда она проснулась — не выспавшаяся, несчастная, чувствуя себя как с похмелья — другая половина кровати была пуста. Боб повернул свои часы обратно, и она видела, что была четверть одиннадцатого. Это было позднее, чем она спала в последние годы, но она не могла уснуть до рассвета, и ей снились кошмары.

Она сходила в туалет, надела халат с крючка на двери ванной, затем почистила зубы — у нее во рту был отвратительный привкус. Как на дне птичьей клетки, как по утрам говорил Боб в те редкие дни, когда выпивал дополнительный стакан вина за ужином или вторую бутылку пива во время бейсбольного матча. Сплюнув, она начала убирать свою щетку обратно в шкафчик с зеркалом, затем остановилась, глядя на свое отражение. Этим утром она видела женщину, которая выглядела старше средних лет: бледная кожа, глубокие морщины опоясывающие рот, фиолетовые синяки под глазами, безумная прическа, которая бывает только после того, как ворочаешься и переворачиваешься во сне. Но все это мало ее интересовало; собственный вид, был последним, о чем она думала. Она всматривалась в отражение за плечом, за открытую дверь ванной в их спальню. Кроме того она была не их; это была Темная Спальня. Она видела его тапки, только они были не его. Они были слишком большими, чтобы быть Боба, почти гигантские тапки. Они принадлежали Темному Мужу. А двуспальная не застеленная кровать с измятой простыней? Это была Темная Кровать. Она перевела свой пристальный взгляд обратно к женщине с безумной прической и налитыми кровью, испуганными глазами: Темная Жена, во всем своем сбивающем с толку великолепии. Ее звали Дарси, но ее фамилией была не Андерсон. Темная Жена была миссис Брайан Дэлахенти.

Дарси наклонилась вперед, пока ее нос не коснулся зеркала. Она задержала дыхание и сложила чашечкой руки вокруг лица, как делала, когда была девочкой, одетой в испачканной травой шорты и приспущенные белые носки. Она смотрела, пока больше не могла сдержать свое дыхание, затем резко выдохнула, окутав туманной дымкой зеркало. Она вытерла его начисто полотенцем, а затем спустилась вниз, чтобы встретить свой первый день в качестве жены монстра.

Он оставил для нее записку под сахарницей.

Дарси — я позабочусь о тех документах, как ты попросила. Люблю тебя, дорогая.

Боб

Он нарисовал небольшое сердечко вокруг своего имени, как не делал уже годами. Она почувствовала прилив любви к нему, столь же густой и приторный как аромат умирающих цветов. Она хотела вопить, как какая-нибудь женщина из историй Ветхого Завета, и задушила звук салфеткой. Холодильник ожил и начал свой бессердечный шум. В раковине капала вода, издавая на долю секунды звонкий звук об фарфор. Ее язык был кислой губкой, заполнявшей рот. Она чувствовала время — все время, что она была его женой в этом доме — смыкающееся вокруг нее как смирительная рубашка. Или гроб. Это был мир, в который она верила в детстве. Он был здесь все время. Ожидая ее.

Холодильник трещал, вода капала в раковине, и болезненные секунды прошли. Это было Темной Жизнью, где вся правда была написана наоборот.

12

Ее муж тренировал Малую лигу (вместе с Винни Эшлером, этим мастером польских шуток и большим любителем мужских объятий) в то время, когда Донни играл защитником за команду «Кавендиш Хадвэа», и Дарси все еще помнила, что Боб сказал мальчикам — многие из которых плакали — после того, как проиграли заключительную игру районного турнира. Это было в 1997 году, вероятно, всего за месяц или около того, прежде чем Боб убил Стейси Мур и засунул ее в ведерко с кукурузой. Речь, которую он произнес той поникшей кучке, всхлипывающих мальчишек, была краткой, толковой, и (она думала так тогда и сейчас, спустя тринадцать лет), невероятно доброй.

Я знаю, как плохо вы парни себя чувствуете, но солнце, по прежнему взойдет завтра. И когда это произойдет, вы будете чувствовать себя лучше. Когда солнце взойдет послезавтра, еще немного лучше. Это просто часть вашей жизни, и она прошла. Было бы лучше победить, но так или иначе, все кончено. Жизнь продолжается.

Как и у нее, после ее злополучного похода в гараж за батарейками. Когда Боб пришел с работы домой после своего первого долгого дня (она не могла смириться с пугающей мыслью, что ее знание должно быть написано у нее на лице заглавными буквами), он сказал:

— Милая, насчет прошлой ночи…

— Вчера вечером ничего не произошло. Ты пришел домой рано, вот и все.

Он склонил голову тем ребяческим способом, и когда поднял ее снова, его лицо светилось большой и благодарной улыбкой.

— Вот и прекрасно, — сказал он. — Тема закрыта?

— Закрыта.

Он раскрыл свои объятия.

— Поцелуй меня, красавица.

Она поцеловала, задаваясь вопросом, целовал ли он их.

Хорошо потрудись, действительно используй свой умелый язык, и я не отрежу его тебе, представила она себе его высказывание. Вложи в это все свое высокомерное сердечко.

Он отстранил ее от себя, положив руки на ее плечи.

— Все еще друзья?

— Все еще друзья.

— Уверенна?

— Да. Я ничего не готовила, и не хочу выходить. Почему бы тебе не переодеться и не сходить нам за пиццей.

— Хорошо.

— И не забудь захватить свой «Прилосек».

Он широко улыбнулся ей.

— Конечно.

Она наблюдала, как он поднимался в припрыжку вверх по лестнице, думая сказать не делай этого, Бобби, не испытывай так свое сердце.

Но нет.

Нет.

Пусть он сам испытает все что, хотел.

13

Солнце взошло на следующий день. И на следующий. Неделя прошла, затем вторая, затем месяц. Они возобновляли свои старые отношения, маленькие привычки за долгий брак. Она чистила зубы, пока он был в душе (обычно напевая какой-нибудь хит восьмидесятых, голосом, который был высок, но не особо мелодичен), хотя больше она не делала этого голой, то есть не заходила в душ, пока он не освобождал его; теперь она мылась только после того, как он уезжал в «Бэнсон, Бэкон и Андерсон». Если он заметил это небольшое изменение в ее привычках, он не упоминал этого. Она возобновила свой книжный клуб, рассказывая другим леди и двум джентльменам на пенсии, которые принимали участие, что ей нездоровилось, и она не хотела передавать вирус наряду со своим мнением о новой работе Барбары Кингсольвер, и все вежливо смеялись. Спустя неделю после этого, она возобновила кружок вязания, «Вязание крючком». Порой она ловила себя на том, что подпевала радио, возвращаясь из почтового отделения или продуктового магазина. По вечерам они с Бобом смотрели телевизор, только комедии, никаких криминальных шоу. Теперь он рано приходил домой; после Монтпилиера больше не было поездок. Он установил что-то под названием «Скайп» на свой компьютер, говоря, что так гораздо проще смотреть на коллекции монет и экономить на топливе. Он не сказал, что также будет этим экономить на искушении, но ему и не надо было говорить. Она следила за газетами, чтобы заметить, обнаружилось ли удостоверение личности Марджори Дюваль, понимая, если бы он наврал насчет этого, то наврал насчет всего. Но об этом ничего не было. Раз в неделю они ходили на ужин в один из двух недорогих ресторанов Ярмута. Он заказывал стейк, а она рыбу. Он пил чай со льдом, а она пила клюквенный морс. Старые привычки умирали с трудом. Часто, она думала, что они умрут только вмести с ними.

Теперь она редко включала днем телевизор, когда он уходил. Легче было слушать холодильник с его отключениями, и тихие скрипы и стоны их милого дома в Ярмуте, пока не наступит очередная зима в Мэне. Было легче думать. Легче смотреть правде в глаза: он сделает это снова. Он будет держаться, сколько сможет, она с удовольствием даст ему это время, но рано или поздно Биди возьмет власть в свои руки. Он не пошлет удостоверение личности следующей женщины полиции, полагая, что этого хватит, чтобы одурачить ее, но вероятно не заботясь, заметит ли она изменение в его «почерке». Поскольку, будет считать, что она теперь часть этого. Она должна будет признаться, что знала. Полицейские вытащат это из нее, даже если она попытается скрыть эту часть.

Донни звонил из Огайо. Бизнес шел в гору; они сделали ставку на офисные продукты, которые могут стать народными. Дарси сказала ура (как и Боб, радостно признавший, что был неправ относительно возможностей Донни добиться этого таким молодым). Петра звонила, чтобы сказать, что они экспериментально выбрали синие платья для подружек невесты, трапециевидные, с соответствующими шифоновые шарфами до колена, и Дарси задумалась, нормально ли это, или будет выглядеть немного несерьезно? Она сказала, что они будут мило выглядеть, и вдвоем они продолжили обсуждать обувь — синие туфли с каблуками в три четверти дюйма, если быть точным. Мать Дарси заболела в Бока Гранде, и было похоже, что ей, возможно, придется лечь в больницу, но затем они начали давать ей какие-то новые лекарства, и она поправилась. Солнце всходило и заходило. Бумажные фонарики в витринах дешевели, а бумажные индюки дорожали. Затем рождественские украшения повысились в цене. Появились первые порывы снега, точно по графику.

В доме, после того, как муж брал свой портфель и отправлялся на работу, Дарси бродила по комнатам, останавливаясь, чтобы изучать различные зеркала. Часто довольно долго. Спрашивая женщину в том другом мире, что ей делать.

Все чаще казалось, что ответом было, ничего не делать.

14

В не по сезону теплый день за две недели до Рождества, Боб пришел домой в середине дня, выкрикивая ее имя. Дарси была наверху, читая книгу. Она бросила ее на ночной столик (около зеркальца, которое теперь постоянно стояло там), и поспешила вниз в зал. Первой ее мыслью (ужас, смешанный с облегчением), было то, что наконец это закончилось. Его разоблачили. Полиция скоро будет здесь. Они заберут его, затем вернуться, чтобы задать ей два традиционных вопроса: что она знала, и когда она это узнала? Новостные фургоны припаркуются на улице. Молодые люди и женщины с ухоженными волосами выстроятся перед их домом.

Хотя в его голосе был не страх; она поняла это прежде, чем он подошел к лестнице и повернулся к ней лицом. Это было волнение. Возможно, даже ликование.

— Боб? Что…

— Ты ни за что не поверишь! — Его пальто было распахнуто, его лицо полностью покраснело до лба, а волосы, торчали во все стороны. Выглядело так, словно он ехал домой открыв все окна в машине. Учитывая по-весеннему теплый воздух, Дарси предположила, что так оно и было.

Она осторожно спустилась и встала на первой ступеньке, которая позволила ей смотреть ему глаза в глаза.

— Рассказывай.

— Самая невероятная удача! Серьезно! Если я когда-либо нуждался в знаке, что я снова на верном пути — что мы на верном пути — то это он! — Он вытянул руки. Они были зажаты в кулаки костяшками вверх. Его глаза искрились. Почти плясали. — В какой руке? Выбирай.

— Боб, я не хочу играть…

— Выбирай!

Она указала на правую руку, только чтобы закончить с этим. Он засмеялся.

— Ты читаешь мои мысли… но ты всегда могла это, не так ли?

Он перевернул кулак и открыл его. На его ладони лежала единственная монета, обратной стороной вверх, поэтому, она могла увидеть, что это был пенс с пшеницей. Бывший в обращении, но все еще в отличном состоянии. Учитывая, что на стороне с Линкольном не было царапин, она решила, что она была в состоянии F или VF. Она потянулась к ней, но затем остановилась. Он кивнул ей, чтобы она продолжала. Она перевернула ее, абсолютна уверенная в том, что увидит. Ничто иное не могло адекватно объяснить его волнение. Это было то, что она и ожидала: двойная дата 1955 года. Двойной штамп, в нумизматических терминах.

— Боже мой, Бобби! Где…? Ты купил ее?

Монета с двойным штампом 1955 года не бывшая в обращении, недавно продана на аукционе в Майами более чем за восемь тысяч долларов, установив новый рекорд. Эта не в таком состоянии, но ни один полоумный коллекционер не продал бы ее меньше четырех.

— Боже нет! Одни знакомые пригласили меня пообедать в том тайском местечке, «Восточные Обещания», и я почти пошел, но я работал над чертовыми счетами «Партнеров Видения» — помнишь, частный банк, о котором я рассказывал тебе? — и поэтому, я дал Монике десять долларов и сказал ей взять мне сэндвич и сок в «Сабвей». Она принесла это вместе со сдачей в пакете. Я вытряхнул его… и там была она! — Он схватил пенс из ее руки и поднял его над головой, смеясь над ним.

Она засмеялась с ним, затем подумала (как часто в последнее время она делала это): ОН «НЕ МУЧАЛСЯ!»

— Разве это не здорово, дорогая?

— Да, — сказала она. — Я счастлива за тебя.

И, странно или нет (неправильно или нет), она действительно была. Он несколько раз за эти годы был посредником в продажах и мог купить одну для себя в любое время, но это было не то же самое как случайно найти ее. Он даже запретил ей дарить ему на Рождество или на день рождения. Случайная большая находка была самым радостным моментом для коллекционера, он сказал это во время их первой встречи, и теперь у него было то, что он проверял горстями мелочи всю свою жизнь. Его сокровище прибыло, двигаясь потоком из белого бумажного пакета закусочной вместе с завернутой в бекон индейкой.

Он обнял ее. Она обняла его в ответ, а затем мягко оттолкнула его.

— Как ты с ней поступишь, Бобби? Поместишь ее в прозрачный пластиковый куб?

Это было поддразниванием, и он знал это. Он поднял палец пистолетом и выстрелил ей в голову. Все в порядке, потому что, когда тебя убивают пистолетом из пальца, ты «не мучаешься».

Она продолжала улыбаться ему, но теперь вновь увидела (после этого, короткого всплеска любви) кем он был: Темным Мужем. Голлум, с его прелестью.

— Ты прекрасно знаешь. Я сделаю фотографию, повешу ее на стену, а затем уберу пенс в наш банковский сейф. Как считаешь это, F или VF?

Она снова осмотрела его, затем посмотрела на него с печальной улыбкой.

— Хотела бы я сказать VF, но…

— Да, знаю, знаю — и мне не важно. Дареному коню в зубы не смотрят, но сложно удержаться. Тем не менее, лучше VG, верно? Скажи честно, Дарси.

Скажу честно, ты сделаешь это снова.

— Определенно, лучше VG.

Его улыбка исчезла. На мгновение она была уверена, что он догадался, о чем она думала, но ей ли не знать лучше; на этой стороне зеркала она тоже могла хранить тайны.

— В любом случае, дело не в качестве. Дело в находке. Не получить ее от дилера или выбрать из каталога, а действительно найти, когда меньше всего ожидаешь этого.

— Знаю. — Она улыбнулась. — Будь мой отец сейчас здесь, он открыл бы бутылку шампанского.

— Я позабочусь об этой небольшой детали сегодня вечером за ужином, — сказал он. — Не в Ярмуте. Мы отправимся в Портленд. Жемчужину Побережья. Что скажешь?

— О, дорогой, я не знаю…

Он слегка взял ее за плечи, как всегда делал, когда хотел, чтобы она поняла, что он действительно серьезно настроен.

— Ну же, сегодня подходящий вечер для твоего самого красивого летнего платья. Я слышал прогноз погоды, когда возвращался. И я куплю тебе столько шампанского, сколько ты сможешь выпить. Как ты можешь отказываться от такого?

— Ну… — задумалась она. Затем улыбнулась. — Полагаю, что не могу.

15

У них была ни одна бутылка очень дорогого «Моет Шандон», а две, и Боб выпил большую часть. Следовательно, Дарси была той, кто везла их домой в их тихо жужжащем маленьком «Приусе», в то время как Боб сидел на пассажирском сидении, напевая «Пенни с небес» своим высоким, но не особенно мелодичным голосом. Она понимала, что он был пьян. Не просто расслабленный, а действительно пьяный. Это был первый раз, когда она видела его в таком состоянии за десять лет. Обычно он следил за своей кондицией как ястреб, и когда порой кто-нибудь на вечеринке спрашивал его, почему он не пил, он приводил цитату из фильма «Железная хватка»: «Я не пущу вора в свой рот, чтобы он украл мой мозг». Сегодня вечером, в восторге от находки двойной даты, он позволил своим мозгам быть украденными, и она знала, что собиралась сделать, как только он заказал вторую бутылку шампанского. В ресторане она не была уверена, что сможет осуществить это, но слушая его пение по дороге домой, она знала. Конечно, она сможет это сделать. Теперь она была Темной Женой, а Темная Жена знала, о чем он думал, поскольку его удача в действительности была ее.

16

В доме он кинул свою спортивную куртку на вешалку у двери и притянул ее в свои объятия для долгого поцелуя. Она почувствовала вкус шампанского и сладкого крем-брюле в его дыхании. Это была неплохая комбинация, хотя она понимала, что если все пойдет, как надо, она больше никогда не захочет чувствовать ее. Его рука направилась к ее груди. Она позволила ему задержаться там, чувствуя его напротив себя, а затем отстранила его. Он выглядел разочарованным, но просиял, когда она улыбнулась.

— Я пойду наверх и сниму это платье, — сказала она. — В холодильнике есть «Перье». Если ты принесешь мне стакан, с ломтиком лайма, ты можешь стать счастливчиком, мистер.

Он усмехнулся, той — своей старой доброй — обольстительной усмешкой. Поскольку была одна укоренившаяся привычка в браке, которую они не возобновили с той ночи, когда он учуял ее открытие (да, учуял, как мудрый старый волк может почувствовать запах отравленной приманки), и примчался домой из Монтпилиера. День за днем они заделывали то, что он разрушил — да, верно, как Монтрезор обнес стеной своего старого приятеля Фортунато — и, секс на супружеской кровати будет последним кирпичом.

Он щелкнул своими каблуками и отдал ей салют в британском стиле, приставив пальцы ладони ко лбу.

— Да, мэм.

— Не задерживайся, — сказала она ласково. — Мамочка хочет того, что требуется Мамочке.

Поднимаясь по лестнице, она думала: Это никогда не сработает. Единственное, чего ты добьешься, погубишь себя. Возможно, он не думает, что способен на это, но мне кажется иначе.

Возможно, все будет в порядке. Учитывая то, что он не причинял ей боли раньше, как причинял тем женщинам. Вероятно, подойдет любая развязка. Она не могла потратить оставшуюся часть своей жизни, всматриваясь в зеркала. Она больше не ребенок, и не могла дальше прятаться в детском безумии.

Она вошла в спальню, но только для того, чтобы бросить свой кошелек на столик рядом с зеркальцем. Затем снова вышла и позвала:

— Бобби, ты идешь? Я действительно могла бы использовать эти пузырьки!

— Уже в пути, мэм, только добавлю лед!

И вот он вышел из гостиной в зал, держа бокал из хорошего хрусталя перед собой на уровне глаз как официант из комической оперы, слегка покачиваясь, когда подходил к ступеням лестницы. Он продолжал держать стакан так что, пока поднимался, ломтики лайма покачивались сверху. Его свободная рука слегка придерживала перила; лицо светилось от счастья и хорошего настроения. На мгновение она почти сдалась, а затем изображение Хелен и Роберта Шейврстоуна заполнило ее мозг, чертовски ясно: сын и его изнасилованная, искалеченная мать, плавающие вместе в реке Массачусетса, которая начала покрываться вокруг них льдом.

— Один бокал «Перье» для дамы, будет прямо….

Она видела, что осознание мелькнуло в его глазах в самую последнюю секунду, что-то старое, желтое и древнее. Он был больше чем удивлен; он был яростно потрясен. В тот момент она полностью поняла его. Он никого не любил и меньше всего ее. Вся доброта, нежность, ребяческая усмешка, и заботливые жесты — все было только камуфляжем. Он был оболочкой. Внутри ничего не было, только ужасная пустота.

Она толкнула его.

Это был сильный толчок, и он пролетел кувырком три четверти лестницы прежде чем упал внизу, сначала на колени, затем на руку, и наконец на лицо. Она слышала, как сломалась его рука. Тяжелый уотерфордский бокал разбился об не покрытую ковром подступень лестницы. Он снова перевернулся, и она услышала как что-то еще в нем хрустнуло. Он закричал от боли и кувыркнулся в последний раз прежде, чем приземлиться грудой на жесткий деревянный пол зала, со сломанной рукой (сломанной не в одном, а в нескольких местах) запрокинутой за голову под углом никогда не предназначенным природой. Его голова была повернута, одна щека касалась пола.

Дарси поспешила вниз по лестнице. Один раз она наступила на кубик льда, поскользнулась, и вынуждена была схватить перила, чтобы спасти себя. Внизу она увидела огромную шишку, выпирающую из кожи на затылке его шеи, ставшей белой, и сказала:

— Не двигайся, Боб, думаю, что у тебя сломана шея.

Его глаз повернулся, чтобы посмотреть на нее. Кровь сочилась из его носа — который выглядел также сломанным, — и намного сильнее текла из его рта. Практически хлестала.

— Ты столкнула меня, — сказал он. — Ох, Дарси, зачем ты столкнула меня?

— Не знаю, — сказала она, думая про себя, мы оба знаем. Она начала плакать. Плач прибыл естественно; он был ее мужем, и ему ужасно больно.

— О, Боже, не знаю. Что-то нашло на меня. Извини. Не двигайся, я позвоню в 911 и скажу им выслать машину скорой помощи.

Его нога поскребла по полу.

— Я не парализован, — сказал он. — Слава Богу за это. Но это больно.

— Знаю, дорогой.

— Вызывай скорую! Скорее!

Она вошла в кухню, бросила быстрый взгляд на телефон стоящий на подзарядке, затем открыла шкафчик под раковиной.

— Алло? Алло? Это 911? — Она вынула коробку мусорных полиэтиленовых пакетов «Глэд», тех, что использовала для остатков пищи, курицы или ростбифов, и достала один из коробки. — Это Дарселлен Андерсон, я звоню из Шуга Милл-Лейн 24, в Ярмуте! Вы меня слышите?

Из другого ящика она взяла полотенце для посуды. Она все еще плакала. Нос как пожарный шланг, говорили они, когда были детьми. Слезы это хорошо. Она должна была плакать, и не только, потому, что это будет лучше выглядеть позднее. Он ее муж, ему больно, она должна плакать. Она помнила, когда его голова была еще полна волос. Она помнила его роскошные движения, когда они танцевали под «Footloose». Он каждый год приносил ей розы на день рождения. Он никогда не забывал. Они ездили на Бермудские острова, где по утрам катались на велосипедах и занимались любовью днем. Они построили жизнь вместе и теперь, эта жизнь окончена, и она должна была плакать. Она обернула полотенце вокруг руки, а затем засунула руку в полиэтиленовый пакет.

— Мне нужна машина скорой помощи, мой муж упал с лестницы. Я думаю, что у него может быть сломана шея. Да! Да! Поторопитесь!

Вернувшись в зал с правой рукой за спиной, она увидела, что он слегка оттолкнулся ногой от лестницы и, похоже, попытался перевернуться на спину, но безуспешно. Она встала на колени возле него.

— Я не упал, — сказал он. — Ты столкнула меня. Зачем ты столкнула меня?

— Полагаю из-за мальчика Шейверстоуна, — сказала она, и достала руку из-за спины. Она плакала сильнее, чем когда-либо. Он увидел полиэтиленовый пакет. Увидел руку обернутую полотенцем. Он понял, что она хотела сделать. Возможно, он сам делал что-то подобное. Наверняка, делал.

Он начал кричать… только крик был совсем не похож на крик. Его рот был заполнен кровью, что-то сломалось в его горле, и звук, который он издавал, был скорее гортанным рычанием, нежели криком. Она зажала полиэтиленовый пакет между его губами, глубоко засунув в рот. При падении он сломал много зубов, и она чувствовала пеньки от них. Если они поранят ее кожу, то ей потребуются серьезные объяснения этому.

Она отдернула руку, прежде чем он смог укусить, оставив полиэтиленовый пакет и полотенце внутри. Она схватила его челюсть и подбородок. Другую руку она положила на его полысевшую голову. Плоть там была очень теплой. Она чувствовала, как она пульсировала кровью. Она зажала его рот, забитый комком полиэтилена и ткани. Он попытался оттолкнуть ее, но у него была только одна свободная рука, и она была той, что сломалась при падении. Другая была вывернута под ним. Его ноги дергались рывками взад и вперед по деревянному полу. Один ботинок слетел. Он булькал. Она задрала платье до талии, освобождая свои ноги, затем сделала рывок вперед, пытаясь оседлать его. Если у нее получится, возможно, она сможет зажать ему ноздри.

Но прежде, чем она смогла попытаться, его грудь затряслась под ней, и бульканье стало глубоким хрюканьем в его горле. Это напомнило ей о том, как, когда она училась водить машину, она иногда вертела ручку коробки передачи, пытаясь найти вторую передачу, которая была неуловима в старом «шевроле» ее отца. Боб дергался, один глаз, который она могла видеть, выпучивался и стал походить на коровий в своей глазнице. Его лицо, которое было ярко бардовым, теперь начало становиться фиолетовым. Он откинулся на пол. Она ждала, задыхаясь, ее лицо было измазано соплями и слезами. Глаз больше не двигался, и не светился паникой. Она подумала, что он…

Боб предпринял заключительный, титанический толчок и сбросил ее. Он сел, и она увидела, что его верхняя часть больше точно не соответствовала нижней; казалось он сломал свой позвоночник вместе с шеей. Его рот забитый полиэтиленом распахнулся. Его глаза встретились с ней взглядом и она знала, что никогда не забудет этого… но она сможет с этим жить, она должна пройти через это.

— Дар! Аррррр!

Он упал на спину. Его голова издала звук подобный бьющемуся об пол яйцу. Дарси подползла поближе к нему, но не настолько близко, чтобы оказаться в опасности. На ней была его кровь, и это было нормально — она пыталась помочь ему, это было так естественно — но это не означало, что она хотела искупаться в ней. Она села, оперевшись на одну руку, и наблюдала за ним, пока ждала когда дыхание вернется к ней. Она наблюдала, чтобы во время заметить, если он дернется. Он не дергался. Когда прошло пять минут согласно украшенными драгоценными камнями часам «Микеле» на ее запястье — теми, что она всегда надевала, когда они шли в ресторан — она протянула руку к его шее и нащупала там пульс. Она держала пальцы на его коже, пока не досчитала до тридцати. Пульса не было. Она приложила ухо к его груди, зная, что это был момент, когда он оживет и схватит ее. Он не ожил, потому что в нем не осталось жизни: ни сердцебиения, ни дыхания. Все было кончено. Она не чувствовала удовлетворения (не говоря уже о триумфе), только четкое намерение покончить с этим и сделать это правильно. Частично для себя, но в основном для Донни и Пэт.

Она поспешила на кухню. Они должны понять, что она позвонила, как только смогла; если они скажут, что была задержка (например, если его кровь слишком загустеет), могут быть щекотливые вопросы. Я скажу им, что упала в обморок, если придется, подумала она. Они поверят этому, а даже если нет, они не смогут опровергнуть это. По крайней мере, не думаю, что смогут.

Она взяла фонарик из кладовки, как сделала в ночь, когда буквально споткнулась об его тайну. Вернулась туда, где лежал Боб, уставившись в потолок своими остекленевшими глазами. Она вытащила полиэтиленовый пакет из его рта и с тревогой осмотрела его. Если он порван, могут возникнуть проблемы… и он был порван, в двух местах. Она посветила фонариком ему в рот и обнаружила крошечный кусочек полиэтилена у него на языке. Она вытащила его кончиками пальцев и положила в пакет.

Достаточно, этого достаточно, Дарселлен.

Но этого было не достаточно. Она отодвинула его щеку назад своими пальцами, сначала правую, затем левую. И с левой стороны она нашла еще крошечный кусочек полиэтилена, прилипший к его десне. Она достала его и поместила в пакет к предыдущему. Были ли еще? А если он проглотил их? Если так, то они были вне ее досягаемости и все, что она могла сделать, это молиться, чтобы их не обнаружили, если у кого-нибудь — она не знала у кого — появится достаточно вопросов чтобы приказать вскрыть труп.

Между тем, время шло.

Она поспешила через крытый переход в гараж, чуть ли не бегом. Залезла под рабочий стол, открыла его особый тайник, и убрала забрызганный кровью полиэтиленовый пакет с полотенцем внутри. Она закрыла тайник, поместила коробку старых каталогов перед ним, затем вернулась в дом. Вернула фонарик на место. Подняв трубку, она понял, что прекратила плакать, и положила ее обратно. Она пошла в гостиную и посмотрела на него. Она подумала о розах, но это не сработало. Эти розы, не патриотизм, а последнее средство подлеца, подумала она, и была потрясена услышав свой смех. Затем она подумала о Донни и Петра, которые боготворили своего отца, и достигла цели. Рыдая, она вернулась к телефону на кухне и набрала 911.

— Алло, меня зовут Дарселлен Андерсон, и мне необходима машина скорой помощи на…

— Помедленнее, мэм, — сказал диспетчер. — Я с трудом вас слышу.

Хорошо, подумала Дарси.

Она откашлялась.

— Так лучше? Теперь вы слышите меня?

— Да, мэм, теперь слышу. Только успокойтесь. Вы сказали, что нуждаетесь в машине скорой помощи?

— Да, по адресу Шуга Ми л л-Лейн 24.

— Вам плохо, миссис Андерсон?

— Не мне, моему муж. Он упал с лестницы. Возможно, он просто без сознания, но мне кажется, он мертв.

Диспетчер сказала, что немедленно вышлет машину скорой помощи. Дарси предположила, что она также пошлет патрульную машину Ярмута. А также машину окружной полиции, если она была сейчас поблизости. Она надеялась, что не была. Вернувшись в прихожую она села там на скамью, но не на долго. Его глаза, смотрели на нее. Обвиняя ее.

Она взяла его спортивную куртку, накинула на себя, и вышла наружу, чтобы ожидать машину скорой помощи.

17

Полицейским, который брал у нее показания, был Гарольд Шрусбери, местный житель. Дарси не знала его, но к счастью знала его жену; Арлин Шрусбери была в кружке по вязанию крючком. Он говорил с ней на кухне, пока медик осмотрел тело Боба, а затем убрал его, не зная, что внутри него был еще один труп. Человек, который был намного опаснее, чем дипломированный бухгалтер Роберт Андерсон.

— Хотите кофе, офицер Шрусбери? Мне не сложно.

Он посмотрел на ее дрожащие руки и сказал, что будет очень счастлив сделать его на двоих.

— Я люблю готовить.

— Арлии никогда не упоминала об этом, — сказала она, когда он встал. Он оставил свою записную книжку открытой на кухонном столе. До сих пор он ничего не записал в ней кроме ее имени, имени Боба, их адреса, и номера телефона. Она решила, что это хороший знак.

— Нет, ей нравится скрывать мой талант, — сказал он. — Миссис Андерсон — Дарси — соболезную вашей утрате и уверен, что Арлин сказала бы то же самое.

Дарси снова заплакала. Офицер Шрусбери оторвал несколько бумажных полотенец от рулона и дал их ей.

— Прочнее, чем «клинекс».

— У вас есть опыт в этом, — сказала она.

Он проверил кофеварку, убедился, что она заполнена, и щелкнул выключатель на ней.

— Больше чем хотелось бы. — Он вернулся и сел. — Можете рассказать мне, что произошло? Способны на это?

Она рассказала ему о Бобе, нашедшем пенс с двойной датой в сдаче из «Сабвея», и насколько он был взволнованным. Об их праздничном ужине на Жемчужине Побережья, и как он перебрал с алкоголем. Как он паясничал (она упомянула комическое британское приветствие, которое он отдал, когда она попросила стакан «перье» с лаймом). Как он поднимался по лестнице, держа высоко стакан, как официант. Как он почти поднялся наверх, когда поскользнулся. Она рассказала даже о том, как она сама почти поскользнулась, на одном из выпавших кубиков льда, бросившись к нему вниз.

Офицер Шрусбери кратко записал что-то в своей записной книжке, захлопнул ее, а затем спокойно посмотрел на нее.

— Хорошо. Я хочу, чтобы вы пошли со мной. Наденьте свое пальто.

— Что? Куда?

В тюрьму, конечно. Пропускаешь поле Начало, не получаешь двести долларов, направляешься сразу в тюрьму. Бобу сошла с рук почти дюжина убийств, а ей не сошло с рук даже одно (конечно, он планировал их с бухгалтерским вниманием к деталям). Она не знала, где ошиблась но, несомненно, это будет нечто очевидное. Офицер Шрусбери расскажет ей по пути к отделению полиции. Это походило на последнюю главу Элизабет Джордж.

— Ко мне домой, — сказал он. — Сегодня вечером вы останетесь со мной и Арлин.

Она уставилась на него.

— Я не… я не могу…

— Можете, — сказал он, голосом, который не терпел возражений. — Она убьет меня, если я оставлю вас здесь. Вы хотите быть ответственной за мое убийство?

Она вытерла слезы со своего лица и слабо улыбнулась.

— Нет, полагаю нет. Но… офицер Шрусбери…

— Гарри.

— Я должна позвонить. Мои дети… они еще не знают. — Мысль об этом вызвала новые слезы, и она приложила последнее из бумажных полотенец, чтобы вытереть их. Кто знал, что у человека может быть столько слез внутри? Она не притрагивалась к своему кофе и теперь выпила половину тремя глубокими глотками, хотя он был все еще горячим.

— Думаю, что мы потянем расходы на несколько междугородных звонков, — сказал Гарри Шрусбери. — И послушайте. У вас есть что-нибудь, что можете принять? Что-нибудь, успокаивающее?

— Ничего, — прошептала она. — Только «амбиен».

— Тогда Арлин даст вам одну из своих таблеток «валиума», — сказал он. — Вам надо принять ее, по крайней мере, за полчаса до того, как начнете делать любые напряженные звонки. Я пока просто сообщу ей, что мы приедем.

— Вы очень любезны.

Он открыл сначала один из ее кухонных ящиков, затем другой, затем третий. Дарси почувствовала как сердце подступает к ее горлу, когда он открыл четвертый. Он взял оттуда кухонное полотенце и вручил его ей.

— Крепче, чем бумажные полотенца.

— Спасибо, — сказала она. — Большое спасибо.

— Сколько времени вы были женаты, миссис Андерсон?

— Двадцать семь лет, — сказала она.

— Двадцать семь, — восхитился он. — Боже. Мне так жаль.

— Мне тоже, — сказала она, и опустила лицо в кухонное полотенце.

18

Роберт Эмори Андерсон был похоронен спустя два дня на кладбище Ярмута. Донни и Петра стояли по бокам своей матери, пока священник говорил о том, что жизнь человека была всего лишь сезоном. Погода стала холодной и пасмурной; холодный ветер тряс безлистные ветки. Фирма «Бэнсон, Бэкон и Андерсон» закрылась на день, и всех отпустили. Бухгалтеры в своих черных пальто кучковались вместе как вороны. Среди них не было ни одной женщины. Дарси никогда не замечала этого прежде.

Ее глаза переполняли слезы, и периодически она вытирала их носовым платком, который держала в руке в черной перчатке; Петра постоянно плакала; Донни был с красными глазами и мрачен. Он был красивым молодым человеком, но волосы его уже редели, как у отца в его возрасте. Пока он не прибавил в весе как Боб, подумала она. И конечно же, не убивает женщин. Но подобное конечно не передается по наследству. Или передается?

Скоро все закончится. Донни останется только на несколько дней — это было максимальное время, на которое он мог сейчас позволить себе оставить бизнес, сказал он. Он надеялся, что она поймет это, и она сказала, что конечно, понимает. Петра будет с ней в течение недели, и сказала, что может остаться дольше, если Дарси нуждалась в ней. Дарси сказала ей, как есть, что в душе надеялась, что это будет не больше, чем пять дней. Ей нужно было побыть одной. Ей нужно… уж точно не думать, и разобраться в себя. Восстановить себя на правильной стороне зеркала.

Не то, чтобы что-то пошло не так, как надо; отнюдь нет. Она не считала, что все вышло бы лучше, планируй она убийство своего мужа в течение нескольких месяцев. Если бы она сделала это, то вероятно, испортила бы все, слишком усложнив. В отличие от Боба, планирование не было ее сильной стороной.

Не было никаких сложных вопросов. Ее история была проста, правдоподобна, и почти правдива. Самой важной частью была твердая основа под этим: они были в браке на протяжении почти трех десятилетий, в хорошем браке, и в последнее время не было никаких причин, чтобы испортить его. Действительно, что могло вызвать сомнения?

Священник пригласил семью выйти вперед. Они так и сделали.

— Покойся с миром, пап, — сказал Донни, и бросил горсть земли в могилу. Он приземлился на блестящую поверхность гроба. Дарси подумала, что он был похож на собачьи экскременты.

— Папа, мне так тебя будет не хватать, — сказала Петра, и бросила свою горсть земли.

Дарси подошла последней. Она нагнулась, подняла горсть рукой в своей черной перчатке, и кинула ее вниз. Она ничего не сказала.

Священник призвал молча помолиться. Скорбящие склонили свои головы. Ветер гремел ветками. Неподалеку, мчались машины по трассе 295. Дарси подумала: Господи, если Ты есть, пусть это будет конец.

19

Это был не конец.

Спустя примерно семь недель после похорон — новый год уже наступил, погода была ясная и морозная — в дверной звонок дома на Шуга Милл-Лейн позвонили. Когда Дарси открыла, она увидела пожилого джентльмена в черном пальто с красным шарфом. Перед собой в перчатках он держал классическую шляпу-хомбург. Лицо его было в глубоких морщинах (как от горя, так и от возраста, подумала Дарси), и то, что осталось от его седых волос, было на его бородке.

— Да? — сказала она.

Он полез в свой карман и уронил шляпу. Дарси нагнулась и подняла ее. Когда она выпрямилась, она увидела, что пожилой джентльмен протягивал обтянутое кожей удостоверение личности. В нем был золотой значок и фото ее гостя (выглядящего немного моложе) на пластиковой карточке.

— Холт Рэмси, — сказал он, извиняющимся голосом. — Офис окружного прокурора штата. Я чертовски сожалею, что потревожил вас, миссис Андерсон. Могу я войти? Вы замерзните стоя здесь в этом платье.

— Пожалуйста, — сказала она, и отошла в сторону.

Она заметила его прихрамывающую походку и то, как правая рука на автомате коснулась правого бедра — словно придерживая его — и четкое воспоминание всплыло у нее в голове: Боб, сидящий около нее на кровати, сжимая ее холодные пальцы своими теплыми. Боб рассказывающий — конечно со злорадством. Я хочу, чтобы они считали Биди неграмотным — и они так и считают. Потому что они тупые. Меня допрашивали только один раз, несколько лет назад, и то в качестве свидетеля, спустя примерно две недели после того, как БД убил Мур. Старый хромой парень, работающий на полставки. И вот этот старый парень был здесь, стоя не дальше полдюжины шагов от того места, где умер Боб. От того места, где она убила его. Холт Рэмси выглядел и больным и страдающим, но его взгляд, был острым. Он быстро посмотрел налево и направо все подмечая прежде, чем вернуться к ее лицу.

Будь осторожна, сказала она себе. Будь очень осторожна с ним, Дарселлин.

— Чем могу помочь вам, мистер Рэмси?

— Ну, один пустяк — если это не слишком сложно — можно мне чашку кофе. Я ужасно замерз. У меня государственная машина, и печка давно уже не работает. Конечно, если это сложно…

— Нисколько. Но мне интересно… могу я снова взглянуть на ваше удостоверение?

Он спокойно протянул ей удостоверение, и повесил свою шляпу на вешалку, пока она изучала его.

— Этот красный штамп под печатью… означает, что вы на пенсии?

— И, да и нет. — Его губы разошлись в улыбке, которая обнажила зубы, слишком прекрасные, чтобы не быть зубными протезами. — Должен был выйти, по крайней мере, официально, когда стукнуло шестьдесят восемь, но я потратил всю свою жизнь или в государственной полиции или, работая в офисе окружного прокурора, — и теперь я похожу на старую списанную клячу с почетным местом в сарае. Вроде талисмана, понимаете.

Полагаю, что вы намного больше чем талисман.

— Позвольте мне взять ваше пальто.

— Нет, нет, думаю я останусь в нем. Я ненадолго. Я повесил бы его, если бы снаружи не шел снег, а так я закапаю вам пол. Жуткий холод, знаете ли. Слишком холодно для снега, сказал бы мой отец, и в своем возрасте я чувствую холод намного острее, чем пятьдесят лет назад. Или даже двадцать пять.

Провожая его на кухню, медленно, чтобы Рэмси поспевал за ней, она спросила, сколько ему лет.

— В мае будет семьдесят восемь. — Он говорил с явной гордостью. — Если доживу. Я всегда добавляю это для удачи. До сих пор это работало. Какая милая у вас кухня миссис Андерсон — просторная и все на своем месте. Моя жена одобрила бы. Она умерла четыре года назад. Это был сердечный приступ, очень неожиданный. Как же я скучаю по ней. Так же, как вы, должно быть, скучаете по своему мужу.

Его поблескивающие глаза, — молодые и бдительные в морщинистых, от постоянной боли глазницах, — внимательно изучали ее лицо.

Он знает. Не знаю, как, но он знает.

Она проверила колбу кофеварки и включила ее. Доставая чашки из шкафа, она спросила:

— Чем могу вам помочь, мистер Рэмси? Или детектив Рэмси?

Он засмеялся, и смех перешел в кашель.

— Ох, много времени миновало, с тех пор как кто-нибудь называл меня детективом. Просто Рэмси, или еще лучше Холт. На самом деле, я хотел поговорить с вашем мужем, но его больше нет, — опять таки, мои соболезнования — и поэтому, об этом не может быть и речи. Да, абсолютно не может быть речи. — Он покачал головой и устроился на одном из стульев, которые стояли рядом со столом для разделки мяса. Его пальто зашуршало. Где-то в его небольшом теле, скрипнула кость. — Но вот что я скажу вам: старик, который живет в арендованной комнате — что я и делаю, хотя она неплоха — иногда, скучает в компании одного телевизора, и поэтому, я подумал, какого черта, поеду в Ярмут и все равно задам несколько вопросов. Она не сможет ответить на многие из них, сказал я себе, возможно ни на один из них, но отчего все равно не съездить? Тебе нужно наведаться прежде, чем ты сыграешь в ящик, сказал я себе.

— В день, когда температура не поднимется выше десяти градусов, — сказала она. — На рабочей машине с неисправной печкой.

— Да, но у меня есть химическая грелка, — сказал он скромно.

— У вас разве нет своей собственной машины, мистер Рэмси?

— Есть, есть, — сказал он, словно это никогда не приходило ему в голову. — Садитесь, миссис Андерсон. Не стоит жаться в углу. Я слишком стар, чтобы укусить.

— Нет, кофе будет готов через минуту, — сказала она. Она боялась этого старика. Боб тоже должен был бояться его, но теперь Бобу конечно не до страха. — Может, вы пока скажите мне, о чем вы хотели поговорить с моим мужем.

— Ну, вы не поверите этому, миссис Андерсон…

— Зовите меня Дарси, почему нет?

— Дарси! — Он выглядел восхищенным. — Не то чтобы хорошее, старомодное имя!

— Спасибо. Вам добавить сливки?

— Черный, как моя шляпа, вот как я пью его. Только на самом деле мне нравится думать о себе как об одной из белых шляп. Ну, я же могу так думать, верно? Преследуя преступников и все такое. Вот как я получил эту больную ногу. Автомобильная погоня, еще в 1989 году. Парень убил свою жену и обоих своих детей. Теперь подобные преступления, как правило, в приступе ярости, совершаются человеком, который или пьян или под наркотой или у него не все дома. — Рэмси почесывал свою бородку, покручивая ее с удовольствием своим артритным пальцем. — Не этот парень. Этот парень сделал это для страховки. Стараясь, чтобы все выглядело как домашнее вторжение. Не буду вдаваться в подробности, но я рыскал вокруг и рыскал. В течение трех лет я рыскал вокруг. И наконец почувствовал, что у меня было достаточно, чтобы арестовать его. Может не достаточно, чтобы осудить его, но ведь этого можно было и не говорить ему?

— Полагаю, что нет, — сказала Дарси. Кофе вскипел, и она разлила его. Она решила тоже сделать себе черный. И выпить его как можно быстрее. Так кофеин подействует на нее скорей и повысит ее бдительность.

— Спасибо, — сказал он, когда она принесла его к столу. — Большое спасибо. Вы сама доброта. Горячий кофе в холодный день, что может быть лучше? Разве что глинтвейн; не могу придумать что-нибудь еще. Так, на чем я остановился? А, вспомнил. Дуайт Чеминукс. Это было на окружной дороге. К югу от Хейнсвилл Вудс.

Дарси продолжала пить свой кофе. Она посмотрела на Рэмси поверх своей чашки, и внезапно это вновь напомнило ей брак — долгий брак, во многом хороший брак (но не во всем), сходство, которое походило на шутку: она знала, что он знал, и он знал, что она знала, что он знал. Такие отношения походили на изучение зеркала в зеркале, зал уходящий в бесконечность. Основной вопрос тут состоял в том, что он собирался делать, с тем что знал. Что он мог сделать.

— Ну, — сказал Рэмси, ставя свою чашку и бессознательно начиная потирать свою больную ногу, — очевидно, что я надеялся спровоцировать этого парня. Я имею в виду, у него на руках была кровь женщины и двух детишек, поэтому, я чувствовал себя вправе играть немного грязно. И это сработало. Он бежал, и я преследовал его до Хейнсвилл Вудс, где как поется в песне, надгробия каждую милю. И мы оба там разбились на Кривой Викетта — он об дерево, а я об него. Вот, где я повредил ногу, не говоря уже о стальном стержне в моей шее.

— Мне жаль. А парень, которого вы преследовали? Что он получил?

Рот Рэмси изогнулся уголками вверх в улыбке с сухими губами исключительно неприветливой. Его молодые глаза заискрились.

— Он получил смерть, Дарси. Сэкономив сорок или пятьдесят лет пансиона в Шоушенке.

— Вы настоящая гончая небес, не так ли, мистер Рэмси?

Вместо того чтобы выглядеть озадаченным, он поместил деформированные руки ладонями вокруг лица, и монотонным голосом школьника продекламировал: «Скрывался от Него в ночи и свете дня, скрывался от Него в аркадах лет, бежал за Ним по лабиринтам… «И так далее.

— Вы изучали это в школе?

— Нет мэм, в Методистском молодежном товариществе. Много лет назад. Выиграл Библию, которую потерял в летнем лагере год спустя. Только я не терял ее; она была украдена. Можете представить, насколько низко кто-то пал, чтобы украсть Библию?

— Да, — сказала Дарси.

Он засмеялся.

— Дарси, вы продолжайте и зовите меня Холт. Пожалуйста. Так меня все друзья называют.

Ты мне друг? Ты?

Она не знала, но в одном она была уверена: он не был бы другом Боба.

— Это единственное стихотворение, которое вы знаете наизусть? Холт?

— Ну, я знаю еще «Смерть Батрака», — сказал он, — но теперь я помню только часть о том, как дом это место, где нас принимают, когда мы приходим. Это верно, не так ли?

— Абсолютно.

Его глаза — они были светло-карие, — внимательно рассматривали ее. Близость этого пристального взгляда была неприлична, словно он видел ее сквозь одежду. И приятной, возможно, по той же причине.

— О чем вы хотели спросить моего мужа, Холт?

— Ну, знаете, однажды я уже говорил с ним, хотя я не уверен, что он вспомнил бы, будь он все еще жив. Давным давно, это было. Мы оба были намного моложе, а вы, должно быть, были еще ребенком, учитывая, насколько вы молоды и прекрасны сейчас.

Она натянуто улыбнулась ему, затем встала, чтобы налить себе свежую чашку кофе. Первая уже закончилась.

— Вы, наверное, знаете об убийствах Биди, — сказал он.

— Мужчина, который убивает женщин, а затем посылает их удостоверение личности полиции? — Она вернулась к столу, чашка была, совершенно устойчива в ее руке. — Газеты кормятся на этом.

Он указал на нее пистолетом из пальцев — жестом Боба — и слегка подмигнул ей.

— Точно. «Если это кровоточит, это заводит», это их девиз. Мне довелось немного поработать над этим делом. Я еще не был тогда в отставке, но взялся за него. У меня была репутация человека, который может порой получать результаты, разнюхивая вокруг… следуя моим, как их там…

— Инстинктам?

Снова пальцы пистолетом. Еще одно подмигивание. Как будто была тайна, и они оба ее знали.

— Так или иначе, они отсылают меня, чтобы работать самостоятельно, ну знаете — старый хромой Холт показывает всем вокруг фотографии, задает свои вопросы, и по своему… ну знаете… просто разнюхивает. Поскольку у меня всегда был нюх на подобное, Дарси, и я никогда не терял его. Это было осенью 1997 года, не задолго после того, как женщина по имени Стейси Мур была убита. Имя знакомо?

— Я так не думаю, — сказала Дарси.

— Вы бы вспомнили, если бы посмотрели на фотографии с места преступления. Ужасное убийство — как эта женщина, должно быть, страдала. Но это естественно. Этот парень, который называет себя Биди, остановился на долгое время, более чем на пятнадцать лет, и у него, должно быть, накопилось достаточно пара в его котелке, только и ожидая, чтобы взорваться. И это она, довела его до кипения.

— Как бы то ни было, парень, который был тогда спецагентом, назначил меня на него. «Дайте старому Холту попытаться» сказал он, «все равно он только под ногами путается». Даже тогда они звали меня старый Холт. Полагаю из-за хромоты. Я говорил с ее друзьями, ее родственниками, ее соседями там, на шоссе 106, и людьми, с которыми она работала в Уотервилле. О, я много с ними говорил. Она была в том городке официанткой в местечке, под названием ресторан «Саннисайд». Множество проезжих там останавливалось, поскольку неподалеку была скоростная магистраль, но я больше интересовался ее постоянными клиентами. Ее постоянными клиентами мужского пола.

— Разумеется, — пробормотала она.

— Один из них, выглядел очень презентабельно, хорошо одетый парень в середине или в начале своих сороковых. Заходил каждые три или четыре недели, всегда садился за один из столиков Стейси. Теперь, вероятно я не должен говорить этого, так как парень, как оказалось, был вашим мужем — плохо о мертвых не говорят, но поскольку они оба мертвы, я просто пытаюсь разобраться для себя, если вы понимаете, что я имею в виду… — Рэмси замолчал, выглядя смущенным.

— Вы меня запутали, — сказала Дарси, удивленная наперекор себе. Возможно, он хотел, чтобы она была удивлена. Она не могла сказать наверняка. — Сделайте себе одолжение и просто скажите это, я взрослая девочка. Она флиртовала с ним? Вот, к чему это сводится? Она не первая официантка, которая флиртует с мужчиной с дороги, даже если у мужчины обручальное кольцо на пальце.

— Нет, это не совсем так. Согласно тому, что другие официантки сказали мне, и, конечно, вы должны принять это с недоверием, поскольку они все любили ее — это был он, он флиртовал с ней. И согласно им, ей это очень не нравилось. Она сказала, что этот парень вызывал в ней дрожь.

— Это не похоже на моего мужа.

Или на то, что Боб сказал ей, на этот счет.

— Нет, но вероятно, это так. Я насчет вашего мужа, имею в виду. И жена не всегда знает то, что муженек делает по дороге, хотя она может думать, что знает. В любом случае, одна из официанток сказала мне, что этот парень ездил на «Тойоте ФоРаннер». Она знала, поскольку у нее был точно такая же. И знаете что? Многие соседи этой женщины Мур, видели «ФоРаннер», припаркованную рядом с семейной фермой, всего за день до того, как женщина была убита. Только раз, за день до убийства.

— Но не в тот день.

— Нет, но конечно парень столь же осторожный как этот Биди следил бы за подобными вещами. Не так ли?

— Полагаю, что так.

— Ну, у меня было описание, и я опрашивал область вокруг ресторана. Больше мне ничего не оставалось делать. В течение недели все, что я получил, были мозоли и несколько чашек кофе из вежливости — хотя, ни один не был столь же хорош как ваш! — и собирался сдаться. Затем, к счастью, я остановился в центре города. «Монеты Миклезона». Знакомое название?

— Конечно. Мой муж был нумизматом, и «Миклезон» был одним из трех или четырех магазинов для наиболее выгодных покупок, и продаж в штате. Теперь это в прошлом. Старый мистер Миклезон умер, и его сын закрыл бизнес.

— Ага. Ну, вы знаете, как говорится в песне, время все заберет в конце концов — твои глаза, твой резвый шаг, даже твой чертов прыжок в броске, простите за мой французский. Но Джордж Миклезон был жив тогда…

— Держите нос по ветру, — пробормотала Дарси.

Холт Рэмси улыбнулся.

— Как скажите. В любом случае, он узнал описание. «Да ведь это напоминает Боба Андерсона», сказал он. И знаете что? Он ездил на «Тойоте ФоРаннер».

— Да, но он обменял ее давным-давно, — сказала Дарси. — На..

— «Шевроле Субурбан», верно? — Рэмси произнес название компании как Шиввале.

— Да. — Дарси сложила руки и спокойно смотрела на Рэмси. Они почти добрались до обвинения. Единственный вопрос был, каким партнером в ныне расторгнутом браке Андерсонов этот проницательный старик больше интересовался.

— Не думаю, что у вас все еще есть этот «Субурбан», так ведь?

— Нет. Я продала его спустя примерно месяц после того, как умер мой муж. Я разместила объявление в гиде по обмену «Дядюшка Генри», и кто-то сразу откликнулся. Я думала, что у меня будут проблемы, с большим пробегом и расходом топлива, столь дорогим сейчас, но их не было. Разумеется, я немного получила за него.

И за два дня до того, как покупатель приехал забирать его, она тщательно обыскала все, от капота до багажника, не забыв вытащить коврик в грузовом отделении. Она ничего не нашла, но заплатила пятьдесят долларов, чтобы вымыть его снаружи (о чем она не особо волновалась), и вычистить паром внутри (что ее больше заботило).

— Эх. Добрый старый «Дядюшка Генри». Я продал «Форд» моей покойной жены таким же образом.

— Мистер Рэмси…

— Холт.

— Холт, вы действительно точно идентифицировали моего мужа как человека, который флиртовал со Стейси Мур?

— Ну, когда я разговаривал с мистером Андерсоном, он признал, что бывал в «Саннисайде» время от времени — сразу признал это — но он утверждал, что никогда особо не обращал внимания ни на одну из официанток. Утверждал, что обычно он был с головой в документах. Но естественно я показал его фотографию — из его водительских прав, понимаете — и сотрудники признали, что это был он.

— Мой муж знал, что у вас был… особый интерес к нему?

— Нет. Он был отнюдь не обеспокоен, я был просто старым хромым Ленни, ищущим свидетелей, которые, возможно, видели что-нибудь. Никто не боится старой утки вроде меня, понимаете.

Я вас очень боюсь.

— Это еще не все доказательства, — сказала она. — Полагаю у вас остались еще.

— Вообще ни одного доказательства! — Он радостно засмеялся, но его карие глаза были холодными. — Если бы я, нашел доказательства, то, у меня с мистером Андерсоном состоялся бы небольшой разговор не в его офисе, Дарси. Он был бы в моем офисе. Откуда вы не уйдете, пока я не скажу, что можно. Или пока вас не вытащит адвокат, конечно.

— Может пора прекращать танцевать, Холт.

— Хорошо, — согласился он, — почему нет? Поскольку даже ходьба причиняет мне чертовскую боль в эти дни. Чертов этот старый Дуайт Чеминукс! И я не хочу отнимать у вас целое утро, так что давайте ускоримся. Я смог подтвердить присутствие «Тойоты ФоРаннер» около двух мест из более ранних убийств, которые мы называем первым циклом Биди. Не тот же самый; другого цвета. Но я смог также подтвердить, что вашему мужу принадлежал другой «ФоРаннер» в семидесятых.

— Это правда. Он ему понравился, поэтому он обменял его на такой же.

— Да, люди так поступают. И «ФоРаннер» популярное транспортное средство в местах, где снег идет половину чертового года. Но после убийства Мур — и после того, как я поговорил с ним — он обменял ее на «Субурбан».

— Не сразу, — сказала Дарси с улыбкой. — У него был этот «ФоРаннер» еще в начале 2000-х.

— Знаю. Он обменял его в 2004, незадолго до того, как Андреа Ханикутт была убита под Нэшуа. Сине-серый «Субурбан»; 2002 года выпуска. «Субурбан» приблизительного того года и точно такого цвета довольно часто замечали по соседству с миссис Ханикутт в течение примерно месяца, прежде, чем она была убита. Но вот забавная вещь. — Он наклонился вперед. — Я нашел одного свидетеля, который сказал, что у «Субурбан» был номерной знак Вермонта, а еще одна маленькая старая леди вроде тех, что сидят у окна гостиной и наблюдают за всем, что происходит по соседству от рассвета до заката, не имея лучшего занятия — сказала что тот, который она видела, имел нью-йоркский номерной знак.

— У Боба был номерной знак Мэна, — сказала Дарси. — Как вы отлично знаете.

— Конечно, конечно, но знаки можно украсть, знаете ли.

— Что насчет убийств Шейверстоун, Холт? Сине-серый «Субурбан» был замечен по соседству с Хелен Шейверстоун?

— Вижу, что вы следили за делом Биди немного более внимательно, чем большинство людей. А также, немного более внимательно, чем изначально сделали вид.

— Так была?

— Нет, — сказал Рэмси. — На самом деле, нет. Но серо-синий «Субурбан» был замечен около ручья в Эмесбери, где были свалены тела. — Он снова улыбнулся, пока его холодные глаза изучали ее. — Свалены точно мусор.

Она вздохнула.

— Знаю.

— Никто не мог сказать мне о номерном знаке «Субурбан», замеченного в Эмесбери, но если бы и сказали, полагаю, что это был бы Массачусетс. Или Пенсильвания. Или что-угодно кроме Мэна.

Он наклонился вперед.

— Этот Биди отправлял нам записки с удостоверениями личностей своих жертв.

Насмехаясь над нами, провоцируя нас, чтобы мы поймали его. Возможно, часть его даже хотела быть пойманной.

— Может и так, — сказала Дарси, хотя сомневалась относительно этого.

— Записки были напечатаны печатными буквами. Сейчас люди, которые так делают, уверены, что такая печать, не может быть идентифицирована, но в большинстве случаем это не так. Сходства обнаруживаются. Полагаю, что у вас не осталось каких-нибудь документов вашего мужа?

— Те, что не вернулись в его фирму, были уничтожены. Но я полагаю, что у них много образцов. Бухгалтеры никогда ничего не выбрасывают.

Он вздохнул.

— Да уж, но фирмы вроде этой, хотят получить постановление суда для доступа к любым бумагам, а чтобы получить его, я должен буду указать вескую причину. Которой я просто не имею. У меня есть много совпадений — хотя они отнюдь не совпадения в моей голове. И у меня есть много… ну… догадок, полагаю, можно так их назвать, но этого недостаточно, чтобы квалифицировать их как косвенные доказательства. Поэтому, я приехал к вам, Дарси. Я думал, что вероятно, вы не захотите выслушать меня сейчас, но вы оказались очень любезны.

Она ничего не сказала.

Он наклонился вперед еще ближе, теперь почти сгорбившись над столом. Как хищная птица. Но за холодом в его глазах скрывалось что-то еще. Она решила, что это могла бы быть доброта. Она молилась, чтобы это было она.

— Дарси, ваш муж был Биди?

Она знала, что он мог вести запись этой беседы; конечно, это было, в сфере его возможностей. Вместо ответа, она подняла одну руку из под стола, показывая ему свою розовую ладонь.

— В течение долгого времени вы не знали, так ведь?

Она ничего не сказала. Только смотрела на его. Смотрела на него, как смотрят на хорошо знакомых людей. Только при этом стоит быть осторожным, поскольку порой видишь совсем не то, что тебе кажется. Теперь она это знала.

— А затем вы узнали? Однажды вы узнали это?

— Хотите еще чашку кофе, Холт?

— Половину чашки, — сказал он. Он расслабился и сложил руки на тощей груди. — От большего у меня будет кислотное расстройство желудка, и я забыл утром принять таблетку «Зантака».

— Думаю, что в аптечке наверху есть «Прилосек», — сказала она. — Они Боба. Хотите, чтобы я принесла?

— Я не взял бы ничего его, даже если бы сгорал изнутри.

— Хорошо, — сказала она мягко, и налила чуть больше кофе.

— Извините, — сказал он. — Порой мои эмоции берут надо мной верх. Эти женщины… все эти женщины… и мальчик, с целой жизнью впереди. Это хуже всего.

— Да, — она сказала, передавая ему чашку. Она заметила, как дрожала его рука, и подумала, что вероятно это, его последнее родео, независимо от того насколько умным он был… а он был ужасно умен.

— Женщина, которая узнала, что ее муж слишком заигрался, окажется в тяжелом положении, — сказал Рэмси.

— Да, полагаю, что так, — сказала Дарси.

— Кто поверит, что она могла жить с человеком все эти годы и не догадываться, кем он был? Да ведь она походила бы на, — как там ее — птицу, которая живет во рту у крокодила.

— Согласно этой истории, — сказал Дарси, — крокодил позволяет той птице жить там, поскольку она содержит зубы крокодила в чистоте. Выклевывает зерно прямо между ними. — Она показала движения клевания пальцами своей правой руки. — Может это так, а может и нет… но правда в том, что я отвозила Бобби к дантисту. Предоставленный сам себе, он случайно или нарочно забыл свои назначения. Он был словно ребенок, мучающийся от боли. — Ее глаза неожиданно наполнились слезами. Она вытерла их ладонями, проклиная их. Этот человек не станет уважать слезы пролитые по Роберту Андерсону.

Или может она ошибалась насчет этого. Он улыбнулся и кивнул своей головой.

— И ваши дети. Они станут изгоями, когда мир узнает, что их отец был серийным убийцей и мучителем женщин. Затем станут повторно, когда мир решит, что их мать покрывала его. А может даже помогала ему, как Мира Хиндли помогала Яну Брэди. Знаете, кем они были?

— Нет.

— Тогда неважно. Но спросите себя: что женщина сделает в подобном сложном положении?

— Что бы вы сделали, Холт?

— Я не знаю. У меня ситуация, немного иная. Может я только старая кляча — самая старая лошадь в загоне — но, я несу ответственность перед семьями тех убитых женщин. Они заслуживают закрытия этого дела.

— Они заслуживают этого, не вопрос… но нуждаются ли они в этом?

— Член Роберта Шейврстоуна был откушен, вы знали об этом?

Она не знала. Конечно, она не знала. Она закрыла глаза и почувствовала, что теплые слезы сочились через ее ресницы. «Не мучался», как же, подумала она, и появись перед ней Боб, протягивая руки и прося о милосердии, она убила бы его снова.

— Его отец знает, — сказал тихо Рэмси. — И он должен жить с этим знанием о ребенке, которого он любил каждый день.

— Мне жаль, — прошептала она. — Мне так, жаль.

Она почувствовала, что он взял ее руку через стол.

— Не хотел вас расстраивать.

Она сбросила его руку.

— Конечно, расстроили! Неужели вы считали, что я не расстроюсь? Вы считали, что я не стану, вы… вы любопытный старик?

Он усмехнулся, показывая сверкающие зубные протезы.

— Нет. Я вообще об этом не думал. Понял это, как только вы открыли дверь. — Он сделал паузу, затем помедлив, сказал:

— Я все увидел.

— И что вы видите сейчас?

Он встал, пошатался немного, затем нашел свой баланс.

— Я вижу храбрую женщину, которая нужно оставить в покое, чтобы убраться дома. Не упоминая остальную часть ее жизни.

Она также встала.

— А семьи жертв? Те, кто заслуживает закрытия дела? — Она сделала паузу, не желая говорить остальное. Но сказала. Этот человек боролся с сильной болью возможно даже мучительной болью, чтобы прибыть сюда, и теперь он отпускал ее. По крайней мере, она так думала.

— Отец Роберта Шейврстоуна?

— Мальчик Шейврстоун мертв, и его отец практически тоже. — Рэмси говорил спокойно, оценивающим тоном, который Дарси узнала. Этот тон Боб использовал, когда знал, что клиент фирмы подумывал свалить прежде, чем появится налоговая, и дело примет плохой оборот. — За весь день не притрагивается к бутылке виски. Новости о том, что убийца его сына — изуродовавший его сына — умер, изменят это? Не думаю так. Это вернет какую-либо из жертв? Сомневаюсь. Убийца же сейчас горит в огнях ада за свои преступления, мучаясь от своих ран, которые будут кровоточить вечность? Библия говорит, что так. Ветхий Завет, по крайней мере. И раз это то, куда наши законы приводят, этого достаточно для меня. Спасибо за кофе. Мне придется останавливаться на каждой стоянке по пути отсюда до Огаста, но это стоило того. Вы делаете хороший кофе.

Провожая его к двери, Дарси поняла, что впервые с тех пор как споткнулась о ту коробку в гараже, она чувствовала себя по правую сторону зеркала. Приятно осознавать, что он был близок к тому, чтобы быть пойманным. То, что он не был столь же умен, как считал.

— Спасибо за то, что зашли, — сказала она, когда он надел свою шляпу на голову. Она открыла дверь, впуская порыв холодного воздуха. Она не возражала. Приятно было чувствовать его на своей коже. — Я увижу вас снова?

— Сомневаюсь. Я увольняюсь со следующей недели. Полная отставка. Поеду во Флориду. Согласно моему доктору, я не пробуду там долго.

— Мне жаль слышать…

Он резко обнял ее руками. Они были тонкими, но жилистыми и удивительно сильными. Дарси была поражена, но не напугана. Край его шляпы ударил ее в висок, когда он прошептал ей в ухо:

— Вы правильно поступили.

И поцеловал ее щеку.

20

Он медленно и осторожно шел по тропинке вниз, обходя лед. Походка старика. Ему действительно нужна трость, подумала Дарси. Он обошел спереди свою машину, все еще поглядывая вниз на ледяные участки, когда она окликнула его. Он обернулся, подняв густые брови.

— Когда мой муж был подростком, у него был друг, который погиб в результате несчастного случая.

— Неужели? — Слова вышли в облаке зимнего пара.

— Да, — сказала Дарси. — Вы можете поискать, что произошло. Это было очень трагично, даже при том, что он не был очень хорошим мальчиком, согласно моему мужу.

— Нет?

— Нет. Он был из тех мальчиков, которые затаили опасные фантазии. Его звали Брайан Дэлахенти, но когда они были детьми, Боб звал его БД.

Рэмси стоял у своей машины в течение нескольких секунд, обдумывая это. Затем кивнул головой.

— Это очень интересно. Я мог бы взглянуть на истории об этом в своем компьютере. А может и нет; все это ведь было давным-давно. Спасибо за кофе.

— Спасибо за беседу.

Она наблюдала, как он уезжал вниз по улице (он ехал с уверенностью намного более молодого человека, заметила она, вероятно, потому что глаза его были все еще очень внимательны), а затем пошла внутрь. Она чувствовала себя моложе, легче. Она подошла к зеркалу в зале. В нем она увидела только свое собственное отражение, и это было замечательно.

Послесловие автора

Истории в этой книге жестокие. Вы, возможно, нашли, что их трудно читать в некоторых местах. Если так, то будьте уверены, я обнаружил, что их столь же трудно писать в некоторых местах. Когда люди спрашивают меня о моей работе, я развил привычку обходить эту тему шутками и юмористическими личными анекдотами (которым вам не стоит сильно доверять; никогда не доверяйте ничему, что автор беллетристики говорит о себе). Это форма отклонения, и она немногим более дипломатична, чем способ, которым мои предки Янки, должно быть, отвечали на подобные вопросы: это не твое дело, дружище. Но без шуток, я отношусь очень серьезно к тому, что делаю, и поступаю так с тех пор как написал свой первый роман, «Длительная прогулка», в возрасте восемнадцати лет.

У меня немного терпения к писателям, которые не относятся к работе серьезно, и совсем нет к тем, кто воспринимает искусство беллетристики как практически шаблонную работу. Это не шаблонная работа, и это не словесная игра. Это один из жизненных путей, которым мы пытаемся понять наши жизни, и часто ужасный мир, который видим вокруг нас. Это способ, которым мы отвечаем на вопрос: Как такое может быть? Истории предполагают что иногда — не всегда, но иногда — есть причина.

С самого начала — даже прежде, чем молодым человеком я начал писать «Длительную прогулку» в своей комнате колледжа — я понял, что лучшая беллетристика была и развивающаяся и агрессивная. Она бросает тебе вызов. Иногда она кричит тебе в лицо. У меня нет проблем с литературной беллетристикой, которая, как правило, концентрируется на необычных людях в обычных ситуациях, но и как читатель и как писатель, я намного больше интересуюсь простыми людьми в необычных ситуациях. Я хочу вызвать эмоциональную, даже интуитивную реакцию в своих читателях. Заставить их думать, что то, что они читают, не мое дело. Я выделил это курсивом, потому что, если рассказ достаточно хорош и характеры, достаточно яркие, мысли вытеснят эмоции, когда рассказ был поведан, и книга отложена (иногда с облегчением). Я помню, как читал «1984» Джорджа Оруэлла примерно в тринадцать лет с растущей тревогой, гневом, и возмущением, продираясь через страницы и пожирая историю с такой скоростью, как только мог, и что в этом плохого? Тем более что я продолжаю думать об этой истории и по сей день, когда какой-нибудь политический деятель (я думаю о Саре Пейлин, и ее резких высказываниях о «Приоритете на получение медицинской помощи») имеет некоторый успех в убеждении общественности, что белое на самом деле черное, или наоборот.

Вот кое-что еще, чему я верю: если вы входите в очень темный дом — вроде сельского дома Уилфа Джеймса в Небраске в «1922» — тогда вы должны взять яркий фонарик, и светить им на все. Если вы не хотите видеть, зачем Бога ради вы отважились вообще войти в темноту? Великий писатель-натуралист Фрэнк Норрис всегда был одним из моих литературных идолов, и я хранил в памяти его высказывание относительно этой темы более сорока лет: «Я никогда не пресмыкался; я никогда не снимал шляпу в угоду модных тенденций и не протягивал ее для пенсов. Ей-Богу, я сказал им правду».

Но Стив, скажите вы, вы сделали очень много пенсов за свою карьеру, и что касается правды… она относительна, не так ли? Да, я сделал хорошую сумму денег, сочиняя свои рассказы, но деньги были побочным эффектом, и никогда не целью. Писать беллетристику за деньги является неблагодарным делом. И конечно, правда находится в глазах смотрящего. Но когда дело доходит до беллетристики, единственная ответственность писателя состоит в том, чтобы искать правду в своем собственном сердце. Это не всегда будет правда читателя, или правда критика, но пока писатель верит, пока он или она не пресмыкается, или протягивает его или ее шляпу в угоду модных тенденций — все хорошо. Для писателей, которые сознательно лгут, для тех, кто подменяет невероятным человеческим поведением, повседневное поведение людей, у меня есть только презрение. Плохое произведение — больше чем вопрос дерьмового синтаксиса и дефектного наблюдения; плохое произведение обычно является результатом упрямого нежелания рассказать истории о том, что люди действительно делают — к примеру, давайте скажем, что убийцы иногда помогают пожилым дамам пересечь улицу.

Я старался изо всех сил в «Полной Тьме, Ни Одной Звезды», чтобы написать о том, что люди могли бы сделать, и как они могли бы вести себя, при определенных страшных обстоятельствах. Люди в этих историях не без надежды, но они признают, что даже наши заветные надежды (и наши заветные пожелания для наших ближних и общества, в котором мы живем) могут порой быть тщетными. Даже, зачастую. Но думаю, что они также говорят, что благородство наиболее полно заключается не в успехе, а в попытке поступить правильно… и что, когда мы не в состоянии сделать это, или умышленно отворачиваемся от проблемы, наступает ад.

«1922» был вдохновлен публицистической книгой, под названием «Висконсинская Смертельная Поездка» (1973), написанная Майклом Лези и содержащая фотографии, снятые в небольшом городке Блэк Ривер Фоллз, что в штате Висконсин. Я был впечатлен сельской изоляцией на этих фотографиях, суровостью и обездоленностью на лицах у многих людей. Я хотел получить это чувство в своей истории.

В 2007 году, путешествуя по трассе 84 на автографсессию в западном Массачусетсе, я остановился на стоянке для отдыха, чтобы употребить типичную здоровую пищу Стива Кинга: содовую и шоколадный батончик. Когда я вышел из закусочной, я увидел женщину со спущенным колесом, серьезно разговаривающую с водителем дальнобойщиком, припаркованным рядом. Он улыбнулся ей и вышел из своего автопоезда.

— Нужна помощь? — спросил я.

— Нет, нет, я справлюсь, — ответил дальнобойщик.

Уверен, что дама поменяла свое колесо. Я же получил «Трех Мушкетеров» и идею для истории, которая, в конечном счете, стала «Большим Водителем».

В Бангоре, где я живу, есть автострада под названием Расширение Хаммонд-Стрит, она окаймляет аэропорт. Я прохожу три или четыре мили в день, и если я нахожусь в городе, то часто гуляю по той дороге. Там есть участок гравия около аэропорта, огороженный забором вдоль Расширения, и множество придорожных продавцов понастроило там магазинчики за эти годы. Мой фаворит известен среди местных как Парень с Мячами для Гольфа, и он всегда появляется весной. Парень с Мячами для Гольфа ходит к Бангорскому Муниципальному полю для гольфа, когда погода становится теплой, и собирает сотни использованных мячей для гольфа, которые были оставлены под снегом. Он выбрасывает действительно плохие и продает остальные на небольшом пяточке на Расширении (ветровое стекло его машины выложено мячами для гольфа — приятно прикасаться). Однажды, когда я шпионил за ним, идея для «Справедливого Увеличения» пришла мне в голову. Конечно, я поместил его в Дерри, дом покойного и неоплакиваемого клоуна Пеннивайза, поскольку Дерри и есть Бангор, прячущийся под другим названием.

Последняя история в этой книге пришла мне в голову после прочтения статьи о Деннисе Рейдере, печально известного СПУ (связать, пытать, и убить), убийце, который забрал жизни десяти людей — в основном женщин, но две его жертвы были детьми — в течение примерно шестнадцати лет. Во многих случаях, он отправлял полиции по почте часть удостоверений своих жертв. Паула Рейдер была за мужем за этим монстром на протяжении тридцати четырех лет, и многие в городке Уичито, где Рейдер находил своих жертв, отказались поверить, что она могла жить с ним и не знать, что он делал. Я поверил — действительно поверил — и я написал эту историю, чтобы исследовать то, что могло произойти в том случае, если бы жена внезапно узнала об ужасном хобби своего мужа. Я также написал это, чтобы исследовать идею о том, что невозможно полностью знать никого, даже тех, кого мы больше всего любим.

Ладно, думаю, что мы были здесь в темноте достаточно долго. Наверху есть целый другой мир. Возьми меня за руку, Постоянный Читатель, и я буду счастлив вывести тебя обратно к свету. Я счастлив пойти туда, поскольку верю, что большинство людей в основном хорошие. Я знаю это, ибо сам такой.

А вот в тебе, я не полностью уверен.

Бангор, штат Мэн

23 декабря 2009

Примечания

1

Игра слов. Волосы и справедливое, в английском языке отличаются одной буквой.

2

От названия синтезатора Муга.

Content

Стивен Кинг
Полная тьма, ни одной звезды

1922

Большой Водитель

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

Справедливое Увеличение

Хороший Брак

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Послесловие автора

Примечания