Мигель Делибес

КРЫСЫ

«Кто хочет быть первым, будь из всех последним и всем слугою. И, взяв дитя, поставил его посреди всех».

(Ев. от Марка, IX, 35–36)

1

Вскоре, как рассвело, Нини выглянул из землянки и стал наблюдать за стаей собравшихся на совет грачей. Три общипанных тополя на берегу, покрытые тучей черных птиц, походили на три сложенных зонта кончиками кверху. Как огромное пожарище, чернели вдали долинные земли дона Антеро, Богача.

Между ног мальчика юлила собака, и он не глядя провел босой, грязной ногою по ее спине против шерсти, потом зевнул, потянулся и поднял глаза к прояснившемуся за ночь небу.

— Дело идет к морозу, Фа. В воскресенье пойдем охотиться на крыс, — сказал он.

Собака радостно завиляла обрубком хвоста и уставилась на мальчика живыми желтоватыми зрачками. Веки у нее были распухшие и бесшерстые; собакам ее ремесла редко удается дожить до взрослого состояния, сохранив глаза: в прибрежных зарослях они обычно напарываются на чертополох, овсяницу и вьюнок.

В землянке заворочался на Соломе дядюшка Крысолов, и собака, услыхав шум, дважды пролаяла; тогда стая грачей лениво снялась с места и полетела не спеша, широко взмахивая крыльями в такт разноголосому, зловещему карканью. Только один грач остался неподвижным черным пятном на бурой почве, и мальчик, заметив его, кинулся туда, выписывая зигзаги по раскисшим от влаги бороздам и уклоняясь от наскоков собаки, лаявшей у его ног. Чтобы вытащить трупик птицы, Нини приподнял рычаг капкана, осмотрел нетронутый ячменный колос, помял его в своих худых быстрых пальцах, и зерна рассыпались по земле.

Стараясь перекричать каркающих грачей, тяжело летевших над его головой, он громко сказал:

— Даже не успел попробовать, Фа, ни одного зернышка не съел.

Землянка, зиявшая на половине высоты холма между вымоинами, прорытыми весенней водой, походила на раскрытый в зевке рот. За поворотом холма были развалины еще трех землянок, которые Хустито, Алькальд, два года тому назад взорвал динамитом. Хусто Фадрике, Алькальду, хотелось, чтобы у него в деревне жили в домах, как господа. Он все приставал к дядюшке Крысолову.

— Я даю тебе дом за двадцать дуро, а ты воротишь нос. Чего же тебе надо, в конце-то концов?

Крысолов обнажал гнилые зубы в неопределенной улыбке, глуповатой и вместе с тем хитрой.

— Ничего, — говорил он.

Хустито, Алькальд, начинал сердиться, а в таких случаях фиолетовая бородавка, украшавшая его лоб, уменьшалась прямо на глазах, словно живая.

— Ты что, не желаешь меня понять? Я покончу с этими землянками. Так я обещал сеньору губернатору.

Крысолов только пожимал широкими своими плечами. Потом, в кабачке, Дурьвино говорил ему:

— Ты с этим Хустито поосторожней. Он человек опасный, сам понимаешь. Хуже крыс.

Навалившись на стол, Крысолов свирепо вперялся в него рыжеватыми бегающими зрачками.

— Нет, крысы, они добрые, — говорил он.

На самом-то деле имя Дурьвино было Бальвино, но односельчане прозвали его Дурьвино, потому что после двух рюмок на него находила злая дурь. Кабачок его был тесный, грязный, с цементным полом — стояло там с полдюжины дощатых столов со скамьями по обе стороны. На обратном пути с речки Крысолов заходил сюда съесть пару жареных, политых уксусом нутрий да полковриги и выпить два стакана кларета. Остальную добычу забирал Дурьвино, по две песеты за нутрию. Пока Крысолов ел, кабатчик обычно сидел с ним рядом.

— Когда люди недовольны своим житьем, они подымают бучу, так ведь, Крысолов?

— Верно.

— А ежели они своим житьем довольны, всегда находится бездельник, которому взбредет чем-то еще их осчастливить, вот он и подымает бучу ради них. В общем, не соскучишься, так ведь, Крысолов?

— Верно.

— Вот ты к примеру доволен своей землянкой и ни с кем не связываешься. Так вот же, взбрело этому Хустито, чтобы ты поселился в том доме, за который человек шесть, а то и семь поубивали бы друг друга.

— Верно.

Сеньора Кло, которая у Пруда живет, уверяла, что Дурьвино — злой гений дядюшки Крысолова; Дурьвино на это возражал — он, мол, только пробуждает его сознание.

Стоя у входа в землянку, дядюшка Крысолов смотрел, как Нини подымается по склону с грачом в одной руке и с капканом в другой. Собака, увидев хозяина, побежала вперед и принялась скакать на него, стараясь лизнуть загрубелую его руку, на которой все пальцы были одной длины, будто ножом обрублены. Но хозяин всякий раз не глядя сжимал ей пасть, и собака рычала, сердясь и вместе с тем играя.

Показывая грача, мальчик сказал:

— Это Пруден меня попросил, говорит, грачи семена на поле выклевывают.

Пруден всегда управлялся раньше других, в этот раз он засеял свой участок еще до последней недели дождей. Настоящее имя Прудена было Асискло, но за разум и предусмотрительность прозвали его Пруден, или Пруденсио[1]. Еще в мае поднимал он пары, и когда наступал ноябрь, пахал вторично. К концу лета, пока листва не пожелтеет, он общипывал три тощих тополя на берегу и запасал в мешках листья, чтобы зимой кормить коз. И во всех делах советчик был у него Нини. «Нини, малыш, будет дождь или не будет дождя?». «Нини, малыш, пойдет град из этой тучи или не пойдет?». «Нини, малыш, ночь безветренная, небо ясное — не ждать ли черного заморозка?»

Два дня назад Пруден, будто ненароком, подошел к Нини.

— Нини, сынок, — сказал он жалобно, — грачи покоя не дают моим посевам: разрывают землю, выклевывают зерна. Что бы такое придумать? Как их отогнать?

Нини вспомнил дедушку Романа, тот, чтобы отпугнуть птиц от посевов, вешал на поле дохлого грача за хвост. Птицы улетали прочь от этого страшного зрелища, от неподвижного, траурного черного пятна на голой земле.

— Не беспокойся, сделаю, — ответил мальчик.

Уплетая смоченный в воде хлеб, Нини теперь глядел на лежащего среди тимьяна грача, на его взъерошенные, жесткие, со стальным отливом перья. Собака, сидя рядом, не сводила с него глаз и, когда мальчик отворачивался, настойчиво ударяла его по руке передней лапой. Позади собаки, у подножья холма, взору мальчика открывался мир. Мир, который Колумба, жена Хустито, считала негостеприимным, — быть может, потому, что его не знала. Мир бурых, параллельных борозд, от которых рябило в глазах. Голые, осенние борозды простирались сплошным болотистым морем, прорезанным лишь узкой линией речки, за которой виднелась деревня. Деревня тоже была бурая, она казалась бугристым наростом из той же земли, и, когда б не пятна света и тени от лучей восходящего солнца, выделявшие ее на пустынной местности, деревню можно было вовсе не заметить.

Примерно в километре белела параллельно речушке проселочная дорога, по которой ходили только лошади, «фордзон» дона Антеро, Богача, да рейсовый автобус, курсировавший между городом и расположенными в долине селеньями. С этой стороны горизонт замыкала цепь голых, как черепа, холмов, увенчанных полудюжиной чахлых миндальных деревьев. Под лучами солнца кристаллический гипс склонов непрестанно мигал разноцветными искрами, будто передавал жителям долины зашифрованное послание.

Глубокая осень задушила всякую растительность: разве что луг да камыши вдоль речки вносили чуточку жизни в эту картину умирающей земли. Серые, сизые и охряные тона сливались в унылую гамму с едва заметными переходами. Но выше землянки, на нагорье, еще зеленела дубовая роща — надежный приют птицам и мелкому зверью.

С грачом в руке мальчик пустился бежать вниз по тропинке, собака за ним. На последнем уступе Нини вскинул руки вверх, будто хотел спланировать на дорогу. Солнце еще не грело, из печных труб медленно подымался белесоватый дым, и над деревней стоял резкий запах горящей соломы, прилипчивый, как запах ладана. Пройдя по шаткому бревенчатому мостику, мальчик и собака вышли на Гумно. Рядом со Скирдом высилась Голубятня Хустито; поравнявшись с ней, мальчик дважды громко ударил в ладоши, и оттуда в переполохе вылетела стая голубей, отчаянно хлопая крыльями, будто вытряхивали одежду. Собака бесцельно и ликующе залаяла им вслед, но ее тут же отвлекло появление Моро, собаки Большого Раввина, Пастуха. Описав широкий полукруг за колокольней, стая голубей вернулась в голубятню.

С задов своего дома показался Пруден, застегивая штаны.

— Вот, возьми, — сказал Нини и протянул ему птицу.

Пруден уклончиво усмехнулся.

— Значит, поймал-таки? — сказал он. Взял грача за кончик крыла, будто с опаской, и добавил: — Ну что ж, проходи.

У глинобитной ограды двора стояли ржавый плуг, разные инструменты и грубо сколоченная телега, а над конюшней чернел в сеновале кошачий ход. Пруден вошел в конюшню, черная его мулица нетерпеливо затопала. Он положил птицу на пол, принялся выгребать из ясель остатки соломы и, не оборачиваясь, сказал Нини:

— Ну и клювище! Потому-то эти дряни, коль повадятся куда, так больше напакостят, чем град. И кто их только выдумал!

Очистив ясли, он проворно вскарабкался на сеновал и сбросил вилами несколько охапок соломы. Потом соскочил вниз, взял сито и, ловко встряхивая его, просеял ячмень. Разложил солому в две кормушки и посыпал сверху ячменной мякиной. Мальчик внимательно смотрел на него, а когда Пруден закончил сыпать мякину, сказал:

— Повесь его за лапки, а то он вместо того, чтобы отпугивать, станет для них приманкой.

Пруден похлопал руками, отряхивая их, и снова взял птицу за кончик крыла и вошел с нею через кухонную дверь в дом. Мальчик и собака следовали за ним. Увидев грача, Сабина в ярости обернулась.

— Куда несешь эту нечисть? — сказала она.

Пруден, не повышая голоса, спокойно и терпеливо сказал:

— А ты помалкивай.

Он положил птицу на стол. Затем подошел к очагу и принялся мешать варившиеся на слабом огне картофельные очистки. Наконец снял их, уселся, поставив ведро между ногами, и начал крошить на очистки измельченные листья и неторопливо размешивать.

Мальчик взялся за ручку двери, собираясь уйти; тогда Пруден поднялся и сказал:

— Погоди.

Он пошел за Нини по вымощенным красноватым камнем сеням, роясь в карманах брюк, а когда вышли на улицу, протянул мальчику монетку в одну песету. Нини внимательно, с недетской серьезностью посмотрел на него, и Пруден, смутившись, поднял глаза к белесому, едва голубеющему небу и сказал:

— Дождя больше не будет, правда, малыш?

— Небо очистилось. Подморозит, видно, — ответил мальчик.

Вернувшись на кухню, Пруден осмотрел птицу, потом молча и сосредоточенно принялся снова размешивать корм для кур. Немного погодя, он поднял голову и сказал:

— Я всегда говорю, что этот Нини все знает. Ну чисто господь бог.

Сабина не ответила. В хорошие минуты она тоже говорила, что, когда видит, как Нини разговаривает со взрослыми мужчинами, он напоминает ей маленького Иисуса среди книжников; но когда бывала не в духе, то молчала, а молчание у нее было знаком осуждения.

2

Нини шел по безлюдной улочке, держась поближе к домам, чтобы не топать по болоту. Монетку свою, которую нес в руке, он на ходу тер о стены из кирпича-сырца и, дойдя до первого угла, с ребяческим удовольствием посмотрел на заблестевший ее край. Тут грязь была по колено, но мальчик не раздумывая пошел прямо по ней, ступая босыми ногами в темную слякоть, смешанную с навозом да козьими орешками, и в вонючую воду, застоявшуюся в выбоинах. Так он дошел до околицы и, еще не видя хлевов Богача, услышал голос Малого Раввина, который ласково беседовал с коровами. Малый Раввин служил у Богача, и молва шла, будто он понимает язык животных.

Большой Раввин, Пастух, и Малый Раввин, Скотник Богача, были сыновья Старого Раввина, который, как говорил дон Эустасио де ла Пьедра, Профессор, являлся наглядным доказательством, что человек произошел от обезьяны. Действительно, у Старого Раввина было два лишних хвостовых позвонка, что-то вроде обрубленного хвостика, и тело у него было покрыто густой, черной шерстью, и, когда у него уставали ноги, он мог легко передвигаться на четвереньках. Поэтому дон Эустасио де ла Пьедра давным-давно, еще в 33-м году, на святого Квинтиана повез его на Международный Конгресс, чтобы продемонстрировать своим коллегам, что человек произошел от обезьяны и что даже сейчас можно встретить индивидуумов, застрявших на полпути эволюции. После этого дон Эустасио всякий раз, когда принимал у себя ученых гостей, вызывал его в столицу и заставлял раздеваться и влезать на стол и медленно поворачиваться на четвереньках. Вначале Старому Раввину было стыдно, но вскоре он привык и даже позволял дону Эустасио — ведь тот был человек ученый — щупать два его хвостовых позвонка и нисколечко не смущался. С тех пор Старый Раввин, когда какой-нибудь новый человек интересовался взглянуть на его хвостик, расстегивал ремень и все показывал.

Из-за таких вот знакомств Старый Раввин, как говорила Одиннадцатая Заповедь, сбился с пути и перестал ходить в церковь. Дон Сóсимо, Большой Поп, который в то время служил у них в деревне приходским священником, бывало, говорил ему: «Раввин, почему ты не ходишь к обедне?» Старый Раввин гордо выпрямлялся и отвечал: «Бога нет. Моим предком была обезьяна. Так сказал дон Эустасио». А когда началась война, к нему заявились с винтовками пятеро парней из Торресильóриго под начальством Бальтасара из Кирико. Было это в воскресенье, и Старый Раввин вышел к ним в своем убогом праздничном костюме и тесных ботинках, и Бальтасар из Кирико толкнул его прикладом и сказал: «Теперь я тебе покажу, где коз пасут». Старый Раввин только замигал глазами и спросил: «Чего тебе надо?» И Бальтасар из Кирико сказал: «Чтобы ты пошел с нами». На груди у Бальтасара висел крест, и Раввинша смотрела на этот крест, будто о чем-то молила, потом перевела глаза на Старого Раввина, который глядел на свои ноги в ботинках; тот тихо сказал: «Погоди минутку», вошел в дом, а когда вышел, на нем было его обычное пастушеское платье и резиновые альпаргаты, и он сказал: «До свиданья». Потом сказал Бальтасару: «Я готов».

Назавтра Антолиано нашел труп у Излучин, и, когда привез его в деревню, у Малого Раввина — в то время еще мальчишки, но тоже с двумя лишними хвостовыми позвонками — сомкнулись челюсти, и его никакими силами не удавалось накормить. Доктор из Торресильориго, дон Урсинос, сказал, что это нервное и должно пройти. А когда прошло, Малый Раввиа пришел к дону Сосимо, Большому Попу, и сказал: «Сеньор священник, разве крест — это не знак христианина?» «Конечно, знак», — ответил Большой Поп. Тогда Малый Раввин еще спросил: «А разве Христос не сказал; любите друг друга?» «Конечно, сказал», — отвечал Большой Поп. Малый Раввин слегка покачал головой и сказал: «Тогда почему же этот человек с крестом убил моего отца?» Чудовищная туша дона Сосимо, Большого Попа, как будто стала меньше при этом вопросе. Прежде чем заговорить, он машинально поправил свою шляпу. «Послушай, — сказал он наконец, — двоюродный мой брат Пако Мерино был приходским священником в Ролдане, там, за холмами, совсем еще недавно. А знаешь, почему он отказался быть священником?» «Нет», — сказал Малый Раввин. «Так слушай, — сказал Большой Поп, — его привязали к столбу, отсекли лезвием член и бросили у него на глазах кошкам. Что ты на это скажешь?» Малый Раввин все качал головой, однако ответил: «Те люди — не христиане, сеньор священник». Дон Сосимо, переплетя пальцы, кротко сказал: «Видишь ли, Малый, когда двум братьям — христиане они или не христиане — глаза застилает пелена, они дерутся меж собой ожесточеннее, чем двое чужих». Малый Раввин на это сказал только: «Ага!»

С той поры стал он избегать людей, пас овец на холмах, пока дон Антеро, Богач, не нанял его Скотником. Зато с коровами Малый Раввин любил беседовать, и, как говорили, у него был дар понимать их мычанье. Правда это была или нет, но он не раз наглядно доказывал самым заядлым деревенским скептикам, что корова, если с нею во время дойки ласково разговаривают, дает молока на полведра больше, чем та, которую доят молча. Потом он как-то приметил, что если корова лежит на холстине, а не на голой соломе, она тоже дает больше молока, а теперь вот задумал он выкрасить стены хлева в зеленый цвет — надеется, что это тоже может повысить удои.

Нини увидел сидевшего к нему спиной Малого Раввина и крикнул:

— Добрый день, Малый Раввин.

Малый Раввин двигался мешкотно, как пожилой, тучный человек, и никогда не смотрел прямо в глаза. Нини однажды спросил, почему он с коровами разговаривает, а с людьми не разговаривает, и Малый Раввин ответил: «Все люди лгут». Теперь Малый Раввин обернулся к мальчику и сказал:

— Нини, это правда, что Хустито хочет выгнать вас из землянки?

— Так говорят.

— Кто говорит?

Мальчик пожал плечами.

— Закончил красить хлев? — спросил он.

— Вчера днем.

— Ну и как?

— Погоди, дай срок.

Нини свернул за угол Церкви. Здесь колеи были глубже и от застоявшейся воды, несмотря на холод, шел тошнотворный запах. Напротив Церкви, на ограде двора сеньоры Кло висел плакат с большими черными буквами: «Да здравствуют призывники 56 года». Сеньора Кло энергично мела две цементные ступени, ведущие к Пруду. Случайно подняв голову, она увидела мальчика, который на ходу тер монетку о каменную стену Церкви.

— Куда так рано, Нини?

На ее окрик Нини полуобернулся, да так и остался стоять, расставив ноги. Одна нога до половины икры была вымазана грязью, будто одета в темный носок. Опершись на древко метлы, сеньора Кло осклабилась всем своим широким лицом и сказала:

— Погода меняется, Нини. Когда будем колоть борова?

Мальчик посмотрел на нее, размышляя.

— Рановато еще, — сказал он.

— А знаешь, бабка твоя так долго не раздумывала.

Нини решительно мотнул головой.

— Нет, сеньора Кло, до святого Дамаса не годится колоть. Я вам скажу, когда.

Он пошел дальше и, заметив свою собаку, бродившую вокруг дома Хосе Луиса, Альгвасила, тихонько ей свистнул. Фа прибежала на зов и покорно пошла за ним, но на углу бросилась на стайку клевавших навоз воробьев. Птицы испуганно вспорхнули; рассевшись по низким карнизам крыш, они нестройно чирикали, а собака глядела на них, задрав голову и нервно виляя обрубком хвоста.

Уже слышались запахи Мастерской Антолиано. Нини заглянул в дверь, всегда открытую даже в самые суровые зимние дни, и с порога увидел Антолиано, который, согнувшись над верстаком, сжимал в крепком своем кулаке рукоять пилы. Мастерская его размещалась в маленькой каморке, заваленной стружками да опилками, в одном углу стояло несколько еще сырых досок. В клетке у окна, поклевывая прутья, безостановочно кружилась приманная куропатка. Одно время Антолиано зарабатывал на жизнь тем, что мастерил селемины и полуфанеги[2], но с тех пор как Управление велело мерить зерно на килограммы, он остался без работы и брался за что ни попадется. Лицо Антолиано в профиль поражало резкой неправильностью носа, словно эта выступающая часть лица, попытавшись расти на хряще, вдруг раздумала и решила сыграть со своим хозяином злую шутку. Шутки шутками, а нос Антолиано смахивал на нос боксера, и для него, гордившегося своей силой и храбростью, это было как-то унизительно. Частенько, когда его даже и не спрашивали, он оправдывался: «Знаешь, кто виноват, что нос у меня лепешкой? Вот эти треклятые руки». Ручищи у Антолиано — теперь осыпанные опилками — были огромные, как две лопаты; если ему верить, однажды, темной ночью, он шел, держа руки в карманах, споткнулся о камень и, не успев вытащить руки из карманов, грохнулся носом об закраину колодца Хустито.

— Привет! — крикнул мальчик с порога.

Собака вбежала в каморку и задрала лапу в углу, возле свежеобструганных досок.

— Эй, ко мне! — крикнул мальчик.

Антолиано хохотнул, не подымая глаз от доски, которую пилил.

— Пусти ее! — сказал он. — Это никому не повредит.

Нини присел на пороге. Мягкое осеннее солнце освещало теперь улочку и верхнюю половину двери Мастерской. Лепиво щурясь на солнце, мальчик спросил:

— Что мастеришь?

— А вот гляди. Гроб.

Нини удивленно обернулся.

— Да? Кто-то помер?

Не прекращая работы, Антолиано отрицательно качнул головой.

— Не здешний, нет, — сказал он. — Из Торресильориго. Ильдефонсо.

— Ильдефонсо?

— Да, старый уже был. Пятьдесят семь лет.

Антолиано положил пилу на скамью и тыльной стороной руки отер пот со лба. На спутанных его волосах белели опилки, и от него исходил нежный, бодрящий запах свежей древесины.

— В столице за это берут с каждым днем все дороже. А всего делов-то, сам видишь — несколько досок сколотить. — И с помрачневшим взглядом прибавил: — Никому не требуется больше.

Он сел у двери рядом с мальчиком на каменную скамью и не спеша скрутил сигарету.

— Адольфо вчера привез мне грибницу. Подвал уже готов, — сказал он, осторожно проводя кончиком языка по клейкому краю бумажки.

— Теперь надо подготовить теплую грядку, — сказал мальчик.

— Теплую?

— Внизу слой навоза, на него — слой хорошо просеянной земли.

Антолиано зажег сигарету зажигалкой и, почти не разжимая губ, спросил:

— Навоз коровий или конский?

— Если делаешь теплую грядку — то конский. Потом надо хорошо полить.

— Ладно.

Антолиано сильно затянулся, лицо у него было задумчивое. С наслаждением выпуская дым, он сказал:

— Если шампиньоны эти хорошо пойдут в подвале, я разведу их еще в землянках, там, у вас.

— В дедушкиной землянке?

— И в землянке Немого, и в Цыганкиной. Во всех трех.

Мальчик взглянул на него неодобрительно.

— Не надо этого делать, — сказал Нини. — Эти землянки, того и жди, обвалятся.

Антолиано скорчил презрительную гримасу.

— Надо рисковать, — сказал он.

Вдруг на ограду соседнего с Мастерской двора взлетел петух, распушил на солнце перья, вытянул шею и издал хриплое «ку-ка-ре-ку». Фа, яростно лая, начала скакать по уличной грязи, тогда петух наклонил голову и зашипел на нее, как гусь.

— Этот петух бесится. Смотри, будешь иметь от него неприятности.

Антолиано поднялся, швырнул окурок в грязь и затоптал его ногой.

— Надо же кому-то стеречь дом.

Он уже вошел было в Мастерскую, как вдруг, будто что-то вспомнив, выглянул из дверей.

— Так говоришь, слой дерьма, а сверху слой земли?

— Да. И хорошенько ее просеять, — ответил мальчик.

Антолиано чуть склонил голову набок и, прежде чем зайти в Мастерскую, дружески помахал гигантской своей рукой. Нини свистнул собаке и вскоре скрылся за уклоном спускавшейся к реке улицы.

3

Сеньора Кло, что у Пруда, полагала, что Нини наделен знаниями от бога, но донья Ресу, или, как называли ее в деревне, Одиннадцатая Заповедь, уверяла, что мудрость у Нини не от кого иного, как от дьявола: ведь если у двоюродных брата и сестры рождаются глупые дети, то у родных-то и подавно должен был родиться дурачок. Сеньора Кло на это возражала, что, мол, у двоюродных дети бывают и тупые и смышленые, как когда, и ее поддерживал Антолиано, говоря: «А что такое дурак, донья Ресу? Это умный, который притворяется дураком». Донья Ресу возмущалась: «Вот еще выискался со своими теориями». На что Антолиано говорил: «А что — плохо сказал?» И донья Ресу говорила: «Не знаю, плохо ли, хорошо ли, просто язык у тебя без костей!»

Как бы там ни было, всем, что Нини зная, он был обязан только своей наблюдательности. Например, все дети и молодежь приходили к дядюшке Руфо, Столетнему, только ради удовольствия поглазеть, как у него дрожат руки, и потом посмеяться, а Нини ходил из любознательности. Дядюшка Руфо, Столетний, много знал о самых разных вещах. Он всегда говорил пословицами и знал наизусть святых на каждый день. И если не помнил точно, сколько лет ему самому, зато мог очень хорошо рассказать о чуме 1858-го года, о приезде Ее Величества королевы Изабеллы и даже об искусстве Кучареса и Эль-Тато, хотя на корриде в жизни своей не бывал.

Сидя рядом с ним на каменной скамье у входа, Нини не замечал его нервного подергивания. Мальчик часто рта не раскрывал, но ждущий его взгляд, пытливое внимание и взрослая уверенность вопросов и ответов побуждали Столетнего говорить.

Обычно старик начинал беседу со святцев, с погоды, с поля или со всего вместе.

— Пришел святой Андрей, веди счет зимних дней, — говорил он. Или:

— На святого Клемента скороди землю, прикрывай семя.

Или же:

— Дождь на святую Вивиану, будет дождь сорок дней непрестанно.

Нарушив молчание, Столетний заводился надолго. Он-то и научил Нини связывать погоду с календарем, поле со святцами и предсказывать солнечные дни, прилет ласточек и поздние заморозки. Так мальчик научился следить за ежами и ящерицами, отличать длиннохвостку от щурки, голубя-сизяка от вяхиря.

Так же вел себя мальчик раньше, со своими дедушками и бабушкой. У Нини, малыша, было с обеих сторон двое дедушек и всего одна бабушка — не так, как у других. Все трое жили вместе в соседней землянке, и, когда Нини был еще совсем мал, он иногда спрашивал у дядюшки Крысолова — какой из дедушек ему родной. «Оба родные», — отвечал дядюшка Крысолов, смущенно осклабясь в улыбке, вместе глуповатой и хитрой. Дядюшка Крысолов редко произносил больше двух слов кряду. А когда это случалось, он прямо оставался без сил, не столько от физической усталости, сколько от умственного напряжения.

Нини ходил вместе с дедушкой Абундио, Обрезчиком, в Торресильориго, где у дона Вирхилио, Хозяина, было пятьдесят гектаров виноградника и красивый дом с верандой, увитой виноградом, и неуютный сарай, крытый дырявым шифером, где оставались ночевать они, собаки пастухов да эстремадурцы, которые там работали на лесопосадках. В первую ночь дедушка Абундио обычно не ложился — чинил крышу, закладывал дыры дощечками и камнями, чтоб было не так холодно и сыро.

Нини нравилось бывать в Торресильориго — как-никак новое место, — хотя на него наводили страх истории, которые рассказывали эстремадурцы, сидя у очага, где варился их скудный ужин, меж тем как у их ног дремали, свернувшись клубком, собаки пастухов. Пугала его и их брань по утрам, когда дедушка еще до рассвета принимался орудовать скрипучим насосом колодца и плескал водой, умываясь. Эстремадурцы всякий раз грозились выколотить из него душу, но угрозу свою не исполняли — может, потому, что на дворе было слишком холодно.

Когда выходили на виноградник, Нини смотрел на черневшие среди бугров лозы, и они всегда казались ему чем-то живым и чувствующим боль. Дедушка Абундио, однако, резал их безжалостно и, перебрасывая через плечо ненужные ветки, учил мальчика:

— Обрезать — это не значит просто срезать лозы. Слышишь?

— Да, дедушка.

— Для каждого сорта обрезка особая. Слышишь?

— Да, дедушка.

— На кусте зеленого винограда возрастом в тридцать лет надо оставить две лозы на плодоношение, две молодые, две-три на замещение и два-три черенка. Слышишь?

— Да, дедушка.

— С хересом и черным виноградом надо по-другому. На кусте хереса или черного оставишь два черенка, две почки и одну лозу на плодоношение. Слышишь?

— Да, дедушка.

Обработав куст, дедушка срезанные лозы тщательно закапывал под ним, чтобы удобрялась почва. Мальчику нравилось смотреть, как дедушка работает, и ему казалось, что любовь к чистоте была у дедушки от его ремесла, оттого, что ему приходилось убирать с кустов все грязное, ненужное, лишнее.

Дедушка Роман, хоть и приходился дедушке Абундио родным братом, был его полной противоположностью. К воде и близко не подходил, кроме как в январе, — и то потому, что, как говорил дядюшка Руфо, Столетний, «заяц в январе поближе к воде». Целый год он отпускал себе бороду и сбривал ее раз в году, в мае, обычно 21-го числа, в канун святой Риты. В последний раз, по настоянию брата, он побрился зимой — о чем тогда было даже подумать страшно. Если дедушке Роману случалось видеть, как дедушка Абундио полощется в ушате, он говорил: «Отойди, Абундио, от тебя разит лягушками». Каждый раз, когда дедушка Роман думал — или притворялся, что думает, — он засовывал палец под засаленный берет и сильно, настойчиво скреб себе голову. Однажды, когда Нини исполнилось четыре года, дедушка Роман сказал ему:

— Завтра пойдешь со мной на охоту.

Солнце было желтое, как айва, я, когда они пришли на пары, дедушка Роман стал похож на выслеживающего добычу зверя. Он шагал, согнувшись под прямым углом, шумно втягивал воздух ноздрями, в каждой руке у него было по палке, даже щетина на его лице словно чуяла что-то. Время от времени он останавливался и быстро озирался вокруг, почти не двигая головой. При этом глаза его будто обретали самостоятельную жизнь. Порой дедушка Роман склонял голову набок, прислушиваясь, или припадал к земле и внимательно изучал камни, кочки, солому на жнивье. При одном из таких осмотров он поднял с камня темный шарик и алчно захихикал, будто то была жемчужина.

— Что это, дедушка? — удивился мальчик.

— Разве не видишь? Помет. Совсем свеженький — заяц недалеко.

— Что такое помет, дедушка?

— Хи-хи-хи, какашки! Вот глупыш!

Вдруг дедушка Роман застыл на месте — палец под беретом, глаза, как две пуговицы, — и, не разжимая губ, сказал:

— Гляди, вот он.

Он медленно распрямился, воткнул в землю одну палку и на нее повесил свой берет. Потом как бы нехотя пошел по небольшому полукругу, давая мальчику наставления:

— Не шевелись, сынок, а то убежит. Видишь тот белый камешек в двух метрах от палки? Там он и притаился, хитрец. Не шевелись, слышишь! Знаешь, какие глаза у него, подлеца? Спокойно, сынок, спокойно.

Нини долго не мог разглядеть зайца, но, когда дедушка, подняв вторую палку, стал к нему приближаться, увидел. Желтые глаза зверька, прикованные к дедушкиному берету, светились среди кочек. Постепенно все отчетливее становились смутные контуры: мордочка, прижатые к хребту синеватые уши, зад, упершийся в маленький бугорок. Заяц, подобно деревенским домам, удивительно умел сливаться с землей — не отличишь.

Дедушка подходил к зайцу боком, почти не глядя, а когда приблизился метра на три, с силой метнул палку, так что она завертелась в воздухе. Удар пришелся по хребту, заяц и не пошевельнулся, но вдруг опрокинулся, раскрылся, как цветок, и несколько секунд еще судорожно вздрагивал в борозде. Дедушка Роман кинулся к нему, схватил за уши. Глаза у дедушки сверкали.

— Большущий! Как собака. Ну, что скажешь, Нини?

— Хорош, — сказал мальчик.

— Чистая работа, а?

— Да.

Но занятие деда мальчику не понравилось. Смерть вообще внушала ему отвращение. Со временем его отношение к ней почти не изменилось: спокойно он мог смотреть только на мертвых нутрий, которыми питался, на ворон да на сорок, потому что их траурное оперенье напоминало ему похороны дедушки Романа и бабушки Илуминады, два гроба рядом на повозке Симеоны. По той же причине мальчик ненавидел Матиаса Селемина, Браконьера. Дедушка, тот хотя бы сражался с зайцами в честном бою, а вот Браконьер глушил их прямо в логове, разбивая им череп дробью и не давая выбора.

И все же Браконьер подкатывался к Нини:

— Нини, бездельник, скажи, где тут у вас прячется барсук? Приметишь, дам тебе дуро.

Глаза у Браконьера были серые и злобные, как у орла. Опаленная солнцем и ветрами Месеты[3] кожа собиралась в тысячи морщин, когда он усмехался, а обращаясь к мальчику, он всегда усмехался, и во рту у него виднелись устрашающие зубы хищника.

От дедушки Романа Нини узнал повадки зайцев, узнал, что заяц устраивается на денную лежку или жирует в бороздах; что в дождливые дни он избегает виноградников и зарослей; что, когда дует ветер с севера, он ложится на южной опушке леса или виноградника, а когда с юга — на северном краю; что в солнечные ноябрьские утра он ищет уютное логово на склонах холмов. Научился Нини отличать зайца долинного — бурого, как земля в долине, от горного — рыжего, как почва гор. Узнал, что заяц одинаково хорошо видит и днем и ночью, и даже когда спит; научился различать вкус зайца, подстреленного из дробовика, и зайца, убитого палкой или затравленного борзой, — у этого бывает чуть неприятный, кисловатый привкус от долгого бега. Научился, наконец, высматривать зайцев в логове так же уверенно, как если б то была ворона, и в глубокой ночной тишине узнавать их резкий, гортанный крик.

Но от дедушки Романа мальчик научился также чувствовать вокруг себя жизнь. Деревенские проклинали свои глухой угол и, когда выпадет град или случится засуха или черный заморозок, ругались и говорили: «В этой пустыне нельзя жить». Нини, малыш, узнал, что деревня — не пустыня, что на каждом гектаре земли, засеянной или пустующей, живут и кормятся сотни живых тварей. Нагнись только да приглядись — сразу обнаружишь. Следы, помятые стебли, комочки кала, перо на земле — так и знай, здесь побывали стрепеты, ласки, еж или выпь.

Но вот — сталось это на святую Схоластику, около двух лет назад, — дедушка Роман побрился и захворал. Бабушку Илуминаду, которая по ночам сидела в землянке возле больного, нашли как-то утром окоченевшей, все еще сидящей на табурете в спокойной позе, с невозмутимым лицом, будто уснула. Бабушка Илуминада каждый год колола кабанов у окрестных богачей и гордилась тем, что после ее удара ни один кабан не хрюкнул больше трех раз и что за всю свою долгую жизнь она ни разу не дала промашки, рассекая брюшину.

Когда к землянке подъехала повозка Симеоны с гробом, оказалось, что дедушка Роман тоже умер, — пришлось спускаться за вторым гробом. Ослик Симеоны лихо вез оба гроба под гору, но как въехали на мост, левое колесо попало в щель, соскочило и свалилось в воду. Тогда гроб бабушки Илуминады раскрылся — со сложенными на груди руками она спокойно смотрела на всех, приоткрыв рот, словно от удивления. Как в консервной банке, лежала она в большом этом ящике, колыхавшемся над грязной водой. Сеньора Кло, что у Пруда, когда рассказывала о невозмутимом виде покойницы, добавляла, что, мол, Илуминаде, привыкшей жить под землей, смерть не страшна была.

Когда Нини и дядюшка Крысолов вернулись с кладбища, дедушки Абундио и след простыл — никто не знал, куда он ушел со своими ножами и секаторами обрезчика.

4

Дядюшка Крысолов стал на колени, приложился ухом к земле и долго вслушивался в звуки ее недр. Наконец поднялся, указал железным прутом на нору у самой речки и сказал:

— Она там.

Собака завиляла обрубком и принялась жадно обнюхивать устье норы. Но вот она припала к земле, повернув набок небольшую голову, и замерла, прислушиваясь.

— Эй, бью! — сказал Крысолов и с размаху воткнул железный прут в одном метре от воды.

Крыса стремительно проскочила у самой морды собаки и, громко зашуршав листвой, юркнула в заросли сухой осоки.

Нини крикнул:

— Возьми!

Фа стрелой бросилась за крысой. Мужчина и мальчик побежали по берегу, науськивая собаку. Началась погоня — оба бежали посреди засохшей осоки и вьюнков. Собака в азарте ломала хрупкие стебли шпажника, коробочки с семенами падали в воду, и течение тихо колыхало их.

Вдруг собака остановилась. Дядюшка Крысолов и Нини точно знали, где она находится, — в том месте заканчивался проложенный ею в зарослях проход, и стройные стебли шпажника стояли ровно.

— Давай ее сюда, Фа, — сказал Нини.

Стебли шпажника на секунду зашевелились, послышался глухой шум борьбы, потом короткое рычанье, и дядюшка Крысолов сказал:

— Взяла.

Собака воротилась, неся в зубах нутрию и радостно виляя обрубком хвоста. Дядюшка Крысолов вынул крысу у нее из пасти.

— Хорош самец, — сказал он.

Вздернув верхнюю губу, крыса скалила зубы в тщетной угрозе.

Со святого Захарии мужчина и мальчик каждое утро спускались к речке. Так было всегда, с тех пор как Нини начал что-то понимать. Надо было воспользоваться осенней порою и зимой. В эти месяцы заросли у речки теряли листья, от ивняка и кресса, мяты и вьюнка оставались сухие стебли, меж которыми собаке легко было идти по следу. Только осока со своими горделивыми султанами да шпажник с твердыми коробочками придавали прибрежной полосе черты прочности и постоянства. У камышей, негусто окаймлявших берега, желтели верхушки — чудилось в них что-то больное, обреченное на гибель. И все же год за годом с приходом весны берега вновь зеленели, опять тянулись вверх камыши, одевалась в ланцетовидные листы осока, и лопались коробочки шпажника, усеивая поля белыми пушинками летучих семян. Назойливый запах дикой мяты и густые соцветия кресса, покрывавшего все тропы, не давали собаке выслеживать и ловить крыс. Наступал запрет охоты, и дядюшка Крысолов, щадя крыс в пору течки, зарывался в своей землянке до следующей осени.

Дядюшке Крысолову ни к чему было истреблять крыс. Когда собака находила нору и он замечал у входа в нее несколько сухих травинок, он отзывал собаку.

— Она гнездо ладит, пошли.

Собака покорно уходила. Между нею, Нини и дядюшкой Крысоловом было молчаливое взаимопонимание. Все трое знали, что, если уничтожить выводки, останешься без хлеба. Крысы давали потомство каждые шесть недель, по пять-шесть детенышей зараз. В общем, один помет мог принести самое малое сорок реалов, а это не пустяк. Так же равнодушно вела себя Фа, если устье норы было под водой, — тут, знала она, ее участие не нужно. В таких случаях дядюшке Крысолову надо было управляться самому. Погрузив правую руку в ил, он прикрывал устье ладонью; затем левой рукой вбивал прут, и громкое хлюпанье извещало его, что крыса есть и что она убегает. Вскоре к его ладони прикасалось что-то склизкое, щекотное; тогда он вмиг сжимал могучие свои пальцы и, схватив крысу за мордочку, торжествующе поднимал над водой. Один раз дернуть за хвост — и хребет у крысы сломан.

На святого Савву дядюшку Крысолова укусила крыса. К тому времени прошло в деревне уже с месяц, как управились с севом. Сеньор Руфо, Столетний, любил говорить: «После Всех Святых пшеницу посей, соберешь репей», и крестьяне с суеверной опаской старались не нарушить срок. Вот и в этом году, будто все выполняли чей-то приказ, на каждом участке красовался прибитый к шесту, головой вниз, труп грача. Стаи грачей, сбитых с толку, дня два полетали вокруг да около, да и пустились в северную сторону. Вирхилин Моранте, муж сеньоры Кло, смеялся в кабачке:

— Вот уж спасибо нам скажут там, в Торресильориго.

Но грачи убрались, а дождя все нет как нет. И Росалино, Уполномоченный дона Антеро, Богача, говорил:

— Не будет дождя на святую Леокадию, придется пересевать.

И Пруден, чья смекалка от невзгод только обострялась, ответил, что это беда для бедняков, а тем, у кого есть трактор, как у дона Антеро, пересеять нетрудно. Сеньор Росалино, который, распрямившись, доставал головой до нижних веток прибрежных тополей, захохотал.

— Из лукошка теперь сеют только нищие да дураки, — сказал он.

Под вечер к землянке подошел Пруден, сильно расстроенный.

— Нини, дождя нет. Что нам делать, черт побери!

— Ждать, — серьезно сказал мальчик. И Пруден, смущенный ясным взглядом Нини, опустил глаза.

На святого Савву, когда дядюшку Крысолова укусила крыса, по бледному осеннему небу плыло красное, выпуклое, как шар, солнце. Из деревни тянуло тепловатым ветерком, приносившим стелющийся по земле дым соломы, которую жгли в очагах. Над колокольней парил ястреб, отчаянно хлопая крыльями, но не двигаясь с места.

Мальчик оглядел небо над грядой холмов и сказал:

— Завтра тоже не будет дождя.

— Не будет, — повторил Крысолов и грузно уселся на берегу.

Дядюшка Крысолов открыл торбу и вытащил полхлеба с куском сала внутри. Разломив хлеб, половину дал мальчику. Потом начал есть сало, отрезая по кусочку и поднося ко рту на кончике ножа.

— Болит? — спросил мальчик.

Крысолов посмотрел на свой мозолистый палец с тремя кровавыми следами укуса:

— Нет, уже не болит, — сказал он.

Позади загородки, на меже участка Хустито, Алькальда, зазвенели колокольчики стада, которое гнал Большой Раввин, Пастух. Его пес Моро выбежал вперед и остановился возле Нини и Крысолова, глядя, как они едят, и смиренно виляя хвостом. Немного погодя он подошел к их собаке, и Фа, оскалясь, зарычала на него.

На плечах у Большого Раввина было овчинное пончо; поглядев на солнце, он сказал:

— Неужто в небе и капли воды не осталось?

Не дожидаясь ответа, он свернул цигарку, зажег, два раза глубоко затянулся и как бы с досадой посмотрел на кремневую зажигалку.

— Если не будет дождя, даже на этот кремень не заработаешь, — сказал он.

Дядюшка Крысолов и не взглянул на него. Большой Раввин прибавил:

— Тогда выброшу ее в речку, вот и все.

Он курил стоя, опершись на посох, и, неподвижный, как статуя, смотрел в пространство. Вокруг бренчали колокольчики овец.

— Видал того? — вдруг спросил Крысолов.

И он указал большим пальцем в сторону Торресильориго.

— В этом году он еще не выходил, — сказал Пастух, не меняя позы.

— Дурьвино видел его, — сказал Крысолов.

— Может, да, а может, и нет.

— Дурьвино видел его, — повторил Крысолов.

Накануне Дурьвино в кабачке предупреждал: «Берегись его, Крысолов, он отбивает твой хлеб. Он еще не родился, а ты уже занимался своим ремеслом».

Большой Раввин, Пастух, швырнул окурок в речку. Потом долго думал.

— Слушай, — сказал он, — продай-ка мне пару крыс. По семь реалов штука. Идет?

— По восемь, — сказал Нини.

— Ладно. Только дай мне вон того самца.

Дядюшка Крысолов встал, лениво потянулся и поглядел вдоль ручья, наставив козырьком ладонь.

Пастух с сердцем сказал:

— Говорю тебе, Крысолов, он не выходил. Что, моего слова тебе недостаточно?

— Дурьвино видел его, — повторил сквозь зубы Крысолов.

Большой Раввин, прежде чем сунуть крыс в сумку, жадно пощупал их хребты. Уходя, сказал:

— Желаю удачи.

На закате мужчина и мальчик вернулись в деревню. Над домами сгущалась дымка, скрипела под ногами затвердевшая земля засеянных полос и паров. Устало брела за ними измученная собака. Голуби Хустито уже были в голубятне, на пустынных улицах резвилось всего несколько малышей.

Зато в кабачке было оживленно. Лампочка без абажура освещала столы желтоватым светом. В глубине кабачка Фрутос, Присяжный, играл нескончаемую партию домино с Вирхилином Моранте, мужем сеньоры Кло, который машинально напевал, отмечая конец куплета ударом костяшек по столу.

Только они показались, Пруден крикнул:

— Дурьвино, стаканчик для Крысолова.

Это было событие — Прудена все считали скуповатым. Но в этот вечер Пруден, казалось, был чем-то взволнован. Он возбужденно потрепал Нини по затылку и стал сбивчиво рассказывать о проекте оросительной системы, о котором писали в газете и который должен был захватить и их деревню. Усаживаясь на скамью в глубине кабачка, он возбужденно сказал мальчику:

— Представляешь, Нини, тогда нам на дождь наплевать. Захочет Пруден полить, надо только приподнять дверцу, и вода пойдет. Нет, ты представляешь? Кончится эта собачья жизнь, когда весь божий день глаз с неба не сводишь.

Наступило долгое молчание. Только слышался стук костяшек домино и все повторявшийся припев песенки, которую мурлыкал Вирхилин Моранте. Наконец, в противоположном углу раздался визгливый голос Столетнего:

— Кабы от проектов да росла пшеница, у нас бы амбары от зерна трещали.

Опять наступило молчание. Пруден пристально смотрел на Нини, но Нини не раскрывал рта. За соседним столом сутулый человек сказал с раздражением:

— Налей два стакана. Пока дождемся с неба воды, прикончим все вино.

На дворе уже стемнело, из-за Пестрого Холма показалась зеленоватая, словно больная, луна и медленно поползла вверх по высокому землистого цвета небу.

5

На святого Дамаса сеньора Кло, что у Пруда, послала за Нини и повела его в свинарник.

— Пощупай, сынок, он, по-моему, уже набрал сала.

Мальчик рукою обмерил борова.

— Да, сала будет на четверть, — сказал он.

Однако шли дожди, и ничего нельзя было делать. На святого Никасия дождь прекратился, но Нини, оглядев небо, сказал:

— Еще не время, сеньора Кло, сыро. Надо подождать, пока совсем прояснится.

С тех пор как Нини себя помнит, он постоянно слышал, что сеньора Кло, что у Пруда, — третья богачка в деревне. Впереди нее стояли дон Антеро, Богач, и донья Ресу, Одиннадцатая Заповедь. Дону Антеро, Богачу, принадлежали три четверти земель их деревни; донья Ресу и сеньора Кло вместе владели тремя четвертями оставшейся четверти, а последняя четверть делилась пополам между Пруденом и остальными тридцатью жителями деревни. Это не мешало дону Антеро, Богачу, хвастливо заявлять в кругу своих городских друзей, что, если учесть, сколько он помогает своей деревне, земли ему там выделено очень мало. И может, из-за того, что дон Антеро, Богач, так думал, он не слишком-то церемонился, когда надо было постоять за себя, и в прошлом году подал в суд на Хустито, Алькальда, за то, что тот во время сева не закрыл наглухо голубятню. Правду сказать, не проходило года, чтобы дон Антеро, Богач, не устроил в деревне двух-трех склок, причем, как говорил сеньор Росалино, не от злости, а потому, что зима в городе длинная, нудная, и надо же хозяину чем-то развлечься. Во всяком случае, на Пресвятую Деву Виноградников, храмовый праздник, дон Антеро оплачивал негодную корову, чтобы парни за ней побегали и поколотили ее всласть, — так разряжались злоба и обиды, накопившиеся в сердцах за двенадцать минувших месяцев.

Три года назад Нини едва не испортил эту забаву. Да, влетело бы ему, не вмешайся сам дон Антеро, Богач, который надеялся вырастить из мальчика образцового работника. Дело было так. Нини стало жаль корову, которая до поздней ночи надрывно мычала, и он, пробравшись на зады двора дона Антеро, Богача, ее выпустил. Подвиг его, в общем-то, мало принес пользы — когда корову привели обратно, после того, как хорошенько погонялись за ней по полям, один рог у нее был обломан, холка окровавлена, и бока ну просто сплошь исполосованы. Могло дойти до еще большего скандала, потому что Матиас Селемин, Браконьер, коварно подсказал: «Это дело рук бездельника Нини». Хорошо, что дон Антеро уже слышал о способностях мальчика и его чудесном даре; вот он и спросил у сеньора Росалино, Уполномоченного: «Это не тот Нини, сын Крысолова, что в землянке живет? Мальчик, который все знает и все умеет?» «Тот самый, хозяин», — отвечал сеньор Росалино. «Так не трогай его, пусть порезвится, а когда стукнет ему четырнадцать, возьмешь его в дом».

Зимою стояли большие холода, и дон Антеро, Богач, в деревне мало показывался. А сеньора Кло и Одиннадцатая Заповедь, те на своих полях не показывались ни зимою, ни летом — в аренду сдавали. Но если донья Ресу — дождь не дождь, град или мороз — аккуратно получала свою ренту в банковских билетах, то сеньора Кло, что у Пруда, получала плату пшеницей, овсом или ячменем — когда дела шли хорошо — и добрыми словами, когда дела шли плохо или вовсе не шли. И если Одиннадцатой Заповеди слова нельзя было сказать без «доньи», то владелица Пруда была просто «сеньора Кло», и если Одиннадцатая Заповедь была тощая, сварливая и ехидная, то сеньора Кло, что у Пруда, была полная, приветливая и сердечная; и если донья Ресу, Одиннадцатая Заповедь, избегала якшаться с народом и общественная ее деятельность ограничивалась лишь участием во всех благочестивых делах и злословием, то сеньора Кло, что у Пруда, любила поговорить, сама хозяйничала в своей лавке и на складе и готова была душу положить — прежде за пару коноплянок, а теперь за своего мужа, за Вирхилио, светловолосого, изящного паренька с образованием, которого она себе привезла из города и о котором Дурьвино, Кабатчик, говорил, что он, мол, пошел к ней на содержание.

Нини, малышу, довелось принять прямое участие в истории с коноплянками. Еще птенчиками прислала их сеньоре Кло ее племянница из Миерес, бывшая замужем за служащим телеграфа. Сеньора Кло посадила их в позолоченную клетку с голубыми кормушками и кормила их конопляным семенем да просом, а на ночь засовывала в клетку разогретый кирпич, завернутый в вату, чтобы птенчики не страдали без материнского тепла.

Когда они подросли, сеньора Кло вешала между прутьями клетки лист салата и кусочек пемзы — салат, чтобы очищались желудочки, а камушек — точить клювики. Сеньора Кло скрашивала свое одиночество, нежно беседуя с птичками, а если они дрались, любовно их журила. Коноплянки приучались считать ее своей настоящей матерью, и каждый раз, как она подходила к клетке, самец топорщил розоватые перышки на грудке, будто хотел ее поцеловать. А она медовым голоском говорила: «Ну-ка, кто первый меня поцелует?» И птички начинали суетиться, драться, каждая хотела первой ткнуться клювиком в мясистые губы хозяйки. А если они ссорились между собою, сеньора Кло грозила им: «Баловаться?! Я вас! Баловаться?!»

На святого Феликса из Канталисио будет четыре года, как Нини подарил сеньоре Кло порожнее гнездо чечетки и предупредил, что коноплянки размножаются и в неволе, — женщина так бурно обрадовалась, будто ей сообщили, что она станет бабушкой. И действительно, проснувшись однажды утром, сеньора Кло была поражена — самочка сидела в гнезде и, когда хозяйка подошла к клетке, не поспешила навстречу, чтобы поцеловаться.

Птичка не меняла положения, пока не высидела должный срок, и вот через сколько-то дней в гнезде появилось пятеро розовых птенчиков, и умиленная сеньора Кло выбежала на улицу, чтобы сообщить радостную новость всем встречным и поперечным. Но счастье оказалось недолгим — не прошло и нескольких часов, как двое птенчиков умерло, а остальные трое начали часто-часто раскрывать и закрывать клювики, словно им не хватало воздуха. Сеньора Кло послала за Нини, но, хотя мальчик почти сутки не отходил от птичек и пытался заставить их есть лесные ягоды и всяческие семена, на рассвете умерли и эти трое конопляночек, и безутешная сеньора Кло отправилась в город, где жила ее сестра, чтобы немного рассеяться. Через двенадцать дней она возвратилась, и Нини, стоявший возле Сабины, которой была поручена лавка, увидел, что глаза у сеньоры Кло блестят, как у школьницы. Со смущенной улыбкой она сказала Сабине: «На святого Аманда приглашаю тебя на свадьбу, Сабина; его зовут Вирхилио Моранте, он блондин, а глаза голубые, как незабудки».

И когда Вирхилио Моранте приехал в деревню, такой молоденький, робкий, тщедушный, здешние жители смотрели на него с презрением, а Дурьвино в кабачке говорил, что, мол, этот паренек — ловкач и пошел на содержание. Но стоило Вирхилио выпить пару стаканов и затянуть «Звонарей» и прошибить до слез дядюшку Руфо, Столетнего, как все пришли в восторг и прониклись к нему уважением. Теперь люди, встречая его, говорили:

— Ну-ка, Вирхилин, красавчик наш, спой что-нибудь.

И он соглашался, не ломаясь, а иногда извинялся:

— Простите, сегодня не могу. Не в голосе.

А когда кололи свиней у сеньоры Кло, люди собирались уже не для разговоров. Они приходили только ради удовольствия послушать пение Вирхилина Моранте. И Нини, малыш, который после смерти бабушки Илуминады исполнял обязанности мясника, даже чувствовал себя немного в тени.

На святого Альбина небо прояснилось, и Нини спустился в деревню — целый час гонял борова сеньоры Кло и прописал ему диету: вода, отруби. Два дня спустя пали сильные заморозки. К этому времени грачи и скворцы сменили оперенье — значит, наступила зима; кочки блестели от инея и стали твердые, как гранит, в речке плавали льдинки, и каждое утро, когда деревня пробуждалась, воздух был словно стеклянный, и самый ничтожный шум отдавался как удар бича.

Когда Крысолов и Нини пришли на заре к сеньоре Кло, в доме царила праздничная суматоха. Приехали из города племянники хозяйки, были здесь также Сабина, Пруден и их сынок Мамертито, и сеньора Либрада, и Хустито, Алькальд, и Хосе Луис, Альгвасил, и Росалино, Уполномоченный, и Дурьвино, и Мамес, Немой, и Антолиано, и сеньор Руфо, Столетний, со своей дочерью Симеоной, и, когда пришли Крысолов и Нини, Вирхилио с большим чувством завел песню, и все слушали, разинув рот, и, когда он закончил, аплодировали, и Вирхилио, чтобы скрыть смущение, стал обносить собравшихся ломтиками поджаренного хлеба и рюмочками с водкой. В глубине кухни трещал огонь в очаге, а на столе и в мисках сеньора Кло аккуратно разложила лук, хлебный мякиш, рис и сахар для кровяной колбасы. У очага на полу, где были уложены по размеру ножи, стояли большая лохань, три таза и блестящий медный котел, чтобы перетопить сало.

Во дворе мужчины сняли вельветовые куртки и засучили рукава, хотя кругом лежал иней и изо рта клубами шел пар. В центре группы тяжело шаркал ногами Столетний и потирал себе руки, приговаривая: «В марте сына не жени и кабана не коли». Сеньора Кло, услышав это, с досадой обернулась: «Нечего чепуху болтать. Не нравится — можешь убираться». Потом решительно направилась к своему муженьку, который, как все, засучил рукава, обнажив тонкие, белые, безволосые руки: «Нет, Вирхилио, без тебя. Ты можешь простудиться».

Антолиано открыл дверь свинарника и, только боров высунул голову, схватил его своей железной рукой за ухо и повалил на бок с помощью Дурьвино, Прудена и Хосе Луиса. Ребятишки, видя, что кабан лежит, — а визжал он, как прóклятый, и при каждом взвизге из пасти вылетало облачко пара, — расхрабрились и начали дергать его за хвост и пинать в брюхо. Затем шестеро мужчин уложили борова на скамью, Нини послушал его сердце, начертил кусочком мела на этом месте крест и, когда дядюшка Крысолов нанес удар ножом так же уверенно, как вбивал прут в нору, мальчик повернулся спиной и стал считать, сколько раз боров хрюкнет. Раз, два, три — тут Пруден крикнул:

— Готов!

Тогда Нини обернулся, подошел к борову и ловко засунул в кровоточащую дыру капустный лист, чтобы остановить кровь, а затем раскрыл пасть и положил в нее камень.

Мужчины стояли вокруг Нини и смотрели, а женщины, чуть подальше, шептались. Слышался приглушенный голос Сабины:

— Ну и чертенок! Когда он вот так стоит среди взрослых, — точнехонько Иисус среди книжников.

Нини старался не вспоминать о бабушке Илуминаде, чтобы не сделать ошибки. Он ловко обложил тушу ржаной соломой и поджег ее; потом взял горящий пучок и принялся тщательно смолить впадины между брюхом и ногами, копыта, уши. Неприятно запахло паленой шерстью, а когда он закончил, Мамертито, сынок Прудена, и племянники сеньоры Кло содрали шкуру с ножек и обгрызли бабки.

Наступила решающая минута, и не потому, что вспороть брюхо такое уж трудное дело, а потому, что при этом не избежать было упоминаний о бабушке Илуминаде. Рука Нини с ножом чуть дрогнула, когда за его спиной Дурьвино крикнул:

— Гляди, Нини, бабка твоя никогда промашки не давала!

Мальчик мысленно наметил линию, равно удаленную от сосков, и, не колеблясь, сделал разрез от шеи до заднего прохода. Когда он одним взмахом ножа осторожно рассек брюшину, вокруг раздался гул восхищения. От внутренностей шел резкий, тошнотворный запах; Нини вытащил кишки, разложил на несколько кучек и в заключение засунул в брюхо две палки-распорки. Затем Антолиано и Дурьвино помогли ему повесить тушу головой вниз. Из пасти текла тоненькая струйка крови, на заиндевевших камнях двора образовалась красноватая лужица.

Сеньора Кло подошла к Нини, который мыл руки в лохани, и ласково сказала:

— Ты, сынок, работаешь еще быстрей и аккуратней, чем твоя бабка.

Ннни обтер руки о штаны.

— Когда будете разделывать, мне приходить, сеньора Кло? — спросил он.

Она взяла по тазу в каждую руку и сказала:

— Нет, не надо, с этим я сама справлюсь.

И, идя в дом, куда уже вошли все, она с порога, повернув голову, окликнула:

— Зайди, Нини, поешь вместе с мужчинами!

Гости на кухне громко разговаривали и беспричинно смеялись, только дядюшка Крысолов тупо смотрел то на одного, то на другого, не понимая их речей. Носы и уши у всех уже были ярко-красного цвета, но мех с вином и поднос с едой все ходили по кругу. Внезапно Пруден, ни к селу ни к городу, а может, просто потому, что в декабре, на святого Дамаса, шел дождь, а теперь светило солнце, — расхохотался и, обернувшись к Нини, уставился на него, словно желая заразить своим весельем.

— Ты что, не умеешь смеяться, Нини? — спросил он.

— Почему же? Умею.

— Тогда почему не смеешься? Ну-ка, засмейся разок, черт побери!

Мальчик смотрел на него пристально и спокойно.

— В честь какого святого? — спросил он.

Пруден опять захохотал, теперь уж нарочито. Затем поглядел на одного, на другого, будто ища поддержки, но все избегали его взгляда, и он, опустив глаза, глухо проговорил:

— Почем я знаю, в честь какого святого! Посмеяться, думаю, каждый может и без повода.

6

Нини как раз часто смеялся, но никогда не хохотал без причины, по-глупому, как взрослые, когда кололи кабанов, или когда напивались в кабачке Дурьвино, или когда начинал идти дождь, которого страстно ждали целые месяцы. И смеялся не так, как Матиас Селемин, Браконьер, у которого всякий раз, когда он заговаривал с Нини, грубая, как у слона, кожа собиралась тысячью морщин и устрашающе обнажались хищные зубы.

Нини решительно не любил Браконьера. Мальчик ненавидел смерть, особенно же наглое и коварное убийство, а Браконьер хвалился, что он в этом деле чемпион. По правде сказать, Матиаса Селемина вынуждали обстоятельства. Если у него и прежде были инстинкты хищника, он умело их скрывал вплоть до конца войны. Но война многим людям поломала судьбу и у многих притупила чувствительность, и для многих определила жизненный путь, в том числе для Матиаса Селемина, Браконьера.

До воины Матиас Селемин выезжал на аукционы в соседние города и преспокойно выкладывал за какую-нибудь пихтовую рощу пять-шесть тысяч реалов. Браконьер знал наперед, что не обмишулится, — до пяти тысяч реалов он отлично считал в уме, мог и приплюсовать и вычесть из них плату лесорубам и прикинуть, получит ли на вложенный капитал какую-нибудь прибыль. Но разразилась война, и пошел счет на песеты, и на аукционах поднимали цену до двадцати и даже тридцати тысяч, а эти числа уже были ему не по силам — их ведь надо было еще умножать на четыре, чтобы перевести в реалы, денежную единицу, с которой он привык иметь дело; на торгах голову его словно заполнял туман, и он не решался подать голос. Тут нашло на него уныние, растерянность. Ну что было ему с того, если люди говорили: «Матиас, жизнь-то подорожала в десять раз?» Там, где речь шла о суммах больше, чем пять тысяч реалов, Браконьер глядел олух олухом, и вот тогда-то он сказал себе: «Тебе, Матиас, дают за одну куропатку сто реалов чистоганом, за одну лисицу — четыреста, а уж за барсука и говорить нечего». И вдруг он почувствовал, что способен мыслить так же бесхитростно или, напротив, хитро, как лисы и барсуки, и даже перехитрить их. Также почувствовал он себя способным высчитать стоимость заряда, если сам изготовит порох из хлората и сахара и наполнит патрон шляпками гвоздей. С этого дня взгляд у него стал острей, кожа начала грубеть, и, когда в деревне кто-нибудь его поминал, люди говорили: «О, этот тип!» А донья Ресу, Одиннадцатая Заповедь, была еще беспощадней и говорила, что он бродяга и злодей, пропащий человек, как те, что живут в землянках, и как эстремадурцы.

Матиас Селемин, Браконьер, ночью бодрствовал, а днем спал. Рассвет заставал его обычно на нагорье или на холмах — к этому часу он успевал поставить с полдюжины петель на зайцев, которые возвращались с полей, капкан для лисицы и сколько-то вентелей и силков в местах, где водятся куропатки. Иногда он присаживался на повозку Симеоны или на «фордзон» Богача, чтобы подъехать поближе к стае дроф и укокошить парочку просто так. Браконьер не признавал никаких запретов и правил — выходил в поле весною и летом, с ружьем за спиной, как ни в чем не бывало, и если случайно встречался с Фрутосом, Присяжным, говорил: «Иду, знаешь, поохотиться на мелкого зверя». И Фрутос, Присяжный, только говорил: «Ну, ну» — и подмигивал. Фрутос, Присяжный, считал, что жара вредна — солнце, мол, выедает здоровье человека точно так, как краски на платьях девушек, поэтому он часами просиживал в кабачке Дурьвино и резался в домино.

Хитер был Браконьер, но частенько и он становился в тупик и тогда обращался за помощью к Нини.

— Нини, бездельник, где тут прячется барсук? Если верно покажешь, дам тебе дуро.

Или:

— Нини, бездельник, уже целую неделю выслеживаю лиса и никак не накрою. Не видал его?

Мальчик, ничего не говоря, пожимал плечами. Тогда Браконьер грубо тряс его, чертыхался:

— Черт, а не мальчишка! Неужто тебя никто не научил смеяться?

Нет, Нини смеяться умел, но смеялся обычно наедине с собой, тихонько и не зря, а по какому-то поводу. Когда наступала пора течки, мальчик часто еще затемно подымался в лес, и на заре, когда утренний ветерок расчесывал зеленую, недавно прополотую пшеницу, Нини подражал заячьему визгу, и дикие эти зверьки сбегались на его зов, меж тем как Браконьер, притаясь на другой стороне лощины, ругался, что сидит напрасно. Нини тогда злорадно смеялся и, если, возвращаясь, встречал Браконьера, смеялся про себя еще пуще.

— Откуда идешь, бездельник? — с досадой спрашивал Матиас.

— А я рыжики собирал. Подстрелил что-нибудь?

— Ничего. Какой-то треклятый заяц кричал все время в лощине, они к нему и посбегались.

Вдруг Браконьер подозрительно взглядывал на него.

— А ты случаем не умеешь кричать по-заячьи? Правда, не умеешь, Нини?

— Я-то? Нет. Почему спрашиваешь?

— Просто так.

Если же Браконьер выходил на охоту со своей борзой Митой, Нини прятался на пути к заячьему логову и, когда собака, часто дыша, гналась за зайцем, из своего укрытия грозил ей палкой; трусливая, как все борзые, Мита прекращала погоню и поворачивала назад. В таких случаях Нини, малыш, тоже смеялся про себя.

Нини, впрочем, умел смеяться не только, когда ему удавалось надуть Браконьера. В весенние лунные ночи мальчик любил ходить к речке и, спрятавшись в прибрежном тростнике, смотреть, как приходит на луг лисица поесть послабляющих трав при ярком сиянии полной луны, озарявшей долину волшебным, искристым, молочно-белым светом. Не подозревая присутствия человека, лисица вела себя свободно. Она не спеша пощипывала редкую траву на берегу, временами поднимала красивую свою голову и сторожко прислушивалась. От лунного света раскосые глаза ее порою вспыхивали зелеными искрами, и зверек казался тогда каким-то сверхъестественным существом. Однажды Нини, видя, что лисица, присев на лугу, спокойно почесывается, выскочил с криком из своего тайника; лисица в испуге сделала гигантский прыжок и помчалась, разбрызгивая хвостом зловонную свою мочу. Мальчик, гонясь за ней по тростниковым зарослям и по полю, хохотал во все горло.

В другие ночи Нини, притаясь в лесу на полянке за стволом дуба, наблюдал за кроликами, которые в лунном свете бегали по траве, задрав белые хвостики. Вдруг откуда ни возьмись появлялся хорек или ласка — и кролики пускались врассыпную. В сезон течки зайцы-самцы ожесточенно дрались у него на глазах, меж тем как самка, спокойно сидя на краю полянки, ждала победителя. И когда бой заканчивался и самец-победитель направлялся к ней, Нини издавал заячий визг — заяц оборачивался, встав на задние лапки в ожидании нового соперника. В начале весны по ночам бывало, что на полянке собиралось до полудюжины самцов, — тогда происходило поистине эпическое сражение. Нини однажды видел, как один самец хватанул другого так яростно, что вырвал ухо с корнем, и резкий вопль изувеченного зайца раздался в безмолвном, посеребренном луною лесу как патетическая жалоба.

На святого Гигина Матиас Селемин, Браконьер, убил великолепную лису. К этому времени закончили колоть свиней, рождественские праздники были позади, но погода еще стояла холодная, и земля по утрам была белая, будто после снегопада. В это время в полях делать нечего — только разбросать навоз да выполоть сорняки, — никто и не появлялся там, кроме Браконьера. И вот он, спускаясь в то утро с нагорья, сделал небольшой крюк только ради удовольствия пройти мимо землянки и показать мальчику свою добычу.

— Нини! — закричал он. — Нини! Гляди, что я принес тебе, бездельник!

Лиса была красивая — с красноватым мехом и необычным белым пятнышком на правой лопатке. Браконьер прижал ей сосок, и оттуда брызнула струйка густой, белой жидкости. Тогда он приподнял лису в руке, чтобы мальчик мог вволю поглядеть.

— Самка, да еще с детенышами, — сказал он. — Целое богатство! Если Хустито как следует не раскошелится, подамся с нею в город, вот как.

Блохи удирали с мертвого тела на теплую руку Браконьера. Нини взглядом следил за ним — видел, как он прошел по дощатому мостику с мертвой лисой в руке и, что-то выкрикивая, скрылся за деревенским скирдом.

Вечером, как только Нини услышал, что дядюшка Крысолов заснул, он встал и пошел по тропе в лес. Рядом скакала Фа, в слабом свете узкого месяца поблескивал на опушке иней. Выход из норы был на северном склоне лощины, мальчик стал за дубом, собака покорно улеглась у его ног. От инея покалывало в подушечках пальцев и щипало уши, будто их кто-то покусывал; бесшумно пролетали прямо над головой козодои.

Вскоре Нини услышал скулеж, тоненький писк, вроде кроличьего, но более протяжный и жалобный. Нини завел кончик языка в глотку и несколько раз очень похоже проверещал по-лисьи. Так они перекликнулись три раза. Наконец в неясном лунном свете возле устья норы показалось кругленькое тельце двухнедельного лисенка, который едва переступал лапками, словно пышный хвост мешал ему двигаться.

За несколько дней лисенок освоился. Первое время он по ночам плакал, и Фа на него рычала — тут была и извечная вражда, и ревность домашнего животного, — но вскоре они стали добрыми друзьями. Спали вместе на соломе, прижавшись к мальчику, а утром дружески сражались на маленькой, заросшей тимьяном площадке у входа в землянку. Вскоре об этом узнала вся деревня, люди подымались на холм посмотреть лисенка, но перед чужими в нем оживали инстинкты дикого зверя, он забивался в самый дальний угол, глядел исподлобья и скалил клыки.

Матиас Селемин, Браконьер, говорил:

— Славное дельце, Нини! А вот я и твоего питомца укокошу.

Через две недели лисенок уже ел из рук мальчика, а когда Нини возвращался с охоты на крыс, бросался ему навстречу, лизал грязные ноги и радостно махал хвостом. Вечерами, пока дядюшка Крысолов варил картошку с куском трески, мальчик, собака и лисенок играли при свете фонарика, возились, сбиваясь в клубок, и тут уж Нини смеялся от души. А по утрам — хотя лисенок приучился есть все подряд — Нини приносил ему сороку, чтобы он полакомился, и, глядя, как лисенок ощипывает птицу своей остренькой, влажной мордочкой, мальчик довольно улыбался.

Симеона у входа в церковь говорила донье Ресу, Одиннадцатой Заповеди, по поводу этого события в землянке:

— Впервые в жизни вижу, чтобы лиса приучилась жить с людьми.

На что донья Ресу ядовито замечала:

— Ты хочешь сказать, что впервые видишь, чтобы люди — мужчина и малыш — приучились жить, как лисы.

Нини боялся, что, когда лисенок вырастет, его потянет на волю и он убежит, но покамест зверек почти не выходил из землянки, и каждый раз, когда ему надо было выйти, мальчик долго напутствовал его, и лисенок смотрел на него своими умными раскосыми глазами, будто все понимал.

Однажды утром, охотясь у речки, мальчик услыхал выстрел. В ужасе помчался он к землянке и, еще не добежав, издали увидел Браконьера, который большими прыжками спускался по склону, пряча руку за спиною и громко хохоча.

— Ха, ха, ха, Нини, бездельник! Ручаюсь, ты не знаешь, что я тебе сегодня принес! Не знаешь?

Мальчик со страхом смотрел на руку, которая медленно выдвигалась из-за спины, и вот наконец Матиас Селемин показал ему еще теплый трупик лисенка. Нини глазом не моргнул, но, когда Браконьер пустился бегом под гору, он, укрывшись за бугром, стал яростно швырять в него камни. Браконьер подпрыгивал, делал зигзаги, как раненый зверь, но не переставал хохотать и, будто трофеем, потрясал в воздухе трупом лисенка. И когда наконец добежал до деревенского скирда, он еще раз показал мальчику жалко повисшее на стволах дробовика тельце.

7

Зима все больше вступала в свои права, и общественный скирд заметно таял. Мужчины и женщины подъезжали к нему на ослах и понемногу забирали солому. Привезя домой, они давали ее вместе с зерном скоту, или в хлевах мешали с навозом, или просто для обогрева жгли в жаровнях да в кухонных очагах. Так к концу декабря из землянки стала уже видна за скирдом верхушка старого столба, у которого в давние времена подковывали лошадей, когда они еще были в деревне.

В конце января на святого Аберика разразился буран. Нини видел, как он подходил между холмами Курносым и Петухом, надвигался мрачно, торжественно, сыпя на них белые хлопья. В несколько часов туча накрыла долину и стала обдавать ее мокрым снегом. На фоне свинцового неба голые вершины казались сахарными дюнами и слепили своей белизной. Ночью гонимые ветром снежные вихри освещались слабыми огоньками в окнах деревенских домов, и казалось, снег летит то от земли вверх, то с неба вниз.

Нини молча смотрел на это унылое зрелище. За его спиной шуровал в очаге дядюшка Крысолов. У огня дядюшка Крысолов мягчел: подбрасывая или разбрасывая хворост, сгребая угли в кучку или раздувая их, он шевелил губами и улыбался. Порою, очень редко, он выходил пройтись по холмам, где бушевал буран, и в таких случаях, как и тогда, когда задувал «козобой»[4], прикреплял свой грязный берет шнурком, завязывая узел под подбородком, как делал когда-то дедушка Роман.

Чтобы можно было в землянке разводить огонь, дядюшка Крысолов пробуравил четырехметровый слой земли ржавой трубой, которую дал ему Росалино. Уполномоченный Росалино его тогда предупредил: «Смотри, Крысолов, как бы землянка не стала тебе могилой». Но он ухитрился проделать отверстие в толстом пласте земли так осторожно, что образовалась только одна небольшая трещина, и в том месте он укрепил свод подпоркой. Теперь, среди снежных вихрей, из ржавой трубы клубами валил дым, и дядюшка Крысолов, сидя в землянке, глядел на задорные, верткие язычки пламени, убаюкиваемый потрескиваньем сырых прутьев. Собака, прикорнув у очага, то и дело тихонько всхрапывала. К ночи дядюшка Крысолов гасил огонь, но угли оставлял; тлея под золой, они давали приятное тепло, согревали всех троих, спавших на соломе, — мальчика, прижавшегося к животу мужчины, собаку, прижавшуюся к животу мальчика, а когда еще был их товарищем лисенок, то и его, прижавшегося к брюху собаки. Хосе Луис, Альгвасил, пророчил им всяческие беды. «Крысолов, — говорил он, — когда-нибудь ночью солома загорится, и все вы там изжаритесь, как кролики». Дядюшка Крысолов слушал его со своей хитроватой, недоверчивой усмешкой: он знал, во-первых, что огонь — его друг и не устроит ему такой пакости, и, во-вторых, что Хосе Луис, Альгвасил, — всего лишь подослан Хустито, Алькальдом, и что Хустито, Алькальд, пообещал Начальнику покончить с землянками, с этим позором.

В такие часы Нини не нарушал молчания. Он знал, что всякая попытка заговорить с дядюшкой Крысоловом бесполезна, и не потому, что тот такой уж бирюк, а просто потому, что произнести несколько слов кряду или связать две мысли в одно предложение было для его мозгов слишком утомительно. Мальчик назвал собаку Фа — хотя ему больше нравились другие, более звучные и громкие имена, — только чтобы Крысолову легче было выговорить. Лишь когда Крысолов, чтобы язык совсем не окоченел, произносил коротенькую фразу, мальчик ему отвечал.

— Собака наша уже старая.

— Зато умная.

— Чутье потеряла.

— Ну нет. Она еще их находит.

Затем молчание восстанавливалось, и мягкий шелест снега по холму да вой ветра вторили потрескиванью очага.

На третье утро после святого Аберика Нини, выглянув из землянки, заметил вдали фигуру человека, который, горбясь, шел по Гумну в сторону моста.

— Это Антолиано, — сказал Нини.

И он с интересом смотрел, как тот борется с ветром, который обдавал его наискосок мелкими хлопьями и заставлял прижимать голову к плечу. Войдя в землянку, Антолиано распрямился, вдохнул полной грудью и огромными своими ручищами отряхнул снег. Сидевший у огня Крысолов, не пошевельнувшись, спросил:

— Куда идешь в такую завируху?

— К вам, — сказал Антолиано, садясь рядом с собакой, которая тут же встала и поплелась в темный угол, где ее никто не потревожит.

— Что тебя принесло?

Антолиано протянул руки над огнем.

— Все этот Хустито, — сказал он. — Хочет выгнать тебя из землянки.

— Опять?

— Когда соберется сюда, я предупрежу.

Крысолов пожал плечами.

— Землянка моя, — сказал он.

Хустито часто наведывался к Фито Солорсано, Губернатору, в город и называл его «Начальник». Фито, Начальник, говорил ему:

— Хусто, в тот день, когда покончишь с землянками, извести меня. Помни, это говорит тебе не Фито Солорсано и не Начальник Провинции, но Гражданский Губернатор.

Фито Солорсано и Хусто Фадрике подружились в окопах во время войны, и теперь, всякий раз, как Фито Солорсано напоминал, что пора, дескать, решить это неприятное дело с землянками, бородавка на лбу Хусто уменьшалась, становилась густо-фиолетовой и, казалось, пульсирует мелкими толчками, как маленькое сердце.

— Будет сделано, Начальник.

Возвратясь в деревню, Хустито, Алькальд, с недоумением спрашивал Хосе Луиса, Альгвасила:

— Как ты думаешь, что имеет в виду Начальник, когда подчеркивает, что о землянках говорит мне не Фито Солорсано и не Начальник Провинции, но Гражданский Губернатор?

Хосе Луис неизменно отвечал:

— Что он тебя наградит, это ясно.

Но дома на Хустито наседала его жена, Колумба.

— Хусто, — говорила она, — неужто нам всю жизнь так и не выбраться из этой проклятой дыры?

Бородавка на лбу Хустито увеличивалась и краснела, будто окрашенная киноварью.

— А что я могу сделать? — говорил он.

Колумба подбоченивалась и повышала голос:

— Выгнать этого бездельника! На то ты и начальство.

Но Хусто Фадрике инстинктивно ненавидел насилие. Он чувствовал, что рано или поздно насилие оборачивается против тебя же.

Однако на святого Лесмеса Хосе Луис, Альгвасил, подсказал ему удобный предлог:

— Землянка эта вот-вот обвалится. Если выдворишь оттуда Крысолова, ему же будет на благо.

Взорвать другие три землянки было делом нетрудным. Илуминада и Роман умерли в один день, а Абундио исчез из деревни и адреса не оставил. Саградио, Цыганка и Мамес, Немой, почли за счастье, что могут сменить свои землянки на один из домиков на Старом Гумне — три солнечные комнатки, всего за двадцать дуро в месяц. Но для дядюшки Крысолова четыреста реалов — это по-прежнему было целое состояние.

На святого Севера буран прекратился и лег туман. Обычно туман здесь бывал неподвижный, упорный и всепроникающий, долина тогда наполнялась странными глухими отголосками, а по ночам становилось особенно гнетущим безмолвие нагорья. Но иногда можно было увидеть, как туман — то разрежаясь, то сгущаясь — движется меж холмами, словно привидение, и чудилось тогда, будто видишь воочию вращение земли. В тумане этом сороки и грачи становились крупнее, неповоротливей, перья их казались пышнее, они поднимались в воздух с нестройным карканьем, в котором слышались удивление и досада. Деревня, как поглядеть из землянки, походила на зыбкую, призрачную декорацию и в сумерках совсем исчезала за пеленой тумана.

На святого Андрея Корсино прояснилось, и вдруг показались поля, покрытые свежими всходами: жидкая, прозрачная зелень пшеницы и темно-зеленый, густой ковер ячменя. В лучах еще бледного зимнего солнца птицы изумленно начинали шевелиться и, прежде чем ринуться в небо, недоверчиво озирались. Вместе с ними зашевелились Хустито, Алькальд, Хосе Луис, Альгвасил, и Фрутос, Присяжный, исполнявший обязанности Глашатая. Глядя, как они шествуют по дощатому мостику, такие торжественные, с жезлами, в парадных костюмах, Нини вспомнил день, когда другая столь же злобная компания во главе с невысоким человечком в черном прошла по мосту, чтобы забрать его мать в город, в дом умалишенных. Человечек в черном напыщенно назвал дом умалишенных Психиатрическим Институтом, но, так или иначе, Марселе, матери Нини, и разума там не вернули, и родных холмов да свободы навсегда лишили.

Нини смотрел, как они, задыхаясь, подымаются в гору, и машинально большим пальцем правой ноги поглаживал против шерсти свернувшуюся у его ног собаку. Черный козырек фуражки Фрутоса, Глашатая, блестел, будто от пота. Вот все они вступили на тимьянную площадку. Хустито и Хосе Луис сразу остановились как вкопанные, не подымая глаз от земли, и Хустито резко бросил Фрутосу:

— Давай читай.

Фрутос развернул лист бумаги и, запинаясь, прочел решение Корпорации о выселении дядюшки Крысолова из землянки по соображениям безопасности. Закончив, Фрутос посмотрел на Алькальда, и Хустито с невозмутимым видом сказал:

— Слышал, Крысолов, это закон.

Дядюшка Крысолов сплюнул и потер себе ладони. Он весело поглядывал то на одного, то на другого, словно все это была какая-то комедия.

— Я отсюда не уйду, — сказал он вдруг.

— Как это не уйдешь?

— А так. Землянка моя.

Бородавка на лбу Хустито, Алькальда, вдруг вспыхнула.

— Я огласил приказ о выселении, — закричал он. — Твоя землянка вот-вот обвалится, а я алькальд, я имею полномочия.

— Обвалится? — сказал Крысолов.

Хустито показал на подпорку и на трещину.

— Это труба, — пояснил Крысолов.

— Сам знаю, что труба. Но в один прекрасный день обрушится целая тонна земли и похоронит тебя да мальчишку, вот какое дело.

Дядюшка Крысолов глупо осклабился.

— Больше будет, — сказал он.

— Больше?

— Говорю, земли над нами.

Хосе Луис, Альгвасил, вмешался.

— Эй, Крысолов, — сказал он, — добром или худом, а будем тебя выселять.

Дядюшка Крысолов посмотрел на него с презрением.

— Ты что ль? — сказал он. — Да ты и с пятью пальцами не осилишь!

У Хосе Луиса на правой руке не было указательного пальца. Палец отхватил ему когда-то осел, и Хосе Луис, не будь плох, отплатил тем же, вырвал зубами у осла кусок верхней губы. Когда в кабачке у Дурьвино заходил об этом разговор, он уверял, что губы осла, в сыром виде по крайней мере, имеют вкус холодных, несоленых рыжиков. Во всяком случае осел Хосе Луиса остался на всю жизнь с обнаженными верхними зубами, будто всегда смеялся.

Хустито, Алькальд, вышел из себя.

— Гляди, Крысолов, — сказал он. — Я алькальд, я имею полномочия. Чтоб не было недоразумений, я постановление огласил. Итак, тебе известно — через две недели я твою землянку взорву, не будь я Хусто. Объявляю тебе об этом перед двумя свидетелями.

На святого Сабина, когда комиссия снова направилась к землянке, среди холмов гулял порывистый ветер, по полям пшеницы и ячменя ходили волны, как по морю. Во главе шел Фрутос, Присяжный, он нес динамитные шашки, а у его пояса болтался свернутый в моток запальный шнур. Когда они начали подъем, Нини натравил на них собаку — Фрутос споткнулся о нее и покатился вниз до самой дороги, ругаясь во всю глотку. К тому времени Крысолов успел посовещаться с Антолиано, и, когда Хустито потребовал покинуть землянку, Крысолов, как испорченная пластинка, заладил: «Письменно, письменно». Хустито глянул на Хосе Луиса, который разбирался в законах; Хосе Луис кивнул, и они удалились.

На следующий день Хустито вручил дядюшке Крысолову извещение о том, что ему дается еще две недели сроку. На святого Сергия срок истек, и поздним утром комиссия опять появилась перед землянкой; но, когда они, стоя у входа, принялись кричать, Нини изнутри ответил, что это его дом и что, если они вломятся силой, им придется иметь дело с сеньором судьей. Хустито глянул на Хосе Луиса, и Хосе Луис покачал головой и шепотом сказал: «Взлом — это действительно преступление».

На другой день, на святого Валерия, Хустито чуть не плакал перед Фито Солорсано, Начальником. Фиолетовая бородавка на его лбу пульсировала, как сердце.

— Не могу ничего поделать с этим человеком, Начальник. Пока он жив, будут в нашей провинции землянки.

Фито Солорсано, сверкая рано появившейся розовой плешью и вертя в пухлых пальцах авторучку, старался быть спокойным. Прежде чем заговорить, он секунду-другую подумал, прикрыв двумя пальцами глаза. Наконец, с торжественной скромностью сказал:

— Если завтра что-либо останется от моей деятельности на посту главы провинции — что отнюдь не просто, — так это будет решение проблемы землянок. Ты, Хустито, в своем районе взорвал три, я знаю, но сейчас это не имеет значения. Одна землянка осталась, и я уже не могу сказать министру: «Сеньор министр, в моей провинции не осталось ни одной землянки». Значит, ты как бы ничего и не сделал. Понятно тебе или нет?

Хустито кивнул. Он был похож на школьника, которому делает нахлобучку учитель. Вдруг Фито Солорсано, Начальник, сказал:

— Человек, который живет в землянке и не имеет двадцати дуро на оплату квартиры, это все равно что бродяга, ведь так? Доставь его мне, и я без долгих разговоров помещу его в Приют для неимущих.

Хустито робко вытянул руку.

— Погоди, Начальник. Этот человек не попрошайничает. У него есть занятие.

— Чем же он занимается?

— Ловит крыс.

— И это — занятие? Зачем ему крысы?

— Он их продает.

— Кто у тебя в деревне покупает крыс?

— Народ. Их едят.

— У вас в деревне едят крыс?

— Они вкусные. Начальник. Это водяные крысы. Жареные да политые уксусом, они нежнее перепелов.

Фито Солорсано вскипел:

— Нет, этого нельзя терпеть! Это преступление против Общественного здравоохранения!

Хустито пытался его успокоить:

— У нас в долине все их едят, Начальник. Да ты сам посуди — разве мы не едим кроликов? — Он сделал паузу, затем добавил: — Что кролик, что крыса — дело привычки.

Фито Солорсано так стукнул по столу кулаком, что запрыгали письменные принадлежности.

— На кой черт мне алькальды и районные начальники, если они вместо того, чтобы решать проблемы, только создают их мне одну за другой? Найди же выход, Хустито! Пристрой этого человека куда-нибудь, сделай что угодно. Но думай, думай сам, своей собственной дурной башкой, не моей!

Хустито попятился к дверям:

— Хорошо, Начальник. Будет сделано.

Фито Солорсано внезапно изменил тон и, когда Хустито, оборотясь спиной, уже открывал дверь кабинета, прибавил:

— А когда покончишь с этим делом, извести меня. Имей в виду, это говорит тебе не Фито Солорсано, не Начальник Провинции, но Гражданский Губернатор.

8

На святого Бальдомера Нини приметил над Сиськой Торресильориго первую стаю чибисов, стремительно летевших к югу. Три дня и три ночи стаи беспрерывно следовали одна за другой, и полет их становился все более поспешным и беспокойным. Высоко-высоко, выстроившись большим треугольником в бестрепетном голубом небе, они возбужденно чивикали, и в крике этом слышалась тревога.

Прежде Сиська Торресильориго называлась Приют Мавра, но Марсела, мать Нини, за несколько месяцев перед тем, как угодила в сумасшедший дом, переименовала этот холм. Сразу после родов Марсела стала задумываться, и, бывало, когда Крысолов замечал, что она, как завороженная, глядит на холмы, и спрашивал: «На что ты смотришь, Марсела?», она не отвечала. Только если Крысолов начинал ее тормошить, бормотала наконец: «На Сиську Торресильориго». И показывала на конус Приюта Мавра, грозный и мрачный, как вулкан. «Сиську?» — переспрашивал Крысолов, и она прибавляла: «Слишком нас много сосет ее. На всех молока не хватит». Несколько месяцев спустя Крысолов, войдя в землянку, увидел, что его сестра пилит ножку табурета. «Что ты делаешь, Марсела?» — спросил он. И она ответила: «Табурет охромел». Он переспросил: «Охромел?» Она не ответила, но ночью спилила все четыре ножки до основания. Дядюшка Крысолов терпел еще несколько лет. За это время Нини минуло шесть лет, и Браконьер, встречая его, всякий раз говорил: «А ну-ка, бездельник, объясни мне, как это может быть, что Марсела тебе одновременно и тетка и мать?» — и разражался хохотом, причем в глотке у него что-то громко хлопало, точно он был наполнен воздухом и воздух этот вдруг прорывался. А в тот день, когда дядюшка Крысолов решил пробуравить свод землянки трубой, подаренной ему Росалино, Уполномоченным, и попросил Марселу подать песку для раствора, сестра поднесла ему вилы, с трудом удерживая их. «Вот», — сказала она. «Что?» — спросил Крысолов. «Песок. Ты же просил песку!» — сказала она. «Песок?» — спросил Крысолов. Она прибавила: «Ну, бери поскорей, а то тяжело». Нини с удивлением смотрел на нее и наконец сказал: «Мама, как же вы будете набирать песок вилами?» Через неделю, на святую Оливу, — было это четыре года назад — в деревню явился человечек в черном и забрал Марселу в город, в сумасшедший дом, но Приют Мавра больше не звали прежним именем — отныне и впредь он стал Сиськой Торресильориго.

Теперь над Сиськой летели чибисы, и Нини, малыш, спустился в деревню сообщить об этом Столетнему.

— Я их не вижу, но слышу, как они чивикают, — сказал старик. — Это к снегу. И недели не пройдет, выпадет снег.

Лицо Столетнего было наполовину закрыто черной тряпицей, и он походил на иссохшую от солнца мумию. Еще до того, как он повязал тряпицу, мальчик однажды вечером спросил, что у него там такое.

— Ничего страшного, раковый прыщик, — с улыбкой сказал старик.

Каждый раз, когда у Нини возникали вопросы касательно людей, животных, облаков, или растений, или погоды, он шел с ними к Столетнему. Вдобавок к большому опыту, а может быть, благодаря ему, дядюшка Руфо замечательно тонко разбирался в природных явлениях — правда, для Столетнего чириканье воробьев, отблеск солнца на окнах церкви или весенние белые облака были в разные времена разными. Он говорил о «ветре моего детства», или о «пыли на гумне в моей молодости», или о «моем стариковском солнце». Видимо, в ощущениях Столетнего главную роль играл его возраст, тот след, который оставили в нем в таком-то возрасте облака, солнце, ветер или пыль молотьбы.

Столетний знал уйму интересного обо всем, но деревенские парни и ребятишки ходили к нему только за тем, чтобы посмеяться над его нервными подергиваниями или чтобы незаметно приподнять черную тряпицу и «взглянуть на череп» да поиздеваться над его болезнью.

— Молодые они, но это проходит, — беззлобно говаривал тогда Столетний маленькому Нини.

Даже Симеона, дочь, не оказывала старику никакого уважения. Когда Столетний стал дряхлеть, дочь взяла на себя всю работу по дому и в поле. Ходила за скотиной, сеяла, полола, боронила, косила, веяла и возила солому. Из-за всего этого она стала сварливой, скупой и подозрительной. Одиннадцатая Заповедь уверяла, что всякий человек становится скупым и подозрительным, когда ему вдруг доводится узнать, как трудно заработать песету. И все же Симеона была с отцом уж чересчур сурова. В тех редких случаях, когда у нее находилось время посудачить с соседками, она говорила: «Чем старей, тем прожорливей, сил моих больше нет». Сеньора Кло с завистью глядела на нее и замечала: «Вот счастливая, а мой-то Вирхилин так плохо ест». Все заботы сеньоры Кло, что у Пруда, были теперь сосредоточены на Вирхилине. Она смотрела за ним, как за ребенком, и была бы счастлива, если б могла посадить его в клетку да повесить эту клетку в своей лавке, как сделала когда-то с коноплянками.

Симеона же, напротив, обращалась с отцом очень грубо. С каждым днем она становилась все недоверчивей — отлучаясь из дому, проводила карандашом черту на буханке хлеба и щупала всех кур подряд, чтобы точно знать, съест ли Столетний в ее отсутствие кусок хлеба или пополдничает яйцом. Возвратясь домой, она говорила:

— Отец, должно быть три яйца, куда вы их девали?

И если порой не хватало яйца, крики ее и ругательства слышны были в другом конце деревни, а в тихую погоду и тем более, когда дул ветер с той стороны, брань ее доносилась в землянку, и Нини с огорчением говорил как бы про себя: «Опять Симеона ругает старика».

Никто, впрочем, не мог сказать ничего дурного о Симеоне, которая, мало того что везла на своем горбу столетнего отца, поле и дом, находила силы для благочестивого дела — хоронила деревенских покойников. Для этого была у нее скрипучая повозка, которую тащил старый ослик, — Симеона нещадно колотила его всякий раз, как везла мертвеца на кладбище. К задку повозки она привязывала Герцога, свою собаку, да так коротко, что пес едва дышал. Рыча, он все воротил голову набок, чтобы не так душило, но, если кто-нибудь делал Симеоне замечание, она отвечала:

— Вот и прекрасно. Значит, и самого последнего бедняка хоть одна собака оплакивает.

Симеона ругалась и чертыхалась, как мужчина, а в последнее время, говоря о прожорливости отца, с издевкой поминала про рак: «Старику теперь надо есть за двоих».

Столетний с грехом пополам еще ковылял по двору, а в солнечную погоду его всегда можно было застать на задах дома — он сидел на каменной скамье, прикрыв глаза и перебирая пальцами, словно ощипывал цыплят. Нини часто спускался в деревню потолковать с ним, порасспросить о том о сем или послушать рассказы о старине, в которые Столетний непременно вплетал сожаления о «солнце моих детских лет», о «пыли на гумне в моей молодости» или о «зимах при Альфонсе XII».

В последнее время Нини с острым любопытством глядел на черную тряпицу, закрывавшую часть носа и левую щеку дядюшки Руфо, и, усаживаясь рядом, мальчик всякий раз испытывал жгучее желание приподнять тряпку. Это было любопытство того же сорта, что томило деревенских мальчишек, когда в начале осени появлялись на площади венгры с марионетками и в назначенный час хором выкрикивали: «Занавес поднимается, представление начинается!» Все же Нини подавлял это желание: он старика глубоко уважал и был безотчетно благодарен ему за науку.

На святого Ангела, когда над Сиськой Торресильориго летели чибисы. Столетний сказал ему, что скоро выпадет снег, может, и недели даже не пройдет, и вот, на святого Викториана, то есть всего пять дней спустя, тихо и неспешно посыпались с неба белые хлопья, и в несколько часов долину покрыл бескрайний саван. Белизна была такая, что глаза болели, и среди снега резче выделялись кирпичные стены домов да ежевичные ветки, прикрывавшие непрочные глинобитные ограды. Но казалось, что жизнь покинула этот мир, и в долину спускалась тишина — жуткая, обволакивающая, плотная тишина кладбища.

Мелкие хищники попрятались в норах, а нахохлившиеся птицы усаживались на снег и ждали, пока, согретый их телами, он подтает и они снова ощутят теплое прикосновение земли. Сидели в этих ямках, не шевелясь, только высунув головки с бусинами удивленных глазок, и озирались вокруг голодным взглядом. Нини иногда для развлечения ходил спугивать птиц в окрестностях деревни — сороки, и дрозды, и жаворонки подпускали близко, ждали до последней минуты и после недолгого вертикального взлета быстро возвращались в свои убежища.

На святого Симплиция мальчик и собака, почуяв манящий зов снега, вышли на прогулку. Под ногами у них потрескивало, но в торжественной тишине долины этот треск звучал слабо и глухо. Перед глазами простиралась обширная, пустынная и безмолвная планета без признаков жизни, мальчик бродил по ней с чувством первооткрывателя. Обогнув холм Мерино и начав подниматься по его склону, Нини заметил заячий след. На нетронутом снегу ясно виднелись легкие отпечатки лап; мальчик пошел по следу, собака, подняв морду и даже не стараясь принюхиваться, шла за ним. Вдруг след исчез, мальчик остановился, огляделся вокруг и, увидев метрах в двенадцати выше по склону купу молодых дубков, слегка улыбнулся. От дедушки Романа он знал, что зайцы на снегу не испаряются и не летают, как говорят иные суеверные охотники; просто, чтобы след не выдал, они, прежде чем юркнуть в укрытие, делают большой скачок. Потому-то он и понял, что заяц тут близко, под дубочком, и действительно, когда Нини, улыбаясь от мысли, как спугнет зверюшку, подошел к тому месту, заяц неуклюже выскочил, и мальчик, не менее неуклюже, погнался за ним, хохоча и падая, а рядом бежала и лаяла собака. Но вот мальчик и собака остановились — заяц, глянув расширенными от ужаса желтыми зрачками, исчез за пологой возвышенностью. Еще задыхаясь от бега, Нини вдруг ощутил усталость, ему захотелось помочиться — под снегом, таявшим вдоль теплого ручейка, показалась темная земля. Отойдя на несколько шагов, Нини нагнулся, быстро слепил снежного человечка, повязал на него свое кашне и стал науськивать собаку:

— Фа, гляди, это Браконьер, ату его!

Но собака пугалась человечка, пятилась, лая и не сводя с него скошенных глаз; тогда мальчик слепил несколько снежков — бах, бах — человечек был уничтожен. Нини звонко расхохотался, и хрустальное эхо, пробуженное в снегах его голосом, раззадорило мальчика; он снова расхохотался, а потом крикнул раз и другой, все громче, испытывая блаженное ощущение полноты бытия. Не переставая кричать, он поднялся на косогор и оттуда заметил Браконьера — да, это он, собственной персоной, внизу, в долине, бредет, тяжело ступая, по парам сеньоры Кло. Нини онемел, чувствуя, что внутри у него волной подымается гнев. Закон запрещал охоту в дни, когда лежит снег, — ведь дичь тогда сразу выдает себя следами, и куропатке, например, никак не спастись, не улететь. А этот Браконьер рыщет здесь, и, словно мало ему того, что снег лежит, он еще ходит с ружьем наизготовку, дулом к земле — вдруг что выскочит. Мальчик видел, что Браконьер направляется к нему, и хотел было удрать, но тот перерезал дорогу. Матиас Селемин был мастак ходить по снегу, и, глядя издали, как ловко он скользит по искрящейся поверхности холмов, можно было подумать — вот единственный обитатель этого мира. Браконьер поравнялся с мальчиком и, угрожающе скаля хищные свои зубы, спросил:

— Это ты, бездельник, визжал там наверху?

— Я.

— Посмеялся всласть, да? Хохочешь в одиночку, как сумасшедший.

Мальчик старался ускорить шаг, общество Браконьера было ему неприятно. Ягдташ у того был не пустой — нес, наверно, двух зайцев.

— Следов не видал, малыш? — спросил он у Нини. — И где это, черт возьми, прячутся тут у вас барсуки?

— Не знаю.

— Не знаю, не знаю! Ручаюсь, что знаешь.

Мальчик передернул плечами.

— Выгоняет-таки вас Хустито из землянки, а? Куда же вы денетесь, бездельники? Если кролику заткнуть нору, ему крышка, это известно. То же и с тобой будет за то, что рот у тебя всегда на замке.

Вниз по склону сбегали маленькие следы босых ног Нини рядом с огромными отпечатками подбитых гвоздями подошв Браконьера и с легкими следами собачьих лап. Унылая, мертвенно-белая земля, лишь слегка вздувавшаяся округлыми волнами холмов, походила на поверхность закипающего молока.

Дядюшка Крысолов сидел на корточках у огня. Заслышав шаги мальчика, он поднял глаза.

— Видал того? — спросил он, сдерживая страстное любопытство.

— Нет, — сказал мальчик.

— Дурьвино его видел.

— Это еще неизвестно, — сказал Нини, — в поле ни души.

Бегающие зрачки Крысолова сверкнули под веками и уставились на огонь, но он ничего не сказал. Мальчик тоже молчал. Уже с месяц Крысолов ни о чем другом не думал, как о своем сопернике. Нини пытался его уговорить, втолковать, что речка принадлежит всем, но Крысолов с дикарским своим упрямством твердил одно: «Крысы мои, он у меня их крадет», и пыхтел от натуги и ожесточения.

На святого Мелитона выглянуло солнце, снег растаял, и к вечеру остались лишь жидковатые белые пятна вдоль складок на холмах с северной стороны. В этот вечер Столетний наконец слег, и Нини, узнав об этом, спустился в деревню посидеть с ним. Над убогой койкой висела клизма, рядом с ней — дешевая лампа, а над дешевой лампой — литография Святой Девы. С неподвижным, как маска, лицом, даже не глядя на мальчика, старик сказал:

— Нынче днем, прежде чем улечься, захотелось мне послушать, как шумит ветер в початках шпажника, — так я делывал в молодости. Вот лег я у речки и стал слушать, но шум был другой. Все проходит, ничто в жизни не повторяется, сынок.

Мальчик заговорил о снеге, и о Браконьере, и о зайце, притаившемся под дубком, и, наконец, умолк, уставившись на черную тряпку, что закрывала у старика половину лица. Дышал больной прерывисто и неровно, но, когда мальчик умолк, не сказал ни слова. На другой день Нини снова пошел посидеть возле него и, как начало смеркаться, встал и зажег лампу над изголовьем кровати. Целую неделю Нини ежедневно навещал больного. Они почти не разговаривали, но, как только дневной свет за окном угасал, Нини — хоть никто не просил — зажигал лампу. На седьмой вечер, едва мальчик зажег свет, Столетний дрожащими пальцами вцепился в черную тряпицу, приподнял ее и сказал:

— Подойди сюда.

Сердце Нини забилось неровно. Лицо старика под тряпкой представляло собой кровавое месиво — ни клочка кожи, одно мясо, — а на лбу его, поближе к виску, желтела кость. Столетний глухо засмеялся и, глядя на побледневшее лицо мальчика, сказал:

— Что? Еще не доводилось видеть череп у живого человека?

— Нет, — сказал мальчик.

Столетний опять тихонько захихикал и сказал:

— Когда помираем, всех нас едят черви. Чего тут дивиться, сынок. Просто я уже так стар, что у червей терпенья не хватило дожидаться.

9

На святого Секунда, вот уже четыре года подряд, в деревню вваливалась орава эстремадурцев. На веренице разубранных осликов пестрым караваном въезжали они в деревню с песнями, будто не пятьсот километров в десять дней по пыльным дорогам верхом проделали, а только что вынырнули из теплой ванны и хорошо выспались. Артель эстремадурцев располагалась в хлевах Богача, которому они платили по пять реалов в день с носа, а так как оставались они в деревне почти на полгода и было их в артели двенадцать человек, то дон Антеро каждый год клал себе в карман около одиннадцати тысяч реалов.

Донья Ресу, Одиннадцатая Заповедь, услышав их голоса, захлопнула окно.

— Уже явились эти, господь Сохрани и помилуй нас, — сказала она Вито, своей служанке.

Первые два года Нини ходил вместе с эстремадурцами расчищать кустарник в лощине и корчевать дубняк. Прежде такие работы велись в Торресильориго, но теперь и сюда прислали правительственных чиновников для осуществления трудной задачи насаждения лесов. Лесопосадки были у новых заправил навязчивой идеей, и еще в войну, чуть ли не назавтра после ее начала, организовали бригады добровольцев, чтобы превратить нагую, бесплодную землю Кастилии в густой лес. Более срочной задачи, видимо, не было, и разные там деятели говорили: «Деревья регулируют климат, они притягивают дождь и образуют гумус, то есть плодородную почву. Поэтому надо сажать деревья. Надо совершить революцию. Да здравствует деревня!» И из всех селений долины люди с мотыгами на плечах, полные энтузиазма, высыпали на неприютные склоны. Но припекло августовское солнце, сожгло нежные побеги, и холмы остались по-прежнему голыми, как черепа.

Гвадалупе, Старшой эстремадурцев, который вопреки своему церковному имени[5] был парень смуглый и мускулистый, с быстрыми и ловкими движениями цыгана, спервоначалу сказал здешним мужчинам в кабачке Дурьвино, что они, дескать, намерены превратить Кастилию в сад. Пруден скептически усмехнулся, на что Гвадалупе ему сказал: «Ты что, не веришь?» И Пруден грустно ответил: «Чудеса совершает только бог».

Эстремадурцы начали с Приюта Дональсио и в несколько месяцев разукрасили его молодыми деревцами, так что стал он похож на лицо, испещренное оспинами. Но едва они закончили, как беспощадное солнце обдало холмы жаром, и маленькие елочки стали вянуть, и через две недели из сотни посаженных деревцев семьдесят засохли вконец — как наступишь, трещали под ногами, будто хворост. Выжившие сопротивлялись еще несколько недель, но и они вскоре погибли от зноя, и поверхность Приюта Дональсио стала такой же унылой и угрюмой, как прежде, — от трудов эстремадурцев и следа не осталось. Кристаллический гипс сверкал по краям вырытых в меловой почве ямок, и Гвадалупе, Старшой, глядя снизу, как, искрясь, подмигивает холм, ругался и говорил:

— Еще издевается, паршивец!

О холмах говорили со злобой, но, несмотря на бесплодность усилий, не унимались. Иногда появлялся в деревне инженер, человек компанейский, хоть и была у него в лице та бледность, которая передается от книжных страниц, когда долго учатся; он собирал всех двенадцать эстремадурцев в кабачке Дурьвино и произносил им речь, как генерал солдатам перед боем:

— Эстремадурцы, — говорил он, — помните о том, что четыре века назад обезьяна, перебравшаяся через Гибралтар в Европу, могла достигнуть Пиренеев, прыгая с ветки на ветку и не касаясь земли. Благодаря вашему энтузиазму наша страна снова станет огромным лесом.

Пруден и Дурьвино обменивались понимающими взглядами. После приезда инженера, который пил со всеми, как равный, эстремадурцы трудились еще усердней, у каждого деревца углубляли ямки, чтобы в них собиралась дождевая вода и защищала посадки от «козобоя», но дождей все не было, и с наступлением июля деревце поджаривалось в ямке, как цыпленок в собственном соку.

Нини нравилось ходить с эстремадурцами — они не только умели мастерски выкорчевать дубок или посадить елочку одним ловким движением руки, но еще напоминали мальчику побывки в Торресильориго с дедушкой Абундио и вечера в хлеву с дырявой крышей, когда он потемну слушал их страшные рассказы о всяческих убийствах. Временами появлялся в деревне кто-нибудь из прежних знакомых.

— Нини, пацан, а где же твой дедушка?

— Ушел.

— Куда?

— Даже не знаю.

— Вот проклятущий старик! Бывало, как станет полоскаться, всю ночь не давал глаз сомкнуть. Помнишь?

Но в деревне эстремадурцев не любили, потому что считали их работу бесполезной; кроме того, они не разрешали выгонять овец на холмы, и деревенские приписывали им всевозможные пороки. Пока эстремадурцы жили в деревне, местные жители пользовались полной безнаказанностью. Приключится какое-нибудь неподобство, люди и говорят:

— Это, наверно, эстремадурцы.

Одиннадцатая Заповедь заходила еще дальше. Если в церковной кружке появлялась бумажка в пять дуро или узнавали о каком-нибудь добром деле, она говорила:

— Уж это, конечно, не астремадурцы.

Но Нини знал, что эстремадурцы — люди хорошие; возьмут с собою на работу инструменты, кусок хлеба да кусок сала на целый день, и ничего им больше не надо. Заработок весь целиком отсылался в Эстремадуру, где долгие эти шесть месяцев терпеливо ждали жены и дети. Ничто, однако, не могло повлиять на убеждение Одиннадцатой Заповеди, для которой эстремадурцы были во всех отношениях подозрительными типами. Молчат — что-то затевают; поют — грубияны неотесанные. Если она, проходя мимо барака, слышала их веселые песни, то подзывала к себе Гвадалупе и говорила:

— Гвадалупе, одиннадцатая — не шуметь.

Гвадалупе, Старшой, не поддавался:

— Вот еще новости! А если не петь, что прикажете им делать, сеньора?

— Молиться.

Гвадалупе скрещивал на груди загорелые свои руки и кивал головой, словно желая показать, что молчит лишь затем, чтобы не обострять положение.

На святого Браулио донья Ресу повстречала на площади дядюшку Крысолова.

— Рада видеть тебя, Крысолов, — сказала она. — А знаешь ли ты, что мальчик все время шатается с этими беспутными эстремадурцами и пьет из меха и слушает всякие слова да неприличные истории?

— Оставьте его в покое, донья Ресу, — ответил Крысолов со своей загадочной усмешечкой.

— И это говоришь ты?

— Да.

— А не лучше ли ему ходить в школу, чем учиться всяким гадостям?

— Он и так все знает.

— Думаешь, знает?

— Все говорят.

— Все? Да если они сами не знают ни «а», ни «б», откуда же им знать, чтó знают другие?

Крысолов засунул себе под берет палец и крепко поскреб затылок. Донья Ресу вдруг заговорила примирительным тоном:

— Послушай, Крысолов, у Нини есть природные способности — полагаю, что они есть, — но он нуждается в руководстве. Стоит Нини захотеть, он мог бы стать самым образованным человеком в деревне.

Тут Одиннадцатая Заповедь взглянула на свои часики на браслете и нетерпеливо махнула рукой.

— Я спешу, Крысолов, — заключила она. — Когда-нибудь поговорю с тобой более основательно.

То, что донья Ресу не жаловала Нини, вовсе не было новостью, но до прихода эстремадурцев в этом году Одиннадцатая Заповедь ограничивалась тем, что думала о нем дурно или слегка журила. Это не мешало ей звать его всякий раз, когда она нуждалась в его услугах, как, например, два года назад, на святого Руперта и святого Иоанна, по поводу кроликов.

— Нини, — сказала она тогда, — правда ведь крольчихи дают приплод каждый месяц?

— Совершенно верно, донья Ресу.

— Так что же случилось с моей крольчихой — целых полгода они сидят вдвоем, и хоть бы что?

Нини не ответил, открыл крольчатник и внимательно осмотрел кроликов. Потом запер дверцу, выпрямился и серьезно сказал:

— Они оба самцы, донья Ресу.

Одиннадцатая Заповедь даже задохнулась и вытолкала его со двора.

Еще при жизни дона Альсио Гаго, ее мужа, донья Ресу отличалась характером твердым и властным. Дон Альсио из-за давления наотрез отказывался ходить пешком, а лошадей боялся; поэтому донья Ресу покупала в городе кляч, которых сбывали похоронные конторы. Клячи эти, привыкшие возить катафалки, были существа смирные, ни на какую пакость не способные. И все же дон Альсио не решался снять с них позолоченную сбрую и черный плюмаж, чтобы они, лишившись этих атрибутов, с непривычки не испугались и не заартачились. И крестьяне при встрече с ним осеняли себя крестом, полагая, что лошадь в таком зловещем уборе наверняка приносит несчастье. Когда садилось солнце, дон Альсио обычно останавливался на холме Горища, и на фоне заката фигура всадника на лошади с султаном казалась фантастическим видением. С той поры Горищу стали называть Приют Дональсио. Несмотря на свое давление, дон Альсио похоронил не одну лошадь, прежде чем умер сам, а когда это случилось, донья Ресу надела глубокий траур, даже отказалась участвовать в праздновании Паскильи[6] и два года слушала воскресную службу, стоя за решеткой исповедальни.

Дон Сиро, приходский священник Торресильориго, который ради заработка служил и у них в деревне, был слишком молод и робок, чтобы ей противоречить. «Если от этого ваша совесть спокойней, поступайте так», — говорил он. Дон Сиро появлялся по воскресеньям после одиннадцати, приезжая на тракторе Богача, и службу отправлял просто и Евангелие старался объяснять просто. Мамертито, сынок Прудена, исполнявший обязанности служки, не начинал звонить в колокол, пока не увидит с колокольни тучу пыли, которую поднимал на дороге «фордзон» Богача.

С раннего детства Мамертито стал твердить, что ему перед сном является святой Гавриил. К шести годам лицо у него стало каким-то бессмысленным, и Сабина, его мать, говорила, что это из-за видений. Но два года спустя мальчик упал с молотилки, и из носу у него выскочило семя сосны, с корнями и ростком, и вышло много крови и гноя, и после этого лицо у него снова оживилось, и Сабина, очень огорченная, кричала ему, чтобы он не смел говорить ей о святом Гаврииле, не то она влепит ему пощечину.

На святого Иону донья Ресу послала за Нини.

— Проходи, малыш, — сказала она. — Собаку оставь во дворе.

Мальчик спокойно посмотрел на нее и степенно сказал:

— Если она не зайдет, я тоже не зайду, донья Ресу, вы же знаете.

— Ладно уж. Тогда поговорим во дворе.

Но они зашли в сени и сели на старый орехового дерева сундук, такой высокий, что ноги Нини не доставали до пола. В этот день Одиннадцатая Заповедь вела беседу тоном елейным и сокрушенным.

— Скажи мне, сынок, почему ты всегда ходишь один?

— Я не один хожу, донья Ресу.

— А с кем же ты ходишь?

— С собакой.

— Боже праведный! Разве собака — это кто-то?

Нини взглянул на нее с удивлением и не ответил. Донья Ресу продолжала:

— А школа? Почему ты не ходишь в школу, Нини?

— Зачем?

— Странный вопрос! Чтобы учиться.

— Разве в школе учатся?

— Вот еще! В школе детям дают образование, чтобы они в будущем стали полезными людьми.

Видя замешательство мальчика, донья Ресу улыбнулась и прибавила:

— Послушай, Нини, эти невежды из деревни и прощелыги эстремадурцы уверяют тебя, будто ты много знаешь, но ты им не верь. Если сами они ничегошеньки не знают, откуда им знать, знаешь ли ты что-нибудь?

Она и Нини молча посмотрели друг на друга, и донья Ресу, чтобы не потерять преимуществ нападающего, продолжала:

— Вот, к примеру, знаешь ли ты, что такое многотерпепие?

Мальчик смотрел на нее смущенно, с таким же недоумением, с каким два дня назад смотрел на Росалино, когда тот с высоты «фордзона» попросил его постучать по карбюратору — мотор, мол, барахлит. Нини даже не пошевельнулся, и Росалино спросил: «Ты что, может, не знаешь, где находится карбюратор?» Мальчик пожал плечами и сказал: «Этого я не знаю, сеньор Росалино, это придуманное».

Донья Ресу смотрела на него теперь с некоторым высокомерием, в уголках ее рта играла едва заметная усмешка.

— Отвечай же, — настаивала она. — Может, ты все-таки знаешь, что такое многотерпение?

— Нет, — резко ответил мальчик.

Улыбка доньи Ресу расцвела пышно, как цветок мака.

— Ходил бы ты в школу, — сказала она, — ты бы знал и это, и многое другое и в будущем стал бы полезным человеком.

Наступила пауза. Донья Ресу готовилась к новой атаке. Пассивность мальчика, его полное равнодушие к ее словам начинали ее тревожить. Внезапно она сказала:

— Ты видел большой автомобиль дона Антеро?

— Видел. Большой Раввин говорит — это самец.

— Иисусе, какой вздор! Разве автомобиль может быть самцом или самкой? Неужто Пастух так говорит?

— Да.

— Он тоже невежда. Если бы Большой Раввин ходил в школу, он не молол бы такого вздора. — Потом продолжила другим тоном: — Разве не хотел бы ты, когда станешь взрослым, иметь такой автомобиль, как у дона Антеро?

— Нет, — ответил мальчик.

Донья Ресу заперхала.

— Ладно, — сказала она, — но ты бы, конечно, хотел уметь сажать сосны не хуже Гвадалупе, эстремадурца?

— Да.

— Или знать, сколько пальцев у королевского орла, или где вьет гнездо пустельга? Правда, хотел бы знать?

— Это я и так знаю, донья Ресу.

— Прекрасно, — сказала Одиннадцатая Заповедь, уже теряя терпение. — Ты, конечно, сидишь и думаешь: хоть бы эту донью Ресу бык забодал! Этого ты хочешь, правда?

Мальчик не ответил. С позолоченного солнцем порога терпеливо смотрела Фа. Донья Ресу поднялась и положила Нини руку на плечо.

— Смотри, Нини, — сказала она материнским тоном, — у тебя есть природные способности, но мозг надо развивать. Если птенчику не давать каждый день корма, он умрет, не так ли? И тут то же самое.

Она глупо заперхала и спросила:

— Ты знаешь инженера эстремадурцев?

— Дона Доминго?

— Да, дона Доминго.

— Знаю.

— Вот и ты мог бы стать таким, как он.

— Я не хочу стать таким, как дон Доминго.

— Ладно, пусть не как дон Доминго, а как кто-нибудь другой. Я хочу сказать, что ты мог бы стать важным господином, только надо приложить немного усилий.

Мальчик резко вскинул голову.

— Кто вам сказал, что я хотел бы стать важным господином, донья Ресу?

Одиннадцатая Заповедь подняла глаза к потолку. Сдерживая раздражение, она сказала:

— Нет, видно, лучше мне еще раз поговорить с твоим отцом. Ты очень упрям, Нини. Но запомни хорошенько, что говорю тебе я, донья Ресу: в этом мире нельзя жить сложа руки и только глядеть, как восходит солнце да как оно заходит. Ты меня понял? Одиннадцатая Заповедь — трудиться.

10

Большой Раввин вставал до зари и сразу же выходил на середину площади трубить в свой рог, и деревенские жители, заслышав его призыв, полусонные, тянули за веревку, наброшенную петлей на щеколду хлева, и овцы и козы сами выходили и, весело позванивая колокольчиками, собирались вокруг Пастуха. В это же время Малый Раввин возвращался с речки, куда водил на водопой коров, и оба брата встречались на площади и здоровались, не спеша поднимая руку, приветливым жестом двух незнакомых людей.

— Добрый день.

— Добрый день дай нам бог.

Затем Малый Раввин уходил в хлев чистить ясли и убирать стойла, а Большой Раввин со своим стадом поднимался по дороге на холмы, и первые лучи зари обычно заставали его уже на склонах. Осенью и зимой первыми живыми существами, которых Большой Раввин видел внизу, в долине, среди угрюмых бугров, окаймлявших серебристую ленту речки, были дядюшка Крысолов и Нини. Пастух отчетливо различал издали их маленькие фигурки и по их позам угадывал, когда крыса ускользнула и когда попалась.

Сидя на плоском камне и закусывая, он со склона холма следил за их движениями с равнодушным и холодным вниманием.

Внизу, в долине, Крысолов с досадой отошел от норы.

— Ее там нет, убежала, — сказал он.

Обмелевшая от преждевременного зноя речушка лениво струилась меж зарослями осоки и шпажника, и по обе ее стороны белели под злым солнцем жаждущие влаги пары, резко отделявшиеся от обманчиво пышной зелени полос со всходами.

Мальчик крикнул собаке:

— Возьми ее, Фа!

Опустив морду к земле, собака обнюхивала тропинки в прибрежных зарослях и броды и, перебегая от одного берега к другому, громко шлепала по воде. Вдруг она остановилась — хвостик кверху, небольшая голова повернута вбок, глаза устремлены в одну точку, все туловище напряжено и неподвижно.

— Эй, бью! — сказал Крысолов, занося прут.

Собака с коротким лаем бросилась вслепую, круша, как молния, стебли красса и осоки, преграждавшие ей путь. Секунду-другую она бежала по прямой, но внезапно остановилась, повернула вспять, усердно принюхиваясь вокруг себя, и под конец горестно подняла голову и прерывисто задышала.

— Упустила, — сказал Нини.

— Стара уже, чутье потеряла, — сказал Крысолов.

Нини посмотрел на него с сомнением и, помолчав, сказал:

— Она щенная. Вот что с ней.

Дядюшка Крысолов не ответил. Собака одним прыжком выскочила на берег, изогнулась и, сделав что надо, быстро заскребла лапами, засыпая землей маленькое влажное пятно. Всякий раз, когда Фа мочилась в поле, она старалась не оставить следов. В землянке же достаточно было Нини указать ей рукой наружу, чтобы собака вышла и облегчилась. В щенячью свою пору она это делала, задирая лапу на всех углах, как кобели, но после первых родов Фа остепенилась, стала сознавать свой пол. Еще до этого Антолиано одним взмахом стамески обрубил ей хвост. Но как бы там ни было, обрубок Фа был хвостиком веселым и выразительным, как лица иных людей, которые, сколько бы ни валилось на них бед, всегда улыбаются. По обрубку Фа Нини узнавал, где есть крысы и где их нет, весела она или печальна, где притаилось гнездо удода или выпи и нет ли какой опасности.

— Это от кобеля Столетнего, — пояснил Нини после паузы, хотя дядюшка Крысолов его не спрашивал.

— От Герцога?

— Да. Симе по ночам его отвязывает.

Дядюшка Крысолов досадливо покачал головой. Лицо его окаймляла никогда не подстригавшаяся лохматая борода, грязный берет был надвинут на уши. Глаза его помутнели, и он угрюмо сказал:

— Совсем не стало крыс.

Начиналась весна, охотничья сумка с каждым разом была все более тощей, и трудов требовалось все больше. Никогда раньше так не бывало. В речушке всегда водилось полным-полно крыс — иной раз по пять-шесть штук в норе, — и в редкие дни дядюшка Крысолов приносил меньше трех десятков. Теперь же они с большим трудом едва добывали треть против прежнего. Сжимая беззубые десны, дядюшка Крысолов говорил: «Это тот крадет их у меня». Каждый вечер Дурьвино в кабачке подстрекал его: «Крысы принадлежат тебе, Крысолов, помни это хорошенько. Того негодяя никто к столу не звал». «Верно», — говорил Крысолов, и мышцы у него на шее и на руках напрягались так, что казалось, кожа вот-вот лопнет. А Дурьвино добавлял: «Он хочет отнять твой хлеб, не давай этому лодырю переходить тебе дорогу». И весь следующий день Крысолов только и делал, что переваривал эти слова, как ни старался Нини втолковать ему, что крысы — как хлеба, год уродит лучше, год хуже, и в скудной добыче винил хорьков и ласок. «Надо же им что-то есть, — говорил Нини, — кроликов-то нету». Иногда мальчику казалось, что на крыс, может быть, напала кроличья чумка, но, сколько ни присматривался, ни одной больной крысы не попадалось. Зато дохлых кроликов он находил множество на тропинках нагорья и на прогалинах в лесу — головка порыжела, веки вспухли, мордочка вся в волдырях. Заболев, кролик беззащитен и погибает от истощения: лишенный зрения и обоняния, он не находит корма.

Нини раскопал одну нору и подозвал Крысолова.

— Смотрите, — сказал он.

В гнезде из сухой травы шевелились два крошечных розовых тельца. Глазки крысят были еще закрыты, зато они разевали непомерно большие рты.

— Видите, всего два детеныша, — добавил мальчик. — Тут никто не виноват.

Обычно в помете бывало от пяти до восьми крысят. Внимательно оглядев их, Крысолов сказал:

— Родились этой ночью.

Нини прикрыл гнездо, стараясь не раздавить крысят.

— Год-то високосный, — заметил он и повторил: — Тут никто не виноват.

На следующее утро, выслеживая у речки крысу, Нини столкнулся с крысоловом из Торресильориго. Это был статный парень с быстрыми глазами и решительным лицом, в куртке коричневого сукна и в подбитых гвоздями, как у Браконьера, сапогах. Его собака неуверенно принюхивалась среди зарослей кресса. Парень улыбнулся мальчику и, присев на корточки и воткнув железный прут в землю, сказал:

— Что за чудеса, что в этом году нет крыс?

— Почем я знаю, — сказал мальчик.

— В прошлом году было навалом.

— А в этом нет. Ласки поедают, да и хорьки тоже.

— Хорьки тоже?

— Конечно. Кроликов наверху нет. Чумка всех погубила. А кормиться-то надо.

И, замолчав, постоял немного у речки, рассматривая крысолова. Фа тоже смотрела на чужака и время от времени рычала с плохо скрытой злобой. Нини поглядел на тощую сумку, висевшую у того на поясе.

— Ни одной не поймали?

Тот улыбнулся — сверкнули очень белые зубы, оттененные смуглотой лица.

— Даже не видал, — сказал он.

Мальчик уперся локтями в колени и обхватил ладонями щеки.

— Зачем ты это делаешь? — спросил он, помолчав.

— Что делаю?

— Охотишься на крыс.

— Для удовольствия, видишь ли. Мне крысы нравятся.

— Ты их продаешь?

Незнакомец от души рассмеялся.

— Вот еще выдумал. Поймаю сколько-то себе, чтобы поесть, и мне достаточно, — сказал он.

Тогда мальчик намекнул ему, что он мог бы охотиться в окрестностях Торресильориго. Парню это показалось очень смешно.

— А тут что — запрещается?

Мальчик промолчал. Парень уселся на берегу, свернул сигарету, закурил и разлегся на солнце. Полежал, часто моргая то ли от табачного дыма, то ли от ярких лучей, потом вдруг поднялся и сказал:

— Похоже, дождя не будет.

Начиная со святого Иоанна Лествичника, Пруден каждый вечер говорил в кабачке Дурьвино: «Если на святого Квинтиана не будет дождя, все помрем с голоду». Росалино, и Вирхилио, и Хосе Луис, и Хустито, и Гвадалупе, и все мужчины в деревне ничего не говорили, но каждое утро, проснувшись, подымали глаза к небу и, глядя на бесконечные голубые его просторы, бормотали проклятья и сквозь зубы ругались. И все же с первыми лучами солнца они выходили в поле полоть сорняки или скородить пары и, закончив работу, молча сидели в кабачке и ждали дождя; порою же, чтобы забыть о грозящей беде, говорили: «Давай, Вирхилин, поиграй немного, хоть музыка у нас будет». Так бывало и в сентябре, когда все терпеливо ждали дождя, чтобы начать пахоту. Люди в деревне старались держаться стойко перед ударами судьбы и справлять в течение года все положенные праздники и обряды. Но нагрянут проливные дожди, или ураган, или тля, или черные заморозки — и все идет кувырком. На Мартовское гулянье[7], которое в этом году совпало с днем святого Порфирия, деревня походила на кладбище. И все же парни по обычаю разбились на два хора, и каждый хор стремился заполучить Вирхилио Моранте, но вскоре, как зажгли костры, появилась сеньора Кло и сказала, что нынче роса, и что у Вирхилио насморк, и лучше ему посидеть дома. Без Вирхилио певцы никак не могли держать тон, и девушки, глядя из окон, смеялись над их нескладным пеньем. К тому же в кабачке не хватило на всех крыс — так, в который раз, исполнилось старое пророчество Столетнего: «Вина пей побольше, мясцо режь потоньше». И Хосе Луис грубо крикнул дядюшке Крысолову: «Никуда уже ты не годишься, пора тебе проситься в богадельню». И Крысолов ответил: «Не стало крыс, тот крадет их у меня».

Едва Нини вернулся, после того как выслеживал нутрию, Крысолов машинально спросил:

— Видал того?

Нини не ответил. Дядюшка Крысолов поднял глаза от котелка.

— Видал его? — повторил он.

Мальчик еще немного помедлил с ответом.

— Он ничего не умеет, — сказал он наконец. — И собака его тоже.

Крысолов схватил мальчика за вихры и заставил приподнять голову.

— Где он ходил, отвечай!

Нини скривился от боли.

— У Излучин, — сказал он. — Но он ничего не умеет. За весь день добыл одну крысу, чего уж тут.

Дядюшка Крысолов отпустил Нини, но пальцы его остались скрюченными, и он, переплетя их с пальцами другой руки, словно сжимая чье-то горло, сказал:

— Поймаю его, убью.

И запыхтел от напряжения.

На святого Андрея Зимнего собака ослепла на один глаз. Случилось это в тот день, когда Большой Раввин, Пастух, убил палкой полутораметровую гадюку, которая напала на козу Прудена, после того как ее загипнотизировала. Фа погубил азарт дядюшки Крысолова, то, что он гнал ее за дичью в тростники, осоку и овсяницу. Дядюшка Крысолов был неутомим: «Ищи, Фа!» — все повторял он. И собака послушно рыскала среди кресса и вьюнков.

Выйдя из чащи с поврежденным глазом, она тихонько скулила. Дядюшка Крысолов сказал: «Ни на что она уже не годится, стара». Но мальчик взял ее на руки и целую ночь прикладывал ей примочки из алоэ и перца. На другое утро промыл ей глаз сливовым соком, но все было напрасно: собака так и осталась кривой, со странным выражением морды — не то озорным, не то хитроватым.

На святого Иоанна У Врат Латинских собака ощенилась: родила шесть щенков пестрых и одного коричневого. Нини спустился в деревню к Столетнему сообщить радостную весть.

— Теперь мы с тобой родичи, так ведь? — сказал старик.

— Родичи, сеньор Руфо?

— А как же. Ведь щенки-то от моего Герцога и твоей суки.

— Верно.

— Вот оно и выходит.

Мальчик теперь никак не мог привыкнуть к одиночеству. Ему не хватало собаки, постоянной его спутницы. Всякий раз, как он выходил из землянки, Фа провожала его взглядом, колеблясь, идти ли с ним или остаться со своими детенышами. Однажды под вечер, возвратясь домой, Нини застал собаку жалобно воющей. Под ее брюхом, между сосцами, копошился в одиночестве коричневый щенок. Крысолов сказал с хитрой усмешкой:

— Этот хорошо видит.

Нини молча посмотрел на него. Дядюшка Крысолов добавил:

— Глаза у него зоркие.

Мальчик замялся.

— А другие? — проговорил он наконец.

— Другие?

— Куда вы их девали?

Дядюшка Крысолов скорчил гримасу, глуповатую и лукавую.

— Куда? Да туда.

Собака продолжала скулить, Нини взял щенка на руки и вышел из землянки. Фа шла впереди, принюхиваясь к тропинке; вот она пересекла дорогу, вышла по меже на луг, задрала морду кверху, понюхала воздух и решительно направилась прямо к реке. У зарослей она опустила голову, поползла как побитая, прижавшись к земле. Тогда-то Нини заметил среди шпажника первого щенка. Одного за другим отыскал он шесть трупиков и тут же на лугу вырыл глубокую яму и их схоронил. Закончив работу, он воткнул в земляной холмик крест из палок, и Фа свернулась клубком у его ног, умиротворенно и благодарно глядя на него единственным своим глазом.

11

Аисты прилетали всегда в разное время, что не мешало Нини каждый год предсказывать их появление за несколько дней. Сыздавна в долине бытовало поверье, что аист — вестник весны, хотя в действительности на святого Власия, день, когда обычно прилетали аисты, суровая зима Месеты едва доходила до середины. Столетний говаривал: «В Кастилье так от века — девять месяцев зимы, три — пекла». И редкий выпадал год, когда бы он ошибся.

Нпни, малыш, знал, что аисты, которые свили гнездо на колокольне, прилетают те же, а не их птенцы, потому что однажды он их окольцевал, и на следующий год они, не изменяя своей привычке, возвратились — с верхушки колокольни их кольца засверкали на солнце, словно чистое золото. Прежде Нини каждую весну в праздник Паскильи поднимался на колокольню и, стоя под спицами колеса с гнездом, наблюдал зачарованным взором преображение земли. В эту пору деревня будто воскресала из небытия и, напрягая слабеющие силы, приобретала обманчиво цветущий вид. Пшеница стелилась зеленым ковром, который уходил в бесконечность, окаймленный грядою холмов, чьи мертвенные хребты оживляли зеленые лужайки тимьяна и дрока, нежная лазурь лаванды и глубокий фиолетовый тон сальвии. Однако холмы глядели по-прежнему угрюмо — радужные переливы кристаллического гипса и унылая покорность овец Большого Раввина, которые тупо выщипывали в расщелинах и между камней скудную травку, лишь усугубляли безотрадное впечатление.

У подножья колокольни лежала деревня, границами ей служили речка, проселочная дорога, скирд и хлева дона Антеро, Богача. Речушка зеркально блестела, и в ней, струясь, отражались три тощих прибрежных тополя с молодой зеленью на торчащих сучках. По другую сторону речки мальчик видел свою землянку, казавшуюся издали крохотной норкой кузнечика, а за поворотом холма — разрушенные землянки своих дедушки и бабушки, Саграрио, Цыганки, и Мамеса, Немого. За ними высился общественный дубовый лес, над которым, выслеживая добычу, постоянно кружили орлы да ястребы. Все в целом навевало мысль о чудесном воскресении из мертвых, и ко дню обращения святого Августина заросли у речушки становились буйной чащобой, на межах расцветали маки и маргаритки, фиалки и колокольчики заполняли сырые канавы, и кузнечики с раздражающим упрямством дробили безмолвие долины.

В этот год, однако, холодная погода держалась еще на святую Марию Клеопову, хотя по календарю весна должна была наступить две недели назад. По небу быстро неслись высокие сероватые облачка, но северный ветер не стихал, и надежда на дождь угасала. Ближе к речушке, на крошечных участках, куда достигала влага, кое-кто посеял огородный цикорий, белую свеклу, артишоки и мелкий горох. На участках повыше скосили хлеба на зеленый корм и стали готовиться к посеву скороспелой пшеницы. Кобылы уже были покрыты, люди делали сыры из козьего и овечьего молока, чтобы повезти на рынок в Торресильориго. В недавно выставленных ульях надо было добавить рамы, чтобы роение не началось преждевременно, и Нини не было покоя — все наперебой звали его на помощь.

— Нини, сынок, я, знаешь, хочу завести новые рои. Пшеницы не соберу, так хоть мед будет.

— Нини, правда, что если не уничтожить маточники, так рой улетит? И как, черт побери, узнать, какие ячейки — маточники?

И Ниии с обычной своей услужливостью помогал и тому и другому.

На святого Ламберта облака рассеялись, небо стало выше, и над заколосившимися полями начали реять белесые клубы. Вечером в кабачке Пруден забил тревогу.

— Вредители появились! — сказал он. — Купорос тут не поможет.

Ответом ему было молчание. Уже недели две тишину в деревне нарушало лишь зловещее щелканье аиста на верхушке колокольни да унылое блеянье ягнят за оградами дворов. Мужчины и женщины бродили по грязным улочкам, волоча ноги в пыли, угрюмо глядя перед собой, будто в ожидании беды. Слишком хорошо знали они, что такое вредители, чтобы не впасть в отчаяние. В голодный год «петушиный глаз» подчистую сожрал посевы, а два года спустя «циклониум» не оставил ни колоска. Произнося слово «циклониум», деревенские жители машинально переплетали пальцы, как делал дон Сиро, возглашая с церковной кафедры латинские речения. Более благочестивым казалось, что это кощунство — называть такого жестокого и губительного паразита «циклониум». Но подходящее у него было имя или нет, «циклониум» часто ополчался на них и каждый год грозил бедой в апреле. Дядюшка Руфо говаривал: «Кабы не апрели, всегда б мы досыта ели». И в глубине души крестьяне испытывали глухую ненависть к этому изменчивому и капризному месяцу.

На святого Фиделя Из Зигмаринги, так как засуха все продолжалась, донья Ресу предложила начать шествия со статуей святого, чтобы вымолить у всевышнего дождь, хотя дон Сиро, священник из Торресильориго, по молодости и смирению, по робкой своей нерешительности казался крестьянам неподходящим для такого важного дела. Про дона Сиро рассказывали, будто он, когда Яйо, кузнец из Торресильориго, избил свою мать до смерти и, похоронив ее под кучей навоза, явился к священнику покаяться в грехе, тот дал ему отпущение и только сказал кротко: «Прочти, сын мой, трижды «Аве, Мария» от всего сердца и больше так не делай».

Из-за всего этого народ постоянно вздыхал по доне Сóсимо, Большом Попе. Дон Сосимо, прежний приходский священник, имел росту два с половиной метра и весил 125 кило. Человек он был веселый, жизнерадостный, и туша его непрестанно увеличивалась в объеме. Марсела, мать Нини, пугала сына: «Если не замолчишь, — говорила она, — понесу тебя к Большому Попу, услышишь, как он храпит». И Нини умолкал, потому что огромный этот человек, весь в черном, да еще с громовым голосом, нагонял на него страх. А во время молебствий Большой Поп, казалось, не просил, но требовал. «Боже, ниспошли нам спасительный дождь и пролей на жаждущую землю потоки небесные», — говорил он так, словно в дружеской беседе обращался к равному. От зычного его голоса, казалось, даже холмы содрогались и смягчались. А дон Сиро, тот преклонял колени в пыли перед Каменным Крестом и, потупив голову и разводя хилыми руками, говорил: «Укроти, господи, гнев твой, воззри на дары, нами принесенные, и ниспошли нам помощь насущную, дождь обильный». И голос у него был слабенький, как его руки, и жителям деревни не верилось, что такая вялая просьба будет уважена небесами. То же бывало и с проповедью. Дон Сосимо, Большой Поп, взойдя на кафедру, всякий раз напоминал деревенским об их разврате и о пламени адовом. Голос у него был прямо-таки замогильный, и, когда он, бывало, закончит последнюю фразу, мужчины и женщины выходили из церкви все в поту, словно несколько дней подвергались мукам ада вместе с нечестивцами. А дон Сиро, тот говорил ласково, с задумчивой, теплой нежностью о боге кротком и милосердном, о справедливости общественной, и о справедливости распределительной, и о справедливости уравнительной, но народ почти ничего тут не понимал, и если проповеди его выслушивали, так лишь потому, что дон Антеро, Богач, да Мамель, старший сын дона Антеро, когда бывали летом в церкви, то, выходя из нее, возмущались священниками, которые занимаются политикой и суют свой нос куда не следует.

И все же на молебствия приходили все как один. Еще до рассвета, только белый петух Антолиано провозгласит с ограды двора хриплое свое «кукареку», составлялись две темные, нестройные вереницы, которые медленно брели окрест деревни, повторяя все неровности почвы. Женщины и мужчины читали молитвы Зари[8] и на каждом таинстве делали остановку, тогда с холмов до них доносился нежный перезвон стада, которое пас Большой Раввин. И словно то был сигнал начинать, процессия затягивала фальшиво и сокрушенно «Прости, господь мой». Так шли до Каменного Креста на бугре, и там дон Сиро смиренно простирался ниц и говорил: «Укроти, господи, гнев твой, воззри на дары, нами принесенные, и ниспошли нам помощь насущную, дождь обильный». И так день за днем.

На святого Целестина и святого Анастасия молебствия закончились. Небо по-прежнему было ясным, синева его день ото дня становилась все ярче. И все же на заходе солнца Нини приметил, что дым, выходивший из трубы над их землянкой, шел книзу, стелился по склону холма, будто змея. Недолго думая, мальчик повернулся и ринулся бегом вниз, раскинув руки, как бы паря. Взбежав на мостик через речку, он увидел невдалеке Прудена, согнувшегося над грядкой.

— Пруден! — закричал Нини возбужденно и показал пальцем на трубу посреди холма: — Дым низко, дождь близко. Завтра будет дождь.

Пруден приподнял потное лицо и глянул на мальчика, будто на привидение, — сперва ошалело, но тут же воткнул мотыгу в землю и, не молвив ни слова, кинулся, как сумасшедший, бежать по улицам деревни, размахивая руками и крича во все горло:

— Будет дождь! Нини сказал! Будет дождь!

И мужчины прерывали работу и сердечно улыбались, и женщины выглядывали в окна и бормотали: «Да будут его уста устами ангельскими», и собаки, и дети, заразясь общим волнением, весело бежали за Пруденом — все вокруг кричали что есть силы: «Будет дождь! Завтра будет дождь! Нини сказал!»

В этот вечер вино в кабачке лилось рекой. Мужчины ликовали, даже Мамес, Немой, пытался выразить свою радость, делая нелепые жесты и ударяя себя пальцами по губам. Но окружающим было не до него, им некогда было разбирать его знаки, и Мамес жестикулировал все отчаянней, пока Антолиано не сказал ему: «Эй, Немой, не кричи так громко, я не глухой». Тут все, даже сам Мамес, закатились от хохота, но вот Вирхилин запел «Дочь Хуана Симона», и все умолкли, потому что Вирхилин пел с большим чувством, только Пруден, подтолкнув локтем Хосе Луиса, прошептал: «Вот это да, сегодня он поет, как ангел».

На другой день, на Обретение Святого Креста, сизая, мрачная туча села на Приют Дональсио и медленно поползла к юго-востоку.

Нини, как только встал, принялся наблюдать за ней. Наконец, обернувшись к Крысолову, сказал:

— Вот он, дождь.

И вместе с дождем яростно подул ветер — всю ночь он зловеще завывал среди холмов. Рев урагана тревожил душу мальчика. Чудилось ему, что с маленького деревенского кладбища мертвецы во главе с бабушкой Илуминадой и дедушкой Романом, вместе со всеми зайцами, и лисицами, и барсуками, и птицами, убитыми Матиасом Селемином, Браконьером, движутся полчищем на деревню, чтобы потребовать возмездия. Ветер на сей раз ограничился тем, что распластал большую тучу над долиной и после того стих. Туча была плотная, свинцово-серая, как брюхо крота, три дня и три ночи проливала она дождь на долину. И деревенские жители, сидя на порогах домов, так чтобы их мочил дождь, с ликованием потирали мозолистые руки, глядели, щурясь, на небо и приговаривали:

— Вот он, дождичек-то наш. В этом году не подвел.

На четвертый день, поутру, Нини проснулся от тишины. Он выглянул из землянки и увидел, что туча ушла и что сквозь последние ее белые космы пробился робкий луч и заиграл яркой радугой над Приютом Дональсио и Пестрым Холмом. До мальчика донесся сладкий аромат напоенной дождем земли, и, заслышав внизу, среди ив, песню соловья, Нини сразу понял: пришла весна.

12

Со святого Григория Назианзина в долине трещали кузнечики, хоть уши затыкай. То был многоголосый и неумолчный вопль — поля, тонкую ленту речки, убогие лачуги из глины и соломы, угрюмые холмы на горизонте как бы пронизывала его тревожная дрожь, которая в сумерках нарастала волнами, как прибой, а к середине дня и к середине ночи затихала. Можно было подумать, что трескотня кузнечиков имеет объем и плотность; она проникала в щели, создавая пронзительный аккомпанемент всем работам, однако деревенские мужчины и женщины не обращали на нее внимания: привычная, как воздух или хлеб, она незаметно для них самих поддерживала их жизненный ритм. Только Колумба, жена Хустито, то и дело подходила к мужу, судорожно сжав руки на груди, и всхлипывала:

— Ох, эти кузнечики, Хусто. Я из-за них задыхаюсь.

Нашествие кузнечиков знаменовало для деревни начало долгого ожидания. Прополотые и скороженные поля зеленели вдали, как верное обещание, и мужчины подолгу смотрели на небо — ведь с неба нисходят дождь и засуха, заморозки и вредители; и, наконец, только небо могло теперь принести созревание колосьев и богатую жатву.

С нашествием кузнечиков Колумба, жена Хустито, обычно призывала Нини, чтобы отделить курицу и приставить к цыплятам каплуна. За услугу она, как правило, не платила — по мнению Колумбы, деньги в кармане только портят ребенка — и ограничивалась тем, что давала Нини плитку шоколада и ломоть хлеба да немного беседовала с ним под кленом у колодца; когда мальчик уходил, ее охватывало беспокойство, словно зуд какой-то расползался по всему телу. Такое бывало с нею, правда, всякий раз при встрече с кем-либо из деревенских — по этой причине Колумба в конце концов перестала поддерживать с ними отношения. А дело было в том, что Колумба тосковала по своему детству, проведенному на городской окраине, и не могла примириться с деревенской тишиной, с деревенской пылью, с деревенской грязью, с деревенским убогим бытом. Колумбе непременно требовались водопровод, асфальтированные улицы, кино и какая ни на есть танцулька, чтобы убить время. Хустито, своему мужу, она уши прожужжала.

— Хусто, — говорила она, — когда я утром встаю и вижу эту пустыню, мне хочется отсюда бежать.

Хустито сердился:

— А куда же мы поедем и где нам будет лучше?

У Колумбы глаза белели от злости.

— В ад! Куда угодно! Вот Кинсиано же уехал.

— Хорош пример! Кинсиано работает батраком в Бильбао и подыхает с голоду.

— Лучше с голоду сдохнуть в Бильбао, чем от сытости в этой пустыне, уверяю тебя.

Для Колумбы деревня была пустыней, и прилет удодов, ласточек и стрижей нисколько не влиял на ее образ мыслей. Равно как появление перепелов, длиннохвосток, пчелоядов или лесных голубей, летевших плотными стаями на высоте двух тысяч метров. Равно как неистовое щелканье козодоев, однообразный и пронзительный стрекот кузнечиков в полях или отрывистый лай совы-белянки.

К Нини у Колумбы не было симпатии. Он казался ей еще одним порождением этой убогой земли, и, встречаясь с ним, она смотрела на мальчика с презрением и недоверием. Вот почему Колумба обращалась к Нини за помощью лишь в крайних случаях — например, когда надо было вырезать соты, или холостить кабана, или отделить курицу и приставить к выводку каплуна. Одиночество свое и беспомощность она, естественно, вымещала на Хустито.

— Ну а Лонхинос, скажи? Разве Лонхинос не уехал? А был ли в этих краях человек бедней его?

— Тут другое дело. Лонхинос уехал в Леон со своей сестрой. На готовенькое.

— Ну и что, все же уехал. У всех есть причина уехать, только не у нас.

Все же, когда Фито Солорсано, Начальник, заводил с Хустито, Алькальдом, речь о землянках, тому чудился некий проблеск на горизонте.

— Если б Начальник помог… — говорил Хустито. — Но сперва я должен покончить с землянками.

Колумба его подзадоривала:

— Уж я-то не стала бы церемониться.

— Ты, ты… ты все бы сделала языком. Ну, как бы ты поступила, скажи?

— Подложила бы заряд и взорвала. Ох, и побежал бы оттуда твой Крысолов, как миленький.

— А если не побежит?

— Тоже ничего не потеряешь, ведь так?

Но Хустито, Алькальд, за два дня перед тем повстречался на Площади с сеньорой Кло, что у Пруда, и она, отозвав его в сторону, сказала:

— Слушай, Хустито, это правда, что вы хотите выселить Крысолова из его землянки? Кому он там мешает?

— Видите ли, сеньора Кло, землянка может обвалиться, и тогда у нас в деревне произойдет несчастный случай.

— Подремонтируйте ее, — сказала она, — это же нетрудно.

Бородавка на лбу у Хустито, Алькальда, заметно побагровела.

— На самом деле, сеньора Кло, суть-то не в этом. На самом деле это из-за туристов. Приезжают, понимаете ли, туристы, потом уезжают и всем трезвонят, что мы, испанцы, живем в землянках. Что вы на это скажете?

— Туристы, туристы… Да пусть болтают что хотят! Сами-то разгуливают здесь с голыми ляжками, и никто им ни слова.

Будто этого еще мало, Хосе Луис, Альгвасил, однажды растолковал Хустито, что землянку Крысолова взорвать силой невозможно. После длительного совещания с судьей в Торресильориго Хосе Луис пришел к выводу, что Крысолов, не заплатив ни одной песеты, — хозяин своей землянки.

— Хозяин? — с недоумением переспросил Хустито. — А нельзя ли узнать, кому он за нее заплатил хоть два реала?

Хосе Луис самодовольно осклабился.

— Деньги! — сказал он. — Для закона дело не только в деньгах. Не будем его нарушать, Хусто. Давность тоже имеет значение.

— Давность?

— Конечно. Вот послушай: у тебя есть какая-то вещь, и в один прекрасный день, только потому, что прошло время, ты становишься ее владельцем. Уж это точно, поверь.

Хустито нахмурил брови, и бородавка его запульсировала, как живая.

— Хоть бы я и украл ее?

— Хоть бы и украл.

— Тогда нас перехитрили, — с отчаянием сказал Хустито.

Когда началась эта история с землянкой, Колумба стала смотреть на Нини косо, как на своего самого заклятого врага. А Нини, малыш, будто не замечал ее отношения, и ему в голову не приходило, что настанет день, когда он отважится на такую опасную проделку — выльет в колодец Хустито бидон газолина. Но все идет своим чередом, и когда, на святого Бернардина Сиенского, Колумба, как каждый год, позвала Нини, чтобы отсадить курицу, мальчик, ни о чем не подозревая, пришел, выщипал у каплуна перья на грудке, натер ее пучком крапивы, затем посадил каплуна в ящик на копошившихся цыплят, чтобы он успокоился. Наседка между тем смотрела, как дура, на все происходящее из-за решеток клетки, словно все это ее нисколько не касается. Но вот мальчик закончил, и Колумба, вместо того чтобы, как обычно, дать ему хлеба и шоколада, уставилась на него с таким же дурацким выражением, как у курицы. Колумба иногда говорила, что у Нини лицо всегда холодное, даже в пору от Пречистой до Пречистой[9], когда жара сильней всего. Дурьвино объяснял, что так бывает у всех, кто много думает, — пока мозги работают, голова снаружи, мол, охлаждается и лицо становится холодным, ведь калорий в теле определенное количество, и если их тратишь в одном месте, значит забираешь из другого. Большой Раввин, коль разговор шел при нем, поддерживал кабатчика и вспоминал, что, когда дон Эустасио де ла Пьедра — а он был человек ученый — щупал позвонки его отца, лицо у дона Эустасио тоже было холодным. Но теперь, под невозмутимым взглядом Колумбы, Нини только смог проговорить:

— Что ж, все готово.

Тогда она, будто проснувшись, положила мальчику руку на плечо и сказала:

— Нини, можно спросить, почему вы не уходите из землянки?

— Нет, — угрюмо сказал мальчик.

— Вы не уйдете или нельзя спросить?

— И то и другое.

— И то и другое, и то и другое! — Колумба стала трясти его, и сердитый ее голос все повышался. — Когда-нибудь кости твои сгниют от ревматизма из-за того, что вы живете под землей, и тогда ты ни рта не сможешь раскрыть, ни ногой пошевельнуть.

Нини смотрел невозмутимо.

— А как живут кролики? — сказал он.

Тут Колумба вышла из себя и влепила мальчику с размаху две знатные пощечины. И, будто это ее обидели, прикрыла щеки ладонями и зарыдала, громко всхлипывая.

В ту же ночь Нини стащил из сарая Богача бидон газолина и вылил его в колодец Хустито. Утром Колумба, как обычно, выпила натощак стакан воды и, сделав последний глоток, прищелкнула языком.

— Вода имеет какой-то привкус, — сказала она.

— Господь с тобой, — кротко сказал Хустито.

— Говорю тебе, она имеет какой-то привкус, — настаивала Колумба.

Хустито нагнулся к ведру, понюхал, и у него заметно задрожали пальцы.

— Знаешь, ты права! Вода пахнет газолином.

Он зажег спичку, жидкость в ведре ярко запылала, и Хустито начал бить себя в грудь кулаком и хохотать во все горло. В сильном возбуждении он схватил велосипед и, делая страшные гримасы, сказал Колумбе:

— Об этом молчок, слышишь? Тут в земле нефть. Еду сообщить Начальнику. Это поважней, чем землянки. Но пока не приедет Начальник, никому ни слова, слышишь?

Под вечер явился в маленькой машине Начальник. Солнце еще не зашло, но уже слышались пронзительные крики выпей на холме Мерино, а с земли подымался оглушающий стрекот кузнечиков.

Дрожащими руками Хустито проделал опыт, и Начальник, глядя, как пылает вода в ведре, ощутил, что по спине у него пробежал мороз и вместе с тем, как это ни странно, с лысины потек ручьями пот.

— Добро, добро… — сказал он наконец, подмигнув с видом сообщника. — Надо, чтобы техник посмотрел. Возможно, это находка. Даже я не могу предвидеть все последствия. Завтра приеду опять. А пока — молчание.

Уже в сумерках перед домом Хустито собралась вся деревня. Росалино, Уполномоченный, взял слово и сказал, что они, мол, слыхали, что приезжал инкогнито Сеньор Губернатор, и что Антолиано и Малый Раввин видели машину, и что, наверно, случилось в деревне что-то важное, и что Хустито как Алькальд обязав их уведомить, в чем дело.

После его речи на деревню с холмов, подобно удушливому аромату, хлынула страстная трескотня кузнечиков, заполнила собою все, и Хусто, Алькальд, минутку поколебавшись, сказал:

— Ничего не случилось, ровно ничего, уверяю вас.

Но сеньора Либрада, мать Сабины, жены Прудена, провизжала пронзительным своим голосом:

— Брось, Хусто, не заставляй себя просить.

И Доминика, жена Антолиано, сказала:

— Это очень некрасиво, Хусто.

И Хусто обернулся к ней.

— Что некрасиво, Доминика?

И Доминика сказала:

— Заставлять себя упрашивать.

Тогда Хусто примиряющим жестом поднял обе ладони и сказал: «Ладно уж». И с нарочитой медлительностью подошел к колодцу, набрал в медное ведерко воду и поджег ее. Языки пламени, извиваясь, поднялись к темному небу, и Хустито, из самых глубин груди исходящим, зычным голосом Алькальда, сказал:

— Друзья! От Приюта Дональсио до Сиськи Торресильориго — у нас тут под землей море нефти. Так сказал Начальник. Завтра мы станем богачами. А пока я прошу от вас одного — спокойствия и молчания.

Слова его были встречены воплями восторга. Мужчины и женщины обнимались, взлетали в воздух засаленные береты, а Пруден скинул с себя потертую грубошерстную куртку и прыгал на ней, будто помешанный. Временами он соскакивал с нее и говорил: «Топчи, Доминика. Там внизу богатство. Надо его прикрыть». А Мамес, Немой, пуская слюни, обернулся к Алькальду, как бы готовясь произнести речь, но сказал только: «Хе», из уголка его рта потекла желтоватая пена. И он повторил: «Хе». Тогда Сабина, будто рехнувшись, закричала: «Немой заговорил! Немой заговорил!» И сеньора Либрада, черная и сморщенная, как засохшая виноградина, сказала: «Чудо. Немой заговорил». И Вирхилио, взобравшись на плечи Дурьвино, завопил: «Фрутос! Ракеты!» Фрутос, Присяжный, в один миг сбегал в Аюнтамиенто, и сумрачное небо сверкающими линиями прорезали ракеты, лопаясь вверху короткими вспышками. Сеньора Кло, продираясь через толпу, устремилась к Сабине, но, заметив Вирхилина на плечах у Дурьвино, закричала: «Сойди, Вирхилио! Упадешь». Потом спросила у Сабины: «Сабина, это правда, что Немой заговорил?» И Сабина сказала: «Он сказал «Олé»[10], все слыхали». Донья Ресу позади нее перекрестилась. Только Гвадалупе и его ребята были как-то в стороне от всей этой сумятицы, стояли кружком, потупя головы. Наконец, Старшой локтями проложил себе дорогу и подошел к Хустито.

— А мы, Хусто? — мрачно сказал он. — Мы-то что получим от всего этого?

Алькальд был счастлив. Он сказал:

— Вам дадим долю, ясное дело. Нефти здесь хватит на всех. Привезете ваших жен и детишек и будете жить с нами.

В эту ночь никто в деревне не спал, и наутро, едва прибыл в большой машине сеньор Губернатор и с ним двое мужчин со строгими, таинственными лицами, как возбужденная и полусонная толпа обступила их кругом. Но когда Хустито зажег спичку и поднес ее к ведерку и спичка погасла, в толпе раздался ропот разочарования. Хустито побледнел, но еще три раза повторил опыт с тем же результатом, и наконец сеньор Губернатор велел ему взять ведерко и зайти в дом вместе с двумя мужчинами строгого и таинственного вида. Когда они вышли, народ выжидающе окружил их, и сеньор Губернатор с помощью Хустито, который подталкивал его под зад, неуклюже влез на закраину колодца и сказал напыщенным тоном:

— Крестьяне, вы стали жертвой жестокой шутки. Нефти здесь нет. Но не падайте духом. Нефть в копытах ваших мулов и в лемехах ваших плугов. Трудитесь по-прежнему, и трудом своим вы повысите ваш жизненный уровень и будете способствовать величию Испании. Да здравствует деревня!

Никто не аплодировал. Сойдя с закраины колодца, сеньор Губернатор провел белоснежным платочком по блестящей лысине, дружески толкнул Хустито в бок и пробормотал: «Весьма сожалею». Затем повторил уже громко: «Поверьте, весьма сожалею». И, обращаясь к тем двоим со строгими и таинственными лицами, сказал, указывая на автомобиль: «Прошу садиться». Шофер в униформе открыл дверцу, и большой автомобиль скрылся на дороге за тучей пыли.

13

Выйдя из пределов тени, дядюшка Крысолов прижмурил глаза, ослепленный блеском восходящего солнца. Как поглядеть на него из землянки, он против света казался более коренастым и плотным, чем был на самом деле, а неподвижность его да натянутый на уши берет делали его похожим на статую. Руки висели вдоль туловища, и кисти, на которых пальцы все были одной длины, будто ножом обрублены, свободно доставали до колен. Через секунду-другую Крысолов открыл глаза и поглядел на просторные поля, расцвеченные маками. Кузнечики в эту пору трещали с удвоенной энергией, и стрекот их вселял бодрость, чувствовались в нем свежие силы. Крысолов не спеша поднял глаза на далекие серые холмы, напоминавшие корабли с голыми, повернутыми к солнцу килями, и, наконец, скользнув взглядом вниз, по плешивым склонам, остановился на соединявшем землянку с деревней дощатом мостике.

— Надо спуститься, — сказал он с еле слышным ворчаньем.

Нини в сопровождении собак подошел и стал рядом. Глаза у мальчика были еще сонные, но большой палец правой ноги машинально уже гладил одноглазую собаку против шерсти, и Фа покорно стояла, не шевелясь, меж тем как Лой, щенок, бурно прыгал вокруг нее.

— Будет хуже, — сказал мальчик. — Потревожим выводки и ничего не успеем.

Мужчина прочистил по очереди обе ноздри и утер нос тыльной стороной ладони.

— Есть-то надо, — сказал он.

С той поры, как крыс стало меньше, дядюшка Крысолов совсем замолчал. Под засаленным, нахлобученным на уши беретом обрисовывались очертания его черепа, и мальчик не раз спрашивал себя, что кроется там внутри. В прошлые годы с пирушки на святую Елену и святого Касто Крысолов успевал к весне накопить деньжат, чтобы хватило на все лето, но последний сезон был неудачным, и теперь, когда настало время запрета охоты, перед ними черным призраком маячил голод.

Мальчик повторил:

— Со святого Вита можно раков ловить. Может, там будет удача.

Дядюшка Крысолов глубоко вздохнул и ничего не ответил. Он снова поднял глаза и уставился на голые серые холмы на горизонте. Нини добавил:

— Ближе к лету будем ходить в лес, драть кору с дубов; Марселино, кожевник, хорошо платит. Лучше подождать.

Крысолов молчал. Он тихонько свистнул, и на свист подбежал Лой, щенок. Тогда Крысолов, присев на корточки, с улыбкой сказал: «Этот видит хорошо» — и начал его ласкать, а Лой с деланной злобой рычал и притворялся, будто кусает грубые его руки. Дни вынужденного безделья тянулись долго, и Крысолов обычно заполнял их тем, что прибирал землянку, или школил щенка, или на закате вел немногословную беседу, сидя на скамье у мастерской Антолиано или в кабачке Дурьвино. В иные вечера, прежде чем разойтись, мужчины отправлялись поглядеть, как доит коров Малый Раввин. Они говорили ему: «Сегодня, Малый, без разговоров». И когда Малый Раввин заканчивал дойку, говорили друг другу: «Видишь, молока меньше». А на следующий день говорили: «Потолкуй с коровой, Малый, во время дойки». И тогда Малый Раввин начинал тихий, ласковый монолог и надаивал на ведро больше, и они переглядывались и, одобрительно кивая, говорили: «Ну, что скажешь? Вот ловко-то». А бывало, когда они лениво покуривали в хлеву или на скамье у мастерской Антолиано, речь заходила о крысолове из Торресильориго, и Антолиано говорил: «Задай ему взбучку, Крысолов. Для чего у тебя руки?» И дядюшка Крысолов, слегка вздрогнув, бормотал: «Погоди, дай мне только его увидеть». И Росалино говорил: «Пусть бы мне попробовали устроить такую пакость!» А когда компания собиралась в кабачке, Дурьвино подходил к дядюшке Крысолову и говорил:

— Ежели бедняк заберется в дом к богачу, он — вор, так ведь, Крысолов?

— Вор, — соглашался Крысолов.

— А ежели богач заберется в дом к бедняку, кто он?

— Кто он? — тупо повторял дядюшка Крысолов.

— Крыса.

Крысолов упрямо мотал головой.

— Нет, — говорил он наконец. — Крысы, они хорошие.

Дурьвино гнул свое:

— А я вот что говорю — разве крадут только деньги?

Глаза дядюшки Крысолова все больше мутнели.

— Верно, — говорил он.

На святую Елену и святого Касто крыс, можно сказать, никто и не попробовал, и праздник конца охоты прошел скучно и уныло. Крысолов вытащил из сумки одну за другой пять крыс.

— Больше нету, — сказал он.

Пруден угрюмо хохотнул.

— Ради такой добычи, — сказал он, — и сумку не стоило таскать.

Крысолов обвел всех мрачным взглядом и повторил:

— Крыс совсем нет. Тот крадет их у меня.

Дурьвино, подступив к нему, с гневом сказал:

— И ты еще скажи спасибо, через год для тебя и одной не останется, попомни это.

Дядюшка Крысолов скрючил пальцы с таким напряжением, что мускулы на руках вздулись, и охрипшим внезапно голосом сказал:

— Поймаю его, убью.

В таких случаях Нини старался его успокоить:

— Не будет крыс, будут раки, не тревожьтесь.

Крысолов не отвечал и, когда вечерело, поднимался в землянку, зажигал масляную лампочку и молча усаживался у входа. Внизу, в полях, надрывались кузнечики, у лампы описывали круги комары и ночные бабочки. Временами что-то вихрем проносилось над головой, треща, как сухой хворост. Мальчик поднимал глаза, собаки ворчали.

— Это козодой, — говорил Нини, как бы объясняя.

Но Крысолов его не слышал. Каждое утро Нини уходил промышлять, стараясь помочь беде. Выйдя из землянки на заре, он весь день ловил ящериц, рвал ромашку или срезал одуванчики для кроликов. Иногда даже забирался на вершины самых пустынных холмов собирать дикий миндаль. Но от всего этого было мало толку. Ящериц — хоть мясо у них нежное и вкусное — не хватало, чтобы наесться; ромашку дон Кристино, аптекарь из Торресильориго, покупал по три песеты кило, а что до одуванчиков, их брали сеньора Кло, Пруден и Антолиано по реалу за охапку, только чтобы поддержать Нини. Мальчик пытался расширить круг клиентов, но народ в деревне не любил раскошеливаться.

— По реалу за охапку? Да ты что, малыш, ведь одуванчиков полным-полно во всех канавах!

Как-то под вечер, накануне святого Реститута, Нини снова встретил у речки парня из Торресильориго. Мальчик хотел было уйти, но тот с улыбкой приблизился, похлопывая себя по ладони железным прутом. Фа среди осоки обнюхивала его собаку. Парень сказал:

— Как тебя звать, мальчуган?

— Нини.

— Просто Нини?

— Нини. А тебя?

— Луис.

— Луис? Вот странное имя.

— По-твоему, Луис — странное имя?

— У нас в деревне никого так не зовут.

Парень расхохотался, и на смуглом его лице засверкали белоснежные зубы.

— А не думаешь ли ты, что это у вас в деревне народ странный?

Нини пожал плечами и присел на берегу. Парень подошел поближе к речушке, где в зарослях шныряла его собака, и бросил привычное:

— Ищи, ищи!

Потом вернулся к мальчику и, сев рядом, достал кисет и книжечку и свернул сигарету. Поднеся к ней зажигалку, он посмотрел на Нини, и зрачки его на солнце сузились, как у кошки.

— Лучше бы тебе не охотиться теперь, — сказал Нинн.

— Вот как?

— Уничтожишь выводки, и крыс вовсе не станет.

Парень поставил прут стоймя на указательном пальце и, секунду-другую сохраняя равновесие, подержал его. Потом резко отдернул руку и поймал прут в воздухе, как ловят муху.

— А хоть бы и так, — со смехом сказал он, — кто их будет оплакивать?

Солнце садилось за грядой холмов, оглушительно стрекотали кузнечики. Из камышей, откуда-то очень близко, доносился через равные промежутки времени любовный призыв перепела.

— Ты не любишь охотиться? — спросил Нини.

— Да, видишь ли, для меня это просто способ провести время. А еще я люблю погулять в поле с девчонкой.

После заката Нини возвращался из своих походов и заставал Крысолова на скамье у мастерской Антолиано, или в хлевах Богача, или в кабачке Дурьвино. Где бы тот ни находился, сидел он всегда в одной позе, молча глядел перед собой бегающими зрачками, положив руки на колени, как бы готовясь кого-то схватить. Если компания собиралась в хлеву, Крысолов наблюдал за Малым Раввином, облокотясь на ясли, и, когда доение заканчивалось, одобрительно качал головой и бормотал: «Вот ловко-то». И стоявшие с ним рядом — Пруден, или Вирхилин, или Большой Раввин, или Антолиано — подталкивали его локтем и говорили: «Ну, что скажешь, Крысолов?» И он повторял: «Вот ловко-то».

На святую Петронилу и святую Анджелу из Меричи Одиннадцатая Заповедь позвала к себе дядюшку Крысолова.

— Ну как, подумал, Крысолов? — спросила она.

— Нини мой, — угрюмо сказал Крысолов.

— Послушай, — заговорила Одиннадцатая Заповедь, — я вовсе не хочу отнять у тебя Нини, я хочу сделать из него человека. У доньи Ресу одно желание — чтобы мальчик вышел в люди. Тогда со временем его будут величать «дон», и он будет зарабатывать много денег, и купит себе автомобиль, и сможет катать тебя по деревне. Разве тебе не хотелось бы разъезжать по деревне в машине?

— Нет, — сухо сказал дядюшка Крысолов.

— Ну ладно. Но ведь тебе хотелось бы когда-нибудь расстаться с твоей землянкой и построить собственный дом с верандой и погребом на Приюте Дональсио, царство ему небесное? Правда, хотелось бы?

— Нет, — сказал Крысолов. — Землянка моя.

Донья Ресу подняла обе руки к голове и сжала ее ладонями, словно боясь, что она лопнет.

— Ну ладно, — повторила она. — Я вижу, Крысолов, единственное, чего тебе хочется, это чтобы донью Ресу бык забодал. Но ты все же должен понять: если Нини приложит хоть немного усилий, он может многому научиться, он будет знать столько, сколько инженер какой-нибудь. Понимаешь ты это?

Крысолов крепко поскреб под беретом голову.

— Разве они что знают? — спросил он.

— Вот еще! Попробуй задай инженеру любую задачу, он решит за пять минут.

Крысолов перестал скрестись и резко вскинул голову.

— А сосны? — спросил он вдруг.

— Сосны? Видишь ли, Крысолов, даже самый умный человек ничего не может сделать против воли божьей. Господу угодно, чтобы холмы Кастилии были пустынными, и против этого все усилия человеческие напрасны. Понимаешь?

Крысолов утвердительно кивнул. Донья Ресу как будто приободрилась и продолжала более мягким тоном:

— У твоего мальчика хорошая голова, Крысолов, но это все равно что незасеянное поле. А ведь он мог бы ходить в школу в Торресильориго, и со временем мы бы постарались, чтобы он приобрел профессию. Тебе, Крысолов, надо только сказать «да» или «нет». Скажешь «да», я беру мальчика к себе…

— Нини мой, — сердито сказал Крысолов.

В голосе доньи Ресу послышалось раздражение.

— Ладно, Крысолов, держи его при себе. Но только смотри, когда-нибудь раскаешься, чего я тебе, конечно, не желаю.

Вечером, когда в деревне зажглись первые огни и стрижи с громким писком прятались под карнизы колокольни, донья Ресу пришла в Аюнтамиенто.

— Этот народ, — с досадой сказала она Хустито, — готов убивать, чтобы улучшить свое положение, а когда им предлагаешь совершенно бесплатно оказать услугу, они готовы тебя убить, только бы их не заставляли согласиться. Тебе это понятно, Хустито?

Хустито, Алькальд, три раза стукнул себя по лбу пальцем и сказал:

— У Крысолова не хватает вот здесь. Если он не бунтует, так только потому, что его не научили.

— А почему бы нам не устроить ему тест? — вмешался Хосе Луис.

— Тест? — спросила донья Ресу.

— Вот именно. Задают разные вопросы. Если врач скажет, что у него не все дома или что он скудоумный, заберут, и конец.

Лицо Хустито просветлело.

— Как Почтальона? — спросил он.

— Хотя бы.

Два месяца назад Агапито, Почтальон, возвращаясь в воскресенье из Торресильориго, сшиб велосипедом ребенка; чтобы определить степень вменяемости, его подвергли в столице экзамену, и доктора пришли к выводу, что по развитию Почтальон стоит на уровне восьмилетнего ребенка. Агапито экзамен показался очень забавным, и с тех пор он стал немного разговорчивей и в кабачке задавал всем вопросы, будто загадки. «Хочешь, устрою тебе «тес»?» — говорил он. А не то начинал с гордостью рассказывать: «И доктор мне сказал: «Известно, что при крушениях на железной дороге больше всего убитых и раненых бывает в хвостовом вагоне. Что бы вы сделали, чтобы этого избежать?». А я ему отвечаю: «Если дело только в этом, доктор, все очень просто: надо его отцепить». Они там, в столице, думают, будто мы, деревенские, совсем дурачки».

— Если Начальник разрешит, тест, пожалуй, был бы выходом из положения, — сказал Хустито.

Донья Ресу, опустив глаза, сказала:

— В конце концов, если мы идем на все эти неприятности, так только ради его блага. У Крысолова ума, сколько у младенца, и, обращаясь с ним, как со взрослым, мы ничего не добьемся.

14

На Паскилью в деревне едва не случилось несчастье. Незадолго до начала представления язык колокола ударил Антолиано по затылку, и Мамертито, сынок Прудена, привязанный за пояс веревкой, полетел с колокольни. К счастью, Антолиано вовремя оправился, наступил на веревку, и Мамертито повис в воздухе, раскачиваясь, как маятник, — в помятой небесно-голубой тунике, задравшейся до подмышек, с белыми надломанными от резкого рывка крылышками из пластмассы.

Нини, затаив дыхание, наблюдал все это с Площади — ведь всего два года назад он исполнял ту же роль, что Мамертито теперь; вдруг стоявший за его спиной Браконьер расхохотался, хотя накануне у него сдохла борзая, и сказал: «Ну чисто стрепет с подрезанными крыльями, вот бездельник!» В общем, до беды дело не дошло, и донья Ресу, Одиннадцатая Заповедь, приказала Антолиано снова поднять малыша наверх, потому что эстремадурцы еще не пришли и представление нельзя было начать.

Донье Ресу, Одиннадцатой Заповеди, стоило немалого труда поладить с Гвадалупе, Старшим, но иного выхода не было — уныние, овладевшее деревенскими после истории с нефтью, не вполне еще рассеялось, и, как сказал ей Росалино, Уполномоченный: «В этом году ни у кого нет настроения ломать комедию». Только после сложных переговоров донье Ресу удалось набрать шесть апостолов, но Гвадалупе, Старшой, оказался в этом вопросе неуступчивым:

— Всех или ни одного, донья Ресу, вы это знаете. Уж мы, эстремадурцы, такие.

Нельзя было допустить, чтобы представление провалилось, и донья Ресу дала согласие на то, чтобы двенадцать эстремадурцев надели залатанные туники апостолов.

На пыльную площадь струились лучи разбухшего, вязкого солнца, и высоко-высоко, там, куда не достигал шум толпы, лениво кружили три стервятника. Нини не знал, где эти птицы живут, но стоило появиться на парах трупу кошки или ягненка, как они прилетали из-за холмов. Пониже стервятников, у проемов колокольни, метались, как угорелые, стайки стрижей, оглушительно вереща.

И вот из-за угла церкви показались эстремадурцы. Нини смотрел, как они идут тяжелыми шагами, как торчат из-под цветных туник суконные брюки и облепленные глиной ботинки. Растрепанные, кое-как надетые парики космами свисали на плечи, и все же было в этой кучке апостолов какое-то библейское величие, которое особенно ощущалось на фоне домиков из необожженного кирпича и оград, покрытых сухими лозами.

Толпа расступилась, и эстремадурцы, потупя головы, в молчании прошествовали к церковной паперти; дойдя до нее, они вдруг рассеялись в толпе, принялись отворять двери домов, перескакивать через ограды и приподымать камни, изображая лихорадочные поиски, пока донья Ресу, наряженная в голубую тунику и белое покрывало Святой Девы, не дала украдкой знак Антолиано, и тогда с верхушки колокольни, теперь уже медленно, начал спускаться Мамертито, он покачивался над толпой — крылышки еще растрепаны но на лице — важность и благость.

Заметив Ангела, Святая Дева, апостолы и народ, ошеломленные, простерлись ниц, воцарилось глубокое молчание, и среди истерического писка стрижей раздался нежный голосок Мамертито.

— Не ищите его, — сказал он. — Иисус, называемый Назареянином, воскрес.

Еще несколько мгновений Мамертито парил над площадью, все благочестиво крестились, а Антолиано постепенно укорачивал веревку. Как только Ангел скрылся в проеме колокольни, донья Ресу с трудом поднялась на ноги и сказала:

— Восславим Христа и благословим его.

И народ набожно подхватил хором:

— Ибо святым своим крестом он спас мир.

Затем все вошли в церковь и стали на колени, а на хорах Фрутос, Присяжный, выпустил голубку из голубятни Хусто. Птица растерянно полетала несколько минут над молящимися, то и дело ударяясь о стекла окон, и, наконец, оглушенная, уселась на правое плечо Симеоны. Тогда Одиннадцатая Заповедь, стоявшая на ступенях алтаря, обернулась к народу и громогласно сказала Симеоне:

— Дочь моя, святой дух снизошел на тебя.

Симе тихонько дергала плечом, стараясь прогнать голубку, но, убедившись, что это не удастся, смирилась и начала со странными всхлипами заглатывать слюну, будто задыхалась, и наконец позволила донье Ресу подвести себя к большому подсвечнику, и, когда она стала там, народ вереницей потянулся мимо нее — одни целовали ей руки, другие преклоняли колени, а самые робкие втихомолку чертили перед загорелыми своими лицами закорючку, изображавшую крестное знамение. Когда поклонение завершилось, Симе в сопровождении апостолов и шествовавших впереди Святой Девы и Ангела прошла под звуки флейты и тамбурина по улицам деревни, а сумерки уже мягко спускались на холмы.

Только началось шествие, как Нини побежал к Столетнему, — лежавший под клизмой старик походил на кучку костей.

— Сеньор Руфо, — сказал мальчик, задыхаясь, — голубка нынче села на Симе.

Старик вздохнул, с усилием поднял палец к потолку и сказал:

— Там, вверху, уже стервятники летают. Этим утром я их слышал.

— Я их видел, — сказал мальчик. — Их трое, летают над колокольней. Это они на борзую Браконьера слетелись.

Столетний отрицательно покачал головой. Наконец, указывая на свое левое плечо, с большим трудом проговорил:

— Они прилетели сесть вот сюда.

И действительно, на следующий день, на святого Франциска Караччиоло, Столетний скончался. Симе положила покойника в сенях на холстине; она сняла с его лица черную тряпку, и при свете свечей блестела кость. Собравшиеся односельчане в трауре стояли молча, и, едва Нини вошел, Симе сказала:

— Вот, смотри. Наконец-то мы с ним отдохнем.

Но было непохоже, чтобы дядюшка Руфо отдыхал, — с таким трагическим выражением были открыты единственный его глаз и рот. Да и Симе не очень-то отдыхала — она беспрестанно глотала слюну со звуком подавляемой икоты, как накануне, когда на нее спустился святой дух. Однако к каждому входившему она обращалась с теми же словами, что к Нини, а когда навозная муха, посидев минут десять на мощах Столетнего, принялась летать над собравшимися, все замахали руками, чтобы отогнать ее, кроме Симе и мальчика. И муха возвратилась на труп, который, бесспорно, был самым невозмутимым среди всех, но всякий раз, как она снова взлетала, мужчины и женщины потихоньку отмахивались, чтобы не села на них, и от движения их рук стоял в сенях легкий шумок, как от лопастей вентилятора. Полчаса спустя явился Антолиано с сосновым, еще пахнущим смолою гробом, и Симе попросила помочь ей, но все медлили; тогда она с помощью Нини да Антолиано уложила тело в гроб, и, так как Антолиано ради экономии материала сделал гроб впритирку, голова дядюшки Руфо оказалась втиснутой между плечами, будто он горбатый или хочет сказать, что ему ровно никакого дела нет до всего происходящего в этом мире.

После полудня прибыл дон Сиро, священник, с Мамертито; он покропил труп кропилом, опустился на колени у его ног и сокрушенно сказал:

— Приклони, господи, ухо твое к нашим мольбам, в коих мы просим о милосердии, дабы ты поместил в обитель покоя и света душу раба твоего Руфо, коему ты повелел покинуть сей мир. Во имя господа нашего Иисуса Христа…

И Мамертито сказал:

— Аминь.

И в эту минуту муха взвилась над трупом и полетела прямехонько на кончик носа дона Сиро, но дон Сиро, стоявший на коленях с опущенным взором и сложенными на сутане руками, был словно в экстазе и не заметил этого. И окружающие подталкивали друг друга локтями и шептали: «Рак изъест ему нос», но дон Сиро и бровью не повел; но вот он без всякой подготовки громко чихнул, и спугнутая муха полетела обратно на труп.

Когда закончилось отпевание, появилась сеньора Кло, держа в руках потрепанную книгу, и Симе сказала:

— Что? Это была его книга.

На титульном листе стояло: «МОЛИТВЫ ДЛЯ САМЫХ ГЛАВНЫХ ТАИНСТВ В ПРАЗДНЕСТВА ИИСУСА ХРИСТА И ПРЕСВЯТОЙ МАРИИ. АВТОР ДОН ХОАКИН АНТОНИО ДЕ ЭГИЛЕТА, ЛИЦЕНЦИАТ КАНОНИЧЕСКОГО ПРАВА, ПРЕСВИТЕР И СТАРШИЙ КАПЕЛЛАН ЦЕРКВИ СВЯТОГО ИГНАТИЯ ДЕ ЛОЙОЛЫ В СТОЛИЦЕ, ТОМ III, МАДРИД MDCCXCVI. С НАДЛЕЖАЩИМИ РАЗРЕШЕНИЯМИ».

Симе подняла глаза и повторила:

— Что? Это была его книга.

— Смотри, — сказала сеньора Кло.

И раскрыла книгу посредине, и там оказалась сложенная бумажка, в которой лежал банковый билет в пять песет. А на бумажке неуклюжими каракулями было написано: «Збереженье штобы мне зделать зубы». А под следующей страницей был другой билет в пять песет, и дальше еще один — и так до двадцати пяти песет. Сеньора Кло, послюнив большой палец, умело пересчитала деньги и вручила их Симеоне.

— Бери, — сказала она, — это твое. Старику зубы уже не нужны.

На другой день, на святого Бонифация и святого Доротея, когда деревенские парни понесли носилки с гробом, разговоры провожавших покойника вертелись вокруг находки сеньоры Кло — не столько деньги удивили всех, как то, что у Столетнего была в доме книга. Дурьвино с явным скептицизмом говорил: «Вот и ясно, чего стоят эти познания. Да кто ж, спрашиваю я вас, не будет ученым, когда книга под рукой?»

По пути к церкви парни сделали три остановки, и на каждой дон Сиро произносил положенные молитвы, а Симе, сидя на повозке рядом с Нини, нервничала, и Герцог, ее собака, привязанная к задку, надрывно скулила. При выходе из церкви, едва мужчины поставили гроб на повозку, Симе погнала осла, и тот, к изумлению всех присутствующих, помчался бегом. Волосы у Симе были растрепаны, челюсти крепко сжаты, глаза блестели, но, пока не подъехали к бугру, она рта не раскрыла. Только тогда она сказала Нини:

— А ты, ты-то чего здесь, а?

Мальчик серьезно посмотрел на нее.

— Просто хочу проводить старика, — сказал он.

На кладбище они вдвоем подтащили гроб к яме, и женщина принялась очень ловко забрасывать его землей. Удары гулко отдавались в деревянном ящике, и глаза Симе с каждым броском все заметней увлажнялись. Нини, наконец, не выдержал и спросил:

— Симе, что с тобой?

Она провела тыльной стороной ладони по лбу и чуть ли не с яростью сказала:

— Ты что, не видишь, какую пылищу я подняла?

У выхода с кладбища Лой обнюхивал Герцога, с холмов веяло невыразимым покоем. Симе лопатой указала на Лоя:

— Он не понимает, что это его отец, только подумай.

На обратном пути ослик трусил мелкой рысцой, но, спускаясь с бугра, побежал живей. Симе почему-то направила тележку по дороге к Приюту Дональсио и въехала в деревню не со стороны амбаров Богача, а со стороны церкви. Нини сказал:

— Симе, ты разве не домой едешь?

— Нет, — отвечала Симе.

И, остановив повозку у дома Одиннадцатой Заповеди, слезла и постучалась двумя резкими ударами молотка. У доньи Ресу, открывшей дверь, вид был такой, будто у нее болит живот.

— Симе, голубушка, — сказала она, — одиннадцатая — не шуметь.

Нини думал, что Симе огрызнется, но, к его удивлению, она потупилась и почти прошептала:

— Извините, донья Ресу, если вам это нетрудно, проводите меня в церковь. Хочу стать монахиней.

Одиннадцатая Заповедь перекрестилась, потом отодвинулась от двери и сказала:

— Хвала господу! Проходи, дочь моя. Всевышний призвал тебя.

15

На Пресвятую Деву Света появились на лугу светляки, и Нини поспешил сообщить об этом Большому Раввину — чтобы не пускал туда овец; от Столетнего мальчик слыхал, что, если овца проглотит светляка, у нее в печени заводятся черви и она погибает. В тот же день Пруден сказал Нини, что кроты роют в его огороде и портят белую свеклу да картошку. Под вечер Нини спустился к речке и целый час занимался тем, что рыл в земле узкие отверстия, добираясь до кротовьих ходов. Дедушка Роман когда-то говорил ему, что, если в кротовьих ходах начинается сквозняк, на крота нападает насморк, и он с зарей выходит из норы засыпать дыры. Трудился Нини не спеша, будто для развлечения, ориентирами служили ему разбросанные тут и там кучки рыхлой земли. Внезапно постаревшая Фа лежала в тени осоки и, часто дыша, смотрела, как он работает, а Лой, коричневый щенок, бегал по каменистой полосе у берега, гоняясь за ящерицами.

На следующий день, на святого Эразма и святую Бландину, мальчик еще до восхода солнца спустился опять в огород. Окутанные утренней дымкой холмы казались более далекими, на растениях блестела роса. С шумом взлетел у самой речки перепел, а сверчки и лягушки, громогласно возвещавшие наступление дня, затихали по мере того, как мальчик к ним приближался. Войдя в огород, Нини притаился на том его краю, что граничил с речкой, — не прошло и десяти минут, как глухой шум, похожий на возню кроликов в крольчатнике, известил о выходе крота. Крот двигался неуклюже, часто останавливался и наконец, как бы после раздумья, направился к одному из вырытых мальчиком отверстий и принялся засыпать его землей, которую подталкивал мордочкой. Заметив его, Лой, щенок, припал на передние лапы и яростно залаял, потом запрыгал, смешно изгибаясь, но мальчик, побранив, отогнал щенка, осторожно взял крота и положил в корзину. Меньше чем за час он поймал еще трех кротов, а когда над холмами забрезжило алое сияние зари и появились первые тени, мальчик выпрямился, вскинул, сонно потянувшись, тонкие руки и сказал собакам: «Пошли!» У подножья Пестрого Холма Хосе Луис, Альгвасил, удобрял пары, а немного ниже, на другом берегу речки, Антолиано старательно подвязывал стебли цикория и салата-латука. Из деревни доносился звон колокольчиков стада и недовольные, заспанные голоса эстремадурцев на подворье Богача.

Нини прошел метров двадцать вниз по течению, и, когда поравнялся с зарослями камыша, оттуда вдруг вылетел орел-куропаточник. Это было странно — орлы в камышах обычно не ночуют, и действительно Нини вскоре нашел в кусте ежевики кое-как слаженное гнездо из прутьев, покрытых шкуркой зайчонка. Два птенца — один покрупней, другой поменьше — опасливо уставились на мальчика круглыми глазками, угрожающе поднимая крючковатые клювики. Мальчик улыбнулся, сломал камышину и стал забавляться: дразня орлят да покалывая, довел их прямо до бешенства. Вверху, в небесной синеве, описывала над его головой большие круги мать-орлица.

О своей находке Нини умолчал, но каждый день после полудня спускался к речке наблюдать, как растут птенцы да как хлопочет возле них мать, то и дело подлетавшая к гнезду, неся в хищных когтях своих то ящерицу, то крысу, то куропатку. При каждом таком прилете орлица сперва садилась на верхушку куста, подозрительно и величаво озиралась и лишь потом раздирала добычу на куски, чтобы накормить детенышей. Спрятавшись в камышах, мальчик следил за ее движениями, смотрел, с какой чудовищной жадностью орлята пожирают принесенного им зверька и как горделиво и удовлетворенно глядит на них мать, готовясь снова взмыть в небо. Орлята постепенно оперялись, подрастали, но вот однажды Нини заметил, что меньшой исчез из гнезда, а больший привязан к стволу ежевичного куста проволокой. Мальчик поспешил разрезать проволоку и сразу подумал о Матиасе Селемине, Браконьере, но долго думать не пришлось — с трехсотметровой высоты на него камнем упала орлица; Фа и Лой принялись отчаянно лаять, задрав головы и непрерывно пятясь. Орлица опустилась, едва задев гнездо, схватила когтями освобожденного птенца и, поднявшись в воздух, полетела к лесу.

Два дня спустя, на Торжество святого Павла, подул северный ветер, похолодало. В сумерки было очень свежо, кузнечики и перепела прекратили вечерние свои концерты. На другой день, на святого Медарда, ветер стих, и к вечеру небо очистилось, воздух над деревней стал ясным и прозрачным. Когда стемнело, показалась луна — белая, далекая, она медленно поднималась над холмами. Крысолов и Нини пошли в кабачок; там, во дворе, Чуко, пес Дурьвино, сердито лаял на луну, и пронзительный его лай отдавался звонким эхом. Дурьвино даже расстроился.

— Что это нынче приключилось с моим псом?

Не сговариваясь, в кабачок мало-помалу собрались все мужчины деревни. Входили порознь, по одному, в черных, нахлобученных на уши беретах и, прежде чем усесться на скамью, опасливо и угрюмо озирались. Лишь изредка слышался стук стакана об стол или сердитое словцо. Кабачок наполнялся дымом, и, когда в дверях появился Пруден, к нему с напряженным ожиданием обернулось двадцать загорелых лиц. Пруден нерешительно остановился на пороге, он был бледен.

— Звезды очень уж яркие, — сказал он. — Не будет ли черного заморозка?

Ответом было молчание и ожесточенный, упорный лай Чуко во дворе. Усаживаясь, Пруден обвел всех взглядом, внезапно за его спиной выругался Росалино, Уполномоченный. Пруден обернулся, и Росалино сказал:

— Будь я богом, я бы сделал погоду по твоему вкусу, только бы тебя не слышать.

После мрачного голоса Росалино тишина стала еще более глубокой и напряженной. Беспокойно заерзав, Хосе Луис, Альгвасил, сказал:

— Эй, Дурьвино, не можешь ли ты унять пса?

Кабатчик вышел, со двора послышался глухой удар и жалобный вой убегающей собаки. Когда Дурьвино вернулся, напряжение в кабачке как будто еще усилилось. Гвадалупе, Старшой, хмуро сказал:

— Где это видано, чтобы на святого Медарда был заморозок?

Теперь двадцать пар глаз уставились на Гвадалупе, и он, чтобы скрыть смущение, выпил стакан залпом. Дурьвино подошел с бутылкой и снова наполнил стакан, хотя его не просили. С бутылкой в руке, набравшись духу, чтобы взглянуть в лицо неизбежному, Дурьвино сказал:

— Нет, такого не бывало. Вот уже двадцать лет, как был заморозок на святую Оливу. Помните? Хлеба давно уже вышли в трубку, заколосились — в несколько часов все пошло к черту.

Тут все оживились, будто чары с них сняли.

— В тот год по всему нашему району мы и десяти фанег не собрали, — сказал Антолиано.

Хустито, Алькальд, сидевший в углу, выкрикнул:

— Такое бывает один раз. Больше нам не придется этого видеть.

За соседним столиком Антолиано, размахивая своими ручищами, объяснял Вирхилио, мужу сеньоры Кло, какое было бедствие.

— Поля стояли, как выжженные, понимаешь? Точно огонь прошел по ним. Ну точно. Все обуглилось.

Кабатчик наполнял стаканы, и языки постепенно развязывались. Бурной своей словоохотливостью люди будто надеялись предотвратить беду. Вдруг за шумом голосов снова послышался надсадный вой Чуко во дворе.

Нини сказал:

— Собака воет, как по покойнику.

Никто ему не ответил, и от завываний Чуко, все более пронзительных, людей за столами прямо передергивало. Дурьвино вышел во двор. Его проклятье и жалобный визг собаки прозвучали одновременно со стуком двери. Это вошел Браконьер. Отдуваясь, словно после долгого пути, Матиас Селемин сказал:

— Хороша погодка. Земля затвердела, как в январе. В огородах и травинки не осталось неповрежденной. За что такое наказание?

Во всех углах раздался гул негромких ругательств. Их заглушил дрожащий от волнения голос Прудена.

— На… я на мать свою! — взвизгнул он. — Разве это жизнь? Работай одиннадцать месяцев, как собака, и вот, в одну ночь… — он обернулся к Нини, лихорадочный его взгляд со страстным ожиданием остановился на мальчике.

— Нини, малыш, — сказал он, — неужто ничем нельзя помочь?

— Все зависит от… — начал мальчик.

— От чего, от чего, говори!

— От ветра, — ответил мальчик.

Молчание было напряженным. Теперь взгляды мужчин сосредоточились на Нини — так грачи в октябре слетаются на поле в одно место.

— От ветра? — переспросил Пруден.

— Если на рассвете опять подует с севера, ветер собьет иней, и колосья останутся целы. С огородом дело хуже, — сказал Нини.

Пруден встал и прошелся между столами. Походка у него была как у пьяного, и теперь он смеялся дурацким смехом.

— Слыхали? — говорил он, — Есть надежда. Почему бы ветру не подуть? Разве не диво, что на святого Медарда мороз, а все же вот он, мороз. Почему же ветру не подуть?

Внезапно он перестал смеяться и огляделся вокруг, ожидая, что кто-нибудь его поддержит, но, обведя взглядом всех по очереди, увидел в глубине зрачков только пелену недоверия да угрюмую покорность. Тогда он снова сел и спрятал лицо в ладонях. За его спиною Антолиано тихо говорил Крысолову: «Крыс нет, урожай пропадает. Можно спросить, какой дьявол держит нас в этой проклятой деревне?» Малый Раввин, заикаясь, выговорил: «Зе… земля. Земля для человека все равно, что жена». С другого конца закричал Росалнно: «Вот именно, и с первым, кто попадется, над тобой надсмеется!» Мамес, Немой, сидевший рядом с Браконьером, гримасничал, строил странные рожи, как всегда, когда приходил в возбуждение. Вдруг Матиас Селемин рявкнул: «Молчи, Немой, дерьмо ты этакое, не действуй на нервы!» Тогда Фрутос, Присяжный, сказал: «А почему бы Вирхилио не спеть?» И, словно это было сигналом, за всеми столами дружным хором закричали: «Давай, Вирхилин, повесели народ!» Агапито, Почтальон, начал стучать ладонями по столу, отбивая такт, Хустито, который уже часа два все наливал да наливал себе из кувшина, перекричал всех: «Давай, Вирхилин, будь что будет!» И Вирхилио, тихонько откашлявшись, завел «Фонарщика», и Агапито и Большой Раввин хлопали в ладоши, и вскоре к ним присоединились Фрутос, Гвадалупе, Антолиано и Хосе Луис. Через несколько минут весь кабачок ходуном ходил, ритмичные хлопки поддерживали нестройный хор, с каким-то отчаянием выпевавший старинные скорбные мелодии. Комната была полна дыму, Дурьвино, кабатчик, ходил меж столов и без устали наполнял стаканы и кувшины. Снаружи луна тихо описывала обычную свою параболу над холмами и крышами домов, а на огороды и поля все гуще ложился иней.

Время перестало существовать, и, когда в кабачок вбежала Сабина, Пруденова жена, мужчины угрюмо и ошалело переглянулись, будто недоумевая, почему они, собственно, собрались здесь. Пруден протер себе глаза, взгляд его скрестился с пустым взглядом Сабины, и тогда женщина закричала:

— Хотела бы я знать, что случилось, с чего это вы подняли такую кутерьму в пять часов утра? Ничего лучше не могли придумать, орете, как мальчишки, а иней между тем губит ваш урожай! — Она прошла вперед два шага и стала перед Пруденом: — Забыл ты, что ли, Асискло, тот заморозок на святую Оливу? Забыл? Так знай, в эту ночь заморозок еще сильнее. Колосья сплошь в инее, клонятся, будто от свинца.

Сразу воцарилось скорбное молчание. Кабачок стал похож на прихожую в доме умирающего, где никто не решается посмотреть правде в глаза, проверить, свершила ли смерть свое дело. Внизу, в хлевах Богача, стонуще промычала корова, и тут, будто услышав долгожданный сигнал, Дурьвино подбежал к окну и рывком открыл ставни. Мутный, студеный, леденящий свет просочился сквозь запотевшие стекла. Но никто не двигался с места. Лишь когда безмолвие нарушил хриплым своим «кукареку» белый петух Антолиано, встал Росалино и сказал: «Пойдемте». Сабина держала Прудена за локоть и говорила: «Мы будем нищими, Асискло! Ты это понимаешь?» Вдали, между холмами, меркли последние звезды, и безжалостный молочно-белый свет заливал долину. Колеи на дороге были будто каменные, земля трещала под каблуками, как ореховая скорлупа. Еле слышно стрекотали кузнечики, и с вершины Приюта Дональсио настойчиво кликал перепел-самец. Потупив головы, мужчины шли по дороге, Пруден держал руку на затылке Нини и при каждом шаге говорил: «Подует северный ветер, Нини? Думаешь, может подуть?» Но Нини не отвечал. Он смотрел на ограду и крест маленького кладбища на бугре, и ему думалось, что эти люди, удрученно бредущие по широким полям, ждут пришествия чуда. Колосья качались, гнулись к земле, ости их были покрыты инеем, кое-где они уже чернели. Пруден сказал с отчаянием, словно на него вдруг обрушилась вся тяжесть этой ночи: «Теперь уже ничто не поможет».

Внизу, на огородах, растения поникли, листья их пожухли, сморщились. Кучка бредущих по полю мужчин остановилась перед Сиськой Торресильориго, их глаза были прикованы к извилистой, все более отчетливой линии холмов. Светлей всего было небо за Приютом Дональсио. Время от времени кто-нибудь наклонялся к Нини и шепотом спрашивал: «Будет уже поздно, ведь правда, малыш?» И Нини отвечал: «Пока солнце не взошло, еще есть время. Солнце, оно-то и сжигает колосья». И в сердцах оживала надежда. Но день наступал неумолимо, свет озарял холмы, делал заметней убожество деревенских лачуг, а небо было по-прежнему ясным, ветра не чувствовалось. Односельчане Нини, затаив дыхание, пристально глядели широко раскрытыми глазами на гряду холмов.

Все случилось внезапно. Сперва пронеслось легкое, еле ощутимое дуновение, ласково пригнувшее колосья; потом ветер набрал силу и стал налетать с холмов резкими порывами, трепля и причесывая хлеба, заходили по полосам волны, как по морю. И вдруг взревел шквальный ураган, набросился яростно на поля — колосья закачались, как маятники, сбрасывая с себя иней, распрямляясь и вытягиваясь к золотой утренней заре. Повернув лица против ветра, люди улыбались безотчетно, как загипнотизированные, не решаясь пошевельнуться, чтобы не помешать благотворному действию стихий. Первым обрел дар речи Росалино, Уполномоченный, — обернувшись к остальным, он сказал:

— Ветер! Разве не видите? Ветер подул!

И ветер подхватил его слова и понес их к деревне, и там, будто эхо, радостно зазвонил колокол, и от перезвона этого кучка людей в поле словно бы проснулась, и послышались бессвязные возгласы. Мамес, Немой, пускал слюни и ходил взад-вперед, усмехаясь и приговаривая: «Хе-хе». А Антолиано и Вирхилио подняли Нини на руках выше своих голов и закричали:

— Он предсказал! Нини предсказал!

И Пруден с повисшей у него на шее, всхлипывающей Сабиной опустился средь поля на колени и стал тереть себе лицо колосьями, и меж его пальцами сыпались зерна, а он хохотал, как помешанный.

16

Маленькие огородики у речки черный заморозок все же погубил. Но деревенские упрямо выходили на свои участки, засевали землю щавелем, крессом, кудрявым цикорием, сладким горошком, жабрицей, пореем и ранней морковью. Росалино, Уполномоченный, разделил высаженные черенки винограда и удалил на подвоях лишние побеги, а Нини, малыш, занимался очисткой ульев от трутней и отбором кроликов для случки. Еще не злое солнце поддерживало устойчивую температуру, под его лучами хлеба повсюду вышли в трубку, заколосились и в несколько дней поспели. Тогда в деревне все оживилось. С утра до вечера мужчины и женщины очищали гумна и готовили орудия для молотьбы, а как стемнеет, дезинфицировали амбары, чтобы не портилось зерно. В густо-синее небо стали взлетать молодые аисты с колокольни, опередив срок, указанный в присловье покойного сеньора Руфо: «На святого Иоанна вылетают аистята».

Однако взгляды всех жителей деревни каждое утро обращались к Северо-восточному Перевалу, небо над которым в первую декаду месяца было неизменно ясным и безоблачным. Пруден все приговаривал: «Теперь нужно одно — чтобы не было дождя». Покойник Столетний, бывало, изрекал одну из своих неоспоримых поговорок: «Дождь в июне — все труды втуне». И жители долины всякое утро ждали восхода солнца с таким же нетерпением, с каким ждали дождя на Пресвятую Деву Санчо Абарка или на святого Сатурия. Преждевременный оптимизм наполнял души всех деревенских и на Василия Великого. От радости, что хлеба устояли перед черным заморозком, всех обуяла непомерная словоохотливость. «Так или иначе урожай спасен», — говорили кругом. Но сеньора Либрада, то ли по старости, то ли по опытности, предупреждала: «Не хвались, пока зерно не в амбаре».

Что до дядюшки Крысолова, он от погоды ничего не ждал. С каждым днем становился он все молчаливей и угрюмей. Весь день рта не раскрывал, а вечерами, укладываясь на солому, неизменно говорил Нини:

— Завтра надо спуститься.

Мальчик удерживал его:

— Подождем. На святого Вита начинается ловля раков.

— Раков?

— Может, на них будет хороший год. Как знать?

Неделю назад, на святую Орозию, едва не разрешилось их дело. Хусто Фадрике, Алькальд, в зелено-красном галстуке, который он надевал на большие торжества, сказал в кабачке Крысолову напрямик:

— Что бы ты ответил, Крысолов, если бы я тебе предложил поденную плату тридцать песет и питание?

Крысолов кончиком языка облизал потрескавшиеся губы. Затем крепко поскреб себе голову под беретом. Казалось, он готовится к длинному рассуждению, но он только сказал:

— Надо посмотреть.

— Что посмотреть?

— Надо посмотреть.

— Тебе, видишь ли, только и надо будет, что ходить вместе с эстремадурцами копать ямы. — И, указав на Нини, Хусто прибавил: — Мальчик, конечно, сможет ходить с тобой и питаться тоже.

Крысолов немного подумал.

— Идет, — сказал он наконец.

Хусто Фадрике машинально ущипнул себя за свежевыбритый подбородок. Такое же движение сделал он два дня назад, когда адвокат в городе сказал ему: «Если этот ваш тип до сих пор не изменил своего решения, у вас нет никаких оснований подвергать его тесту и лишать наследственного владения». Теперь Хустито посмотрел на Крысолова долгим взглядом и с деланным равнодушием сказал:

— Только ставлю одно условие — ты должен уйти из землянки.

Крысолов поднял глаза.

— Землянка моя, — сказал он.

Хусто Фадрике облокотился на стол и терпеливо продолжал:

— Не упрямься, Крысолов. За домик на Старом Гумне надо платить всего двадцать дуро, а ты будешь зарабатывать сто восемьдесят и питание получать. Ну, что скажешь?

— Землянка моя, — повторил Крысолов.

Хусто Фадрике вытянул руки и, стараясь говорить помягче, сказал:

— Ладно. Я у тебя ее покупаю. Сколько хочешь за нее?

— Нисколько.

— Нисколько? Даже тысячу?

— Нет.

— Но у нее же есть цена, что-то она стоит?

— Да, стоит.

— Сколько? Говори.

Крысолов хитро усмехнулся.

— Землянка моя, — сказал он.

Хусто Фадрике покачал головой и вперил в Крысолова раздраженный взгляд.

— Я мог бы сделать так, — сказал он, — чтобы Луисито, тот парень из Торресильориго, не трогал твоих крыс. Что ты на это скажешь?

Лицо Крысолова вмиг преобразилось — ноздри раздулись, губы сжались так сильно, что даже побелели.

— Я сам это сделаю, — сказал он.

— Пороху не хватит, — сказал Хустито, подымаясь. — Во всяком случае, подумай. Если захочешь, я могу тебе помочь.

С того дня Крысолов часами не сводил глаз с речки. Затаенное возбуждение не покидало его, ночью он не мог уснуть. Несколько раз подымался по утрам на Сиську Торресильориго и с ее вершины неотрывно наблюдал за берегами. К вечеру он уходил посидеть в кабачке, или в хлевах, или на скамье у мастерской Антолиано. И Антолиано говорил ему: «У тебя есть пара рук, Крысолов. Больше и не надо». А Росалино кивал в сторону Торресильориго и прибавлял: «Что до меня, пусть бы со мной попробовали так поступить». И Дурьвино в кабачке наседал на него: «Речка твоя, Крысолов. У него еще зубы не прорезались, как ты уже занимался своим делом».

Тем временем Нини из сил выбивался, помогая односельчанам в хозяйстве, но за удаление трутней из улья, или холощение кабана, или отбор негодных кроликов в крольчатнике ему редко удавалось заработать больше двух реалов. Дурьвино говорил ему: «Назначь цену, черт возьми! Бери пример с врачей и адвокатов». Нини пожимал плечами и смотрел на него так строго и серьезно, что Дурьвино смущался и умолкал.

На святого Вита кончился запрет на ловлю раков, и Нини спустился к речке с мордами и рачешнями. Как приманку он положил в морды дождевых червей, а в рачешни — вяленое мясо; к заходу солнца там набралось десятков пять раков — и другие еще сползались, привлеченные приманкой. Когда стемнело, мальчик засветил фонарь и заменил вяленое мясо в рачешнях куриными потрохами. Вокруг трещали кузнечики, а над его головой, на одном из трех тополей, хлопала крыльями сова. В полночь Нини собрал снасти, разбудил собак, но, прежде чем уйти, протянул в речке веревку с крючками на угря. Раки копошились в мешке, шелестя влажно и маслянисто.

Сидя на корточках у входа в землянку, дядюшка Крысолов ждал его при свете тусклой лампочки.

— Видал того? — сказал он, когда Нини еще только подходил к тимьянной площадке.

— Нет, — сказал мальчик.

Крысолов что-то проворчал сквозь зубы.

— А раки есть? — спросил он.

— Одиннадцать с половиной десятков, — сказал Нини. И в первый раз за много недель рот дядюшки Крысолова приоткрылся в улыбке.

— Если Симе нынче не будет их ловить, все пойдет хорошо, — прибавил мальчик.

Симе уже давно была его самой сильной соперницей. Симе ловила раков прямо рукой, завернув подол юбки и обнажив белые полные ляжки. Указательный палец правой руки был у нее покрыт мозолью, и она смело засовывала его в рачьи норы или меж камнями — рак алчно кидался на палец. Таким нехитрым способом Симе в иные годы ловила больше пятисот дюжин. Адольфо, водитель рейсового автобуса, отвозил раков, отсортированных по размеру, в город и продавал на рынке. Но в этом году Симеона приняла на себя обет. Она ходила с распущенными по плечам волосами и в длинном, до пят, черном халате. Точно в таком наряде ходила пять лет тому назад Эуфрасия, первая послушница, которую взяла к себе в дом Одиннадцатая Заповедь. Как и Эуфрасия, Симе должна была прожить три года у доньи Ресу, исполняя самую трудную и грязную работу, чтобы потом постричься в монахини. Дурьвино в кабачке говорил: «Хороший способ иметь даровую прислугу». Внезапная перемена в Симеоне пробудила у ее односельчан жадность — при каждом удобном случае они спрашивали: «Симе, что ты будешь делать с повозкой?» — «Она мне нужна», — неизменно отвечала Симеона. «А с ослом?» — спрашивали ее. «Он мне тоже нужен». Мужчины чесали затылки и под конец спрашивали: «А можно узнать, зачем тебе нужны повозка и осел, коли ты в монашки идешь?» Симе, не задумываясь, отвечала: «В приданое». Последнее время Нини от Симеоны убегал, потому что она, как встретит его, наклоняла голову и просила: «Глумись надо мной». Мальчик отрицательно качал головой. «Я этого не умею», — говорил он. «Плюнь на меня», — настаивала она. Мальчик отказывался. «Не слышишь? — вела она свое. — Сказала тебе, плюнь на меня. Учись слушаться старших». Мальчик упирался, но иногда не выдерживал и делал вид, будто плюет. Ей не нравилось. «Не так. Плюнь по-настоящему и в лицо. Слышишь?» А иногда Симе валилась на землю и требовала, чтобы он ее топтал. Постепенно у Нини появилось суеверное чувство страха перед Симеоной.

В последнее время ее одолела страсть предсказывать, как она умрет; заламывая руки, она говорила: «Все случится так быстро, что я и помыться не успею». Хранителем последних своих распоряжений она сделала Нини. «Слушай, Нини, — говорила она, — если я помру, повозка и осел останутся тебе. Повозку ты продашь, а на выручку закажешь молебны за упокой моей души. С ослом делай что хочешь. Можешь кататься верхом, но каждый раз, когда будешь на него садиться, вспомни о Симе и прочитай за меня хакулаторию». «Что это такое, Симе?» — спрашивал мальчик. «Иисусе! Не знаешь? Хакулатория — это краткая молитва. Ты должен сказать: «Господи, помилуй Симеону». Больше ничего, слышишь? Но зато каждый раз, когда будешь садиться на осла. Понял?» «Да, Симе, не беспокойся», — соглашался мальчик. На секунду она задумывалась, потом добавляла: «Или вот еще что, Нини. Каждый раз, как будешь садиться на осла, ты должен сказать: «Господи, прости Симе грехи, которые она совершала головой, потом руками, потом грудью, потом животом», и так называй все по порядку до ступней ног. Ты меня понял, Нини?» Нини спокойно смотрел на нее. «Симе, — сказал он, — разве можно совершать грехи животом?» Симе внезапно расплакалась. Ответила она не сразу. «Ох, Нини, и самые тяжкие. Мой грех звался Пакито, и лежит он на кладбище рядом с моим отцом. Неужто ты не знал?» «Нет, Симе», — ответил мальчик. Нетерпеливым движением руки она откинула назад волосы и сказала: «Ну ясно, ты тогда был еще сосунком».

Но на святого Протасия и святого Трибуна Симе всерьез захворала, и Нини, глядя, как она лежит, уткнувшись в матрац, вспомнил покойника Столетнего. Девушка сказала:

— Слушай, Нини, если я помру, я хочу, чтобы повозка, и осел, и Герцог остались тебе. Понял?

— Но, Симе… — начал мальчик.

— Никаких «но, Симе», — перебила она. — Если я помру, мне уже не понадобится приданое.

— Ты не умрешь, Симе. Хватит, что отец твой умер.

— Молчи, глупый. Никакой отец не может умереть вместо кого-то. Слышишь?

— Слышу, Симе, — отвечал мальчик, оробев.

Она добавила:

— Взамен я прошу одного — не забывай, что я говорила тебе. Помнишь?

— Да, Симе. Каждый раз, как буду садиться на осла, я попрошу бога, чтобы он простил твои грехи, начиная с головы.

Симе вздохнула с облегчением.

— Правильно, — сказала она. — А теперь — глумись надо мной. У меня осталось мало времени, а надо еще помыться. Я спешу.

— Чего тебе, Симе?

— Плюнь на меня! — приказала она.

— Нет, Симе.

Она быстро состроила несколько страшных гримас.

— Не слышишь, что ли? Плюнь на меня!

Мальчик попятился к двери. В обострившихся чертах лица Симеоны ему почудилось лицо Столетнего и покойной бабушки Илуминады.

— Нет, Симе, ни за что.

В этот миг сквозь щели в окне просочился визгливый, жалобный крик. Симе застыла, только глаза ее слегка моргали в нервном тике — вдруг она закрыла лицо руками и истерически зарыдала.

— Нини, слыхал? — сказала она, всхлипывая. — Это дьявол.

Мальчик приблизился к ней.

— Это сова, Симе, не бойся. На чердаке за мышами охотится.

Тогда Симе откинулась на спину, расхохоталась и забормотала что-то непонятное.

На святую Эдитруду и святую Агриппину Симеона поправилась. Нини, малыш, встретил ее на Площади, она была еще бледна и пошатывалась и впервые с тех пор, как посвятила себя богу, не потребовала, чтобы он над ней глумился.

— Уже выздоровела, Симе? — спросил Нини.

— Почему ты спрашиваешь?

— Просто так.

С минуту они смотрели друг на друга, словно с затаенной какой-то мыслью. Наконец Нини спросил:

— Пойдешь в этом году ловить раков, Симе?

— Ох, малыш, — сказала она, — с этим покончено. Мне не до забав.

Начиная с того вечера раки стали почему-то избегать морд и рачешен Нини, Так было и в тихую погоду, и когда ветер дул — хоть южный, хоть северо-восточный. В сумерки раки выползали из своих ямок и нор под крессом и кружили возле рачешен, но на обруч не заползали. Как ни старался Нини, больше десятка наловить не удавалось.

Возвращаясь в землянку, он говорил дядюшке Крысолову:

— Симе меня сглазила.

Крысолов ожесточенно скреб себе голову под беретом.

— Ничего нет? — спрашивал он.

— Ничего.

— Значат, надо спуститься.

Однако Нини понимал, что весенние выводки нельзя уничтожать, и он снова принялся рвать одуванчики и ловить ящериц. Чтобы расширить круг клиентов, он ходил от дома к дому, предлагая одуванчики. Однажды Нини подошел к дому Браконьера, хоть и побаивался его хищной усмешки.

— Матиас, — спросил Нини, — не надо тебе одуванчиков для кроликов?

— Одуванчиков? Больно ты хитер, бездельник! Будто не знаешь, что я своих кроликов перерезал, когда началась чумка?

Нини смущенно заморгал, вдруг Браконьер схватил его за шиворот и, сощурив глаза, будто от резкого света, спросил:

— А кстати, ты не знаешь, какой это бездельник выпустил орленка, что был в гнезде в камышах?

— Орленок в камышах? — спросил мальчик, — Орлы не вьют гнезд в камышах, Матиас, ты же знаешь.

— А на этот раз свили, и, понимаешь, какой-то сукин сын перерезал проволоку, которой я привязал птенца. Ну, что скажешь?

Нини пожал плечами, в его глазах светилась невинность. Выпустив мальчика и торжественно скрестив руки на груди, Матиас Селемин прибавил:

— Скажу тебе одно, и постарайся раз навсегда это запомнить. Я еще не знаю, кто этот негодник, но, коли он мне встретится, я задам ему такую трепку, что у него пропадет охота соваться не в свои дела.

17

На Драгоценную Кровь Господа Нашего над холмами поднялось беспощадное, огненное солнце и сожгло сальвию и лаванду на склонах. Всего за одни сутки столбик в термометре подскочил до тридцати пяти градусов, и долина погрузилась в расслабляющую, душную дремоту. Под жгучими лучами земля на холмах трескалась, а расположенная в ложбине деревня была окутана ореолом удушливой пыли. С шелестом осыпались спелые колосья, а копны собранного ячменя, рассеянные по жнивью, оседали, ссыхаясь, как бывает к осени. От зноя всякая жизнь замирала, и могильную тишину полуденных часов лишь изредка нарушало жалобное чириканье воробьев среди высокой осоки. С закатом солнца от холмов веяло ласковой прохладой, деревенские жители пользовались этой передышкой, чтобы, собравшись в кучки у дверей домов, потолковать на досуге. С полей подымался запах сухой соломы, слышались зловещие выкрики ночных птиц, мошкара ритмично ударялась о стекла ламп или неутомимо летала вокруг них, описывая большие и малые орбиты. С холма Мерино доносилось посвистыванье выпей, разбуженные ими комары тучами вылетали из зарослей у речушки, и повсюду раздавался их назойливый писк. Летний сезон шел к концу, и люди, встречаясь на пыльных улицах, улыбались друг другу, и улыбки эти казались новыми морщинами на их лицах, опаленных солнцем и ветрами Месеты.

Но на святого Михаила Архангела холмы уже с утра были окутаны стелющейся дымкой, которая с каждым часом густела. Заметив это, Пруден пошел по бревенчатому мостику, с трудом поднялся по склону и, ступив на тимьянную площадку, громко окликнул Нини.

— Нини, малыш, — сказал он, когда Нини, потягиваясь, показался во входном отверстии землянки, — эта мгла мне не нравится. Не к граду ли?

Лой обнюхивал пятки гостя, а Фа, свернувшаяся клубком у ног мальчика, спокойно позволяла его грязной босой ноге гладить ей спину против шерсти. Нини оглядел горизонт и слегка затуманенные холмы, наконец глаза его остановились на ястребе, летевшем над Сиськой Торресильориго. Ни слова не говоря, он пошел вниз, к речке. Пруден и собаки следовали за ним с такой же доверчивой покорностью, с какой идут за врачом родственники тяжелобольного. Только очутившись у речки, Пруден дал волю языку и стал жаловаться — пшеница вот созрела и осыпается, града не выдержит. Мальчик, как бы не слыша его слов, послюнил средний палец и внимательно проследил, с какой стороны обсохнет раньше. Потом вошел в заросли осоки и шпажника и тщательно осмотрел их высокие стебли. По ним неутомимо ползали вверх и вниз крылатые муравьи — доберутся до верхушки стебля и спускаются обратно. Теперь Пруден смотрел на Нини молча и выжидающе и, когда мальчик вышел из зарослей, обратил к нему вопросительный взгляд.

— Лежит туман, и ветер дует с юга, — неторопливо сказал мальчик. — Крылатые муравьи танцуют. Если до полудня ветер не переменится, то завтра может выпасть град. Надо бы тебе предупредить народ.

Но на слова Прудена никто не обратил внимания. Росалино сказал:

— До святого Ауспеция я не приступлю.

— Нини говорит… — начал Пруден.

— Хоть бы сама Пресвятая Мария говорила, — оборвал его Уполномоченный.

Однако четверть часа спустя, когда Фрутос на Площади объявил, что Прудену требуются помощники на уборку, у многих мороз пробежал по коже. Один лишь Росалино, чтобы отогнать сверлившую сердце тревогу, заметил:

— Поспешишь — людей насмешишь, Пруден.

После полудня над холмом Мерино замаячило белое облачко, а за ним пошли облака погуще и потемней. Все в деревне не сводили глаз с холма, а как стало смеркаться, Хустито, Алькальд, приказал Фрутосу подготовить ракеты против туч. К этой поре небо заволокло полностью, а Пруден с Сабиной, Мамертито, Малым Раввином и Криспуло — старшим сыном Антолиано — уже заканчивал складывать в стога пшеницу на своем участке. После захода солнца подул теплый ветер, по неубранным полосам пшеницы заходили волны, на дорогах поднялись тучи пыли. Небо быстро темнело. Нини мигом проглотил приготовленную Крысоловом похлебку и присел на корточках у входа в землянку. Ночь наступила сразу, воздух становился душным, все тяжелей было дышать. Однако пока не было ни дождя, ни грома, и первая молния даже испугала мальчика. Фа резко вскинула голову и зарычала, а когда прогремел первый раскат грома, пустилась бегом с холма вниз. Запах серы смешался с сухим ароматом соломы и зрелых колосьев. Дядюшка Крысолов высунул голову из землянки, поглядел наверх, в темноту, и сказал:

— Добрая гроза идет.

На хребте у Лоя шерсть встала дыбом, а когда в небо взвилась первая ракета, нацеленная в пухлое, черное брюхо тучи, он отчаянно залаял, сам не зная на кого. Ракета взорвалась со звуком, похожим на писк ребенка среди шумного спора взрослых. Затем небо озарил ослепительно яркий свет, от которого гряда холмов сверкнула, как серебро. За вспышкой тотчас раздался гром — молнии и удары грома сливались в единую сверкающую и грохочущую цепь. Нини сказал:

— Это будет почище, чем на святого Зенона, помните?

С Площади запустили вторую ракету, за нею еще одну и еще, без пауз, без прицела, наугад. Как будто охотник стрелял по стаду слонов камушками из рогатки. Вот еще одна молния залила долину бледным светом, и за раскатом грома раздался вой ураганного ветра, несшегося по холмам и полям, подымая густые столбы пыли, которые тянулись к небу и вращались по спирали с немыслимой быстротой. Когда ветер стих, застучали первые капли — тяжелые, крупные, как виноградины, они разбивались на пересохшей земле и, дробясь на мельчайшие частицы, тотчас испарялись бесследно. За спиной Нини Крысолов сказал:

— Лучше уж так.

— Что лучше?

— Дождь.

— Дождь?

— На сухую было бы хуже.

Мальчик отрицательно покачал головой, упорно глядя вниз, на дома деревни.

— Все равно, — серьезно сказал он. — Пшеница уже так поспела, что это все равно.

Со всех сторон небо прорезали молнии, скрещиваясь в каком-то фантастическом поединке. Оглушительным раскатам грома на северо-востоке и огненным зигзагам молний на юго-востоке вторил дробный перестук града, который отскакивал от упругой почвы холма, как палочки от барабанной шкуры. Градины были с голубиное яйцо, но ветер легко гнал их по земле, и они собирались в кучки там, где их задерживали какой-нибудь кустик или расщелина.

— Две тучи сошлись, — сказал мальчик.

— Две, — повторил Крысолов.

— Как в пятьдесят третьем на святого Зенона, помните?

— Точно.

Мало-помалу жара спадала, и с исхлестанных полей подымался бодрящий запах влажной земли. Временами град переставал, и тогда, при вспышках молний, Нини видел на Площади темные фигурки людей, которые суетились тревожно и безмолвно, как марионетки. Там был уже не один Фрутос, но также Хустито, и Хосе Луис, и Вирхилио, и Антолиано, и Матиас, и Большой Раввин, и все мужчины деревни, они наперебой запускали в воздух ракеты в отчаянной попытке отвратить бедствие. Но ракеты, взлетев, вспыхивали жалкими искорками, неяркими и бессильными, глухо лопаясь под нависшим, гнетущим небом. В жутком сверкании молний вся долина приобрела фантастический облик — церковная колокольня, скирд, Приют Дональсио, Сиська Торресильориго, тополи на берегу казались в этом странном освещении призрачными образами бессвязного кошмара. Временами град сыпался сплошной белой стеной. Нини говорил:

— Это еще хуже, чем в пятьдесят третьем.

Крысолов, во мраке стоя неподвижно за его спиной, подтверждал:

— Хуже.

Небеса обрушили на долину всю свою ярость — в течение пяти часов продолжались слепящие вспышки молний, глухие раскаты грома, упорный стук града по земле. В четыре утра все внезапно прекратилось, тучи собрались на севере, над Сиськой Торресильориго, и свет высокой влажной луны вдруг посеребрил их растрепанные края. Насколько хватал глаз, вся земля была покрыта снегом и градом; быстро таявшие градины шелестели, как раки в корзине. За Сиськой Торресильориго небо еще прорезали огненные змеи, но раскаты грома доходили уже не скоро и звучали плавно, округло, без резких ударов.

Как только рассвело, Нини спустился в деревню. Тропинка была мокрая, скользкая, и мальчик пошел в обход — идти по тимьяну было удобней. Поля внизу казались мертвыми. Огороды и три прибрежных тополя смиренно открывали жалкую свою наготу, и от крика галок на колокольне глубокая тишина становилась еще ощутимей. Колосья на полях, сбитые яростными порывами урагана в беспорядочные пучки, покорно лежали в грязи. Местами среди обезглавленных стеблей поблескивали лужи. На тропинках и вдоль межей валялись трупики перепелов и ласточек, недвижные, окоченевшие на рассыпанных зернах пшеницы и ячменя. От лежащей под паром земли Богача подымались мглистые струйки, как бывает на полях в солнечные зимние дни после морозной ночи. Тяжкий болотный дух, смешанный с запахом мокрой соломы, окутывал окрестность. Две сороки, которым всеобщее бедствие придало храбрости, резвились на старом станке для ковки лошадей, сушились на солнышке.

Войдя в деревню, Нини услыхал за дверями домов плач женщин. У черного хода Пруденова дома, полузатопленного грязью, лежала ласточка. Под карнизом, высовывая из гнезда черно-белые головки, неумолчно пищали птенцы. Улицы были пустынны, а в канавах было больше грязи, чем в разгар зимы. На Площади сеньора Кло энергично подметала две ступени, ведущие к пруду. На ограде ее двора, крытой колючими прутьями, плакат с неровно выписанными буквами гласил: «Да здравствуют призывники 56 года!» Возле дверей Хосе Луиса Лой остановился, стал принюхиваться, и Нини тихонько ему свистнул. Тогда сеньора Кло заметила мальчика, оперлась на древко метлы и, качая головой и покусывая нижнюю губу, сказала:

— Нини, сынок, что ты скажешь на эту кару божью?

— Сами видите.

— Неужто мы такие дурные люди, Нини, что заслужили такую кару?

— Наверно, так, сеньора Кло.

Возле хлевов стояла забрызганная грязью машина Богача, и тут же, на углу, дон Антеро и несколько незнакомых мужчин громко беседовали с деревенскими. Хустито, и Хосе Луис, и Матиас Селемин, и Малый Раввин, и Антолиано, и Агапито, и Росалино, и Вирхилио — все были здесь, у всех горестно глядят широко раскрытые глаза, плечи опущены, как под тяжестью непосильной ноши. Дон Антеро, Богач, говорил:

— Страховка будет выплачена. Но нельзя сидеть сложа руки, Хусто. Сегодня же надо обратиться с просьбой о предоставлении кредитов и отсрочки. Иначе грозит разорение, слышишь?

Хустито неуверенно согласился.

— За мной остановки не будет, дон Антеро, вы же знаете.

Нини прошел мимо, собаки жались к его ногам, но, еще не дойдя до виноградника, он услыхал запинающийся голос Антолиано:

— У меня… не застраховано, дон Антеро.

И неожиданно мрачный голос Матиаса Селемина, Браконьера:

— И у меня.

Гул неуверенных голосов, будто хор, подхватил слова Браконьера: «И у меня», «и у меня», «и у меня».

На дороге к винограднику навстречу Нини вышел Пруден. Казалось, появился из-под земли, как привидение.

— Нини, — сказал Пруден, — у меня пшеница в стогах, зерно не осыпалось, — он говорил, словно оправдываясь. — Я…

Мальчик не задумываясь сказал:

— Пока не высохнет, не молоти. Но и не тяни, а то может прорасти.

Пруден взял его за плечо.

— Постой, — сказал он. — Постой. Ты думаешь, я могу приняться за обмолот, когда у всех вокруг такая беда?

Нини пожал плечами. Спокойно глядя Прудену в глаза, он сказал:

— Это дело твое.

Пруден нерадостно потер руки, стараясь овладеть собой. Потом опустил правую руку в карман и протянул Нини песету.

— Возьми, Нини, за вчерашний совет, — сказал он. — Дал бы тебе больше, да, сам понимаешь, трем помощникам заплатить надо.

Миновав побитый градом виноградник, Нини подошел к речке. Чуть подальше, за тремя тополями, ему встретился Луис, парень из Торресильориго. Луис улыбнулся, сверкая белоснежными зубами и не переставая науськивать собаку:

— Ищи, ищи.

— Что ты делаешь?

— Вот еще! Не видишь? Охочусь.

— Охотишься?

— А по-твоему, в такое лето можно тут еще чем-то заниматься?

И он показал на побитые, лежащие в грязи колосья — поля вокруг превратились в бесплодную, покрытую соломой площадь.

— И в Торресильориго так?

Парень шел вдоль речки, не отставая от собаки и пробираясь меж поломанной осокой.

— Колоска целого не осталось после этой грозы, — сказал он.

Мальчик посмотрел на его разномастного пса.

— Пес твой не очень-то старается, — сказал Нини.

— Твои лучше работают?

Нини показал на Фа, которая тяжело дышала.

— Эта вот старая, на один глаз слепая, но щенок уже дело знает, в будущем году пойдет на охоту.

Парень из Торресильориго рассмеялся и похлопал себя по сапогу кончиком железного прута.

— Мой тоже молодой, — сказал он.

— Год-то ему есть.

— Исполнится на святого Максима. А ты как узнал?

— По глазам. И по пасти. Как его звать?

— Лусеро. Нравится?

Мальчик отрицательно покачал головой.

— Почему тебе не нравится это имя?

— Длинное.

— Длинное? А как зовут твоих?

— Суку — Фа.

— А щенка?

— Лой.

Парень опять рассмеялся.

— Для собаки всякое имя годится, — сухо заметил он.

Внезапно парень, услыхав торопливые шаги, поднял глаза, и рот его, готовый расплыться в улыбке, искривила гримаса ужаса. Нини тоже увидел дядюшку Крысолова, который приближался широкими шагами, топча поникшие колосья. Грозясь железным прутом, он выкрикивал что-то непонятное, как будто и не слова. Вот он дошел до речки, но не остановился — ступил прямо в воду, будто подгоняемый сверхъестественной силой, и с занесенным прутом накинулся на парня. Нини едва успел вскочить на ноги, схватить его за поношенную куртку и изо всех сил потянуть назад, но парень из Торресильориго уже сжал запястье Крысолова, отстраняя от себя прут и выкрикивая: «Опомнись, черт!» Крысолов только бормотал ругательства и тупо повторял: «Крысы мои. Крысы мои». Вдруг на парня бросилась Фа и стала яростно кусать его за икры, но на нее тут же напал Лусеро — обе собаки сцепились, а Лой, щенок, растерянно лаял, не зная, чью сторону принять. Убедившись, что разнять дерущихся ему не удастся, Нини только следил за ходом борьбы выпученными от страха глазами да пытался успокоить обоих своими выкриками, но Крысолов ничего не слышал. Слепая сила толкала его, и он, будто ободряя себя, все повторял: «Крысы мои. Крысы мои». Собаки дрались отчаянно, кусали одна другую с дикой яростью, обнажая белые клыки и грозно рыча. Вот они, сцепившись в клубок, покатились по грязи под ноги Крысолову, он споткнулся и упал на колосья — противник оказался на нем. Парень из Торресильориго старался сдержать его, упершись коленями в его бицепсы, и, багровый от натуги, бормотал: «О-пом-нись-черт». Но Крысолов перехитрил: с силой изогнувшись, он сбросил с себя парня и, лягнув его сапогами в живот, отшвырнул назад. Оба тут же вскочили на ноги, искоса наблюдая друг за другом, тяжело дыша и подняв пруты, — собаки между тем все еще дрались, сцепясь в клубок. Крысолов опять первый перешел в нападение, но парень прутом отразил его удар, пруты обоих скрестились, и от ударов посыпались искры. Спина Крысолова была покрыта грязью, он следил за противником сузившимися, как у хищника, глазами, потом дважды замахнулся прутом и, вскинув ногу, резко ударил парня сапогом в грудь и повалил его на прибитые колосья. Тут Крысолов кинулся на него, но парень ловко, как кошка, уклонился в сторону, и Крысолов упал ничком в грязь. Когда он поднялся на ноги, послышалось его хриплое, затрудненное дыхание, похожее на рычанье зверя. То и дело он, как автомат, повторял: «Крысы мои. Крысы мои». Густой слой грязи темнел на его лице, зрачки между черными от земли веками странно сверкали. Парень из Торресильориго, согнувшись, спокойно ждал нового нападения — взгляд его перебегал с глаз Крысолова на прут, который тот судорожно сжимал в руке. И еще раз Крысолов, вобрав голову в плечи и нацелив прут на его горло, бросился на парня, но тот успел быстрым движением отбить прут — лишь острие оцарапало ему щеку, и на ней мгновенно проступила кровь. У Фа в крови были уши и хребет, но она не отступала. Собаки порой исчезали в рыхлых кучах полегших колосьев, потом снова появлялись метрах в семи, сражаясь с прежним ожесточением. Лой, оправившийся от первой растерянности, прижался к ногам мальчика — шерсть на его спине стояла дыбом, весь он дрожал странной мелкой дрожью. Люди снова сошлись, подняв пруты вверх и выкрикивая невнятные ругательства. Щеки парня из Торресильориго были залиты кровью, губы потрескались, во рту, видно, пересохло — он хватал воздух глотками, как издыхающая собака. Напрягшись, он попытался ударить, но острие прута едва задело суконную куртку Крысолова, который, ощутив щекотное прикосновение металла и воспользовавшись минутной слабостью парня, нанес сокрушительный удар снизу вверх — прут вонзился в его бок по самую рукоятку. Все свершилось с молниеносной быстротой. Кулаки парня разжались, прут выпал и утонул в грязи. Крысолов, сопя, оторвался от противника, тогда парень из Торресильориго, шатаясь, спотыкаясь, вытаращив глаза, пошел к Нини, он, видно, хотел что-то сказать, но изо рта хлынула кровь и не дала ему говорить. Секунду-другую он постоял неподвижно, только слегка покачивался и наконец упал на правый бок и прикрыл глаза, словно хотел отдохнуть. Дернулись судорожно два или три раза его ноги. Потом опять хлынула изо рта кровь, и он, будто желая остановить ее, медленно повернул голову и уткнулся лицом в грязь.

Расширенными от страха глазами Нини посмотрел на Крысолова; тот, все еще тяжело сопя, подошел к телу и вытащил свой железный прут. Потом направился к дерущимся собакам, схватил Лусеро за загривок и одним рывком отделил его от Фа. Пес тщетно пытался укусить его за запястье, яростно изворачивался, но Крысолов безжалостно нанес ему три удара в сердце и швырнул его труп на тело парня.

Зализывая на спине раны от укусов, жалобно скулила Фа. Крысолов подошел к речке и тщательно смыл кровь с прута. Упершись локтями в колени, Нини присел на берегу. Фа подошла к нему и, дрожа, свернулась у его ног, а Лой с тихим рычаньем смотрел на два трупа, раны на которых постепенно темнели от мух. Дядюшка Крысолов подошел к Нини, в это время в небе показалось с полдюжины черных стервятников — они летели очень высоко над Сиськой Торресильориго. Мальчик посмотрел на Крысолова, который еще сопел от напряжения, и Крысолов, как бы объясняя, сказал:

— Крысы мои.

Нини показал пальцем на парня из Торресильориго и сказал:

— Умер. Придется уходить из землянки.

Крысолов хитро усмехнулся.

— Землянка моя, — сказал он.

Мальчик поднялся и отряхнул штаны на ягодицах. Собаки медленно брели за ним, и, когда они огибали виноградник, оттуда с шумом выпорхнула пара перепелов. Нини остановился.

— Им этого не понять, — сказал он.

— Кому? — спросил Крысолов.

— Им, — прошептал мальчик.

За бугром маячила в небе колокольня, бурые крыши деревенских домов постепенно проступали вокруг нее из туманной мглы.

Примечания

1

Имя, образованное от слова, означающего по-испански «благоразумный».

2

Селемин — мера емкости сыпучих тел, 4,625 литра. Фанега — мера емкости, равная 12 селеминам, около 55,5 литра.

3

Месета — нагорье, плато. Название области в центральной части Пиренейского полуострова.

4

Резкий и холодный северный ветер.

5

Гвадалупе — город в Испании (провинция Касерес), где в иеронимитском монастыре находится весьма почитаемая в Испании статуя Святой Девы.

6

Паскилья — первое воскресенье после Пасхи.

7

Мартовское гулянье (исп. Las Marzas) — сохранившийся в провинции Сантандер древний обычай, сходный со славянским щедрованием или колядованием (по юлианскому календарю, год начинался с марта месяца).

8

Молебствие в память так называемых «пятнадцати таинств» жизни Иисуса Христа и Девы Марии — после каждых десяти «Аве, Мария» одно «таинство», совершаемое процессией верующих, выходящей из храма до рассвета.

9

То есть от праздника Сретения (2/VII) до Успения богородицы (28/VIII).

10

Подбадривающее или одобрительное междометие.

Content

Мигель Делибес
КРЫСЫ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Примечания