Джоанн Харрис

Мальчик с голубыми глазами

Кевину, у которого тоже голубые глаза

И я хочу спросить, как вам нравится ваш голубоглазый мальчик, госпожа Смерть.

Э. Э. Каммингс

Часть первая

Синяя

Жила-была одна вдова, и было у нее три сына, и звали их Черный, Коричневый и Синий. Черный, старший, был угрюмым и агрессивным. Коричневый, средний, — застенчивым и глупым. А Синий, любимец матери, был убийцей.

1

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ BLUEEYEDBOY[1]

Размещено в сообществе: badguysrock@webjournal.com

Время: 02.56, понедельник, 28 января

Статус: публичный

Настроение: ностальгическое

Музыка: Captain Beefheart, Ice Cream for Crow

Цвет убийства — синий, так он думает. Синий, как лед, синий, как табачный дым, синий, как тело давно умершего человека в морозильной камере, синий, как мешок для перевозки трупов. Но это еще и его цвет, во многом для него характерный; этот цвет у него в крови; он распространяется по его телу вместе с кровотоком, вспыхивает голубыми электрическими искрами и вопиет о грязном убийстве.

Синий цвет он видит и чувствует везде и всюду — на голубом экране компьютера, в синеватых венах на ее руках, в данный момент поднятых и переплетенных, как следы пескожилов на пляже в Блэкпуле, куда каждый год в день его рождения они ходят все вчетвером; там ему покупают вафельный рожок с мороженым и позволяют шлепать по мелководью; он выискивает маленьких крабов, которые прячутся под выброшенными на берег водорослями и тщетно пытаются от него удрать, а он ловит их и бросает в ведерко. Там на жаре они потом и умирают, поскольку солнце в день его рождения всегда светит особенно ярко.

Пока ему всего четыре года, и есть нечто совершенно невинное в том, как он осуществляет эти маленькие убийства, уничтожая ни в чем не повинных существ. В его действиях нет ни капли злонамеренности — одно лишь острое любопытство, вызванное судорожными попытками несчастных тварей спастись. Сначала он с интересом смотрит, как упрямо они бегают по кругу на дне его синего пластмассового ведерка, а спустя несколько часов, когда они все же сдаются и падают на спину, вывернув наружу клешни и показывая беззащитное подбрюшье, он уже занят исключительно мороженым (кофейным — весьма необычный и изысканный выбор для такого малыша, но ванильное ему никогда не нравилось). Под конец дня, вновь обнаружив добычу в своем ведерке — из которого все полагается вытряхнуть, прежде чем идти домой, — он как-то невнятно поражен, найдя пленников мертвыми, и все думает: неужели эти штуковины вообще были живыми?

Мать замечает, что он сидит на песке с широко раскрытыми от удивления глазами и тычет пальчиком в мертвого краба. Но ее заботит не то, что ее сын — убийца, а то, что он чересчур восприимчив, что его многое огорчает и расстраивает; она не понимает, почему это таким образом на него воздействует.

— Не надо играть с этим, — говорит ему мать. — Гадость какая! Пойдем отсюда.

— Почему гадость? — спрашивает он.

Хороший вопрос. Эти твари в ведерке простояли здесь весь день, и никто их не трогал. Немного поразмыслив, он приходит к выводу:

— Они умерли. Я собрал их в ведерко, и теперь они умерли.

Мать берет его на руки. Именно этого она больше всего и боится: взрыва эмоций, возможно, рыданий и слез или чего-нибудь такого, что заставит матерей других детишек переглядываться и пересмеиваться.

— Ты не виноват, — утешает она. — Это вышло случайно. Ты не виноват.

«Вышло случайно», — эхом проносится в его голове, но он уже понимает, что это неправда. Ложь. И вовсе не случайно. Это он во всем виноват! И то, что мать отрицает его вину, смущает его гораздо больше, чем ее пронзительный голос и то, как лихорадочно она сжимает его в объятиях, пачкая ему футболку своим маслом для загара. Он вырывается — он ненавидит любой беспорядок, любую грязь, — и теперь мать смотрит на него уже с раздражением, пытаясь понять, не собирается ли он и впрямь разреветься.

А он решает, стоит ли зареветь. Может, она как раз этого и ждет? С другой стороны, он чувствует, что мать встревожена, что изо всех сил старается защитить его от боли. И этот запах маминого горя чем-то напоминает ему кокосовый аромат ее масла для загара, смешанный с запахами тропических фруктов. И вдруг его словно током ударяет: они мертвые! Мертвые! И он действительно начинает плакать.

Мать ногой закапывает в песок остальной его улов: улитку, креветку, маленькую камбалу, совершенно плоскую, с крошечным ротиком-полумесяцем, концы которого трагически опущены вниз.

— Ну вот и отлично! — повторяет она, старательно улыбаясь. — Ничего больше нет.

Она пытается превратить случившееся в игру, но при этом крепко прижимает к себе своего голубоглазого мальчика, чтобы никакое, даже самое малейшее чувство вины не затмило его ясного взора. «Он же такой чувствительный! — беспокоится она. — И воображение у него на удивление развито». Его братья совсем другие — с их вечно исцарапанными коленками, непричесанными волосами и драками перед сном. Им не нужна ее защита, им и друг друга достаточно. И приятели у них есть. Те сыновья любят ванильное мороженое, а когда играют в ковбоев (выставив два пальца так, будто стреляют из револьвера), надевают белые шляпы и ловят «плохих парней».

Ее голубоглазый малыш совсем другой. Любознательный. Впечатлительный. Порой она говорит ему: «Ты чересчур много думаешь», и сразу видно: эта женщина любит слишком сильно и никогда не признает, что объект ее обожания обладает хоть каким-то реальным недостатком. Да, он уже вполне понимает, что мать души в нем не чает и стремится защитить от всего на свете, от самой крошечной тени, промелькнувшей на голубом небосклоне его жизни, от любой возможной травмы и даже от тех травм, которые он наносит другим.

Ведь материнская любовь все принимает без критики, слепо, материнская любовь склонна к самоотречению и самопожертвованию, способна простить все — внезапные вспышки гнева, слезы, равнодушие, неблагодарность или жестокость. Материнская любовь — это черная дыра, которая вбирает в себя любую критику, любое обвинение, такая любовь способна оправдать кощунство, кражу и ложь, способна даже самый гнусный поступок сына превратить в нечто незначительное, доказать, что ее мальчик не виноват…

Ну вот и отлично! Ничего больше нет.

И не было никакого убийства.

КОММЕНТАРИИ В ИНТЕРНЕТЕ

Captainbunnykiller: Блеск, чувак! Ты жжешь!

ClairDeLune: Просто замечательно, Голубоглазый. По-моему, тебе следует больше раскрыться, подробнее описать свои взаимоотношения с матерью и то, как они впоследствии на тебя повлияли. Я, например, не верю, что человек рождается плохим. Просто порой мы делаем неправильный выбор, вот и все. С нетерпением жду следующей главы!

JennyTricks: (сообщение удалено).

JennyTricks: (сообщение удалено).

JennyTricks: (сообщение удалено).

blueeyedboy: Ого! Ну спасибо вам!..

2

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ BLUEEYEDBOY

Время: 17.39, понедельник, 28 января

Статус: ограниченный

Настроение: сама добродетель

Музыка: Dire Straits, Brothers in Arms

Мой брат погиб всего минуту назад, но печальная новость уже достигла моего веб-журнала. Это к вопросу о том, как мало времени нужно на распространение всевозможных сплетен и слухов: шесть или семь секунд — снять случившееся на мобильный телефон, секунд сорок пять, чтобы загрузить ролик на YouTube, десять — послать ссылку всем френдам и написать им в Твиттере: «13.06. OMG![2] Только что видел ужасную автомобильную аварию!» — и в мой журнал и на электронную почту градом посыплются сообщения в духе «ах-боже-мой».

Соболезнования вполне можете опустить. Мы с Найджелом ненавидели друг друга практически с рождения, и ни один из его поступков, включая даже гибель, нисколько не улучшил моего к нему отношения. Однако он действительно был моим братом, а потому проявите чуточку деликатности. Да и мама наверняка очень огорчена, хоть Найджел и не являлся ее любимчиком. Все-таки раньше у нее было три сына, а теперь — только один. То есть я. Искренне ваш, Голубоглазый, который вскоре и вовсе останется в полном одиночестве…

Полиция не спешила, как обычно. Сорок минут от двери к двери. Мама была внизу, готовила ланч: бараньи ребрышки с картофельным пюре и сладкий пирог на десерт. Несколько месяцев я почти не прикасался к еде, а тут вдруг почувствовал зверский аппетит. Судя по всему, настоящий голод у меня может вызвать только смерть близкого родственника.

Из своей комнаты я видел и слышал все: полицейская машина, звонок в дверь, голоса, пронзительный вскрик, какой-то грохот в холле — наверное, отлетел и ударился о стену столик для телефона, когда мать, хватаясь за воздух вытянутыми руками, упала и ее с двух сторон подхватили два офицера. Затем по всему дому распространился запах горящего жира — видимо, горели бараньи ребрышки, которые она так и оставила на гриле, когда пошла открывать…

Я воспринял это как сигнал: пора уносить ноги. Или на крайний случай прибегнуть к спасительной музыке. Я надеялся, что смогу оставить в ухе хотя бы один наушник айпода. Мама так привыкла, что в ушах у меня вечно торчат эти крошечные штуки, что, скорее всего, даже ничего не заметила бы. Но полицейские — совсем другое дело, а в тот момент мне меньше всего хотелось обвинений в бесчувственности.

— О, Би-Би, как это ужасно…

Моя мать всегда немножко играет; то была роль королевы из какой-то трагедии. Черты лица искажены, глаза широко распахнуты, разинутый рот перекошен — она более всего напоминала маску Медузы. Вытянув ко мне руки, словно надеясь утащить меня вниз, она вцепилась мне в спину пальцами, точно когтями, и стала завывать мне прямо в правое ухо, теперь совершенно беззащитное, поскольку наушник я вынул, пятная слезами, подкрашенными синей тушью, чистый воротник моей рубашки. Я уже говорил, что ненавижу всяческий беспорядок, а потому попытался отстраниться со словами:

— Ма, пожалуйста!..

Женщина-полицейский (если полицейских двое или больше, то среди них всегда есть как минимум одна женщина) приняла огонь на себя и стала ее успокаивать. Мужчина-полицейский, человек пожилой, устало посмотрел на меня и терпеливо произнес:

— Мистер Уинтер, имело место ДТП. Несчастный случай.

— Найджел? — догадался я.

— Боюсь, что да.

Мысленно я сосчитал до десяти, повторяя гитарную интродукцию Марка Нопфлера к песне «Brothers in Arms». Я сознавал, что за мной внимательно наблюдают, и не мог позволить себе ни одного неверного шага. А музыка помогает воспринимать действительность как-то легче, снимает нежелательные всплески эмоций; мне она, во всяком случае, позволяет вести себя если не совсем нормально, то, по крайней мере, в соответствии с ожиданиями окружающих.

— Почему-то я так и подумал, — ответил я после долгого молчания. — У меня было некое странное чувство…

Полицейский кивнул, словно понимая, что я имею в виду. Мать продолжала в своем обычном духе — то вещала театрально-высокопарным тоном, то выкрикивала проклятия. А у меня крутилась одна мысль: «Ма, ты явно перегибаешь палку». Они ведь с Найджелом не были близки. Тот вообще напоминал бомбу с часовым механизмом: рано или поздно что-то подобное должно было случиться. В наши дни автомобильные аварии — дело, что называется, самое обычное, этакая трагическая неизбежность. Полоска льда на проезжей части, уличная пробка — почти идеальное преступление, о подозрениях не может быть и речи. У меня даже был порыв заплакать, но я решил воздержаться. Вместо этого просто сел, хотя и весьма неуверенно, и уронил голову на руки. Голова и впрямь болела. Головные боли преследуют меня всю жизнь, с особой жестокостью проявляясь в стрессовых ситуациях. Ничего, Голубоглазый, считай, что это просто художественный вымысел, запись в твоем веб-журнале.

И снова в поисках утешения я стал перебирать в памяти подборку своих любимых музыкальных произведений; вот у Нопфлера вступили ударные, мягко создавая фон гитарному рифу, они звучат почти лениво, без всякого нажима и словно без малейших усилий. Хотя, конечно, усилия там необходимы. Нет ничего более точного, чем ритм барабанов. У Нопфлера удивительные пальцы — длинные, на концах будто расплющенные, они словно созданы для игры на гитаре, прямо-таки предназначены для гитарного грифа, для этих струн. Может, он и не выбрал бы гитару, если б родился с другими руками? Или все же попробовал бы освоить ее, даже понимая, что так навсегда и останется второсортным исполнителем?

— Найджел был в машине один?

— Что, мэм? — уточнил пожилой полицейский, тут же повернувшись к моей матери.

— Разве там не было… девушки? С ним… вместе? — осведомилась она с тем особым презрением, какое неизменно выказывала, говоря о подругах Найджела.

Полицейский покачал головой.

— Нет, мэм.

— Мой сын никогда не проявлял беспечности за рулем, — заявила она, еще сильнее впившись пальцами мне в плечо. — Он отлично водил машину.

Что ж, это всего лишь доказывает, как плохо она его изучила. Найджел привносил в вождение автомобилем ту же сдержанность и коварство, что и в отношения с людьми. Уж мне ли этого не знать, у меня на руках до сих пор остались свидетельства. Впрочем, теперь он мертв, а значит, превратился для моей матери в образец добродетели. По-моему, это не очень-то справедливо, не правда ли? После всего, что я сделал для нее.

— Я приготовлю тебе чай, мама.

Все, что угодно, лишь бы убраться отсюда. Я направился в кухню, но полицейский преградил мне путь.

— Боюсь, вам необходимо поехать с нами в участок, сэр.

Во рту у меня мгновенно пересохло, и я тупо переспросил:

— В участок?

— Чистая формальность, сэр.

На секунду я вообразил, что меня арестовали и я выхожу из дома в наручниках. Мама в слезах, соседи в шоке, а я почему-то в оранжевом спортивном костюме (вот уж совсем не мой цвет!). Потом я увидел, как сижу взаперти в комнате без окон, и стал думать о побеге: сбить с ног полицейского, угнать его машину и пересечь границу, пока еще не успели разослать мою фотографию и перечень особых примет. А ведь на самом деле…

— Какого рода формальность?

— Вы должны опознать тело, сэр.

— Ах, вон оно что…

— Простите, сэр.

Мать заставила меня это сделать. А сама ждала снаружи, пока я опознавал то, что осталось от Найджела, и тщетно пытался перевести происходящее в область фантазий, представить себе, что вокруг съемочная площадка. Но мои уловки не помогли, и я все же грохнулся в обморок. Домой меня отвезли на «скорой помощи». Тем не менее оно того стоило! Увидеть его мертвым! Навсегда избавиться от этого подонка…

Моя история — чистый вымысел, вы же понимаете. Я никогда никого не убивал. Обычно говорят: напишите все, что знаете, словно человек вообще способен написать все, что знает, словно знание и есть самое главное. А ведь самое главное — это желание. Но желать смерти брату — отнюдь не то же, что совершить преступление. И я не виноват, что весь мир читает мой веб-журнал. Итак, жизнь продолжается, во всяком случае, для большинства из нас, почти так же, как прежде; и Голубоглазый спит сном праведника, хотя и не совсем безгрешного.

3

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ BLUEEYEDBOY

Время: 18.04, понедельник, 28 января

Статус: ограниченный

Настроение: депрессуха

Музыка: Del Amitri, Nothing Ever Happens

Прошло всего два дня, а мы уже снова вернулись к нормальной жизни. К своим уютным ритуалам, к повседневной рутине. Мать опять вытирает пыль со своих фарфоровых собачек. Ну а я, понятное дело, сижу в Интернете, размещаю в веб-журнале посты, слушаю любимые мелодии, упиваюсь своими убийствами.

Интернет. Интересное словечко. Словно что-то, извлеченное из бездны. Сеть для того, что уже похоронили или собираются хоронить, потайной мешок для тех вещей, которые мы предпочли бы оставить в тайне до конца жизни. Однако мы очень любим наблюдать за другими, верно? Сквозь стекло мы мрачно следим за тем, как вертится земля, точнее, наш мир, населенный тенями и отражениями и такой близкий — достаточно разок кликнуть мышью. Человек, убивший себя, продолжает жить на фотографиях и видео. Это отвратительно, но и странным образом притягательно. Мы пытаемся понять, не обманывают ли нас, не подделка ли это. Ну да, вполне может быть и подделкой; нет того, чего нельзя подделать. Но на экране компьютера все выглядит так реально! Даже самые обычные, повседневные вещи — и, возможно, они в первую очередь — как бы обретают некое дополнительное значение, особую важность, если увидишь их, скажем, в объектив фотоаппарата.

Например, та девушка. Почти каждый день она проходит мимо моего дома, в ярко-красном пальто из бобрика, подгоняемая ветром, и даже не подозревает о том, что на нее кто-то смотрит через объектив. У нее, как и у меня, есть свои привычки. Ей ведома сила страсти. Она понимает, что мир вращается не благодаря любви или богатству, а благодаря одержимости.

Одержимости? Ну конечно. Мы все одержимы. Мы просто помешаны на телевизоре, на размерах собственного пениса, на деньгах и славе, на чужой любви. Этот виртуально-добродушный, хотя и далекий от добродетельного мирок представляет собой вонючую помойку, где полно всякого вздора, интеллектуального мусора и прочей чепухи — от торговли подержанными автомобилями и «Виагрой» до музыки, игр, сплетен, лживых историй и даже маленьких личных трагедий, которые, впрочем, теряются в общем потоке информации, не оправдывая тщетной надежды, что ты в кои-то веки оказался кому-то небезразличен, что кто-то попытается установить с тобой связь…

Вот тут в Сети появляется веб-журнал, возможность высказаться в любое время года. Ограниченный статус — для приватных постов, для всех прочих — публичный. В своем журнале я могу совершенно свободно, без боязни осуждения, изливать душу, могу быть собой — да вообще кем угодно — и существовать в мире, где все не такие, какими кажутся, где любой член любого племени волен делать то, что вздумается…

Член племени? Ну да, каждый принадлежит к какому-то племени, и у каждого из племен — своя социальная организация, свои пределы и подразделения, свои бинарные вены и капилляры, сплетающиеся, точно ветви, в бесконечном множестве, увеличивая дистанцию от мейнстрима. Богач в замке, бедняк у жалкой калитки, извращенец, следящий за кем-то с веб-камерой — никто из них не должен охотиться в одиночку, как бы далеко ни отошли они от своей стаи. У каждого здесь найдется дом, то место, где кто-нибудь примет нас к себе и удовлетворит все наши запросы.

Большинство людей, правда, легко удовлетворяются тем, что наиболее популярно. Они каждый раз выбирают ванильное мороженое. Любители ванильного мороженого — это хорошие парни, привычные и понятные, словно кока-кола. Сознание у них такое же незамутненное и белоснежное, как их безупречные зубы. Они высокие, загорелые и всегда имеют презентабельный вид, они любят перекусить в «Макдоналдсе», ненужное барахло выносят на помойку, у них всегда при себе справка от нарколога, и они никогда бы не выстрелили человеку в спину.

Зато плохие парни привносят в мир миллион соблазнов. Они лгут, обводят людей вокруг пальца и заставляют сердца биться быстрее — а порой и останавливаться, причем совершенно неожиданно. Вот почему я создал badguysrock. Изначально это было сообщество в веб-журнале, куда писали все негодяи виртуального мира, теперь же это форум для плохих парней, где можно вовсю разгуляться, вне досягаемости полицейских, где можно торжествовать, совершив преступление, поддерживать таких же злодеев, как ты сам, и с гордостью носить корону собственной злонамеренности.

Членство открытое, можно вступать хоть сейчас; стоимость вступления — один пост. Писать можно что угодно: художественную прозу, фантастику, эссе или просто чушь собачью; также, если хочешь в чем-то открыто признаться, тут тебе самое место: никаких имен, никаких правил, никаких опознавательных знаков, кроме одного.

Нет, не черного, как вы могли подумать. Черный слишком ограничивает. Черный предполагает отсутствие глубины. А вот синий и креативен, и достаточно меланхоличен. Синий — это музыка души. Синий — это цвет нашего племени, поскольку включает все оттенки злодейства, все ароматы нечестивого желания.

Пока что племя у нас довольно маленькое, в нем нет и дюжины постоянных участников.

Первый, конечно же, Captainbunnykiller; Энди Скотт из Нью-Йорка. Блог Кэпа — это смесь ослиного юмора, порнографических фантазий и свирепого сквернословия в адрес ниггеров, алкашей, токсикоманов, педиков, всевозможных говнюков, толстяков, христиан и с недавнего времени французов. Однако я лично сомневаюсь, что Кэп когда-нибудь убил хоть одно живое существо.

Затем Chrysalisbaby, также известная под именем Крисси Бейтмен из Калифорнии. Внешне типичная уродка: с двенадцати лет сидит на диетах, но весит более трехсот фунтов. В прошлом не раз влюблялась во всяких отморозков. Но так ничему и не научилась. И не научится.

Далее у нас ClairDeLune, для друзей Клэр Митчелл. Она местная, преподает в колледже Молбри курс творческого самовыражения (этим объясняется ее несколько высокомерный тон и приверженность к окололитературному невнятному лепету). Также она руководит группой писателей-самоучек в онлайне, кроме того, она создала не такой уж маленький фан-сайт, посвященный одному характерному актеру средних лет — назовем его, к примеру, Голубым Ангелом. Клэр без ума от него. Не знаю, почему ее выбор пал именно на этого Ангела, видимо, случайно; по-моему, он самый заурядный актер, которому чаще всего достаются роли всяких темных личностей: ущербных мерзавцев, серийных убийц и прочих плохих парней. Актер далеко не первого плана, но его физиономию вы бы сразу узнали. На своем сайте Клэр часто помещает его фотки. Забавно, что чисто внешне он немного напоминает меня.

Затем идет Toxic69, или Стюарт Доусон из Лидса. Искалечен в мотоциклетной аварии. Вся его сердитая жизнь проходит в Сети, где никто не должен его жалеть. Есть еще Purepwnage9 из Файфа, которого интересуют исключительно игры «Воркрафт» и виртуальные вселенные; он и не замечает, что реальная жизнь проходит мимо него. Есть среди нерегулярных посетителей сайта и переменное количество всяких подозрительных шпионов, например некая JennyTricks, или BombNumber20, или Jesusismycopilot и так далее; их реакция на наши посты бывает самой непредсказуемой — от восхищения до ярости, от невинной детской радости до богохульства.

И наконец, Albertine. Определенно ни на кого не похожа. Ее посты носят исповедальный характер, что весьма многообещающе, хоть я и чувствую в ее откровениях намек на опасность, мрачный подтекст, схожие, однако, и с моим собственным стилем. Она, кстати, живет прямо здесь, в нашем городе, не более чем в десяти улицах от меня…

Совпадение?

Не совсем. Я давно уже за ней наблюдаю. Особенно пристально — с тех пор, как погиб мой брат. Без всякого злого умысла, просто из любопытства и отчасти из зависти. Она производит впечатление человека очень самоуверенного и спокойного. Видимо, она надежно укрылась в своем собственном маленьком мирке и не имеет ни малейших представлений о том, что происходит в действительности. Ее посты всегда такие интимные, такие безыскусные, такие до странности наивные! Просто невозможно поверить, что она одна из нас, что она такой же «плохой парень», как и все мы. Когда-то ее пальцы, точно маленькие дервиши, плясали по клавишам фортепиано. Я хорошо это помню. Помню и ее нежный голос, и ее имя, источающее аромат розы.

Поэта Рильке убила роза. А все-таки здорово у него получилось — в духе «Sturm und Drang»![3] Какая-то царапина, оставленная шипом розы, в которую попала грязь и вызвала заражение крови; опасный подарок с замедленным действием. Правда, лично я ничего притягательного в розах не вижу. Мне куда ближе семейство орхидей, этих губителей мира растений, тянущихся к жизни повсюду, при любой возможности, неуловимых и коварных. А розы так банальны — со своими пышными завитушками тошнотворного розового цвета жевательной резинки, со своим интригующим запахом, с листвой, вечно поеденной жучками и покрытой коричневыми пятнами, со слабыми маленькими шипами, которые, впрочем, способны нанести укол в самое сердце…

«О роза, ты больна…»

А мы все не больны?

4

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ BLUEEYEDBOY

Время: 23.30, понедельник, 28 января

Статус: ограниченный

Настроение: созерцательное

Музыка: Radiohead, Creep

Называйте меня Би-Би. Так меня все называют. Никто, кроме банковских служащих и полицейских, никогда не пользуется моим настоящим именем. Мне сорок два года, рост — пять футов восемь дюймов, у меня мышиного цвета волосы и голубые глаза. Всю свою жизнь я прожил здесь, в Молбри.

Пишется: «Malbry», читается: «Мол-бри». По-моему, уже от самого этого слова несет дерьмом. Впрочем, я чрезмерно чувствителен к словам, к тому, как они звучат и резонируют. Именно поэтому у меня теперь и йоркширского акцента нет, да и от своей детской привычки заикаться я полностью освободился. Особенностью произношения у нас в Молбри является чрезмерная растянутость гласных и невнятность гортанных звуков, отчего каждое слово будто окутано грязноватой пленкой. В здешних местах постоянно с этим сталкиваешься; девочки-подростки с прилизанными и зачесанными волосами произносят свое «hiyaaa»,[4] обладающее привкусом синтетической клубники. Мальчишки еще меньше следят за артикуляцией, что не мешает им орать «фрик» и «лузер», когда я прохожу мимо; их ломающиеся голоса то дают петуха, то звучат глухо, как удары большого барабана, от их слов пахнет пивом и потом, как в мужской раздевалке. Но чаще всего я просто их не слышу. Ведь моя жизнь — это непрекращающийся саундтрек, обеспеченный мне айподом, в который я закачал более двадцати тысяч композиций, сорок два плей-листа — по одному на каждый год моей жизни, и каждый со своей специфической тематикой…

Фрик. Они выкрикивают это слово, надеясь, что оно меня задевает. Видимо, в их мире подобный ярлык невообразимо страшен. А мне-то как раз кажется, что самое страшное — стать таким же, как они: слишком рано жениться, жить на пособие по безработице, научиться пить пиво и курить дешевые сигареты, завести детей, обреченных в точности повторить судьбу родителей, — ведь единственное, что эти люди умеют делать хорошо, это размножаться, плодить себе подобных. Впрочем, долго они не живут, но, хвала Господу, постоянно преумножают свою численность — и если именно то, что я не имею ни малейшего желания хоть в чем-то следовать их примеру, делает меня фриком…

А вообще я обычный человек. Голубые глаза — самое красивое, что во мне есть, так считают многие, хотя не всем нравится их холодный оттенок. Вы вряд ли обратили бы на меня внимание. Я замечательно неприметен. Говорю я мало, лишь в случае острой необходимости. Здесь только так и можно выжить — не позволять нарушать свое личное пространство. Молбри — то место, где прямо-таки кишат всевозможные тайны, слухи и сплетни, поэтому приходится осторожничать и не выставлять себя напоказ.

Не сказать, что сам городок ужасен. Старый район под названием Деревня очень даже мил с типичными для Йоркшира сгорбленными каменными коттеджами, церковью и единственным строем крошечных лавчонок. Здесь редко что-либо случается; оживление наступает по субботним вечерам, когда дети болтаются возле церкви и, пока их родители торчат в пабе, покупают чипсы у китайца-разносчика, а пакеты и обертки запихивают в зеленую изгородь.

К западу от Деревни расположена Миллионерская улица — так называет ее моя мать; это два ряда больших каменных домов, отгороженных от проезжей части широким газоном и густыми деревьями. Дома солидные: высокие каминные трубы, четырехдюймовый брус, ворота с дистанционным управлением. Чуть дальше — средняя школа Сент-Освальдс, окруженная двенадцатифутовой стеной с геральдическими решетками на воротах. К востоку кирпичными террасами спускается Красный город, где родилась моя мать, а в самой западной части раскинулся Белый город, весь в зарослях бирючины, среди которых вьются посыпанные гравием тропинки. Там, правда, не такая доброжелательная атмосфера, как в Деревне, но я, например, давно научился избегать опасных мест. В Белом городе находится и наш дом, он стоит на окраине; перед ним квадратная лужайка, заросшая травой, клумба и зеленая изгородь, спасающая нас от любопытных соседей. В этом доме я и появился на свет, и с тех пор в нем вряд ли что-то изменилось.

Разве только у меня появились кое-какие привилегии. Например, я езжу на синем «Пежо-307», зарегистрированном на имя моей матери. Затем у меня имеется собственный кабинет со стеллажами для книг, айподом, компьютером и целой стеной компакт-дисков. Также мне удалось собрать настоящую коллекцию орхидей; правда, по большей части это гибриды, но есть и парочка довольно редких Zygopetala, в названии которых чувствуется аромат дождевых лесов Южной Америки, откуда они родом; цветы у них просто потрясающие: какие-то невероятно яростные оттенки первобытного зеленого и кислотно-синего, а на лепестках пестрые крапинки, точно на крыльях бабочки, — такие краски ни один художник не сможет повторить. Кроме всего прочего, у меня имеется еще и темная комнатка в подвале, где я проявляю и печатаю фотографии. В Сеть я, разумеется, их не выкладываю. Но мне приятно думать, что в этой сфере у меня есть кое-какие способности.

В пять утра по будням, надев костюм и рубашку в голубую полоску и держа в руках портфель, я прихожу на работу в больницу Молбри — во всяком случае, приходил до недавнего времени. Моя мать очень этим гордится, то есть тем, что ее сын ходит на работу в костюме. А чем я там занимаюсь, для нее почти неважно. Я холост, честен, изыскан в беседе, и, если бы это была очередная телевизионная мелодрама, которые так любит ClairDeLune, мой безупречный жизненный стиль и незапятнанная репутация, возможно, сделали бы меня главным подозреваемым.

А в реальности меня замечают только дети. Для них любой мужчина, который продолжает жить вдвоем с мамой, либо гомик, либо придурок. Впрочем, подобное мнение — скорее привычка. Вряд ли они действительно так думают. Если б они сочли меня опасным, то вели бы себя совершенно иначе. Ведь когда убили того мальчика, ученика Сент-Освальдс, да еще в двух шагах от дома, никому и в голову не пришло, что я могу иметь к этому хоть какое-то отношение.

Естественно, то убийство вызвало мое любопытство. Убийство всегда интригует. Кроме того, я уже начинал обретать сноровку и понимал, что полезна любая информация, любые намеки, которые достигнут моих ушей. Я всегда восхищался красивыми убийствами, совершенными чисто и аккуратно. Под это определение подходят очень немногие; преступники по большей части вполне предсказуемы, да и убийства в основном некрасивы и весьма банальны. А это уже само по себе почти преступление — вам не кажется? — когда такой восхитительный акт, как лишение жизни, превращается в нечто обыденное и напрочь лишенное артистизма.

В художественной литературе не бывает идеальных преступлений. В кино отрицательный герой, он же плохой парень, неизменно обладает блестящим умом, даже харизмой, но всегда совершает фатальную ошибку. Он упускает из виду мелочи, предается тщеславию, теряет самообладание и в итоге оказывается жертвой какого-нибудь исполненного иронии стечения обстоятельств. Сколько бы мрака и тумана ни напускали в фильме, ванильная сердцевина все равно проглядывает, так что счастливый конец обеспечен тем, кто его заслуживает. А плохим парням уготовано тюремное заключение, выстрел в сердце или — что гораздо лучше с драматической точки зрения, хотя статистически почти невозможно, — падение с крыши какой-нибудь высотки. Тем самым бремя наказания передается государству, а главный герой, хороший парень, освобождается от чувства вины за то, что был вынужден лично пристрелить этого мерзавца.

Однако мне известно, что все не так и большинство убийц отнюдь не блещут умом и никакой харизмой не обладают, а, напротив, чаще всего это типы весьма среднего уровня и довольно тупые. Но полицейские настолько завалены всякой бумажной работой, что даже несложные убийства вполне могут проскользнуть через их сеть — например, нападения с ножом или огнестрельным оружием, обычные драки, когда основного преступника, даже если он и покинул сцену преступления, зачастую легко отыскать в ближайшем пабе…

Называйте меня романтиком, если угодно, но я действительно верю в идеальное преступление. Как и встреча с настоящей любовью, это просто вопрос времени и терпения; нужно верить, не терять надежду, пользоваться моментом, точно уловить день…

Вот так мои интересы и привели меня сюда, в мое одинокое убежище — в сообщество badguysrock. Безобидные интересы, по крайней мере сначала, хотя вскоре я стал рассматривать и иные возможности. Но тогда все действительно было связано с чистым любопытством, с возможностью наблюдать за другими, будучи невидимым, изучать мир, лежащий за пределами моего собственного мирка, замкнутого в узком треугольнике между Молбри, Деревней и пустошами Незер-Эдж, дальше которых я не осмеливался и заглянуть. Интернет с миллионами географических карт был мне столь же мало знаком, как планета Юпитер, но однажды я просто оказался в Сети, почти случайно. Словно изгой, я следил за чужой, неведомой мне жизнью, за сменявшими друг друга изображениями и постепенно осознавал: это и есть по-настоящему мое, здесь мне и следует быть, сюда я сбегу, избавлюсь и от Молбри, и от прежней жизни, и от матери.

Моя мать. Как звучит, а? Мать — слово сложное, насыщенное таким множеством ассоциаций, что я вряд ли могу его по-настоящему понять, а значит, прочувствовать. Порой оно того же чистого голубого цвета, что и одеяние Девы Марии, а порой серого, как клубы пыли под кроватью, где я любил прятаться в детстве. Иногда оно бывает зеленым, словно сукно в лавке на рынке, и пахнет неуверенностью, утратой, черными раскисшими бананами, солью, кровью и воспоминаниями…

Моя мать. Глория Уинтер. Она причина того, что я все еще здесь, что на все эти годы я застрял в Молбри, точно растение, которому слишком тесно в горшке, чтобы зацвести. Я всегда был при ней. Как и все остальное. Если не считать соседей, ничего никогда не менялось. Дом с тремя спальнями, аксминстерский ковер,[5] обои с тошнотворными цветочками, на кухне — зеркало в позолоченной раме, прикрывающее обвалившуюся штукатурку, потертая гравюра китайской девушки, лакированная ваза на каминной полке и собачки.

Ох уж эти собачки! Эти чудовищные фарфоровые твари!

Сначала коллекционирование было просто хобби, потом превратилось в болезненную страсть, в последнее время ставшую совершенно неуправляемой. Теперь у нас на каждой поверхности собаки: спаниели, немецкие овчарки, чихуахуа, бассеты и йоркширские терьеры (ее любимцы). У нее есть музыкальные собаки, есть множество собачьих портретов — например, собак, одетых как люди, есть собаки с жадно высунутым языком, подпрыгивающие на месте от нетерпения, а есть такие, которым велели сидеть, и они сидят смирно, с выжидательным выражением на морде, призывно подняв переднюю лапу и выставив торчком уши, просвечивающие розовым.

Однажды, еще в детстве, я одну такую собачку кокнул, и мать побила меня куском электрического провода, хоть я и отрицал свою вину. До сих пор я этих собак не перевариваю, о чем мать прекрасно знает. Но ведь это «ее детки», как она выражается (с ужасающими девичьими ужимками), и, потом, она же никогда не жалуется на то, каким отвратительным хламом у меня наверху все завалено.

Хотя она понятия не имеет, чем я там занимаюсь. Я строго соблюдаю границы личной территории: все мои комнаты запираются на ключ, и ей туда хода нет. Собственно, моя территория — это перестроенный чердак, где находятся кабинет, ванная и спальня, а также моя любимая темная комнатка в подвале, где я проявляю фотографии. Здесь я чувствую себя действительно дома — вокруг мои книги, музыкальные записи, интернетовские френды. Мать предпочитает коротать дни в гостиной; там она курит, отгадывает кроссворды, вытирает пыль с собачек и смотрит телевизор.

Гостиная. Я всегда ненавидел это слово с фальшивым привкусом принадлежности к среднему классу, насквозь провонявшее цитрусовым освежителем воздуха. Теперь я ненавижу его еще больше — из-за материной гостиной с полинявшим ситцем, фарфоровыми собачками и отвратительным запахом отчаяния. Конечно, я не смог бы бросить ее. С самого начала она прекрасно это понимала, знала, что если решит остаться в этом доме, то и меня с собой удержит, прикованного к ней цепью, подобно узнику или рабу. Я ведь такой почтительный сын. Всегда обеспечиваю порядок в саду. Забочусь о наличии необходимых лекарств. Отвожу ее на машине в танцкласс на занятия сальсой (мать тоже умеет водить машину, но предпочитает, чтобы ее возили). Порой, когда ее нет рядом, я мечтаю…

Моя мать вся состоит из конфликтов и противоречий. Сигареты «Мальборо» практически лишили ее обоняния, но она постоянно пользуется духами фирмы «Герлен» «L'Heure Bleue». Она не любит романы, но обожает словари и энциклопедии. Она покупает готовые обеды в магазине «Маркс энд Спенсер», а фрукты и овощи — всегда только на рынке и всегда самые дешевые, то есть помятые, побитые или залежалые.

Дважды в неделю в обязательном порядке (не пропустив даже неделю, когда погиб Найджел) мать надевает красивое платье и туфли на высоком каблуке, и я отвожу ее в танцевальный класс Молбри-колледжа, где она танцует сальсу. После занятий она обычно встречается с друзьями, они выпивают по чашечке какого-нибудь мудреного чая или даже бутылку «Совиньон блан», и мать с претензией на аристократизм рассказывает обо мне и моей работе в больнице, где без меня, по ее словам, «совершенно не обойтись» и где я «ежедневно спасаю человеческие жизни». В восемь я заезжаю за ней, хотя от кафе до автобусной остановки рукой подать. «Этим бандюганам из пригородов, — говорит она, — ничего не стоит пырнуть ножом любого, и охнуть не успеешь».

Возможно, она права, что бережет себя. Члены нашей семьи, судя по всему, предрасположены к несчастным случаям. И все же мне заранее жаль того бандюгана, который осмелится подойти к моей мамуле. Уж она-то сумеет за себя постоять! Даже сейчас, в свои шестьдесят девять, она вполне способна и кровь пустить. Она отлично умеет нанести ответный удар любому, кто нам угрожает. Возможно, теперь она несколько сдала по сравнению с теми временами, когда в ход пускался кусок электрического провода, но и сейчас было бы в высшей степени неразумно идти против Глории Уинтер. Я постиг эту премудрость с малолетства и в данном случае оказался весьма прилежным учеником. Не таким, правда, сообразительным, как Эмили Уайт, та слепая девочка, история которой сильно повлияла на мою жизнь, но все же у меня хватило ума выжить, чего, кстати, не удалось ни одному из моих братьев.

Но разве все это не в прошлом? Эмили Уайт давным-давно в могиле; затих ее жалобный голосок, сожжены ее письма, а нечеткие моментальные фотографии пожухли и свернулись в трубочку в потайных ящиках и на книжных полках Особняка. И даже если бы она невероятным образом осталась жива, пресса уже позабыла бы о ней. Хватает и других событий, чтобы поднимать кипеж, и новых скандалов, которыми вполне можно занять умы. Исчезновение одной маленькой девочки, случившееся более двадцати лет назад, — кому это интересно? Жизнь не стоит на месте. Эмили Уайт все давно выкинули из головы. И мне пора сделать то же самое.

Но есть проблема: ничто никогда не кончается. Если мать и сумела кое-чему меня научить, так именно этому. Ничто не кончается, просто ты неторопливо приближаешься к самому центру, точно разматывая клубок пряжи. Сначала ты сматываешь и сматываешь нитку, клубок все крутится, крутится, крутится, нить пересекается, перекручивается, и вскоре сердцевина клубка совсем скрывается под вереницей лет. Но недостаточно просто спрятать свое прошлое. Кто-нибудь обязательно его обнаружит, размотав клубок. Кто-нибудь всегда лежит в засаде и ждет, когда ты ослабишь внимание, утратишь бдительность хоть на секунду, и тут же — хоп! — прошлое взрывается и летит прямо тебе в физиономию.

Возьмем, к примеру, ту девушку в пальтишке из бобрика. Ту, что напоминает Красную Шапочку со своими розовыми щечками и невинным выражением лица. Разве можно поверить, что она не такая, какой кажется? Что под плащом абсолютной невинности бьется сердце хищницы? Разве, глядя на нее, вы сможете представить, что она способна отнять у человека жизнь?

Ведь не сможете, верно? Ну ладно, не спешите с ответом.

Но со мной ничего не случится. Я очень тщательно все продумал. И когда это произойдет — а мы знаем, что так и случится, — Голубоглазый будет уже далеко, на другом конце света, будет сидеть в тени на берегу моря, слушать шум прибоя и любоваться парящими над водой чайками…

Но все это будет только завтра, верно? А сейчас у меня в планах иное. По-моему, самое время выложить в веб-журнал очередной рассказ о вымышленном герое — в таком виде я нравлюсь себе гораздо больше. Да и повествование от третьего лица добавляет отстраненности, как уверяет Клэр, дает возможность говорить то, что хочется. И потом, так приятно иметь постоянную аудиторию. Даже убийца любит похвалу. Возможно, именно поэтому я и пишу художественную прозу, а не из-за потребности исповедаться. Хотя, признаюсь, сердце у меня бьется сильнее всякий раз, когда я читаю в Сети комментарии, даже если они присланы Крисси или Кэпом, которые никогда не признают гения, как бы он им ни навязывался.

Порой я чувствую себя царем кошек, который правит армией мышей — наполовину из хищных интересов, наполовину из потребности в подобострастных голосах. Это к вопросу об оправдании и одобрении, как вы понимаете. И когда утром я захожу в почту и вижу, сколько пришло отзывов, это странным образом меня успокаивает…

Лузеры, жертвы, паразиты — и все же я не могу остановиться и перестать их коллекционировать, как не могу перестать коллекционировать орхидеи, как когда-то «коллекционировал» всяких шустрых тварей, складывая их в синее игрушечное ведерко на морском берегу, как когда-то меня самого превратили в экспонат обширной коллекции.

Да, пора переходить к следующему убийству. Публичный пост в веб-журнале несколько уравновешивает мои глубоко личные размышления. И что еще более важно, уравновешивает во мне убийцу. Потому что, хоть я и пишу о нем в третьем лице, он…

В общем, мы с вами отлично понимаем, что речь обо мне.

5

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ BLUEEYEDBOY

Размещено в сообществе: badguysrock@webjournal.com

Статус: публичный

Настроение: мрачное

Музыка: Nick Lowe, The Beast in Me

Несчастные случаи по большей части приключаются дома. Зная об этом слишком хорошо, он с раннего детства старательно избегал того, что хотя бы потенциально способно причинить вред. Обходил стороной площадку для игр с ее качелями, каруселями и слоем сосновых иголок. Рыбный пруд с его топкими берегами, где маленький мальчик может легко поскользнуться, упасть в воду и утонуть, запутавшись в водорослях. Велосипеды, которые способны сбросить тебя на асфальт, и тогда ты до крови поранишь коленки и локти или даже попадешь под автобус, который и вовсе сдерет с тебя шкуру, как с апельсина, а твое истерзанное тело так и оставит лежать на дороге. Других детей он тоже сторонился — противные мальчишки не понимали, какой он особенный и впечатлительный, и потому вполне могли расквасить ему нос, а противные девчонки — разбить сердце…

Несчастные случаи так легко происходят.

Поэтому единственное, что ему нужно понять, это как создать условия для идеального несчастного случая. Может, подстроить автомобильную аварию? Или падение с лестницы? Или просто скромный пожар, вызванный замыканием электропроводки? Но как подстроить несчастный случай — фатальный, конечно же! — для той, которая не водит машину и не занимается опасными видами спорта, которая считает, что «пуститься в загул» — это всего лишь смотаться с подружками в город (она и ее приятельницы всегда именно сматываются, а не ездят в город), посплетничать и выпить стаканчик вина?

И боится он не преступного акта как такового. Он боится последствий. Ведь его вызовут в полицию, он попадет в число подозреваемых, какой бы случайностью ни казалось данное происшествие, и тогда ему придется отвечать на множество вопросов, умолять, уговаривать, убеждать в том, что он ни в чем не виноват…

Вот почему придется тщательнейшим образом выбрать подходящий момент. Осечки быть не может, как не может быть и никаких отступлений или поправок. Ему известно, что убийство во многом напоминает секс; некоторые умеют не спешить, наслаждаться ритуалом соблазнения, отказа и примирения, радостью неопределенности и пронзительным ощущением охоты. Но большинство просто желают увидеть, как это произойдет, желают скорее избавиться от потребности, незамедлительно дистанцироваться от ужасов подобной интимности и испытать наконец несказанное облегчение.

Великие любовники знают, что все далеко не так просто.

Великие убийцы тоже прекрасно знают об этом.

Нет, он не великий убийца. Так, подающий надежды любитель. Не имея четкого modus operandi,[6] он чувствует себя точно неизвестный начинающий артист, которому совершенно необходимо найти свою манеру игры. А это самое трудное — как для артиста, так и для убийцы. Убийство, как и любой акт самоутверждения, требует невероятной уверенности в себе. А он пока ощущает себя новичком, застенчивым, колеблющимся, скрывающим свои таланты и не решающимся обрести известность. Несмотря ни на что, он по-прежнему чрезвычайно уязвим и по-прежнему боится — но не самого действия, а того, как это будет воспринято, и тех людей, которые неизбежно станут судить его, выносить ему приговор, но сами так ничего и не поймут…

Ну а ее он ненавидит. Иначе и планировать бы ничего не стал. Он не имеет ничего общего с тем убийцей из Достоевского, который действует по воле случая, практически бездумно. Нет, он ненавидит ее с такой страстью, какой никогда ни к кому не испытывал, эта страстная ненависть цветет в его душе и в его крови, унося от реальности, точно горькая голубая волна…

Ему интересно: а как все будет потом? Когда он станет раз и навсегда свободным от нее. Свободным от ее извечного присутствия, которое словно обволакивает его со всех сторон. Свободным от ее голоса, от ее лица, от ее привычек. Но он опасается — ведь никогда еще ничего подобного не испытывал, — а потому собирается действовать очень осторожно, выбирая цель (он не желает пользоваться словом «жертва») в полном соответствии с правилами, подготавливая все с чрезвычайной аккуратностью и дотошностью, которые, впрочем, свойственны ему и в обычной жизни…

Несчастный случай. Только и всего.

Он понимает: чтобы бросить вызов и пересечь границу, сначала нужно научиться следовать правилам. Чтобы приблизиться к совершению подобного акта, надо много тренироваться, оттачивая мастерство на каком-нибудь базовом элементе — в точности как скульптор работает с глиной, безжалостно уничтожая все, что не соответствует замыслу, бесконечно повторяя и повторяя попытки до тех пор, пока не достигнет желаемого результата и не создаст истинный шедевр. Было бы наивным, говорит он себе, ожидать успеха после первой же попытки. Это ведь как в сексе или в искусстве: первый раз всегда сильно разочаровывает, получается не слишком элегантно и даже весьма неуклюже. Ничего, он давно готов к этому. Пока его главная цель — не быть пойманным. Все должны считать происшедшее несчастным случаем — и его взаимоотношения с предметом, с его главной целью, должны казаться достаточно далекими и сбить со следа тех, кто станет выявлять его причастность к событию.

Видите, он уже и думает как убийца. Он ощущает в своем сердце колдовскую притягательность злодеяния. Хотя никогда не причинил бы зла тому, кто не заслуживает смертной казни. Может, он и плохой парень, но несправедливость ему не свойственна. И он не выродок. Он никогда не станет заурядным убийцей с кистенем в руке, бездумным, ошалевшим от собственной смелости, грязным, промокшим от слез раскаяния. Столь многие умирают совершенно бессмысленной смертью, а в данном случае будут и причина, и порядок, и… да, и справедливость! Одним паразитом в мире станет меньше, и мир чуточку очистится…

Резкий крик снизу вторгается в его фантазии, и он с раздражением замечает, как его охватывает дрожь, вызванная чувством вины. Она почти никогда к нему не заходит. Да и зачем лишний раз подниматься по лестнице, если она прекрасно знает, что ее оклик непременно заставит его спуститься?

— Кто там у тебя? — спрашивает она.

— Никого, ма.

— Я слышала какой-то шум.

— Я просто сижу в Сети.

— Болтаешь со своими воображаемыми друзьями?

Воображаемые друзья. Неплохо сказано, ма!

Ма. Это лепет малыша, это шепот лежачего больного, слабый, с привкусом горячего молока, беспомощный. Такой беспомощный, что ему нестерпимо хочется пронзительно завопить…

— Все равно спускайся. Тебе пора пить напиток.

— Подожди, я скоро.

Смерть. Мать. Какие похожие слова. Матриарх. Матрицид.[7] Паразит. Паррицид. Последнее означает убийство кого-то из близких родственников, а звучит как название химического вещества для избавления от паразитов. И все эти слова окрашены в различные оттенки синего — синего, как то одеяло, которое она подтыкала ему каждый вечер, когда он был маленьким, — и все они пахнут эфиром и горячим молоком…

Ночь, детка. Спи крепко.

Каждый маленький мальчик любит свою маму. И мама тоже очень любит своего мальчика. «Я так сильно тебя люблю, Би-Би, что взяла бы и проглотила». А что, возможно, и проглотила бы; сейчас у него как раз такое чувство, словно его проглотило нечто медлительное и безжалостное, и спастись от этой твари невозможно, она засасывает все глубже и глубже в свою жуткую утробу…

Swallow. По-английски это и «проглотить», и «ласточка». Ласточка — какое синее слово! Улететь на юг, в синий простор небес. И пахнет это слово морем, но у него соленый привкус слез, и оно заставляет его снова вспоминать то синее ведерко и несчастных суетливых морских тварей, пойманных в ловушку и постепенно умирающих на жарком солнце…

Она говорит, что очень им гордится, его работой, его умом, его даром. Дар… По-английски gift. А в немецком это слово означает «яд». Значит, бойтесь немцев, дары приносящих… Бойтесь ласточек, улетающих на юг. На южные острова, на острова его грез, на голубые Азорские и Галапагосские острова, на Таити, на Гавайи…

Гавайи. Прощаййй. Самый южный край той карты, что постоянно у него перед глазами. Страна, пропахшая заморскими специями. Он, правда, никогда там не был, но ему необычайно приятна колыбельная напевность слова «Гавайи», в котором слышится тихий смех, белый песок пляжей, заросшие пальмами берега и голубые небеса с белыми барашками облачков. И аромат плюмерии. И хорошенькие девушки в разноцветных саронгах с цветами в длинных волосах…

Но он-то знает, что ему не суждено полететь на юг. Его мать при всех своих амбициях никогда не имела склонности к путешествиям. Она любит свой маленький мир и свои фантазии — ту безопасную нишу, которую шаг за шагом она высекла в скале пригородной жизни. Она никогда не уедет отсюда, он это отлично понимает; она присосалась к нему, последнему из ее сыновей, точно моллюск, точно паразит…

— Эй! — кричит ему снизу мать. — Так ты спускаешься или нет? Ты вроде обещал скоро спуститься.

— Да-да, спускаюсь, ма.

«Ну конечно спускаюсь. Я всегда делаю то, что сказал. Неужели я когда-нибудь тебе врал?»

Стоит ему появиться в гостиной, где пахнет дешевым фруктовым освежителем воздуха, то ли грейпфрутовым, то ли мандариновым, как его охватывает такое острое отчаяние, что ему кажется, будто он попал прямо в брюхо какого-то огромного, вонючего, умирающего животного — динозавра или выброшенного на берег синего кита… А от проклятого запаха синтетических цитрусовых его так тошнит, что он с трудом сдерживает рвоту…

— Иди сюда. Я уже приготовила твой напиток.

Она сидит в маленькой кухоньке, руки сложены на груди, ноги всунуты в туфли на высоком каблуке, подъем ступней выпирает горбом, как спина верблюда. Всегда при виде матери его на мгновение охватывает удивление: какая же она маленькая! Когда ее нет рядом, она представляется ему куда более крупной, а на самом деле она маленького роста, намного ниже его, и только руки у нее на редкость крупные, особенно по сравнению с тщедушным, каким-то птичьим телом; суставы пальцев опухли и совершенно утратили форму, но не только от артрита, а еще и от колец, которые она понадевала за эти годы: старинный золотой соверен, созвездие бриллиантов, турмалин цвета «Кампари», кабошон малахита и плоский синий сапфир, оправленный в золото…

Ее голос одновременно и ломок, и странно проникновенен.

— Ты выглядишь ужасно, Би-Би, — замечает она. — Надеюсь, ты не собираешься слечь с чем-нибудь?

Она произносит «слечь» с такой неприязненной подозрительностью, словно он уже принес в гостиную неведомую заразу.

— Я просто плохо спал, — отвечает он.

— Выпей скорей витаминный напиток.

— Ма, я совершенно здоров…

— Напиток пойдет тебе на пользу. Давай, давай, пей, — настаивает она. — Тебе известно, что бывает, когда ты перестаешь его пить.

И он пьет, как обычно, и вкус у напитка, как и всегда, невнятный и гнилостный, словно в равных долях смешали фрукты и дерьмо. А мать смотрит на него, и во взгляде ее темных глаз светится ужасающая нежность. Затем она ласково целует его в щеку, и аромат ее духов — «L'Heure Bleue», конечно! — окутывает его, точно душное одеяло.

— Может, ты ляжешь и немного поспишь? До вечера еще далеко. Тебя в этой больнице совершенно замучили работой! Это же просто преступление…

Вот теперь он действительно чувствует себя больным и раздумывает, не стоит ли и в самом деле прилечь. Лечь и накрыться с головой одеялом, потому что нет ничего хуже тех минут, когда он буквально тонет в ее нежности…

— …ясно тебе? — доносится ее голос. — Мать всегда лучше знает!

Ма-теринский. Ма-стиф. Ма-стодонт. Эти слова плавают в его голове кругами, как пираньи, почуявшие кровь. И голова уже начинает болеть, и ему известно, что скоро будет еще хуже, края предметов сначала расплывутся, потом над ними вспыхнут гирлянды радуг, которые затем как бы разбухнут и взорвутся множеством разноцветных вспышек, а в череп ему прямо за левым глазом вонзится острый шип…

— Ты уверен, что хорошо себя чувствуешь? — волнуется мать. — Может, мне посидеть с тобой?

— Нет! — возражает он; голова уже болит довольно сильно, а в ее присутствии ему станет только хуже. Он заставляет себя улыбнуться. — Не беспокойся, ма, пожалуй, мне действительно надо немного поспать. И через часок-другой я буду в полном порядке.

Он поворачивается, выходит из кухни и поднимается к себе, держась за перила; в этот момент боль наваливается на него с такой силой, что заглушает даже гадостный привкус проклятого «витаминного напитка». У него прямо-таки ноги подкашиваются, но он все же держится, понимая, что, если упадет, мать явится к нему и будет торчать у его постели много часов или даже дней — кто его знает, сколько продлится этот приступ…

Рухнув на так и не застланную постель, он говорит себе: все, спасения нет. Вердикт вынесен. Виновен. И теперь надо принять лекарство, он делает это каждый день, поскольку только оно способно очистить его от дурных мыслей и исцелить от того, что скрыто у него внутри…

Ночь, детка. Спи крепко.

Сладких тебе снов, Голубоглазый.

КОММЕНТАРИИ В ИНТЕРНЕТЕ

Chrysalisbaby: Bay, это круто!

JennyTricks: (сообщение удалено).

ClairDeLune: Весьма интригующе, Голубоглазый. Это что же, беседа с самим собой или просто портрет персонажа, который ты собираешься развивать в дальнейшем? Но как бы там ни было, я с удовольствием прочла бы продолжение!

JennyTricks: (сообщение удалено).

6

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ BLUEEYEDBOY

Время: 22.40, вторник, 29 января

Статус: ограниченный

Настроение: саркастическое

Музыка: Voltaire, When You're Evil

Идеальное убийство совершается в четыре этапа. Этап первый: установление объекта. Этап второй: наблюдение за его привычками и расписанием. Этап третий: проникновение в пределы его обитания. Этап четвертый: активные действия.

Так что спешить не стоит. Она едва на втором этапе. Каждый день проходит мимо моего дома, подняв от холода воротник своего ярко-красного пальто.

Красный совсем не ее цвет, только вряд ли она это понимает. Ей же неизвестно, как внимательно я слежу за ней, отмечая каждую деталь ее одежды, каждую мелочь: и то, как ветер подхватывает ее волосы, и то, как уверенно она ступает, отмечая свой путь легкими, почти незаметными прикосновениями к стене дома или к старой зеленой изгороди, и то, как она, замедлив шаг, оглядывается на гомон детворы во дворе. Зима сняла с деревьев листья, и в сухие дни они шуршат под ногами, источая слабый запах дыма. Я знаю, что ей тоже нравится гулять по старым аллеям парка среди обнесенных оградой цветников и прислушиваться к перешептыванию деревьев на ветру. Знаю, как она поднимает лицо к небу и, открыв рот, ловит губами капли дождя. Знаю, как беззащитно она выглядит, как опускаются уголки ее губ, когда она чем-то огорчена; знаю, как она поворачивает голову, когда к чему-то прислушивается, и как всем существом впитывает тот или иной запах.

Некоторые запахи ей особенно дороги; часами она слоняется перед булочной или стоит у ее дверей с закрытыми глазами, ловя аромат теплого хлеба. Ах, как бы мне хотелось напрямик поговорить с ней! Но, увы, у моей матери повсюду шпионы, которые разведывают, доносят, изучают…

Одна из них, Элеонора Вайн, сегодня вечером к нам заглянула. Причем явилась довольно рано, якобы желая выяснить, как чувствует себя моя мать, а на самом деле — интересуясь моим поведением и пытаясь увидеть во мне признаки печали или вины в связи с недавней кончиной моего брата. В общем, надеялась вынюхать, что творится у нас дома, и собрать всю возможную информацию.

В каждой деревне есть такая особа. Местная доброжелательница, у которой вечно дел по горло. Еще бы, ведь за сплетнями все обращаются именно к ней. Элеонора Вайн из Молбри, ядовитая жаба, являет собой неотъемлемую часть того высокотоксичного триумвирата, который и составляет свиту моей матери. Мне, видимо, оказали большую честь, ведь миссис Вайн редко выходит из дому, предпочитая наблюдать за окружающим миром сквозь тюлевые занавески, и лишь изредка милостиво приглашает близких ей людей в свое незапятнанное святилище на чай с бисквитами и ядовитыми новостями. У нее есть племянница по имени Терри, которая, как и я, посещает семинар «Литературное творчество как терапия». Миссис Вайн считает, что мы с Терри могли бы стать очаровательной парой. А я считаю, что миссис Вайн могла бы стать еще более очаровательным трупом.

Сегодня она прямо-таки источала мед.

— Ты выглядишь измученным, Би-Би, — заявила она, здороваясь со мной сочувственно тихим голосом, словно с инвалидом. — Надеюсь, ты заботишься о своем здоровье?

В Деревне всем известно, что Элеонора Вайн страдает ипохондрией и ежедневно принимает штук двадцать разных пилюль, а также непрерывно дезинфицирует все в своем доме. Когда-то, лет двадцать назад, уборку у нее делала моя мать, затем Элеонора вернула себе эту привилегию, так что ее часто можно видеть за кухонным окном, где на подоконнике цветут бархатцы; она неустанно полирует фрукты на хрустальном блюде, всегда стоящем посреди стола, и на ее худом бесцветном лице отражается смесь радости и беспокойства.

Я как раз слушал последний плей-лист на айподе. Мрачноватый, насмешливый голос Вольтера — контрапункт меланхоличному напеву цыганской скрипки — казался воплощением зла и порока.

…И это так просто, когда ты грешен.

Но такова жизнь, видишь ли.

Сам дьявол снимает передо мной шляпу…

— У меня все отлично, миссис Вайн, — бодро сообщил я.

— И у тебя ничего не болит?

Я покачал головой.

— Да что вы, у меня даже насморка нет!

— Просто тяжкая утрата порой вызывает физическое недомогание, — пояснила она. — Старый мистер Маршалл заполучил пневмонию через четыре недели после смерти жены. И умер, прежде чем на ее могиле успели воздвигнуть надгробие. «Икземинер» назвал это двойной трагедией.

Только представив себе, как я чахну с тоски по Найджелу, я не выдержал и улыбнулся.

— Слышала, участники семинара успели по тебе соскучиться.

Улыбка моя сразу увяла.

— Да неужели? Кто вам сказал?

— Так, люди говорят, — уклончиво ответила Элеонора.

Ну еще бы! Конечно, люди! Ядовитая старая корова!

Шпионит за мной и обо всем доносит матери, вот уж в чем я ни капли не сомневаюсь! И дополнительное спасибо Терри, еще одной шпионке, которая завелась среди членов нашего семинара «Литературное творчество как терапия», этого сборища паразитов и тупиц, с которыми я якобы делюсь — да еще и конфиденциально, как они считают, — подробностями своей беспокойной жизни.

— У меня было много дел, — сухо заметил я.

Элеонора одарила меня сочувственным взглядом.

— Понимаю. Тебе, наверное, нелегко пришлось. А как Глория себя чувствует? У нее все в порядке?

Миссис Вайн оглядела гостиную, жадно ловя любую мелочь, достойную ее внимания сплетницы, — полоску пыли на каминной полке, пятнышко на одной из фарфоровых собачек из материной коллекции, — все, позволяющее предположить, что Глория совершенно сломлена горем.

— О, вы знаете, мама вполне справляется.

Тогда Элеонора вручила мне бумажный пакет со словами:

— Я тут кое-что ей принесла. Это биодобавка, иногда я пользуюсь ею, особенно при плохой погоде. — Она одарила меня уксуснокислой улыбкой. — Судя по всему, тебе и самому не грех этим средством воспользоваться. Ты, случайно, ни с кем не дрался, не ссорился?

— Кто, я?

От изумления я даже головой потряс.

— Ну нет, конечно же нет, — произнесла Элеонора странным тоном.

Ну нет, конечно же нет. Словно я вполне мог и подраться. Словно сыночка Глории Уинтер хоть когда-нибудь видели дерущимся. Здесь все уверены, что отлично меня знают. И каждый считает себя авторитетом и истиной в последней инстанции. А меня немного раздражает мысль о том, что Элеонора, как и моя мать, никогда не поверит и в десятую часть того, на что я в действительности способен…

Мать появилась из кухни с чайным полотенчиком в одной руке и овощечисткой в другой.

— Ах, Элеонора, милая моя, что же ты не проходишь? — воскликнула она. — Я как раз готовила Би-Би его витаминный напиток. Выпьешь чаю?

Гостья помотала головой.

— Я просто заскочила на минутку, взглянуть, как ты тут.

— Вполне держусь, — заверила мама. — Би-Би заботится обо мне.

Ух ты! Это был удар ниже пояса. Но мама на самом деле очень мною гордится. Во рту у меня снова возник противный привкус гнилых фруктов. Гнилых фруктов, смешанных с солью, — этакий коктейль из фруктового сока и морской воды. А в наушниках Вольтер декламировал с убийственной пылкостью:

Я делаю это,

Ведь я грешен.

И поступаю так,

Потому что свободен…

Элеонора искоса на меня взглянула.

— Да, дорогая, конечно! Полагаю, он огромное для тебя утешение. — Она повернулась и посмотрела на меня уже в упор. — Не понимаю, Би-Би, как ты можешь услышать хоть слово, когда у тебя в ухе эта штуковина. Ты что, никогда ее не вынимаешь?

Если бы я мог убить ее прямо в ту минуту, ничем не рискуя, я бы тут же сломал ей шею, точно сухую ветку на скалах Блэкпула, и в душе моей ничего бы не дрогнуло, я бы даже вины не почувствовал. Но, увы, я был вынужден ей улыбаться. От этой улыбки у меня аж зубы свело. Мне пришлось вынуть из уха наушник и пообещать, что на следующей неделе я непременно возобновлю посещения семинара, раз уж там без меня так соскучились…

— Что это вы имели в виду, когда говорили о семинаре? Ты опять пропускал занятия?

— Нет, ма. Я только одно пропустил.

Смотреть ей в глаза я не решался.

— Эти занятия прежде всего приносят пользу тебе самому. Слышать больше не желаю ни о каких пропусках.

Ну конечно! Мне следовало догадаться, что рано или поздно ей непременно станет известно. С такими друзьями, как Элеонора, весь Молбри у нее как на ладони. Кроме того, я и сам с удовольствием посещаю семинары, ведь они позволяют мне распространять о себе любую дезинформацию…

— И потом, это помогает тебе справляться со стрессом.

Если бы ты только знала, мама!

— Ладно, на следующее занятие непременно пойду.

7

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ BLUEEYEDBOY

Время: 01.44, среда, 30 января

Статус: ограниченный

Настроение: творческое

Музыка: Breaking Benjamin, Breath

Итак, несчастные случаи по большей части происходят дома. Я догадываюсь, что именно несчастный случай и послужил причиной моего появления на свет; я стал одним из ее троих сыновей, родившихся в течение пяти лет. Найджел, затем Брендан, затем Бенджамин. Хотя к тому времени она уже перестала пользоваться нашими настоящими именами, я лично всегда был Би-Би.

Бенджамин. Имя еврейское. Оно означает «сын моей правой руки». Не слишком лестно, если подумать, что обычно делают мужчины с помощью правой руки. Но с другой стороны, тот, кого мы называли папой, вряд ли был настоящим или, по крайней мере, ответственным отцом. Его более-менее помнил только Найджел, да и то больше как череду смутных впечатлений: мощный голос, грубое лицо, запах пива и сигарет. А может, просто наша память вытворяет с нами шутки, самовольно заполняет лакуны всякими приятными подробностями, а неприятное оставляет где-то во тьме, отложив его, точно веретено с намотанной на него шерстью черной овцы.

Не то чтобы именно Найджел был той черной овцой — это вообще позже началось. Но ему действительно судьбой было предначертано всегда носить черное, что со временем сказалось и на его характере. Мать в то время подрабатывала тем, что наводила чистоту в домах богатых людей — вытирала пыль, пылесосила, стирала белье, гладила их одежду, мыла их тарелки и натирала полы. Время, потраченное на наш собственный быт, никак не оплачивалось, поэтому ясно, что наш дом был на втором месте. Неряхой ее, конечно, назвать было нельзя, но времени ей всегда не хватало, она вечно его экономила.

Имея троих сыновей, по возрасту очень близких друг другу, а стало быть, и невероятное количество грязной одежды — маме каждую неделю приходилось устраивать грандиозную стирку, — она решила придерживаться весьма простой системы. Чтобы различать наши вещи, она присвоила каждому определенный цвет и в соответствии с этим покупала одежду в местном магазине «ОКСФАМ».[8] С тех пор Найджел всегда носил вещи исключительно черного цвета, даже белье у него было угольно-черным, Брендану достался коричневый, а Бенджамину…

Уверен, вы и так уже поняли.

Мать и не догадывалась, как подобное решение может повлиять на детей. Цвета играют важную роль в жизни человека, это вам любой медик подтвердит, особенно практикующий в больнице. Именно по этой причине раковое отделение там, где я работаю, выкрашено веселой светло-розовой краской, приемный покой — спокойной зеленой, а родильное отделение — пасхально-желтой.

Но моя мать никогда толком не знала, какой тайной силой обладает цвет. Для нее цвет выполнял чисто практическую задачу: так проще стирать одежду и различать ее после стирки. И она никогда не задавалась вопросом, каково это — каждый день с утра до ночи быть вынужденным носить вещи одного и того же цвета, будь то унылый коричневый, мрачный черный или даже синий, прекрасный, как широко распахнутые детские глаза, как небо в волшебной сказке…

Хотя и сама она была… не такой, как другие матери. Если у многих наших знакомых матери, в общем, подпадали под понятие «кнут и пряник», то наша… нет, этого так просто не объяснишь.

Урожденная Глория Беверли Грин, третий ребенок в семье работницы фабрики и сталевара, провела детство все в том же Молбри, в лабиринте небольших кирпичных домов, террасами спускавшихся с холма; этот район местное население называет Красным городом. Там прямо над узкими улицами натянуты веревки, где вечно сушится чье-то белье, стены домов да и вообще любая поверхность покрыты толстым слоем копоти, а мощеные улочки ведут в никуда, потому что в итоге всегда упираются в очередной тупик, в слепую стену, изрисованную краской из пульверизатора.

Глория с ранних лет отличалась честолюбием и грезила о дальних шатрах, о неведомых берегах и о том, как в простую рабочую девчонку влюбится миллионер и спасет ее от унылой, жалкой жизни. Моя мать до сих пор верит в истинную любовь, в возможность выиграть в Великой Лотерее, в популярные книжки из серии «Помоги себе сам», в силу собственного слова, в передовицы газет, в поддержку ласковых тетушек и в телевизионную рекламу, когда полы в один миг становятся «не просто чистыми, а безупречно чистыми», а женщины всегда «этого достойны».

Однако Глория Грин не обладала ни развитым воображением, ни большим умом, да и закончила-то всего пять классов, зато решительности ей было не занимать. Она считала, что сможет компенсировать постигшие ее в юности неудачи с помощью весьма значительной силы воли и энергии и что непременно отыщет способ сбежать из закопченного Красного города с его скудоумными и мелочными обитателями в тот чудесный телевизионный мир, где малыши всегда счастливы, где полы всегда сияют, а несколько угаданных чисел могут навсегда изменить твою судьбу к лучшему.

Это было непросто — стойко придерживаться своей веры. Ведь, кроме Красного города, Глория ничего не видела. А город этот напоминал ловушку для крыс, которая заманивает тебя внутрь, но очень редко потом выпускает. Все подружки Глории повыходили замуж, не достигнув и двадцати, затем устроились на работу, родили детей. А она по-прежнему жила с родителями, помогала матери по хозяйству и с нетерпением ждала принца на белом коне, но он все никак не ехал.

И в итоге Глория сдалась. Крис Моксон был приятелем ее отца; у него имелась собственная забегаловка, где он торговал «фиш-энд-чипс»,[9] а проживал он на окраине Белого города. Не бог весть какая добыча — Крис был намного старше Глории, лыс и далеко не так хорош собой, как ей хотелось бы, но к ней он относился внимательно и по-доброму, а она к этому времени уже начинала предаваться отчаянию. В общем, она вышла за него, с венчанием в церкви Всех Святых, с фатой из белого тюля, с букетом из нежно-розовых гвоздик, и на какое-то время почти поверила, что ей удалось вырваться из крысоловки.

Но вскоре она обнаружила, что вокруг все по-прежнему пропитано запахом дешевого жира для жарки — ее платья, чулки и даже туфли прямо-таки провоняли этим проклятым прогорклым жиром, — и сколько бы сигарет «Мальборо» она ни выкуривала, сколько бы духов и отдушек на себя ни выливала, этот запах ее преследовал. Это был его запах, он отравлял все вокруг, и Глория поняла, что сбежать ей никуда не удалось, наоборот, она провалилась в западню еще глубже.

Но через год на рождественской вечеринке она познакомилась с Питером Уинтером. Он работал в местной автомастерской агентом по продаже подержанных машин и ездил на «БМВ». Весьма заманчивое сочетание для Глории Грин, которая приступила к своей первой любовной интрижке с хладнокровием профессионального игрока в покер. Конечно, ставки были высоки. Отец Глории очень уважал Криса. Но Питер Уинтер выглядел многообещающе: он был вполне платежеспособен, честолюбив, невозмутим и неженат. Мало того, он поговаривал о переезде из Белого города в Деревню и как будто собирался подыскать там дом.

Глория высоко оценила перспективу, и Питер Уинтер превратился в ее личный проект. В течение следующего года она успела развестись, снова выйти замуж и впервые в жизни забеременеть. Она, конечно же, поклялась Питеру, что ребенок от него, и стала Питеру женой, несмотря на протесты родителей.

Только свадьба на этот раз была без фанфар. Родители Глории считали, что она их опозорила, и на церемонии бракосочетания, состоявшейся унылым ноябрьским днем в местном загсе, никто из них не появился. Они не отступились от своего мнения, даже когда в молодой семье все пошло наперекосяк, автомастерская разорилась и Питер начал пить; они не пожелали даже взглянуть на своего маленького внука, которого Глория назвала в честь деда.

Но выбить из колеи Глорию Грин было не так-то легко. Она устроилась на дополнительную работу по вечерам (мало того, что она чистила и мыла чужие дома), а когда снова забеременела, то почти до восьмого месяца носила специальный утягивающий пояс, скрывая округлившийся живот, чтобы ее не уволили. Когда родился второй сын, она стала брать работу на дом — стирала, гладила и чинила чужое белье, так что комнаты были вечно полны пара, запаха сырости и глажки. Мечта о собственном особняке в Деревне давно уже растаяла в голубой дали, зато в Белом городе имелись приличные школы и даже парк, где дети могли играть, а также работа — теперь Глория трудилась в маленькой местной прачечной. И ей стало казаться, что все не так уж и плохо. В новую жизнь она вступила, полная оптимизма.

Зато Питер Уинтер за два года безработицы сильно изменился. Некогда настоящий очаровашка, он растолстел, поскольку целыми днями торчал перед телевизором с сигаретой «Кэмел» в зубах, то и дело прихлебывая пиво. Глория содержала его, хотя и возмущалась этим фактом. Она и сама не заметила, как в очередной раз забеременела.

Я никогда не знал своего настоящего отца. Мать редко говорила о нем. Мне известно только, что он был красив. Я унаследовал его глаза. По-моему, мать втайне рассчитывала превратить его в «билет на выезд» из Белого города. Но у мистера Голубые Глаза имелись иные планы, и когда Глория узнала, как на самом деле обстоят дела, его корабль уже отчалил от берега и уплыл в далекие солнечные края, а она осталась пережидать очередной шторм.

До сих пор загадка, как Питер все выведал. Возможно, случайно увидел их вместе. Или кто-то ему донес. А может, он просто догадался. Но Найджел помнил ту ночь, когда отец ушел из дома — во всяком случае, брат утверждал, что хорошо все помнит, хотя ему тогда было не больше пяти. Это была ночь битой посуды, страстных клятв и оскорблений; затем послышался рев отъезжающей машины, яростный хлопок дверцы, визг колес на дороге — эти звуки для меня, например, связаны исключительно с запахом свежего попкорна и залом кинотеатра, — а чуть позже на улице раздался страшный грохот, звон разбитого стекла и вой полицейских сирен…

Конечно, Найджел ничего подобного не слышал. Это мать так рассказывала свою версию о том, что случилось с Питером Уинтером. После аварии он умирал еще целых три недели и в итоге оставил свою вдову беременной. Но Глория Грин была твердым орешком. Она нашла в Белом городе няньку для сыновей и стала работать еще больше, упорно карабкаясь наверх. Когда за две недели до появления ребенка на свет она наконец подала заявление об уходе, ее хозяева выплатили ей кругленькую сумму: целых сорок два фунта. Часть денег она потратила на стиральную машину, а остальные положила в банк под проценты. В тот год ей исполнилось всего двадцать семь лет.

По-моему, самое время было вернуться домой к родителям. У нее не осталось ни работы, ни сбережений, ни друзей. И радужные надежды на будущее тоже начинали гаснуть; теперь она весьма мало напоминала ту Глорию Грин, которая покинула Красный город во имя заветной цели. Но для нее казалось немыслимым ползти назад к родителям, потерпев столь сокрушительное поражение, да еще с тремя детьми и без мужа. И Глория осталась в Белом городе. Она присматривала за сыновьями и брала работу на дом, по-прежнему стирала, гладила, чинила и чистила, но постоянно искала возможность сбежать, хотя юность ее осталась позади, а Белый город вцепился в нее мертвой хваткой, точно утопающий в своего спасителя.

И тут Глории наконец-то улыбнулась судьба: ей выплатили страховку за Питера. Оказалось, ее муж мертвым стоил куда больше, чем живым. В кои-то веки у матери появились деньги. Небольшие, конечно, — впрочем, денег Глории никогда не хватало, — но теперь она хотя бы увидела свет в конце туннеля. И эта полоса везения как раз совпала с появлением на свет ее младшего сына, который отныне превратился для нее в некий залог удачи, в волшебный амулет, в последний шанс на выигрышный билет.

В некоторых странах считается, что голубые глаза приносят несчастье, поскольку за ними скрывает свою истинную личину дьявол. Однако если носить на шнурке в качестве талисмана «голубой глаз» — стеклянный шарик из синего стекла, — то он якобы отвращает от человека зло и грехи, рикошетом послав их тому, от кого они исходят. Также считается, что «голубой глаз» способен загнать демонов обратно в их логово, а к своему хозяину притянуть благополучие и удачу…

Мать с ее любовью к телевизионным мелодрамам верила в возможность легкого решения любой проблемы. Всякий вымысел, как известно, укладывается в рамки определенных формул. Жертва — это всегда хорошенькая девушка. А ответ на главный вопрос всегда находится прямо у тебя под носом, но ты замечаешь его лишь в самый последний, критический момент благодаря, допустим, несчастному случаю или появлению на свет младенца, и тогда все болтающиеся концы истории моментально подвязываются в чудесном празднике по случаю крестин.

В жизни все иначе. Жизнь состоит исключительно из таких вот болтающихся концов. И порою нить, которая вроде бы ведет прямо к центру лабиринта, оказывается всего лишь жалким обрывком и не приводит никуда, и ты остаешься один в темноте, испуганный, с возрастающей уверенностью в том, что настоящая жизнь течет где-то без тебя, причем совсем недалеко, стоит лишь завернуть за угол…

Ну и довольно о возможности счастья. Я подошел к нему совсем близко. Настолько, что мог бы его коснуться, прежде чем у меня его отняли. И моей вины в этом не было. Хотя мать по-прежнему обвиняет именно меня. С тех пор я все время пытаюсь стать таким, каким она хочет меня видеть, но так и не могу оправдать ее ожиданий; моих усилий вечно оказывается недостаточно, как ничего и никогда не бывает достаточно для Глории Грин…

«Ты действительно именно так себя воспринимаешь? — спрашивает Клэр из моего семинара. — А тебе не кажется, что ты и без этой рефлексии вполне хорош?»

Сука. Даже не вздумай являться со мной на занятия!

Ты далеко не первая женщина, которая пытается поймать меня с помощью вопросов. Неужели вы все убеждены, что так легко понять, где причина, а где следствие, все проанализировать и кого нужно оправдать? Неужели вы думаете, что и меня можно засунуть в один из ваших ящичков с аккуратной наклеечкой, таким образом вооружившись знанием об основных моих свойствах, с помощью которых, как вам кажется, вы могли бы дорисовать и остальную часть моей души?

Нет уж, вряд ли тебе это удастся, ClairDeLune. Вам ведь, ребята, ничего обо мне толком не известно. Или вы держите меня за новичка в вашей игре? Да за последние двадцать лет я много раз имел дело с такими группами, как ваша. Присоединялся к ним, потом покидал. И между прочим, считаю, что это довольно забавное развлечение — вспоминать случаи из детства, выдумывать мечты, словом, плести различные истории…

Вот Клэр пришла к выводу, что отлично понимает человека, который скрывается за моим аватаром. Толстая Крисси, она же Chrysalisbaby, тоже так считает. А на самом деле это я знаю о них все, во всяком случае, знаю куда больше, чем им когда-либо удастся узнать обо мне; между прочим, эта информация вполне может однажды пригодиться, если мне вдруг придет в голову ею воспользоваться.

Клэр уверена, что просто пытается помочь мне своими вопросами. А на самом деле ей обо мне ничего не известно. Ее опусы, которые она зачитывает на семинаре, — это всего лишь скрытая попытка любительского психоанализа. И ее горячее восхищение в Сети всеми теми вещами, которые считаются опасными или даже достойными проклятия, свидетельствует лишь о том, что она и сама чувствует себя в чем-то ущербной. Вероятно, это связано с ранним опытом насилия, возможно, сексуального и, возможно, со стороны кого-то из родственников. Ее зацикленность на посредственном актеришке с псевдонимом Голубой Ангел, который значительно старше ее, дает основания предполагать, что у нее есть серьезные проблемы, как-то связанные с отцом, возможно, комплекс Клитемнестры. Ну, я могу ей лишь посочувствовать. Хотя это вряд ли послужит утешением преподавателю. Сочувствие, пожалуй, сделает ее слишком уязвимой. Надеюсь, что все это не закончится слезами.

А вот Толстая Крисси питает ко мне, судя по всему, чисто романтический интерес. Что ж, это, по крайней мере, вносит какое-то разнообразие в ее обычные посты, которые чаще всего состоят из перечня съеденных ею продуктов и подсчета калорий — диетич. кока: 1,5 калории; постная говядина: 90 калорий; чипсы, сыр (нежирный) около 300 калорий, — что изредка перемежается истерическими монологами о том, какая она уродина, или бесконечными описаниями тощих, хрупких девиц-готов, которых она считает недостижимым идеалом худобы.

Порой она выкладывает в Сети собственные фотографии — всегда только тела, но никогда лица, — сделанные с помощью мобильного телефона перед зеркалом в ванной комнате, и сама же побуждает других над ней насмехаться. К счастью, очень немногие в этом отношении идут у нее на поводу и потакают ей в этом самоистязании (за исключением Кэпа, который всех толстяков ненавидит); зато немало девиц ей сочувствуют и с удовольствием отправляют сладкие послания в ее поддержку: «Детка, ты все делаешь классно. Оставайся сильной!» — или непропеченные советы насчет всевозможных диет.

Благодаря этой переписке Крисси обрела почти евангелическую веру в свойства зеленого чая как средства, убыстряющего метаболизм, и в «пищу, содержащую негативные калории» (сюда, по ее мнению, можно отнести морковь, брокколи, чернику, спаржу и многие другие продукты, которые она ест крайне редко). Ее аватар — маленькая девочка из японских комиксов манга в черном и с крылышками, как у бабочки, а ее постоянный статус, одновременно и обнадеживающий, и невыразимо печальный, звучит следующим образом: «Когда-нибудь я стану легче воздуха…»

Ну что ж, может, так и случится. Надежда всегда остается. Хотя и не все физически ущербные люди умирают худенькими. Возможно, Крисси, как и большинство толстяков, умрет от инсульта или инфаркта во время болтовни по телефону в туалете.

Одна из ее интернетовских подружек с ником azurechild постоянно настаивает на том, чтобы Крисси попробовала нечто под названием «сироп ипекакуаны». Это рвотный корень, хорошо известное средство, потенциально весьма опасное, прежде всего своими побочными эффектами. Однако от него действительно очень быстро теряешь вес. Со стороны этой azurechild совершенно безответственно и даже преступно убеждать такого человека, как Крисси, у которой сердце и без того уже ослаблено бесконечными диетами и необходимостью обслуживать свое громоздкое тело, принимать столь опасное снадобье.

Но выбор-то все равно за ней, верно? Никто ведь не заставляет ее следовать этому совету. Мы не создаем конкретных ситуаций. Мы лишь нажимаем на клавиши. Control. Alt. Delete. И все исчезло. Просто фатальная ошибка. Несчастный случай…

Итак…

«Насколько хорошо, по-твоему, ты знаешь меня?»

Этот мем[10] недели придумала Клэр, а Крисси его поддержала; Крисси вечно тянет меня за руку, точно ребенок на детской площадке, пытаясь вовлечь в кружок своих френдов.

Клэр и Крисси, как и многие в Сети, имеют пагубную склонность к подобным вещам: ко всяким интервью в стиле вопрос — ответ, симулирующим заинтересованную переписку, или к набору конкретных вопросов, адресованных, однако, всем на свете. Вопросами типа «Опиши три факта, касающиеся тебя самого», «Что тебе снилось прошлой ночью?» они выметают Интернет дочиста, точно дворник-безумец школьный двор. Переходя от одного человека к другому, они рассеивают в основном никому не нужную информацию и очень редко — полезную. На мой взгляд, они подобны вирусам, одни из которых составляют глобальную угрозу человечеству, другие умирают, не успев появиться, а третьи так и застревают на badguysrock, где разговор о себе любимом — Я! Я! — всегда наиболее популярный способ времяпрепровождения.

Когда меня вот так непрерывно дергают за руку, я обычно поддаюсь. Не потому, что мне так уж нравится быть в центре внимания, просто мне интересно, что в подобной ситуации я могу узнать — или не узнать — о своем собеседнике. Эти вопросы, на которые следует реагировать мгновенно, предназначены для создания иллюзии интимности, а если отвечать на них как следует, то для этого порой требуется такой уровень подробностей, на какой не всегда способны даже ближайшие друзья.

Благодаря подобному способу общения я узнал, что Крисси ложится спать в розовых носочках и что у нее есть кошка Хлоя; что любимый фильм Кэпа — «Убить Билла», зато он терпеть не может «Убить Билла-2»; что Токсик обожает чернокожих девиц с пышным бюстом; что ClairDeLune любит современный джаз и у нее есть коллекция керамических лягушек.

Говорить правду вовсе не обязательно. Однако многие именно ее и говорят. Подробности чаще всего вымышленные, но вполне тривиальные, так что ложь кажется лишней, хотя по этим подробностям можно судить об общей картине, ведь это те самые мелочи, из которых и складывается жизнь…

Например, мне известен пароль в компьютере Клэр: clairlovesangel («Клэр любит Ангела»). Тот же пароль у ее почты, а это значит, что я хоть сейчас могу прочесть все ее письма. В Сети подобное проделывается легко, и кусочки случайной информации — кличка домашнего любимца, дни рождения детей, девичья фамилия матери — значительно облегчают задачу. Вооруженный вроде бы безобидными данными, я могу добраться и до более закрытых сведений. До реквизитов банковских вкладов. До номеров кредитных карт. Это как азот и глицерин. Каждое из этих веществ само по себе абсолютно безопасно, но соедините их вместе и — ба-бах!

ВОПРОСНИК ОТ CHRYSALISBABY

ОТПРАВЛЕН НА badguysrock@webjournal.com

Время: 12.54, вторник, 29 января

Если бы ты был животным, то каким? Крысой.

Твой любимый запах? Бензин.

Чай или кофе? Кофе. Черный.

Твой любимый вкус мороженого? Горький шоколад.

Во что ты сейчас одет? Темно-синий топ с капюшоном, джинсы, голубые кроссовки.

Чего ты боишься? Высоты.

Какую вещь ты купил в последний раз? Музыку для айпода.

Что ты ел в последний раз? Сэндвич с поджаренным хлебом.

Твой любимый звук? Звук прибоя.

Братья-сестры? Не имеется.

В чем ты спишь? В пижаме.

Что ты считаешь самым противным? Рекламное выражение «Ведь я этого достойна».

Твоя самая плохая черта? Неискренность, манипулирование другими и лживость.

У тебя есть шрамы или татуировки? Шрам на верхней губе. И еще один на брови.

У тебя бывают повторяющиеся сны? Нет.

Где ты хотел бы очутиться прямо сейчас? На Гавайях.

У тебя в доме пожар. Что ты спасешь? Ничего. Я позволю всему сгореть.

Когда ты в последний раз плакал? Прошлой ночью… и… нет, все равно не скажу почему…

Ну вот, пожалуйста. И насколько хорошо, по-вашему, вы теперь меня знаете?

Словно можно составить представление о человеке на основе того, какой он пьет кофе и надевает ли на ночь пижаму. На самом деле я пью чай, а сплю вообще голым. Ну что, сильно это переменило ваше мнение обо мне? А вы почувствовали бы разницу, если б я заявил, что никогда не плачу? Что у меня было трудное детство? Что я никогда не выезжал дальше чем на сто миль от города, где родился? Что я боюсь физического насилия, что страдаю от мигреней, что ненавижу самого себя?

Некоторые или даже все из пунктов вполне могут оказаться правдивыми. Как и все они или ни один из них могут быть чистейшей фантазией. Альбертине известны кое-какие истинные факты, но она редко выступает здесь со своими комментариями, а ее блог защищен паролем, так что ее личные посты никто из посторонних прочесть не может…

А вот Крисси изучит мои ответы весьма тщательно. И составит по ним вполне определенный портрет. Моих ответов более чем достаточно, чтобы ее заинтриговать, я уже не говорю о намеке на собственную уязвимость, который, по-моему, вполне уравновешивает ту завуалированную агрессию, на которую она с такой готовностью откликается.

И я действительно выступал в образе плохого парня, но, может, спасусь благодаря любви? Кто знает? В кино это случается сплошь и рядом. А Крисси живет в розовом мирке, где толстая девочка вполне может обрести истинную любовь с убийцей, который нуждается в нежности…

В реальности всего этого не существует. Все это я приберегаю для группы «литераторов». Но самому себе я гораздо больше нравлюсь именно в образе литературного героя, созданного моим воображением. И потом, кто станет утверждать, что прочитанное Крисси не есть фрагментарная часть истины? Той истины, которая, как луковица, плотно завернута в несколько слоев шелухи, и, снимая слой за слоем, вы чувствуете, как на глазах у вас выступают слезы.

«Расскажи мне о себе», — просит она.

Вот так всегда и начинается, знаете ли, когда женщина или девушка уверена, что уж ей-то известно, как откопать в глубине моей души заветную жилку любви к матери.

Жилка любви к матери. Жила. Звучит так, словно ты совершенно измотался, таща на себе тяжелый груз из недр горы…

«Итак, давай начнем с твоей матери», — говорит она.

С моей матери? Ты уверена, что именно с этого надо начинать?

Видите, как быстро она заглотнула наживку. Ведь каждый мальчик должен любить свою мать, верно? И каждая женщина втайне понимает: единственный способ завоевать сердце мужчины — это прежде всего избавиться от его ма…

8

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ BLUEEYEDBOY

Размещено в сообществе: badguysrock@webjournal.com

Время: 18.20, среда, 30 января

Статус: публичный

Настроение: энергичное

Музыка: Electric Light Orchestra, Mr. Blue Sky

Он называет ее миссис Электрик-Блю.[11] Или просто миссис Электрик. Ее стихия — всевозможные бытовые приборы: дверные звонки с суперсовременной мелодией; суперновые CD-проигрыватели, соковыжималки, пароварки и микроволновки. Остается лишь удивляться, что можно делать с таким количеством похожих вещей; только в гостевой комнате у нее хранится девять коробок с устаревшими моделями фенов для волос, щипцы для завивки, массажеры для ног, кухонные блендеры, электроодеяла, видеомагнитофоны, радиоприемники и радиотелефоны.

Она никогда ничего не выбрасывает, все хранит «на запчасти», как она выражается, хотя и принадлежит к тому поколению женщин, для которых техническая необразованность и неумелость считаются очаровательными признаками женственности и хрупкости, а не просто леностью ума, и он почти уверен, что починить она ничего не сумеет. По его мнению, она обыкновенный паразит, бесполезный, но умеющий манипулировать другими, так что никто по ней особенно горевать не будет, и уж меньше всего — ее родственники.

Ее голос в телефонной трубке он узнает сразу. Уже какое-то время он неполный рабочий день трудится в мастерской по ремонту электроприборов, которая находится всего в двух милях от ее дома. Мастерская довольно старомодная, теперь и вовсе пребывающая в запустении, с витриной, забитой сломанными телевизорами и пылесосами, и подоконником, усыпанным толстым серым слоем мертвых мошек, залетевших туда себе на погибель. Миссис Электрик вызывает его по мобильному телефону — в четыре часа в пятницу и никак иначе! — чтобы он позаботился о ее кладбище почивших бытовых приборов.

Ей стукнуло пятьдесят пять, но в случае необходимости она может выглядеть и значительно старше, и значительно моложе. Пепельная блондинка, зеленые глаза, красивые ноги, эмоциональная, почти девчоночья, щебечущая манера разговора, хотя ее трепетный тон вполне может в один миг стать презрительным. Кроме всего прочего, она чрезвычайно любит общество приятных молодых людей.

Приятный молодой человек. Ну что ж, это как раз он. Стройный в своем джинсовом комбинезоне, острые, несколько угловатые черты лица, каштановые волосы, пожалуй, немного длинноватые, и очень яркие глаза поразительно красивого серо-голубого оттенка. Не то чтобы красавчик с обложки глянцевого журнала, но для миссис Электрик очень даже годится — и потом, думает он, в ее-то годы нечего привередничать.

Тут же она сообщает, что разведена. Затем приносит ему чашку чая «Эрл грей» и начинает жаловаться на дороговизну и тяжко вздыхать по поводу своего одиночества, а также грубости и равнодушия сына, который работает где-то в Лондоне, прямо в Сити. И вскоре, словно даруя ему неслыханную привилегию, предлагает купить у нее всю «коллекцию».

Но это барахло совершенно бесполезно. Такой вердикт он и выносит, хотя старается выбирать более мягкие, щадящие выражения, и растолковывает, что старые электротовары годятся только для свалки, поскольку большая их часть попросту не соответствует современным стандартам безопасности. Хозяин мастерской, добавляет он, попросту его убьет, если он заплатит за все это хотя бы десять фунтов.

— И правда, миссис Э., — говорит он, — единственное, чем я могу вам помочь, это вынести вещи на помойку. Хотя тогда вам, конечно, придется объясняться с городским советом. Но у меня есть микроавтобус, и я мог бы…

— Нет, спасибо, — сухо прерывает она, взглянув на него с презрением.

— Я только хотел помочь, — замечает он.

— Ну, если вы действительно хотите помочь, молодой человек, — голос у нее ледяной и какой-то ломкий, как от мороза, — то не могли бы вы взглянуть на мою стиральную машину? По-моему, она сломалась, вот уже неделю не спускает воду…

— Но это не мои обязанности, — возражает он.

— Уж такую-то малость вы могли бы для меня сделать, — заявляет она по-прежнему ледяным тоном.

И он, конечно, сдается. Она прекрасно знает, что победа будет за ней. В ее голосе еще звучат прежняя надменность и авторитарность, но теперь в нем слышится и уязвимость, даже беспомощность… Нет, он не в силах ей сопротивляться.

Всего-навсего соскочил приводной ремень. Он раскручивает болты на барабане, ставит ремень на место, вытирает руки о комбинезон и в дверном зеркале видит, как внимательно она за ним наблюдает.

Когда-то она наверняка была очень даже ничего. Хотя и теперь, пожалуй, можно сказать: она хорошо сохранилась — этим выражением иногда пользуется его мать, что наводит его на мысль о сосудах с формальдегидом и египетских мумиях. И теперь, понимая, что миссис Электрик следит за ним со странным выражением собственницы, он прямо-таки чувствует, как ее глаза, точно железные штыри, пронзают ему поясницу и ягодицы — о, этот оценивающий взгляд, одновременно и небрежный, и плотоядный.

— Вы ведь, наверно, меня не помните? — спрашивает он, оборачиваясь и глядя ей прямо в глаза.

Она молча одаривает его недоумевающим, высокомерным взором.

— Когда-то моя мать убиралась у вас в доме.

— Вот как?

Это произнесено так, словно ему должно быть ясно: она попросту не в состоянии помнить всех, кто когда-то на нее работал. Но видимо, ей все-таки что-то такое вспоминается, она чуть прищуривается, а ее брови, сначала дочиста выщипанные, а затем нарисованные коричневым карандашом на полдюйма выше своего естественного местонахождения, нервически изгибаются, словно от огорчения.

— Иногда она приводила меня с собой.

— Боже мой. — Миссис Электрик уставилась на него, не мигая. — Голубоглазый?

Ну теперь-то, конечно, он попал прямо в цель. Она больше никогда на него не посмотрит; во всяком случае, так не посмотрит. Ее томный взгляд стекает по его спине вниз, измеряя расстояние от ямки у него под затылком до копчика, отмечает упругую округлость его ягодиц под синими вылинявшими рабочими штанами. Теперь она, пожалуй, уже способна его увидеть — четырехлетним малышом со светлыми, еще не успевшими потемнеть волосами. Внезапно груз лет обрушивается на нее с новой силой, становится тяжелым, как зимнее пальто, насквозь промокшее под дождем, и вот она уже выглядит старой, ужасно старой…

Он усмехается и сообщает:

— Вроде все починил.

— Я, конечно, заплачу, — откликается она слишком поспешно, явно желая скрыть растерянность.

Неужели она решила, что он работает бесплатно? Неужели считает, что если заплатит ему, то из-за такого великодушия он вечно будет чувствовать себя должником?

Впрочем, они оба отлично понимают, за что она платит. Это ее вина — возможно, довольно простая, но уж никак не чистая, вина вечная, неутихающая, горько-сладкая вина.

«Бедная старая миссис Электрик», — думает он.

Вежливо поблагодарив ее, он принимает из ее рук еще одну чашечку едва теплого чая с каким-то подозрительным привкусом и наконец уходит, ни минуты не сомневаясь, что в ближайшие дни и недели будет видеться с миссис Электрик гораздо чаще.

Каждый из нас в чем-то виноват. И отнюдь не всех надо карать за это. Но порой карма, завершив круг, возвращается домой, и тогда Господу требуется помощь и приложение человеческих рук. И вообще, это не его вина. После того визита она звонила ему десятки раз — вкрутить пробку, поменять выключатель, сменить батарейки в фотоаппарате, а совсем недавно потребовала подключить новый компьютер (одному богу известно, зачем он ей понадобился, она же умрет через пару недель!). И все это срочные вызовы, которые мешают его работе и, в свою очередь, лишь подогревают его решение устранить ее, стереть с лица земли.

Ничего личного, как говорится. Просто некоторые люди заслуживают смерти — из-за совершенных прегрешений, или злодейства, или преступления, или, как это было в данном случае, из-за того, что она назвала его Голубоглазым…

Несчастные случаи по большей части происходят дома. Несчастный случай довольно легко устроить, и все же Голубоглазый отчего-то колеблется. Не потому, что боится — хотя да, боится, и очень сильно, — но скорее потому, что ему хочется понаблюдать. Сначала его привлекла задумка спрятать поблизости от места преступления видеокамеру, но столь тщеславное желание вряд ли удалось бы осуществить, так что эту идею он отверг (хоть и не без сожалений) и стал вырабатывать более разумный способ действий. Он еще очень молод. И верит в поэтическую справедливость. Он хочет превратить ее смерть в символ, во что-нибудь, связанное с электричеством; это может быть, например, короткое замыкание из-за неисправного пылесоса или одного из вибраторов (два из них скромного телесного цвета, а третий тревожно-пурпурный), которые она держит в ванной среди многочисленных бутылочек с лосьонами и склянок с таблетками.

На какое-то время подобный план представляется ему весьма соблазнительным. Но он знает: слишком хитроумные планы редко бывают удачными, так что решительно отметает заманчивую мысль отправить миссис Электрик в могилу с помощью одного из ее эротических устройств. И уже в свой следующий визит к ней старается подготовить все необходимое для не слишком сильного, но вполне достаточного пожара, вызванного замыканием электропроводки. Он возвращается домой вовремя, спокойно перекусывает перед телевизором, а тем временем где-то на другой улице миссис Электрик готовится лечь спать (может, со своим пурпурным приятелем, а может, и без него) и затем, глубокой ночью, умирает, скорее всего, отравившись продуктами горения, хотя на это можно только надеяться…

Из полиции приезжают уже на следующий день. Он рассказывает, как старался помочь, как предупреждал, что дом буквально забит всевозможными устаревшими приборами, которые только и ждут возможности стать причиной несчастного случая, как миссис Электрик вечно перегружала розетки, включая одновременно несколько устройств, как легко все это могло вызвать скачок напряжения…

По его мнению, копы просто смешны. Ведь его причастность совершенно очевидна, а они этого не видят; они спокойно сидят на их диване, пьют чай, приготовленный его матерью, и беседуют с ним так мило, словно опасаются обидеть, а мать с подозрением следит за ними, готовая опровергнуть любой намек на то, что он может быть причастен к этому пожару.

— Надеюсь, вы не хотите сказать, что это его вина? Мальчик так много работает. Он такой хороший сын.

Он даже ладонью прикрывается, пряча улыбку. Вообще-то он дрожит от страха, но в данный момент ему дико хочется расхохотаться им в лицо; приходится изобразить небольшой приступ панического ужаса, пока никто не догадался, что этот бледный молодой человек с невинными голубыми глазами на самом деле готов лопнуть от смеха…

Позже он совершенно точно воспроизводил в памяти те мгновения. И тот оглушительный восторг, отчасти схожий с оргазмом, обрушившийся на него божьей милостью. Все цвета вокруг стали более яркими, пространство невероятно расширилось, слова приобрели новые, головокружительные оттенки, а запахи стали поистине колдовскими. И от всего этого его вдруг охватила дрожь, он был не в силах сдержать рыдания, а мир вдруг словно раздулся пузырем, как краска, и лопнул, обнажая свет вечности…

Женщина-полицейский (в паре полицейских всегда одна женщина) протягивает ему носовой платок. Он тщательно вытирает лицо и выглядит испуганным и виноватым, но внутри все еще смеется, смеется до слез, и эта женщина — ей двадцать четыре года, и она, возможно, даже окажется хорошенькой, если снимет форму, — принимает его слезы за признак душевной боли и искреннего огорчения; она даже руку ему на плечо кладет, испытывая при этом странные, почти материнские чувства…

Все хорошо, сынок. Ты ни в чем не виноват.

Вдруг из глубины горла возвращается тот зловещий привкус, который у него неизменно ассоциируется с детством, с гнилыми фруктами, с бензином и тошнотворным запахом жевательной резинки — запахом сладкой синтетической розы. Этот вкус словно обволакивает его изнутри, а потом отступает и уплывает, как плотное облако, оставляя после себя синеву неба, и он думает…

Ну наконец-то! Вот я и стал убийцей.

КОММЕНТАРИИ В ИНТЕРНЕТЕ

Chrysalisbaby: Блеск! Голубоглазый жжет!

Captainbunnykiller: Миссис Электрик удовлетворяет себя в могиле… Ну, чувак! За такую сцену я бы даже заплатил. Может, напишешь? Как насчет этого?

Jesusismycopilot: ТЫ ПРОСТО БОЛЬНОЙ! НАДЕЮСЬ, ТЫ И САМ ЭТО ПОНИМАЕШЬ!

blueeyedboy: Я в курсе насчет своего здоровья, спасибо за внимание.

Chrysalisbaby: ну мне до лампочки думаю это круто

Captainbunnykiller: Эй, чувак, не обращай на этого тролля внимания! Этот говнюк не способен отличить реал от клевого вымысла, даже если тот подпрыгнет и клюнет его в задницу.

Jesusismycopilot: ТЫ БОЛЬНОЙ, И ТЕБЯ ЖДЕТ СУД.

JennyTricks: (сообщение удалено).

ClairDeLune: Если кого-то подобные истории огорчают, то не стоит заходить на этот сайт и читать их. Спасибо, blueeyedboy, что поделился с нами. Я представляю, как это, должно быть, трудно — выразить словами столь мрачные ощущения. Но получилось превосходно. Очень надеюсь, что будет опубликовано и продолжение истории.

9

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ BLUEEYEDBOY

Время: 23.25, среда, 30 января.

Статус: ограниченный

Настроение: без раскаяния

Музыка: Kansas, Carry on, Wayward Son

Нет, я не принимаю это близко к сердцу. Не каждому дано правильно оценить хороший кусок художественной прозы. По мнению многих, я болен, развращен, заслуживаю того, чтобы меня заперли в сумасшедшем доме, изолировали от общества, избили до полусмерти или даже убили.

Тут у нас каждый критик. Меня постоянно обещают уничтожить. Угрозы по большей части поступают от этих напыщенных «истинно верующих»: от Jesusismycopilot со товарищи. Они всегда пишут прописными буквами, используя минимальное количество синтаксических знаков, если не считать целого леса восклицательных, которые высятся над основным текстом, точно копья вражеского племени. Они твердят мне: «ТЫ БОЛЬНОЙ!» или «БЛИЗОК СУДНЫЙ ДЕНЬ», а это означает, что Искренне Ваш «СГОРИТ В АДУ (!!!) ВМЕСТЕ СО ВСЕМИ УРОДАМИ И ПЕДОФИЛАМИ!»

Вот спасибо! Впрочем, тупиц везде хватает. Одна моя новая интернет-подружка, JennyTricks, стала регулярно посещать мой сайт и комментировать все мои вымышленные посты со все возрастающей яростью. Свой убогий стиль она компенсирует за счет язвительности, а также использует все на свете бранные слова и обещает мне адские муки, если ей когда-нибудь удастся до меня добраться. В этом я, впрочем, весьма сомневаюсь. Сеть — местечко безопасное, закрытое, как исповедальня. И о себе я никогда не сообщаю никаких подробностей. А их злоба меня даже бодрит, вызывая нечто вроде легкого опьянения. Бить камнями и палками, чувак, палками и камнями.

А если серьезно, аплодисменты я обожаю. Даже злобному шипению радуюсь. Уметь спровоцировать людей на столь бурные эмоции с помощью всего лишь слов — безусловно, величайшая победа. Для этого и предназначена моя художественная проза. Она должна возбуждать, подстрекать, давать мне возможность видеть, какую реакцию я вызываю. Любовь и ненависть, одобрение и презрение, осуждение, гнев, отчаяние. Если я могу заставить вас наносить удары невидимому врагу, или почувствовать недомогание, или заплакать, или причинить мне — а может, кому-то другому — ущерб, разве это не великая привилегия, мне дарованная? Проникнуть в чужую душу, заставить другого человека делать то, что я хочу…

Разве это не плата за все?

Итак, хорошие новости — если не считать прекращения моей головной боли — заключаются в том, что теперь у меня гораздо больше времени на занятия, которые доставляют мне удовольствие. Одно из преимуществ потери работы — появление свободного времени, когда ты можешь следовать исключительно своим интересам, как в реальной жизни, так и в виртуальной. В общем, славно, когда хватает времени остановиться и понюхать розы, как говорит моя мать.

Потеря работы? Да, недавно меня постигла такая неприятность. Матери, конечно, об этом неизвестно, она считает, что я по-прежнему тружусь в больнице Молбри; подробности моей деятельности ей неясны, но вполне правдоподобны, во всяком случае, мать они устраивают; школу она так и не закончила, и ее познания в медицине ограничиваются тем, что она почерпнула в «Ридерз дайджест» или в телевизионных сериалах про больницу, которые она смотрит днем.

И потом, я ведь и правда работал в больнице около двадцати лет, хотя мама никогда не вдавалась в подробности, чем я там занимаюсь. Какие-то технические операции — и это тоже отчасти правда — в таком месте, где описание обязанностей почти каждого сотрудника включает либо слово «оператор», либо слово «техник». До недавнего времени я как раз и являлся одним из членов команды сантехников; мы работали в две смены и отвечали за такие жизненно важные вещи, как подметание и мытье полов шваброй, дезинфекция помещений, выкатывание во двор мусорных бачков и поддержание в относительно приличном состоянии публичных мест: туалетов, кухонь и т. п.

В общем, я попросту служил уборщиком.

Моя вторая и куда более опасная работа — опять же имевшаяся у меня до недавнего времени — состояла в том, что я ухаживал за одним пожилым человеком, прикованным к инвалидному креслу; я готовил еду, убирал в доме, довольно много читал ему вслух, ставил по его просьбе старинные виниловые пластинки, жутко исцарапанные, или слушал истории, которые давно уже выучил наизусть, а после этого отправлялся искать ее, ту девушку в ярко-красном пальтишке из бобрика…

Теперь же у меня куда больше времени, а вероятность быть пойманным на месте преступления куда меньше. Мой ежедневный распорядок ничуть не изменился. Утром я встаю как обычно, одеваюсь, как на работу, занимаюсь орхидеями, оставляю машину на больничной парковке, беру лэптоп и портфель, а потом весь день торчу в разных интернет-кафе, ничего не делаю, только переписываюсь со своими френдами или придумываю всякие истории и размещаю их на badguysrock, подальше от подозрительных глаз моей матери. После четырех я часто захожу в кафе «Розовая зебра», где возможность налететь на мамочку или ее приятельниц крайне мала и где предлагается доступ к Интернету по цене бездонного чайника с чаем.

Если бы у меня была возможность выбирать, я бы, пожалуй, предпочел нечто менее богемное. На мой вкус, «Розовая зебра» — местечко слишком неформальное. Все эти широченные чайные чашки на американский лад, словно разинутые рты, столики с пластмассовыми столешницами, написанный мелом на доске список дежурных блюд, вечный гам большого числа посетителей. Да и само название… Слово «розовый» обладает на редкость противным запахом, едким, возвращающим меня в детство, к нашему семейному дантисту мистеру Пинку,[12] в его старомодный кабинет, где витал сладостно-тошнотворный запах газа, применяемого для анестезии. Но она это кафе любит. Так и должно быть. Она — та девушка в ярко-красном пальтишке. Ей нравится хранить анонимность среди постоянных и довольно шумных посетителей. Конечно, это всего лишь иллюзия, которую я с удовольствием дарю ей до поры до времени; еще одна последняя любезность с моей стороны, впрочем, ею не признанная.

Я пытаюсь найти столик поближе к ней. Пью чай «Эрл грей» без лимона и без молока. Именно так пил мой старый наставник, доктор Пикок,[13] и я тоже пристрастился к этому напитку, не совсем обычному для такого заведения, как «Розовая зебра», где подают местное морковное печенье и мексиканский горячий шоколад со специями, где тусуются байкеры, готы и многочисленные любители пирсинга.

Бетан, владелица кафе, гневно на меня поглядывает. Возможно, дело в выборе напитка или в том, что я в костюме и галстуке, а потому квалифицируюсь как Большой Босс, или, может, сегодня всему виной моя физиономия: неровный след от шва на скуле, шрамы на брови и на губе.

Мне понятны ее мысли: такому, как я, здесь не место. Она чувствует во мне предвестника близкой беды, но ничего определенного сказать не может. Выгляжу я в высшей степени опрятно, веду себя тихо и всегда оставляю чаевые. Однако что-то во мне тревожит ее, заставляет думать, что лучше бы я не появлялся в ее кафе.

— «Эрл грей», пожалуйста. Без лимона и без молока.

— Через пять минут, о'кей?

Бетан знает своих посетителей. У всех постоянных есть прозвища, очень похожие на ники моих интернетовских френдов: Chocolate Girl, Vegan Guy, Saxophone Man и тому подобное. Я, однако, всего лишь Okay. Уверен, что куда больше пришелся бы ей по душе, если б она и меня могла вставить в этот список, например, под ником Yuppie Guy или Earl Grey Dude, когда ей точно было бы известно, чего от меня ожидать.

Но иногда я ввожу ее в заблуждение: то вдруг приду в джинсах, то закажу вместо чая кофе (который ненавижу), то пару недель назад потребовал сразу шесть кусков пирога и съел их один за другим под ее изумленным взглядом. Ей явно до смерти хотелось как-то это прокомментировать, но она не осмелилась. В общем, она относится ко мне с подозрением. Еще бы — человек, который съедает шесть кусков пирога зараз, способен на что угодно.

Но не стоит судить по внешнему виду. Бетан, кстати, и сама выглядит необычно — с изумрудной булавкой в брови и россыпью вытатуированных звезд на худющих руках. Застенчивая, обидчивая девочка, компенсирующая эти качества скрытой агрессивностью по отношению к любому, кто косо на нее посмотрит.

И все же именно Бетан я обязан большей частью полученной информации. В кафе она примечает все на свете. Со мной общается крайне редко, но мне удается подслушать ее болтовню с другими посетителями. С такими, как я, она ведет себя очень осторожно, а с постоянными клиентами — весела и открыта. Благодаря Бетан можно собрать сведения о ком угодно. Я, например, знаю, что девушка в красном пальто предпочитает не чай, а горячий шоколад и больше любит не морковное печенье, а тарталетки с патокой, что ей куда больше нравятся «The Beatles», чем «The Rolling Stones», что в субботу в 11.30 она пойдет на похороны в крематорий Молбри.

В субботу. Да, я тоже там буду. По крайней мере, увижу ее вне стен этого проклятого кафе. Возможно — только возможно, — она должна быть мне за это благодарна. Под занавес, как говорится. Конец этому параду лжи.

Лжи? Да, все лгут. Я лгал с тех пор, как помню себя. Это единственное, что я делаю хорошо. По-моему, нам пора сыграть в полную силу, не так ли? В конце концов, что такое писатель, сочинитель художественной прозы, как не дипломированный лжец? Вы никогда не догадаетесь, читая мои опусы, что я прост, как ванильное мороженое. Во всяком случае, снаружи; внутри — другое дело. Но разве мы, все мы, в душе не убийцы, выстукивающие с помощью азбуки Морзе тайны исповеди?

Клэр считает, что мне следовало бы поговорить с той девушкой по душам.

«А ты пытался поделиться с ней своими чувствами?» — спрашивает она в последнем письме. Клэр знает только то, о чем я позволяю ей узнать, например, что в последнее время я прямо-таки одержим одной девушкой, с которой почти не общался. Но возможно, Клэр чувствует меня гораздо лучше, чем думает, — точнее, она лучше чувствует и понимает не меня, а Голубоглазого, чья платоническая любовь к безымянной девушке откликается в ее душе эхом неизбывной страсти к Голубому Ангелу.

Совет Кэпа куда грубее. «Да трахни ты ее, и делу конец, — советует он тоном уставшего от жизни человека, тщетно пытаясь скрыть собственную неопытность. — Как только пройдет ощущение новизны, ты сразу поймешь, что она точно такая же сука, как и все остальные, и сможешь наконец вернуться к тому, что действительно для тебя важно…»

Токсик соглашается с Кэпом и просит меня описывать в блоге всякие интимные подробности. «Чем грязнее, тем лучше. Кстати, какой у нее размер лифчика?»

Альбертина мои опусы комментирует редко. Но я чувствую ее неодобрение. А вот Chrysalisbaby откликается моментально; она считает, что я безнадежно влюблен. «Даже плохому парню нужно кого-то любить, — пишет она с неуклюжей искренностью. — А ты достоин любви, Голубоглазый, правда достоин». Себя она пока не предлагает, но мне кажется, за ее словами таится страстное желание. К тому же она ясно намекает, что любая девушка была бы счастлива завоевать любовь такого, как я.

Бедная Крисси. Да, она действительно толстая. Но у нее очень красивые волосы и хорошенькое личико, к тому же мне удалось убедить ее, что я предпочитаю пышечек.

Проблема в том, что я слишком хорошо играю свою роль. И теперь она желает увидеть в Сети мое фото. В течение двух последних недель мы непрерывно общались с ней через веб-журнал, и я получил от нее немало посланий личного характера, в том числе и фотографии.

«Почему я не могу тебя увидеть?» — пишет она.

«Об этом и речи быть не может», — отвечаю я.

«Почему? Ты безобразен?»

«Да. Весь изуродован. Сломанный нос, под глазом синяк, по всему телу порезы и шрамы. Словно я выдержал двадцать раундов с Майком Тайсоном. Поверь, Крисси, ты сразу сбежишь от меня далеко-далеко».

«Правда? А что случилось?»

«Кое-кто настроен против меня».

«:-о!!! Ты кого-то ограбил?»

«Ну, можно сказать и так».

«!!! Да? О черт, детка, мне так хочется тебя обнять».

«Спасибо, Крисси. Это очень мило с твоей стороны».

«Тебе было больно?»

Ах, моя дорогая Крисси! Я прямо-таки ощущаю, как от тебя исходит сочувствие. Крисси обожает с кем-нибудь нянчиться, и мне приятно подпитывать ее иллюзии. Она не то чтобы влюблена в меня — нет, пока еще нет, — но особых усилий для этого не потребуется. Я понимаю, что поступаю отчасти жестоко. Но разве не так поступают плохие парни? И потом, она сама виновата. А я лишь даю ход ее фантазиям. Она — несчастный случай во плоти, который только и ждет возможности произойти, и в этом вряд ли обвинят меня.

«Детка, расскажи мне, что произошло», — просит она, и сегодня я, возможно, все-таки над ней подшучу. Дам чуть-чуть, а получу сполна. Разве не выгодная сделка?

Ну что же, детка, хорошо… Как пожелаешь. Посмотрим, понравится ли тебе такая сказочка.

10

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ BLUEEYEDBOY

Размещено в сообществе: badguysrock@webjournal.com

Время: 14.35, вторник, 31 января

Статус: публичный

Настроение: влюбленное

Музыка: Green Day, Letterbomb

Голубоглазый влюбился. Что? Вы считаете, убийца не способен влюбиться? Он знает ее с незапамятных времен, однако она никогда не видела его, ни разу! С тем же успехом он мог бы быть невидимкой. Но он-то видит ее, видит ее волосы, ее губы, ее маленькое бледное личико с прямыми темными бровями, ее ярко-красное пальто, которое в утреннем тумане напоминает одеяние сказочного персонажа.

Красный не ее цвет, но ей это вряд ли известно. Как неизвестно и то, что он обожает наблюдать за ней в объектив фотоаппарата, замечает каждую деталь ее одежды, любуется тем, как ветер играет ее волосами, ее ровной походкой, когда она как бы отмечает свой путь легкими, почти незаметными глазу прикосновениями — чуть дотронулась пальцами до стены дома, мазнула ладонью по зеленой изгороди, а вот остановилась возле деревенской пекарни и повернулась к ней, вдыхая вкусный запах.

Нет, он, безусловно, не вуайерист. Он поступает так из чувства самосохранения. А уж этот его инстинкт отточен настолько, что он способен уловить опасность даже в ней, даже в ее милом лице. Возможно, именно за эту скрытую опасность он и любит ее. Его приятно возбуждает тот факт, что он ступил на опасную тропу. Тот факт, что каждая украденная фотообъективом ласка таит для него смерть.

А возможно, его возбуждает совсем иное — то, что она принадлежит другому.

Прежде он никогда не влюблялся. И его немного пугает сила нахлынувшего чувства. И то, как эта девушка вторгается в его мысли, и то, как он пальцем невольно выводит ее имя, и то, что он почему-то постоянно о ней вспоминает…

Его поведение изменилось. Он стал противоречивым, более восприимчивым к одному, менее — к другому. Он старается все делать правильно, но, делая все правильно, думает только о себе. Ему хочется ее видеть, но когда он видит ее, то неизменно спасается бегством. Он надеется, что это продлится вечно, но в то же время страстно мечтает, чтобы все поскорее закончилось.

Увеличив фокусное расстояние, он настолько приближает к себе ее лицо, что оно приобретает почти чудовищные пропорции. Теперь она одноглазка, и ее единственный глаз — это смесь голубых и золотистых оттенков; этот глаз устремлен сквозь стекло объектива прямо на него, но не видит его, в точности как орхидея в оранжерее…

Поскольку он смотрит на нее с любовью, она всегда предстает в синем цвете. В различных его оттенках. Синем, как синяк, серо-голубом, как крыло бабочки, кобальтовом, сапфировом, голубом, как вечные снега на горных вершинах. Синий — цвет тайной части его души, цвет смерти.

Его брат, который носил черное, знал бы, что сказать. А Голубоглазому слов не хватает. Но в мечтах он танцует с ней под звездами — он, как обычно, в синем, она в бальном платье из небесно-голубого шелка. И никакие слова ему не нужны; он вдыхает аромат ее волос, почти физически ощущает прикосновение ее нежной кожи…

Вдруг раздается резкий стук в дверь. Голубоглазый виновато вздрагивает и сердится на себя: с какой стати он так реагирует? Ведь он у себя дома, никому не мешает, никому ничем не вредит — с чего бы ему чувствовать себя виноватым?

Он откладывает фотоаппарат в сторону. В дверь снова стучат, на этот раз более настойчиво. И весьма нетерпеливо.

— Кто там? — спрашивает Голубоглазый.

Из-за двери доносится отнюдь не самый желанный, но хорошо знакомый голос:

— Открой!

— Чего тебе надо? — уточняет Голубоглазый.

— Поговорить с тобой, маленький говнюк.

Давайте назовем его мистер Темно-Синий. Он значительно крупнее Голубоглазого и злобен, точно взбесившийся пес. Сегодня он особенно свиреп, таким Голубоглазый его еще не видел. Он упорно барабанит в дверь, требуя его впустить, и, едва Голубоглазый отпирает спасительный замок, вламывается внутрь и с порога наносит нашему герою сокрушительный удар кулаком в лицо.

Не удержавшись на ногах, Голубоглазый отлетает и врезается в стол. Стоявшие на столе безделушки и цветочная ваза вдребезги разбиваются о стену, а Голубоглазый сползает на пол у нижней ступеньки лестницы. Темно-Синий настигает его, садится на него верхом, изо всех сил молотит его кулаками и орет:

— Твою мать! Держись от нее подальше, жалкий извращенец!

Наш герой даже не пытается сопротивляться, понимая, что это бесполезно. Он просто сворачивается на полу клубком, точно краб-отшельник в своей раковине, пытаясь руками прикрыть лицо и плача от страха и ненависти. А его враг наносит удар за ударом — по ребрам, по спине, по плечам…

— Ясно тебе? — негодует Темно-Синий, замолкая на минутку, чтобы перевести дыхание.

— Но я же ничего не сделал! Я и парой фраз с ней не обмолвился…

— Не притворяйся! — гневно прерывает его Темно-Синий. — Я прекрасно знаю, что ты пытался сделать. Кстати, как ты собирался поступить с этими фотографиями?

— С к-какими ф-фотографиями? — не понимает Голубоглазый.

— Даже не пытайся мне врать! — Темно-Синий вытаскивает из внутреннего кармана пачку снимков. — Вот эти фотки ты отщелкал и проявил прямо здесь, в своей мастерской…

— Откуда ты взял их? — удивляется Голубоглазый.

Темно-Синий наносит ему очередной удар кулаком.

— Совершенно неважно откуда. Но если ты еще хоть раз окажешься поблизости от нее, если заговоришь с ней или напишешь ей — да, черт возьми, если ты хотя бы на нее посмотришь! — я заставлю тебя пожалеть о том, что ты появился на свет. Учти, это последнее предупреждение…

— Пожалуйста, не надо! — хнычет наш герой, вскинув руки и пытаясь заслониться от новой атаки.

— Я слов на ветер не бросаю. Убью гада…

«Если я первым тебя не убью», — думает Голубоглазый и не успевает предпринять никаких защитных мер. Ненавистный запах гниющих фруктов комом встает в глотке, заполняя все его существо оранжерейной вонью; страшная боль копьем пронзает голову; у него такое чувство, будто он умирает.

— Пожалуйста…

— Ты, главное, не ври мне. И держись от меня подальше.

— Не буду я врать, — задыхаясь, отвечает Голубоглазый, ощущая во рту вкус крови и слез.

— Да уж, не стоит, — ворчит Темно-Синий.

Голубоглазый лежит на ковре, голова кружится; он слышит, как хлопнула входная дверь, и осторожно приоткрывает глаза. Темно-Синий исчез. Но встать Голубоглазый боится, он выжидает, пока не убеждается, что рев машины непрошеного гостя затих вдали. Лишь после этого он медленно, осторожно поднимается и бредет в ванную комнату изучить полученный ущерб.

Ничего себе! Нет, черт возьми, каково?!

Бедный Голубоглазый! Нос сломан, губа рассечена, глаза заплыли так, что их почти не видно. Спереди на рубашке кровь, из носа кровь все еще капает. Ему очень больно, но стыд куда хуже боли; а еще хуже то, что он ни в чем не виноват. В данном случае он действительно абсолютно невиновен.

«Как странно, — размышляет он, — я совершил столько грехов, но мне удавалось избежать наказания, а в этот раз, когда я ничего плохого не сделал, на меня почему-то обрушилось наказание. Это карма. Кар-ма».

Он смотрит на свое отражение в зеркале, долго смотрит. И, разглядывая себя, испытывает полнейшее спокойствие — он кажется себе актером на маленьком экране телевизора. Он прикасается к отражению и эхом чувствует боль в реальных ссадинах и ранах. Тем не менее он странно далек от человека в зеркале, словно там — лишь реконструкция давних событий, нечто, произошедшее с кем-то иным много лет назад.

«Ей-богу, Би-Би, я убью тебя…»

«Если я первым тебя не убью», — думает он.

Разве это так уж невероятно? Демоны для того и созданы, чтобы над ними одерживать победу. Но возможно, не с помощью брутальности, а благодаря уму и хитрости. И он уже чувствует, как зарождается в его душе червячок очередного плана. И снова изучает отражение в зеркале, и распрямляет плечи, и вытирает с губ кровь, и начинает наконец улыбаться.

«Если я первым тебя не убью…»

Почему бы и нет?

В конце концов, он ведь уже делал это раньше.

КОММЕНТАРИИ В ИНТЕРНЕТЕ

Chrysalisbaby: круто вау это все правда?

blueeyedboy: Такая же правда, как все, что я пишу…

Chrysalisbaby: ух ты бедный Голубоглазый я так хочу крепко-крепко тебя обнять

Jesusismycopilot: ОТМОРОЗОК ТЫ ЗАСЛУЖИВАЕШЬ СМЕРТИ

Toxic69: Да ладно, парень. Разве не все мы этого заслуживаем?

ClairDeLune: Просто фантастика. Голубоглазый! Кажется, ты наконец-то обретаешь способность обуздывать свой гнев. Нам следует обсудить это более подробно, тебе не кажется?

Captainbunnykiller: Клево, чувак! Прям за душу берет! Не могу дождаться продолжения. Хочется узнать, как ты отплатишь ему.

JennyTricks (сообщение удалено).

JennyTricks (сообщение удалено).

JennyTricks (сообщение удалено).

blueeyedboy: А ты настойчива, JennyTricks. Скажи: мы знакомы?

11

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ BLUEEYEDBOY

Время: 01.37, пятница, 1 февраля

Статус: ограниченный

Настроение: меланхоличное

Музыка: Voltaire, Born Bad

Ну нет. Это было не совсем так. Но все же довольно близко к правде. Правда — это маленький злобный зверек, который зубами и когтями прокладывает себе путь к свету, понимая, что если он хочет родиться, что-то другое или кто-то другой должны умереть.

Знаете, а ведь я начинал свою жизнь как один из братьев-близнецов. Тот, второй, — если бы он выжил, мама назвала бы его Малкольмом — умер в утробе на девятнадцатой неделе беременности.

Такова официальная версия. Когда мне было лет шесть, мать рассказывала, что я своего братца проглотил еще там, в ее животике, скорее всего, между двенадцатой и тринадцатой неделями внутриутробного развития, осуществляя борьбу за жизненное пространство. Это, кстати, случается гораздо чаще, чем вы думаете. Два тела, имея одну общую душу, плавают в одной среде и борются за право на существование…

Мать сохранила память о нем как о живом в виде украшения на каминной полке — фигурки спящей собаки с его инициалами. В детстве я разбил такую же фарфоровую собачку и солгал в попытке самозащиты, за что и был высечен куском электрического провода. А потом мне сообщили, что я плохой от рождения, что я родился убийцей, что я стал убийцей еще в эмбриональном состоянии, что жизнью я обязан им обоим, что я непременно должен стать хорошим мальчиком и как подобает распорядиться той жизнью, которую украл у своего брата…

Хотя втайне мать гордилась мной. Тот факт, что якобы я проглотил своего брата-близнеца ради выживания, заставлял ее верить в мою силу. Мама презирала слабость. Твердая, как закаленная сталь, она не смирилась бы с тем, что ее сын — законченный лузер. «Жизнь такова, какой ты ее делаешь, — повторяла она. — Если не желаешь драться, значит, заслуживаешь смерти».

Позднее мне часто снилось, что Малькольм — это имя является мне в тошнотворных оттенках зеленого — выиграл схватку и занял мое место. Даже сейчас тот жуткий сон иногда приходит ко мне: бок о бок два крошечных прожорливых головастика, две пираньи, два сердца в одном кровавом сосуде с химическим раствором, шумно протестующие против того, чтобы биться в унисон. И меня терзает мысль: если бы не я, а этот Малькольм остался жив, занял бы он мое место? Стал бы он Голубоглазым?

Или у него был бы собственный цвет? Зеленый, например, который, по-моему, больше подходит к его имени. Я пытаюсь представить себе его гардероб в зеленых тонах: зеленые рубашки, зеленые носки, темно-зеленые школьные пуловеры. Все идентично моим собственным вещам (кроме цвета), все того же размера, словно мир накрыли цветной линзой и моя жизнь тут же приобрела иную окраску.

Цвета играют в жизни огромную роль, они и создают различия. Даже по прошествии стольких лет я следую схеме, заданной матерью. Синие джинсы, синяя куртка с капюшоном, синяя майка, синие носки, даже на кроссовках сбоку синяя звезда. Черный свитер с высоким горлом, подаренный мне в прошлом году на день рождения, так и лежит ненадеванный в нижнем ящике комода, и стоит мне вспомнить о нем и собраться его примерить, как меня прямо-таки пронзает беспричинное чувство вины.

Я будто слышу резкий окрик: «Это же свитер Найджела!» Понимаю, что это неразумно, но так и не могу заставить себя надеть вещь его цвета — не смог даже на его похороны.

Возможно, из-за того, что Найджел меня ненавидел. Он упрекал меня во всех наших проблемах. В том, что из-за меня ушел отец, в том, что ему какое-то время пришлось провести в тюрьме, в том, что его судьба не сложилась. Особенно он негодовал по поводу того, что я любимчик матери. Ну это-то, по крайней мере, было оправданно. Я, несомненно, пользовался ее благосклонностью. Во всяком случае, поначалу. Возможно, из-за моего брата-близнеца, родившегося мертвым, что стало болью ее сердца. Возможно, из-за мистера Голубые Глаза, который, по ее признанию, был любовью всей ее жизни.

Найджел превратил обычное соперничество между братьями в определяющую форму отношений. Мы с Бренданом жили в постоянном страхе, поскольку Найджел прямо-таки терроризировал нас приступами неуправляемого гнева. Брен, наш коричневый брат, избежал самого худшего, оказавшись во многих отношениях слишком уязвимым. Найджел его презирал и использовал — то как послушного раба, то как живой щит, спасающий от материного гнева; в остальное время Брендан служил мальчиком для битья, бравшим на себя любую вину.

Но терроризировать его было слишком легко. Найджел не получал удовлетворения, поражая эту мишень. Брендана можно было ударить, можно было заставить плакать, но никто никогда не видел, чтобы он кому-нибудь дал сдачи. Возможно, он на собственном опыте постиг, что наилучший способ общения с Найджелом, как и с нападающим слоном, — лежать неподвижно и притворяться мертвым, надеясь, что тебя не растопчут. Судя по всему, он никогда не таил обиды на Найджела, даже если тот откровенно его мучил, как бы подтверждая слова матери о том, что наш Брен — не самый острый предмет в шкатулке, и если кому-то из семьи удастся написать в этой истории счастливый конец, то это, конечно же, будет Бенджамин.

Ну в общем, да. У матери было несколько излюбленных клише. Воспитанная на сказочных историях о невероятных лотерейных выигрышах, о том, как младшие сыновья в итоге женятся на принцессах, об эксцентричных миллионерах, которые оставляют состояние нищему постреленку, завоевавшему их сердце, мать верила в фортуну. А также абсолютно все воспринимала в черно-белом цвете. И если Брен подчинился без жалоб, предпочтя безопасную посредственность предательскому бремени выдающихся способностей, то Найджел, который был отнюдь не дурак, сильно возмутился, поняв, что ему чуть ли не с рождения уготована роль безобразной сводной сестрицы или вечного человека в черном.

Итак, Найджел негодовал. Он злился на мать, на Бена и даже на бедного толстого Брендана, который старался быть тихим и добрым и все чаще находил утешение в еде, особенно в сластях, словно они могли обеспечить ему какую-то защиту в мире, где чересчур много острого — особенно всяких углов и граней.

Пока Найджел играл на улице или гонял по всей округе на своем байке, Брен смотрел телевизор, держа в каждой руке по пончику и пристроив рядом очередную упаковку — допустим, шесть банок пепси. Ну а Бенджамин отправлялся вместе с мамой на работу, зажав в пухлом кулачке тряпку для пыли, и удивленно таращил глаза при виде великолепия чужих домов с широкими лестницами, аккуратными подъездными дорожками, гигантскими аудиосистемами и библиотеками, где стены от пола до потолка заняты книжными полками; его поражали битком набитые всякой вкуснятиной холодильники, непременное пианино в гостиной, толстые мохнатые ковры и блюда с фруктами в просторных, светлых столовых, где пол сверкал, как в танцевальном зале.

— Посмотри, Бен, — говорила мать, показывая фотографии в дорогих, обтянутых кожей рамках, где мальчики и девочки в школьной форме улыбались щербатыми ртами. — Таким и ты будешь через несколько лет. Да, ты тоже будешь школьником, будешь учиться в большой хорошей школе и непременно так, чтобы я гордилась тобой…

Порой ее способ выражения нежности чем-то смахивал на угрозу. Ей ведь к этому времени уже перевалило за тридцать, и жизнь успела достаточно ее потрепать.

Примерно так я думал, будучи подростком. Теперь же, глядя на ее фотографии, я понимаю: а ведь она была очень хороша собой, хотя ее красоту могли бы счесть несколько необычной, точнее, непривычной: черные как смоль волосы и очень темные глаза, полные губы и высокие скулы. Все это ее, типичную британку, англичанку до мозга костей, делало похожей на француженку.

Найджел очень напоминал мать — те же темные выразительные глаза. А я был совсем другой: светловолосый, хотя волосы со временем потемнели и стали светло-каштановыми, с тонкими губами, придававшими моему лицу подозрительное выражение, с серо-голубыми, несколько необычного оттенка глазами в пол-лица…

Интересно, а мы с Малькольмом в точности походили бы друг на друга? Были бы и у него такие же голубые глаза? Или у меня — такие же, как у него, всегда словно смотрящие внутрь себя?

В восточных языках — так, во всяком случае, утверждал доктор Пикок — нет различия между синим и зеленым. Вместо этого там имеется объединяющее сложное понятие, дающее представление об обоих оттенках сразу, которое можно перевести как «цвет неба» или «цвет листвы». Для меня в этом есть вполне определенный смысл. С раннего детства я воспринимал синий как цвет Бена, коричневый — как цвет Брендана, черный — как цвет Найджела, и у меня никогда даже мысли не возникало, что у других другие ассоциации.

Доктор Пикок научил меня смотреть на все по-новому. Благодаря его помощи, его картам, пластинкам, книгам и коллекциям бабочек я постепенно расширял свой кругозор, учился доверять собственному восприятию. За это я всегда буду ему благодарен, несмотря на то что он так унизил меня. Впрочем, в итоге он всех нас унизил: и меня, и моих братьев, и Эмили. При всей своей доброте доктор Пикок, видите ли, никого из нас по-настоящему не любил. И когда мы надоели ему, он попросту отшвырнул нас в общую кучу ненужных вещей. Альбертина это понимает, хотя никогда не говорит о тех временах, старательно делая вид, что на самом деле она это не она, а совсем другой человек…

И все же недавние события внесли определенные изменения. Пора это проверить на практике. То есть на самой Альбертине. Ей, наверное, пока неизвестно, что как веб-мастер badguysrock я могу прочесть любой из ее постов. Ко мне не относятся никакие установленные ею ограничения, мне все равно, публичная это запись или личная. Спрятавшись в свой кокон, она понятия не имеет, как близко я порой к ней подбираюсь во время своих наблюдений. Не правда ли, она выглядит абсолютно невинной в своем красном пальтишке с корзинкой для продуктов? Однако, как довелось выяснить моему брату Найджелу, плохие парни далеко не всегда носят черное, а маленькая девочка, заблудившаяся в лесу, порой составляет отличную пару для большого злого волка…

Часть вторая

Черная

1

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ ALBERTINE

Время: 20.54, суббота, 2 февраля

Статус: ограниченный

Настроение: мрачное

Я всегда ненавидела похороны. Шум крематория, когда все почему-то говорят разом, стук каблуков по полированным полам, тошнотворный запах цветов. Похоронные цветы не такие, как прочие, у них даже аромат какой-то не цветочный, больше напоминающий дезодорант, призванный заглушить запах смерти, нечто среднее между хлоркой и хвойной эссенцией. Считается, правда, что эти цветы красивы. Но единственная мысль, которая приходит мне в голову, когда гроб наконец-то отправляется в печь, — что эти цветы очень похожи на веточку петрушки, которой украшают рыбу в ресторане; обычно это безвкусное колючее приложение никто даже в рот не берет. Зеленую веточку петрушки прибавляют к блюду тоже только для красоты — и красота похоронных цветов должна отвлечь нас от вкуса смерти.

В общем-то, я почти не тоскую по нему. И понимаю: это ужасно. Мы ведь были не просто друзьями, а любовниками, и, несмотря на его мрачные настроения, на его вечную тревогу, на привычку барабанить пальцами по любой поверхности и не к месту суетиться, я любила его. Знаю, что любила. И все же я действительно почти ничего не ощущала, когда его гроб скользил по наклонной плоскости прямо в пекло. Неужели я такой плохой человек?

И я думаю: да, пожалуй, я действительно плохая.

Сказали, что это несчастный случай. Найджел и впрямь чудовищно водил машину. Вечно превышал скорость, вечно психовал по пустякам, стучал пальцами по рулю, топал от нетерпения ногами и яростно жестикулировал, словно собственными раздраженными жестами мог компенсировать тупость и флегматичность других водителей. И всегда в нем была эта молчаливая ярость; он злился на того, кто ехал впереди, злился, что его постоянно обгоняют, злился на людей медлительных и на тех, кто слишком гоняет, злился, что на дороге попадаются старые автомобили, злился на детей и на инвалидов.

«Неважно, как быстро ты едешь, — заявлял он, барабаня пальцами по панели и сводя меня этим с ума, — непременно появится какой-нибудь идиот и станет вилять задним бампером у тебя перед носом, точно бродячая сука во время течки…»

Ну что ж, Найджел. Теперь тебе это удалось. Прямо на пересечении Милл-роуд и Нортгейт ты развернулся поперек всех четырех полос и легко, точно игрушечная машинка «Тонка», взлетел и перевернулся. Говорят, там было скользко и осталась полоска льда. Да еще и грузовик выскочил навстречу. Но до конца никому ничего не известно. Тебя опознал кто-то из родственников, возможно, мать, но выяснить наверняка я не могу. Хотя у меня есть четкое ощущение, что туда ходила именно она. Ведь победа всегда за нею. Вон она стоит, вся в трауре, и плачет в объятиях своего сына, последнего из оставшихся в живых, а я с сухими глазами прячусь в самом дальнем ряду…

От автомобиля мало что осталось, как и от тебя. Напоминает собачий корм в покоробленной жестянке. Понимаете, я все пытаюсь быть крутой. Пытаюсь заставить себя почувствовать хоть что-нибудь, а не только это странное ледяное спокойствие в застывшем сердце.

Я все еще слышу, как за черной занавеской работает спусковой механизм, слышу шелест дешевого бархата (с асбестовой подкладкой), завершающий это маленькое представление. Я так и не проронила ни слезинки. Даже когда заиграла музыка.

Найджел не любил классическую музыку. И уверял, что знает, какую именно музыку хотел бы услышать на собственных похоронах, так что им пришлось поставить «Paint It Black» «The Rolling Stones» и «Perfect Day» Лу Рида. Но эти песни, которые в данном контексте звучали, пожалуй, даже слишком мрачно, были надо мной совершенно не властны.

Потом я слепо двинулась вместе с толпой в приемную и, обнаружив свободный стул, пристроилась в уголке, подальше от этой людской мельницы. Его мать со мной так и не заговорила. Да я и не ожидала, что она станет со мной общаться, но постоянно ощущала ее присутствие — точно полное злобы осиное гнездо. Я уверена: именно меня она во всем обвиняет, хотя довольно трудно представить, как я могу быть виноватой в той аварии.

Полагаю, смерть сына для нее не так важна, как возможность продемонстрировать свое горе. Я слышала, как она обращалась к своим приятельницам — и голос ее от сдерживаемой ярости звучал отрывисто:

— Просто поверить не могу, что она посмела сюда явиться! Не могу поверить, что у нее хватило наглости…

— Успокойся, дорогуша, — ответила Элеонора Вайн, я узнала ее бесцветный голос, — успокойся. Не стоит так нервничать.

Элеонора — подруга Глории, одна из ее бывших хозяек. Две другие ее ближайшие приятельницы — Адель Робертс и Морин Пайк. В доме Адели Глория тоже раньше работала, а сама Адель когда-то преподавала в школе Саннибэнк-Парк, и все считали ее француженкой (возможно, из-за имени). Морин Пайк, женщина весьма прямолинейная, даже несколько агрессивная, возглавляет местный «соседский дозор». Ее голос, по-моему, способен преодолеть любые препятствия; я легко могу представить, как она командует войсками.

— Элеонора права. Успокойся, Глория. Съешь еще кусочек пирога.

— Если ты думаешь, что я способна хоть что-то съесть…

— Тогда выпей чашечку чая, дорогая. Это пойдет тебе на пользу. Поддержит силы.

Мне снова пришла в голову мысль о гробе и цветах. Все это, наверное, уже обуглилось. Так много людей ушло от меня этим путем… Когда же наконец я перестану во время похорон быть такой равнодушной?

Все началось девять дней назад. Девять дней назад было получено письмо. А до этого мы, то есть Найджел и я, спокойно существовали в уютном коконе мелких повседневных удовольствий и безвредных делишек; два человека, притворявшихся, что у них все нормально — что бы это ни значило — и никто из них не несет никакого ущерба, ни в ком нет ни единого недостатка, ни одной трещинки, которую невозможно заделать.

А как же любовь? И она была. Но любовь — это в лучшем случае проплывающий мимо корабль, а мы с Найджелом были изгоями и жались друг к другу в поисках тепла и утешения. Он — сердитый поэт, который смотрит на звезды, лежа в сточной канаве. А я… я всегда была кем-то другим.

Родилась я здесь, в Молбри. В заброшенной северной деревушке неподалеку от городка, застрявшего в прошлом. Здесь безопасно. Никто меня не замечает. Никто не подвергает сомнению мое право находиться здесь. Никто больше не играет на фортепиано, никто не крутит пластинки, оставшиеся от отца, не слушает Берлиоза, эту ужасную «Фантастическую симфонию», звуки которой до сих пор преследуют меня. Никто не ведет разговоров об Эмили Уайт, о случившемся с ней скандале, о той трагедии. Ну почти никто. Это произошло так давно — уже больше двадцати лет назад, — и теперь каждый сочтет простым совпадением то, что именно я живу в доме Эмили, некогда столь знаменитом, а также то, что из всего мужского населения Молбри именно сыну Глории Уинтер нашлось местечко в моем сердце.

Я познакомилась с ним случайно субботним вечером в «Зебре». Тогда я была почти всем довольна, к тому же рабочие наконец-то полностью освободили дом, который давно нуждался в ремонте. Папа уже три года, как умер. Я вернула себе прежнее имя. У меня были компьютер и друзья в Интернете. Я ходила в «Зебру», чтобы вокруг были люди. И если порой я еще чувствовала себя одинокой, то фортепиано по-прежнему стояло там, в дальней комнате, теперь, правда, безнадежно расстроенное, но до боли знакомое, родное, как запах папиного табака, который я иногда случайно ловила, проходя по улице, точно поцелуй чужих губ…

А затем появился Найджел Уинтер. Как природная стихия, он вломился в мою жизнь и все разрушил. Он искал неприятностей на свою голову и вместо них случайно нашел меня.

В «Розовой зебре» редко случаются какие-то неприятности. Даже по субботам, когда туда забредают байкеры и готы, направляясь на концерт в Шеффилд или Лидс, там царит вполне дружелюбная обстановка, а поскольку заведение закрывается достаточно рано, посетители расходятся, будучи еще относительно трезвыми.

Но тот вечер стал исключением. К десяти часам городские клуши, собравшиеся на девичник, и не думали освобождать помещение. Они распили уже не одну бутылку шардоне и теперь обсуждали скандальные происшествия прошлых лет. Я старательно делала вид, что вовсе не слушаю; я вообще пыталась быть невидимой. Но тем не менее постоянно чувствовала на себе их взгляды, в которых сквозило прямо-таки патологическое любопытство.

Наконец одна из этих женщин пьяным шепотом, слишком громким, точно актриса со сцены, спросила меня о том, о чем и упоминать-то никто не решался:

— Ты ведь она, верно? Ты та самая как-там-ее-звали?

— Простите. Я не понимаю, что вы имеете в виду.

— Да нет, это ты и есть! — Протянув руку, женщина коснулась моего плеча. — Я же тебя видела. О тебе есть страничка в Википедии и все такое.

— Вам не стоит верить всему, что вы читаете в Интернете. По большей части это полное вранье.

Но она не отставала.

— Я ведь видела на выставке те картины. Помню, мама взяла меня с собой. У меня даже был постер. Забыла название… Какое-то французское. И совершенно дикие цвета. Должно быть, ужасно тебе досталось. Бедная детка! Сколько же тебе тогда было лет? Десять? Двенадцать? Если бы кто тронул моих ребятишек, я бы этого скота просто прикончила!..

Я всегда была склонна к внезапным приступам паники. Даже теперь, по прошествии стольких лет, паника наползает неизвестно откуда и в самый неподходящий момент набрасывается на меня. В тот вечер подобный приступ случился впервые за несколько месяцев, так что я оказалась совершенно неподготовленной. Мне вдруг стало трудно дышать, в ушах звучала оглушительная музыка, я прямо тонула в ней, хотя в зале музыка вообще не играла…

Стряхнув руку той женщины с плеча, я с трудом выползла на свежий воздух. На мгновение я словно опять превратилась в маленькую девочку, заблудившуюся среди деревьев. Я попыталась нащупать стену, чтобы опереться, но под рукой был только воздух; вокруг меня шумели и смеялись люди. Та женская компания собралась наконец уходить. Я изо всех сил старалась удержаться на ногах. Я слышала, как кто-то потребовал счет, потом прозвучал вопрос: «Кто брал рыбу?» Их пьяный смех гулким эхом отдавался у меня в ушах.

«Дыши, детка, дыши», — уговаривала я себя.

— Вам нехорошо? — раздался мужской голос.

— Что, простите? Нет, я просто не люблю, когда слишком много народу.

Он рассмеялся.

— В таком случае вы оказались в неподходящем месте, моя милая.

Моя милая. В этих словах было некое обещание…

Сначала многие пытались предупредить меня, что Найджел нестабилен, что у него криминальное прошлое. Но в конце концов, и мое прошлое вряд ли можно назвать идеальным. А с ним мне было так хорошо — хорошо, потому что я наконец оказалась рядом с кем-то реальным. И, плюнув на все предостережения, я с головой погрузилась в отношения.

«Ты была такой милой, — признавался он после той, первой встречи. — Милой и потерянной». Ах, Найджел!

А потом, тем же вечером, мы с ним поехали на вересковые пустоши, и он все о себе рассказал — о том, как сидел в тюрьме, и о той ошибке юности, из-за которой угодил туда; затем мы долго-долго лежали на вереске, глядя в ошеломляюще тихое звездное небо, и он все пытался объяснить, что означает то или иное скопление крошечных световых точек, разбросанных по темному бархату…

«Ну вот, — подумалось мне, — а сейчас поплачем. Пожалуй, не столько о самом Найджеле, сколько о себе и о той нашей звездной ночи». Но и теперь, во время похорон моего любовника, глаза мои упрямо оставались сухими. Вдруг я ощутила на плече чью-то руку, мужской голос спросил:

— Прости, тебе плохо?

Я очень чувствительна к голосам. Каждый из них, словно музыкальный инструмент, уникален и обладает индивидуальным алгоритмом. У мужчины был приятный голос, спокойный и очень четкий; некоторые слоги он произносил как бы с легким нажимом, словно человек, который немного заикается. Не такой, как голос Найджела, но было понятно, что они братья.

— Ничего, все в порядке, — ответила я. — Спасибо.

— В порядке, — задумчиво повторил он. — На редкость полезное выражение, не правда ли? В данном случае означает: я не желаю с тобой общаться, пожалуйста, уйди и оставь меня в покое.

В его тоне не было ни малейшего раздражения или угрозы. Лишь холодная усмешка. И пожалуй, немного сочувствия.

— Извини, если… — начала я.

— Нет. Я сам виноват. И приношу свои извинения. Просто ненавижу похороны. Сплошное лицемерие. И пошлость. Пища, которую в другое время и есть бы не стал. Ритуал с крошечными сэндвичами из рыбного паштета, мини-тарталетками с вареньем и сосисками в слоеном тесте… — Казалось, он заставил себя переменить тему. — Ох, прости! Пожалуй, теперь я веду себя грубо. Принести тебе какой-нибудь еды?

Я нервно рассмеялась.

— Ты так аппетитно об этом рассказываешь, что я, пожалуй, лучше откажусь.

— И поступишь весьма разумно.

В этой фразе я различила самую настоящую улыбку. Его обаяние до такой степени меня поразило, что и сейчас, когда прошло столько времени, меня всегда чуточку подташнивает, когда я вспоминаю, что на похоронах своего любовника я преспокойно болтала — и смеялась! — с другим мужчиной, которого находила почти привлекательным…

— Должен признаться, я испытываю огромное облегчение, — сообщил он. — Я ведь думал, что ты во всем обвинишь меня.

— Обвинять тебя в том, что Найджел попал в аварию? Но с какой стати?

— Ну, может, из-за моего письма, — пояснил он.

— Из-за твоего письма?

И снова в его голосе послышалась улыбка.

— Из-за того письма, которое он получил и распечатал в день своей гибели. Почему, как ты считаешь, он ехал так неосторожно? Полагаю, ему просто хотелось поскорее до меня добраться. И воплотить в жизнь одно из своих… предупреждений.

Я пожала плечами.

— Ты что, ясновидящий? Смерть Найджела — просто несчастный случай…

— В нашей семье не бывает просто несчастных случаев.

После этих слов, встав так поспешно, что мой стул с грохотом отлетел в сторону по паркетному полу, я спросила:

— Что все это значит, черт побери?

Его голос звучал по-прежнему спокойно, но в нем еще слышалась ирония.

— Это значит, что свою долю несчастий мы уже получили. А ты чего хотела? Исповеди?

— Я бы никогда не связала случившееся с тобой, — заявила я.

— Ну спасибо. Ты поставила меня на место.

Тут я ощутила какое-то странное головокружение. То ли от жары, то ли от шума, то ли просто из-за того, что он стоял так близко и можно было взять его за руку…

— Ты ненавидел его? Хотел, чтобы он умер? — промолвила я жалобно, словно ребенок.

Он помолчал и ответил:

— Я полагал, ты знаешь меня. Неужели ты действительно думаешь, что я способен на такое?

И теперь мне показалось, что я почти слышу первые такты «Фантастической симфонии» Берлиоза с ее скороговоркой флейт и негромкими, ласкающими звуками струнных. Что-то ужасное приближалось к нам, и мне вдруг почудилось, что в воздухе, которым я дышу, совсем нет кислорода. Я попыталась схватиться за спинку стула, чтобы не упасть, но промахнулась и невольно шагнула куда-то в пустоту. В горло точно вонзилась булавка, а голова казалась раздувшейся, как воздушный шар. Подобно слепой, я вытянула перед собой руки, но они тоже ощутили лишь пустоту.

— Что с тобой? Тебе нехорошо? — произнес он с искренней тревогой.

И снова я попыталась нащупать спинку стула — мне необходимо было немедленно сесть, — но вдруг совершенно растерялась, и помещение показалось мне темной глубокой пещерой.

— Постарайся расслабиться. Сядь. И дыши спокойно.

Я чувствовала, как он нежно обнимает меня за плечи и подводит к стулу, и снова вспомнила Найджела и то, как мой папочка чуть надтреснутым, дрожащим голосом говорит: «Ну же, Эмили. Дыши. Дыши!»

— Может, я лучше выведу тебя на улицу? — предложил он.

— Да нет, ничего. Все в порядке. Это из-за шума.

— Ну, если это не из-за моих откровений…

— Не льсти себе, — парировала я, изобразив фальшивую улыбку.

И лицо мое сразу застыло, как после укола дантиста. Мне действительно необходимо было немедленно выбраться оттуда. Я оттолкнула стул, и он снова с грохотом проехал по паркету. Мне требовалось хоть несколько глотков свежего воздуха, и все сразу пришло бы в норму. Умолкли бы голоса, эхом звучащие в ушах. И прекратилась бы эта ужасная музыка.

— Тебе плохо?

«Дыши, детка, дыши».

Теперь музыка гремела с новой силой, перейдя в мажор, отчего-то кажущийся еще более опасным и тревожным, чем минор…

Затем, словно сквозь разряды статического электричества, я услышала его голос:

— Не забудь пальто, Альбертина.

После этой фразы я вырвалась и бросилась наутек, не обращая внимания на препятствия и неожиданно обнаружив, что вполне еще способна крикнуть: «Дайте пройти!» Итак, я снова бежала, точно преступница, лихорадочно проталкиваясь сквозь толпу навстречу безмолвному пространству.

2

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ BLUEEYEDBOY

Время: 21.03, суббота, 2 февраля

Статус: ограниченный

Настроение: язвительное

Музыка: Voltaire, Almost Human

Оказывается, она находит меня почти привлекательным. Это так трогательно, что просто нет слов. Знать, что она так думает обо мне — или хотя бы какое-то время думала… Теперь, пожалуй, можно еще поскрипеть…

Когда в день своей гибели Найджел заглянул к нам, я как раз проявлял фотографии. Мой айпод играл на полную мощность, и я попросту не услышал стук в дверь.

— Би-Би! — настойчиво крикнула мать; ненавижу, когда она так меня называет. — Что? Ну что ты там делаешь? Ты торчишь там уже несколько часов!

— Просто сортирую негативы.

Слух у нее невероятно хороший. И довольно много различных вариантов молчания. На этот раз молчание было явно неодобрительным; она не переваривает мои занятия фотографией, считая их пустой тратой времени. И потом, в мою темную комнату никто, кроме меня, войти не может — дверь я запираю на замок. По ее словам, это совершенно нездоровая привычка: у мальчика не должно быть секретов от его мамы.

Ее затянувшееся молчание начало действовать мне на нервы. Теперь оно усугубилось, стало задумчивым, а я прекрасно знал, что в такие моменты мать опаснее всего. Она явно что-то таила за пазухой, что-то, не сулящее добра.

— Ну что там, ма? — вынужден был спросить я. — Мам? Ты еще тут?

— Твой брат пришел, — сухо сообщила она. — Хочет тебя видеть.

Вы наверняка догадываетесь, что было дальше. И по-моему, мать даже не сомневалась: я это заслужил. В конце концов, я ведь сам был виноват в том, что потерял право на защиту с ее стороны, сам развел целую кучу секретов от нее. Если честно, все было не совсем так, как я описывал в своем журнале, но ведь автор имеет право на художественный вымысел, право на свободное развитие сюжета. Найджел всегда обладал бешеным темпераментом, а я никогда не принадлежал к числу тех, кто способен дать сдачи.

Пожалуй, я мог бы как-то выкрутиться с помощью лжи, и я не раз это проделывал, но мне показалось, что уже слишком поздно: в ход было пущено нечто такое, что невозможно остановить. Кроме того, братец вел себя вызывающе нагло. Он был абсолютно уверен в эффективности своей хамской, дуболомной тактики, ему никогда и в голову не приходило, что существуют и другие, более мягкие способы выиграть сражение, а не только применение грубой силы. Найджелу всегда не хватало гибкости и хитрости. Возможно, именно поэтому она и полюбила его. Он, в общем-то, совершенно ей не соответствовал: слишком открытый, слишком прямолинейный и слишком верный, как хороший пес.

Не об этом ли ты думала, Альбертина? Не это ли ты видела в нем? Не отражение ли твоей былой, ныне утраченной невинности? Ну, я могу лишь развести руками. Ты ошибалась. Найджел отнюдь не был невинным. Он был убийцей, точно таким же, как и я, хотя тебе — я совершенно в этом уверен — он никогда не говорил об этом. Да и что, в конце концов, он мог тебе сказать? Что при всей кажущейся честности он так же фальшив, как и я? Что мы оба лгуны? Что он просто согласился на ту роль, которую ты предложила ему, и сыграл профессионально?

Эти похороны чересчур затянулись. Похороны вообще имеют тенденцию затягиваться, а после поминок, когда со столов сметены сэндвичи и сосиски в слоеном тесте, еще предстоит возвращение домой, и все это снова на тебя обрушится — фотографии, которые нужно проявить, ее вздохи, слезы, банальные слова сожалений… Будто она и впрямь когда-то любила его, будто ей удалось полюбить кого-то, кроме себя самой, Глории Грин…

По крайней мере, это произошло почти мгновенно. Первый сорт, величайший хит, излюбленная пошлость всех времен и народов, воспеваемая в классических шлягерах и выраженная в штампах. «По крайней мере, он не страдал» или: «Ах, эта дорога просто ужасна, а они так по ней гоняют!» Место, где погиб мой брат, напоминает теперь место гибели принцессы Дианы, хотя цветов там, слава богу, существенно меньше.

Я совершил странствие в это святое место вместе с другими пилигримами — моей матерью, Аделью и Морин. Искренне ваш был одет в присущие ему цвета; мать, точно вдовствующая королева, была вся в черном и под вуалью; от нее, естественно, разило «L'Heure Bleue», а в руках она несла чучело собачки, держащей в пасти венок — этакая веселая нотка в похоронной процессии, превращение хобби в составляющую похорон…

— Не думаю, что смогу туда посмотреть, — заявляет она и отворачивается.

Однако ее орлиный взор подмечает подношения у дороги, и в уме она уже подсчитывает стоимость груды красных гвоздик, бегоний в горшках и веток печальных хризантем, воткнутых в стену придорожного гаража.

— Лучше бы они были не от нее, — добавляет она, хотя это лишнее.

На самом деле ничто не указывает на пребывание здесь девушки Найджела; еще менее вероятно, что она приносила цветы.

Однако мать эти доводы не убеждают. Она посылает меня произвести расследование и отвергнуть любой дар, в который не вложена визитная карточка, затем кладет чучело собачки на обочину дороги и тяжко вздыхает, с трудом сдерживая слезы.

Исполнив свой долг, она, с обеих сторон поддерживаемая Аделью и Морин, бредет назад на шестидюймовых каблуках, которые напоминают остро заточенные карандаши и, цепляясь за асфальт, издают такой противный звук, что у меня возникает оскомина — как когда пишут мелом по сухой школьной доске.

— По крайней мере, у тебя есть Би-Би, дорогая Глория.

Очередная величайшая пошлость. Пошлость номер четыре.

Глаза матери холодны и ничего не выражают. В центре каждого зрачка маленький, как булавочная головка, голубой проблеск. И я лишь через некоторое время понимаю, что это мое отражение.

— Да. Просто не представляю, что бы я делала без него, — отвечает она. — Би-Би никогда бы не разочаровал меня так. Он бы никогда не стал меня обманывать.

Неужели она действительно произнесла эти слова? Может, мне просто показалось? И все же именно в этом, как она считает, заключается предательство Найджела. Вот как она мыслит: плохо уже и то, что я потеряла сына, уступив его другой женщине, но уступить его той девчонке…

Найджелу следовало шевелить мозгами. Разве можно сбежать от Глории Грин? Моя мать — словно насекомоядное растение Nepenthes distillatoria, которое привлекает жертву сладким нектаром, а затем, когда та устает сопротивляться, топит ее в кислоте.

Мне бы следовало это знать, я ведь прожил с ней целых сорок два года. А причина того, что меня до сих пор не переварили с помощью кислоты, довольно проста: этому хищному паразиту необходим манок, подсадная утка, существо, которое, спокойно обитая на его лепестке, одним своим видом убеждает остальных, что бояться тут нечего…

Понимаю, это вряд ли достойное занятие. Но так, безусловно, лучше, чем быть съеденным заживо. Видите ли, выгодно сохранять верность моей мамуле. И притворяться тоже выгодно. Кроме того, разве не я стал ее любимцем, которого обучили убивать еще во чреве? И если я сумел избавиться от Малькольма, с какой стати мне щадить двоих оставшихся?

В детстве я считал, что система правосудия — это неправильный и слишком долгий путь к цели. Итак, человек совершает преступление. Затем (конечно, если его поймали) ему выносится приговор. Пять, десять, двадцать лет — в зависимости от тяжести злодеяния. Но поскольку очень многие преступники неспособны предвидеть, какова будет расплата, было бы разумнее не совершать преступление в кредит, а как бы расплатиться за него заранее и заранее отсидеть определенный срок, чтобы потом уже спокойно, без всякого судебного разбирательства, дать выход любым разрушительным эмоциям, сея хаос или устраивая резню.

Представьте, как много времени и денег можно было бы сэкономить; не потребовались бы ни полицейские расследования, ни продолжительные допросы, я уж не говорю о ненужных волнениях и огорчениях, которые выпадают на долю самого преступника, ведь он никогда не знает, будет ли пойман и осужден. А при той системе, которую я предлагаю, многих серьезных преступлений действительно можно было бы избежать — ведь мало кто согласился бы провести всю жизнь в тюрьме ради одного-единственного убийства. На самом деле, уже отсидев половину срока, преступник предпочтет выйти на свободу и остаться невиновным ни в одном преступлении, даже если ему не засчитают время, проведенное в тюрьме. А кто-то отсидит достаточный срок, заранее оплатив какое-нибудь не особенно тяжкое преступление: нападение с применением оружия, например, или, допустим, изнасилование, или ограбление…

Понимаете? Это же идеальная система! Моральная, дешевая и практичная. Она позволяет переменить отношение к жизни. Она предлагает отпущение грехов. Грех и его искупление в одном флаконе, бесплатная карма, приобретенная в «Jesus Christ superstore»…[14]

Впрочем, это лично моя точка зрения. Я-то отведенное мне время полностью исчерпал. Больше сорока лет отсидки. И теперь, когда близится день моего освобождения…

Вселенная задолжала мне как минимум одно убийство.

3

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ BLUEEYEDBOY

Размещено в сообществе: badguysrock@webjournal.com

Время: 22.03, суббота, 2 февраля

Статус: публичный

Настроение: убийственное

Музыка: Peter Gabriel, Family Snapshot

Братья всегда недолюбливали его. Возможно, он слишком сильно от них отличался. А возможно, они просто завидовали его способностям и тому вниманию, которым он пользовался благодаря своему дару. Так или иначе, они ненавидели его — ну, возможно, Брендан, братец в коричневом, на ненависть способен не был, для этого он был слишком толстым; а вот Найджел, тот, что в черном, точно ненавидел. В тот год, когда родился Бенджамин, Найджелу пришлось испытать столь сложные перемены в собственной жизни, что он стал прямо-таки неузнаваем.

Рождение младшего брата он встретил взрывами такого бешеного гнева, что мать оказалась попросту неспособна ни унять этот гнев, ни докопаться до его причины. А трехлетний Брендан — тогда это был спокойный, флегматичный, добродушный ребенок, — услыхав, что у него теперь есть маленький братик, заявил: «Это еще зачем, ма? Отошли его обратно!»

Как вы догадываетесь, не слишком многообещающее начало для маленького Бенджамина, который вскоре понял, что его бросили в этот жестокий мир, точно кость своре собак, и никто, кроме мамы, не может его защитить, уберечь от перспективы быть съеденным заживо.

Но мать именно его считала своим голубоглазым талисманом. Именно он казался ей необыкновенным, особенным — с того самого дня, как появился на свет. Остальные дети были обычные; они, как и все, ходили в школу, качались на качелях, лазали по всяким, иногда довольно опасным строениям на детской площадке, рисковали конечностями, а порой и жизнью, играя в футбол, и каждый день приходили домой с синяками и ссадинами, которых она старалась не замечать. Зато над Беном она прямо-таки тряслась. Стоило ему оцарапаться или разок кашлянуть, и она сразу же била тревогу. А уж когда он явился из детского сада с разбитым носом (нос ему разбили в жестокой схватке из-за вырытой в песке ямки), она тут же забрала его оттуда, и он стал вместе с ней ходить по домам тех хозяек, которых она обслуживала.

Тогда у нее было четыре хозяйки, и всех их Голубоглазый видел через призму синего цвета. Все они жили в Деревне на расстоянии не более полумили друг от друга; дома их стояли на красивых, обсаженных деревьями улицах, тянущихся от Милл-роуд до самой границы с Белым городом.

Помимо миссис Электрик-Блю, которой предстояло лет через пятнадцать — двадцать умереть столь неожиданным образом, имелись миссис Френч-Блю, которая курила сигареты «Голуаз» и любила слушать Жака Бреля, миссис Химик-Блю, которая принимала чуть ли не двадцать видов витаминов и непременно убирала дом до прихода Бенджамина с матерью (а возможно, и после), и, наконец, миссис Беби-Блю, которая коллекционировала фарфоровых кукол и, по ее словам, была художницей — во всяком случае, на чердаке у нее действительно имелась студия. Ее муж преподавал музыку в Сент-Освальдс, привилегированной школе для мальчиков, расположенной чуть дальше по той же улице; туда они с матерью каждый день в четыре тридцать ходили убирать классы в верхнем коридоре и возили по паркетным полам старую полировальную машину; Бену казалось, что коридор этот в десятки миль длиной.

Бен не любил Сент-Освальдс. Особенно ненавидел тамошний затхлый запах, смешанный с вонью дезинфекции и полироли. Это был отвратительный (хотя и не особенно сильный) запах засохших и заплесневелых сэндвичей, дохлых мышей, зараженного жучком дерева и мела; этот запах застревал у него глубоко в горле и вызывал перманентный катар. Через некоторое время достаточно было произнести вслух название школы — тошнотворное сочетание звуков Ос-вальдс! — и он тут же ощущал запах. С самого начала это место внушало ему ужас; он боялся и преподавателей в длинных черных одеяниях, и учеников в полосатых кепках и синих блейзерах с нашивками.

А вот мамины хозяйки ему нравились. Во всяком случае, сначала.

«Ах, он такой умница! — восклицали они. — Только почему он не улыбается? Хочешь печеньице, Бен? Хочешь во что-нибудь поиграть?»

И Бен обнаружил, что ему приятно, когда над ним так хлопочут. Четырехлетние малыши обладают великой властью над женщинами определенного возраста. Вскоре он отлично научился пользоваться этой властью и понял, что даже самое притворное хныканье способно вызвать у этих дам искреннюю озабоченность, а улыбкой можно завоевать и лакомство, и подарок, и прочие удовольствия. У каждой хозяйки имелось для него особое угощение: миссис Электрик предлагала кокосовые колечки, миссис Френч-Блю — печенье «язычки», langues de chat. Но самой его любимой хозяйкой была миссис Беби-Блю, которую в реальности звали Кэтрин Уайт. Она покупала большие красные банки печенья «Фэмили секл», где были и двойные печеньица с джемом, и шоколадные, и колечки с глазурью, и розовые вафли — эти вафли потом почему-то вспоминались ему как нечто декадентское, возможно из-за своей легкости и хрупкости, и чем-то походили на пышное убранство кровати Кэтрин или ее коллекцию кукол с невыразительными и несколько зловещими фарфоровыми лицами, выглядывавшими из кружев и пышных ситцевых платьев.

Старшие братья почти никогда туда не ходили. А когда изредка это случалось — по выходным или в каникулы, — они не способны были показать себя в выгодном свете. Найджел в свои девять лет уже был сущим головорезом, вечно насупленный и явно склонный к насилию. Брендан, тогда еще не полностью лишившийся младенческой привлекательности, однажды тоже дождался привилегии, но вскоре подрос и всякое очарование утратил; и потом, он всегда был неуклюжим ребенком, вечно все разбивал и переворачивал, а однажды у миссис Уайт вдребезги разбил садовое украшение — солнечные часы. Матери пришлось за это заплатить, после чего оба старших мальчика были наказаны — Брен за то, что нанес ущерб, а Найджел за то, что не предостерег братишку; и больше ни тот ни другой в доме Уайтов не появлялись, так что вся добыча доставалась Бену.

Как же мать Бена реагировала на такое внимание к нему со стороны своих хозяек? Ну, возможно, думала, что кто-то и впрямь очаруется ее сынком и в одном из этих больших богатых домов найдется для него благодетель. У матери Бена имелись свои амбиции, причем такие, которых она и сама толком не понимала. Возможно, она всегда была честолюбива, а возможно, эти амбиции родились в ее душе, когда она вынужденно полировала чужое столовое серебро или рассматривала фотографии чужих сыновей — выпускников колледжа в мантиях и смешных шляпах. И маленький Бен почти с самого начала догадался: мать берет его в большие богатые дома, чтобы научить чему-то более значительному, чем вытирать пыль, выколачивать ковры или натирать воском паркет. Мать чуть ли не с первых дней его жизни ясно дала ему понять, что он особенный, даже уникальный, и предназначен для иных, более великих дел, чем его старшие братья.

И он никогда не подвергал это сомнению. Как, впрочем, и она. Но ее глобальные ожидания были для юного Бена точно петля на шее. Все трое мальчиков понимали: мать много и тяжело работает; у нее часто болела спина после целого дня, проведенного на ногах, да еще и внаклонку, у нее случались жестокие мигрени, а от грязной работы на ладонях появлялись трещины, из которых сочилась кровь. С ранних лет они ходили вместе с ней по магазинам и задолго до того, как пошли в школу, легко могли подсчитать в уме, сколько надо заплатить в бакалейной лавке и как ужасно мало останется от дневного заработка матери на прочие нужды…

Но открыто мать никогда не говорила об их бедности. Впрочем, они и так чувствовали это тяжкое бремя, огромные мамины ожидания и ее неколебимую, чудовищную уверенность, что уж ее-то сыновья всем докажут и жертвы, принесенные ею, окажутся ненапрасными. Они знали, что должны будут заплатить эту цену и что этот долг им никогда полностью не отдать; об этом, правда, тоже вслух не говорили.

Бен оставался любимчиком матери, и все, что он делал, только укрепляло ее надежды. В отличие от Брендана у него были неплохие успехи в спорте, и это делало его вполне конкурентоспособным. В отличие от Найджела он любил читать, и мать верила в его уникальные способности. Бен еще и рисовал неплохо, к огромному удовольствию миссис Уайт, которая, впрочем, никаких особых надежд на него не возлагала, но, поскольку ей всегда хотелось иметь собственного ребенка, вечно суетилась вокруг, угощала сластями и дарила подарки. Она была светловолосая, очень хорошенькая и немного богемная; Бена она называла «мой дорогой», обожала танцевать, смеялась и плакала порой без всякой причины. И кстати, все трое братьев втайне мечтали, чтобы именно она была их мамой…

И дом у миссис Уайт был просто замечательный. В гостиной стояло пианино, а парадную дверь украшал большой разноцветный витраж, который в солнечные дни отбрасывал на полированный паркет красные и золотистые зайчики. Пока мать работала, миссис Уайт показывала Бену свою студию, забитую холстами и рулонами бумаги; она учила его рисовать лошадей и собак и, открыв коробку с красками в тюбиках, вслух произносила название каждой, и эти слова звучали для него словно магическое заклинание.

Изумрудная зелень. Морская волна. Хром. Иногда у красок были французские, испанские или итальянские названия, что лишь прибавляло им колдовских свойств. Violetto. Escarlata Pardo de Turba Outremer.

— Это язык искусства, мой дорогой!

С этим восклицанием миссис Уайт покрывала большой грязно-серый холст сладкими светло-розовыми и грозными пурпурными тонами, поверх которых приклеивала разные картинки из журналов — в основном головки девочек, — затем словно вписывала их в холст с помощью нескольких слоев красок, украшала локонами и облаками настоящих старинных кружев.

Бенджамину эти коллажи не особенно нравились, однако именно миссис Уайт научила его различать цвета, благодаря ей он понял, что его собственный цвет, синий, обладает великим множеством оттенков, и научился определять на глаз разницу между сапфиром и ультрамарином, понимать их текстуру, чувствовать запах.

— Это чья-то шоколадка, — заявлял он, показывая на толстенький алый тюбик с нарисованной на нем земляникой.

Надпись на тюбике гласила: Escarlata, то есть алый, а запах был просто сногсшибательный, особенно на солнечном свету; этот запах наполнял душу Голубоглазого счастьем, ему виделись какие-то белые пятнышки, которые затем превращались в фантастических мальтийских болонок и куда-то уплывали.

— Как шоколадка может быть красной?

Ему было уже почти семь лет, но он по-прежнему не умел объяснить свои чувства.

— Ну, просто может, и все, — важно отвечал он.

Точно так же тюбик с орехово-коричневой краской (Avellana) представлялся ему томатным супом и почему-то часто вызывал у него беспокойство, тюбик Verde Verones (веронская зелень) имел аромат лакрицы, а от Atarillo Naranja (желтый апельсин) пахло тошнотворным капустным варевом. Порой ему достаточно было только услышать любое из этих названий, и у него мгновенно возникало соответствующее ощущение; казалось, каждое из этих слов включает некую алхимическую реакцию, дразня его неуловимым и веселым взрывом запахов и оттенков.

Сначала Голубоглазый считал, что все могут испытывать то же самое, но стоило ему упомянуть об этом в присутствии братьев, и Найджел немедленно врезал ему как следует и обозвал фриком, а Брендан просто смутился и сказал удивленно: «Ты что, чувствуешь запах слов, Бен?», а потом и сам стал как-то странно усмехаться, фыркать и крутить носом, стоило Бенджамину появиться с ним рядом, — в общем, всячески делал вид, что имеет ту же способность. Он вообще часто подражал Бену и никогда над ним не подшучивал. На самом деле бедный Брендан попросту завидовал ему; медлительный, коротконогий, толстый, вечно чем-то испуганный, он таскался следом за Беном, но всегда все делал невпопад…

Для матери уникальная особенность Бена так и осталась совершенно непонятной и бессмысленной. Зато миссис Уайт сразу все поняла. Она вообще знала все о языке красок и очень любила душистые свечи — дорогие, привезенные из Франции, — жечь которые, по словам матери Бена, было все равно что сжигать деньги; эти свечи замечательно пахли: фиалками, дымчатой полынью, будуарными пачулями, кедровой хвоей, розами.

У миссис Уайт был один знакомый, приятель ее мужа, и она уверяла, что он отлично в таких вещах разбирается. Она объяснила матери Бена, что у мальчика, вероятно, редкие способности — в чем та и не сомневалась, зато сам Бен очень даже сомневался, хотя и держал это при себе, — и пообещала познакомить их с этим человеком. Его звали доктор Пикок, он жил в одном из больших старых особняков за игровыми площадками школы Сент-Освальдс, на той самой улице, которую мать Бена называла Миллионерской.

Доктору Пикоку был шестьдесят один год, раньше он заведовал школой Сент-Освальдс, а также занимался научной работой и был автором нескольких книг. Он по-прежнему оставался другом мистера Уайта, который преподавал в Сент-Освальдс музыку. Порой доктор прогуливался по Деревне — бородатый, в твидовом пиджаке, в старой шляпе с обвисшими широкими полями и с собакой на поводке. Миссис Уайт пояснила с грустной улыбкой, что доктор Пикок — человек довольно эксцентричный и лишь благодаря кое-каким удачным вложениям имеет гораздо больше денег, чем здравого смысла…

Мать Бена ни секунды не колебалась. Поскольку ей медведь на ухо наступил, она никогда не обращала внимания на то, как остро, по-особому, ее сын воспринимает звуки и слова, но кое-что все-таки сумела заметить, хотя, как обычно, отнесла это на счет его чрезмерной чувствительности. Однако мысль о том, что ее сын талантлив, вскоре взяла верх над ее природным скептицизмом. И потом, она понимала: ее голубоглазому мальчику необходим благодетель, богатый покровитель и наставник, поскольку Бен, не проучившись в школе и одной четверти, уже имел кучу неприятностей и явно нуждался в отцовском влиянии.

Доктор Пикок — бездетный, пребывающий на пенсии и, самое главное, богатый — показался матери Бена реальной возможностью воплотить в жизнь все ее честолюбивые мечты. И она решила обратиться к нему за помощью, тем самым положив начало длинной веренице событий, которые, подобно фильтрам на фотообъективе, постепенно окрашивали следующие тридцать лет во все более глубокие оттенки синего.

Мать не ведала, чем это обернется. Да и вообще, никто из них не мог знать, что выйдет из этого знакомства. Кто мог предугадать, что это закончится смертью двух сыновей Глории, а Голубоглазый окажется совершенно беспомощным, угодив в ловушку, подобно тем суетливым царапающимся морским существам, которых он когда-то позабыл в ведерке на берегу и оставил умирать под жарким солнцем?

КОММЕНТАРИИ В ИНТЕРНЕТЕ

ClairDeLune: Очень даже неплохо, Голубоглазый. Мне нравятся твои художественные приемы. Я заметила, что ты предпочитаешь описывать события из личной жизни, а не от кого-то услышанные интересные случаи. Получается отлично! Надеюсь прочесть еще что-нибудь!

JennyTricks: (сообщение удалено).

blueeyedboy: Очень рад…

4

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ BLUEEYEDBOY

Размещено в сообществе: badguysrock@webjournal.com

Время: 01.15, воскресенье, 3 февраля

Статус: публичный

Настроение: безмятежное

Музыка: David Bowie, Heroes

Никогда прежде он не был знаком с миллионером. Он представлял миллионера в высоком шелковом цилиндре, вроде лорда Снути[15] из комиксов, может, еще с моноклем и тростью. А доктор Пикок выглядел скорее неопрятно — в поношенном твидовом пиджаке, в галстуке-бабочке и в ковровых шлепанцах. Он посмотрел на Бена своими молочно-голубыми глазами из-под очков в металлической оправе и сказал: «Ага. Ты, должно быть, и есть Бенджамин», и в его голосе Бен отчетливо уловил запах табака и кофейного печенья.

Мать явно нервничала; для этого визита она разоделась и Бена тоже заставила облачиться в новую школьную форму — темно-синие брюки и небесно-голубой свитер, что очень напоминало цвета школы Сент-Освальдс, хотя у Бена в школе никакой формы не было вообще и дети по большей части ходили на занятия в самых обыкновенных джинсах. Найджела и Брендана мать тоже взяла с собой — она боялась оставлять их дома одних; им было велено сидеть смирно, рта не открывать и ни к чему не прикасаться.

Глория Уинтер пыталась произвести впечатление. Пока что в своем первом классе Бен никаких способностей не проявил и успехов не достиг; мало того, вскоре всему Белому городу стало известно: младшего сына Глории отправили домой за то, что он воткнул циркуль в руку своему однокласснику, который обозвал его вонючим педиком, и лишь агрессивное вмешательство матери спасло его от исключения из школы.

Достигла ли эта информация Деревни, еще предстояло выяснить. Но Глория Уинтер рисковать не желала, и чудесным октябрьским днем Бенджамин с самым что ни на есть ангельским видом стоял у крыльца старого особняка и слушал прихотливый перезвон дверного звонка, звуки которого представлялись ему смешением розовых, белых и серебристых тонов. А когда доктор Пикок отворил дверь, Бен скромно потупился и уставился на носки своих кроссовок.

Тогда, во время происшествия с циркулем, Бену толком не было известно значение слова «педик», но он хорошо помнил, что пролилось немало крови. И хотя не он первый начал драку, уже одно то, что он не выказал ни малейших угрызений совести — а точнее, даже наслаждался своей местью, — очень расстроило его классную руководительницу. Эта дама, которую мы назовем миссис Католик-Блю, видимо, искренне верила в такие смешные вещи, как детская невинность, принесение Богом Отцом в жертву Своего единственного Сына и неусыпное внимание ангелов к нашей с вами жизни.

Печально, но ее имя пахло просто ужасно — смесью дешевого ладана и конского навоза, — что весьма часто отвлекало Бена во время уроков и в итоге привело к целой череде неприятных инцидентов, завершившихся его исключением из школы. Впрочем, мать винила в этом школьное руководство и твердила, что ее сын ни при чем, а преподаватели оказались не способны найти общий язык с таким одаренным ребенком и она непременно сообщит об этом в газету.

Доктор Пикок ничего общего со школьными учителями не имел. Его имя пахло розовой жевательной резинкой, а это весьма привлекательный аромат для маленького мальчика. Кроме того, доктор Пикок разговаривал с Беном, как со взрослым, и столь легкими и понятными фразами, будто они сами собой скатывались у него с языка и лопались разноцветными пузырями, которые так здорово выдувать из жвачки, купленной в автомате.

— Ага. Ты, должно быть, и есть Бенджамин.

Бен кивнул. Ему понравился этот спокойно-уверенный тон. За спиной доктора Пикока виднелась дверь в холл; оттуда выбежала черно-белая собака и направилась прямиком к мальчику. При ближайшем рассмотрении оказалось, что это старый терьер породы Джек Рассел, который тут же принялся с радостным лаем прыгать вокруг них, а доктор Пикок пояснил:

— Знакомьтесь, это мой высокообразованный коллега. — И, обращаясь к собаке, попросил: — Будь так любезен, проводи наших гостей в библиотеку.

При этих словах пес сразу перестал лаять и повел всех в глубь дома.

— Прошу, — пригласил доктор Пикок, — проходите, садитесь, сейчас мы выпьем чаю.

И они выпили чаю. «Эрл грей» без сахара и без молока, но с песочным печеньем. Это сочетание с тех пор навсегда закрепилось в памяти Бена, подобно тому чаю с цветком лимона, который служил герою Пруста импульсом к воспоминаниям.

Воспоминания — вот что у Голубоглазого было теперь вместо совести. Именно воспоминания вынудили его надолго задержаться в этом старом доме; именно они заставляли его возить старика в инвалидном кресле по заросшим дорожкам сада, стирать его белье, читать ему вслух, подставлять кусок поджаренного хлеба, когда он не слишком аккуратно ел яйцо всмятку. И хотя зачастую старик вообще не понимал, кто перед ним, Голубоглазый никогда не жаловался и никогда старика не подводил — ни разу не подвел! — помня о той самой первой чашке чая «Эрл грей» и о том, как доктор Пикок тогда смотрел на него: как если бы он и впрямь был особенным…

Просторная гостиная была застелена ковром цвета марены и различных оттенков коричневого. Там имелись диван, кресла и целых три стены книжных полок. Перед огромным камином стояла корзинка для собаки, на столе — коричневый чайник, почти такой же большой, как у Сумасшедшего Шляпника,[16] и коробка с печеньем. На свободной стене висело несколько странных застекленных ящичков с насекомыми. Но самое, пожалуй, забавное — это детские качели, подвешенные к потолочной балке, на которые все трое мальчишек взирали с молчаливым вожделением, не смея встать с указанного им места на диване рядом с матерью, а та, в свою очередь, все собиралась, но не осмеливалась первой заговорить с хозяином дома.

— А ч-ч-что эт-то такое? — спросил Голубоглазый, кивая на один из стеклянных ящичков.

— Бабочки, — ответил доктор с явным удовольствием. — Вернее, моли. Они более изящны, а рисунок у них на крылышках просто восхитительный. Вот, например, эта, с пушистой головкой, — он ткнул пальцем в стекло, — называется бражник тополевый, Laothoepopuli. Рядом с ней, алая и коричневая, Tyria jacobaeae, киноварь. А этот маленький парнишка, — он указал на коричневое существо, довольно-таки растрепанное, больше похожее на сухой листок, — Smerinthus ocellata, бражник глазчатый. Видишь, какой рисунок на крыльях в виде голубых глаз?

Голубоглазый снова кивнул, восхищенный и потрясенный настолько, что не мог вымолвить ни звука, хотя потрясли его не сами моли, а та спокойная, авторитетная уверенность, с которой доктор Пикок произносил слова. Затем доктор указал на другой ящичек, висевший над пианино, и там Голубоглазый разглядел одну-единственную бабочку, точнее моль, лимонно-зеленого цвета и невероятно большую, прикрепленную к подстилке из молочно-серого бархата.

— А эта юная леди, — любовно промолвил доктор Пикок, — истинная королева моей коллекции. Сатурния луна, Actios Luna; она попала сюда прямиком из Северной Америки. Я привез ее в виде куколки более тридцати лет назад — да-да, тридцати! — и, поместив в эту самую комнату, стараясь не пропустить ни одного мгновения, стал наблюдать, как она вылупляется. Это было поистине замечательное зрелище! Ты представить себе не можешь, как трогательно, когда подобное хрупкое создание выбирается из кокона, впервые раскрывает крылья и летит…

«Ну, далеко-то она не улетела, — подумал Голубоглазый. — Не дальше банки с эфиром…»

Однако благоразумно прикусил язык. Мать вела себя все более нервозно. Руки, стиснутые на коленях, все равно дрожали — их выдавало поблескивание дешевых колец.

— А у меня тоже есть коллекция, я собираю фарфоровых собачек, — вмешалась она. — Значит, мы с вами оба коллекционеры.

Доктор Пикок улыбнулся.

— Как это мило! В таком случае я непременно должен показать вам статуэтку эпохи Тан.[17]

Голубоглазый невольно усмехнулся, увидев, какое выражение появилось на мамином лице. Он понятия не имел, как выглядит статуэтка эпохи Тан, но догадывался, что она столь же отличается от ее коллекции фарфоровых собачек, как эта прекрасная сатурния луна — от той коричневой моли, что свернулась, точно сухой листок, спрятав свои чересчур яркие, но совершенно бесполезные глаза.

Мать метнула на него злобный тяжелый взгляд, и он понял: рано или поздно ему придется ответить за то, что своей усмешкой он поставил ее в дурацкое положение. Но пока что — и он твердо знал это — ему ничего не грозило. Он стал озираться по сторонам, со все возрастающим любопытством изучая обстановку. Помимо ящичков с молями на стенах висели картины — не какие-то там постеры, а настоящие картины, написанные красками. Если не считать миссис Уайт с ее розово-пурпурными коллажами, он никогда не встречал людей, у которых дома были бы настоящие картины.

Глаза его в итоге остановились на изящном наброске корабля, сделанном выцветшей сепией. За судном виднелся длинный бледный берег, на берегу — хижины, кокосовые пальмы, а вдали — горы с конусообразными вершинами, окутанные облачной дымкой. Неизвестно, почему этот рисунок так привлек его внимание. Возможно, из-за неба, или из-за этой странной краски цвета чая, или из-за чудесного ощущения старины, которая даже сквозь стекло так и светилась, словно гроздь приторно-сладкого золотистого винограда в лучах солнца…

Заметив, что мальчик неотрывно смотрит на корабль, доктор Пикок спросил:

— А ты знаешь, где находится этот берег?

Голубоглазый молча помотал головой.

— Это Гавайи.

Га-ва-йи.

— Возможно, ты когда-нибудь туда отправишься, — добавил доктор Пикок и улыбнулся.

Вот так, с помощью одного-единственного слова, Голубоглазый и стал частью его коллекции.

КОММЕНТАРИЙ В ИНТЕРНЕТЕ

Captainbunnykiller: Ну, парень, по-моему, тут ты дал маху. Прошло уже столько дней, ты целых два поста опубликовал, но так до сих пор никого и не убил.

blueeyedboy: Не торопи меня. Я работаю над этим…

ClairDeLune: Очень мило, Голубоглазый. Ты демонстрируешь истинное мужество, описывая столь болезненные для тебя воспоминания. Возможно, стоит подробнее обсудить это на нашем следующем семинаре?

Chrysalisbaby: ага мне тоже ужасно понравилось (обнимаю)

5

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ BLUEEYEDBOY

Размещено в сообществе: badguysrock@webjournal.com

Время: 03.06, воскресенье, 3 февраля

Статус: публичный

Настроение: поэтическое

Музыка: The Zombies, A Rose for Emily

Затем доктор Пикок повел всех мальчиков в розарий; их мать спокойно пила чай в библиотеке, а собака весело носилась по лужайке. Доктор показывал им розы, читая вслух названия на табличках, прикрепленных к стеблям. Adelaide d'Orleans, William Shakespeare — волшебные слова, от которых пощипывало в носу и хотелось поглубже вдохнуть.

Доктор Пикок обожал свои розы, особенно самые старые кусты, буквально усыпанные цветами розовато-телесного или серовато-белого, даже чуть голубоватого оттенка — эти розы, по его словам, обладали самым чудесным ароматом. В саду доктора Пикока мальчики научились отличать мускусную розу от «Альбы», дамасскую розу от галльской. Бенджамин вбирал в себя эти чудесные названия, как некогда названия красок на тюбиках; от этих названий у него просто голова шла кругом, настолько точно они соответствовали цвету и запаху того или иного конкретного цветка — Rose de Recht, темно-красная роза с запахом горького шоколада, Boule de Neige, или Tourde Malakoff, или Belle de Crecy, или Albertine, самая его любимая, с мускусным, бледно-розовым, старомодным запахом, будившим мысли о девушках в легких летних платьицах, крокете и розовом лимонаде со льдом на зеленой лужайке. Хотя для Бена «Альбертина» пахла рахат-лукумом.

— Рахат-лукумом? — переспросил доктор Пикок, и в глазах его вспыхнул живой интерес. — А эта чем пахнет? Она называется Rosa Mundi, или роза мира.

— Хлебом.

— А эта? Cecile Brunner?

— Не очень приятный запах: машин и бензина.

— Правда? — удивился доктор.

Однако выглядел он отнюдь не рассерженным, как можно было бы ожидать, а искренне восхищенным.

На самом деле, все в Бенджамине вызывало у доктора Пикока восхищение. Оказалось, что большая часть его книг посвящена одному загадочному явлению, синестезии. Для Бена это слово звучало как название процедуры, которую делают в больнице, но доктор сказал, что оно означает одно из неврологических состояний, стало быть, мать оказалась права: Бен с самого рождения был особенным.

Сначала мальчики ничего не поняли, но доктор Пикок объяснил им, что это явление связано с деятельностью сенсорных отделов мозга, в которых что-то такое особым образом переплелось — наверное, какие-то проволочки перепутались? — и теперь эти сложные сплетения нервных узлов посылают человеку некие дополнительно окрашенные сигналы.

— Как у экстрасенсов, да? — перебил Голубоглазый.

В его голове бродили смутные мысли о Человеке-пауке, персонаже комиксов Магнето и даже о Ганнибале Лектере[18] (вам наверняка уже ясно, что он начал движение от ванильно-мороженного края спектра к территории плохих парней).

— Именно так, — подтвердил доктор Пикок. — И когда мы выясним, как это работает, тогда, возможно, будем в состоянии помочь людям, которые, например, пережили инсульт или получили травму головы. Мозг — инструмент сложный. Несмотря на достижения современной медицины и прочих наук, мы по-прежнему очень мало о нем знаем, а хотелось бы выяснить, как мозг накапливает информацию и делает ее доступной, как он транслирует ее.

Синестезия, объяснял им доктор Пикок, может проявляться разнообразно. Слова, например, могут обретать окраску, звуки — физическую форму, числа — источать свет. У некоторых людей это свойство врожденное, у других — приобретенное, причем порой в результате взаимодействия с другими людьми. Большинство синестетов — визуалы, то есть обладают особым зрительным восприятием. Но есть и другие разновидности синестезии, когда слова, например, могут восприниматься как сочетание вкусов или запахов, а у некоторых людей определенные цвета вызывают приступы мигрени. Синестет может видеть музыку, ощущать вкус звука, воспринимать числа как ткань или форму. Существует даже так называемая зеркальная синестезия, когда человек благодаря особому проникновению в чувства других людей способен испытывать чужие физические ощущения…

— То есть если я увижу, как кого-то ударили, то и сам это почувствую? — уточнил Бен.

— Потрясающе, не правда ли?

— Но… как же тогда эти люди могут смотреть, например, фильмы про гангстеров, где убивают и дерутся почем зря?

— Не думаю, что они вообще захотят смотреть такие фильмы, Бенджамин. Им они были бы слишком неприятны. И вообще, это всего лишь мое предположение. Подобный тип синестезии сделал бы человека чересчур чувствительным.

— А мама говорит, что я чересчур чувствительный.

— Уверен, так и есть, Бенджамин.

К этому времени Бен и впрямь стал гораздо более восприимчивым, причем реагировал не только на слова и имена, но и на тембр голоса, акцент, интонацию. Ему и прежде было известно о существовании разных акцентов. Как и тембров голоса. Ему, например, всегда больше нравился голос миссис Уайт, чем голос матери или миссис Католик-Блю. У последней был резкий гнусавый акцент уроженки Белфаста, от которого у Бена сразу начинало щипать в носу.

Его братья, как и их ровесники, употребляли «спс» вместо «спасибо» и «пока» вместо «до свидания». А уж бранились они друг с другом такими мерзкими словами, от которых воняло, как в обезьяннике. Мать пыталась избавиться от своего северного акцента, но не слишком удачно: он у нее то появлялся, то пропадал — в зависимости от компании. Особенно плохо у нее получалось в присутствии доктора Пикока — звук «х» выскакивал чуть ли не в каждом слове и торчал оттуда, точно спица из клубка шерсти.

Голубоглазый чувствовал, сколько усилий прилагает мать, пытаясь произвести хорошее впечатление, и каждый раз его прямо-таки тошнило от разочарования. Ему ужасно не хотелось уподобляться матери, и он старательно копировал речь доктора Пикока. И потом, ему очень нравился лексикон доктора. Эти его «с вашего позволения», или «будьте добры», или «обратите внимание на следующее», или (по телефону) «с кем имею честь говорить?». Доктор Пикок знал латынь, французский, греческий, итальянский, немецкий и даже немного японский; но и английский звучал из его уст как иностранный и куда более красивый. В его речи отчетливо различались такие слова, как watt и what; witch (серо-зеленое, кислое на вкус слово) и which (слово сладкое и серебристое).[19] Он напоминал актера, читающего со сцены Шекспира. Даже со своей собакой доктор изъяснялся подобным образом, например: «Будь добр, воздержись от полного истребления ковра» или: «Не желает ли мой ученый коллега пробежаться по саду?» Голубоглазого удивляло, что пес, судя по всему, отлично понимал хозяина и старался соответствовать. Не значит ли это, что и он, Голубоглазый, тоже сможет выучиться всему и избавиться от своих грубоватых привычек?

Бену казалось, что на доктора Пикока его таланты произвели неизгладимое впечатление. Во всяком случае, доктор пообещал лично с ним заниматься, если он будет прилично себя вести, и подготовить к вступительному экзамену в школу Сент-Освальдс на казенный кошт. Взамен доктор попросил всего лишь помочь в проведении кое-каких опытов, чтобы иметь возможность включить результаты этих опытов в свою новую книгу, над которой он как раз работал. Эта книга должна была стать итогом всей его научной жизни; она была основана на тестировании великого множества людей, хотя среди них, по словам доктора, не было ни одного столь юного или столь многообещающего, как маленький Бенджамин Уинтер.

Мать невероятно обрадовалась. Школа Сент-Освальдс была пределом ее честолюбивых мечтаний. До пресловутого вступительного экзамена оставалось еще целых три года, но она рассуждала о нем так, словно он состоится завтра; она обещала откладывать каждый заработанный грош, суетилась вокруг Бена еще больше, чем прежде, и очень ясно дала понять остальным детям, что только Бену предоставлен такой шанс и он ни в коем случае не должен этот шанс упустить, хотя бы ради нее.

Сам Бен испытывал куда меньше восторгов. И Сент-Освальдс ему по-прежнему не нравился, несмотря на свою красивую форму — темно-синий блейзер и галстук (прямо к его глазам, как уверяла мать). Он уже достаточно видел и понимал: эта школа не для него, у него неподходящее лицо, неподходящие волосы, неподходящий дом, неподходящее имя…

У мальчиков из Сент-Освальдс не могло быть имени Бен. Тамошних мальчиков звали Леон, или Джаспер, или Руфус, или Себастьян. Мальчику из Сент-Освальдс подошло бы также имя Орландо, пахнущее перечной мятой. Даже имя Руперт звучало более-менее пристойно, особенно если к нему прилагался темно-синий блейзер. А имя Бен, и сам Бен отлично это осознавал, имело совсем не тот оттенок синего; это имя пахло домом его матери, где вечно разило дезинфекцией и жареной пищей, где было слишком мало места и мало книг, где царила резкая, неистребимая вонь его братьев.

Но доктор Пикок убедил его не волноваться. Три года — долгий срок. Они вполне успеют как следует подготовиться, и Бен станет достойным учебы в Сент-Освальдс, поскольку, по заверениям доктора, у него имеется большой потенциал — красное слово, напоминающее растянутую широкую резинку для рогатки, из которой вот-вот вылетит камень кому-то прямо в физиономию…

И Бен смирился со своей участью. Да и какой у него был выбор? Ведь, в конце концов, именно в нем воплотились самые большие надежды его матери. И потом, ему так хотелось угодить им обоим — но больше, пожалуй, доктору Пикоку. И если для этого нужно было поступить в школу Сент-Освальдс, он готов был принять вызов.

Найджел учился в Саннибэнк-Парк, общеобразовательной школе на окраине Белого города. Школа была большая — несколько бетонных корпусов с колючей проволокой по краю крыши, делавшей здания похожими на тюрьму. А уж вонь там стояла, как в зоопарке. Но его старший братец, судя по всему, ничего против этой школы не имел. Брендану, которому исполнилось девять, тоже предстояло и дальше учиться в Саннибэнк-Парк, поскольку он до сих пор никаких особых способностей не проявил. Доктор Пикок, правда, протестировал всех братьев Уинтер, но заинтересовал его только Бен. Найджела он сразу сбросил со счетов, а Брендана — недели через три или четыре, сочтя его крайне необщительным.

Найджелу было двенадцать: агрессивный, мрачный подросток, подверженный резким переменам настроения. Ему нравились тяжелый рок и фильмы, где все взрывалось. Никто в школе не осмеливался его терроризировать. Брендан был его тенью: бесхребетный, податливый, выживающий только под защитой Найджела, подобно тем симбиотическим созданиям, что существуют под покровительством акул и крокодилов, принося им какую-то пользу. Если Найджел был далеко не глуп (хотя никогда не давал себе труда сделать как следует хоть одно домашнее задание), то Брен во всем был абсолютно безнадежен — как в спорте или играх, так и на уроках в школе, где его считали полным тупицей из-за невероятной лени и замкнутости; в общем, первый кандидат на пособие по безработице, как говорила мать, в лучшем случае сгодится для того, чтобы вкладывать в гамбургеры котлеты.

Зато Бена ожидало блестящее будущее. Каждую субботу с утра, пока Найджел и Брендан катались на велосипедах или играли на улице с приятелями, он отправлялся к доктору Пикоку — его дом он называл исключительно Особняком — и усаживался за большой письменный стол, обитый кожей бутылочно-зеленого цвета. Там он читал вслух отрывки из толстых книг в твердых переплетах, учил географию по старинному разрисованному глобусу, где названия были выведены крохотными витиеватыми буковками: Iroquois, Rangoon, Azerbaijan — это были таинственные, старинные, давно вышедшие из употребления магические названия, точно такие же, как названия красок у миссис Уайт; эти названия смутно пахли джином и морем, молотым перцем и острыми специями, и у них был свежий вкус той загадочной свободы, которую ему еще только предстояло попробовать. А если глобус хорошенько раскручивался, то океаны и континенты как бы гонялись друг за другом, и в итоге все цвета сливались в один — в идеальный оттенок голубого; это был цвет океана, цвет неба, цвет самого Бенджамина…

А позже, днем, они с доктором занимались совсем другими вещами например, рассматривали картины и слушали различные звуки — это была часть той исследовательской работы, которая пока была совершенно недоступна пониманию Бена. Однако он охотно подчинялся всем требованиям доктора.

Ему показывали книги, где буквы и числа были выстроены в особом порядке, и он должен был разгадать последовательность. Затем он слушал перечень разных звуков из фонотеки доктора, тот задавал ему вопросы типа: «Какого цвета день недели среда?», «Какое число зеленого цвета?» и показывал разные штуковины необычной формы с загадочными выдуманными названиями. Бен всегда отвечал правильно, а это означало, что доктор Пикок останется им доволен, а мать будет им гордиться.

Надо отметить, ему очень нравилось ходить в Особняк с его библиотекой, студией и целым складом забытых вещей: виниловыми пластинками, старыми фотоаппаратами и пачками пожелтевших фотографий, на которых были запечатлены чьи-то свадьбы, счастливые супружеские пары, какие-то давным-давно умершие дети в матросских костюмчиках с настороженными — сейчас-вылетит-птичка — улыбками. Он по-прежнему с опаской относился к школе Сент-Освальдс, но с большим удовольствием занимался с доктором Пикоком; он обожал, когда доктор называл его Бенджамином и рассказывал о своих путешествиях, о своих любимых музыкальных произведениях, о своих научных исследованиях и о своих розах.

Но самое главное — Бен чувствовал себя нужным. Особенным. Предметом научных исследований. Чрезвычайно интересным случаем. Доктор Пикок внимательно слушал его, отмечая и фиксируя его реакцию на различные виды стимуляции, затем просил в точности описать, что именно он при этом чувствовал. Часто доктор записывал его высказывания и свои наблюдения на маленький диктофон, при этом называя Бена «мальчиком Икс», чтобы соблюсти полную анонимность.

Мальчик Икс. Ему это нравилось. Заставляло ощущать себя значительным, этаким волшебным мальчиком, обладающим особым могуществом, особым даром. Хотя в действительности он не был так уж одарен. В школе он считался посредственным учеником и никогда не попадал в число лучших. О своих сенсорных талантах, как называл их доктор Пикок, проявлявшихся в том, что все звуки для него имели особый цвет и запах, он вообще не думал, подозревая и в остальных людях аналогичное восприятие, хотя доктор Пикок и уверял его в обратном. В общем, Бен продолжал считать себя обыкновенным, нормальным человеком, правда, всех прочих стал относить к уродам.

«Слово „безмятежность“ серого цвета, — пишет доктор Пикок в своей статье „Мальчик Икс как пример рано проявившейся синестезии“, — а вот слово „безмятежный“ в его восприятии темно-синего оттенка и имеет легкий привкус аниса. Числа вообще цвета не имеют, а названия мест и имена людей часто окрашены, порой в ошеломляюще яркие цвета, кроме того, обладают различным вкусом. В определенных случаях существует отчетливая корреляция между столь необычными сенсорными ощущениями и событиями, случившимися в реальной жизни мальчика Икс, что дает возможность предположить: данный тип синестезии является отчасти ассоциативным, а не чисто врожденным. Однако и при таком раскладе наблюдаются весьма интересные физические реакции на различные стимуляторы, например, слюнотечение как прямая реакция на слово „алый“, которое для мальчика Икс пахнет шоколадом, или головокружение, незамедлительно возникающее при слове „розовый“, имеющем в восприятии мальчика Икс сильный запах газа».

До чего же солидно это звучало! Казалось, они вместе совершают научное открытие. И доктор Пикок говорил, что, когда его книга будет опубликована, они оба — и он, и мальчик Икс — будут знамениты. А возможно, завоюют и какой-нибудь научный приз. В итоге Бен настолько увлекся своими занятиями с доктором Пикоком, что почти и не вспоминал о материных хозяйках, которые некогда так его обхаживали. У него к тому времени появилась целая куча всяких неотложных дел и забот, а научные опыты доктора Пикока оказались куда интереснее рисунков, коллажей и фарфоровых кукол.

Вот почему, когда шесть месяцев спустя Бен вдруг встретил на рынке миссис Уайт, его поразило, какой же она стала толстой; наверное, решил он, в его отсутствие сама съедала все содержимое больших красных жестянок с надписью «Фэмили секл». Он все удивлялся: что же с ней случилось? Миссис Уайт была такой хорошенькой, а теперь у нее вдруг вырос здоровенный живот, на лице появилась глупая улыбка, которая не сходила с ее уст, пока она бродила среди торговцев фруктами и овощами.

Но мать все им разъяснила. Это была хорошая новость. После десяти лет неудачных попыток миссис Уайт наконец-то забеременела. По неясной причине это приводило мать Бена в восторг, возможно потому, что теперь она ходила к миссис Уайт чаще и зарабатывала больше. Однако Голубоглазый испытывал какую-то смутную неловкость. И все вспоминал коллекцию кукол миссис Уайт, странных, не похожих на детей, одетых в старинные кружева, и все раздумывал: избавится ли она от своих кукол, когда у нее появится настоящее дитя?

Мысль об этом не давала ему покоя, вызывала ночные кошмары; ему снилось, как эти пучеглазые плаксивые куколки в роскошных шелковых платьях и старинных кружевах выброшены на мусорную свалку, одежда их превратилась в лохмотья и выцвела от дождей, фарфоровые головки разбиты и осколки валяются среди бутылок и смятых жестянок.

— Мальчик или девочка? — спросила мать у миссис Уайт.

— Девочка. Я назову ее Эмили.

Эмили. Э-ми-ли, три слога, точно стук в дверь судьбы. Такое странное, старомодное имя, не идущее ни в какое сравнение со всякими там Кайли, Трейси или Джейд, от которых несет случайностью и топленым салом; эти имена стоят как бы в стороне и ярко горят безвкусными неоновыми оттенками, тогда как имя Эмили, молчаливое и чуть розоватое, напоминает жевательную резинку или розы…

Но откуда Голубоглазому было знать, что однажды именно она приведет его сюда? И разве мог кто-нибудь догадаться, как близки они будут, даже не подозревая об этом, — жертва и хищник с тесно переплетенными судьбами, словно побег розы, проросший сквозь человеческий череп.

КОММЕНТАРИИ В ИНТЕРНЕТЕ

ClairDeLune: Мне ну очень понравилось развитие сюжета. Там есть продолжение?

Chrysalisbaby: чесслово ты это взаправду — насчет цветов? И как долго ты принимал участие в исследовании?

blueeyedboy: Не так долго, как ты думаешь О Рад, что тебе понравилось, Крисси!

Chrysalisbaby: ах душшшка (обнимаю).

JennyTricks: (сообщение удалено).

6

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ ALBERTINE

Время: 00.54, воскресенье, 3 февраля

Статус: ограниченный

Настроение: никакое

Когда умер мой папочка, я выплакала целую реку слез. Стоило мне услышать печальную песню, и я заливалась слезами. Я плакала над мертвыми собаками и над телевизионной рекламой, плакала в дождливые дни и по понедельникам. Так почему же я ни слезинки не пролила по Найджелу? Конечно, «Реквием» Моцарта или «Адажио» Альбинони помогают «открыть шлюзы», но ведь это не настоящее горе — это потакание собственным слабостям, как раз то, что предпочитает Глория Уинтер.

Некоторым людям нравится подобная показуха. Они любят демонстрировать собственное горе. Похороны Эмили и были самой настоящей показухой. Горы цветов и игрушечных мишек; люди открыто рыдали прямо на улице. Вся нация оплакивала что угодно — но только не умершую девочку. Может, утрату собственной невинности, или нечистоплотность тех, кто все это сотворил, или всем свойственную жадность, из-за которой в конце концов и погубили Эмили. Феномен Эмили Уайт, столько лет вызывавший лишь звуки победоносных фанфар, закончился жалким хныканьем, маленьким надгробным камнем на кладбище Молбри и витражом в церковном окне, за который заплатил доктор Пикок, к огромному возмущению Морин Пайк и ее подружек, считавших неприличным, что этот человек хоть как-то оказался связан с церковью, с Деревней и с Эмили.

Теперь никто об этом даже не вспоминает. И меня наконец почти оставили в покое. В Молбри я невидима и наслаждаюсь своей незначительностью. Глория называет меня бесцветной; я как-то подслушала их с Найджелом разговор по телефону, еще в те дни, когда они друг с другом общались.

— Просто не представляю, сколько это будет продолжаться! — воскликнула Глория. — Она ведь такая жалкая и совершенно бесцветная. Я понимаю, тебе наверняка ее просто жаль, но все же…

— Ма, мне вовсе ее не жаль!

— Да нет, конечно же, тебе жаль ее. Что за чушь…

— Ма. Еще одно слово, и я вешаю трубку.

— Ты жалеешь ее, потому что она…

Щелк.

А один раз я услышала в «Зебре» такую фразу: «Бог знает, что он нашел в ней! Он жалеет ее, только и всего».

Как мягко! Какой вежливый скептицизм! Какое неверие в то, что такая, как я, способна не только вызвать сочувствие, но и привлечь внимание мужчины! Просто Найджел всегда считался привлекательным, а я — в определенной степени ущербной. У меня имелось прошлое, и уже этим я была опасна. А Найджел — душа нараспашку — все о себе рассказал в ту ночь, когда мы лежали на вереске и смотрели на звезды. Он умолчал лишь о том, почему всегда носит черное; уже потом Элеонора Вайн обратила мое внимание на эту деталь. И впрямь была бесконечная череда черных джинсов, черных курток, черных маек, черных туфель. «Их легче стирать, — пояснил он, когда я наконец об этом спросила. — Можно все класть вместе».

Звал ли он перед смертью меня? Понимал ли, что это я во всем виновата? Или мир для него вдруг превратился в мутное пятно, когда он совершил тот единственный поворот в никуда? А ведь вначале ничто не предвещало трагедии. Мы были как дети. Мы были невинны. Даже он был невинен — по-своему, конечно. Этот Голубоглазый, что преследует меня во сне…

Возможно, вчера именно чувство вины вызвало у меня тот приступ паники. Да, это моя вина, еще усталость и нервы — вот и все. Эмили Уайт давно нет. Она умерла, когда ей было девять лет, и никто ее не помнит, даже папочка, даже Найджел — никто.

Но кто же теперь я? Не Эмили Уайт. Я не стану, не могу стать Эмили Уайт. Как не могу снова стать и самой собой — теперь, когда нет ни папочки, ни Найджела. Возможно, я могу быть просто Альбертиной, этим ником я пользуюсь в Интернете. В Альбертине, право же, есть нечто очень милое. Милое и ностальгическое, она похожа на одну из героинь Пруста. Не знаю, почему я выбрала это имя. Возможно, из-за Голубоглазого, по-прежнему скрывающегося в самом сердце этой истории, которую я столько лет стараюсь забыть…

Но какая-то часть меня, видимо, очень хорошо все помнит. И должно быть, я смутно предчувствовала, что случится. Ведь среди всех трав и цветов в моем саду — желтофиолей, чабреца, розовой гвоздики, гераней, лимонника, лаванды и разных ночных пахучих цветочков — я ни разу не посадила ни одной розы.

7

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ BLUEEYEDBOY

Размещено в сообществе: badguysrock@webjournal.com

Время: 03.06, воскресенье, 3 февраля

Статус: публичный

Настроение: поэтическое

Музыка: Roberta Flack, The First Time I Ever Saw Your Face

Бенджамину было семь лет, когда родилась Эмили Уайт. Время серьезных перемен в душе человека; время неуверенности, дурных, невысказанных предчувствий. Сначала он не совсем понимал, что все это значит, но каждый день после той встречи на рынке ощущал постоянные изменения во всем. Люди больше не обращали на него внимания. Женщины перестали сюсюкать и закармливать его сластями. Никто не восхищался тем, как сильно он вырос. Казалось, он шагнул куда-то и выпал из поля зрения.

Мать, занятая даже больше, чем прежде, целыми днями наводившая чистоту в чужих домах и в школе Сент-Освальдс, часто бывала слишком усталой, ей было не до бесед с мальчиками, ее хватало лишь на то, чтобы напомнить им о необходимости чистить зубы и хорошо учиться в школе. Материны хозяйки, которые когда-то суетились и кудахтали вокруг него, словно наседки вокруг единственного цыпленка, казалось, и вовсе исчезли из его жизни, заронив в нем смутные подозрения: может, он что-то натворил или просто так совпало, что он теперь никому не нужен (за исключением доктора Пикока)?

А потом он наконец догадался. Он раздражал их, вот и все. Трудно дружить с человеком, который моет у вас под холодильником и оттирает ваш унитаз, который вручную стирает ваши кружевные трусики и в конце недели получает от вас вряд ли достаточно денег на хотя бы одну пару таких же трусиков. Материны хозяйки прекрасно это понимали. Все они как одна читали «Гардиан»[20] и верили в равенство, до определенной степени, конечно. Видимо, они испытывали неловкость, что наняли уборщицу, но никогда бы не признались в этом, ведь они, в конце концов, помогают бедной женщине с тремя детьми! Вот они и старались как-то скрыть неловкость, суетясь вокруг ее очаровательного сынишки, ахая и охая, точно посетители открытой фермы при виде ягнят (которых в ближайшее время увидят на полках магазинов в виде отлично оформленных натуральных отбивных и котлет). В течение трех лет он был маленьким принцем, испорченным, захваленным и обожаемым, а затем…

Затем появилась Эмили.

Звучит совершенно безобидно, не правда ли? Такое милое, старомодное имя, сплошной миндаль в сахаре и розовая вода. И все же именно она — начало всего; то веретено, на которое наматывалась нить их жизни, флюгер, легко поворачивающийся от «солнца» к «буре» благодаря одному движению жестяного петушиного хвоста. Сначала появился слух, но он все разрастался, набирал силу, пока не стал Джаггернаутом,[21] сокрушавшим все, недостойное феномена Эмили Уайт.

По словам матери, он плакал, когда услыхал об Эмили, он очень жалел и бедную малышку, и миссис Уайт — ведь она так мечтала о ребеночке, а когда ее желание наконец осуществилось, впала в такую депрессию, что отказалась не только выходить из дома, но и нянчить свою дочку, хотя бы купать ее. А все потому, что девочка родилась слепой…

Но это только мать так говорила; она, как всегда, сильно преувеличивала его чувствительность. На самом деле Бенджамин не проронил ни слезинки. Брендан — тот плакал. На него это было куда больше похоже. А Бен даже огорчения никакого не испытал, лишь легкое любопытство: ему было интересно, что же миссис Уайт будет теперь делать? Он слышал, как миссис Вайн в беседе с его матерью обмолвилась, что матери порой сами наносят ущерб своим детям, находясь в состоянии послеродовой депрессии. Он задавал себе разные вопросы. «А ребенок-то в безопасности, а комиссия по опеке его не заберет?», «А если заберет, станет ли миссис Уайт пытаться вернуть его?..»

Не то чтобы он так уж нуждался в миссис Уайт. Но со времен раннего детства он сильно изменился. Его волосы потемнели, он из блондина превратился в шатена, пухлое детское личико стало угловатым. Он уже тогда сознавал, что его младенческое очарование осталось позади, и душа его горела обидой на тех, кто даже не предупредил его: то, что получаешь даром в четыре года, в семь у тебя могут жестоко отнять. Раньше его так часто уверяли, какой он очаровательный и хорошенький, а теперь он оказался никому не нужен, выброшен за ненадобностью, убран подальше, как те куклы, которых миссис Уайт куда-то засунула, когда на свет появилась ее новая, живая кукла…

Братья и не подумали ему сочувствовать, когда он внезапно лишился прежних милостей. Найджел и вовсе открыто ликовал, Брен, как всегда, остался безучастным. Хотя Брен, скорее всего, поначалу ничего не заметил, уж больно он был занят, повсюду таскаясь за Найджелом и рабски его копируя. Старшие братья не могли понять главного: речь вовсе не о том, что ему не хватает материного или еще чьего-то внимания, просто обстоятельства, связанные с рождением Эмили, открыли истину: на свете нет незаменимых, даже такой уникум, как Бен Уинтер, может неожиданно потерять прежнюю позолоту. Теперь только сенсорные особенности Бена выделяли его среди остальных членов семьи — но и это вот-вот должно было претерпеть серьезные изменения.

К тому времени, когда им наконец удалось увидеть Эмили, ей уже исполнилось девять месяцев. Это была пухленькая малышка в нежно-розовом, уютно устроившаяся у матери на руках. Дело было на рынке, где мальчики помогали матери закупать продукты, и первым миссис Уайт заметил именно Голубоглазый. Она была в длинном пальто пурпурно-лилового цвета — Violetto, ее любимый цвет, — которое, видимо, должно было выглядеть богемно, а на самом деле сильно ее бледнило; от нее исходил такой пронзительный запах пачулей, что у него защипало глаза, этот запах перекрывал даже аромат фруктов.

Миссис Уайт сопровождала какая-то женщина. Тех же лет, что и его мать, в беленых джинсах и жилете, с длинными, какими-то сухими, блеклыми волосами, обе руки сплошь в серебряных браслетах с побрякушками. Миссис Уайт подошла к торговке клубникой, но, заметив в очереди Бенджамина, тихонько вскрикнула от удивления:

— Дорогой мой, как же ты вырос! Неужели мы действительно так давно не виделись? — Она повернулась к приятельнице. — Фезер, это Бенджамин. А это его мать, Глория.

О Найджеле и Брендане она даже не упомянула. Впрочем, этого и следовало ожидать.

Женщина, которую она назвала Фезер, заставила себя слегка улыбнуться. «Какое дурацкое имя», — подумал Голубоглазый.[22] Ему сразу стало ясно, что ей не понравилось их семейство. У нее были продолговатые и какие-то зимние, холодные как лед, зеленоватые глаза, лишенные всякого сочувствия. Он ощущал, как подозрительно она отнеслась к ним, видимо, считая их «черной костью» и совершенно не подходящей для нее компанией.

— У в-вас ребеночек родился, — немного заикаясь, сказал Голубоглазый.

— Да. Ее зовут Эмили.

— Э-ми-ли. — Он попробовал это имя на слух. — М-можно подержать ее? Я осторожно.

Фезер снова слегка улыбнулась.

— Нет, ребенок не игрушка. Ты же не хочешь, чтобы Эмили расплакалась, верно?

«Не хочу?» — про себя удивился Голубоглазый. Он не был так уж в этом уверен. Да и потом, какой прок от новорожденного? Он ведь даже ходить не умеет, не то что говорить, он способен только есть, спать или орать во весь голос. Даже от кошки больше толку. Голубоглазый вообще не понимал, почему рождению ребенка придается столь большое значение. Ведь совершенно очевидно, что сам он значит куда больше.

В глазах у него снова защипало — скорее всего, от невыносимого запаха пачулей. Он поспешно оторвал от ближайшего кочана капусты листок и тайком смял его в руке, чтобы перебить запах духов.

— Эмили — ребенок особенный, — сообщила Фезер извиняющимся тоном.

— А доктор Пикок говорит, что особенный ребенок — это я, — возразил Бен и ухмыльнулся, заметив на лице Фезер удивление. — Он пишет обо мне книгу, вы не знали? И утверждает, что я необыкновенный.

Благодаря занятиям с доктором Пикоком словарный запас Бена значительно расширился, и последнее слово он произнес с особым нажимом.

— Книгу? — переспросила Фезер.

— Это научная книга. О его исследованиях.

Теперь уже обе дамы с явным изумлением повернулись к Бенджамину и так на него уставились, что он даже слегка смутился, отнюдь не ощущая себя польщенным. Хотя все-таки немного гордился, отчасти интуитивно, что ему удалось обратить на себя должное внимание. Теперь миссис Уайт смотрела на него по-настоящему внимательно, но как-то слишком задумчиво и, пожалуй, даже подозрительно. От ее взгляда Голубоглазому стало не по себе.

— Значит… это он вам… все время помогал? — спросила миссис Уайт.

Мать чопорно поджала губы.

— Да, немного.

— И деньгами тоже?

— Это плата за участие в исследованиях, — ответила мать.

Голубоглазый чувствовал, как она обижена намеком на материальную помощь. Получалось что-то вроде благотворительности, а это никак не соответствовало действительности. Он уже начал объяснять миссис Уайт, что именно они помогают доктору Пикоку, а не наоборот, но мать метнула на него строгий взгляд, и он моментально умолк, поняв, что ему не следовало влезать без спросу. Мать положила руку ему на плечо и больно его сжала; руки у нее были очень сильные. Он поморщился, а мать заявила:

— Мы очень гордимся Беном. Доктор считает его очень одаренным. У него редкие способности.

«Способности, способности, — подумал Голубоглазый. — Зеленое и какое-то зловещее слово, вроде слова „радиоактивность“. С-с-способнос-с-сти — похоже на шипение змеи перед тем, как она вонзит клыки в плоть жертвы. Или на завернутую во что-то мягкое гранату, готовую взорваться прямо в руках…»

И тут, словно удар, на него обрушилась знакомая головная боль. Со всех сторон его окутала вонь подгнивших фруктов. К горлу моментально подступила тошнота, перед глазами все поплыло; даже мать, заметив, что ему плохо, перестала с такой силой сжимать его плечо.

— Ну что еще?

— М-мне н-нехорошо.

Она бросила на него предостерегающий взгляд и злобно прошипела:

— Даже не смей что-нибудь вытворить. Я тебе так наподдам, что пожалеешь!

Голубоглазый стиснул кулаки, изо всех сил стараясь сосредоточиться на голубом небе, на Фезер, разрубленной на части и сложенной в синий мешок для перевозки трупов, чтобы потом легче было выбросить, на Эмили, посиневшей от недостатка кислорода и печально лежащей в своей кроватке, на миссис Уайт, бьющейся в горестных рыданиях…

Головная боль немного утихла. Хорошо. Тот ужасный запах тоже как будто ослаб. Но тут Голубоглазый вдруг представил, как его братья и мать лежат мертвые в морге, и боль снова лягнула его в висок с яростью дикой лошади. Перед глазами вспыхнули разноцветные радуги, и он…

Мать посмотрела на него с раздражением, когда он пошатнулся и, пытаясь все же устоять на ногах, ухватился за край прилавка. При этом он нечаянно задел край какого-то ящика, и яблоки «Гренни Смит», выложенные пирамидой, чуть не посыпались вниз.

— Если хоть что-нибудь упадет на землю, — пригрозила мать, — клянусь, я заставлю тебя все это съесть.

Голубоглазый так поспешно отдернул руку, словно ящик был охвачен огнем. Он понимал: это его вина; он виноват и в том, что проглотил брата-близнеца, и в том, что пожелал маме смерти. Он уже родился плохим, плохим до мозга костей, так что эти боль и дурнота посланы ему в наказание.

Он посчитал, что все обошлось. Яблочная пирамида хоть и дрогнула, но не развалилась. Но вдруг одно-единственное яблоко — он и сейчас видит его перед собой, отличное яблоко с маленькой синей наклейкой на боку — взяло да и подтолкнуло своего соседа. От этого пришла в движение вся витрина с фруктами; яблоки, персики и апельсины, плавно подпрыгивая и стукаясь друг о друга, заскользили вниз, на бетонный пол.

Мать терпеливо ждала, пока он собирал фрукты, заставив его поднять все до единого. Некоторые разбились и теперь совершенно ни на что не годились, некоторые просто испачкались в грязи. Мать за все расплатилась, с какой-то милостивой настойчивостью всучив деньги торговцу за прилавком. А вечером, стоя над Голубоглазым и держа в одной руке пластиковую сумку, из которой все время что-то капало, а в другой — кусок электропровода, она заставила его все это съесть — вместе с кожурой, с семечками, с грязью и гнилью; а его братья, спрятавшись за перилами лестницы и забыв о насмешках, смотрели, как он давится рыданиями и рвотой. Да и сегодня мало что изменилось. До сих пор материн витаминный напиток неизменно вызывает воспоминания о том дне, и каждый раз Голубоглазый с трудом подавляет рвоту, однако мать никогда ничего не замечает. Она считает, что он чересчур нежный. Она уверена: он никогда никому не сделает ничего плохого…

КОММЕНТАРИИ В ИНТЕРНЕТЕ

Chrysalisbaby: Ой детка мне от твоих историй плакать хочется.

Captainbunnykiller: Хватит соплей, парень, где же кровь?

Toxic69: Согласен. Забей на эти уродские мешки для трупов. И кстати, чувак, где обещанные постельные сцены?

ClairDeLune: Отлично, Голубоглазый! Мне ужасно нравится, как ты вплетаешь одну историю в другую. Не хотелось бы вмешиваться, но очень интересно, какие из них носят автобиографический характер, а какие ты выдумал. И по-моему, повествование от третьего лица привносит ощущение отстраненности, что весьма интригующе! Может, обсудим это как-нибудь на занятиях нашей группы?

8

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ BLUEEYEDBOY

Размещено в сообществе: badguysrock@webjournal.com

Время: 19.15, понедельник, 4 февраля

Статус: публичный

Настроение: задумчивое

Музыка: Neil Young, After the Goldrush

После миссис Электрик-Блю ему все нипочем. Невинность, как и девственность, можно потерять лишь однажды; прощание с невинностью не вызвало у него ни малейшего чувства утраты, лишь смутное удивление, что это оказалось таким пустяком. Пустяк — но с каким потенциалом! Теперь этот пустяк окрашивает все в его жизни, точно крошка цианистого калия в стакане воды, придавая ей темно-синий оттенок…

Теперь он видит их в синих тонах — объекты внимания, своих будущих жертв, тех, на ком уже поставил метку. Метка. Отметина на том, что необходимо удалить. Черная метка. Метка на белье для прачечной. Он очень чувствителен к словам, к их звучанию, к их оттенкам, к заключенной в них музыке, к их печатной форме.

Метка, mark — голубое слово, как и слова market и murder. Оно нравится ему гораздо больше, чем слово «жертва», которое бледно-желтого цвета, как яичный желток, или чем слово «добыча» с его противным оттенком церковного пурпура и доносящейся как бы издалека вонью ладана.[23] Да, теперь Голубоглазый всех их видит в синих тонах, этих людей, которым предстоит умереть, но, несмотря на нетерпеливое желание повторить то, что он сделал с миссис Электрик, он дает себе некоторую передышку — чтобы улеглась острота ощущений, чтобы погасли яркие цвета, чтобы тот узел ненависти, который он постоянно чувствует под солнечным сплетением, раздулся до такой степени, когда бездействовать уже невозможно, когда он или что-то сделает, или умрет от переполнившей его ненависти…

Но он знает: иногда стоит подождать. И он, кстати, ждал довольно долго. Та маленькая сцена на рынке случилась более десяти лет назад; никто уже не вспомнит ни миссис Уайт, ни ее подругу с дурацким именем…

Давайте назовем ее мисс Стоунвош-Блю.[24] Она любит выкурить косячок, а то и два. Во всяком случае, любила в молодости, когда едва ли весила девяносто пять фунтов и не носила бюстгальтер. Теперь, когда ей за пятьдесят, она очень следит за своим весом, так что питается в основном травой.

Вместо косячков она каждый день ходит в спортзал, еще на занятия китайской гимнастикой, и дважды в неделю в танцкласс, где танцует сальсу; она по-прежнему верит в свободную любовь, хотя, по ее мнению, в наши дни даже это — слишком дорогое удовольствие. Некогда весьма радикальная феминистка, всех мужчин воспринимавшая как агрессоров, она считает себя внутренне свободной, ездит на желтом «Ситроене 2CV», носит на запястьях и на щиколотках этнические браслеты, любит хорошо скроенные джинсы, бывает в дорогих турах в Таиланде, полагает себя особой духовной, умеет гадать на картах Таро, чем развлекает друзей на вечеринках, а ноги у нее такие, что вполне сгодились бы для тридцатилетней, хотя о лице этого, к сожалению, не скажешь.

Ее нынешней подружке двадцать девять — почти столько же, сколько Голубоглазому. Она блондинка с очень короткой стрижкой, андрогинного типа, ездит на мотоцикле и паркует его возле церкви, достаточно далеко от дома мисс Стоунвош-Блю, чтобы соседи не слишком шептались. Из этого наш герой делает вывод: мисс Стоунвош-Блю не настолько внутренне свободна, как ей хотелось бы.

Что ж, на дворе не шестидесятые годы, теперь все иначе. Она понимает ценность Интернета, и отказ от «всей этой мышиной возни» теперь кажется ей не таким привлекательным, как дорогущие товары фирмы «Биркин», к которым она питает настоящую страсть, а яркая одежда не столь важна, как забота о запасах и акциях.

Нет, он вовсе не считает, что именно поэтому она и заслуживает смерти. Это было бы просто неразумно. Но… разве мир стал бы скучать по ней? Разве кто-нибудь огорчился бы, если бы она умерла?

Дело в том, что никому ни до кого нет дела. Очень мало смертей, которые наносят нам раны. Если не считать потерь внутри собственного клана, все прочее по большей части нам безразлично. Тем более, если умирает кто-то из аутсайдеров. Подростки, заколотые ножом из-за денег на дозу, пенсионеры, замерзшие до смерти у себя дома, жертвы голода, войны или эпидемии. Многие ли притворяются, что им не все равно? Ведь именно неравнодушия и ожидают от нас, тогда как мы про себя удивляемся: а чего такой шум-то подняли? Некоторые случаи, правда, задевают глубже. Например, смерть очаровательного, фотогеничного ребенка или какой-то знаменитости. Но на самом деле большинство скорее станет горько оплакивать смерть своей собаки или героя любимого сериала, чем кого-то из своих друзей или соседей.

Так думает наш герой, следуя в город за желтым «2CV» и аккуратно сохраняя между ним и собой безопасное расстояние. Сегодня он за рулем белого пикапа, украденного с торговой стоянки этим же вечером, в четверть седьмого. Владелец автомобиля отправился ночевать домой и до утра вряд ли заметит потерю, а утром будет уже слишком поздно. Его пикап к тому времени уже превратится в факел, и никому не придет в голову, что именно Голубоглазый виноват в печальном происшествии, когда одна местная жительница угодила под колеса какого-то белого автомобиля, направляясь в танцкласс на занятия сальсой.

Происшествие — ему нравится это слово, нравится его лимонный запах, его дразнящие краски. Не совсем несчастный случай, но что-то незапланированное, отличное от основного хода событий. Это нельзя даже рассматривать как случай, когда виновник наезда оставляет жертву без помощи, а сам скрывается, потому что никто никого не оставлял и с места происшествия не убегал.

На самом деле мисс Стоунвош-Блю прекрасно видит, как он подъезжает, слышит звук автомобильного мотора. Но ни малейшего внимания не обращает. Она запирает свой желтый «2CV», припаркованный на противоположной стороне улицы, и решительно идет по переходу, даже не подумав посмотреть ни направо, ни налево; ее каблучки цокают по асфальту, юбка достаточно коротка, чтобы всем продемонстрировать свои замечательные ножки.

Она готова подписаться под той точкой зрения, что отражена в рекламе известной косметической фирмы; этот рекламный слоган Голубоглазый всегда презирал, в нем, с его точки зрения, всего в четырех словах — «ведь вы этого достойны» — отражено все невежество откормленных дамочек-паразитов с их разноцветными крашеными волосами и наманикюренными ногтями, с их презрением к остальному миру, а также к нему — молодому человеку в синем за рулем универсала. Конечно, он не библейский Всадник на бледном коне, но неужели, по ее мнению, Смерть лично предупредит ее только потому, что она этого достойна?

«Ему придется остановиться, — думает мисс Стоунвош-Блю, уверенно выходя на проезжую часть прямо у него перед носом. — Ему придется остановиться на красный свет. Ему придется остановиться перед переходом. Ему придется остановиться, потому что я — это я, слишком важная персона, чтобы меня игнорировать…»

Удар оказывается сильнее, чем он ожидал, и она отлетает на зеленую обочину. Ему даже приходится въехать на край тротуара и затем, дав задний ход, еще раз по ней проехать. К этому времени мотор отчаянно воет, подвеска разваливается, выхлопная труба волочится по земле, а радиатор течет и исходит паром…

«К счастью, эта чертова рухлядь — не моя машина», — проносится в его голове. Он еще разок неторопливо прокатывается по тому, что теперь больше напоминает мешок с грязным бельем, чем то существо, которое еще недавно не без изящества танцевало сальсу. Потом на вполне приличной скорости сматывается оттуда, потому что только полный лузер мог бы остаться и посмотреть, что будет дальше. К тому же благодаря тысяче телешоу он прекрасно знает, как порой, и даже довольно часто, самонадеянность, беспечность и тщеславие губят плохих парней, так что скромненько отваливает, едва первые свидетели с открытыми от изумления ртами начинают собираться вокруг растерзанного тела — этакие антилопы у водопоя, опасливо следящие за проходящим мимо хищником…

Возвращение на место преступления — слишком большая роскошь, которой он не может себе позволить. Зато с крыши многоэтажного паркинга, вооружившись фотоаппаратом с телевиком, он может спокойно наблюдать за последствиями этого происшествия; он видит полицейскую машину, машину «скорой помощи», небольшую толпу; затем отъезд «скорой», пожалуй, довольно ленивый. Он знает: в таких обстоятельствах нужен врач, который заключит, что жертва скончалась на месте, хотя в данном случае, пожалуй, вполне сойдет и мнение непрофессионала.

Официально было объявлено, что мисс Стоунвош-Блю скончалась сразу по прибытии полиции.

Но Голубоглазому известно, что на самом деле она умерла минут на пятнадцать раньше. Ему известно также, что рот у нее был свернут на сторону, точно у малька камбалы, и что полиция ногами затаптывала кровавое пятно на земле, чтобы утром уже ничто не напоминало о лежащем там теле, если не считать букета цветов в целлофане, прикрепленного к знаку дорожного движения…

До чего все обыденно. До чего безвкусно и банально. Этот увядший букет на обочине шоссе, настоящий мусор, теперь считается вполне пристойным выражением горя. Когда погибла принцесса Уэльская — несколькими месяцами раньше, — улицы буквально завалили всевозможными подношениями; цветы цепляли чуть ли не к каждому фонарному столбу, они грудами гнили у каждой стены. Цветы во всевозможных стадиях увядания и разложения превращались в компост прямо в целлофановых обертках. На каждом перекрестке имелась свалка из цветов, заплесневелой бумаги, плюшевых мишек, открыток с соболезнованиями, записок и всевозможной пластиковой тары, и на августовской жаре все это воняло, как муниципальный мусорный бак…

Зачем? Кто им эта женщина? Лицо с обложки журнала, персонаж мыльной оперы, паразит, желающий привлечь к себе внимание, просто женщина, которая кажется нормальной только в нашем мире уродов?

Была ли она этого достойна? Этих чрезмерных излияний горя и отчаяния? Хотя флористы отлично заработали, это точно. Цены на розы поднялись дальше некуда. А когда несколькими днями позже Голубоглазый в пабе осмелился предположить, что, может, в таком проявлении вселенского горя и не было необходимости, его вывел на улицу один из посетителей и вместе со своей безобразной женой весьма серьезно с ним поговорил — нет, драки не было, но вполне хватило и пощечин, — а потом ему заявили, что видеть его тут больше не желают, и настоятельно посоветовали отправляться к такой-то матери…

А под конец тот малый — не назвать ли его Дизель-Блю? — человек семейный, вполне уважаемый член местного сообщества, лет на двадцать старше Голубоглазого и примерно на сотню фунтов его тяжелее, — поднял свою законопослушную ручищу и здоровенным кулаком врезал нашему герою в лицо, превратив его губы в лепешку. А его уродливая жена, пропахшая сигаретным дымом и дешевым дезодорантом, еще смеялась, глядя, как Голубоглазый сплевывает кровь, и все повторяла: «Да она и мертвая заслуживает куда большего, чем ты живой…»

Через шесть месяцев после этого камера дорожного наблюдения засекла пикап Дизеля, и его обвинили в том, что он сбил и переехал женщину средних лет, которая переходила дорогу, направляясь к своей машине. На автомобиле Дизеля, который после этого успели поджечь, сохранились следы и кожных тканей, и даже волос погибшей; и сколько Дизель-Блю ни пытался отстаивать свою невиновность и то, что его пикап ночью был кем-то угнан, убедить суд ему не удалось, особенно в свете предшествующей истории, когда Дизель, изрядно выпив, совершил акт насилия, избив ни в чем не повинного человека. Дело его передали в уголовный суд, где после четырехдневного разбирательства Дизель-Блю был оправдан — в основном из-за недостатка свидетелей. Записи на камере слежения оказалось, к сожалению, недостаточно, поскольку она не давала представления о том, кто именно сидел за рулем белого пикапа; было видно лишь, что это человек в куртке с капюшоном и в бейсболке; однако широкими его плечи вполне могли показаться из-за слишком свободной куртки, а лица его было и вовсе не разглядеть.

Но быть оправданным в суде — это еще далеко не все. Граффити на стенах дома, враждебные перешептывания в пабе, письма в местную газету — все свидетельствовало о том, что Дизеля-Блю оправдали лишь формально; и когда несколькими неделями позже его дом внезапно вспыхнул (причем сам Дизель и его жена находились внутри), никто по ним особенно не горевал.

Заключение: несчастный случай, причиной которого, скорее всего, стала непотушенная сигарета.

Голубоглазый ничуть не удивился. Он же видел, что этот тип — заядлый курильщик.

КОММЕНТАРИИ В ИНТЕРНЕТЕ

Captainbunnykiller: Ну ты больной на всю голову, чувак! Мне это нравится!

Chrysalisbaby: Гип-гип-ура Голубоглазому

ClairDeLune: Очень интересно. И чувствуется, насколько ты не доверяешь властям. Хотелось бы узнать, что стоит за этой историей. Ведь она тоже основана на реальных событиях, верно? И знаешь, ужасно хочется прочитать продолжение!

JennyTricks: (сообщение удалено).

9

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ BLUEEYEDBOY

Размещено в сообществе: badguysrock@webjournal.com

Время: 21.06, понедельник, 4 февраля

Статус: публичный

Настроение: колючее

Музыка: Poison, Every Rose Has Its Thorn

Рождение маленькой Эмили Уайт совпало с определенными переменами в поведении матери Голубоглазого. Она всегда отличалась вспыльчивостью и раздражительностью, но под конец того лета вообще оказалась на грани срыва. Отчасти причиной был финансовый кризис; подраставшие мальчики требовали больших расходов, но обстоятельства, к сожалению, складывались таким образом, что все меньше жителей Деревни нуждались в помощи по хозяйству. Миссис Френч-Блю давно перешла в ряды бывших хозяек, а миссис Химик-Блю, ссылаясь на бедность, отвела на уборку дома всего два часа в неделю. Возможно, потому, что Бен вернулся в школу, люди испытывали куда меньшее желание заниматься благотворительностью и предлагать его матери работу. А может, им просто надоели бесконечные рассказы о том, какой он талантливый и особенный.

Как-то накануне Рождества они случайно столкнулись с миссис Электрик у входа в магазин «Танди», что в крытом рынке. Однако та старательно делала вид, будто не видит их, даже когда мать Голубоглазого с ней поздоровалась.

Возможно, миссис Электрик не хотелось быть замеченной в той части рынка, где всегда так много кричащих людей, под ногами валяются рваные капустные листья, все поверхности покрыты слоем коричневой жирной грязи, а продавцы называют тебя попросту дорогушей. Возможно, это оскорбляло ее аристократическую натуру. Или ей было стыдно признаться, что она знакома с матерью этих мальчиков — та была в старом пальто, на затылке жалкий хвостик волос, а рядом трое неопрятных подростков. Миссис Электрик неприятно было от того, какие тяжеленные сумки с продуктами этой женщине приходится тащить домой на автобусе; ей неприятны были ее натруженные руки с потрескавшейся кожей, словно татуировкой покрытые черными линиями въевшейся грязи.

— Доброе утро, — поздоровалась мать Голубоглазого.

Однако миссис Электрик молча уставилась на нее. При этом она казалась до странности похожей на одну из кукол миссис Уайт — у нее было такое же удивленное, неживое выражение лица. А ее поджатые бледно-розовые губы, надменно приподнятые брови и длинное белое пальто с меховым воротником делали из нее Снежную Королеву, хотя вокруг и снега-то никакого не было.

Сначала Бен решил, что она просто не расслышала, и улыбнулся ей — такая улыбка раньше моментально вызывала целый водопад всевозможных милостей. Но на этот раз миссис Электрик не только не улыбнулась, но и отвернулась, притворившись, будто рассматривает одежду на ближайшей стойке, хотя даже Голубоглазому было ясно: это совсем не та одежда, какую она носит, — какие-то жуткие мешковатые блузки и дешевые блестящие туфли. «А что, если окликнуть ее по имени?» — подумал он.

Но мать, сильно покраснев, схватила его за руку и потащила. Он попытался что-то объяснить, но Найджел сильно стукнул его по локтю, там, где больнее всего. Голубоглазый тут же закрыл лицо рукавом и заревел, как в детстве, а мать отвесила Найджелу подзатыльник. Но Голубоглазый успел увидеть, как миссис Электрик быстро уходит в сторону больших магазинов, где ее с нетерпением поджидает какой-то очень молодой человек, одетый в темно-синюю куртку и джинсы. Он, возможно, даже поцеловал бы ее, если б не присутствие этой уборщицы с тремя детьми, один из которых все еще с укоризной смотрел ей вслед, словно знал нечто такое, чего ему знать не полагалось. И уже один этот взгляд заставлял миссис Электрик почти бежать, громко стуча своими высокими каблуками — этот звук навсегда остался для него пахнущим сигаретами, капустным листом и дешевыми духами по выгодным ценам.

А через неделю миссис Электрик «отпустила» мать Голубоглазого, то есть попросту рассчитала — причем с таким видом, будто с ее стороны это проявление невероятного великодушия. Она заявила, что и так «слишком долго злоупотребляла ее добротой». В результате у матери осталось только две хозяйки, да еще два раза в неделю она мыла коридоры в школе Сент-Освальдс. Этого едва хватало на уплату аренды дома, не говоря о том, чтобы прокормить троих мальчиков.

И тогда мать взялась за другую работу — стала торговать на рынке, откуда возвращалась насквозь промерзшая и совершенно измотанная, зато приносила с собой пластиковый пакет, полный полусгнивших фруктов и всяких других продуктов, которые уже невозможно было продать. Из этого она целую неделю готовила разные блюда или, что было гораздо хуже, закладывала в блендер и создавала то, что гордо именовала витаминным напитком. В этот напиток могли входить самые разнообразные овощи и фрукты: капуста, яблоки, свекла, морковь, помидоры, персики, сельдерей, однако для Голубоглазого он всегда имел один и тот же вкус: гнилых и заплесневелых овощных отбросов. Так, на тюбике с краской можно написать «ореховая», однако дерьмо все равно будет пахнуть дерьмом. С тех пор само слово «рынок» вызывало у него острую тошноту, ры-нок — два рыгающих слога, точно мотор, который не желает заводиться. А все потому, что тогда они случайно столкнулись на рынке с миссис Электрик и ее очередным юношей-очаровашкой.

И когда они в следующий раз встретились с ней — просто на улице, шесть недель спустя, — рот Голубоглазого моментально наполнился знакомым тошнотворным вкусом, висок пронзила острая боль, а окружающие предметы стали приобретать форму призм и усеченных конусов…

— Ах это ты, Глория? — воскликнула миссис Электрик в своей обычной ядовито-сладкой манере. — Как чудесно! Очень рада тебя видеть! Прекрасно выглядишь. Как у Бена успехи в школе?

Мать остро на нее взглянула и сказала:

— У него все просто отлично! Наш частный преподаватель говорит, что он мальчик одаренный…

У миссис Электрик тоже был сын, и всем в Молбри было известно, что как раз одаренным он не является. Он не блистал никакими способностями; пытался поступить в Сент-Освальдс, но ему это так и не удалось, затем та же неудача постигла его при поступлении в Оксфорд, несмотря на занятия с частными преподавателями. Все вздыхали: какое ужасное разочарование для матери! Ведь миссис Электрик питала такие надежды!

— Вот как? — ответила она.

Для Голубоглазого эти слова прозвучали так, словно ему дали попробовать новую зубную пасту с морозным привкусом.

— Да, Бенджамин теперь занимается с частным преподавателем. Будет поступать в Сент-Освальдс.

Голубоглазый скорчил гримасу и тут же прикрыл лицо рукой, но мать успела заметить и добавила:

— На казенный кошт, конечно.

Это было уже несколько ближе к истине, хотя пока что поступление Бена в Сент-Освальдс оставалось под большим вопросом. Ведь доктор Пикок предложил заниматься с Беном лишь в качестве платы за участие мальчика в его научных исследованиях.

И все же на миссис Электрик это произвело неизгладимое впечатление, чего, собственно, мать Бена и добивалась.

Впрочем, в тот момент Голубоглазому было не до миссис Электрик. Он изо всех сил боролся с тошнотой, которая накатывала на него волнами, принося с собой запахи рынка и грязно-коричневую вонь витаминного напитка — вонь раздавленных помидоров, у которых на трещинах уже появилась белая плесень, подгнивших яблок («Там, где яблоко коричневое, там самая сладость и есть», — утверждала мать), почерневших бананов и пожухших капустных листьев. И дело было не только в воспоминании о той встрече, и не только в цокоте каблуков миссис Электрик по булыжной мостовой, и не только в ее голосе с аристократически четким произнесением каждого слова…

«Это не моя вина, — уговаривал он себя. — Я совсем не плохой. Правда, правда».

Но от этого тошнотворный запах никуда не исчезал, как не исчезали и те краски, и та боль в виске. Наоборот, ему становилось все хуже; так бывает, когда, случайно увидев на проезжей части чье-то сбитое и расплющенное тело, испытываешь непреодолимое желание вернуться и рассмотреть как следует…

«Синий — это цвет убийства», — подумал вдруг Голубоглазый, и тошнотворное, паническое ощущение немного отступило. Тогда он представил себе, как миссис Электрик лежит мертвая на столе в морге и к большому пальцу ноги привязана табличка с надписью, точно поздравительная открытка к рождественскому подарку. Стоило ему такое вообразить, как мерзкая вонь ушла, а головная боль, постепенно стихая, превратилась в тупую, но терпимую ломоту, и краски вновь стали ярче, но отчего-то смешались и слились в один-единственный оттенок синего — голубоватый, как цвет кислорода, как цвет зажженной газовой горелки, как цвет кожи ребенка, умершего от асфиксии…

Наконец Голубоглазый попытался улыбнуться. Ничего, уже неплохо. И запах гниющих фруктов почти испарился. Впрочем, через определенные промежутки времени этот запах возвращался регулярно в течение всего детства, как и воспоминание о тех словах, которые мать сказала в тот день миссис Электрик:

— Бенджамин — хороший мальчик. Мы так гордимся Бенджамином.

Голубоглазый всегда испытывал одну и ту же тошнотворную уверенность, что никакой он не хороший, что он совершенно испорчен, извращен до мозга костей, но что еще хуже — ему нравится быть таким…

Наверное, он уже тогда знал…

Что однажды убьет ее.

КОММЕНТАРИИ В ИНТЕРНЕТЕ

ClairDeLune: Очень хорошо, Голубоглазый!

Chrysalisbaby: потрясно ты такой классный

JennyTricks (сообщение удалено).

JennyTricks (сообщение удалено).

10

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ BLUEEYEDBOY

Размещено в сообществе: badguysrock@webjournal.com

Время: 21.43, понедельник, 4 февраля

Статус: публичный

Настроение: смутное

Музыка: Murray Head, So Strong

В тот год все менялось только от плохого к худшему. Мать на всем экономила, денег постоянно не хватало, и никто и ничто на свете, даже Бенджамин, не могло ее порадовать. У миссис Уайт она больше не работала, а если та в кои-то веки подходила на рынке к ее прилавку, мать притворялась, будто не замечает ее, и старалась сделать так, чтобы миссис Уайт обслужил кто-то другой.

А потом поползли слухи. Голубоглазый так до конца и не понял, в чем там была суть, но замечал, как перешептываются соседи и как они внезапно умолкают, когда мимо проходит миссис Уайт. Да и люди на рынке теперь смотрели на него, Голубоглазого, как-то странно. Сперва он считал, что во всем виновата Фезер Данн, сплетница и любительница совать нос в чужие дела, которая переехала в Деревню прошлой весной, подружилась с миссис Уайт и частенько помогала ей с дочерью. Но для Голубоглазого было загадкой: с какой стати Фезер понадобилось высмеивать его мать. Как бы там ни было, яд сплетен продолжал расползаться по округе, и вскоре перешептывались уже все.

Голубоглазый подумывал поговорить с миссис Уайт и задать ей прямой вопрос: в чем дело? Она нравилась ему больше всех материных хозяек и всегда хорошо к нему относилась. Он был уверен, что, если попросить ее хорошенько, она передумает, снова возьмет маму на работу и они опять подружатся…

Однажды, вернувшись из школы раньше обычного, он увидел у своего дома припаркованный автомобиль миссис Уайт. Он страшно обрадовался и испытал невероятное облегчение. Значит, они с мамой помирились и теперь снова общаются друг с другом! Значит, то, из-за чего они поссорились, уже позади!

Но, заглянув в окно, он обнаружил не миссис Уайт, а мистера Уайта; тот стоял возле горки с фарфоровыми собачками.

Голубоглазый никогда никаких дел с мистером Уайтом не имел, хотя не раз его встречал — и в Деревне, и в школе Сент-Освальдс, где тот преподавал. Но вот так, к ним домой, да еще без жены мистер Уайт никогда не заходил…

Должно быть, он заехал сюда по дороге из школы; он даже свое длинное пальто снять не успел и в руках держал учительский портфель. Роста он был среднего, телосложения самого обыкновенного, руки маленькие, аккуратные. Его темные волосы уже начинали седеть, за стеклами очков в металлической оправе поблескивали голубые глаза. Мягкий, застенчивый человек с тихим голосом, старающийся никогда не быть в центре внимания. Но сейчас мистер Уайт показался Голубоглазому совсем другим. Жизнь с такой матерью выработала в Голубоглазом особое чутье, и он за версту ощущал нарастание любой напряженности или гнева. А мистер Уайт, пожалуй, был рассержен по-настоящему, это читалось даже по его позе, какой-то странно застывшей. Было видно, что он с трудом сдерживается.

Голубоглазый подобрался ближе, стараясь остаться незамеченным за живой изгородью из бирючины. Сквозь густые колючие ветки он видел профиль матери, которая стояла рядом с мистером Уайтом, чуть отвернув от него голову. Мать явно надела туфли на высоком каблуке — это-то Голубоглазому было совершенно ясно, в них она всегда казалась значительно выше; но даже сейчас, в этих туфлях, она все равно была маленькой, мистеру Уайту едва по плечо. Через некоторое время мать вдруг встрепенулась, подняла голову и вызывающе взглянула мистеру Уайту прямо в глаза; несколько минут они стояли совершенно неподвижно, мать улыбалась, а мистер Уайт как завороженный смотрел на нее.

Потом сунул руку в карман пальто и вытащил то, что Голубоглазый поначалу принял за книжку в бумажной обложке. Мать взяла «книжку», раскрыла ее, и тут искренне ваш понял: это же пачка банкнот, хрустящих, новеньких банкнот!..

Но за что мистер Уайт платит ей? И почему так из-за этого сердится?

И в это самое мгновение Голубоглазого осенило, причем мыслил он на редкость ясно, по-взрослому: а что, если мистер Уайт и есть его отец, которого он никогда не видел? Что, если это и есть пресловутый мистер Голубые Глаза? Что, если миссис Уайт все узнала? Это объясняло и ее холодность, и бесконечные пересуды в Деревне. Это объясняло очень многое: и то, что мать сумела устроиться на работу в школу Сент-Освальдс, где преподает мистер Уайт, и ее откровенную неприязнь к его жене, и эти деньги, которые он принес ей…

Прячась за изгородью из бирючины, Голубоглазый вытягивал шею, чтобы получше все рассмотреть, чтобы уловить в чертах этого человека хотя бы слабое отражение себя.

Наверное, мистер Уайт все-таки заметил, что кто-то прячется в кустах, и насторожился. На мгновение их взгляды пересеклись; увидев, как расширились от удивления глаза мистера Уайта, как он вздрогнул, Голубоглазый не выдержал и бросился бежать. Вопрос о том, может ли мистер Уайт быть его отцом, в тот момент отошел на второй план, важнее была мысль о том, что мать наверняка сдерет с него шкуру живьем, если выяснит, что он шпионил за ней. Но насколько он потом понял, мистер Уайт скрыл от нее, что видел, как за ними в окно кто-то наблюдал.

Настроение у матери совершенно исправилось; она перестала жаловаться на нехватку денег. После того случая несколько недель, а затем и месяцев прошли совершенно спокойно, отчего подозрения Голубоглазого не только усилились, но и превратились в уверенность: Патрик Уайт — его отец.

КОММЕНТАРИИ В ИНТЕРНЕТЕ

ClairDeLune: Мне нравится, как в твоих историях реальные факты сочетаются с вымыслом. Может, ты вернешься на занятия нашего семинара и мы обсудим твою манеру письма? Не сомневаюсь, остальным будет интересно и полезно.

JennyTricks: (сообщение удалено).

blueeyedboy: Дженни, мы знакомы?

JennyTricks: (сообщение удалено).

blueeyedboy: Я вполне серьезно спрашиваю: мы знакомы?

11

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ BLUEEYEDBOY

Время: 22.35, понедельник, 4 февраля

Статус: ограниченный

Настроение: веселое

Музыка: Black Sabbath, Paranoid

Значит так, если ты не ответишь, я просто буду стирать все твои комментарии. Пока ты на моей территории, JennyTricks, и тут действуют мои правила. Но меня не покидает ощущение, что я хорошо тебя знаю. Или, может, мы были знакомы раньше? А теперь ты зачем-то выслеживаешь меня?

Выслеживаешь… Вот уж зловещее слово! Точно ядовито-зеленый стебель какого-то растения, на котором однажды распустится отвратительный цветок. Впрочем, в Сети все воспринимается иначе. Существуя в виде вымышленных персонажей, мы можем позволить себе даже роскошь антиобщественного поведения. Меня тошнит от бесконечных замечаний и жалоб, что, дескать, такая-то (или такой-то) почувствовала себя оскорбленной, услышав те или иные выражения, а кто-то счел себя опороченным после совершенно невинной фразы, в которой разглядел намеки сексуального характера. Ох уж эта чрезмерная чувствительность! Вы меня извините, но, по-моему, писать посты прописными буквами — далеко не то же самое, что выкрикивать оскорбления кому-то в лицо. И маленькое, пусть даже язвительное, замечание — далеко не то же самое, что физический удар. В общем, убирайся отсюда, JennyTricks. Что бы ты ни хотела сказать, меня это вряд ли заденет. Хотя признаюсь, мое любопытство ты разбудила. Ответь все-таки, мы раньше с тобой встречались?

Остальная часть моей онлайновой аудитории демонстрирует весьма приятное восхищение моими опусами, особенно ClairDeLune, которая посылает мне «критические замечания» (это ее выражение) по поводу каждого поста, комментируя особенности стиля и поэтической образности. Мое последнее творение, по ее словам, «является интуитивно точным с психологической точки зрения и представляет собой явный прорыв к новой, более зрелой манере».

Кэп, человек куда менее тонкий, просит, как обычно, побольше драматических подробностей, побольше страданий и крови. Токсик, у которого один секс в голове, настаивает на более ясной и приземленной манере. Иначе, как он говорит, «от твоих историй, чувак, может запросто снести крышу. Вспоминай иногда и о моей башке…»

Что же касается Крисси, то она каждый раз шлет мне слова любви — любви обожающей, некритичной, абсолютно рабской, — которая выражается фразами вроде «ты классный!» на баннере, выполненном из маленьких розовых сердечек…

Альбертина никаких комментариев не дает. Она вообще редко что-то комментирует. Возможно, мои истории тревожат ее. Хотелось бы на это надеяться. А иначе зачем я вообще выкладываю их в Сеть?

Я снова видел ее сегодня днем. Красное пальто, черные волосы, в руке — корзинка для провизии. Она спускалась с холма по направлению к Молбри. На этот раз у меня с собой был фотоаппарат, причем с телевиком, и я ухитрился сделать несколько очень четких снимков, спрятавшись на крошечном пустыре в конце Милл-роуд, прежде чем был вынужден свернуть наблюдение из-за одного типа, выгуливавшего там собаку.

Этот тип косился на меня с подозрением. Он был низенький, кривоногий, мускулистый; подобные мужчины чуть ли не всегда, с первого взгляда, испытывают ко мне недоверие и неприязнь. И пес у него был точно такой же: кривоногий, грязно-белый, зубы здоровенные, а глаз не видно. Он зарычал на меня, я невольно отступил назад и пояснил:

— Птицы. Я часто прихожу сюда фотографировать птиц.

Неприятный тип взглянул на меня с нескрываемым презрением.

— Ну как же! Конечно, тебя только птички интересуют!

Долго еще он смотрел мне вслед, и, хотя больше не издал ни звука, я прямо-таки спиной чувствовал его встревоженный взгляд. «Придется вести себя осторожнее, — подумал я. — Люди и так уже считают меня фриком». Меньше всего мне хотелось бы, чтобы кто-то стал говорить, будто сынок Глории Уинтер шныряет с фотоаппаратом поблизости от Милл-роуд…

И все же я никак не могу перестать следить за ней! Я прямо-таки вынужден этим заниматься. Одному Богу известно, что со мной сделала бы мать, если б узнала. Но после похорон Найджела у нее имеется другой объект внимания. Хотя выгрести барахло из его квартиры она поручила именно мне.

Ничего особенно я там, конечно, не обнаружил. Телескоп, немного одежды, компьютер, несколько старых книг на полупустой книжной полке. Под кроватью, в коробке из-под обуви, какие-то документы из больницы. Я ожидал большего — по крайней мере, дневник, — хотя, возможно, жизнь научила Найджела соблюдать повышенную осмотрительность. Если Найджел и вел дневник, то, возможно, хранил его в доме Эмили, где и сам торчал большую часть времени и где почти наверняка его дневник был в безопасности от любопытных глаз.

В квартире Найджела не имелось ни малейших признаков того, что там бывала его девушка. Ни следа, ни волоска, ни фотографии. Узкая постель так и осталась кое-как прикрытой покрывалом, небрежно брошенным поверх весьма сомнительного вида простыней. Только она здесь никогда не спала. Не осталось даже слабых следов ее запаха, в ванной не было ее зубной щетки, а в раковине на кухне я не заметил ни одной чашки с отпечатком ее губной помады. Квартира пропахла несвежей постелью, стоялой водой и сыростью, и я понимал, что мне потребуется меньше чем полдня, чтобы свалить весь хлам на заднее сиденье универсала и отвезти на свалку; там все сколько-нибудь ценное отсортируют или пустят в переработку, а остальное зароют в землю на беду грядущим поколениям.

Смешно, не правда ли? Как мало все-таки остается от жизни. Несколько старых одежек, коробка с документами, пара грязных тарелок в раковине… Полупустая пачка сигарет, сунутая в ящик прикроватной тумбочки — она-то не курит; он держал их там на всякий случай, чтобы ночью, если невозможно уснуть, встать и уставиться в телескоп на горящие в вышине звезды, пытаясь прочесть в туманной россыпи светящихся точек, какие послания шлет ему космический Интернет.

Да, мой брат любил звезды. Собственно, только их он и любил. Уж меня-то он точно не любил. Да они оба не любили меня, но я боялся именно Найджела, того, кто сильнее всех пострадал от ожиданий матери…

Ох уж ее ожидания! Интересно, что думал обо всем этом Найджел? Он ведь постоянно следил за нами словно со стороны — мертвенно-бледный в своих черных рубашках, костлявые кулаки стиснуты так, что, когда он разжимал пальцы, на ладонях виднелись маленькие красные полукружия от впившихся в кожу ногтей; точно такие же следы появлялись и на моей коже, стоило мне остаться с ним наедине…

Квартира Найджела была монохромной. Серые простыни под черно-белым покрывалом, угольно-черный гардероб. А ведь можно было бы предположить, что уж теперь-то он расстанется с этим проклятым цветом, но и время оказалось не властным над его цветовыми предпочтениями. Носки, куртки, свитеры, джинсы… Ни одной рубашки, ни одной майки, ни одной пары трусов, которые не были бы черными или темно-серыми…

Найджелу было пять лет, когда отец ушел из дома. Я часто размышлял об этом. Помнил ли мой старший брат, какого цвета одежду носил в раннем детстве? Бывал ли он когда-нибудь на пляже, играл ли на соленом желтом песке? Или, может, лежал ночью рядом с отцом и тот объяснял ему, где какое созвездие? Что он искал, шаря по небосводу с помощью своего школьного телескопа (купленного на деньги, заработанные на газетных репортажах)? И что послужило причиной его вечного гнева? Но больше всего меня интересовало, почему мать раз и навсегда решила, что именно Найджел должен носить черное, а Бен — синее? А что, если бы все мы поменялись ролями? Неужели и жизнь сложилась бы совершенно иначе?

Наверное, мне никогда этого не узнать. Возможно, мне следовало спросить об этом у Найджела. Но мы никогда по-настоящему не разговаривали друг с другом, даже в далеком детстве. Мы сосуществовали в одной семье, но постоянно вели партизанскую войну, несмотря на явное неодобрение матери, и каждый старался причинить ненавистному врагу как можно больше вреда.

Мой брат воспринимал меня только как средоточие своего гнева. И когда мне в кои-то веки удавалось выяснить о нем нечто интимное, я эти знания оставлял при себе, опасаясь возможных последствий. Но если каждый человек убивает тех, кого любит, то разве обратное не является столь же верным? Каждый человек любит тех, кого убивает? Неужели любовь — это и есть та самая составляющая, которой мне не хватает?

Я включил компьютер Найджела и быстро просмотрел его любимые сайты. Результат оказался точно таким, как я ожидал: связь с телескопом Хаббла, бесконечные изображения галактик, подключение к веб-камерам, установленным на Северном полюсе, и к тем чатам, на которых фотографы обсуждают последнее солнечное затмение. Немного порно, по большей части простенького, со вкусом ванильного мороженого, несколько легально скачанных музыкальных подборок. Я вошел в его электронную почту — он оставил пароль сохраненным, — но ничего интересного там не нашел. Ни словечка от Альбертины, ни писем, ни фотографий, никаких следов того, что они были знакомы.

Вообще никаких следов присутствия в его жизни кого-то: никакой официальной переписки, за исключением ежемесячных счетов за Интернет или от врача, у которого он постоянно наблюдался, ни одного свидетельства какой-нибудь тайной интрижки — ну хоть одна коротенькая записка от какой-нибудь интернет-подружки! У моего брата, оказывается, приятелей было даже меньше, чем у меня, и это показалось мне странно трогательным. Впрочем, я понимал: сейчас не самое подходящее время для умиления. Мой брат с самого начала знал, чем рискует. Он не должен был вставать у меня на пути, вот и все. И не моя вина, что он это сделал.

Я отыскал у него на кухне самую чистую чашку и приготовил чай. Это был, конечно, не «Эрл грей», но, в общем, ничего. Потом я вышел на badguysrock.

Альбертины в Сети не было. Но Крисси, как всегда, меня ждала, ее анимационный персонаж горестно и безнадежно подмигивал. А под ним смайлик с опущенными уголками рта жалобно сообщал: «Chrysalisbaby плохо себя чувствует».

Ну допустим, это меня не слишком удивило. Сироп из рвотного корня обладает вполне определенными побочными эффектами. И все-таки моей вины там точно не было, к тому же у меня имелось полно других, куда более важных забот.

Я быстро просмотрел свою почту. Captainbunnykiller в полном порядке. BombNumber20 скучает. Сообщение от Клэр гласило: «Попробуй этот простенький тест и поймешь, к какому психотипу ты относишься».

Хмм. Как мило. И очень свойственно Клэр, которая своими познаниями в области психологии обязана главным образом фильмам о полицейских расследованиях с названиями типа «Подлое убийство», в которых какая-нибудь мерзкая сучка устраивает настоящую охоту на страдающих энурезом социопатов, сумев проникнуть в самую их душу…

Ну и к какому же психотипу я отношусь, Клэр? Давай посмотрим на результаты.

«В основном ответы „Д“. Поздравляю! Вы злостный нарцисс. Бойкий на язык, весьма обаятельный, склонный исподтишка управлять другими. Вам нет никакого дела до окружающих. Вы получаете наслаждение от известности и стремитесь к насильственным актам ради собственного мимолетного удовольствия, хотя в душе, возможно, таите смутное ощущение собственной неадекватности. Возможно также, что вы страдаете паранойей и тщетно мечтаете жить в мире грез и являться центром всеобщего внимания. Вам необходима профессиональная помощь, поскольку вы представляете потенциальную опасность как для себя самого, так и для других».

Дорогая Клэр! Нет, правда, я очень люблю ее. Меня и впрямь трогает эта ее уверенность в том, что она способна разобраться в моей психике. Но ведь у нее-то самой ментальность в лучшем случае соцработника низшего звена, несмотря на все ее громогласные заявления и бессмысленное пускание психоаналитических пузырей; кроме того, и ее психика далеко не стабильна, в чем мы, возможно, еще убедимся.

Видите, даже Клэр рискует высказываться онлайн. Тогда как на своей настоящей работе она расточает похвалы бесталанным или произносит банальные слова утешения людям, которым смерть давно уже бросила вызов. В свободное время она втайне часами болтает в чате, сообщая фанатам последние новости о Голубом Ангеле, составляет сентиментальные баннеры или роется в Сети в поисках фото, комментариев, интервью, слухов, информации о светских визитах и тому подобной чуши — короче, всего того, что связано с жизнью и окружением пресловутого Ангела. Также она регулярно посылает ему письма и даже опубликовала на своем сайте маленькую коллекцию его ответов, причем написанных им лично и вполне любезных, но совершенно безликих; лишь человек, действительно одержимый, способен принять подобные писульки за внушающие надежду знаки внимания…

Хотя Клэр действительно одержима. Я постоянно читаю ее блог и знаю, что она сочиняет невероятные, фантастические истории о тех персонажах, которых играет Ангел, а порой и о нем самом; истории эти прямо пронизаны эротизмом, и чем дальше, тем они становятся более дерзкими. Кроме того, она рисует портреты своего возлюбленного и делает подушки с его физиономией. Ее спальня битком набита такими подушками; почти все они розовые — это ее любимый цвет, — а на некоторых внутри розовой рамки-сердечка имеется и ее лицо рядом с лицом Голубого Ангела.

Еще она следит за карьерой его супруги — тоже актрисы, на которой он счастливо женат последние пять или шесть лет. Впрочем, недавно Клэр как-то слишком увлеклась тщетными надеждами на их возможный развод. Одна из ее интернет-подружек с ником sapphiregirl сообщила ей, что у жены Ангела якобы возникла интрижка с кем-то из партнеров по очередному фильму.

Это привело к тому, что Клэр выплеснула в Сеть целую кучу весьма нелицеприятных высказываний в адрес миссис Голубой Ангел; особенно показателен в этом отношении ее последний пост в веб-журнале. Ей тяжело видеть, как Ангел страдает, она испытывает полную растерянность: как человек столь высокого интеллекта не в силах понять, какая же его жена… ну, в общем, недостойная женщина!

Оказалось, что никакой любовной связи не было, и sapphiregirl, конечно, ничуть в этом не виновата, ведь подобные слухи распространяются сами собой, да и откуда она могла знать, что Клэр отреагирует столь импульсивно? Впрочем, интересно посмотреть, как поведет себя Клэр, если ее привлекут к ответственности адвокаты Голубого Ангела.

Откуда у меня уверенность в том, что они непременно с ней свяжутся? Ну, переписку в Сети действительно можно игнорировать, но уже невозможно игнорировать письмо, присланное на почтовый адрес миссис Голубой Ангел, да еще и с коробкой шоколадных конфет, в которой содержится весьма неожиданный сюрприз. Следы при этом явственно ведут к некой ClairDeLune, а на письме стоит штамп почтового отделения, находящегося в каких-то пяти милях, — это и впрямь выглядит довольно зловеще.

Клэр станет все отрицать. Но поверит ли ей Голубой Ангел? А ведь Клэр — такая преданная его поклонница! Даже летает в Америку, чтобы увидеть своего идола на сцене, и все сборища посещает, где хоть мельком можно на него взглянуть. Как она поведет себя, если получит, допустим, вызов в суд или полное гневных упреков послание от своего кумира? Я всерьез подозреваю, что у нее не просто несколько неустойчивая психика, а она вообще не в своем уме. Во всяком случае, слегка. Интересно, много ли нужно, чтобы она окончательно спятила? Разве не любопытно выяснить?

Впрочем, мне пока не до этого. В голове у меня совсем другое. После себя полагается все убрать и вычистить. И потом, Найджел все-таки на моей совести — так что это моя забота, даже если не я убил его.

Свойственно ли убийствам случаться в одной семье? Почти не сомневаюсь, что да. Ну и кто следующий, интересно знать? Возможно, я сам. Может, меня найдут умершим от передоза или забитым до смерти в темном переулке. Или случится автомобильная авария, и сбивший меня водитель сбежит с места преступления. Или это будет выглядеть как самоубийство: бутылочка со снотворным на краю ванны, окровавленная бритва на кафельном полу.

Все это возможно, конечно же. И убийцей может оказаться любой. Так что постараемся и в игре соблюдать правила безопасности. Никакого риска. Помни, Голубоглазый, что случилось с двумя другими…

Смотри, что у тебя за спиной.

12

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ BLUEEYEDBOY

Размещено в сообществе: badguysrock@webjournal.com

Время: 01.22, вторник, 5 февраля

Статус: публичный

Настроение: настороженное

Музыка: Altered Images, Happy Birthday

А вот это он всегда умел отлично: вовремя посмотреть, что у него за спиной. С годами пришлось научиться. Ведь несчастные случаи происходят так легко, а у мужчин в его семье явно исключительная склонность к несчастным случаям. Оказывается, даже его отец, который, как всегда считал Голубоглазый, просто вышел за сигаретами, да так и позабыл вернуться, все-таки встретился со своим несчастным случаем, причем со смертельным исходом. Он попросту попал под машину, ничьей вины там не было, а было примерно следующее: слишком много алкоголя, слишком мало терпения, да еще, возможно, семейный кризис, вот и…

Хлоп!

В общем, ничего удивительного, что Голубоглазый свернул на эту дорожку. Ведь твердой отцовской руки у него не было, зато имелась мать, контролировавшая каждый шаг и безумно честолюбивая, а также старший брат, который все проблемы решал с помощью кулаков. Вряд ли подходящая площадка для старта, не так ли? Голубоглазый, кстати, неплохо знаком с основами психоанализа.

«Поздравляю! У вас эдипов комплекс. Чересчур близкие отношения с матерью подавили в вас возможность стать эмоционально уравновешенной личностью. Ваше двойственное отношение к матери проявляется в безумных фантазиях, которые часто носят сексуальную окраску».

«Ну ты даешь, чувак!» — как сказал бы Кэп.

Найджел, возможно, и скучал по отцу, но для Голубоглазого этот отец ничего не значил. Он ведь и настоящим его отцом не был — и, если судить по фотографиям, он, Голубоглазый, на него ни капельки не похож. А вот Найджел — да; те же крупные квадратные лапищи, те же черные волосы, падающие на глаза, красивый, даже чересчур красивый рот, та же угроза насилия, таящаяся в уголках губ. Мать частенько намекала, что Питер Уинтер обладал такой неприятной чертой, как склонность к агрессии, и если кто-то из них плохо себя вел, она приговаривала, беря в руки кусок электрического провода: «Даже хорошо, что вашего отца здесь нет. Он бы живо вас приструнил».

Таким образом, слово «отец» начало приобретать в восприятии Голубоглазого негативный оттенок. Ему мерещилось существо вислогубое, желчное, зеленоватое, как мутная вода у пирса в Блэкпуле, куда они обычно ходили в день его рождения. Голубоглазый всегда любил отдыхать на пляже, но этот пирс пугал его: он напоминал окаменелое ископаемое — например, скелет динозавра, который все равно выглядит довольно опасным со сломанными зубами и ногами, выпачканными засохшим илом.

Пирс. Питер. Пьер, что по-французски значит «камень». Камнями швыряют, все кости мне ломают…

После того как Голубоглазый застал мистера Уайта у них дома, да еще вместе с матерью, его интерес к этому человеку неизмеримо возрос. Он обнаружил, что невольно следит за мистером Уайтом, стоит увидеть его в Деревне, или когда он идет в школу Сент-Освальдс с портфелем в одной руке и стопкой тетрадей в другой, или в парке по воскресеньям гуляет вместе с миссис Уайт и Эмили. Малышке было уже два года, она как раз училась ходить, и Патрик Уайт с удовольствием играл с ней, то и дело вызывая ее смех…

Голубоглазый додумался даже до того, что если мистер Уайт — его отец, то Эмили — его сестра. Он представлял себе, что у него действительно есть маленькая сестренка и он помогает матери присматривать за ней, а перед сном читает ей книжки. Он стал постоянно ходить за Уайтами, усаживался в парке поблизости от них и делал вид, что погружен в чтение, а на самом деле внимательно наблюдал за ними…

Но спросить у матери, прав ли он в своих предположениях, не осмеливался. Да и особой потребности в этом не испытывал. Он нутром чувствовал: Патрик Уайт — его отец. И порой любил помечтать, как в один прекрасный день тот придет, заберет его и они уедут куда-нибудь далеко-далеко…

Конечно, Голубоглазый уверял себя, что делился бы вновь обретенным отцом. С Эмили, например, это ведь и ее отец тоже. Однако мистер Уайт почему-то избегал даже смотреть на него, если они случайно встречались на улице. А ведь раньше он всегда ласково здоровался с Голубоглазым, называл его «молодой человек» и интересовался, как у него дела в школе…

И это не только потому, что маленькая Эмили была куда более трогательной и симпатичной. Теперь стоило Голубоглазому приблизиться к мистеру Уайту, как у того на лице и в голосе сразу появлялась настороженность, почти страх…

Но чего, собственно, боялся мистер Уайт? Что мог сделать ему девятилетний ребенок? Этого Голубоглазый понять не мог. Может, мистер Уайт опасался, что он, мальчишка, вздумает чем-то повредить Эмили? Или что миссис Уайт в один прекрасный день все-таки раскроет его тайну?

Голубоглазый начал прогуливать уроки и постоянно болтался возле Сент-Освальдс, прячась за кладовой и сараем и во время перемен наблюдая за школьным двором — за толпами мальчиков в синей форме и учителями в хлопающих на ветру мантиях. По вторникам во дворе дежурил именно мистер Уайт; он следил за порядком, а Голубоглазый из своего укрытия жадно следил за ним — смотрел, как он ходит по заасфальтированной площадке, как останавливается, чтобы перекинуться парой слов с тем или иным учеником…

— Сегодня вечером репетиция струнного квартета, Джонс. Не забудьте свой инструмент.

— Не забуду, сэр. Спасибо, что напомнили, сэр.

— Заправьте, пожалуйста, рубашку в штаны, Хадсон. Вы не на пляже Брайтона…

Особенно хорошо Голубоглазый запомнил один такой вторник. У него как раз был день рождения. Ему исполнилось десять лет. Впрочем, никаких сюрпризов он от этого праздника не ожидал. Тот год вообще выдался особенно мрачным, если не считать его визитов в Особняк. С деньгами было туго, мать пребывала в полном унынии, и о поездке в Блэкпул даже речи не шло — слишком она уставала на работе. Даже на именинный пирог Голубоглазый не рассчитывал. Но несмотря на это, с самого утра ему казалось, что воздух наполнен ожиданием чуда. Ну что ж, вот ему и десять лет — совсем взрослый. Отныне его жизнь будет отсчитываться двузначными числами. «Так может, пора?» — спросил он себя и направился прямиком в школу Сент-Освальдс, чтобы наконец выяснить у Патрика Уайта всю правду…

Он нашел его на школьном дворе. До окончания школьной линейки оставалось несколько минут, и мистер Уайт стоял снаружи, у входа в коридор, где размещались средние классы; на одной руке у него висела изрядно поблекшая преподавательская мантия, а в другой он держал кружку с кофе. Через минуту или две во двор должна была хлынуть орда мальчишек, но пока здесь не было никого, если не считать вашего покорного слуги, который моментально вызвал подозрения у охранника тем, что на нем, во-первых, не было формы, а во-вторых, он, не решаясь войти, остановился под аркой ворот, на которых сияло латинское выражение, девиз школы: «Audere, agerre, auferre». Благодаря занятиям с доктором Пикоком он сумел перевести так: «Быть отважным, стремиться к победе и побеждать».

Но отвага вдруг совершенно ему изменила. И теперь он с отчаянием понимал, что, конечно же, сразу начнет заикаться, и те слова, которые ему так ужасно хотелось произнести, станут ломаться и крошиться у него во рту. К тому же мистер Уайт даже без своего черного одеяния выглядел страшновато — словно став выше и строже, чем обычно; он с явным неодобрением на него посматривал, на мальчишку, который несмело приближался к нему, стуча башмаками по асфальту…

— Что ты здесь делаешь? — спросил мистер Уайт; голос его, хоть и звучал мягко, был холоден как лед. — И почему ты преследуешь меня?

Задрав голову, Голубоглазый взглянул на него. Голубые глаза мистера Уайта были, казалось, где-то в недосягаемой вышине.

— М-мистер Уайт, — пролепетал он, — я… я…

Заикание начинается в мозгу. Это проклятие всегда связано с напряженным ожиданием. Именно поэтому в некоторые моменты Голубоглазый говорил совершенно нормально, а иногда его речь превращалась в какую-то дурацкую кашу, из которой он тщетно пытался выбраться, но лишь увязал еще глубже.

— Я… я…

Он чувствовал, как пылают щеки. Мистер Уайт нервно его перебил:

— Послушай, у меня сейчас совершенно нет времени. Вот-вот прозвенит звонок.

И Голубоглазый, собравшись с духом, предпринял последнюю попытку. Он должен узнать правду. В конце концов, сегодня его день рождения! Он представил себя в синей форме школы Сент-Освальдс, синей, словно крыло бабочки, и увидел, как слова, точно эти самые синие бабочки, легко слетают с его полуоткрытых губ. Сосредоточившись на этом образе, он решительно, почти совсем не заикаясь, выпалил:

— Мистер Уайт, вы мой отец?

На мгновение обоих окутала непроницаемая тишина. Затем в школе прозвенел утренний звонок, и Голубоглазый увидел, как на лице Патрика Уайта потрясение сменилось удивлением, а затем какой-то невероятно острой жалостью.

— Так вот что ты подумал… — наконец протянул он.

Голубоглазый молчал. Двор уже заполнялся синими формами Сент-Освальдс и пронзительными воплями мальчишек, которые кружили, точно птицы. Некоторые останавливались и, разинув от изумления рты, смотрели на Голубоглазого. Тот и впрямь выглядел как единственный воробышек, случайно затесавшийся в стаю волнистых попугайчиков.

Примерно через минуту мистер Уайт все-таки вышел из ступора и твердым тоном заявил:

— Послушай, мне неизвестно, с чего ты это взял, но это совсем не так. Правда. И если я узнаю, что ты распускаешь подобные слухи…

— Так в-в-вы не мой отец? — уточнил Голубоглазый, и голос его снова начал дрожать.

— Нет, — ответил мистер Уайт. — Не твой.

На мгновение, казалось, слова утратили всякий смысл. Голубоглазый ведь был так уверен! Но он понимал: мистер Уайт не врет, это читалось по его глазам. Но тогда… зачем же он давал маме деньги? И почему делал это тайно?

И вдруг все в мальчишеской голове встало на место; так, точно по щелчку, внезапно встают на места передвижные детали игры «Мышеловка». Теперь он не сомневался — Господи, это же было совершенно очевидно! — что мать просто шантажировала мистера Уайта. Шантажировать — зловещее слово, словно черно-белые фотографии певцов, раскрашенные краской. Мистер Уайт, значит, сходил на сторону, а мать каким-то образом разведала. Этим объяснялись их перешептывания, и то, как мистер Уайт смотрел на нее, и его гнев, и его теперешнее презрение. «Нет, этот человек не мой отец, — подумал Голубоглазый. — Этому человеку я всегда был безразличен».

Тут он почувствовал, как глаза его наполняются жгучими слезами. Ужасными, беспомощными, детскими слезами, слезами разочарования и стыда. «Пожалуйста, Боженька, не дай мне расплакаться перед мистером Уайтом», — молил он Всевышнего, но Господь, как и мать, был неумолим. Как и матери, Ему сначала требуется раскаяние.

— Ну ты как? — спросил мистер Уайт и неохотно обнял его за плечи.

— Все в порядке, сэр. Спасибо.

Голубоглазый быстро вытер нос тыльной стороной ладони.

— Просто не представляю, — сказал мистер Уайт, — как тебе пришло в голову, что я могу…

— Забудьте, сэр. Правда, забудьте. И не беспокойтесь. Все уже хорошо, — произнес Голубоглазый как-то очень спокойно.

Он неторопливо пошел прочь, стараясь держать спину как можно прямее, хотя в душе у него черт знает что творилось и ему казалось, что он сейчас умрет.

«Это же мой день рождения, — твердил он себе. — Хотя бы сегодня я должен побыть особенным. Чего бы мне это ни стоило. Какое бы наказание мама или Господь для меня ни придумали…»

Вот почему пятнадцатью минутами позже он оказался не на пороге своей школы, а в конце Миллионерской улицы, и направлялся он к Особняку.

Впервые Голубоглазый оказался там без надзора. Каждый его визит — непременно в сопровождении братьев и матери — строго контролировался, и он прекрасно понимал: если мать узнает, что он посмел явиться в Особняк без спросу, она заставит его пожалеть, что он родился на свет. Но сегодня он не боялся матери. Сегодня им овладело бунтарское настроение. Сегодня он в кои-то веки готов был немного нарушить раз и навсегда установленные правила.

Сад отделяла от улицы чугунная оградка, конец которой упирался в каменную стену; в остальных местах была обыкновенная зеленая изгородь из тёрна. Хотя и через такую изгородь пробраться непросто, так что в целом это выглядело не слишком обнадеживающе, но Голубоглазый был настроен решительно. Ему удалось отыскать просвет в зеленой изгороди, где все-таки можно было проползти, хотя колючие ветки цеплялись за волосы и раздирал и кожу даже сквозь майку, и вскоре он оказался на территории Особняка.

Мать всегда называла это «территорией», а доктор Пикок — «садом»; в целом там было более четырех акров — и сад, и огород, и лужайки, и огороженный розарий, которым доктор так гордился, и пруд, и старая оранжерея, где хранились всякие горшки и садовые инструменты. Большая часть территории была занята деревьями, что очень нравилось Голубоглазому; дорожки были обсажены рододендронами, весной сиявшими недолговечным великолепием, а к концу лета почти полностью терявшими листву; мрачные, темные ветви этих растений сплетались над тропинками, предоставляя отличное укрытие любому, кто хочет незаметно посетить этот сад…

Голубоглазый не задавался вопросом, что именно привело его сюда. Все равно вернуться в Сент-Освальдс он не мог — во всяком случае, теперь, после того, что случилось, домой тоже пойти не осмеливался, а в свою школу безнадежно опоздал, и его бы непременно за это наказали. Здесь же, в саду, стояла такая таинственная тишина, было так безопасно! Ему хватало того, что он просто находится здесь; было так здорово нырнуть в густую зелень и слушать летнее гудение пчел в вышине древесных крон, чувствуя, как постепенно замедляется бешеный стук сердца, как успокаивается дыхание. Он был настолько возбужден и поглощен своими размышлениями, что, бредя по обсаженной старыми деревьями аллее, едва не налетел на доктора Пикока, стоявшего у входа в розарий с секатором в руках и в рубашке с закатанными по локоть рукавами.

— А тебя что принесло сюда нынче утром?

Несколько секунд Голубоглазый молчал. Он и сам не знал ответа. Тут за спиной у доктора он заметил только что вырытую могилку, горку земли рядом и аккуратно отложенный в сторону дерн.

Доктор Пикок улыбнулся. Это была довольно-таки сложная улыбка: печальная и одновременно чуть виноватая, словно он тоже был замешан в чем-то не совсем приличном.

— Боюсь, ты застал меня на месте преступления. — Он указал Голубоглазому на свежую могилу. — Тебе это, наверное, кажется странным, но когда мы стареем, наша сентиментальность лишь возрастает, хотя ты вполне можешь принять ее за старческий маразм…

Голубоглазый продолжал молча смотреть на него; он явно ничего не понимал, и доктор Пикок счел нужным пояснить:

— Видишь ли, я только что в последний раз простился со своим старым преданным другом.

Еще несколько мгновений Голубоглазый не был до конца уверен, что правильно понял доктора, но тут припомнил старого пса породы Джек Рассел, над которым доктор Пикок всегда так трясся. Сам-то Голубоглазый собак не любил. Слишком уж они страстные, слишком горячи в проявлении эмоций, слишком непредсказуемы.

Он задрожал, чувствуя легкую тошноту, и попытался вспомнить кличку собаки, но ему на ум пришло лишь имя Малькольм, имя его брата, который-так-и-не-появился-на-свет. Глаза Голубоглазого вдруг без всякой причины наполнились слезами, и, конечно же, начала болеть голова.

— Не огорчайся, сынок, — подбодрил его доктор, положив руку ему на плечо. — Он прожил хорошую жизнь. Но что с тобой? Ты весь дрожишь.

— Я п-плохо с-себя чувствую, — признался Голубоглазый.

— Вот как? Тогда давай-ка пройдем в дом, и я принесу тебе попить чего-нибудь холодненького. Хорошо? А потом, пожалуй, я позвоню твоей матери и…

— Нет! Не надо! Прошу вас! — невольно вырвалось у Голубоглазого.

Доктор Пикок внимательно взглянул на него и задумчиво промолвил:

— Согласен. Понимаю: ты просто не хочешь ее тревожить. Замечательная женщина во многих отношениях, хотя, пожалуй, чересчур тебя опекает. И потом… — Он прищурился и лукаво улыбнулся. — Мне кажется, я не ошибся, предположив, что таким чудесным солнечным летним утром радости обыденной школьной жизни не сумели удержать тебя взаперти. Тебе наверняка показалось, что сегодня твоего неотложного внимания требуют иные уроки — уроки Природы.

Решив, что это означает «твой прогул не остался незамеченным, и кара неизбежна», Голубоглазый умоляюще воскликнул:

— Пожалуйста, сэр, не говорите маме!

Доктор Пикок покачал головой.

— Не вижу причины говорить ей. Когда-то я и сам был мальчиком. Из мышей и ракушек, из зеленых лягушек… И еще из рыбной ловли. Ты любишь ловить рыбу, молодой человек?

Голубоглазый кивнул, хотя никогда даже не пробовал ее ловить и никогда бы не стал.

— Отличное времяпрепровождение! Причем на свежем воздухе. У меня, конечно, есть сад и работа в розарии… — Доктор быстро оглянулся через плечо на разверстую могилку. — Подожди минутку, хорошо? А потом пойдем в дом, и я приготовлю нам прохладное питье.

Затем Голубоглазый наблюдал, как доктор Пикок засыпает могилу. Ему вообще-то не хотелось смотреть, но он понял, что отвернуться не сможет. Ему было трудно дышать, губы помертвели, голова кружилась, перед глазами все плыло. Может, он действительно болен? Или это от звуков, которые издает лопата, вонзаясь в землю? От негромкого, но резкого хруста заступа? И от этого кисловатого овощного запаха, и от жуткого глухого стука, с которым комья земли падают на гробик собаки?..

Наконец доктор Пикок остановился и воткнул лопату в землю, но к Голубоглазому повернулся не сразу. Некоторое время он стоял, уставившись на засыпанную могилу, засунув руки в карманы и горестно склонив голову. Прошло довольно много времени, и Голубоглазый даже подумал, уж не забыл ли доктор о его существовании.

— Сэр, с вами все в порядке? — не выдержал он.

Услышав его голос, доктор Пикок обернулся. Садовничью шляпу с широкими полями он снял и теперь щурился на ярком солнце.

— Каким сентиментальным я тебе, должно быть, кажусь, — грустно заметил он. — Устроил какой-то собаке настоящие похороны… У тебя когда-нибудь была собака?

Голубоглазый отрицательно помотал головой.

— Это очень плохо. У каждого мальчика должна быть собака. С другой стороны, у тебя есть братья. Держу пари, втроем вам очень неплохо живется! Весело, верно?

И Голубоглазый попытался на мгновение представить себе мир таким, каким его видел доктор Пикок; это был мир, где братья живут дружно и весело, где они вместе ходят на рыбалку, вместе играют в крикет на зеленой лужайке, где у них есть собака…

— У меня сегодня день рождения, — сообщил он вдруг.

— Вот как? Прямо сегодня?

— Да, сэр.

Доктор Пикок улыбнулся.

— Ах, я помню свои дни рождения в детстве! Желе, мороженое и торт со свечками. Не то что теперь, когда мне вовсе не хочется их праздновать. Значит, двадцать четвертое августа? А мой был двадцать первого; я и забыл совсем, вот только благодаря тебе и вспомнил. — Доктор Пикок задумчиво посмотрел на гостя и продолжил: — Полагаю, нам стоит отметить это событие. Вряд ли в доме найдутся особые лакомства, но хороший чай у меня точно есть, и еще глазированные булочки с изюмом, и потом… — Тут он усмехнулся и вдруг стал похож на мальчишку-проказника, который приклеил себе искусственную бороду и, наложив грим, превратился в старичка. — Мы, Девы, должны держаться друг друга.

Звучит не то чтобы очень, правда? Ну что это за праздник — чашка чая «Эрл грей», булочка с глазурью и огарок именинной свечи. Но для Голубоглазого этот день до сих пор высится в памяти, точно позолоченный минарет на фоне выжженной пустыни. Он и теперь каждую деталь хранит чрезвычайно бережно, с невероятной точностью: маленькие синие розочки на чайной чашке, позвякивание ложечки о тонкий фарфор, янтарный цвет чая и его чудесный запах, косой солнечный луч. Мелочи, но они запечатлелись так остро — точно напоминание о былой невинности. Вряд ли Голубоглазый когда-либо чувствовал себя по-настоящему невинным, но в тот день он к этому ощущению максимально приблизился. И теперь, оглядываясь назад, понимает: то были последние мгновения его детства, ускользавшие от него, как песок меж пальцев…

КОММЕНТАРИИ В ИНТЕРНЕТЕ

ClairDeLune: Я рада, что ты более детально разрабатываешь тему, Голубоглазый. Твой центральный персонаж часто кажется слишком холодным и бесчувственным, и мне нравится, что ты намекаешь на его скрытую уязвимость. Посылаю тебе список книг, которые ты, возможно, сочтешь полезными. И может, даже сформулируешь несколько замечаний перед нашей следующей встречей. Надеюсь скоро увидеть тебя на семинаре!

Chrysalisbaby: жаль что меня там не было (я плачу)

13

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ BLUEEYEDBOY

Размещено в сообществе: badguysrock@webjournal.com

Время: 01.45, вторник, 5 февраля

Статус: публичный

Настроение: хищное

Музыка: Nirvana, Smells Like Teen Spirit

После этого доктор Пикок стал для Голубоглазого кем-то вроде героя или полубога. Было бы удивительно, если бы этого не произошло: все в докторе Пикоке вызывало его восхищение. Голубоглазый был ослеплен его личными качествами, всей душой жаждал его одобрения, собственно, и жил только ради этих кратких визитов в Особняк, и жадно ловил каждое слово, с которым доктор к нему обращался…

Сейчас в памяти Голубоглазого остались лишь мимолетные проявления благожелательности: их прогулки по розарию, чашка чая «Эрл грей», оброненное мимоходом ласковое слово. Тогда потребность в общении с доктором еще не превратилась в жадность, а любовь к нему — в ревность. Доктор Пикок обладал даром — каждый чувствовал себя с ним особенным; это ощущал не только Бен, но и его братья, и даже мать, которая была тверда как кремень, не смогла устоять перед чарами доктора.

Затем настала пора вступительных экзаменов. Бенджамину исполнилось десять, и с его первого посещения Особняка минуло уже три с половиной года. За это время очень многое изменилось. Его перестали терроризировать в школе (после той истории с циркулем его оставили в покое), но он тем не менее чувствовал себя несчастным. Он приобрел репутацию воображалы — а это в Молбри считалось одним из самых тяжких грехов, — что в дополнение к его прежнему статусу фрика, или попросту парнишки с приветом, могло привести практически к социальному самоубийству.

Укреплению дурной репутации Бена способствовало и то, что благодаря матери известие о его «необычайном даре» распространилось по всей округе. В результате даже учителя стали воспринимать его иначе, чем прочих детей, причем некоторые не скрывали своего раздражения. Этот ребенок не такой, как все, с ним слишком трудно поладить — так или примерно так считали учителя школы на Эбби-роуд. Надо отметить, большинство из них проявляли отнюдь не любопытство, а подозрительность, порой даже открытый сарказм, словно им лично чем-то угрожали великие ожидания матери Бена, а также его неумение приспособиться к окружающей посредственности.

Великие ожидания матери. Она еще более укрепилась в своих надеждах, поскольку теперь дар ее сына был признан официально. Имелось даже специальное научное название, синдром, от которого пахло болезнью и святостью; шипящие «с-с-з» в слове «синестезия» казались кудрявыми, темно-серыми и обладали сочным католическим ароматом.

Хотя для Бена все это особого значения не имело. Во всяком случае, именно в этом он себя убеждал. Еще год — и он обретет свободу, потому что поступит в Сент-Освальдс. Эту школу мать расписала удивительно привлекательными красками, а он почти всему поверил; и потом, доктор Пикок рассказывал о Сент-Освальдс с такой любовью, что Бен, отставив в сторону страхи, все силы устремил на то, чтобы стать таким, каким хотел его видеть доктор. Он стремился стать для доктора сыном, которого у того никогда не было; как выражался доктор, «щепкой от моего старого бревна…».

Порой Бенджамин думал: «А что, если я провалюсь на вступительном экзамене?» Но поскольку мать была абсолютно уверена, что экзамен — пустая формальность, что достаточно подписать несколько бумажек, и он войдет в заветные сияющие ворота, он понимал: лучше вообще не озвучивать свои тревоги и опасения.

Оба его брата учились в школе Саннибэнк-Парк. «В Саннибэнке одни недомерки», — любил он поддразнивать их; у Брендана это всегда вызывало смех, а Найджел прямо-таки свирепел и — если ему, конечно, удавалось поймать Бена — зажимал его между коленями и лупил, пока тот не начинал плакать. Но и тогда Найджел с воплем: «Черт бы тебя побрал, маленький урод!» — продолжал его бить, пока сам не уставал или пока мать, услышав крики и плач, не бросалась Бену на помощь…

Найджелу тогда было пятнадцать, и он ненавидел Бена. Собственно, он ненавидел его с самого начала, но за десять лет эта ненависть расцвела пышным цветом. Возможно, он ревновал к тому особому вниманию, которым всегда пользовался младший братишка, или его ярость была связана с переизбытком тестостерона, но, так или иначе, чем старше становился Найджел, тем чаще он употреблял свою немалую силу на доставление Бену страданий, причем не задумываясь о последствиях.

А Бен был тощенький и довольно мелкий. Куда ему было справиться с Найджелом, который для своего возраста был парнем весьма крупным, с хорошо развитой мускулатурой и знал множество различных способов причинить боль и практически не оставить следов. Это были ожоги, сделанные с помощью различных химических веществ, особые щипки с вывертом, укусы, пинки в голень под столом. Но если Найджел действительно выходил из себя, то совершенно забывал, что надо действовать исподтишка, и, не боясь наказания, колошматил своего братца почем зря, и ногами, и кулаками…

Впрочем, Найджелу было плевать на гнев матери; всякую кару он воспринимал как извиняющий предлог для того, чтобы лишний раз потом выместить на ком-нибудь свою злобу. Если его били, он становился только злее. Если его отправляли в постель без ужина, он потом насильно заставлял одного из братьев есть зубную пасту, или землю, или пауков, которых старательно собирал на чердаке и специально приберегал для подобного случая.

Брендан, который всегда был самым осторожным из них, все это принимал как должное. Возможно, он вообще был гораздо умнее, чем казался, и просто боялся возмездия. Он отличался невероятной плаксивостью, и если Найджел или Бен получали от матери взбучку, он плакал горше, чем они оба, вместе взятые; хотя для Бена он, по крайней мере, никакой угрозы не представлял, а порой даже делился с ним сластями — когда точно знал, что Найджела на горизонте нет.

Сладкое Брендан обожал, поедал его в немыслимых количествах. И это уже начинало сказываться: белый мягкий живот валиком нависал у него над ремнем коричневых, как ослиная шкура, вельветовых штанов, а грудь была выпуклой, как у девчонки, и заметной даже под мешковатыми коричневыми джемперами. Вообще-то они вместе с Беном вполне могли выстоять против Найджела, но у Брендана никогда не хватило бы на это силы духа. Так что Бену пришлось самому о себе заботиться, и чаще всего он сразу убегал, завидев поблизости старшего брата в черном.

Все вокруг менялось, и Голубоглазый постепенно менялся и взрослел. С раннего детства он имел склонность к головным болям, и теперь страдал от мигреней, начинавшихся обычно с ослепительно ярких, зловещих вспышек света перед глазами. Затем возникали различные вкусовые и обонятельные ощущения, гораздо более сильные, чем прежде, и почти всегда на редкость неприятные: запах тухлых яиц, или креозота, или липкая вонь проклятого витаминного напитка. Потом подступала тошнота, а боль становилась такой невыносимой, что прямо-таки придавливала его к земле, словно хороня заживо.

Во время этих приступов он не мог ни спать, ни думать, не мог как следует сосредоточиться на уроке в школе. Там ему приходилось особенно тяжело. Мало того, к этим приступам прибавилось еще и самое настоящее заикание, хотя и без того его речь всегда была неуверенной. Голубоглазый знал, в чем тут дело. Его дар — его необычайная чувствительность — теперь превратился в яд, медленно распространявшийся по организму; под постоянным воздействием этого яда он постепенно превращался из здорового, нормального мальчика в нечто такое, чему даже родная мать с трудом могла посочувствовать.

Она приглашала доктора, который сначала объяснил его головные боли периодом слишком быстрого роста, а потом стрессом, поскольку боли не только не исчезли, но и упорно становились все более мучительными.

— Стресс? С чего бы ему стресс-то испытывать? — в недоумении воскликнула мать.

Молчание сына раздражало ее даже больше его головных болей, и в итоге она устроила ему несколько весьма неприятных допросов с пристрастием, после которых он каждый раз чувствовал себя и вовсе из рук вон плохо. Вскоре он научился не жаловаться и притворяться, что с ним все в порядке, даже если его тошнило, даже если он чуть не терял сознание.

В качестве самозащиты он выработал свою систему борьбы с проблемами. Запомнил, какое лекарство надо украсть из материного буфета. Научился подавлять различные фантомные ощущения, бормоча всякие «магические» слова и вызывая особые образы. Знания об этих словах и предметах он почерпнул в книгах доктора Пикока и в его старинных картах. Ну и конечно, в самых темных, потайных уголках собственной души…

Мечты его чаще всего были окрашены в синие тона. Синий — цвет самообладания; для Голубоглазого он всегда ассоциировался с силой и энергией вроде электричества. Он научился мысленно представлять себе, что заключен в раковину обжигающе синего, ультрамаринового цвета, неприкосновенную, непроницаемую, неуязвимую. Там, в этой синей раковине, ему ничто не угрожало, там он мог полностью восстановиться. Синий — цвет безопасности. Синий — цвет безмятежности. Синий — цвет убийства. Свои мечты он записывал в ту же Синюю книгу, на страницах которой хранились и все его вымышленные истории.

Но помимо фантазий есть и иные способы борьбы с подростковыми стрессами. Нужна лишь подходящая жертва, желательно неспособная дать сдачи, козел отпущения, который возьмет на себя вину за то, что ты пострадал.

Первыми жертвами Бенджамина стали осы. Он ненавидел их с тех пор, как однажды оса ужалила его в рот, когда он выпил кока-колу из полупустой банки, оставленной без присмотра на летнем солнцепеке. С тех пор он считал ос виновными во всех неприятностях. Он мстил им, устраивая ловушки — банки, до половины заполненные сладкой водой, — а потом протыкал каждое насекомое иглой и с наслаждением наблюдал, как оса перед неизбежной смертью борется, пытаясь освободиться, и то высовывает, то втягивает свое бледное жало и извивается всем телом, заключенным в жесткий корсет, точно самая крошечная в мире танцовщица у шеста.

Иногда он заставлял и Брендана любоваться этим зрелищем, получая удовольствие при виде того, как тот смущенно ежится, явно ощущая себя не в своей тарелке.

— Ой, не надо! Гадость какая! — говорил Брен, и лицо его искажалось от страха и отвращения.

— Ты что, Брен? Это же всего-навсего оса.

Тот пожимал плечами.

— Знаю. Но пожалуйста, не надо…

Бен вытаскивал из осы иголку и отпускал ее. Насекомое, уже почти растерзанное, начинало совершать неловкие прыжки, пытаясь взлететь, а Брен болезненно морщился и вздрагивал.

— Ну что, доволен?

— Она все еще ш-шевелится, — лепетал Брендан, и лицо его опять искажалось.

А Бен вытряхивал содержимое банки на стол и заявлял:

— Ну так сам убей их.

— Ой, Бен, пожалуйста…

— Давай-давай. Убей. Избавь их от необходимости продолжать столь жалкое существование. Эх ты, жирный ублюдок!

— Нет! — почти со слезами молил Брендан. — Я н-не могу. Я просто…

— Давай! — Бен больно хватал брата за плечо. — Давай убивай! Убей вон ту прямо сейчас…

Некоторые родились убийцами. Но Брендан явно был не из их числа. И Бен, хоть и с некоторым раздражением, все же наслаждался тупой беспомощностью брата, тем, что на его болезненные тычки тот отвечает жалким хныканьем. А Брендан, забившись в угол и обхватив голову руками, никогда даже не пытался дать сдачи, хотя был на целых три года старше и фунтов на тридцать тяжелее. Бен всегда легко одерживал над ним победу. Не сказать, что он так уж сильно ненавидел Брендана, но подобная слабость просто приводила его в бешенство, и он начинал еще сильней мучить брата, чтобы снова увидеть, как тот извивается, точно оса в банке…

Пожалуй, это была действительно жестокая забава. Ведь Брендан ничего плохого ему не делал. Но это давало Бену ощущение власти, которого ему так не хватало, и помогало как-то справляться с усиливающимся стрессом. Получалось, что, мучая брата, он как бы делился с ним своими собственными страданиями, передавал их и тем самым спасался от той неведомой силы, которая заключала его в темницу, полную ужасных красок и запахов.

Впрочем, он не особенно над этим задумывался, он действовал скорее инстинктивно, обеспечивая себе защиту от окружающего мира. Впоследствии Голубоглазый узнал, что этот процесс называется переносом. Интересное слово, окрашенное в грязноватый сине-зеленый цвет, напоминающий те переводные картинки, которые его братья наляпывали себе на предплечья — дешевую и довольно неряшливую имитацию татуировки, пачкавшую рукава форменных рубашек и причинявшую им в школе немало иных неприятностей. Главное то, что в конце концов он научился с ними справляться. Сначала с ловушками для ос, потом с мышеловками и наконец с собственными братьями.

Нет, мама, ты только взгляни на своего Голубоглазого! Ведь он превзошел все твои ожидания! Он ходит на работу в костюме и чистой рубашке с галстуком — во всяком случае, вполне удачно притворяется, что ходит. И всегда берет с собой кожаный кейс. А в названии его должности присутствует не только слово «технический», но и слово «оператор». И даже если никто толком не знает, чем именно он там занимается, то просто потому, что большинство обычных людей понятия не имеют, какими сложными бывают операции, проводимые в больнице.

«Теперь врачи полагаются в основном на всякие машины, — рассказывает Глория своим приятельницам Адели и Морин, встречаясь с ними по пятницам. — Ведь в эти сканеры и аппараты УЗИ вложены миллионы фунтов, а значит, кто-то должен уметь с ними обращаться…»

Это ничего, что Голубоглазый приближался к этим аппаратам, только чтобы убрать под ними пыль. Ты же сама понимаешь, мама, какую силу имеет слово. Эта сила способна не только скрыть правду, но и раскрасить ее, точно павлиний хвост.

Ох, если б его мать обо всем догадалась! Уж она бы заставила его расплатиться за вранье! Но она, конечно, так ничего и не узнает; он слишком осторожен и никогда этого не допустит. Возможно, у нее появились подозрения, но, по его мнению, на них можно не обращать внимания. Все дело в выдержке. В выдержке, в выборе момента и в самообладании. Это все, что, в конце концов, нужно убийце.

И потом, вам же известно: мне это не впервой.

КОММЕНТАРИИ В ИНТЕРНЕТЕ

JennyTricks: (сообщение удалено).

ClairDeLune: Дженни, тебе не надоело? Зачем тогда вообще соваться со своей критикой? Знаешь, Голубоглазый получилось весьма интригующе. Ты, кстати, просмотрел тот список литературы, который я послала? Было бы очень интересно узнать твое мнение…

14

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ ALBERTINE

Время: 01.55, вторник, 5 февраля

Статус: ограниченный

Настроение: бдительное

Сегодня вечером в моем почтовом ящике пусто. Только одно сообщение от Голубоглазого, он все искушает меня выйти поиграть с ним. Я почти уверена, что он ждет меня; часто в это время он заходит на мой сайт и остается чуть ли не до утра. Интересно, что ему нужно от меня? Любовь? Ненависть? Исповедь? Ложь? Или он просто жаждет общения? Может, ему необходимо знать, что я по-прежнему читаю его посты? Глубокой ночью, когда даже Бог представляется космической шуткой, когда до тебя, кажется, ровным счетом никому нет дела, все мы, пожалуй, нуждаемся в какой-то поддержке, в ком-то, кого можно коснуться. Даже ты, Голубоглазый, в этом нуждаешься, правда? В ком-то, кто следил бы за мной и за тобой сквозь стекло, с мрачным видом выуживая из клавиатуры компьютера мои послания к мертвым.

Неужели Голубоглазый потому и пишет эти свои истории, а потом отправляет их мне? Или это приглашение к игре? Неужели он ожидает, что я отвечу ему аналогичными признаниями?

С ТЕГОМ BLUEEYEDBOY ОПУБЛИКОВАНО НА BADGUYSROCK

Время: 01.05, вторник, 5 февраля

Если бы вы были животным, то каким? Орлом, парящим над горами.

Ваш любимый запах? Запах в кафе «Розовая зебра» по четвергам во время ланча.

Чай или кофе? А зачем пить чай или кофе, если можно выпить горячего шоколаду со сливками?

Какое мороженое вы предпочитаете? Со вкусом зеленого яблока.

Что на вас в данный момент надето? Джинсы, кроссовки и мой любимый старый кашемировый свитер.

Чего вы боитесь? Привидений.

Ваша последняя покупка? Купила мимозу. Это мои любимые цветы.

Что вы ели в последний раз? Тост.

Ваш любимый саундтрек? Йо-Йо Ма, играющий Сен-Санса.

В чем вы спите? В старой рубашке, принадлежавшей моему бойфренду.

Что вам наиболее ненавистно в отношении к вам других людей? Снисходительность, покровительственное отношение.

Ваша самая худшая черта? Переменчивость.

У вас есть шрамы или татуировки? Больше, чем хотелось бы.

У вас бывают повторяющиеся сны? Нет.

У вас в доме пожар. Что вы спасете? Компьютер.

Когда вы в последний раз плакали?

Ну… мне бы хотелось ответить: когда погиб Найджел. Но мы оба знаем, что это неправда. И как мне объяснить ему тот тайный, совершенно иррациональный прилив радости, которая перекрывает даже мое горе? И пришедшее понимание того, что во мне явно чего-то не хватает, какого-то чувства.

Видите, я действительно плохая. Не представляю, как справиться с моей потерей. Смерть оказалась для меня опьяняющим коктейлем, где одна часть — печаль, а три части — огромное облегчение; причем то же самое я испытывала и с отцом, и с матерью, и с Найджелом… и даже с бедным доктором Пикоком…

Голубоглазый знал — мы оба знали, — что я просто обманывала себя. Найджел никогда не дарил мне и шанса. Наша с ним любовь с самого начала была обманом, ложью; она давала зеленые побеги, точно срезанная ветка в вазе с водой, но то были побеги не выздоровления, а отчаяния.

Да, я была эгоистична. Да, я была не права. С самого начала мне было известно, что Найджел принадлежит кому-то еще. Той, которой никогда не существовало. И после стольких лет бегства мне захотелось стать этой девушкой, утонуть в ней, как ребенок тонет в теплой пуховой подушке, забыть о себе — и обо всем — в объятиях Найджела. Друзей онлайн мне было уже недостаточно. Мне вдруг захотелось большего. Захотелось стать нормальной, встретиться с миром не через стекло, а через губы и пальцы. Да, мне захотелось большего, чем эта виртуальная реальность, большего, чем имя, сорвавшееся с кончиков пальцев, прикоснувшихся однажды к клавиатуре. Мне захотелось быть понятой, но не кем-то далеким, извлеченным из Интернета посредством все тех же клавиш, а тем, кого я могла бы коснуться…

Однако прикосновение порой бывает фатальным. Мне следовало знать это, такое бывало и раньше. Не прошло и года, как Найджел умер, отравленный близостью ко мне. Девушка Найджела доказала, что столь же ядовита, как Эмили Уайт, что одним-единственным словом способна послать кому-то смерть…

Или, как в данном случае, одним письмом.

15

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ ALBERTINE

Время: 15.44, вторник, 5 февраля

Статус: ограниченный

Настроение: тревожное

То письмо пришло в субботу, когда мы завтракали. К этому времени Найджел уже практически жил у меня, хотя по-прежнему снимал квартиру в Молбри. У нас установился вполне приемлемый для обоих распорядок. Оба мы были типичными «совами» и лучше всего чувствовали себя именно ночью. Так что Найджел заявлялся домой часов в десять, мы с ним выпивали бутылочку вина, потом болтали, потом занимались любовью, потом немножко спали и в девять утра уходили на работу. По выходным он оставался у меня дольше, порой часов до десяти или даже одиннадцати, вот почему, во-первых, он был еще дома, во-вторых, письмо сразу попало к нему в руки. В будний день он бы даже и конверта не вскрыл, и я потом прочла бы это письмо и решила, что с ним делать. Мне кажется, то, что именно он прочел его, — тоже часть продуманного плана. Но тогда я и понятия не имела, какая бомба таится в конверте и с какой силой она взорвется как раз в тот момент, когда мы, ни о чем не подозревая…

Было утро; я ела овсяную кашу с молоком, которая все время липла к ложке и противно хлюпала. Найджел ничего не ел и со мной почти не общался. Он вообще завтракал крайне редко, а уж молчать умел поистине угрожающе, особенно по утрам. Все прочие звуки описывали орбиту вокруг его неколебимого безмолвия, словно спутники зловещей планеты: поскрипывание дверцы кладовой, стук ложки о стенки кофейника, звяканье чашек. Секундой позже щелкнула дверца холодильника — и тут же была с силой захлопнута. Вскипел чайник — точно краткое извержение вулкана, за которым последовал финальный выстрел: грохнула крышка почтового ящика, и на пол с глухим стуком упала принесенная почтальоном корреспонденция.

В основном я получаю по почте всевозможный хлам, что-то стоящее приходит крайне редко; счета я оплачиваю по карточке. Письма? К чему зря стараться? Поздравительные открытки? Господи, забудьте об этом!

— Есть что-нибудь интересное? — спросила я.

Некоторое время Найджел ничего не отвечал. Слышалось только шуршание бумаги. Собственно, это был один-единственный листок, который Найджел развернул с сухим треском, напоминавшим звук резко выхваченного из ножен кинжала.

— Найджел?

— Что?

В раздражении он всегда дергал ногой, и в тот момент я слышала, как постукивает его нога по ножке стола. В его голосе появилось нечто новое, это его «что» упало так ровно и тяжело, словно какая-то сила мешала ему говорить. Он разорвал конверт пополам, а листок с письмом сначала слегка приподнял над столом, а потом попробовал на большом пальце, точно лезвие бритвы.

— Надеюсь, это не плохая новость? Ничего ужасного не случилось?

Я не стала упоминать о том, чего боялась больше всего, хотя уже чувствовала, как надо мной нависает туча.

— Черт возьми, дай же мне наконец прочитать, — буркнул Найджел.

Теперь та помеха, что не давала ему говорить, оказалась совсем близко, и я могла налететь на нее, точно на столешницу с острыми краями, непонятным образом переместившуюся в совершенно неожиданное место. Миновать острые предметы совершенно невозможно; по закону всемирного тяготения они каждый раз втягивают меня на свою орбиту. А Найджел обладал прямо-таки невероятным количеством острых краев и углов. А также зон, куда мне не было доступа.

«Но это же не его вина, — думала я, — иначе я бы его не заполучила». Мы странным образом отлично дополняли друг друга: он с его мрачным настроением и я с моим недостатком темперамента. «Ты вся нараспашку, — любил повторять он, — нет в тебе никаких потайных уголков, никаких неприятных тайн». Тем лучше, ведь обман и хитрость, эти исходно женские черты, Найджел больше всего презирал и ненавидел. Хитрость и обман, столь чуждые не только ему самому, но, как он считал, и мне.

— Я уйду примерно на часик. — Он словно от чего-то оборонялся; голос его звучал странно. — Ты посидишь тут немножко одна, ладно? Мне надо навестить мать.

Глория Уинтер, урожденная Глория Грин, шестидесяти девяти лет, цеплявшаяся за остатки своей семьи с упорством голодной рыбы-прилипалы. Я знала ее только по голосу в телефонной трубке: типичный северный выговор, нетерпеливое постукивание пальцами по трубке, властная манера прерывать собеседника и внезапно отключаться, отсекая тебя от своей персоны с резкостью садовника, подрезающего розы.

Мы с ней никогда не были представлены друг другу. Во всяком случае, официально. Но Найджел рассказывал о ней, и я узнавала ее по голосу и по зловещему молчанию на том конце провода. Были и другие вещи, о которых Найджел умалчивал, но которые я понимала даже слишком хорошо. Ревность, злоба, затаенная вражда, ненависть, смешанная с беспомощностью.

Он редко обсуждал со мной мать. Даже ее имя звучало редко. Прожив с Найджелом некоторое время, я поняла, что кое о чем лучше и не заикаться — например, о его детстве, об отце, о братьях, о его прошлом и особенно о Глории, поскольку она, как и другой ее сын, обладала редкой способностью пробуждать в Найджеле все самое худшее.

— А твой брат что, не может сам решить вопрос?

Найджел остановился уже у самой двери. «Интересно, — подумала я, — обернется ли он, уставится ли на меня своими темными глазами?» Он редко упоминал о брате, а когда это случалось, то говорил о нем только самое дурное. Извращенный маленький ублюдок — это, пожалуй, самая мягкая из тех характеристик, какие я слышала Найджелу, впрочем, всегда не хватало объективности, когда речь заходила о его семье.

— Мой брат? При чем здесь он? Он что, с тобой общался?

— Конечно же нет. С какой стати ему со мной общаться?

Найджел помолчал, но я чувствовала его взгляд у себя на макушке.

— Грэм Пикок умер, — наконец сообщил он, и голос его прозвучал до странности ровно. — Судя по всему, какой-то несчастный случай. Выпал ночью из своего инвалидного кресла. Его нашли только утром. Уже мертвым.

Я так и не подняла на него глаза. Не посмела. Все вдруг показалось мне словно опутанным волшебными чарами: странный вкус кофе у меня во рту, странный щебет птиц, странный стук сердца, даже знакомая столешница под моими пальцами со всеми ее шрамами и царапинами была странной на ощупь.

— Это письмо от твоего брата? — спросила я.

Мой вопрос Найджел проигнорировал. Но сказал:

— Здесь написано, что почти все имущество Пикока, а его оценивают примерно в три миллиона фунтов…

Тут он снова умолк.

— И что с его имуществом? — нетерпеливо поторопила я.

Отчего-то его странный, неизменно ровный голос тревожил меня куда сильнее, чем взрывы его гнева.

— Все свое имущество он оставил тебе, — закончил Найджел. — И дом, и предметы искусства, и коллекции…

— Мне? — удивилась я. — Но я даже не знакома с ним!

— Извращенный маленький ублюдок.

Мне не было нужды уточнять, кого он имеет в виду; это выражение всегда приберегалось для его братца. Я много раз слышала эту фразу и все же в тот момент почти поверила, что Найджел мог бы убить человека, мог бы забить его до смерти кулаками и ногами…

— Это, наверное, ошибка! — воскликнула я. — Я не была знакома с доктором Пикоком. Даже не представляю, как он выглядит. С какой стати ему оставлять мне свои деньги?

— Ну… может, из-за Эмили Уайт.

Голос у Найджела был совершенно бесцветным. И мне вдруг показалось, что у кофе вкус пыли, птицы совсем умолкли, а мое сердце превратилось в камень. Это имя все изменило, из-за него все вокруг притихло, и только внутри у меня что-то гудело, как провода высокого напряжения, это начиналось где-то внизу, в районе копчика, и поднималось все выше, точно вздымая волну смертоносного статического электричества, а вместе с ней — все минувшие двадцать лет моей жизни…

Конечно, мне следовало сразу все рассказать Найджелу. Но я так долго скрывала правду, надеясь, что он всегда будет со мной, надеясь, что теперь настали лучшие времена. Я никак не предполагала, что этот раз — последний…

— Эмили Уайт, — повторил Найджел.

— Никогда не слышала о ней, — ответила я.

16

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ ALBERTINE

Время: 03.15, среда, 6 февраля

Статус: ограниченный

Настроение: бессонное

Когда жизнь наносит один из самых страшных ударов — смерть отца или матери, разрыв отношений с близким другом, положительный тест на страшную болезнь или на нежелательную беременность, смертный приговор или последний шаг с крыши небоскреба, — в какой-то момент человека охватывает абсолютная беспечность, почти эйфория, и возникает ощущение, что наконец-то обрезана та нить, что привязывает всех нас к нашим надеждам. Человек по инерции отлетает в противоположном направлении и оказывается во власти полной, но мимолетной свободы.

Предпоследняя часть «Фантастической симфонии» — «Шествие на казнь» — отражает как раз такое настроение, когда приговоренный уже видит виселицу, однако тут-то минор и сменяется мажором, словно при появлении дружеского лица. Мне известно, каково это, мне знаком этот вираж, на котором вдруг ощущаешь себя совершенно свободным и тебе кажется, что самое плохое уже позади, а все остальное связано только с торжественностью момента.

Нет, самое плохое тогда еще не произошло. Но тучи уже сгущались. После получения того письма Найджелу оставалось жить меньше часа, и последнее, что он при жизни сказал мне, — это те несколько слогов, из которых состояло ее имя: Эмили Уайт — точно музыкальное жало, точно удар кинжалом, который нанес призрак Бетховена…

Доктор Пикок был мертв. Бывший управляющий школой Сент-Освальдс, эксцентричный гений, шарлатан, мечтатель, коллекционер, святой, фигляр. Безжалостный и в жизни, и в смерти. Отчего-то меня совсем не удивило, когда выяснилось, что он снова, причем с самыми добрыми намерениями, разорвал мою жизнь пополам.

Не то чтобы он мог повредить мне. Во всяком случае, специально. Эмили всегда любила его, большого, грузного человека с мягкой бородкой и странной, какой-то детской манерой вести себя. Он читал ей «Алису в Стране чудес» и ставил старые исцарапанные пластинки, заводя граммофон ручкой, а Эмили качалась на качелях в той самой комнате с камином и беседовала с доктором о музыке, о живописи, о поэзии и о различных звуках. Теперь этот старик наконец мертв, и спастись от него нет никакой возможности, как и от того, что мы сами когда-то привели в движение.

Точно не знаю, сколько Эмили было лет, когда она впервые отправилась в Дом с камином. Знаю только, что это случилось через некоторое время после того рождественского концерта, тут мои воспоминания обрываются; то есть я легко могу представить себе, что нахожусь там и вокруг звучит музыка, окутывая меня подобно нежнейшему волшебному бархату, но уже в следующий момент…

Я слышу разряды статического электричества и фоновый шум. Затем снова поток статического электричества, временами прерывающийся внезапным отчетливым звуком — какой-то фразой, каким-то аккордом, какой-то нотой. Я пытаюсь осмыслить это, но не могу, слишком многое скрыто в провале памяти. Конечно, имелись свидетели; при желании я могла бы получить от них массу вариантов происходившего в зале, и сложилось бы нечто вроде темы с вариациями или даже фуги. Но этим свидетелям я верю еще меньше, чем себе, — и, потом, я столько сил положила, чтобы все забыть! Почему сейчас я должна это вспоминать?

Когда я была ребенком и со мной случалось что-то плохое — ломалась игрушка, возникало ощущение, что никто не любит или еще какие-то маленькие, но пронзительные беды и печали детства, которые всегда вспоминаются сквозь дымку взрослого горя, — я неизменно искала утешения в саду. Там было дерево, под которым я любила сидеть; я хорошо помню его кору, похожую на слоновью шкуру, сочный, обволакивающий запах мертвых листьев и мха. Теперь же, чувствуя себя потерянной и несчастной, я иду в «Розовую зебру». В моем мире это самое безопасное место, убежище, где я скрываюсь от себя самой, святилище. Здесь словно все создано для удовлетворения моих личных потребностей.

В «Зебре» очень уютный зал, и каждый столик стоит у стены. И в меню всегда есть мои любимые блюда. Но лучше всего то, что там, в отличие от всех кафе в Деревне, нет никакой показухи, никакой претенциозности. Там я не должна казаться невидимкой, хотя это и таит в себе некоторые опасности, а все-таки очень приятно, что можно просто войти, и люди будут разговаривать с тобой, а не обсуждать тебя потихоньку. Здесь даже голоса звучат иначе — не так пронзительно, как у Морин Пайк, без противного претенциозного придыхания, как у Элеоноры Вайн, и не так нервозно, как у Адель Робертс; нет, голоса здесь звучат сочно, как настоящий джаз, в мелодиях которого распознаются кларнет, индийский ситар и стальные барабаны, а порой голоса сливаются в очаровательных ритмах калипсо или в непритязательных веселых народных песенках, поэтому даже когда просто сидишь и молчишь, кажется, что слушаешь хорошую музыку.

В ту субботу после ухода Найджела я направилась в «Зебру». Имя, которое он произнес, пробудило во мне тревогу, и я искала местечко, где можно все хорошенько обдумать. Причем местечко достаточно шумное. И достаточно безопасное. В такие моменты «Зебра» всегда служила мне надежным прибежищем; и там обычно полно людей. В тот день там было более людно, чем обычно, даже у дверей толпился народ; голоса посетителей волнами вздымались вокруг, точно крики животных в зоопарке перед кормежкой. И в этой джазовой какофонии явственно слышался ямайский акцент саксофониста. И грудной голос Толстухи. И — как организующее начало всего оркестра — голос Бетан с ее ирландскими песенками, веселый, откликающийся на все разом и разом всех объединяющий.

— Эй, как дела? Ты что-то поздно. Надо было прийти еще десять минут назад.

— Привет, дорогуша! Что тебе принести?

— Хочешь еще шоколадного печенья?

— Да выключи ты свой телефон, дай-ка я посмотрю на тебя.

«Слава тебе господи, что на свете есть такая Бетан», — подумала я. Бетан — вот мой камуфляж. Не думаю, что Найджел действительно понимал, зачем я хожу в «Зебру». Его раздражало, что я торчу там, он каждый раз недоумевал, отчего я так часто его обществу предпочитаю компанию абсолютно незнакомых людей. Но чтобы что-то понять в отношении Бетан, нужно разглядеть ее истинное лицо под всеми масками, за которыми она прячется, нужно постараться не замечать ее громкого голоса, ее шуток, тех прозвищ, которые она раздает направо и налево, и ее веселого ирландского цинизма; тогда, возможно, и сумеешь увидеть то сокровенное, что таится в глубинах ее души.

Ведь под этой внешней броскостью совершенно другой человек. Много страдавший и очень уязвимый. Тщетно пытающийся отыскать смысл в своем крайне печальном и совершенно бессмысленном существовании…

— А вот и ты, дорогуша. Попробуй-ка! Твой любимый горячий шоколад с кардамоном и со сливками.

Это действительно один из моих любимых напитков. Особенно когда его подают в высоком стакане с молоком, с кокосовой стружкой и с алтеем или без молока, но со щепоткой перца чили…

— Послушай-ка. Тот скользкий тип на днях снова заходил. Уселся на это самое место и заказал лимонный пирог-безе. А я издали смотрела, как он ест. Потом он подошел к стойке и заказал еще порцию. И, покончив с нею, подозвал меня и заказал еще одну. Ей-богу, дорогуша! Вот чесслово!.. За каких-то полчаса он умудрился слопать шесть здоровенных кусков! Наша Толстуха, как всегда, уселась прямо напротив него, и я видела, что глаза у нее от удивления вот-вот на лоб выскочат. Как и у меня, впрочем.

Маленькими глотками я пила шоколад; он казался мне совершенно безвкусным, но был горячим, что уже меня успокаивало. Я поддерживала эту, в общем-то, совершенно бессмысленную беседу, почти не обращая внимания на слова Бетан, окруженная глухим шумом голосов, напоминающим морские волны, набегающие на берег, и как бы спрятавшись за стеной этого шума.

— Эй, детка, отлично выглядишь…

— Бетан, два эспрессо, пожалуйста…

— …целых шесть кусков! Нет, ты только представь себе! Я уж подумала: а что, если он скрывается от полиции, пристрелил свою любовницу и собирается спрыгнуть с мыса Бичи-Хед, пока копы до него не добрались? Потому что целых шесть кусков пирога — господи боже! Да такому человеку явно нечего терять…

— …и я сказал ей, что этого мне не нужно…

— Я сейчас, детка, подожди минутку.

Иногда в шумном помещении вдруг отчетливо слышишь один-единственный голос или даже одно-единственное слово; этот звук резко выделяется в сплошной массе звуков, отлетая от них, точно от стены, и кажется фальшивой нотой, которую неудачно взял скрипач в оркестре.

— «Эрл грей», пожалуйста. Без лимона и без молока.

Его голос я различаю безошибочно. Негромкий, чуть в нос, с несколько излишним нажимом на придыхательные согласные; произношение у него очень четкое, как у театрального актера или у человека, который прежде сильно заикался и боролся с этим. И снова я слышу музыку — начальные аккорды симфонии Берлиоза, которые всегда сопутствуют моим пугающим мыслям. Почему именно Берлиоз, я не знаю, но звуки этой симфонии накрепко связаны с самым потаенным моим страхом, именно они звучат для меня как мелодия конца света.

Я старалась говорить ровно и негромко. Нет никакой необходимости беспокоить остальных посетителей.

— Вот теперь тебе это действительно удалось, — начала я.

— Понятия не имею, о чем ты.

— О твоем письме.

— Каком письме?

— Не вешай мне лапшу на уши! — возмутилась я. — Сегодня Найджел получил какое-то письмо. Судя по его настроению перед уходом и по тому, что мне лично известен только один человек, который способен до такой степени его завести…

— Приятно, что ты так думаешь, — заявил он с улыбкой в голосе.

— И много ты рассказал ему?

— Не очень. Но ты ведь знаешь моего братца. Он весьма импульсивен. И часто понимает все совсем не так. — Он помолчал, потом продолжил, и снова в его голосе послышалась улыбка: — Возможно, он был потрясен завещанием доктора Пикока. А может, просто хотел, чтобы наша мать не сомневалась: для него это тоже полный сюрприз. — Сделав несколько неторопливых глотков своего драгоценного чая без молока и без лимона, он заметил: — А мне казалось, ты должна быть довольна. Это по-прежнему чудесный особняк. Хотя и несколько запущенный. Тем не менее привести его в порядок ничего не стоит. И он битком набит всевозможными предметами искусства. Разнообразными коллекциями. В общем, три миллиона фунтов — это по самым скромным подсчетам. Я бы оценил почти в четыре…

— Мне нет никакого дела до этого особняка, — рассердилась я. — Пусть его отдадут кому-нибудь другому.

— А никого другого и нет, — пожал он плечами.

Да нет, есть! Есть Найджел. Найджел, который доверял мне…

Как хрупки все те вещи, что мы создаем. Как трагически эфемерны. А этот особняк, наоборот, прочен как скала, прочна его черепица, его балки и скрепляющий стены цементный раствор. Разве можем мы, люди, соревноваться с камнем? Разве способен устоять наш маленький союз?

— Должен признаться, — мягко промолвил он, — что надеялся получить от тебя хоть какую-то благодарность. В конце концов, собственность доктора Пикока тянет на кругленькую сумму, более чем достаточную, чтобы навсегда уехать из этих мест и купить себе вполне пристойное жилье.

— Меня моя жизнь и так вполне устраивает, — отрезала я.

— Правда? А я, наверное, готов даже на убийство, лишь бы отсюда выбраться.

Я молча крутила в руках пустую чашку из-под шоколада. Потом наконец спросила:

— И все-таки, как на самом деле умер доктор Пикок? И сколько он оставил тебе?

Голубоглазый помолчал и ответил:

— Зачем же так зло?

— А мне все равно, — прошипела я. — Ведь все кончено. Все мертвы…

— Не все.

«Да, — мысленно согласилась я, — пожалуй, действительно, еще не все».

— Значит, ты все-таки помнишь?

И снова в его голосе послышалась улыбка.

— Помню, но очень мало. Тебе же известно, сколько мне тогда было лет.

«Достаточно, чтобы помнить все», — наверняка подумал он. По его мнению, я должна помнить многое. А для меня эти воспоминания существуют лишь в виде разрозненных фрагментов, связанных с Эмили, в лучшем случае весьма противоречивых, а то и откровенно невозможных. Впрочем, я знаю то, что и все остальные: она была знаменитой, уникальной; университетские профессора писали о ней диссертации, называя это «феноменом Эмили Уайт».

«Память, — пишет доктор Пикок в своей работе „Человек просвещенный“, — это в лучшем случае весьма несовершенный и в высшей степени идиосинкразический процесс. Мы обычно воспринимаем мозг как механизм, работающий на полную мощность и обладающий гигабитами информации — звуковой, визуальной и тактильной, — которую в любой момент можно легко вызвать. На самом деле это далеко не так. Конечно, теоретически я способен вспомнить, что ел на завтрак в то или иное конкретное утро моей жизни, или, допустим, прочесть наизусть сонет Шекспира, который выучил еще в детстве. Однако куда более вероятно, что если не прибегать к лекарственному воздействию или глубокому гипнозу — причем оба метода весьма сомнительны, особенно при учете уровня внушаемости данного субъекта, — то эти весьма конкретные воспоминания окажутся для меня недоступны и в конце концов окончательно деградируют, подобно оставленному под дождем электроприбору, в котором от сырости началось короткое замыкание. В итоге вся система перестанет функционировать нормально, переродившись в альтернативную или резервную память, дополненную сенсорными ощущениями и внутренней логикой, которая может быть основана на совершенно ином опыте и наборе физиологических стимулов, зато обеспечивает мозгу компенсаторный буфер, защищающий его от любого нарушения логической цепи или от очевидных неполадок в функционировании».

Милый доктор Пикок! Он всегда изъяснялся так витиевато. Если очень постараться, я смогу даже услышать его голос — такой приятный, плюшевый, чуточку комичный, точно партия фагота в симфонической сказке Прокофьева «Петя и волк». Его дом находится почти в центре города, это один из больших старых особняков, окруженный садом; там высокие потолки, потертые паркетные полы и широкие эркеры, повсюду торчат колючие листья аспидистры, а комнаты пропитаны чудесным запахом старой кожи и сигар. В гостиной, помнится, был камин, огромный, с резной каминной полкой и часами, которые громко тикали; по вечерам доктор непременно разжигал огонь и, время от времени подбрасывая в камин дрова и сосновые шишки, рассказывал свои бесконечные истории любому, кто забредет к нему в гости.

Там, в Доме с камином, вечно кто-нибудь был. Во-первых, студенты и коллеги, затем почитатели, хватало и всяких случайных личностей, бродяг и попрошаек, заглянувших только ради того, чтобы перекусить и выпить чашку чая. Здесь, впрочем, были рады любому, если он пристойно себя вел; насколько я знаю, никто никогда не злоупотреблял доброжелательностью доктора Пикока и не доставлял ему никаких неприятностей.

Это был дом, где для каждого всегда находилось что-нибудь особенное. Всегда под рукой была бутылочка вина, и чайник кипел на перекладине над очагом, и какое-нибудь немудрящее угощение ставилось на стол — хлеб, суп, пухлые пирожки со сливами, пропитанные бренди, огромная миска с печеньем. В доме было несколько кошек, пес по кличке Пэтч[25] и кролик, который спал в корзинке под окном гостиной.

В Доме с камином время словно останавливалось. Там не было ни телевизора, ни радио, ни газет, ни журналов. Зато в каждой комнате имелись граммофоны, напоминающие огромные раскрытые цветки лилии с бронзовыми пестиками, и шкафы со старыми пластинками, как маленькими, так и величиной с огромное столовое блюдо; эти шкафы казались мне битком набитыми старинными голосами и сонными, дрожащими, уксусными звуками струнных инструментов. На шатких столиках стояли мраморные и бронзовые статуэтки, лежали блестящие бусы из гагата, пудреницы, наполовину заполненные легкой прозрачной пудрой. Повсюду были книги с пожелтевшими, как осенние листья, страницами, старинные глобусы и коллекции всяких безделиц: табакерок, миниатюр, чайных чашек с блюдцами, заводных кукол. Здесь часто бывала Эмили Уайт, и думать о том, что теперь я могу присоединиться к ней, стать вечным ребенком в доме забытых вещей, стать свободной и делать то, что нравится мне самой…

Не имея возможности этот дом покинуть…

Я надеялась, что мне удалось сбежать. И создать новую жизнь — с Найджелом. Но теперь понимаю: это было только иллюзией, фокусом, созданным с помощью дыма и зеркал. Эмили Уайт так и не ушла оттуда. Как не ушел оттуда и Бенджамин Уинтер. Разве могла я надеяться, что мне уготована иная судьба? Да и сознавала ли я, от чего пытаюсь спастись?

Эмили Уайт?

Никогда не слышала о ней.

Бедный Найджел. Бедный Бен. А ведь это больно, верно, Голубоглазый? Когда тебя затмевает более яркая звезда, когда на тебя не обращают внимания, когда ты вечно остаешься в тени, не имея даже собственного имени? Ну что ж, теперь ты знаешь, что я чувствовала. Что я всегда чувствовала. И что я чувствую до сих пор…

— Это все в прошлом, — отмахнулась я. — Я уже почти ничего не помню.

Он налил себе еще своего драгоценного «Эрл грей».

— Ничего, вскоре все вернется.

— А если я не хочу, чтобы возвращалось?

— Вряд ли у тебя есть выбор.

Возможно, насчет этого он прав. Ничто никогда не кончается. Даже после стольких лет я еще живу в тени Эмили. Вот тебе и признание, Голубоглазый. Я уверена, что ты уловил в этом иронию. Однако, если зрить в корень, наши отношения даже ближе, чем дружба. Возможно, потому, что разделяющий нас экран так похож на экран в церковной исповедальне.

Пожалуй, именно это и привело меня на badguysrock. Там самое место для таких, как я; там можно исповедаться, коли есть нужда, а можно и плести всевозможные истории, которые могли бы быть правдой, но на самом деле правдой не являются. Что же касается самого Голубоглазого — он, пожалуй, весьма меня привлекает. Мы так хорошо подходим друг другу; наши жизни, сложенные вместе, точно листки папиросной бумаги в альбоме со старыми фотографиями, имеют столько общих точек соприкосновения, что мы вполне могли бы быть даже любовниками. А те фантазии, которые он размещает в своем блоге, куда более правдивы, чем вымысел, на котором я построила свою жизнь…

Тут зазвонил его мобильный телефон. Теперь мне кажется, что это как раз и были первые соболезнования, присланные его друзьями, или даже первые сообщения о том, что его брат погиб.

— Извини. Мне надо идти, — сказал он. — У матери уже ланч на столе. Ты все же постарайся подумать о моих словах. Ты же знаешь: от прошлого убежать невозможно.

Когда он ушел, я и впрямь стала размышлять над нашей беседой и пришла к выводу, что, пожалуй, он прав. Наверное, даже Найджел понял бы это. Столько лет я мрачно взирала на мир сквозь стекло, так, может, пора повернуться к себе самой, посмотреть на себя в зеркало, принять собственное прошлое и вспомнить…

Но единственное, что я действительно четко помню сейчас — это невероятное скопление в воздухе разрядов статического электричества и первые такты той части симфонии Берлиоза, которая называется «Мечтания — страсти»; ее звуки сгущаются над моей головой, точно грозовые облака.

Часть третья

Белая

1

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ ALBERTINE

Размещено в сообществе: badguysrock@webjournal.com

Время: 21.39, четверг, 7 февраля

Статус: ограниченный

Настроение: напряженное

Ее первое воспоминание связано с куском гончарной глины. Сначала мягкой, как масло, потом высыхающей и превращающейся в грубый панцирь у нее на пальцах и на локтях. Эта глина пахла, как река у нее за домом, как политые дождем тротуары, как подвал, куда она ни в коем случае не должна была ходить и где ее мать хранила картошку на зиму, сложив ее в такие маленькие ящички-гробики, в которых картошка, пытаясь увидеть свет, прорастала — выпускала длинные бледные почки, глазки.

«Это голубая глина, — сообщила мать, сжимая комок между пальцами, словно между лучами морской звезды. — Слепи из нее что-нибудь, Эмили. Сделай какую-нибудь фигурку».

Глина такая нежная, когда ее касаешься, напоминает чью-то скользкую шкурку. А если сунуть ее в рот или лизнуть, то на вкус она как стенки ванны: теплая, мылистая и чуточку кисловатая. «Сделай фигурку», — попросила мать, и ловкие пальцы малышки начали обследовать комок скользкой синей глины: гладить его и ласкать, как мокрого щенка, словно отыскивая — и находя — внутри его некую форму.

Нет, все это полная ерунда. Не помнит она этого комка голубой глины. Если честно, о тех ранних годах у нее не осталось воспоминаний, которым она могла бы доверять. Она училась за счет подражания и может легко воспроизвести каждое слово. И точно знает: да, комок глины был, потом он несколько лет стоял у них в студии, плотный, тяжелый, точно окаменевшая голова ископаемого животного.

Впоследствии его продали в какую-то галерею; там его выставили на красивой подставке, заковав в бронзу. Пожалуй, цену за него назначили слишком высокую, но на такую вещь всегда найдется покупатель. Вещи, связанные с убийством, петля повешенного, кусочек кости, атрибуты славы — подобные штучки повсеместно продаются коллекционерам.

Она-то надеялась, что о ней останется иная память, получше. «А впрочем, — думает она, — сойдет и это». За неимением других воспоминаний она возьмет этот комок глины, закованный в бронзу, и эту надпись, высеченную на бронзовой табличке почти тридцать лет назад: «Первые впечатления».

Эмили Уайт, 3 года.

КОММЕНТАРИИ В ИНТЕРНЕТЕ

blueeyedboy: Альбертина, у меня нет слов. Ты даже не представляешь, как много это для меня значит! Будет ли продолжение? Пожалуйста!

Albertine: Может, и будет. Раз тебе это так нужно…

2

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ ALBERTINE

Размещено в сообществе: badguysrock@webjournal.com

Время: 22.45, четверг, 7 февраля

Статус: публичный

Настроение: решительное

Ее мать была художницей. Цвета и краски составляли всю ее жизнь. В мастерской матери Эмили Уайт начала ползать по полу; раньше, чем говорить, она научилась различать запахи акварели и мелков, металлический запах акриловых красок и дымную вонь масляных. Одежда ее матери насквозь пропахла скипидаром. Первым словом девочки была «бумага», а ее первыми игрушками стали свитки старинного пергамента, хранившиеся у матери под рабочим столом; ей очень нравилось, как хрустит этот пергамент, нравился его запах, похожий на запах пыли и старости.

Мать творила, и Эмили училась по звуку различать, как продвигается ее работа; вот жирно шуршит кисть, нанося основу, вот скрипит металлическое перо, вот мягко шипят пастели и губки, а вот лязгнули ножницы, зацарапал по плотной бумаге карандаш…

Все это были звуки ее матери, порой сопровождаемые негромкими раздраженными восклицаниями и шелестом шагов, но гораздо чаще — быстрыми комментариями насчет того или иного цвета или оттенка. Когда Эмили исполнился год, она еще толком не могла ходить, но уже называла все цвета в материной коробке с красками. Их названия звучали у нее в голове, как веселый припев: пурпур, умбра, охра. Золото, роза, марена. Алый, фиолетовый…

Фиолетовый был ее любимым; тюбик с этой краской был почти пуст, и даже снизу его подкрутили, выдавливая остатки. А вот тюбик с белой краской был полон, но только потому, что был новым. Черная краска пересохла, ею редко пользовались, и тюбик с нею мать засунула на дно коробки вместе со старыми, вылезшими кисточками и лоскутами для вытирания рук.

— Пат, она просто медленно развивается. То же самое было, например, с Эйнштейном.

«Это наверняка выдуманное воспоминание», — решает она, как и многие другие воспоминания о ее первых месяцах жизни — о голосе матери где-то высоко над нею, об осторожных возражениях отца.

— Но, дорогая, доктор…

— К черту твоего доктора! Да она любой цвет в моей коробке назвать может!

— Она просто повторяет эти названия вслед за тобой.

— Нет! Ничего она не повторяет!

Знакомая высокая нота дрожит в мамином голосе, кислая как уксус; ее запах застревает в носу, а глаза заставляет слезиться. Эмили не знает, как называется эта нота — пока еще не знает, но впоследствии выяснит, что это фа-диез, — зато может отыскать нужную клавишу на отцовском пианино. Но это секрет даже от мамы, как и те драгоценные часы, что она проводит вместе с отцом возле старого «Бехштейна». У папы во рту неизменная трубка; Эмили сидит у него на коленях и осторожно касается ручонками клавиш, когда он играет «Лунную сонату» или «К Элизе», а мама уверена, что ее дочка давно уже спит.

— Кэтрин, прошу тебя…

— Она отлично все видит!

Запах скипидара усиливается. Это запах страданий ее матери, ее ужасного разочарования. Она хватает дочку на руки — личико девочки оказывается прижатым к материному рабочему комбинезону, — резко поворачивается, и ножка Эмили случайно проезжает по рабочему столу, задевая мольберт. Тюбики и баночки с краской, кисти и все прочее — та-та-та! — со стуком разлетаются по паркетному полу.

— Кэтрин, послушай… — Голос отца звучит негромко, почти умоляюще. И от него, как всегда, слегка пахнет табаком «Клан», хотя считается, что в доме он никогда не курит. — Кэтрин, прошу тебя…

Нет, она не желает его слушать. Она еще крепче прижимает к себе дочку и обращается к ней:

— Ты же хорошо видишь, правда, Эмили, дорогая моя? Ведь правда?

А вот это уже наверняка ложное воспоминание. Эмили тогда вряд ли было больше года, и она не могла ни понять, ни запомнить слова и интонации столь отчетливо. И все же она вроде бы вспоминает и свои слезы, вызванные растерянностью, и нервные выкрики матери, и приглушенные возражения отца, и запах мастерской, и то, как у нее склеились пальчики, когда она перепачкала их краской с комбинезона матери. И особенно отчетливо — постоянное, пронзительное дрожание ноты фа-диез в материном голосе, ноты ее поруганных ожиданий, напоминающей надрывное звучание слишком туго натянутой струны.

Папа же все понял почти с самого начала. Но он был человеком слишком мягким, склонным к рефлексии — полная противоположность взрывному материнскому темпераменту. Еще совсем маленькой Эмили смутно почувствовала: мать считает, что отец почему-то ее недостоин. Возможно, когда-то он сильно ее разочаровал. Возможно, она не простила ему отсутствия честолюбия или того, что он целых пятнадцать лет не мог подарить ей ребенка, о котором она страстно мечтала. Он был преподавателем музыки в школе Сент-Освальдс и играл на нескольких музыкальных инструментах, но мать согласилась терпеть в доме только фортепиано; все остальные отцовские инструменты были проданы один за другим, чтобы оплатить для дочери бесконечные визиты к врачам и дорогие лекарства.

Хотя, по словам отца, для него это особой жертвой не являлось. В конце концов, он ведь имел доступ к инструментам, хранившимся в школьных кладовых. И потом, это даже справедливо, говорил он, ведь мама так часто страдала от головных болей, а Эмили была ребенком беспокойным и моментально просыпалась при малейшем шуме. В результате отец перетащил все свои пластинки и записи в школу, где всегда мог послушать их во время обеденного перерыва или большой перемены, кроме того, именно в школе он проводил большую часть своего времени.

«Ты должна понять, каково ей было».

Это слова отца; вечно он старался извинить мать, вечно вставал на ее защиту, точно усталый старый рыцарь, привыкший служить безумной королеве, уже утратившей трон и королевство. Эмили потребовалось немало времени, чтобы узнать причину отцовского раболепия. Оказывается, однажды он согрешил: сошелся с ничего не значившей для него женщиной и подарил ей ребенка. И теперь пребывал в неоплатном долгу перед Кэтрин. А это означало, что до конца жизни ему придется играть в семье вторую роль, никогда ни на что не жаловаться, никогда не протестовать и никогда даже не надеяться на нечто большее, чем служение ей, Кэтрин, но удовлетворять все ее запросы, искупая то, что искупить совершенно невозможно…

«Детка, ты должна понять».

Они жили на его зарплату; мать считала своим естественным правом претворять в жизнь собственные творческие амбиции, тогда как отец работал за двоих и содержал семью. Впрочем, время от времени какой-нибудь маленькой галерее удавалось продать один из материнских коллажей. И это лишь подстегивало ее честолюбие. Она уверяла всех, что просто опередила свое время. Что в скором будущем она непременно прославится. Что бы ни оказало столь сильного влияния на формирование ее характера, но яростной решимости ей, безусловно, было не занимать; например, она со всей страстностью стремилась родить ребенка, и это жгучее желание не угасало в ней много лет, хотя даже куда более скромные ожидания отца почти сошли на нет.

Наконец появилась Эмили. «Ах, какие мы строили планы! — это точно слова отца, хотя и весьма сомнительно, что ему позволялось строить планы насчет маленькой Эмили. — Какие надежды возлагали на тебя, детка!» На семь с половиной месяцев мать Эмили стала почти ручной, домашней; она вязала пинетки в пастельных тонах и слушала старинную веселую музыку, чтобы легче прошли роды. Рожать она хотела самостоятельно, но в последний момент потребовала маску с газом, так что именно отец первым пересчитывал крохотные пальчики на ручках и ножках новорожденной дочки, затаив дыхание от поразительного, какого-то щекотного ощущения в кончиках пальцев, которыми касался этой совершенно безволосой обезьянки с прищуренными глазками и крошечными стиснутыми кулачками.

— Дорогая, она безукоризненна.

— О боже мой…

Но родилась она почти на два месяца раньше срока. Ей дали слишком много кислорода, что вызвало отслоение сетчатки. Хотя сразу никто ничего не заподозрил — тогда считалось вполне достаточным, если с руками-ногами у ребеночка все в порядке. А когда несколько позже слепота Эмили стала почти очевидной, Кэтрин продолжала упорно это отрицать.

«Эмили — ребенок особенный, — утверждала она. — Просто для проявления ее талантов требуется время». Подруга матери, Фезер Данн, астролог-любитель, давно уже предсказала девочке блестящее будущее и заявила, будто у Эмили существует мистическая связь с Сатурном и Луной, подтверждающая ее исключительность. Когда же педиатр окончательно потерял терпение, мать Эмили просто сменила врача, и тот порекомендовал травы, массаж и цветотерапию. Три месяца Кэтрин прожила, окутанная ароматом душистых снадобий и свеч, она напрочь утратила интерес к своим холстам и ни разу даже волосы толком не расчесала.

Патрик Уайт тревожился, подозревая у жены послеродовую депрессию. Но Кэтрин все отрицала, продолжая кидаться из одной крайности в другую; то она, как волчица, защищала ребенка, даже отцу не позволяя подходить близко к девочке, то сидела совершенно безучастная, не отвечая на вопросы и не обращая внимания на живой сверток, лежавший рядом и неумолчно скуливший.

Порой бывало и хуже, так что отцу приходилось обращаться за помощью к соседям. Например, Кэтрин вдруг заявляла, что в больнице совершили чудовищную ошибку, перепутав детей, и ее чудесного, идеального ребенка отдали кому-то, подменив этим ущербным.

«Ты только посмотри на нее, Патрик, — обращалась она к мужу. — Она ведь и на ребенка-то не похожа. Она просто ужасна. Ужасна!»

Мать рассказала Эмили об этом, когда той исполнилось пять лет. «Между нами не может быть никаких секретов, потому что мы с тобой неразрывное целое. И потом, любовь — это ведь безумие, верно, дорогая? Некая одержимость, верно?»

Да, это был ее голос, голос Кэтрин Уайт. «Она все чувствует сильнее, чем мы», — это уже говорил отец, словно извиняясь, что сам чувствует далеко не так сильно. Но именно благодаря отцу жизнь в их семье продолжалась даже во время нервных срывов Кэтрин; отец оплачивал бесконечные медицинские счета, готовил еду, наводил в доме порядок, переодевал и кормил Эмили, каждый день нежно провожал Кэтрин в заброшенную мастерскую, показывал ей кисти и краски, а заодно и обращал ее взгляд на ребенка, ползавшего среди свернутых в трубку бумаг и хрустящих стружек.

Однажды Кэтрин взяла кисточку для рисования, некоторое время ее рассматривала, потом снова положила на место; и все же это был первый проблеск интереса к прежнему увлечению, проявившийся за несколько месяцев. Патрик воспринял это как признак улучшения. Так и оказалось; когда Эмили исполнилось два, творческий энтузиазм матери полностью возродился, и хотя теперь ее страстные помыслы были направлены исключительно на ребенка, они была не менее горячи, чем прежде.

Все началось с той головы из синей глины. Однако глина, хоть и была весьма интересной, надолго внимание Эмили не задержала. Малышку влекло все новое, ей хотелось трогать, чувствовать разные запахи, ощущать поверхность предметов кончиками пальцев. Мастерская стала тесна ей, и она научилась, держась за стенку, выбираться в другие комнаты, находить солнечное пятно где-нибудь под окном, устраиваться в нем и, включив магнитофон, слушать всякие сказки и истории, она научилась также открывать крышку пианино и одним пальчиком осторожно нажимать на клавиши. А еще Эмили обожала играть с жестяной банкой, в которой мать хранила запасные пуговицы; она засовывала руку глубоко внутрь, гремела пуговицами, потом осторожно вываливала их на пол и начинала подбирать одинаковые — по размеру, по форме и по текстуре.

Таким образом, во всех отношениях, кроме одного, Эмили была самым обычным ребенком. Она любила слушать сказки, которые специально записывал для нее отец, любила гулять в парке, любила своих родителей и своих кукол. Иногда, хотя и довольно редко, у нее бывали вспышки яростного гнева, впрочем совершенно нормальные для маленького ребенка. Она страшно радовалась, когда они ездили в гости на ферму в Пог-Хилл, и, как и большинство детей, мечтала о щенке.

К тому времени, как Эмили научилась ходить, мать уже почти смирилась с ее слепотой. Специалисты стоили дорого, а их заключения являли собой неизбежные вариации на одну и ту же тему. Изменения в сетчатке были необратимы; девочка реагировала только на очень яркий, направленный прямо в глаза световой луч, да и то довольно слабо. Форму предметов она не различала совсем, как и их цвета, и едва способна была уловить движение.

Но Кэтрин Уайт сдаваться не желала. Она с невероятной энергией, с какой прежде предавалась занятиям живописью, стала учить Эмили. Сначала была лепка — чтобы развить чувство пространства и творческое начало. Потом счет на больших деревянных счетах со щелкающими костяшками. Далее буквы с помощью азбуки Брайля и машинки для выдавливания надписей на бумаге. Затем, по совету Фезер, цветотерапия, предназначенная, по ее словам, «для стимуляции с помощью воображения тех отделов головного мозга, которые отвечают за зрение».

«Если это получается у мальчика Глории, то почему не должно получаться у нашей Эмили?»

Этот довод Кэтрин использовала всякий раз, когда Патрик пытался протестовать. И было совершенно неважно, что у мальчика Глории иной случай; куда важней для Кэтрин Уайт было то, что Бен — или мальчик Икс, как с типично научной претенциозностью именовал его доктор Пикок, — оказался экстрасенсом. Ну а если подобные способности обнаружились у сына уборщицы, то почему бы им не обнаружиться у ее, Кэтрин, маленькой дочки?

Малышка Эмили, конечно, понятия не имела, в чем предмет родительских споров. Но ей очень хотелось доставить родителям радость; она с удовольствием училась, а из этого естественным образом следовало и все остальное.

Цветовая терапия до определенной степени оказалась действенной. Хотя слова сами по себе имели для Эмили не больше значения, чем названия красок из коробки. Зеленый навевал воспоминания о летних лужайках и скошенной траве. Красный был запахом Ночи костров, он приносил с собой звуки потрескивающих дров и жар пылающего огня. Синий — это вода, ледяная и безмолвная.

— В твоем имени тоже есть название цвета, — сообщила ей Фезер, у которой были длинные колючие волосы и от которой пахло пачулями и сигаретным дымом. — Эмили Уайт, правда ведь, очень мило?

Уайт. Белый. Белоснежный. И такой холодный, что обжигает кончики пальцев, жжет холодом, обмораживает.

— Эмили, разве тебе не нравится этот красивый снежок?

«Нет, не нравится», — думала Эмили. Мех красивый. Шелк красивый. Пуговицы в жестяной банке тоже красивые, и рис или чечевица, которые с шелестом сыплются сквозь пальцы. А вот в снеге ничего красивого нет, он делает больно пальчикам, и ходить по нему скользко. И потом, белый — вообще никакой не цвет. Белый — это безобразное рычание, которое доносится из радиоприемника, когда ищешь какую-нибудь станцию и не находишь, а звук то и дело прерывается, и ничего не слышно, кроме жуткого шума. Шума белого цвета. Ведь есть же выражение «белый шум». Белый шум. Белый снег. Белоснежка, наполовину мертвая красавица, которая то ли спит, то ли просто лежит как труп под хрустальным колпаком.

Когда ей исполнилось четыре года, отец предложил отдать ее в школу. Например, в Кирби-Эдж, где есть всякие специальные приспособления для слабовидящих детей. Но Кэтрин даже обсуждать это отказалась и заявила, что с помощью Фезер сама будет учить девочку, раз эти занятия и так уже дали чудесные результаты. Кэтрин всегда знала: Эмили — исключительный ребенок, и нечего зря разбазаривать ее таланты в школе для слепых, где ее могут научить разве что плести коврики для прихожей и жалеть себя; да и в обычной школе ее девочке совершенно не место — там она всегда будет чувствовать себя второсортной. Нет, пусть Эмили учится дома, чтобы, когда вскоре она обретет способность видеть — а Кэтрин нисколько не сомневалась, что в один прекрасный день это произойдет, — она была готова встретиться лицом к лицу со всем тем, что вздумает преподнести ей окружающий мир.

Патрик, как мог, энергично протестовал, но его мнение почти ничего не значило. Фезер и Кэтрин вообще вряд ли его слышали. Фезер верила в прошлую жизнь и карму и не сомневалась: если правильно стимулировать некоторые участки мозга, то к Эмили вернется прежняя «визуальная память». А Кэтрин верила…

Ну, вам уже известно, во что верила Кэтрин. Она могла бы жить с безобразным ребенком, с уродом, даже с калекой. Но со слепым? С ребенком, который совершенно не воспринимает цвет?..

Цвет, цвет, цвет. Зеленый, розовый, золотой, оранжевый, пурпурный, алый, синий. У одного только синего тысяча оттенков, от небесно-голубого до темно-темно-синего цвета полуночного неба: лазурный, сапфировый, кобальтовый, индиго, и цвет моря, и сероватый цвет пороха, и электрик, и цвет незабудки, и бирюзовый, и аквамарин, и саксонский фарфор… Девочка понимала обозначения цветов. Улавливала их смысл и звучание, научилась повторять ноты и аккорды этой пестрой гаммы. Однако природа цветов ей по-прежнему была недоступна. Эмили была подобна лишенному слуха человеку, который научился играть на пианино, понимая: то, что он слышит, не имеет с музыкой ничего общего. Зато она умела притворяться. О да, это она умела!

— Посмотри, какие нарциссы, Эмили.

— Да, очень красивые. Такие золотистые, как солнышко.

На самом деле на ощупь они казались ей безобразными: холодными и какими-то мясистыми, словно ломти ветчины. Эмили куда больше нравились толстые шелковистые листья подорожника или лаванда с похожими на шишки гроздьями цветов и усыпляющим запахом.

— Может, нам с тобой нарисовать эти нарциссы? Хочешь, дорогая, Кэти поможет тебе?

Мольберт для нее установили в мастерской. Слева находилась большая коробка с красками, названия которых были написаны с помощью шрифта Брайля. А справа стояли три плошки с водой и лежали кисточки — на выбор. Эмили больше всего нравились соболиные кисточки. Они были самыми лучшими и такими мягкими, как кончик кошачьего хвоста. Ей нравилось водить кисточкой у себя под нижней губой — это было такое чувствительное местечко, что она ощущала в кисточке каждый волосок, каждую ворсинку на бархатной ленточке, прикрепленной к концу кисти. Бумагу — плотную блестящую бумагу для рисования с ее чистым запахом свежего постельного белья — прикрепляли к мольберту специальными зажимами и разделяли на квадраты, как шахматную доску, с помощью проволочек, натянутых вдоль и поперек листа. Таким образом Эмили могла с точностью определить, в каком квадратике сейчас рисует, и не перепутать небо с листвой.

— А теперь деревья, Эмили. Хорошо. Очень хорошо.

Мама подводит ее к деревьям. «Они высокие, — думает Эмили. — Выше, чем папа». Кэтрин позволяет ей трогать их, прикасаться лицом к их грубым, шершавым стволам, и кажется, словно обнимаешь какого-то огромного бородача. У каждого из них свой запах и какой-то намек на движение — оно одновременно и где-то далеко, и совсем близко, но всегда ощутимо.

— Ветер дует, — предполагает Эмили, стараясь изо всех сил. — Деревья шевелятся на ветру.

— Хорошо, милая! Очень хорошо!

Мазок, еще мазок. Теперь белый на бесцветную для нее бумагу, которая уже стала зеленой. Эмили знает это, потому что Кэтрин радостно обнимает ее. И девочка чувствует, что мама вся дрожит, и в ее голосе звучит не та резкая нота фа-диез, а нечто куда менее пронзительное и слезливое. И душа Эмили словно распухает от гордости и счастья, потому что она очень любит свою маму, любит даже запах скипидара, ведь это запах ее матери, и уроки рисования она тоже любит, потому что в результате мама гордится ее успехами. Хотя после уроков Эмили снова прокрадывается в мастерскую и тщетно пытается понять: что же делает маму такой счастливой? Ведь сама Эмили ощущает на бумаге только мельчайшие шероховатости и морщинки, как на руках после мытья. А больше ничего — даже если прикоснуться к бумаге нижней губой. Она старается гнать от себя разочарование. Наверное, там все-таки что-то есть, что-то должно быть, раз так говорит ее мама.

КОММЕНТАРИИ В ИНТЕРНЕТЕ

blueeyedboy: Это прекрасно, Альбертина.

Albertine: Рада, что тебе понравилось, Голубоглазый…

3

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ BLUEEYEDBOY

Размещено в сообществе: badguysrock@webjournal.com

Время: 04.16, пятница, 8 февраля

Статус: публичный

Настроение: творческое

Музыка: Moody Blues, Story in Your Eyes

Бедная Эмили. Бедная миссис Уайт. Такие близкие люди и все же так далеки друг от друга. Для Голубоглазого все началось с неудачной попытки выяснить, уж не мистер ли Уайт его настоящий отец, а превратилось в нечто куда более сложное: теперь он как одержимый преследовал всех членов семейства Уайт — и миссис Уайт, и ее мужа, и особенно Эмили, ведь она могла бы быть его маленькой сестренкой, если бы жизнь повернулась иначе.

И в течение всего лета, одиннадцатого лета его жизни, Голубоглазый украдкой следил за ними и тщательно записывал в дневник, когда они пришли домой и когда ушли, как были одеты, чем каждый из них любит заниматься, чего больше всего боится. В общем, все, что касалось их внутренней жизни, он бережно заносил в свою Синюю книгу с матерчатым переплетом.

Он ходил за ними и в парк со скульптурами, где так нравилось играть маленькой Эмили, и на так называемую открытую ферму любоваться поросятами и ягнятами, и в гончарную мастерскую-кафе в центре города, где, заказав чашку чая, можно взять комок глины, самому что-то вылепить, обжечь изделие в печи, раскрасить, унести домой и с гордостью поставить на каминную полку или на письменный стол.

В ту «субботу синей глины» Голубоглазый высмотрел миссис Уайт с дочкой, когда они медленно спускались с холма в Молбри. Четырехлетняя Эмили была в красном пальтишке, которое делало ее похожей на елочный шарик, несколько неуместный летом. Она чуть подпрыгивала на ходу, и ее маленькая темная головка тоже подпрыгивала. Миссис Уайт была в элегантных сапожках и красивом голубом платье с набивным рисунком, длинные светлые волосы свободно падали на спину. Голубоглазый упорно тащился за ними, стараясь держаться поближе к зеленым изгородям, тянущимся вдоль тротуара, и миссис Уайт ни разу его не заметила, даже когда он осмелился совсем приблизиться, следуя за ее голубым платьем с упорством молодой ищейки.

Голубоглазый шпион. Ему нравилась эта фраза, осторожная как шепот, эта жемчужная нитка слогов, таящая в себе слабый запах ружейного выстрела. Он шел за ними до гончарной мастерской-кафе в центре Молбри, где их за столиком на четверых уже поджидала Фезер с чашкой кофе и наполовину выкуренной сигаретой, зажатой в ухоженных пальцах.

Он с удовольствием присоединился бы к ним, но эта Фезер всегда действовала на него угнетающе. С той самой первой встречи на рынке он чувствовал, что она его почему-то недолюбливает — возможно, считает, что он недостаточно хорош для Кэтрин Уайт и Эмили. Так что он сел отдельно, хотя и за соседний столик, старательно делая вид, что заскочил сюда просто так, словно у него есть деньги, которые можно потратить, и какая-то личная цель.

Фезер как обычно посматривала на него с подозрением. На ней было коричневое платье с этническим рисунком, а руки унизаны множеством черепаховых браслетов с какими-то побрякушками, которые постукивали и позванивали, стоило ей шевельнуть пальцами с недокуренной сигаретой.

Голубоглазый старался не встречаться с ней взглядом, делая вид, что смотрит в окно. А когда наконец осмелился все же покоситься в их сторону, Фезер, не обращая на него внимания, довольно громко разговаривала с миссис Уайт, поставив локти на стол и время от времени стряхивая сигаретный пепел в пустую чайную чашку.

Тут к Голубоглазому подошла хорошенькая официантка и спросила:

— Вы что, все вместе?

И он догадался: она думает, что он пришел с миссис Уайт! И ответил «да» прежде, чем успел прикусить язык. Фезер продолжала что-то громко рассказывать, а потому его маленький обман остался незамеченным; через несколько минут официантка и ему принесла пепси и комок глины и ласково предложила позвать ее, если ему понадобится что-нибудь еще.

Он раздумывал, что именно слепить из глины. Может, собачку для материной коллекции? Или вещицу, которую можно поставить на каминную полку? Да что угодно, лишь бы отвлечь мать от мыслей об Особняке, о научной работе доктора Пикока и о различных аспектах синестезии.

Голубоглазый продолжал наблюдать за своими соседями, низко склонившись над пепси и неодобрительно поглядывая на Эмили, распластавшей по комку синей глины пухлые ручонки, напоминающие лучи морской звезды. Фезер подбадривала ее и все повторяла: «Слепи что-нибудь, дорогая. Придай глине конкретную форму. Любую». Миссис Уайт внимательно следила за дочерью и от напряжения даже немного подалась вперед; на лице у нее были написаны надежда и ожидание; ее длинные волосы опустились совсем низко, и Голубоглазому казалось, что они вот-вот прилипнут к этой глине.

— Что это будет? Чье-то лицо?

Эмили издала странный звук, который мог бы сойти за неохотное согласие.

— Ага, значит, это глаза, а это нос, — с явным воодушевлением подхватила Фезер, хотя Голубоглазый не видел ничего такого, что бы вызывало восхищение.

Руки Эмили двигались по глине, делая в комке углубления, ощупывая его кончиками пальцев, царапая ногтями, чтобы создать видимость волос. Теперь и он мог бы подтвердить, что это действительно чья-то голова, хотя и вылепленная весьма примитивно, неправильной формы, с ушами как у летучей мыши и нелепым, высоченным лбом ученого-мудреца, как бы подавляющим остальные черты. Глаза заменяли неглубокие впадины, сделанные большим пальцем, собственно, их и заметно-то не было.

Но Фезер и миссис Уайт просто охали от восторга, разглядывая это изделие, и Голубоглазый даже придвинулся ближе, пытаясь понять, что же там такого замечательного.

Тут Фезер так гневно на него взглянула, что он шарахнулся назад и хотел уже сбежать, но было поздно: миссис Уайт тоже заметила его, и в ее глазах он увидел тревогу, а не радость узнавания. Казалось, она решила, что он может быть опасен, что он пришел повредить Эмили, ударить ее или…

— А ты-то что здесь делаешь? — обратилась к нему миссис Уайт.

Голубоглазый пожал плечами.

— Н-ничего.

— Где же твои братья? И мать?

Он снова пожал плечами. Оказавшись наконец лицом к лицу с теми, за кем так давно наблюдает, он обнаружил, что практически лишился дара речи и способен произнести всего несколько слов, да и то сильно заикаясь. В общем, он оказался совершенно беспомощен и не смог оправдаться, когда миссис Уайт возмущенно воскликнула:

— Ты постоянно меня преследуешь! Чего тебе нужно?

И опять он лишь молча пожал плечами. Этого он не смог бы объяснить даже ей, даже если б они были одни, а уж в присутствии Фезер пускаться в объяснения было и вовсе невозможно. Он смущенно поерзал на стуле, чувствуя себя на редкость глупым и по собственной вине угодившим в ловушку, и вдруг ощутил в горле проклятый вкус витаминного напитка; виски моментально пронзила боль, казалось, лоб раздулся и вот-вот лопнет, словно воздушный шарик, если его сильно сжать руками…

Фезер прищурилась и спросила:

— А ты знаешь, что это называется вторжением в частную жизнь? Между прочим, Кэтрин вполне может и полицию вызвать.

— Он всего лишь ребенок, Фезер, — остановила ее миссис Уайт.

— Все дети когда-нибудь вырастают, — с мрачным видом заметила Фезер.

— Чего тебе нужно от нас? — снова спросила миссис Уайт.

— Я п-просто х-хотел п-повидать Эмили, — выдавил Голубоглазый.

Чувствуя, как к горлу подступает тошнота, он посмотрел на комок нетронутой глины и на полупустую бутылку пепси. Он вовсе не собирался ничего заказывать. Да у него и денег не было заплатить за это. А теперь еще подруга миссис Уайт намекает, что надо бы вызвать полицию…

Он ведь действительно собирался открыть миссис Уайт правду. Хотя теперь вряд ли понимал, где она, эта правда. Ему-то казалось, что стоит заговорить, и он сразу подберет нужные фразы. Но теперь, когда запах витаминного напитка становился все сильнее, а боль в висках все мучительней, он вдруг понял, что ему нужно от нее что-то более личное, некое слово, окутанное мантией из оттенков синего…

Поздней ночью в своей комнате, оставшись наконец в полном одиночестве, он вытащил из-под кровати заветную Синюю книгу и стал писать, но то были не очередные дневниковые записи, а выдуманная история.

КОММЕНТАРИИ В ИНТЕРНЕТЕ

ClairDeLune: Интересно, как простые фантазии эволюционируют в творческий процесс. Если не возражаешь, я бы распространила эту историю среди участников нашего литературного семинара — или, может, ты сам придешь на занятие?

4

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ BLUEEYEDBOY

Время: 22.40, пятница, 8 февраля

Статус: ограниченный

Настроение: зловещее

Музыка: Jarvis Cocker, I Will Kill Again

Сегодня ранним вечером, пока мать еще готовилась к выходу, к нам заехала Элеонора Вайн и тут же воспользовалась возможностью наставить вашего покорного слугу на путь истинный. Судя по всему, мое затянувшееся отсутствие на семинаре «Литературное творчество как терапия» не осталось незамеченным и вызвало массу комментариев. Сама-то Элеонора этот семинар не посещает — слишком много людей, слишком много грязи, — но Терри наверняка все ей докладывает.

Люди любят поболтать с Элеонорой. Каким-то образом она умеет вызывать на откровенность. И я прекрасно вижу, как ее мучает то, что она столько лет со мной знакома, а знает обо мне ровно столько же, сколько знала, когда мне было года четыре от роду…

— Тебе, пожалуй, следует вновь начать посещать эти занятия, — заявляет она мне. — И вообще, почаще выходить из дома. Заводить новых друзей. Хотя бы ради своей матери…

Ради матери? Да ладно, не смешите меня.

Я поправил наушник айпода; только с его помощью я и могу общаться с Элеонорой. В ухе раздавался хриплый голос Джарвиса Кокера — он как раз признавался, что при первой же возможности сделал бы с такой особой, как Элеонора…

А та, по-рыбьи выпучив глаза, с упреком на меня смотрела.

— Мне известно, что кое-кто там очень по тебе скучает.

— Вот как?

Я с самым невинным видом уставился на нее.

— Не скромничай. Ты нравишься ей. — Элеонора игриво меня подтолкнула. — Но ведешь себя хуже некуда.

— Учту. Спасибо за информацию, миссис Вайн.

Старая селедка! Повсюду надо сунуть свой нос! Да разве способен кто-то по-настоящему живой посещать подобное сборище говнюков и лузеров? Я прекрасно знаю, кого она имеет в виду, но мне эта особа безразлична. В наушнике голос Кокера сменил тональность и теперь звучал протяжно и жалобно.

И не верь, если я стану уверять тебя в своей дружбе,

Ведь дай мне хоть полшанса, и я снова начну убивать…

Но Элеонора Вайн прилипнет — не отлепишь.

— Ты мог бы стать таким привлекательным молодым человеком! Надо только эти синяки и ссадины залечить. Зачем тебе всякая дешевка? Я видела, как ты ухлестывал за той девицей! А ведь ты не хуже меня понимаешь: если твоя мать узнает, тебе несладко придется.

Я слегка вздрогнул при этих словах, но все же произнес невозмутимо:

— Не понимаю, кого вы имеете в виду.

— Ту девицу из «Розовой зебры». Ну, такую, с ног до головы в татуировках.

— Бетан? — изумился я. — Да она ненавидит меня!

Приподняв бровь, похожую на проволочку, Элеонора заметила:

— И все-таки вы называете друг друга по именам.

— Да я почти с ней не разговариваю, разве что любимый «Эрл грей» заказываю.

— Ну, я-то слышала кое-что другое, — возразила Элеонора.

И это тоже наверняка Терри. Она иногда бывает в «Зебре». По-моему, она вообще за мной следит. Во всяком случае, мне становится все труднее избегать этой девицы.

— Уверяю вас, Бетан совершенно не в моем вкусе, — решил я поставить точку.

Тут Элеонора, судя по всему, несколько успокоилась, и на ее хищном, алчном лице вновь появилось шаловливое выражение.

— Значит… ты подумаешь о моих словах? Учти: такая девушка, как наша Терри, не станет ждать вечно. Тебе надо поторопиться…

— Хорошо, я подумаю, — ответил я с тяжким вздохом.

Она посмотрела на меня с явным одобрением.

— Я знала, что ты мальчик здравомыслящий. А теперь… я, пожалуй, пойду. Твоей матери пора на занятия в танцкласс. Но держи меня в курсе, хорошо? И помни, что, как известно…

Мне стало интересно, какое клише она использует на этот раз. «Кто не рискует, тот не пьет шампанское»? Или «Куй железо, пока горячо»?

Но закончить фразу Элеонора не успела: в этот момент вошла мать — вся в черном, на платье блестки, туфли на шестидюймовых каблуках. Вот уж не завидую ее партнеру!

— Элеонора! Какой приятный сюрприз!

— Мы тут немного поболтали с Би-Би, — сообщила гостья.

— Как мило.

Мне показалось, что мать подозрительно прищурилась.

— Меня удивляет, что у него до сих пор нет подружки. — Элеонора искоса взглянула на меня и снова повернулась к матери. — Клянусь, если б я была лет на двадцать моложе, я бы сама вышла за него замуж!

Я прикинул, какова будет миссис Вайн в голубых тонах — к примеру, в мешке для перевозки трупов. Ей явно пошло бы.

— Вот именно, — согласилась мать.

Полагаю, миссис Вайн действительно желает мне добра, хотя, по-моему, совершенно не понимает, во что ввязывается. Она просто пытается сделать как лучше — в точности как и моя мать. Но эта «наша Терри», как она выражается, вряд ли может стать предметом чьих-то мечтаний. И потом, у меня нет времени на дурацкие ухаживания. Я хочу поймать совсем другую рыбку.

Миссис Вайн одарила меня гримаской, которая, как я догадался, означала ласковую улыбку.

— Ты не подбросишь меня домой? Я могла бы и прогуляться, но раз уж ты все равно повезешь маму…

— Конечно, конечно, — поспешно отозвался я.

5

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ BLUEEYEDBOY

Размещено в сообществе: badguysrock@webjournal.com

Время: 23.49, суббота, 9 февраля

Статус: публичный

Настроение: незамутненное

Музыка: Genesis, One for the Vine

Он называет ее миссис Химик-Блю. Гигиена и аккуратность — вот главная ее забота, которая за последние пятнадцать лет превратилась почти в манию, люди даже подшучивать над ней перестали. Печенье она ест только над раковиной, окна моет каждый день, пыль вытирает по десять, а то и по двадцать раз на дню, украшения на каминной полке переставляет каждые четверть часа. Она всегда чрезвычайно гордилась своим домом. «Какое странное выражение», — думает он, вспоминая, каким он знал этот дом и как она следила за приходящей прислугой, его матерью: руки стиснуты в отчаянии, на лице застыла тревога — а вдруг посудное полотенце, не дай бог, будет брошено кое-как, или коврик у двери будет лежать чуть криво, или на большом ковре в гостиной останется пылинка, или безделушки на каминной полке будут расставлены неправильно?

Мистер Химик-Блю давным-давно сбежал от нее, прихватив с собой их сына-подростка. Возможно, порой она чуточку жалеет об этом, но ведь дети всегда создают столько беспорядка, они ужасно неряшливы; и потом, ей так и не удалось заставить мужа понять, до какой степени приходящая прислуга все осложняет, ведь она не только не снимает с хозяйки забот, а, наоборот, прибавляет — нужно присматривать за чужим человеком в доме, повсюду оставляющим следы пальцев; нет, она, конечно, понимает, что эта женщина и ее сынок, этот милый маленький мальчик, ни в чем не виноваты, но их присутствие невыносимо для нее, так что в итоге им все-таки придется покинуть ее дом…

С тех пор ситуация только усугубилась. Просто некому стало держать ее в узде. И одержимость чистотой полностью подчинила себе всю ее жизнь. Ее уже не удовлетворял безупречный порядок в доме, где не было ни пятнышка, ни пылинки; она поднялась на новый уровень, перейдя к бесконечному мытью рук с использованием почти токсичных доз листерина. С юных лет она была несколько невротичной, да и пятнадцать лет увлечения алкоголем и антидепрессантами тоже не лучшим образом на ней сказались, так что теперь, в свои пятьдесят девять, она постоянно вздрагивала и дергалась, у нее был тик, нервная система не годилась ни к черту; странно, что жизнь еще теплилась в этом комке нервов, лишь слегка прикрытом поношенной плотью.

Никто по ней скучать не будет, уверяет себя Голубоглазый. Многие, напротив, вздохнут с облегчением. Ее родные получат неожиданный подарок, например, ее сын, который бывает здесь раза два в год и которому невыносимо видеть мать такой; или ее муж, который еще больше от нее отдалился, а потому его вина разрослась в ее мыслях подобно раковой опухоли; или ее племянница, которая в отчаянии из-за того, что тетка постоянно вмешивается в ее жизнь и по доброте душевной предпринимает чудовищные попытки выдать ее замуж за какого-нибудь «милого молодого человека»…

И потом, она заслуживает смерти хотя бы за то, что столько времени своей жизни потратила напрасно; за солнечные деньки, бессмысленно проведенные в закрытом помещении, за невысказанные слова, за незамеченные улыбки — за все те вещи, которые она могла бы совершить, если б не одно «но»…

А теперь ее поддерживают только сплетни. Сплетни, слухи и всевозможные предположения, которые ползут от нее по телефону, точно тля по плющу. Прячась за тюлевыми занавесками, она все видит и примечает. Ничто не пройдет мимо, ни одна крошка человеческой слабости не упадет незамеченной, без ее комментариев не обойдется ни одно преступление, ни одна даже самая мелкая тайна, ни одно даже самое пустяковое отклонение от правил. Ничто не ускользнет от ее пристального внимания. Никто не избегнет ее суда. Неужели ей хоть иногда не хочется отложить все это в сторону, настежь растворить двери и вдохнуть свежего воздуха? Неужели она никогда не задумывается о том, что за ее помешанностью на чистоте попросту скрывается иной вид грязи?

Может, когда-то она это и понимала, но очень давно. И теперь способна лишь следить за другими, спрятавшись в раковину, точно краб-отшельник, точно улитка, плотно закупорившая вход в свой вечный домик. А действительно, чем она целыми днями занимается? В ее дом никто не может войти, не сняв на крыльце башмаки. Чайные чашки до и после использования подвергаются тщательной дезинфекции. Продукты разносчик оставляет исключительно на пороге перед дверью. Даже почтальон не бросает корреспонденцию в щель на двери, а опускает в металлический почтовый ящик, привешенный на калитку, и потом сама миссис Химик-Блю в голубом платье с ромашками быстренько выходит из дома, чтобы забрать почту, и каждый раз у нее глаза на лоб лезут от ужаса перед дорожкой в шесть футов длиной, не прошедшей санитарной обработки…

Нет, подобному искушению он противостоять не в силах! Эту особу надо удалить из жизни, как удаляют въевшееся пятно, ее надо выгнать, как выгоняют глистов, надо вытащить ее из этой раковины на открытое пространство и…

В конце концов, это совсем нетрудно. Нужно лишь найти подходящий предлог и немного денег. Потом взять напрокат белый минивэн, изобразить на нем логотип несуществующей фирмы, приобрести бейсболку и темно-синий комбинезон с тем же логотипом, вышитым на кармашке, ну и заказать по Интернету всякие моющие средства, расплатившись за них позаимствованной у кого-нибудь кредиткой, которую потом можно отправить назад по почте. Неплохо также иметь при себе соответствующий планшет-блокнот — это всегда придает солидности — и брошюру с блестящими фотографиями (ее он и сам запросто состряпает на компьютере), где воспеваются достоинства очередного очищающего промышленного средства такой эффективности, что его только недавно разрешили использовать в домашних условиях.

Сквозь почтовую щель в двери миссис Химик-Блю он произносит подготовленную речь, чувствуя, как эта химическая особа следит за каждым его движением своими бесцветными, как у медузы, глазами. На мгновение страх уступает в ней страстному желанию ознакомиться с «новым замечательным средством», и она на секунду скрывается внутри, а потом, как он и предполагал, приглашает «милого молодого человека» войти.

На этот раз ему интересно понаблюдать за происходящим. А для решающего момента он припас маску, купленную в магазине, где торгуют излишками армейского обмундирования, и баллончик с газом, купленный по Интернету в одной американской фирме, утверждавшей, что этот газ способен изгнать из дома любых нежелательных паразитов, хотя его воздействие на человека до сих пор толком не проверено. Впрочем, одна местная бродячая собака уже внесла свой вклад в исследование этого газа, и результат показался Голубоглазому весьма многообещающим. Миссис Химик-Блю, наверное, продержится дольше, чем собака, но если учесть ее слабый иммунитет, дикую нервозность и постоянную тахикардию, из-за которой ее грудь то вздымается, то опадает, все должно получиться очень даже неплохо.

Однако он рассчитывал, что будет испытывать и еще какие-нибудь чувства. Может, вину или даже жалость. Но испытывает лишь чисто научное любопытство, смешанное с совершенно детским удивлением: до чего же это оказывается просто! Смерть — не такое трудное дело. Разница между жизнью и ее противоположностью может быть совсем ничтожной — достаточно крошечного кровавого сгустка, маленького пузырька воздуха. Тело — это ведь, в конце концов, тоже механическое устройство. А в механике он немного разбирается. Чем больше количество движущихся частей, тем выше вероятность того, что какая-то из них выйдет из строя. А человеческое тело включает в себя множество подобных частей…

«Ну, двигаться-то они скоро перестанут», — говорит он себе.

Фаза агонии (этим термином пользуются медики для описания видимых попыток жизни отделиться от той протоплазмы, что слишком сильно себя скомпрометировала и заслужила смерть) продолжается немногим более двух минут, если верить его часам «Сейко». Он пытается сохранять бесстрастность, избегает смотреть на судорожно дергающиеся руки и ноги умирающей на полу пожилой женщины, пытается определить, что же происходит там, внутри, за этими выпуклыми глазами медузы, за ее последними, мучительными попытками набрать в легкие воздуха…

В какой-то момент его и самого начинает подташнивать от этих жутких звуков, и тут же, в одно мгновение (а разве бывает иначе?), во рту возникает жуткий вкус витаминного напитка — вкус гнилых фруктов и пожухших капустных листьев, — но он заставляет себя не обращать внимания на эти фантомные явления и сосредоточиться исключительно на миссис Химик-Блю, у которой фаза агонии уже подходит к концу: плывущий взгляд начинает стекленеть, губы приобретают синевато-коричневый оттенок…

В конце концов, Голубоглазый недостаточно хорошо разбирается в анатомии и физиологии, чтобы точно назвать причину ее смерти. Но, как учил Гиппократ, человеку необходим кислород. Возможно, это означает — к такому выводу он приходит чуть позже, — что миссис Химик-Блю умерла, поскольку клетки ее организма не получили нужного количества кислорода и испытанный ими шок оказался для нее летальным…

Иными словами: это не его вина.

Его руки в резиновых перчатках не оставили следов ни на одной из безукоризненно чистых поверхностей. Туфли на нем новые, только что из коробки, и тоже никаких читаемых следов не оставляют. А комната благодаря открытому окну быстро проветрится, и в ней уже не будет чувствоваться запах ядовитого снадобья из той канистры, которую он бросит в мусорный бак, проезжая мимо муниципальной свалки к автостоянке, чтобы вернуть позаимствованный белый минивэн, но уже без вымышленного логотипа. Смерть миссис Химик-Блю будет выглядеть как несчастный случай — спазм, инсульт, инфаркт, — и даже если у кого-то из полицейских появятся нехорошие подозрения, ничто не укажет именно на него.

Он сжигает комбинезон и рабочую кепку у себя на заднем дворе, собрав в кучу сухие листья и прочий мусор, который давно уже следовало сжечь, и запах этого костра — как и запах Ночи костров — вызывает в его памяти воспоминания о конфетах-помадках, о сахарной вате, о вращающихся в темноте волшебных огненных колесах. Участвовать в подобных развлечениях мать ему всегда запрещала, хотя его братьев преспокойно отпускала на ярмарку, и они являлись домой с липкими от сластей пальцами, пропахшие дымом и покрытые слоем грязи после участия во всевозможных аттракционах. А он, как всегда, был вынужден сидеть дома, в полной безопасности, за закрытыми дверьми, чтобы с ним не случилось ничего плохого…

Сегодня, однако, Голубоглазый действует совершенно свободно. Он с удовольствием ворошит костер, чувствуя лицом его жар, и внезапно испытывает невероятное облегчение…

Поскольку понимает: он непременно сделает это снова. Он даже знает, кто будет следующим. Он вдыхает запах дыма, вспоминает ее лицо и улыбается про себя…

И небо вокруг вспыхивает разноцветными огнями, как праздничный салют.

КОММЕНТАРИИ В ИНТЕРНЕТЕ

ClairDeLune: Это надо непременно обсудить. Знаешь, Голубоглазый, развитие сюжета явно высвечивает реальные взаимоотношения внутри твоей семьи. Может, напишешь мне сегодня вечером? Очень хотелось бы поговорить с тобой об этом подробнее.

JennyTricks (сообщение удалено).

blueeyedboy: Привет, Дженни. Мы с тобой, случайно, не знакомы?

JennyTricks: (сообщение удалено).

JennyTricks: (сообщение удалено).

JennyTricks: (сообщение удалено).

blueeyedboy: Пожалуйста, Дженни, ответь: мы с тобой знакомы?

6

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ BLUEEYEDBOY

Время: 14.38, воскресенье, 10 февраля

Статус: ограниченный

Настроение: бессонное

Музыка: Van Morrison, Wild Night

В моем блоге сегодня масса любовных признаний и похвал. В основном это реакция на пост, который, по выражению Клэр, «настоящий стилистический прорыв» в моем творчестве. Токсик уверяет меня, что это клево! Кэп делает вывод: «Какого хрена, чувак! Это же круто!» И только Крисси по-прежнему плохо себя чувствует, однако и она считает, что это «просто потрясно (и чесслово закачаешься!)».

Ну может, Крисси и плохо себя чувствует, однако она счастлива. За одну неделю ей удалось потерять сразу шесть фунтов, а значит, судя по опубликованному ею в Сети счетчику калорий, если она продолжит худеть с той же скоростью, то достигнет заветной цели уже к августу будущего года, а может, даже к июлю. Во всяком случае, она шлет свою любовь и виртуальные поцелуи той подружке с ником azurechild, которая так ее поддерживает.

Зато Клэр явно огорчена. Она получила электронное послание от Голубого Ангела. Точнее, от его представителя, который требует, чтобы она немедленно прекратила отправлять Ангелу письма, и угрожает призвать на помощь закон.

Бедная Клэр уязвлена и возмущена подобной несправедливостью. Она никогда не отправляла никаких писем — ни угрожающих, ни оскорбительных — ни самому Ангелу, ни его жене. Да и зачем ей это? Ведь она преклоняется перед Ангелом. И уважает границы его личного пространства. Она уверена, что все это дело рук его жены. Сам Ангел, по ее словам, слишком милый и не поступит так с человеком, который — ведь прошло уже так много времени! — стал его истинным другом.

А подобное проявление ревности со стороны миссис Ангел является, с точки зрения Клэр, безусловным доказательством того, о чем она давно подозревает: их брак с Ангелом переживает кризис, а возможно, и с самого начала был не очень-то крепок. Горестные мольбы Клэр, обращенные к Голубому Ангелу, привлекают внимание пользователей; кое-кто прямо советует ей вернуться к реальной жизни, но некоторые поддерживают ее, убеждая ни в коем случае не отказываться от мечты. Многие делятся своими любовными переживаниями, разочарованиями и способами мести. Одна особа, некая HawaiianBlue, советует Клэр держаться изо всех сил и постараться завоевать внимание возлюбленного силой, продемонстрировав ему такое доказательство своей любви, что усомниться в ней будет попросту невозможно…

Альбертина тоже поместила художественный пост. Я воспринимаю это как хороший знак; теперь, когда она почти оправилась от потрясения, вызванного гибелью моего брата, она каждый день общается онлайн.

Пока они были вместе, она менее регулярно выходила в Сеть; порой за несколько недель она не появлялась ни разу. Будучи веб-мастером, я легко могу проследить, сколько раз она посещает свою страницу, что публикует и что читает сама.

Мне известно, например, что она читает не только все мои посты, но даже комментарии к ним. Также она просматривает посты Клэр и Крисси — я знаю, что ее тревожит увлечение Крисси этими дурацкими диетами и голоданиями. С Кэпом она переписывается очень редко, явно чувствуя себя не в своей тарелке, а вот Токсик — ее регулярный собеседник, возможно, это связано с его физическим увечьем. Для некоторых людей подобные френды имеют слишком большое значение — прежде всего для тех, кто воспринимает виртуальный мир на экране как нечто куда более материальное, чем то, что их окружает за пределами компьютера.

Сегодня Альбертина захотела поговорить. Возможно, из-за похорон Найджела, а может, из-за моего последнего поста, который вполне мог встревожить ее. Если честно, я на это и рассчитывал. Так или иначе, а она сама написала мне на мой личный адрес. Не уверенная в себе, потрясенная, слегка возмущенная — словом, ребенок, которого нужно успокоить и утешить.

«Где ты только берешь эти истории? Отчего тебе необходимо именно здесь их выкладывать?»

Ага. Вечный вопрос. Откуда берутся истории? Может, они, как сны, формируются в подсознании? Или ночью их приносят гоблины? Или же это просто формы истины, зеркальные версии вероятного будущего, но искаженного, переплетенного, подобно соломенным чучелкам, превращенным в детские игрушки…

«Возможно, у меня просто нет выбора», — печатаю я.

И это, между прочим, куда ближе к правде, чем ей кажется.

Пауза. Я привык к ее молчанию. Молчание, однако, несколько затягивается, и я понимаю: она чем-то огорчена.

«Тебе не понравился мой последний пост».

Это не вопрос, а утверждение. Пауза затягивается. Единственная из всего моего онлайнового племени, Альбертина не имеет своей аватарки. Там, где у всех остальных появляется символ — у Клэр фотография Голубого Ангела, у Крисси крылатое дитя, у Кэпа мультяшный кролик, — Альбертина предпочитает картинку по умолчанию — неясный силуэт в простом голубом квадрате.

Иногда это вызывает замешательство. Пиктограммы, значки, анимационные персонажи и аватары составляют существенную часть нашего общения. Точно изображение герба на средневековом щите, они служат как нашей защите, так и возможности преподнести себя всему миру; этакие дешевые гербы для тех, у кого нет ни чести, ни короля, ни родины.

Ну и как же Альбертина себя преподносит?

Время течет, томительно отстукивая секунды, точно нетерпеливая учительница, вызвавшая к доске нерадивого ученика. На какое-то время меня охватывает уверенность, что Альбертина уже не вернется.

Наконец она отвечает:

«Твой рассказ меня немного встревожил. Эта женщина напоминает мне какую-то хорошую знакомую. Если честно, одну из приятельниц твоей матери».

Смешно, как переплетаются вымысел и реальная действительность. Все, как я и говорил.

«Насколько я слышала, Элеонора Вайн в больнице. Она заболела вчера поздно вечером. Что-то с легкими».

Да что ты? Какое совпадение!

«Если бы я не знала точно, что с ней, я бы, пожалуй, решила, что без тебя тут не обошлось».

«Неужели ты действительно могла так подумать?»

Я вынужден улыбнуться.

На мой взгляд, все это звучит несколько издевательски. Но поскольку лиц друг друга мы не видим, ничего нельзя понять наверняка. Если бы это были Крисси или Клэр, они бы непременно сопровождали каждое свое замечание каким-нибудь смайликом — веселой, хмурой или плачущей рожицей, — сводя к минимуму всякую двусмысленность. Но Альбертина смайликами не пользуется. И их отсутствие делает беседу с ней странно невыразительной — во всяком случае, я никогда не бываю до конца уверен, что понял ее.

«А что, ты чувствуешь себя виноватым, Голубоглазый?»

Долгая пауза.

Правда или провокация?

Голубоглазый колеблется, сопоставляя радость от возможности довериться Альбертине и опасность, связанную с тем, что выболтаешь слишком много. Вымысел — опасная территория, окутанная дымовой завесой, которая может вдруг рассеяться на ветру и унестись куда-то, оставив тебя совершенно голым.

Наконец он решается и печатает:

«Да».

«Наверное, поэтому ты сочиняешь подобные вещи. Возможно, ты отчасти принимаешь на себя вину за то, в чем на самом деле не виноват».

Хм. Какая интересная мысль!

«А тебе не кажется, что я в чем-то виноват?»

«Каждый из нас в чем-то виноват, — отзывается она. — Но порой легче признаться в том, чего мы не совершали, чем повернуться лицом к истине».

Теперь она явно пытается меня поймать. Я же говорил, что она очень умна.

«Итак… Зачем ты зашла на мою страницу, Альбертина? В чем ты виновна, по-твоему?»

Молчание, причем такое длительное, что я почти уверен: она уже отключилась. Мигает курсор. Пищит сигнал почты. Один раз. Второй.

Интересно, что бы я стал делать, если бы она просто взяла и сказала правду? Но нет, ничего на свете не бывает так просто. Интересно, она хотя бы понимает, что сделала? Понимает ли она, что все это началось тогда, на концерте в капелле[26] школы Сент-Освальдс? Слово «капелла» навсегда связано в моем восприятии с рождественскими огоньками, цветными витражами, запахом сосны и ладана.

Кто ты на самом деле, Альбертина? Кто ты в душе — обыкновенное «ванильное мороженое» или «плохой парень»? Убийца, трус, мошенник, вор? И когда я доберусь до глубин твоей души, я смогу выяснить, есть там кто живой или нет?

И тут вдруг она пишет, а потом быстренько исчезает, прежде чем я успеваю что-то спросить или прокомментировать ее слова. При полном отсутствии значков я никак не могу быть уверенным в ее настроениях и намерениях, но чувствую: она убегает от меня, потому что мне все-таки удалось чем-то ее задеть…

«Правда или провокация, Альбертина? В чем ты хотела бы здесь исповедаться?»

Ее ответ содержит всего три слова. Вот они:

«Я солгала тебе».

7

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ BLUEEYEDBOY

Размещено в сообществе: badguysrock@webjournal.com

Время: 04.38, понедельник, 11 февраля

Статус: публичный

Настроение: доверительное

Музыка: Hazel O'Connor, Big Brother

Все делают это. Все лгут. Все раскрашивают правду, как кому нравится: рыбак безбожно преувеличивает размеры того карпа, которого он почти поймал, а политик в своих мемуарах превращает исходное железо своего личного опыта в золото истории. Даже дневник Голубоглазого (спрятанный дома под матрасом) служил скорее описанием его несбыточных мечтаний, чем фиксацией реальных фактов; там во всех подробностях и весьма патетически он описывал жизнь такого мальчика, каким никогда не смог бы стать, хотя и очень на это надеялся, — у того мальчика имелись отец и мать, у него было много друзей, он каждый день занимался самыми обычными делами, в день рождения его возили на берег моря, и он очень любил свою мать. При этом Голубоглазый понимал, что и в этих фантазиях прячется бледная и унылая правда жизни, терпеливо дожидаясь, когда приливной волной ее вынесет на поверхность и она станет видна всем…

На вступительном экзамене в школу Сент-Освальдс Бен провалился. Ему бы давно следовало понять, что так и будет, но все без конца твердили: он сразу туда поступит, это ровным счетом ничего не будет стоить, это так же просто, как пересечь границу дружественного государства, от него потребуется лишь чисто символическое действие, которое обеспечит ему полный успех и учебу в заветном заведении.

Да и задание-то оказалось нетрудным. Он счел его даже легким и, конечно же, выполнил бы — если бы сумел дописать до конца. Но само это ужасное место с его запахами полностью лишило Бена остатков мужества — затемненный класс, полный людей в форме, списки фамилий, приколотые к стене, враждебно ухмыляющиеся лица других мальчиков, претендующих на бесплатное обучение.

В общем, он испытал паническую атаку, как заключил врач. Физическую реакцию на стресс. Приступ начался с нервной головной боли, которая быстро усиливалась и примерно к середине первого задания превратилась в калейдоскоп красок и запахов, который закрутил его, точно тропический шторм, и швырнул в беспамятство прямо на паркетный пол школы Сент-Освальдс.

Его отвезли в больницу Молбри, и он умолял, чтобы его немедленно уложили в постель, прекрасно понимая, что стипендия теперь уплыла и мать будет в ярости, так что единственная возможность избежать настоящих неприятностей — спрятаться за спины врачей.

Но и тут ему не повезло. Медсестра сразу же позвонила матери, та приехала, и учитель, сопровождавший мальчика в больницу, — доктор Дивайн,[27] тощий человечек, имя которого имело какой-то мутный, темно-зеленый оттенок, — описал ей случившееся во время экзамена.

— Но вы ведь позволите ему пересдать? — первым делом спросила мать.

Больше всего ее беспокоила вожделенная стипендия. А Бен, как назло, уже полностью оклемался и чувствовал себя превосходно; от ужасной головной боли не осталось и следа. И когда материны темные, как черника, глаза уперлись в него, он сразу понял, что ничего хорошего ему не светит.

— Боюсь, что нет, — ответил доктор Дивайн. — В Сент-Освальдс это не принято. Вот если бы Бенджамин сдавал экзамен на общих основаниях…

— То есть стипендию он не получит?

Мать так прищурилась, что глаза ее превратились в щелочки.

Доктор Дивайн слегка пожал плечами.

— Боюсь, решение принимать буду не я. Возможно, он мог бы попытаться на следующий год.

Мать ринулась в атаку.

— Вы, наверное, просто не понимаете…

Но доктору Дивайну было уже вполне достаточно.

— Извините, миссис Уинтер, — прервал он ее, направляясь к двери больничной палаты, — но мы не можем сделать исключение для кого-то одного.

Мать сдерживалась, пока они не добрались до дома. Ну а там-то она дала волю своему гневу. Сначала высекла Бена куском электропровода, потом стала бить кулаками и ногами, а Найджел и Брендан смотрели на это с площадки верхнего этажа, прижавшись лицом к решетке перил, точно мартышки в клетке.

Она не впервые избивала его. Время от времени попадало всем — в основном, конечно, Найджелу, но доставалось и Бенджамину, и даже этому дурачку Брендану, который всего на свете боялся, так что вряд ли был способен хоть на один неправильный шаг. Она считала, что только с помощью наказаний и можно держать сыновей в узде.

Но на этот раз все выглядело несколько иначе. Ведь мать всегда считала его особенным, исключительным, а он оказался одним из многих. Понимание этого, видимо, стало для нее настоящим шоком. Она была страшно разочарована. Впрочем, это теперь Голубоглазый так думает, а тогда ему показалось, что мать сходит с ума.

— Ты лжешь, симулянт проклятый, дерьмо собачье!

— Нет, мама, прошу тебя, перестань. Пожалуйста, перестань, — хныкал Бен, пытаясь защитить лицо руками.

— Ты нарочно провалил экзамен! Ты нарочно подставил мне подножку, чтобы я упала в грязь!

Готовясь к следующему удару, она одной рукой схватила его за волосы, а другой отвела его руку, которой он прикрывался.

Бен зажмурился и стал судорожно искать те магические слова, которые смогли бы усмирить это взбеленившееся чудовище. И вдруг его озарило…

— Пожалуйста, мама, послушай! Я же не виноват! Пожалуйста, мама… Я люблю тебя…

Она так и замерла. Кулак, воздетый, точно украшенная самоцветами рыцарская перчатка, застыл в воздухе, одна бровь зловеще приподнялась.

— Что ты сказал?

— Я люблю тебя, мама…

Теперь, когда Бен отвоевал некоторые позиции, следовало их закрепить. Он и так был весь в слезах, его колотила дрожь, так что не потребовалось особых усилий для завершения картины. И когда он прижался к матери, притворно пуская сопли и косясь на братьев, которые по-прежнему наблюдали за ними с лестничной площадки, ему вдруг пришло в голову, что в данном случае у него все отлично получилось, и если верно распорядиться теми картами, которые оказались у него на руках, то вполне можно выжить. У каждого своя ахиллесова пята, но только ему, Бену, посчастливилось обнаружить ее у собственной матери.

Он успел заметить, как Брендан, прячась за перилами лестницы, смотрит на него расширенными от изумления глазами. На мгновение их взгляды пересеклись, и Бен отчетливо почувствовал, что Брендан, который никогда ничего не читал, сейчас читает его мысли так же легко, как детскую книгу сказок.

Правда, брат тут же отвел глаза, но Бен запомнил этот взгляд, исполненный понимания. Неужели его истинные чувства были столь очевидны? Или, может, все это время он ошибался насчет интеллектуальных способностей Брендана, не обращая на него никакого внимания и считая никчемным неповоротливым толстяком? А что, собственно, ему известно о своем среднем брате, которого все в семье называют отсталым? Ведь мнение о Брене он попросту принимал на веру. Но теперь ему кажется, что, возможно, он сильно ошибался, что на самом деле Брен гораздо умнее, чем все они думали. Во всяком случае, ему хватило ума догадаться, что скрывается за признанием Бена в любви к матери. И в нем достаточно ума для того, чтобы представлять угрозу…

Бен высвободился из материнских объятий и увидел, что Брендан по-прежнему торчит на лестнице и уже снова кажется испуганным и глуповатым. Впрочем, теперь Бенджамина было не провести, теперь он знал: брат всего лишь притворяется. Скрываясь под тускло-коричневым оперением, его средний брат затевал какую-то свою, весьма сложную игру. Для Бена оставалось тайной, что это за игра, но он уже понимал: однажды ему придется иметь дело с Бренданом…

КОММЕНТАРИИ В ИНТЕРНЕТЕ

Albertine: Ты отдаешь себе отчет, куда это тебя приведет?

blueeyedboy: Вполне. А ты?

Albertine: Я следую за тобой. Как всегда.

blueeyedboy: Ах! Прошлогодний снег…

8

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ ALBERTINE

Размещено в сообществе: badguysrock@webjournal.com

Время: 20.14, понедельник, 11 февраля

Статус: публичный

Настроение: лживое

Да, именно с этого все и начинается. С маленькой невинной лжи. Такой чистенькой, как свежий снежок. Такой беленькой, как Белоснежка из сказки, — и кто бы догадался, что этот белоснежный покров может быть опасен, что эти маленькие легкие поцелуи с неба способны нести смерть?

Все дело в моменте. Одна маленькая бессмысленная ложь выбирает для себя подходящий момент, и крошечный камешек может разбудить горную лавину. Слово порой действует так же. Маленькая ложь становится этой самой лавиной, все сметающей на пути, с ревом крушащей мир, полностью меняющей его форму и как бы заново прокладывающей русло нашей жизни.

Эмили было пять с половиной, когда отец впервые взял ее в ту школу, где преподавал. До этого дня его школа казалась ей особым, таинственным миром, далеким и манящим, как сказочное царство, которое ее родители иногда обсуждали за обедом. Впрочем, не слишком часто: Кэтрин не любила, когда Патрик «пускался в рассуждения о своей лавочке», и старалась поскорее сменить тему, причем именно в тот момент, когда Эмили становилось особенно интересно. В общем, Эмили считала, что школа — это такое место, куда дети ходят вместе учиться; во всяком случае, так говорил отец, хотя мать, судя по всему, была с ним не согласна.

— А много там детей?

Девочка умела считать и часто пересчитывала пуговицы в коробке или фасолины в банке.

— Несколько сотен.

— И это такие же детки, как я?

— Нет, Эмили. Не такие. Школа Сент-Освальдс только для мальчиков.

К тому времени Эмили уже довольно бегло читала. Детские книжки со шрифтом Брайля найти было нелегко, но мать придумала делать их самостоятельно с помощью вышивки по фетру, и теперь отцу приходилось каждый день по нескольку часов подряд «записывать» для нее всякие истории — в зеркальном отражении, конечно, — пользуясь старой швейной машинкой и приспособлением для рельефного рисунка. Эмили также знала все четыре действия арифметики: умела складывать, вычитать, делить и умножать. Ей уже кое-что было известно о судьбах великих художников; ей нравилось исследовать с помощью пальчиков выпуклые карты мира и Солнечной системы. А в родном доме она ориентировалась совершенно свободно как внутри, так и снаружи. Ее довольно часто водили на так называемую детскую открытую ферму, и она довольно много знала о различных растениях и животных. Она играла в шахматы. И училась играть на пианино — это удовольствие она делила с отцом; собственно, самые лучшие часы она проводила именно у него в комнате, вместе с ним разучивая гаммы и аккорды различных тональностей и старательно растягивая маленькие пальчики в тщетных попытках взять октаву.

Но о других детях ей было известно очень мало. Она слышала их голоса, когда гуляла в парке, а однажды даже качала младенца, от которого исходил странный кисловатый запах. На ощупь он был маленький и теплый, как спящая кошка. Их ближайшую соседку звали миссис Бранниган, и по какой-то причине считалось, что она социально значительно ниже их — может, потому что была католичкой, а может, потому что арендовала дом, тогда как у них дом был куплен и полностью оплачен. У миссис Бранниган была дочка чуть старше Эмили, и Эмили с удовольствием подружилась бы с ней, но соседская девочка говорила с таким сильным акцентом, что в тот единственный раз, когда они попытались познакомиться ближе, Эмили не поняла ни слова.

А вот папа работал в таком месте, где были сотни детей, и все они изучали математику, географию, французский, латынь, историю, естествознание, учились рисованию и музыке. Они кричали и дрались в школьном дворе. Они могли сколько угодно болтать друг с другом или друг за другом гоняться; они вместе обедали в длинной школьной столовой и вместе играли на лужайке в крикет и теннис…

— Я бы тоже хотела ходить в школу, — заявила как-то Эмили.

— Нет, туда ты ходить никогда не будешь, — отрезала Кэтрин и тут же набросилась на мужа: — Патрик, кончай разговоры о своей лавочке! Тебе же известно, как это расстраивает ее.

— И нисколько меня это не расстраивает! И я бы очень хотела туда ходить.

— Может, мне как-нибудь взять ее с собой? Просто посмотреть…

— Патрик!

— Извини. Ну просто… Ты ведь знаешь, дорогая, что через месяц у нас рождественский концерт. В школьной капелле. Я буду дирижировать. Она так любит…

— Патрик, я не слушаю тебя!

— Она так любит музыку, Кэтрин. Позволь мне взять ее с собой. Хотя бы разок.

На этот раз Эмили все-таки разрешили пойти в школу. Возможно, потому, что папа просил, но скорее из-за того, что эта идея очень понравилась Фезер. Та страстно верила в исцеляющие возможности музыки; кроме того, она недавно прочла «Пасторальную симфонию» Жида[28] и чувствовала, что концерт вполне может оказать на Эмили дополнительное терапевтическое воздействие, как бы подкрепив благотворное влияние занятий лепкой и рисованием.

Однако Кэтрин от подобной перспективы по-прежнему была не в восторге. Ей как будто не давала покоя вина — та самая, что заставила ее удалить из дома все следы страсти мужа к музыке. Фортепиано было исключением, но даже и его переместили в гостевую комнату, и теперь оно стояло среди ящиков с забытыми бумагами и старыми вещами. Туда Эмили заходить не полагалось. Но энтузиазм Фезер перевесил чашу весов; в вечер концерта они все вместе пешком отправились в школу Сент-Освальдс, и от Кэтрин пахло скипидаром и розами («Это розовый запах, — пояснила она Эмили, — запах прелестных розовых роз»). Фезер, как всегда, разговаривала очень громко и быстро, а отец шел рядом с Эмили и нежно придерживал ее за плечо, чтобы она не поскользнулась на мокром декабрьском снегу.

— Ну как, ты довольна? — прошептал он ей на ухо, когда они почти добрались до места.

— Угумм.

Она была немного разочарована, узнав, что событие состоится не в самой школе. Ей так хотелось побывать там, где работает папа, войти в классные комнаты с их деревянными партами, ощутить запах мела и полироли, услышать гулкое эхо шагов по деревянным полам; позже все это было ей позволено. Концерт же намечался не в школе, а в капелле, находившейся рядом. Там должен был петь школьный хор, а ее отец — дирижировать; это слово Эмили понимала как «вести, направлять», то есть указывать певцам путь.

Вечер был холодный, сырой, в воздухе пахло дымом каминов. С проезжей части доносились звуки автомобилей и звонки велосипедов, вокруг слышались голоса, несколько приглушенные густым туманом. Эмили замерзла, хотя была в теплом зимнем пальто; ее хорошенькие башмачки на тонкой подошве поскрипывали по замерзшей гравиевой дорожке; на волосах повисли капельки осевшего тумана. Туман дает ощущение того, что мир вокруг сжался и все предметы стали меньше, чем на самом деле, а вот ветер, наоборот, словно расширяет пространство, заставляет деревья шуметь так, будто они вот-вот воспарят на своих могучих крыльях…

Тем вечером Эмили чувствовала себя какой-то особенно маленькой, превратившейся почти в ничто, словно придавленной к земле мертвым влажным воздухом. Время от времени мимо нее кто-то проходил — она слышала шелест дамского платья, а может, мантии кого-то из преподавателей, слышала обрывки фраз, тут же умолкавшие где-то вдали.

— А там будет не очень много народа, Патрик? Эмили плохо переносит толпу.

Это был голос Кэтрин, тугой, как лиф нарядного платьица Эмили, вообще-то очень хорошенького, розового, но, видимо, надетого в последний раз — когда его достали из гардероба, стало ясно, что она почти из него выросла.

— Все будет отлично, не волнуйся. И места у вас в первом ряду.

Вообще-то Эмили ничего против толпы не имела. А вот шум этот ей действительно не нравился, особенно ровные невнятные голоса, из-за которых все на свете перепутывалось и становилось с ног на голову. Она взяла отца за руку и довольно крепко ее стиснула. Одно пожатие на их с отцом языке означало: я люблю тебя. Двойное пожатие в ответ — я тоже люблю тебя. Это была еще одна их маленькая тайна вроде той, что она теперь почти может взять октаву, если как следует растянет пальцы, а также может сыграть главную тему в пьесе «К Элизе» Бетховена вдвоем с отцом, пока он исполняет партию левой руки.

Внутри капеллы было холодно. В семье Эмили в церковь никто не ходил, а вот соседка, миссис Бранниган, ходила, и очень часто; однажды она даже посетила церковь Сент-Мэри,[29] ездила туда специально послушать эхо. Но и в капелле Сент-Освальдс эхо звучало впечатляюще; их шаги — шлеп-шлеп — отдавались от твердого гладкого пола, и казалось, звуки поднимаются вверх, словно люди, которые, беседуя на ходу, ступают по гулкой лестнице.

Потом от отца она узнала причину: оказывается, в капелле очень высокий потолок, а тогда она воображала, что хор разместится где-то у нее над головой, подобно ангелам. Еще в капелле был особый запах — чуточку напоминающий пачули Фезер, только сильнее и какой-то дымный.

— Это благовония, — сообщил отец. — В храмах всегда курят благовония.

Храм. Он уже объяснял ей значение этого слова. Храм — такое место, куда всегда можно пойти и оказаться в безопасности. Там будет запах благовоний и табака «Клан» и будут звучать ангельские голоса. Вот что такое храм.

Эмили постоянно ощущала вокруг какое-то движение. И люди беседовали более приглушенными голосами, чем обычно, словно боялись эха. Папа ушел к своим хористам, а Кэтрин стала описывать Эмили орган, молельные скамьи и витражи в окнах; и все время Эмили улавливала в зале шуршание — вшш-вшш-вшш — и еще какие-то шумы, явно свидетельствовавшие о том, что публика рассаживается по местам и успокаивается, готовясь слушать. Потом наступила тишина, и хор запел.

Уже при первых звуках Эмили показалось, будто внутри у нее что-то сломалось, будто там приоткрылась какая-то дверка. Именно это, а вовсе не тот комок глины, и стало для нее самым первым по-настоящему ярким воспоминанием — то, как она сидела в капелле Сент-Освальдс и слезы текли у нее по лицу прямо в приоткрытый в улыбке рот, а музыка, чудесная музыка, так и кипела вокруг нее.

Музыку она слышала далеко не впервые, но их домашнее баловство на стареньком пианино или жестяные звуки, доносившиеся из приемника на кухне, лишь отдаленно напоминали истинную музыку. Эмили не находила верного слова, которым могла бы назвать то, что сейчас слышала, как не находила и слов, которые передали бы ее новые эмоции. В целом их можно было бы назвать пробуждением.

Позднее мать пыталась приукрасить эту историю, словно та и впрямь нуждалась в приукрашивании. Самой-то Кэтрин никогда по-настоящему не нравилась религиозная музыка, и уж меньше всего — рождественские гимны с их простенькими мелодиями и убогими стишками. Моцарт — еще куда ни шло, с его страстным призывом, обращенным к родственным душам. В общем, выдуманная матерью легенда имела десяток различных вариаций, от Моцарта до Малера и даже до неизбежного Берлиоза, словно сложность музыки имела какое-то отношение к самим звукам или к тем ощущениям, которые они пробуждают в человеке.

А исполняемое хором произведение было всего-навсего версией а капелла старинного рождественского гимна:

Средь зимнего мрака

Ветер от холода стонет,

Земля тверда как железо,

И в камень вода обратилась.

В том, как звучат в хоре мальчишеские голоса, есть нечто непередаваемое, нечто трепетное и тревожащее. Их голоса взмывают ввысь, пребывая как бы на грани срыва, и в них странным образом сочетаются нечеловеческая нежность и беспредельная чистота с почти болезненной резкостью.

Эмили слушала первые такты гимна, полностью погрузившись в мир музыки. Затем голоса вновь взлетели:

Снег выпадает,

Ложится на землю

Слой за слоем,

Слой за слоем…

При повторе фразы «слой за слоем» голоса мальчиков добрались до той самой ноты, верхнего фа-диез, которая всегда воздействовала на Эмили столь мистическим образом, и девочка заплакала. Не от горя и даже не от взрыва эмоций; это был просто рефлекс, оскомина, возбуждение вкусовых бугорков на языке после того, как съешь что-нибудь очень кислое или обожжешь рот острым перцем чили.

«Слой за слоем, слой за слоем…» Мальчики пели, и все в душе Эмили вторило им. Она тряслась от зимнего холода, она улыбалась, она поднимала лицо к невидимым небесам и открывала рот, ловя эти падающие снежинки. На целую минуту Эмили застыла, вся дрожа, на краешке сиденья, и каждый раз, когда голоса мальчиков брали верхнюю фа-диез, эту странную, магическую ноту, полную вкуса мороженого и головной боли, глаза девочки моментально наполнялись слезами, и слезинки стекали по ее щекам. Ее нижняя губка дергалась от волнения — ей казалось, что она соприкасается с самим Господом Богом…

— Эмили, что с тобой?

Ответить она не могла. Сейчас для нее имели значение только эти волшебные звуки.

— Эмили!

Каждая нота входила в ее душу нежно и легко, как нож в масло, каждый аккорд являл собой единство формы и содержания. По лицу снова полились слезы.

— С ней явно что-то не так! — Резкий голос Кэтрин доносился словно откуда-то издалека. — Нет уж, Фезер, извини, но я увожу ее домой.

Эмили почувствовала, как мать задвигалась, потянула за ее пальто, на котором она сидела, чтобы быть повыше.

— Вставай, милая, пойдем. Нам вообще не следовало сюда приходить.

Неужели в голосе матери звучит удовлетворение? Ее ладонь у Эмили на лбу была горячей, как в лихорадке, и какой-то липкой.

— Она вся горит, Фезер! Дай-ка мне руку, Эмили, и мы…

— Нет, — сердито прошипела Эмили.

— Детка, дорогая, ты расстроена…

— Ну пожалуйста!..

Но мать уже схватила ее за руку и потянула из зала. И даже аромат дорогих духов не заглушал исходившего от Кэтрин явственного запаха скипидара. Эмили отчаянно пыталась за что-нибудь зацепиться, подыскивала такие волшебные слова, которые заставят мать остановиться и понять, что ей, Эмили, совершенно необходимо вернуться и еще послушать…

— Пожалуйста, мамочка! Эта музыка…

«Твоя мама к музыке равнодушна», — раздался у нее в ушах отцовский голос, странно далекий, но вполне отчетливый.

К чему же она тогда неравнодушна? Что в таком случае заставит ее вернуться?

Кэтрин уже почти удалось вытащить дочку из зала. Эмили так отчаянно сопротивлялась, что у нее даже платье под мышкой лопнуло — оно было слишком мало. Ее душило пальто с меховым воротником, которое мать на нее напялила. И волна скипидарного запаха была удушающей, запаха лихорадочной горячности, запаха материной болезни…

И Эмили вдруг отчетливо поняла — с той зрелой прозорливостью, которая намного опережала ее реальный возраст: она никогда больше не пойдет в отцовскую школу, никогда не посетит ни одного концерта, никогда не будет играть с другими детьми, так как мама боится, что они сделают ей больно или толкнут ее, никогда не будет бегать с ними в парке, потому что может упасть…

Эмили думала о том, что если они сейчас уйдут из зала, то мама постоянно будет поступать так, как захочет. Слепота, которая никогда ее, Эмили, особенно не тревожила, все-таки утащит ее на самое дно, как собаку с привязанным к хвосту камнем, и тогда она попросту захлебнется и утонет.

Должны же найтись какие-то слова, магические слова, которые заставят маму остаться! Но ей было всего пять лет, и никаких магических слов она не знала и чувствовала, что скользит по проходу между рядами, зажатая мамой и Фезер, а чудесные голоса хора все бурлят в воздухе, точно весенние воды…

Средь зимнего мрака

Когда-то давно-о…

И тут ее осенило. Это было так просто, что она даже охнула, потрясенная собственной наглостью. Оказывается, она действительно знает магические слова! Десятки слов! Знает чуть ли не с колыбели, просто до сих пор не находила им применения. И отлично понимает, какая устрашающая сила заключена в них. Эмили открыла рот, потрясенная внезапным демоническим озарением, и прошептала:

— Цвета…

Кэтрин Уайт сразу резко затормозила, забыв даже поставить на пол поднятую ногу.

— Что ты сказала?

— Цвета. Пожалуйста. Я хочу остаться. — Эмили глубоко вздохнула. — Я хочу послушать цвета.

КОММЕНТАРИИ В ИНТЕРНЕТЕ

blueeyedboy: Как смело с твоей стороны, Альбертина. Полагаю, мне придется ответить тем же…

9

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ BLUEEYEDBOY

Размещено в сообществе: badguysrock@webjournal.com

Время: 23.03, понедельник, 11 февраля

Статус: публичный

Настроение: насмешливое

Музыка: Pink Floyd, Any Colour You Like

Послушать цвета. Ой, пожалуйста, только не говорите мне, что она была невинной! Не утверждайте, что тогда она толком не понимала своих действий. Миссис Уайт было известно абсолютно все о мальчике Икс и его синестезии. И она прекрасно знала: доктор Пикок непременно будет где-то поблизости. Одно только это заставило бы ее проглотить наживку, но еще легче было сделать так, чтобы она поверила: Эмили под воздействием музыки начала слышать цвета.

Бен тогда первый год учился в школе Сент-Освальдс. Легко представить его: маленький хорист, с ног до головы вымытый и вычищенный, в синей школьной форме, готовый вместе с другими вступить под торжественные своды капеллы, украшенные каменными фестонами.

Догадываюсь, о чем вы подумали: он ведь провалился на вступительном экзамене. Но это было связано только с лишением стипендии. Мать вытащила отложенные на черный день деньги, доктор Пикок добавил свои, и в конце концов они умудрились сделать так, что Бен все-таки в эту школу поступил, но, к сожалению, как платный ученик. И вот теперь он стоял в первом ряду школьного хора и ненавидел каждую минуту этого действа, понимая, что если у мальчишек из его класса до сих пор, может, и не хватало причин проникнуться к нему полным презрением, то теперь-то они ни за что не оставят его в покое. Мало того, мать еще и Найджела на концерт почти силком притащила, и уж он-то непременно отплатит ему за это щипками, пинками и тумаками.

Средь зимнего мрака

Ветер от холода стонет.

Бен тщетно молился о скорейшем наступлении пубертатного периода. Тогда у него начнет ломаться голос и он, возможно, будет освобожден от участия в выступлениях хора. Но, увы, несмотря на то что многие мальчики у них в классе весьма активно мужали, тянулись вверх, как пальмы, и вечно воняли юношеским потом, Бен по-прежнему оставался хрупким и бледным, точно девчонка, и его волшебное ломкое сопрано оставалось при нем…

Земля тверда как железо,

И в камень вода обратилась.

Он видел мать в четвертом ряду, напряженно вслушивавшуюся в звучание его голоса, а рядом с ней — доктора Пикока и Найджела, которому шел семнадцатый год и который с хмурым видом, раскинув ноги, развалился на скамье. Рядом с Найджелом сидел потный, дурно пахнущий Брендан, который, как всегда, чувствовал себя не в своей тарелке и выглядел соответственно — со своими гладко прилизанными волосами и поджатыми, как куриная гузка, губами он напоминал самого большого в мире младенца.

Вообще Голубоглазый старался не смотреть по сторонам и полностью сосредоточиться на музыке. И тут вдруг в первом ряду он заметил миссис Уайт, а рядом — маленькую Эмили в коротеньком красном пальтишке и в розовом платьице; волосы у нее были собраны в два пышных хвоста, а лицо так и светилось какой-то странной смесью горя и радости…

На мгновение ему показалось, что взор девочки устремлен прямо на него; но ведь у слепых взгляд всегда обманчив, верно? Конечно, Эмили не могла его видеть. Что бы он ни делал, как бы ни старался привлечь ее внимание, она все равно никогда его не увидит. Тем не менее его притягивал взгляд ее незрячих глаз, непроизвольно двигавшихся туда-сюда, точно шарики в голове куклы, точно две голубые бусины, в которых отражалось его, Голубоглазого, невезучая судьба.

Он почувствовал начало головокружения, потом в висках в такт музыке застучала знакомая боль. Та самая, невыносимая. Голубоглазый попытался найти от нее защиту, представив себе, что его заключили в некую капсулу — твердую, как железо, холодную, как камень, синюю, как глыба арктического льда. Но от этой боли спасения не было. Он понимал, что она так и будет усиливаться до тех пор, пока не швырнет его на пол, как жалкую тряпку…

На хорах было жарко. Но хористы в белых рубашках и с раскрасневшимися лицами пели словно ангелы. В школе Сент-Освальдс к хоровому пению относились очень серьезно, так что мальчики были отлично вымуштрованы и, точно солдаты, были способны часами стоять и петь, держа спину прямо. Никто никогда не жаловался. Никто просто не осмеливался это сделать. «Пойте от всей души, мальчики, и улыбайтесь! — трубил на репетициях хормейстер. — Вы делаете это во имя Господа нашего и нашей славной школы Сент-Освальдс. Я не допущу, чтобы кто-то из вас подвел всю команду…»

Но вот Бен Уинтер что-то явно побледнел. Возможно, из-за жары и духоты, пропитанной благовониями, а также из-за постоянного напряжения, в котором пребывал, пока хранил на лице лучезарную улыбку. Вспомните: он всегда был хрупким ребенком; так и его мать постоянно говорила. Более хрупким и более чувствительным, чем двое его братьев, и куда более склонным ко всяким болезням и прочим напастям…

Ангельские голоса снова взмыли ввысь в звонком крещендо.

Снег выпадает,

Ложится на землю.

Вот тут-то все и случилось. Словно в замедленной съемке: глухой стук, возня в первом ряду, бледнолицый мальчик падает на пол часовни, но этого никто не видит, и он ударяется головой о край скамьи — после этого удара ему наложили четыре шва, а на лбу остался шрам в виде полумесяца…

Но почему же никто не заметил? Почему Бен всегда оказывался обойденным вниманием? Никто не заметил, как он упал — даже его мать, — поскольку в тот самый момент маленькая слепая девочка в первом ряду испытала что-то вроде паники, и все взоры моментально обратились к ней. Эмили Уайт в розовом платьице, махая ручонками, отбивалась от своей матери и громко кричала: «Дайте же мне послушать! Папочка, пожалуйста… Дайте мне послушать цвета!»

КОММЕНТАРИЙ В ИНТЕРНЕТЕ

Albertine: С благополучным возвращением, Голубоглазый.

blueeyedboy: Рад, что тебе понравилось, Альбертина.

Albertine: Ну, «понравилось», пожалуй, не самое подходящее слово…

blueeyedboy: С благополучным возвращением, Альбертина…

10

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ ALBERTINE

Размещено в сообществе: badguysrock@webjournal.com

Время: 23.49, понедельник, 11 февраля

Статус: публичный

Настроение: чувствительное

Послушать цвета. Возможно, ты помнишь эту фразу. Легко соскальзывающая с языка взрослого человека, она, должно быть, казалась невыносимо пронзительной в устах пятилетней слепой девочки. Так или иначе, но это подействовало. Послушать цвета. Даже не подозревая об этом, Эмили Уайт открыла шкатулку с волшебными словами и была прямо-таки опьянена их могуществом и той силой, которую они в ней открыли; теперь она сама, точно маленький генерал, командовала всеми; Кэтрин, Фезер, а впоследствии и доктор Пикок безоговорочно и с радостью подчинялись ее командам.

— Что же ты видишь?

Уменьшенное трезвучие в фа миноре. Волшебные слова разворачивались, точно слои оберточной бумаги, и, слетая один за другим, падали на пол.

— Розовый. Голубой. Зеленый. Такие красивые!

Мать в полном восторге стиснула ей руки.

— А еще что, Эмили? Расскажи скорей, что ты еще видишь.

Аккорд фа мажор.

— Красный. Оранжевый. Пурпурный. Черный.

Это было как пробуждение. Та адская сила, которую она в себе обнаружила, вдруг удивительным образом расцвела, и музыка стала неотъемлемой частью ее повседневной жизни. Пианино извлекли из гостевой комнаты и настроили; уроки музыки, которые тайком давал ей отец, теперь стали вполне законными, и Эмили было разрешено упражняться сколько угодно, даже если Кэтрин работала в мастерской. Затем настала очередь газетчиков; письма и подарки поклонников посыпались дождем.

Еще бы, ведь в этой истории таился огромный потенциал. В ней было все необходимое: рождественское чудо, фотогеничная слепая девочка, музыка, искусство, даже наука, доступная пониманию каждого человека с улицы, любезный доктор Пикок и, наконец, масса противоречивых заявлений из мира искусства. Все это заставляло журналистов то заинтересовываться данной темой, то отходить от нее на некоторое время; по крайней мере три года спекуляции вокруг Эмили до конца не затихали. Вскоре подключилось телевидение, а потом даже появился сингл — причем этот хит вошел в десятку лучших! — в исполнении какой-то рок-группы, название которой я забыла. Зато помню, что эту песню использовали потом в голливудском фильме, созданном по книге с аналогичным названием, где роль доктора Пикока исполнил Роберт Редфорд, а слепую девочку, видящую музыку, сыграла маленькая Натали Портман.

Сначала Эмили воспринимала это как само собой разумеющееся. В конце концов, такой малышке просто не с чем было сравнивать. Но она действительно была очень счастлива — целыми днями она слушала музыку, училась тому, что любила больше всего, и взрослые были ею довольны.

В течение последующих двенадцати месяцев Эмили посетила множество различных концертов, видела «Волшебную флейту» и «Лебединое озеро», слушала «Мессию». Несколько раз она ходила с отцом в его школу, чтобы на ощупь познакомиться с различными инструментами.

Теперь она знала их — флейты с изящными вытянутыми телами и прихотливым звучанием, пузатые виолончели и огромные контрабасы, французские рожки и тубы, похожие на огромные кувшины из школьной столовой, наполненные звуками, скрипки с тонкой талией, колокольчики, звенящие, как сосульки, толстые барабаны и плоские тамтамы, плещущие звуками цимбалы и грохочущие тарелки, треугольники и тимпаны, трубы и тамбурины.

Иногда отец играл ей. Он становился совсем другим, если рядом не было Кэтрин, — он шутил и рассказывал смешные истории, бывал очень веселым и танцевал под музыку вместе с Эмили, так что у нее от смеха кружилась голова. Отец признался, что когда-то хотел стать профессиональным музыкантом и играть на кларнете, а не на фортепиано; кларнет вообще был его любимым инструментом. Однако кларнетисты, получившие классическое образование, были не очень-то востребованы, и небольшие амбиции отца так и угасли, подавленные и никем не замеченные.

А вот ее мать Кэтрин преображалась по иным причинам. Но Эмили понадобилось несколько месяцев, чтобы это обнаружить, и гораздо больше времени — чтобы это понять. Тут мои воспоминания утрачивают всякую связь друг с другом; реальность сплетается с легендами, так что я даже себе не могу доверять, как бы ни хотелось быть точной и правдивой. Только факты говорят сами за себя, но даже и они столько раз подвергались обсуждению и бесконечным сомнениям, столько раз неверно излагались и неверно прочитывались, что лишь какие-то жалкие остатки воспоминаний могут подсказать мне, как все было на самом деле.

Итак, факты. Ты, Голубоглазый, наверное, знаешь эту историю. На том концерте в четвертом ряду с самого краю сидел некто по имени Грэм Пикок. Шестидесяти семи лет от роду, местная знаменитость, известный гурман, человек довольно приятный, но несколько эксцентричный, щедрый покровитель искусств. Так вот, в тот декабрьский вечер, слушая исполнение рождественских гимнов в капелле Сент-Освальдс, доктор Пикок вдруг оказался участником событий, которые переменили всю его жизнь.

У маленькой девочки — дочки одного из приятелей доктора — случилось что-то вроде приступа паники. Мать пыталась вытащить малышку из зала, а та яростно сопротивлялась и хотела остаться; во время этой схватки доктор случайно услышал, как девочка произнесла фразу, прозвучавшую для него как прозрение: «Дайте мне послушать цвета».

В то время сама Эмили вряд ли понимала значение этих слов. А вот ее мать, заметив, с каким острым интересом отреагировал доктор Пикок, пришла в состояние, близкое к эйфории. Дома Фезер откупорила бутылку шампанского, и Эмили почувствовала, что даже ее дорогой папочка доволен. Хотя это, возможно, как раз было связано с той разительной, поистине невероятной переменой, происшедшей с Кэтрин. Тем не менее намерений жены мистер Уайт не одобрил, и позже, когда все, собственно, и началось, остался единственным несогласным.

Конечно же, никто его и слушать не стал. Теперь маленькую Эмили чуть ли не ежедневно приглашали в Дом с камином, где доктор с помощью всевозможных тестов пытался подтвердить ее особое дарование.

«Синестезия, — пишет доктор Пикок в своей работе „Аспекты модульности“, — это редкое состояние, когда два — а иногда и больше — из пяти „нормальных“ чувств переплетаются и как бы сливаются воедино. На мой взгляд, подобное явление напрямую относится к концепции модульности, согласно которой каждая из сенсорных систем имеет в мозге соответствующее поле действия, или модуль. Пока эти модули взаимодействуют нормально (пример: использование зрения для определения направления), человеческое восприятие не регистрирует того, что один модуль как бы стимулирует активность другого. Тогда как при синестезии именно это и происходит.

То есть, если коротко, синестет способен испытывать любое (или все) из таких сочетанных форм восприятия: форма как вкус, прикосновение как запах, звук (или вкус) как цвет».

Для Эмили подобное явление было новым, даже если Фезер и Кэтрин уже знали о его существовании. Но главную идею девочка уловила — в конце концов, она довольно много слышала о мальчике Икс и его уникальном даре, — и все это оказалось не так уж далеко от тех словесных ассоциаций во время уроков рисования и лепки, а также занятий цветовой терапией, которым ее мать уделяла столько внимания. В свои пять с половиной лет Эмили очень хотелось всем угодить, но еще больше ей нравилось исполнять важную роль.

Распорядок был простым. По утрам Эмили шла к доктору Пикоку и занималась с ним музыкой и другими предметами, днем играла на фортепиано, слушала пластинки и записи, рисовала. Вот и все ее обязанности. И поскольку ей позволялось слушать музыку, которую она затем воплощала в словах или рисунках, все это казалось ей совсем нетрудным. Иногда доктор Пикок задавал ей вопросы и обязательно фиксировал все ответы.

— Эмили, послушай. Что ты сейчас видишь?

Из старого дребезжащего пианино извлекалась одна-единственная нота. Нота соль, имевшая цвет очень темного индиго, почти черный. Затем следовало простое трезвучие, далее аккорд соль минор с седьмой ступенью в басу, который рассыпался ласковыми, бархатистыми, фиолетовыми лучами света.

Доктор записывал в свой большой блокнот.

— Очень хорошо, Эмили. Умница.

Затем следовала серия негромких аккордов: до-диез минор, уменьшенное трезвучие от ре, ми-бемоль минор. И Эмили называла цвета, помеченные с помощью шрифта Брайля на коробке с красками.

Ей казалось, что она играет на каком-то инструменте — руки опущены на маленькие разноцветные клавиши, а доктор Пикок записывает ноты в свой потрепанный блокнот. После занятий они всегда пили чай у камина вместе с терьером доктора Пикока, который почему-то назывался терьером Джека Рассела. Это был Пэтч Второй, сменивший Пэтча Первого, похороненного в розарии доктора. Песик, сопя, просяще скулил на каждое печенье и лизал Эмили руки, а та весело смеялась, слушая, как доктор разговаривает со своим псом, словно с каким-то пожилым ученым. И от этого Эмили становилось еще смешнее. Вскоре пес и вовсе стал непременным участником их занятий.

— Пэтч хотел бы узнать, — обращался доктор к Эмили, и его певучий голос звучал как фагот, — не угодно ли мисс Уайт прослушать мою коллекцию записанных звуков?

Эмили радостно хихикала.

— Вы имеете в виду, доктор, вместе с вами послушать пластинки?

— Мой мохнатый коллега будет вам за это весьма признателен.

И Пэтч тут же подавал реплику — громко гавкал.

Эмили снова смеялась и, конечно, тут же давала согласие.

В течение более чем двух с половиной лет доктор Пикок все более активно участвовал в жизни их семьи. Кэтрин была безумно счастлива. Эмили оказалась способной ученицей и с удовольствием по три-четыре часа каждый день проводила за фортепиано. Неожиданно в их жизни появилась общая цель, столь им необходимая. Сомневаюсь, что Патрик Уайт сумел бы теперь остановить все это, даже если бы очень захотел; в конце концов, у него самого тоже появилась определенная цель. Ему тоже необходимо было верить.

Эмили никогда не задавалась вопросом, почему доктор Пикок столь щедр и великодушен. Он представлялся ей просто очень добрым и довольно смешным человеком, который любит изъясняться длинными и весьма напыщенными фразами и который никогда не приходит к ним в гости без подарка — цветов, вина или книги. Когда Эмили исполнилось шесть лет, он презентовал ей новое фортепиано взамен того старого, разбитого, на котором она до сих пор училась; в течение года она получала и другие подарки: билеты на концерты, пастели и краски, мольберты и холсты, сладости и игрушки.

А еще в ее жизни была музыка. Всегда музыка. Даже теперь вспоминать об этом больнее всего. Больно думать о времени, когда Эмили могла играть столько, сколько пожелает, когда ежедневно звучали победоносные фанфары, когда Моцарт, Малер, Шопен и даже Берлиоз выстраивались в ряд, точно искатели ее милости, и каждый надеялся, что она выберет именно его, а может, и отвергнет, повинуясь капризу…

— А теперь, Эмили, приступим к музыке. И ты расскажешь мне, что слышала.

Это был Мендельсон, «Песни без слов», опус 19, номер 2, ля минор. Левая рука в нем очень трудная, с бесконечными трелями, но Эмили упорно разучивала ее и теперь играла почти безупречно. Доктор Пикок был доволен. Мать Эмили тоже.

— Он синий. Совершенно синий! Такой темно-синий.

— Покажи мне.

Теперь у нее была новая коробка с красками — шестьдесят четыре разных цвета, расположенные в шахматном порядке, а сама коробка размером почти с ноутбук. Она не могла их видеть, но знала их расположение наизусть; они были размещены в соответствии с яркостью тона. Фа — фиолетовый, соль — индиго, ля — голубой, си — зеленый, до — желтый, ре — оранжевый, ми — красный. Диезы были светлее, бемоли темнее. Музыкальные инструменты также обретали в ее палитре свои цвета: деревянные духовые часто имели зеленый или голубой оттенок, струнные — коричневый или оранжевый, а «медь» отливала красными и желтыми тонами.

Эмили выбирала толстую кисточку и погружала ее в краску. Вот она рисует акварелью, у которой запах подагрический, старушечий, напоминающий аромат пармских фиалок. Доктор Пикок стоит рядом, а Пэтч свернулся клубком у его ног. Кэтрин и Фезер находятся напротив, готовые в любую минуту подать Эмили все, что ей может потребоваться: губку, большую или маленькую кисть, мешочек с блестками.

Анданте в этой вещи неторопливо-ленивое, точно день, проведенный на берегу моря. Эмили макала пальцы в краску и нежно гладила ими гладкий бумажный лист, так что бумага тут же съеживалась и собиралась в складочки, как песок на мелководье, а краска расплывалась, собираясь в углублениях, оставленных ее пальцами. Доктор Пикок был ею доволен; она слышала улыбку в его голосе-фаготе, хотя большая часть его фраз оставалась для нее совершенно непонятной, и эта чудесная музыка уносила его слова прочь, точно морская волна.

Иногда в Дом с камином заходили и другие дети. Эмили помнила какого-то мальчика, значительно старше, который был очень застенчивым и сильно заикался; впрочем, говорил он мало и в основном сидел на диване и читал. В гостиной было несколько диванов и кресел, а также очень уютное сиденье у окна и еще качели (страстно ею любимые), свисавшие с потолка на двух толстенных веревках. Эта комната была такой просторной, что Эмили могла раскачиваться как угодно сильно и никогда ничего не сбивала и не роняла; да и потом, все в доме знали, что ей надо уступать дорогу, вот никаких столкновений и не происходило.

Бывали другие дни, когда она не рисовала, а просто забиралась на свои любимые качели в гостиной и слушала разные звуки. Доктор Пикок называл это «игрой в ассоциации, вызванные звуками», и если Эмили старалась, он обещал, что под конец она получит подарочек. А ей и нужно-то было всего лишь сидеть на качелях, слушать записи и сообщать, какие цвета при этом она видит. Некоторые она называла сразу — они были уже рассортированы в ее в памяти, в точности как пуговицы в заветной коробке, — некоторые определить бывало труднее. Но ей очень нравились звуковые машинки доктора Пикока и его пластинки, особенно старые, с голосами давно умерших людей и дребезжащими звуками струнных инструментов.

Иногда, правда, вообще не было никакой музыки — лишь череда звуков, и вот тогда определить цвет было труднее всего. Но Эмили старалась изо всех сил, чтобы доставить удовольствие милому доктору, который так старательно записывал ее высказывания в свои матерчатые блокноты и порой так сильно нажимал на карандаш, что рвал бумагу.

— Слушай, Эмили, слушай. Что ты сейчас видишь?

Звуки тысячи вестернов: выстрелы из ружья, свист пуль, рикошетом отлетающих от стен каньонов. Пороховой дым. Ночь костров, пламя и печеный картофель.

— Красный цвет.

— И все?

— Скорее, это марена. И еще немножко алого.

— Хорошо, Эмили. Очень хорошо.

Это и впрямь легко; единственное, что от нее требовалось, — дать волю своей фантазии. Упала монетка; какой-то человек фальшиво насвистывает; запел одинокий дрозд; кто-то барабанит пальцами одной руки. Она отправлялась домой с полными карманами сластей. А доктор Пикок каждый вечер стучал на пишущей машинке с голосом Дональда Дака — записывал свои открытия. У его заметок были разные мудреные названия: «Индуцированная синестезия», или «Комплекс цвета», или «С глаз долой — из сердца вон». Его слова действовали на нее как газ, который дает дантист, когда нужно сверлить зуб; под ласковым воздействием этого газа она словно ускользала из реальности, и никакие пряные ароматы Востока не смогли бы ее спасти.

КОММЕНТАРИИ В ИНТЕРНЕТЕ

blueeyedboy: Вот это да!

Albertine: Ты намекаешь, что почитал бы еще?

blueeyedboy: Если ты сможешь написать еще, то я смогу почитать…

11

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ ALBERTINE

Размещено в сообществе: badguysrock@webjournal.com

Время: 01.45, вторник, 12 февраля

Статус: публичный

Настроение: виноватое

По большей части все это только мои предположения. Да и воспоминания эти не мои, они принадлежат Эмили Уайт. Как будто Эмили могла быть надежным свидетелем. Но именно ее голос — жалобный, чуть плаксивый дискант — зовет меня из тех далеких лет: «Помоги мне, прошу тебя! Ведь я еще жива! Это вы, люди, похоронили меня заживо!»

— Красный. Темно-красный. Как бычья кровь, но с пурпурными прожилками.

Шопен, опус 52, баллада ми-бемоль мажор. У нее отличный музыкальный слух, и в шесть лет она уже может взять большую часть аккордов, хотя жуткие двойные ряды хроматических пассажей по-прежнему за пределами ее возможностей: слишком уж коротенькие ее детские пальчики. Но это доктора Пикока ничуть не огорчает. Его куда больше интересуют способности Эмили к рисованию, чем ее музыкальный талант, даже если таковой имеется.

Кэтрин похвасталась, что доктор уже вставил в рамки и развесил на стенах Дома с камином полдюжины холстов Эмили, в том числе «Тореадора», «Вариации Гольдберга» и «Ноктюрн в фиолетово-охряных тонах» (самую любимую вещь Кэтрин).

— В этих рисунках столько экспрессии, — дрожащим голосом произносит Кэтрин, — столько опыта. Это же почти мистика — то, как ты извлекаешь из музыки цвет и переносишь его на холст. А знаешь, Эмили, я завидую тебе. Мне бы тоже очень хотелось увидеть то, что сейчас видишь ты.

Любому ребенку польстит подобная похвала. Ее работы делают людей счастливыми; благодаря рисункам она получает вознаграждение от доктора Пикока и восхищение его многочисленных друзей. Кроме того, ей известно, что доктор готовит еще одну книгу, по большей части основанную на его недавних открытиях.

Эмили знает: она не единственный человек, с которым доктор Пикок общается, подбирая примеры синестезии. В книге «За пределами сенсорики», как он объяснил Эмили, он уже достаточно подробно описал опыты с одним подростком, которого именует «мальчик Икс»; этот мальчик демонстрировал отчетливые признаки приобретенной обонятельно-вкусовой синестезии.

— А как это? — спрашивает Эмили.

— Ну, он особым образом воспринимал некоторые вещи. Во всяком случае, по его словам. Не отвлекайся, пожалуйста, сосредоточься на игре.

— А что именно он воспринимал особым образом? — допытывается Эмили.

— Вряд ли он действительно что-нибудь видел.

До появления на сцене Эмили проект с мальчиком Икс был любимым детищем доктора Пикока. Но между маленькой слепой чудо-девочкой, способной слышать цвета и изображать их с помощью различных красок, и подростком, всего лишь обладавшим особой чувствительностью к запахам, просто не могло быть реальной конкуренции. Кроме того, по мнению Кэтрин, мальчишка мог запросто сочинить что угодно, сфабриковать любое количество ложных симптомов, желая привлечь к себе внимание доктора, а его мать, как утверждала Кэтрин, еще хуже, любому дураку видно, что именно она и втравила своего сына в эту историю, научив притворяться, потому что надеялась прибрать к рукам денежки доктора Пикока.

— Вы слишком доверчивы, Грэм, — твердила доктору Кэтрин. — Ведь за версту видно, что они за птицы. Вы же сразу клюнули на их приманку. Ах, дорогой мой, да они обвели вас вокруг пальца!

— Но мои тесты ясно доказывали: мальчик соответствующим образом реагирует…

— Мальчик соответствующим образом реагирует исключительно на деньги, Грэм. Как и его мамаша. Тут пара-тройка фунтов, там два-три десятка, суммы все растут и растут. И прежде чем вы поймете…

— Но, Кэти… эта женщина работает на рынке! Побойтесь Бога! У нее трое ребятишек, а отца в семье нет. Кто-то же должен…

— Ну и что с того? Да половина матерей в нашем государстве так живут! Вы что, собираетесь всю жизнь платить дань этому мальчишке?

Под давлением Кэтрин доктор Пикок признался, что помог Бену, заплатив за его обучение в Сент-Освальдс, а также положил тысячу фунтов в банк на его имя. «На колледж, Кэти, парнишка-то способный…»

Кэтрин Уайт пришла в ярость. Это были не ее деньги, но поступок доктора возмутил ее так же сильно, как если бы эти деньги вытащили у нее из кармана. И потом, заявила она, это почти жестоко — допустить, чтобы мальчик и впредь питал столь большие ожидания. Он, возможно, был бы куда счастливее, если б никто не вдалбливал ему мысли о счастливом и обеспеченном будущем. Но доктор Пикок дал ему такую надежду; мало того, внушил, что его ждет великая судьба, всячески ободрял и поддерживал, в итоге превратив в человека, недовольного своей жизнью.

— Вот чего вы добились, Грэм, пытаясь сыграть роль Пигмалиона, — негодовала Кэтрин. — Что ж, не ждите теперь от мальчика благодарности. Ведь на самом деле вы оказали ему плохую услугу — привели к мысли, что он и дальше сможет жить за ваш счет и ему не надо подыскивать нормальную работу. Он ведь и опасным может стать. Этим людям только дай денег! Они ведь что сделают? Первым делом потратят их на выпивку и наркотики. И ситуация тут же выйдет из-под контроля. Кстати, порой доброжелатели оказываются зарезанными в собственной постели, причем именно теми, кому старались помочь…

И так далее, и тому подобное. В общем, вследствие жарких споров между доктором Пикоком и Кэтрин Уайт мальчик Икс перестал посещать Дом с камином и никогда больше там не появлялся.

Впрочем, одержав эту победу, Кэтрин проявила определенное великодушие и сказала доктору, что мальчик Икс был всего лишь его научной ошибкой. Ну что ж, доктор, вы отлично заплатили ему за сотрудничество, и вполне естественно, если эта бездарность попробует и далее эксплуатировать свое выгодное положение. Однако теперь-то перед вами, милый доктор, нечто действительно достойное: редчайший феномен! Слепая от рождения девочка-синестет, как бы вновь обретающая зрение через звуки музыки. Это же поистине замечательное явление, так что вы просто обязаны обратить на нее особое внимание. Ведь на свете нет и не может быть никого, кто сравнится с уникальным феноменом Эмили Уайт.

КОММЕНТАРИИ В ИНТЕРНЕТЕ

blueeyedboy: Уф! Это, пожалуй, удар ниже пояса…

Albertine: Я остановлюсь, как только тебе будет достаточно…

blueeyedboy: Ты действительно думаешь, что сможешь остановиться?

Albertine: Не знаю, Голубоглазый. Вопрос в том, сможешь ли ты.

12

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ BLUEEYEDBOY

Размещено в сообществе: badguysrock@webjournal.com

Время: 01.56, вторник, 12 февраля

Статус: публичный

Настроение: печальное

Музыка: Mark Knopfler, The Last Laugh

Для Бенджамина это означало конец. Он почти сразу почувствовал незначительный сдвиг в их отношениях с доктором, смещение акцентов. И хотя для окончательного угасания ему потребовалось еще некоторое время — точно для срезанного цветка, медленно увядающего в вазе, — он понимал: в тот вечер в часовне Сент-Освальдс в его жизни завершилось нечто очень важное. Тень маленькой Эмили Уайт почти сразу накрыла его с головой — начиная с фактов ее жизни, которые все сочли сенсационными, и кончая почти поголовным расположением общества к этой невероятной слепой девочке, чья суперсенсорика превращала ее в национальную мегазвезду.

Теперь те долгие дни, которые Бен прежде проводил в Особняке, сменились краткими одночасовыми визитами, во время которых ему приходилось молча сидеть на диване и слушать, как доктор Пикок рассказывает ему об Эмили, демонстрируя ее, словно главное украшение одной из коллекций — то ли очередную моль, то ли статуэтку. При этом доктор остро поглядывал на Бена, явно ожидая, что и тот начнет восхищаться этим уникальным ребенком и разделит его энтузиазм. Но что еще хуже, в гостиной у доктора постоянно торчал Брендан (которого мать посылала присматривать за Беном, пока сама торговала на рынке), этот его глуповатый, вечно ухмыляющийся братец в коричневом со своими жирными волосами и покорным взглядом карманной собачки. Брендан, собственно, не издавал ни звука, а только сидел и пялился, наполняя душу Бена такой ненавистью и стыдом, что ему хотелось убежать и оставить своего братца одного в этом доме, полном изящных безделушек, — неуклюжего, неотесанного, совершенно там неуместного.

Впрочем, Кэтрин Уайт и этому вскоре положила конец, заявив о недопустимости того, чтобы какие-то посторонние мальчишки находились в Особняке, причем почти безнадзорно. Ведь там так много ценных вещей, так много искушений. Визиты Бенджамина стали еще короче, да и бывал он там в лучшем случае раз в месяц; ему и Брену всегда приходилось ждать на ступеньках крыльца, когда миссис Уайт покинет Особняк, и слушать звуки фортепиано, плывущие над лужайкой вместе с запахом красок. Даже теперь, стоит Голубоглазому услышать, например, прелюдию Рахманинова или вступление к «Неу Jude» битлов, он сразу вспоминает те дни, и в его сердце вновь пробуждается то печальное, томительное чувство, которое он испытывал, когда заглядывал в окно гостиной и видел Эмили на качелях, качавшуюся туда-сюда, словно маятник, и щебетавшую, как маленькая счастливая птичка.

Сначала он лишь наблюдал за ней. Она озадачивала и восхищала его, как и всех остальных, и он согласен был просто любоваться ее взлетом; так, наверное, доктор Пикок восхищался своей лунной молью, когда та, с трудом выбравшись из кокона, наконец неуверенно взлетела, вызвав в его душе ужас и восторг, смешанные с легким сожалением. А ведь Эмили уже тогда была такая хорошенькая! Ее так легко было полюбить. И что-то особенное было в той доверчивости, с какой она брала за руку своего отца и поворачивала к нему личико, как цветок к солнцу; или в том, как она, точно обезьянка, карабкалась на высокую круглую табуретку перед фортепиано и усаживалась, подогнув под себя ногу со спущенным носком. Она была такая странная и в то же время такая очаровательная, словно ожившая кукла, словно те куклы из фарфора и слоновой кости, всегда так нравившиеся миссис Уайт, которая теперь наконец-то получила возможность заниматься живой игрушкой, круглый год одевая ее в яркие маленькие платьица и тщательно подобранные туфельки, будто взятые из какой-то старомодной книги сказок с картинками.

Что же касается нашего героя, Голубоглазого…

Наступление юности далось ему тяжело; на спине и на лице высыпали прыщи, голос ломался и звучал теперь не совсем ровно. Его детское заикание усугубилось. В будущем оно, правда, исчезло, но в тот год он стал заикаться так сильно, что иногда едва способен был говорить. Усилилось, став почти болезненным, восприятие запахов и красок, вызывая у него тяжелые мигрени, хотя врач обещал, что со временем эти мигрени должны исчезнуть. Но они так и не исчезли и по-прежнему довольно часто у него случались, хотя впоследствии он нашел весьма хитроумные способы борьбы с ними.

После того рождественского концерта Эмили большую часть времени проводила в Особняке. Но там помимо нее было еще столько людей, что Голубоглазый редко с ней общался, и, потом, из-за заикания он чувствовал себя неловким, замыкался в себе и предпочитал оставаться на заднем плане, невидимый и неслышимый. Иногда он так и просиживал на крыльце Особняка, листая какой-нибудь комикс или вестерн и довольствуясь тем, что без лишнего шума, не привлекая внимания, просто находится на ее орбите. Кроме того, чтение было тем удовольствием, которое дома на долю Голубоглазого выпадало редко: матери вечно требовалась какая-нибудь помощь, да и братья никогда не оставляли его в покое. Они считали чтение занятием для маменькиных сынков, и что бы он ни выбрал — «Супермена», «Судью Дредда» или «Бино», — брат в черном всегда высмеивал его и безжалостно дразнил: «Нет, вы гляньте, какие хорошенькие картинки! Ух ты! Вот, значит, какова твоя сверхсила, да?» И, замученный его приставаниями, стыдясь собственной слабости, Голубоглазый был вынужден заняться чем-то иным.

В середине недели, между визитами в Особняк, бывало, он слонялся возле дома Эмили, надеясь застать ее в саду. Порой он видел ее и в городе, но всегда с миссис Уайт, которая находилась на страже, как стойкий оловянный солдатик, а иногда их сопровождал доктор Пикок, который теперь стал покровителем девочки, ее наставником, ее вторым отцом — словно ей нужен был еще один отец! Да у нее и так было все на свете!

Может показаться, что Голубоглазый завидовал Эмили. Но это не совсем так. Хотя отчего-то он никак не переставал думать о ней, изучать ее, наблюдать за ней. И этот его интерес все усиливался. Он даже украл в секонд-хенде фотоаппарат и научился фотографировать. Затем там же украл длиннофокусный объектив, и его чуть не застукали, но все же он умудрился убежать вместе со своей добычей, только потому, что толстяк за прилавком — на удивление ловкий и быстрый при всей кажущейся неповоротливости — вскоре сдался и прекратил преследование.

Когда мать сообщила Голубоглазому, что в Особняке ему больше не рады, он не очень-то и поверил. Он слишком привык к дому доктора — к тихому сидению на диване, чтению книг, чаю «Эрл грей», игре Эмили на фортепиано, — и оказаться теперь, после стольких лет, изгнанным оттуда было бы чудовищной несправедливостью. За что его так наказывать? Ведь он ни в чем не виноват, он ничего плохого не сделал. Это просто какое-то недоразумение. Доктор Пикок всегда был добр к нему, отчего же теперь он вдруг невзлюбил его?

Потом Голубоглазый понял, что доктор Пикок при всей его доброте — это как бы разновидность тех хозяек, у которых когда-то работала мать, те тоже были ласковыми и дружелюбными, пока Голубоглазому было годика три-четыре, а потом быстро утратили к нему всякий интерес. Лишенный друзей, страдающий в собственной семье от нехватки любви, он слишком много надежд возлагал на приветливую манеру доктора, на прогулки с ним по розарию, на совместные чаепития — на все эти проявления симпатии, казавшиеся такими искренними. Короче, он угодил в ловушку, приняв сочувствие за заботу.

И все-таки тем вечером наш герой отправился в Особняк, надеясь выяснить правду. Но встречен он был не доктором Пикоком, а миссис Уайт в черном атласном платье, с ниткой жемчуга на длинной шее. Она без обиняков заявила, что он больше не должен бывать в этом доме, что лучше ему немедленно убраться и никогда больше не возвращаться, иначе у него могут быть серьезные неприятности. Он и так тут достаточно всем надоел, что, впрочем, неудивительно: уж она-то знает, какими навязчивыми бывают такие, как он…

— Это что же, доктор Пикок так говорит? — прервал он миссис Уайт.

Нет, он только хотел прервать, да так и не сумел, потому что в тот день заикание вдруг невероятно усилилось, словно зашив ему рот неуклюжими стежками, и каждое слово давалось с трудом.

— Н-но п-п-почему? — все-таки сумел выдавить он.

— Не притворяйся! Не думай, что тебе это сойдет с рук!

На мгновение ему вдруг стало так стыдно, что он был прямо-таки ошеломлен этим обрушившимся на него чувством. Он совершенно не понимал, что же такого сделал, но миссис Уайт явно была уверена в его виновности. На глазах у него выступили жгучие слезы, а в горле моментально возник отвратительный вкус материного витаминного напитка, причем настолько сильный, что его чуть не вырвало…

«Только не вздумай перед ней плакать, — твердил он себе. — Только не перед миссис Уайт!»

Она обожгла его взглядом, исполненным невероятного презрения.

— Даже не надейся, что тебе и меня удастся провести! Постыдился бы.

Голубоглазый и так стыдился. Стыдился и сердился одновременно; если бы в ту минуту он мог убить ее, то сделал бы это без колебаний, не испытывая ни малейших угрызений совести. Но тогда он был всего лишь школьником, мальчиком из другого мира, из другого социального слоя, из другого класса, и должен был подчиняться — неважно кому; его мать отлично выдрессировала своих сыновей. Звук голоса миссис Уайт казался ему пикой, вонзившейся прямо в висок…

— Пожалуйста… — начал он, ничуть не заикаясь.

— Убирайся! — крикнула Кэтрин.

— Пожалуйста. Миссис Уайт. Н-неужели мы н-не м-м-можем быть п-п-просто д-друзьями?

Она удивленно подняла бровь.

— Друзьями? Не понимаю, о чем ты. Твоя мать служила в моем доме уборщицей, только и всего. Кстати, убирала она не очень-то качественно. И если ты считаешь, что это дает тебе право преследовать меня и мою дочь, то я советую тебе хорошенько подумать.

— Но я никого не п-п-преследовал…

— А как тогда это называется? — гневно изрекла Кэтрин, глядя ему прямо в лицо. — Откуда у тебя наши фотографии?

Голубоглазый был настолько потрясен, что у него даже слезы моментально высохли.

— Ф-ф-фотографии? — повторил он дрожащим голосом.

Оказалось, что у Фезер есть подруга, сотрудница местной фотомастерской. Она поделилась информацией с Фезер, та — с миссис Уайт, а миссис Уайт потребовала немедленно показать ей снимки, а потом отнесла их прямиком в Особняк, где и использовала для подкрепления своих аргументов, направленных на борьбу с «этими Уинтерами». Она заявила, что общение с ними было ошибкой и доктору Пикоку следует немедленно от них дистанцироваться.

— Не думай, что никто не замечал, как ты вокруг нас крутился, — сердито произнесла Кэтрин. — Как ты подкрадывался к Эмили и все вынюхивал. Гадость какая! Да как ты посмел нас фотографировать?

Неправда. Он никогда не фотографировал ее! Только Эмили. Но этого он не мог сказать миссис Уайт. Как не мог и попросить ее не говорить о фотографиях матери…

И он ушел из Особняка с сухими от гнева глазами и присохшим к нёбу языком. А когда обернулся в последний раз на Особняк, то увидел в одном из верхних окон какое-то движение. Фигура в окне почти сразу исчезла, но все же Голубоглазый успел разглядеть доктора Пикока, который жалобно смотрел на него со своей овечьей улыбкой…

Вот тогда-то все по-настоящему и началось. Именно в тот миг и родился Голубоглазый. Позже тем вечером он снова прокрался к Особняку, вооружившись банкой синей краски, цвета павлиньего пера, и, наполовину парализованный страхом и чувством вины, излил свою ярость, нарисовав каракули на парадной двери, той самой, которую столь жестоко захлопнули у него перед носом. А потом, уже у себя в комнате, в полном одиночестве, достал потрепанную Синюю книгу и описал в ней очередное убийство.

КОММЕНТАРИИ В ИНТЕРНЕТЕ:

Albertine: Ох, пожалуйста, только не надо больше убийств! Я ведь и правда подумала, что мы нашли общий язык.

blueeyedboy: Хорошо, но… одно убийство ты все-таки мне должна…

13

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ BLUEEYEDBOY

Размещено в сообществе: badguysrock@webjournal.com

Время: 02.05, вторник, 12 февраля

Статус: публичный

Настроение: подавленное

Музыка: Don Henley, The Boys of Summer

Это было только начало. Дневник вымышленного персонажа. В тех его первых опусах есть даже некая невинность, таящаяся между неровными строчками еще детского, довольно уродливого, торопливого почерка. Иногда, правда, он описывал подлинные события, испытанные им за день разочарования, вспышки ярости, боли, жестокости. А в остальное время он почти верил, что является тем самым Голубоглазым из Синей книги, что фантазии оттуда и есть его настоящая жизнь, а Бенджамин Уинтер и Эмили Уайт — это просто плоды чьего-то воображения. Синяя книга помогала ему не потерять рассудок, в ней он изливал свои тайные помыслы о мести всем тем, кто причинил ему боль или унизил.

Что же касается маленькой Эмили…

Теперь он стал следить за ней еще пристальней, чем прежде. Прячась, завидуя, мечтая и любя. После изгнания из дома доктора Пикока он самым внимательным образом наблюдал, как развивается ее карьера, как меняется жизнь. Он сделал сотни ее фотографий. Он собирал все газетные вырезки, посвященные ей. Он даже подружился с той девочкой, что жила по соседству с семейством Уайт, дарил ей сласти и частенько заходил к ней, надеясь хоть одним глазком увидеть Эмили.

Некоторое время доктор Пикок сохранял в тайне настоящее имя Эмили, так что в его работах она фигурировала как «девочка Игрек» — весьма подходящая замена мальчику Икс. Так продолжалось какое-то время, наконец доктор и родители Эмили решили, что пора показать малышку миру. И только один Голубоглазый знал о ней всю правду. Только он знал, кто она такая. Лунная моль, заключенная в стеклянный гробик, жаждущая вылупиться из куколки, полететь и — угодить прямиком в банку с эфиром…

Он продолжал фотографировать Эмили, но уже куда более осмотрительно. Теперь после школы он работал, причем сразу в двух местах — разносил газеты и две ночи в неделю мыл посуду в местном кафе. На заработанные деньги он купил подержанный увеличитель, большой запас фотобумаги, проявитель, закрепитель и кое-какие приспособления. Набрав в библиотеке соответствующей литературы, он научился сам проявлять фотографии и вскоре превратил подвал, которым его мать никогда не пользовалась, в маленькую мастерскую.

Голубоглазый чувствовал себя человеком, которому не удалось сорвать крупный выигрыш в лотерею только потому, что номер его билета всего на одну цифру не совпал с выигрышным. И вряд ли ему было приятно, когда мать при любой малейшей возможности намекала на то, что во всем виноват он сам, что если бы он был поумнее, половчее и вообще получше, тогда именно ему, одному из ее сыновей, досталось бы и все внимание, и все похвалы, и вся слава.

В тот год мать отчетливо дала им всем понять, как сильно они разочаровали ее. Найджел тем, что потерпел жалкую неудачу, пытаясь подчинить себе младших братьев, Брендан своей глупостью, а Бенджамин… о, Бенджамин разочаровал ее особенно сильно, ведь на него возлагалось столько надежд! Он, однако, полностью обманул материнские ожидания и во всем оказался неудачником — в Особняке, дома и, самое главное, в школе Сент-Освальдс. Низкая успеваемость Бена в школе стала самым крупным его поражением, ведь основные мечты (которые мать выражала слишком громко и откровенно) возлагались именно на это элитарное учебное заведение; он разрушил надежды матери, уничтожив тем самым ее уверенность в том, что ее младшему сыну уготована великая судьба. Вообще-то Бен с самого начала ненавидел эту школу, и лишь дружба с доктором Пикоком не позволяла ему честно признаться в этом.

Но теперь все, что касалось Сент-Освальдс, вызывало в нем отвращение — от одноклассников, которые, как и все прочие мальчишки из богатых домов, обзывали его фриком, лузером и дебилом (хотя и с изысканными акцентами), до тех претенциозных названий, которые давались здесь школьным зданиям — например, Ротонда или Porte Cochère;[30] эти слова обладали вкусом гнилых фруктов, липким от самодовольства, и были насквозь пропитаны противным запахом святости.

Как и материн витаминный напиток, школа Сент-Освальдс призвана была принести ему пользу, помочь достигнуть вершин своего незаурядного потенциала. Но после трех мучительных лет, которые он там провел, изо всех сил стараясь быть как все, его по-прежнему тянуло в Особняк доктора Пикока с камином в просторной гостиной и с запахом старых книг. Он тосковал по старинным глобусам с написанными на них магическими названиями, а также — и, пожалуй, больше всего, — по тому, как доктор Пикок с ним разговаривал: словно он, Бен, и впрямь ему небезразличен…

А уж в Сент-Освальдс он точно был безразличен абсолютно всем. Правда, там его никто не травил и не запугивал — во всяком случае, не так, как его родной брат Найджел. Но все-таки он постоянно ощущал презрение одноклассников, подобно некоему холодному подводному течению. Даже большинство преподавателей относились к нему презрительно, хотя, конечно, скрывали это куда более умело, чем дети.

Учителя всегда называли его только по фамилии — Уинтер, — точно кадета в армии. Они изводили его всевозможными законами, таблицами и формами неправильных глаголов. Они тяжко и горестно вздыхали, если он проявлял истинное невежество. И без конца заставляли его переписывать школьные правила.

«Я всегда буду содержать свои тетради в полном порядке». (Найджел, впрочем, ухитрялся их отыскать, как бы хорошо они ни были спрятаны.) «Моя школьная форма — это символ нашего учебного заведения. Я всегда буду носить ее с гордостью». (Это ему велели писать, когда Найджел изрезал ножницами его галстук, оставив от него только узел да жалкий огрызок.) «Я всегда буду замечать, что в класс вошел старший преподаватель». (А эту фразу выдумал весьма саркастичный доктор Дивайн, который однажды утром появился в классе и обнаружил, что ученик Уинтер спит прямо за партой.)

Самое неприятное, что он действительно старался изо всех сил. Больше всех трудился в классе. И ему очень хотелось, чтобы учителя им гордились. В тех случаях, когда многие мальчишки получали плохие отметки попросту из-за лени, его подстегивало четкое понимание, что привилегия (пусть и ненавистная) учиться в классической школе Сент-Освальдс была ему дарована, и он изо всех сил старался эту привилегию отработать. Однако доктор Пикок с его утонченным безразличием к школьному расписанию занимался с Беном лишь тем, что было интересно лично ему: живописью, историей, музыкой и английской литературой; математикой и естественными науками он пренебрегал, в итоге Бен с первых же месяцев занятий в школе оказался в хвосте и, несмотря на все усилия, так никогда и не смог нагнать по этим предметам всех остальных.

Когда доктор Пикок исчез из жизни Уинтеров, Бенджамин ожидал, что мать заберет его из Сент-Освальдс. Мало того, он прямо-таки Бога молил, чтобы это поскорее произошло, но когда — единственный раз — он осмелился заикнуться об этом заветном желании, мать выпорола его куском электропровода, а потом, заботливо сворачивая провод, пояснила:

— Я и так уже слишком много в тебя вложила и не позволю сойти с дистанции. Слишком много, как ни крути!

После этого он понял: на жизнь лучше не жаловаться. Теперь, когда его настигло взросление, он стал ощущать определенные сдвиги в окружающем мире. Его братья быстро мужали, и мать, точно оса в октябре, чувствующая приближение зимы, стала какой-то особенно злой, превратив сыновей в мишень для своего постоянного раздражения. Неожиданно под огнем оказались все трое, матери не нравилось в них всё, начиная с манеры речи и кончая длиной волос. И Голубоглазый постепенно осознавал: преданность матери своим сыновьям была лишь частью долгосрочного инвестиционного плана, который теперь, в соответствии с ее ожиданиями, должен был бы приносить плоды.

Найджел бросил школу месяца три назад, и настоятельная потребность заставлять Бена страдать отступила в его душе на второй план; теперь у него была более важная задача: найти себе квартиру, девушку, работу и способ сбежать подальше — от матери, от братьев и от Молбри.

Он сразу стал как-то значительно старше Бена и еще больше от него отдалился, часто бывал мрачен и необщителен. Замкнутость, свойственная ему и прежде, теперь превратила его почти в отшельника. Он купил себе телескоп и в ясные ночи отправлялся с ним куда-то на пустоши, возвращаясь домой лишь под утро; с точки зрения Бена, это было совсем даже неплохо, но мать сильно раздражало и тревожило подобное поведение старшего сына.

Если Найджел спасался тем, что блуждал среди звезд, то Брендан выбрал другую дорожку. В шестнадцать лет он уже весил фунтов на пятьдесят больше Бена и не только ничуть не утратил своей детской полноты и пухлощекости, но помимо патологической любви к сладкому пристрастился еще и ко всякой дешевой дряни и в невероятных количествах поглощал фастфуд. Он нашел работу на неполный день в центре Молбри, в закусочной, торговавшей жареными цыплятами, где сотрудникам разрешалось хоть весь день заправляться любой едой. Оттуда Брендан возвращался по вечерам с целой грудой всевозможного уцененного фастфуда, которым он, если вечером не был голоден, с удовольствием подкреплялся с утра уже в холодном виде, запивая квартой пепси, а потом отправлялся в школу Саннибэнк-Парк, где учился последний год. Мать надеялась, что он, по крайней мере, сдаст A-levels,[31] но никакие ее слова и действия не способны были оказать должное воздействие на этого ненасытного обжору, который, видимо, решил попросту проесть себе путь на волю и вырваться из-под ее опеки. Бен не сомневался: Брендан провалит выпускные экзамены и будет исключен из школы, так и не получив аттестата, это лишь вопрос времени, ну а затем он, конечно, тоже съедет от матери.

Бенджамин, впрочем, испытывал некоторое облегчение, думая об этом. Еще со времен вступительного экзамена в Сент-Освальдс у него возникло подозрение, которое постепенно усиливалось, что Брендан не только следит за ним, но и ведет некий счет. Они никогда это не обсуждали, но порой Бен все же замечал, что коричневый брат как-то по-особому на него смотрит. Иногда Бену казалось, что Брендан тайком ходит за ним повсюду, а иногда, едва зайдя в свою комнату, он сразу понимал: в его вещах кто-то рылся. Книги, которые он обычно оставлял под кроватью, куда-то перемещались или исчезали на день-два, а потом снова появлялись, но уже в другом месте. Это, правда, особого значения не имело. Какое, собственно, дело Брендану до его книг? И все же Бену становилось не по себе при мысли о том, что в его отсутствие кто-то бывает в его комнате и обшаривает вещи.

Однако отнюдь не Брен был главным предметом его забот и волнений. Ведь в него было столько вложено. И денег, и надежд. И теперь, когда настала пора возвращать долги, и речи быть не могло об отступлении. Мать ни за что не потерпела бы такого унижения; он просто не представлял, что с ней будет, если она услышит, как соседки судачат о провале парня Глории Уинтер на экзаменах…

— Будешь как миленький делать то, что я говорю, — твердила ему мать. — Иначе, клянусь, ты у меня за все заплатишь.

«Ты у меня за все заплатишь» — этот рефрен она без устали повторяла своим сыновьям, кажется, весь тот год. И весь тот год они дрожали перед ней от страха.

Голубоглазый понимал: он это заслужил. Он и так знал, что плохой. Но вот насколько плохой, понять было трудно. Однако мать заявила достаточно ясно: никакой возможности к отступлению у него нет и не будет, и если на этой стадии он вздумает ее разочаровать, ему грозит самое страшное наказание.

— Ты обязан мне, — напоминала мать, бросая взгляд на зеленую керамическую собачку. — Но еще больше ты обязан ему. Ты обязан своему брату.

А интересно, кто из них был бы более успешным, если бы Малькольм выжил? Голубоглазый часто задавал себе этот вопрос. Эта мысль всегда заставляла его нервничать. Казалось, он проживает сразу две жизни — одну за себя, вторую за Малькольма, у которого никогда не будет таких возможностей, как у него. Страх пожирал Голубоглазого, точно голодная крыса. А что, если он все-таки обманет ожидания матери? Что тогда будет?

Его единственным спасением был дневник. Он прятал Синюю книгу в темной комнате, где занимался фотографией и где ее не нашли бы ни мать, ни брат; по ночам, когда ему становилось совсем уж невмоготу, он изливал свои страхи и переживания в фантастические истории. Но всегда с позиций плохого парня — негодяя, убийцы…

Его жертвы были многочисленны, а методы убийства весьма разнообразны. Никакой примитивной стрельбы. Подобных средств умерщвления для Голубоглазого просто не существовало. Его стиль, возможно, был далек от совершенства, зато воображение поистине не знало границ. Его жертвы умирали самым прихотливым образом — в сложнейших пыточных устройствах, или закопанные по горло в сырой песок, или от медленного удушья в дьявольских силках.

В Синюю книгу заносились все вымышленные преступления, а также описания некоторых вполне реальных экспериментов: Бен не так давно перешел от хищных ос к молям и бабочкам, а затем и к мышам, которых запросто ловил, используя все ту же бутылку-ловушку. Испуганный трепет крошечных мышиных сердечек, усиленный резонансом стеклянных стенок, эхом отдавался в его собственном, бешено бьющемся сердце.

Ловушку Бен делал из молочной бутылки с широким горлышком, положив на дно вкусную приманку. Он считал, что это отличный способ выбрать жертву, отделить виновных от невинных. Мышь залезала в бутылку, съедала угощение, а выбраться по абсолютно гладкой стенке наружу не могла. Довольно быстро она умирала от усталости и нервного шока, и ее крошечные розовые ступни до последнего продолжали топотать по стеклу, словно внутри невидимого беличьего колеса.

Но главное было в том, что жертвы сами выбирали смерть. Сами решали, войти им в ловушку с наживкой или нет. И поэтому вина за их гибель лежала не на нем…

Но все должно было вот-вот перемениться.

КОММЕНТАРИИ В ИНТЕРНЕТЕ

JennyTricks: (сообщение удалено).

blueeyedboy: Дженни? Как же я скучал по тебе…

14

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ ALBERTINE

Размещено в сообществе: badguysrock@webjournal.com

Время: 03.12, вторник, 12 февраля

Статус: публичный

Настроение: беспокойное

У всякой лжи своя мелодия. Ложь Эмили начиналась с восторженной увертюры, которая мягко переходила в торжественное анданте, прихотливо рассыпалась на несколько тем с вариациями и наконец переливалась в победоносное скерцо (долгие овации, публика аплодирует стоя).

Таков был ее великолепный дебют. Официальное представление публике. Девочка Игрек, послужив во имя науки, теперь собиралась сама выйти на сцену. Через три недели ей должно было исполниться восемь, она была умна и общительна, ее работы считались практически безупречными и были готовы к самой строгой проверке. Что касается фанфар, то прессу заранее предупредили: в одной маленькой галерее Молбри неподалеку от Королевских ворот состоится аукцион по продаже ее картин; кроме того, вот-вот должна была выйти новая книга доктора Пикока. Казалось — во всяком случае, так казалось мне, — что весь мир вдруг разом заговорил об Эмили Уайт.

«Эта хрупкая фигурка, — писали в „Гардиан“, — эти короткие каштановые волосы, это задумчивое личико вряд ли кого-то поразят. С первого взгляда и не догадаешься, что перед тобой настоящий вундеркинд. А что в ней такого? — спросите вы. — Каких успехов от нее ждут? Она и в самом деле кажется обыкновенной восьмилетней девочкой, но когда автор этих строк замечал, как быстро и легко скользили по предметам ее глаза, у него возникало странное ощущение, что эта малышка способна заглянуть в самые глубины его души».

Автором этих строк был стареющий журналист по имени Джеффри Стюартс, и даже если у него вообще имелась душа, то Эмили и краешка ее увидеть не сумела. Голос его всегда звучал чуточку громче, чем нужно, мало того — гремел с агрессивной убедительностью, точно сушеный горох в миске; и пахло от этого Стюартса лосьоном после бритья «Олд спайс», с помощью которого он старательно пытался заглушить противный запах пота и неудовлетворенных амбиций.

В тот день он был сама любезность. «Просто невозможно представить, — продолжает он в вышеупомянутой статье, — что эти дивные поющие полотна на стенах крошечной галереи близ Королевских ворот совершенно самостоятельно создала эта застенчивая крошка. И все же в облике Эмили Уайт есть что-то волшебное, фантастическое. Ее маленькие бледные ручки беспокойно трепещут, подобно крыльям бабочки. Головка чуть склонена набок, словно она слышит то, что нам, простым смертным, слышать не дано…»

Между прочим, Эмили просто было очень скучно.

— Это правда, что ты видишь музыку? — спросил у нее Джеффри Стюартс.

Она послушно кивнула; за спиной журналиста раздался плюшевый смех доктора Пикока, перекрывавший болтовню присутствующих, так похожую на «белый шум». «Интересно, — подумала Эмили, — а где сейчас папа?» И, прислушавшись, узнала на мгновение его голос, который тут же вновь потонул в какофонии звуков.

— Все эти картины… это действительно то, что ты видишь? — не унимался журналист.

Эмили снова кивнула.

— Тогда расскажи мне, Эмили, какие ощущения ты при этом испытываешь?

«Возможно, я несколько драматизирую, — пишет он далее в той же статье, — но у меня такое чувство, что эта девочка сама подобна чистому холсту; она как будто принадлежит к иному миру, что одновременно и притягивает, и отталкивает. И в ее картинах отражается именно это; кажется, будто нашей юной художнице доступен неведомый нам уровень восприятия».

Ах боже мой! Впрочем, самому Джеффри Стюартсу очень нравилась собственная статья. В ней было много чего в подобном духе; упоминался юный Рембо (а как же без него!), работы Эмили сравнивались с творениями Мунка и Ван Гога, даже выдвигалось предположение, что у нее, как любила выражаться Фезер, «открылся канал связи со Вселенной», то есть она как бы настроилась на определенную частоту и теперь ее талант, возможно, напрямую связан с кем-то из давно умерших художников, именно поэтому она и способна создавать столь удивительные картины.

«С первого взгляда, — пишет мистер Стюартс, — все полотна Эмили Уайт представляются абстракциями. Смелые, даже наглые цвета, обладающие порой настолько плотной текстурой, что кажутся почти скульптурными. Но здесь явно ощущаются и иные влияния, и это не может быть простым совпадением. „Эроика“ Эмили Уайт, безусловно, напоминает „Гернику“ Пикассо, ее „День рождения Баха“ — картина, исполненная такой же деятельности и оживления, как полотна Джексона Поллока,[32] а в ее „Лунной сонате под звездами“ чувствуется более чем мимолетное родство с работами Ван Гога. Может, и правда, как считает, в частности, Грэм Пикок, все искусство имеет общий базис, сокрытый в коллективном бессознательном? Или эта маленькая девочка оказалась проводником чего-то такого, что находится за пределами сенсорного восприятия простых смертных?»

Дальше — больше, и все в таком же стиле. Несколько переработанная версия этой белиберды проникла также в «Дейли миррор» и была напечатана под заголовком «Слепая девочка — суперсенс». «Сан» тоже поместила этот материал или нечто весьма похожее, сопроводив его фотографией Сисси Спейсек (кадр из фильма «Кэрри»[33]). Вскоре расширенная версия была опубликована в газете со странным названием «Луна Водолея» вместе с интервью Фезер Данн. Миф уже был практически создан, и хотя в тот день не было ни малейших признаков грубых намеков, возникших вскоре как реакция на эту шумиху, уже и тогда, по-моему, подобное чрезмерное внимание заставляло Эмили чувствовать себя не в своей тарелке. Толпу она всегда ненавидела и ненавидела шум и всех этих людей, то приходивших, то уходивших, и их пронзительные голоса, которые клевали ее, точно голодные куры.

А мистер Стюартс беседовал теперь с Фезер; Эмили было хорошо слышно, как Фезер своим чуть хрипловатым, пахнущим пачулями, темным голосом вещает что-то о детях с иными возможностями, души которых, по ее словам, так часто являются идеальным вместилищем для доброжелательных духов. Слева от Эмили раздавался голос ее матери, и, судя по всему, Кэтрин Уайт была уже немного пьяна; во всяком случае, смех ее звучал как-то чересчур громко в волнах этого неумолчного шума и табачного дыма.

— Я всегда знала, что это исключительный ребенок, — донеслось до Эмили. — Возможно, она представляет собой следующую ступень в эволюционном развитии человечества. Может, она одна из детей завтрашнего дня…

Дети завтрашнего дня. Господи, ну и выражение! Фезер использовала его в своем интервью для «Луны Водолея» (которое, насколько мне известно, сама же и оплатила). Впрочем, одной этой фразы хватило, чтобы породить десяток теорий, о которых Эмили, к счастью, ничего не знала — по крайней мере, до часа своего падения.

Слова Фезер просто коробили ей слух; она поднялась и потихоньку стала продвигаться к открытым дверям, чуть касаясь гладкой поверхности стены, откинув голову и ощущая лицом дыхание уличного воздуха. Там, снаружи, было совсем тепло; сомкнутыми веками она чувствовала ласковые лучи вечернего солнца, вдыхала аромат магнолий, доносившийся с той стороны улицы, из парка.

«Белый запах, — послышатся у нее в ушах голос матери. — Белый, как цветы магнолии». Для Эмили эти слова звучали мягко и обладали легким привкусом шоколада, как ноктюрн Шопена, как «Золушка» Прокофьева. Это был аромат волшебства. По сравнению с этим ласковым теплом и благоуханиями жар, исходивший из темного нутра галереи, казался каким-то агрессивным и подавляющим; голоса приглашенных людей — ученых, журналистов и просто гостей — звучали на предельной громкости и налетали на Эмили, точно обжигающий ветер. У нее никогда еще не было ни выставок, ни настоящего праздника, даже на день рождения. Она присела на ступеньку крыльца, ведущего в галерею, и прислонилась горячей щекой к неровной поверхности чугунных литых перил, устремив лицо навстречу этому белому запаху.

— Привет, Эмили, — раздалось поблизости.

Она повернулась на звук голоса. Кто-то стоял шагах в десяти от нее. Это был большой мальчик, гораздо старше ее; может, ему даже лет шестнадцать, предположила Эмили. Его голос звучал как-то странно: слишком ровный и как бы сдавленный, точно у инструмента, играющего не в том регистре. В этом голосе Эмили уловила и настороженность, и отчетливое любопытство, и еще что-то, близкое к враждебности.

— Как тебя зовут? — наконец отозвалась она.

— Би-Би.

— Это не имя, — возразила Эмили.

Он пожал плечами — она догадалась об этом по интонации, с которой он ответил:

— Так меня зовут дома.

Последовала длительная пауза; Эмили чувствовала, что ему хочется еще что-то сказать. Она ощущала на себе его взгляд, и это было не слишком приятно. «Поскорей бы он задал свой вопрос, — думала она, — или бы совсем ушел и оставил меня в покое». Но мальчик не сделал ни того ни другого. Он просто стоял рядом; рот у него то безмолвно открывался, то снова закрывался, как дверь магазина в бойкий день.

— Ты осторожней, — заметила она. — А то муха в рот залетит.

Он так резко захлопнул рот, что она услышала, как стукнули его зубы.

— Я думал, что ты с-слепая.

— Я и есть слепая, но слышу тебя очень хорошо. Ты издаешь определенные звуки, когда открываешь рот. И дышишь по-другому.

Эмили отвернулась; ее вдруг охватило нетерпение. Да с какой стати она что-то ему объясняет? Это же просто очередной турист, он специально приехал посмотреть на нее, девочку-фрика. Вот сейчас, если, конечно, осмелится, он спросит насчет ее дара.

Когда он действительно спросил об этом, она не сразу разобрала его слова. Эмили уже успела заметить, что он немного заикается, но теперь это заикание значительно усилилось; она догадалась: это не оттого, что он нервничает, просто внутри него идет реальная борьба, сплетающая фразы в такие немыслимые клубки, которые ему и самому не сразу удается распутать.

— Т-ты д-действительно с-с… д-действительно с-с-с…

Эмили отчетливо уловила в его голосе отчаяние, пока он справлялся со своим заиканием.

— Ты д-действительно с-с-слышишь ц-ц-цвета? — выговорил он наконец.

Она кивнула.

— Ну и? Какого я цвета?

Девочка покачала головой.

— Я не могу объяснить. Это совсем другое, дополнительное чувство, я ведь экстрасенс.

Мальчик засмеялся, но смех этот не показался ей веселым.

— Молбри пахнет дерьмом, — произнес он быстро, каким-то совершенно бесцветным тоном. — Доктор Пикок — жевательной резинкой. Мистер Пинк — тем газом, который дают в зубном кабинете.

Эмили заметила, что сейчас он совершенно не заикается, хотя это была самая длинная его фраза.

— Я не понимаю, о чем ты, — озадаченно пробормотала она.

— Ты ведь не знаешь, кто я такой, верно? — уточнил он с ноткой горечи. — А я столько раз видел, как ты играешь, или сидишь на к-качелях в гостиной, или…

До нее наконец дошло.

— Ты — это он? Ты мальчик Икс?

Он долго молчал. Возможно, он кивнул — сейчас уже забылись все подробности, — потом просто ответил:

— Да. Это я.

— Помню, мне рассказывали о тебе, — сообщила она, не упомянув о том, что ее мать считает его притворщиком. — А куда ты делся после того, как доктор Пикок…

— Никуда я не делся, — перебил он ее. — Мы живем в Белом городе. На самом юге. Моя мать работает на рынке. П-продает ф-фрукты.

Снова последовало длительное молчание. На этот раз она не слышала, чтобы он сражался с собой, но чувствовала: он по-прежнему не сводит с нее глаз. От этого она испытывала странные эмоции: одновременно и сердилась, и отчего-то ощущала себя виноватой.

— Черт возьми, я эти фрукты просто ненавижу! — вдруг воскликнул он.

Последовала еще одна долгая пауза, во время которой Эмили, закрыв глаза, мечтала об одном: пусть этот мальчик поскорее уйдет. «Мама права, — убеждала она себя. — Он не такой, как я. И потом, он даже не пытается сделать вид, что хорошо ко мне относится. Однако…»

Все-таки она не сдержалась и задала вопрос:

— На что это похоже?

— Что, фрукты продавать?

— Ну, это… то, что ты делаешь. Когда чувствуешь вкус и запах слов. Я не знаю, как это называется.

Он снова затих, но затем попытался объяснить:

— Я ничего не д-делаю. Это как… это просто есть во мне. Само откуда-то взялось. Как и у тебя, насколько я понимаю. Сначала я что-то вижу или слышу, а потом у меня возникает… ощущение. И не спрашивай почему. Это все очень странно. И не очень-то приятно…

Опять повисла тишина. Тем временем гул голосов в зале прекратился, и Эмили догадалась, что кто-то собирается держать речь.

— Тебе еще повезло, — заметил Би-Би. — У тебя настоящий дар. Он делает тебя особенной. А у меня… да я без него хоть с завтрашнего дня могу обойтись. И потом… у меня часто бывают головные боли, вот тут болит…

Одну ладонь он приложил Эмили к виску, вторую — к ямке на ее шее под затылком. И она почувствовала, как он весь задрожал, словно ему и впрямь стало больно.

— Каждый считает, — продолжал он, — что ты либо с-спятил, либо еще что похуже, или просто притворяешься, пытаясь привлечь к себе внимание. Вот мне интересно… Может, и ты считаешь, что я притворяюсь?

Секунду она колебалась, потом промямлила:

— Ну, я не знаю…

И снова раздался его невеселый смех.

— Вот и ты туда же! — И вдруг тот запертый в его душе гнев словно погас под бременем ужасной усталости. — Мне и самому стало казаться, что я притворяюсь. А доктор Пикок… ты не вини его. Я ведь о чем толкую? Вот они утверждают, что это дар. Только зачем он? Твой дар — это да, это я понимаю. Видеть цвета, когда ничего другого не видишь, рисовать музыку… Это, ч-черт побери, настоящее чудо! А у меня? Ты только представь, каково мне — каждый д-день т-такое испытывать? — Теперь он снова стал сильно заикаться. — А в некоторые д-дни т-так п-плохо бывает, что я д-даже д-думать с-с-с трудом м-могу. Ну и зачем мне это? Для чего?

Он умолк; Эмили слышала, как хрипло он дышит. Затем он снова заговорил:

— Раньше я надеялся, что есть какой-то способ излечиться. Что если я пройду все тесты, то доктор Пикок найдет какое-нибудь средство и избавит меня от этого. Но такого средства нет. И это ощущение проникает повсюду. Во все. В телепередачи. В кинофильмы. От него невозможно ни убежать, ни спастись. Точнее, от них…

— От запахов?

— Да. От запахов.

— А я? — поинтересовалась Эмили. — У меня тоже есть… особый запах?

— Конечно есть, Эмили, — ответил он, и теперь в его голосе прозвучат слабый намек на улыбку. — Эмили Уайт пахнет розами. Точнее, той розой, что растет у самой стены в дальнем углу розария. Доктор Пикок сказал, что она называется «Альбертина». Вот чем пахнет твое имя.

КОММЕНТАРИИ В ИНТЕРНЕТЕ

JennyTricks: (сообщение удалено).

blueeyedboy: (сообщение удалено).

JennyTricks: (сообщение удалено).

Albertine: Ну спасибо вам…

15

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ BLUEEYEDBOY

Время: 04.29, вторник, 12 февраля

Статус: ограниченный

Настроение: хорошее

Музыка: Genesis, The Lady Lies

И в то самое мгновение я понял: она притворяется. Ей еще и восьми нет, а она уже оказалась умнее их всех — тех, кто устроил кипеж в прессе, тех, кто считает, что создал ее.

— На что это похоже?.. То, что ты делаешь?

Даже тогда она была прекрасна. Кожа точно ванильное мороженое, и эти мягкие темные волосы, и эти глаза Сивиллы. Хорошее питание и воспитание — вот и кожа хорошая. Ну а благородное происхождение чувствовалось у нее в каждой черте: лоб, скулы, запястья, шея, ключицы — все точно резцом выточено и совершенно обворожительно. И тем не менее…

— На что это похоже?.. То, что ты делаешь?

В противном случае она бы никогда так об этом не спросила. Нет — если бы сама говорила правду. Такие вещи мы ощущаем остро, они глубоко врезаются в наше восприятие, словно бритва в кусок мыла; их невидимые острия оставляют в душе такие же глубокие порезы, как красота. Ее красота.

И та ее ложь лишь подтверждала мою правоту, но я уже понял, как неразрывно она со мной связана. Мы оба товарищи по духу, оба обманщики, оба вечные плохие парни — во всяком случае, в душе. И не имело смысла уточнять, когда я смогу — если это вообще возможно! — снова ее увидеть. И с обычным-то ребенком было бы достаточно трудно устроить тайное свидание, а уж с этой слепой девочкой, ставшей теперь знаменитостью… У меня не было ни малейших шансов.

Вот тогда-то и начались мои сны и мечты. Никто ведь ничего по-настоящему не объяснил мне ни насчет гормонов и взросления, ни насчет секса. Для женщины, имеющей трех сыновей-подростков, мать проявляла поразительную стыдливость в подобных вопросах, и, когда пришло время, большую часть сведений я получил от братьев, этакое просвещение вдогонку, так что по-настоящему я вовсе не был готов к притягательности реального опыта.

Повзрослел я довольно поздно. Но в ту весну, словно мстя кому-то, я стремительно наверстывал свое отставание. Я вырос сразу на три дюйма, кожа моя очистилась от прыщей, и я вдруг очень резко и даже как-то неприятно стал ощущать свое тело. Все органы чувств заработали с предельной интенсивностью — будто мне раньше их чрезмерной активности не хватало! Порой, проснувшись утром, я бывал сильно возбужден, в том числе и сексуально, и мне требовалось несколько часов, чтобы успокоиться и прийти в себя.

Настроение тоже менялось чуть ли не ежеминутно — от давящего уныния до нелепого восторга; чувства были обострены до предела; мне отчаянно хотелось влюбиться, прикасаться к своей возлюбленной, целовать ее, ощущать ее тело, познать ее…

Теперь мою жизнь пронизывали новые, очень живые, исполненные страсти сны, которые я записывал в Синюю книгу; эти сны наполняли мою душу стыдом и отчаянием, а также невероятным, каким-то бешеным восторгом.

Найджел еще за несколько месяцев до этого предупредил меня, что вскоре, возможно, мне придется самому стирать свое белье. Теперь я понял, что он имел в виду, и взял его совет на вооружение. Я стал тщательно проветривать комнату и три раза в неделю сам стирал свои простыни в надежде избавиться от пропитавшего их запаха юношеского пота, противного, как вонь сидящей в клетке циветты. Мать никак это не комментировала, но я чувствовал, как нарастает ее неодобрение, словно я виноват и в том, что мне приходится расставаться с детством.

«Какой же мама стала старой, — думал я, — и какой жесткой, кислой, словно недозрелое яблоко». Теперь в ней к тому же ощущалась какая-то безнадежность — и в том, как она посматривала на меня за обеденным столом, и в том, как приказывала мне «сесть, кушать как следует и перестать, ради бога, сутулиться»…

По настоянию матери я продолжил занятия в школе, и мне даже удалось скрыть от нее тот факт, что в классе я один из последних. Но к Пасхе у меня над головой дамокловым мечом нависли публичные экзамены, а по большинству предметов я считался неуспевающим. Моя орфография чудовищно хромала, от математики у меня начинались головные боли, которые становились тем сильнее, чем больше я старался сосредоточиться; в итоге один вид школьной формы, висевшей на спинке стула, вызывал у меня мигрень — просто по ассоциации.

И мне совершенно не к кому было обратиться за помощью. Мои преподаватели — даже те, кто доброжелательно ко мне относился, — явно разделяли мнение о том, что я просто не предназначен для академических занятий. И я вряд ли смог бы объяснить им истинную причину снедавшего меня беспокойства. Разве мог я признаться кому-то из них, что более всего меня пугает разочарованность собственной матери?

А потому я тщательно скрывал любые признаки своего грядущего провала. Я подделывал подпись матери на записках, объяснявших ту или иную причину моего отсутствия на уроках. Я прятал листки с отметками и требованиями зайти в школу, я лгал, я подделывал итоговые оценки. Но мать все-таки что-то заподозрила и начала собственное тайное расследование; видимо, она догадалась, что я врал ей, позвонила в школу, выяснила, где именно я обманывал, встретилась с моим классным руководителем и завучем и узнала, что с Рождества меня почти не видели в классе и что в связи с затяжным гриппом я пропустил экзамены…

Помню вечер после той ее беседы с учителями. Мать приготовила на ужин мое любимое блюдо — жареного цыпленка с перцем чили и молодыми кукурузными початками. Вообще-то я должен был обратить на это внимание как на признак надвигающейся бури. О том же свидетельствовала и одежда матери — она не переоделась, а осталась в своем парадном темно-синем платье и в туфлях на высоченных каблуках. Но я был настроен чересчур благодушно, поэтому и близко не сообразил, что меня пытаются убаюкать, внушить мне фальшивое ощущение безопасности. Ничто в ней не намекнуло мне, какие страшные кары вот-вот обрушатся на мою беспечную голову. Я даже ничуть не встревожился.

Возможно, я действительно был слишком беспечен. А может, просто недооценивал собственную мать. Или кто-то увидел, как я слоняюсь по городу с украденной камерой, и донес ей…

Так или иначе, а мать теперь все знала. Знала, исподтишка наблюдала за мной и выжидала подходящего момента; затем встретилась с заведующим школой и нашей классной руководительницей миссис Платт, вернулась домой и, не снимая выходного платья, приготовила на обед мое самое любимое блюдо. Когда я все с аппетитом съел, она усадила меня на диван и даже телевизор включила, а сама пошла на кухню (я решил, что мыть посуду), но вскоре вернулась, и вот тут, хотя она не проронила ни звука, я сразу все понял: от нее пахло духами «L'Heure Bleue». Она наклонилась и прошипела мне прямо в ухо:

— Ах ты, маленький говнюк…

Я резко повернулся, и тогда она меня ударила. Обеденной тарелкой. Ударила прямо в лицо. Несколько мгновений я разрывался между острой болью, пронзившей бровь и скулу, и отвращением к тем объедкам, которые на меня посыпались; обглоданные цыплячьи косточки и кукурузные кочерыжки вместе с остатками жира испачкали мою физиономию и запутались в волосах, и это ужаснуло меня куда сильнее, чем боль и даже кровь, которая буквально заливала мне глаза, окрашивая все вокруг алым…

Голова закружилась, и я, пытаясь отступить, сильно ударился копчиком об угол дивана, отчего по всему позвоночнику волной прошла острая леденящая боль. Мать снова ударила меня, на этот раз в губы, а потом повалила на пол, уселась сверху и стала колотить по лицу, по плечам и вообще куда придется, пронзительно выкрикивая:

— Ах ты, лживый маленький говнюк! Мерзкий прохвост! Жалкий мерзавец!

Я понимаю: вам кажется, что я легко мог бы дать сдачи. Воспользоваться хотя бы словами, если не кулаками. Но у меня попросту не нашлось таких магических слов. Да и не могло найтись — где было взять такие признания в любви, которые усмирили бы мою мать? Да ни одна моя попытка доказать собственную невиновность не сумела бы остановить волну этой свирепой ярости!

Именно слепая ярость меня и пугала; безумный, реактивный гнев матери был куда страшнее, чем любые удары, пощечины и даже липкая вонь витаминного напитка, странным образом являвшаяся неотъемлемой частью всего происходящего. Мать так пронзительно орала мне прямо в ухо свои проклятия, что в итоге я завопил:

— Мама! Пожалуйста! Мама, остановись!

Свернувшись клубком на полу возле дивана, я закрыл голову руками, чувствуя во рту вкус крови. Я не плакал, а лишь слабо попискивал, точно страдающий от недостатка кислорода беспомощный новорожденный младенец с синим личиком, своими жалкими возгласами отмечая каждый ее удар, пока мир вокруг из кроваво-красного не стал постепенно сине-черным и взрыв ее бешенства наконец не начал сходить на нет.

Потом мать ясно дала мне понять, до какой степени я разочаровал ее. Сидя на диване и прижимая одну салфетку к рассеченной губе, а вторую — к рассеченной брови, я слушал длинный-предлинный список своих преступлений, а когда она вынесла мне окончательный приговор, не выдержал и зарыдал.

— Учти, теперь я глаз с тебя не спущу, Би-Би, — пообещала она.

И я вижу их — глаза моей матери, точно бдительное всевидящее око. Я ощущаю ее взгляд, будто свежую татуировку, будто ссадину на обнаженной коже. Порой я представляю ее глаза, синие, как синяк, как больничный халат, как выцветший синий комбинезон заключенного. Они ставят на мне метку, от которой никуда не деться, — это метка моей матери, метка Каина, и смыть ее невозможно.

Да, я безумно разочаровал ее. Во-первых, своей бесконечной ложью — словно, открыв правду, я избавил бы себя от того, что она со мной сделала. Во-вторых, своими бесконечными неудачами (безнадежными попытками стать лучшим в классе и хорошим сыном для нее, то есть жить так, как хотела она).

— Пожалуйста, мама!

Мне было больно дышать; впоследствии выяснилось, что у меня сломаны два ребра. Нос тоже был сломан; вы и сами видите, что он не совсем прямой. А если хорошенько приглядеться, то у меня на губах еще можно различить маленькие шрамики — тонкие, как нитка, неровные стежки, словно сделанные школьником на уроке труда.

— Тебе некого винить, кроме себя самого, — заявила она, словно лишь слегка, по-матерински меня отшлепала за какой-то ерундовый проступок. — Так, теперь что там у тебя с этой девчонкой?

— С какой девчонкой? — совершенно машинально отозвался я.

Мать поджала губы и так кисло усмехнулась, что по спине у меня точно ледяным пальцем провели.

— Не строй из себя святую невинность! Мне-то ясно, что было у тебя на уме, когда ты преследовал ту слепую девчонку!

Неужели это миссис Уайт нажаловалась? А что, если мать пробралась в мою темную комнатку? А если кто-то из ее приятельниц намекнул, что, дескать, видел меня в городе с фотоаппаратом в руках?

Нет, она и так все уже знала. Знала, и все. Как всегда. И о том, что я фотографировал Эмили, и о надписи на парадной двери Особняка, и о прогулах в школе, которые продолжались несколько недель подряд. А может, и о моей Синей книге? Меня вдруг охватила тревога. Неужели она нашла Синюю книгу?

У меня даже руки затряслись.

— Ну и чем ты можешь оправдаться?

Что-либо объяснять было бесполезно, и я проблеял:

— Пожалуйста, ма, прости меня. Мне очень жаль…

— Что там у тебя с этой слепой девчонкой? Чем вы с ней занимались?

— Ничем. Честно, ма, ничем. Я даже никогда т-толком с ней не разговаривал.

Она одарила меня одной из своих убийственных улыбок.

— Значит… никогда с ней не разговаривал? Никогда? Ни разу? За все время?

— Только однажды. Всего один раз — на крыльце галереи…

Мать резко прищурилась, и я, заметив, как взметнулась ее рука, понял, что сейчас она снова отвесит мне пощечину. Одна мысль о том, что эти злобные руки вновь окажутся в непосредственной близости от моего и без того разбитого рта, была для меня совершенно невыносимой. Я резко отстранился и выпалил первое, что пришло в голову:

— Да эта Эмили п-просто п-притворяется! Она не с-слышит никаких цветов. Она даже не знает, как это бывает. Она все выдумывает… она с-сама мне сказала… а ей еще д-деньги д-дают…

Иногда такой вот неожиданно пришедшей в голову мыслью удается остановить атакующее чудовище. Мать смотрела на меня, по-прежнему прищурившись, словно выискивая в моей лжи крупицы правды, потом очень медленно опустила руку и напряженно произнесла:

— Повтори.

— Она все выдумывает! Просто говорит им то, что они хотят услышать, вот и все. А миссис Уайт настраивает ее на это…

Некоторое время вокруг матери разгорался огонь молчания. Мне прямо-таки невооруженным глазом было видно, как идея о притворстве Эмили укореняется в ее душе, вытесняя прежнее разочарование, усмиряя бешеный гнев.

— И она сама тебе это сказала? — недоверчиво уточнила мать. — Сама рассказала тебе, что все выдумывает?

Я кивнул и сразу почувствовал себя гораздо увереннее. Разбитые губы по-прежнему сильно болели, и дышать я толком не мог, зато теперь у моих страданий был вкус победы. Несмотря на то что мои братья были весьма невысокого мнения обо мне, я всегда отлично умел найти выход из любой ситуации; вот и теперь, когда меня припекло, я с помощью своей чудесной способности остановил ужасный допрос, учиненный матерью.

Я все выложил ей. Заставил ее хорошенько заглотнуть наживку. Я вывалил все, что мне было известно об Эмили Уайт: все слухи, сплетни, язвительные замечания. Подобно песчинке, раздражающей внутренности устрицы, мой вымысел постепенно затвердевал и превращался в драгоценную жемчужину; он дал плоды, и урожай был бережно собран.

Вы и так знаете, что я плохой парень. Но вы еще не знаете, насколько я плох; не знаете, как в ту самую минуту я повернул эту историю к ее фатальному финалу; не знаете, как маленькая Эмили Уайт и я стали попутчиками на этом страшном пути…

На извилистом пути, ведущем к убийству.

16

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ ALBERTINE

Размещено в сообществе: badguysrock@webjournal.com

Время: 08.37, среда, 13 февраля

Статус: публичный

Настроение: унылое

Вот тогда все и пошло прахом, тем самым вечером после первой выставки. Мне, правда, понадобилось время это понять, но именно тогда феномен Эмили Уайт приобрел какой-то странный оттенок. Сначала, казалось, ничего особенного не происходит, так, рябь на воде, но — и особенно после успешного выхода в свет книги доктора Пикока — все больше и больше людей стали что-то такое замечать и уже готовы были предположить худшее, готовы насмехаться, завидовать и презирать.

Во Франции, стране, где особенно любят детей-вундеркиндов, L'Affaire Emily[34] не просто привлекло всеобщее внимание. Один из первых покровителей Эмили — старый приятель доктора Пикока — моментально продал несколько ее рисунков в своей галерее на левом берегу Парижа. «Пари матч» охотно подхватила историю необычной девочки, как и немецкая «Бильд», и буквально все английские таблоиды; уж не будем упоминать об интервью Фезер пресловутой «Луне Водолея».

Но вскоре разразился скандал, и от былой славы Эмили не осталось и следа. Посыпались разоблачения в прессе. Менее чем через шесть месяцев после триумфального старта карьера Эмили окончательно пошла ко дну.

Конечно, я и не догадывалась, что надвигается гроза. Да и как мне было догадаться? Я ведь не читала ни газет, ни журналов, пропускала мимо ушей всевозможные сплетни и слухи. Если в воздухе что-то и витало, то я была слишком поглощена собой; я настолько срослась со своей маской, что ничего вокруг не замечала. А вот папа все понимал — он, собственно, понимал это с самого начала, — но остановить лавину не мог. Уже были выдвинуты обвинения. Уже велись расследования. Газеты полнились противоречивыми сообщениями; спешно готовилась к выпуску очередная книга; был даже снят фильм. Но одно было ясно всем: мыльный пузырь лопнул. Чудо исчезло. Феномен Эмили Уайт целиком и полностью исчерпал себя. И когда терять стало нечего, мы, подобно Снегурочке из волшебной сказки, взяли да и исчезли, растаяли — папа и я, — не оставив после себя никаких следов.

Сначала это напоминало веселые каникулы. «До тех пор, пока мы снова не встанем на ноги». Бесконечная череда «В & Bs».[35] Бекон на завтрак, пение птиц на рассвете, свежие чистые простыни на чужих узких кроватях. В общем, каникулы, отдых от Молбри, как говорил отец. В течение первых нескольких недель я полностью ему верила и следовала за ним, точно ручная овца, пока наконец мы не добрались до какого-то заштатного городка на границе с Шотландией и не остались там, потому что, по словам отца, «здесь нас никто никогда не узнает».

По матери я совсем не скучала, хотя это, наверное, звучит ужасно. Но было так приятно полностью заполучить в свое распоряжение папу, что Молбри и вся моя прежняя жизнь представлялись мне чем-то далеким и невероятным, словно это случилось не со мной, а с какой-то совсем другой девочкой. И когда наконец я поняла, что с папой не все в порядке, что он медленно теряет рассудок и мы никогда уже не встанем на ноги, я как умела старательно ограждала его до тех пор, пока за нами не пришли.

Отец всегда был человеком тихим, спокойным. Но теперь он полностью оказался во власти депрессии. Сначала я думала, что это у него от одиночества, и старалась всячески подбодрить и развеселить. Однако день за днем он все больше отдалялся от меня, становился все эксцентричнее и настолько теперь зависел от музыки, что даже поесть или поспать порой забывал; он постоянно рассказывал одни и те же старые истории, играл одни и те же старые пьесы на стоявшем в холле пианино или слушал их на растрескавшемся старом стереопроигрывателе — «К Элизе» и «Лунную сонату» Бетховена или «Фантастическую симфонию» Берлиоза, особенно часть «Шествие на казнь». И хотя я изо всех сил старалась о нем заботиться, он постепенно ускользал от меня — в молчание.

Через полтора года у него случился первый удар; к счастью, я оказалась рядом. Именно я нашла его лежащим на полу. Как сказали медики, это был довольно легкий инсульт, пострадали только речь и левая рука. Откуда врачам было знать, как важны для папы его руки — ведь именно с помощью музыки он общался со мной, когда не мог выразить себя с помощью слов.

В общем, это и стало концом нашей игры в прятки. Весь мир узнал, где мы скрывались. И нас моментально развели в разные стороны: папу в реабилитационный центр близ Молбри, а меня в какой-то чужой дом, где я вытерпела целых пять лет, ни на минуту не задумываясь о том, что кто-то оплачивал наши счета, кто-то заботился о нас, не догадываясь, что доктор Пикок давно уже нас выследил.

Впоследствии мне стало известно об их переписке с отцом; доктор Пикок неоднократно предпринимал попытки восстановить с ним контакт, но папа отказывался отвечать. Почему доктору Пикоку была небезразлична наша судьба? Возможно, он чувствовал вину перед своим верным старым другом или испытывал жалость к маленькой девочке, невольно угодившей в эпицентр трагедии.

Так или иначе, а именно он содержал нас и следил за нами издалека, пока наш дом стоял пустой, заброшенный и нелюбимый, до самого потолка набитый воспоминаниями и запертый, как нежеланный подарок, который так и остался нераспакованным.

Когда мне исполнилось восемнадцать, я нашла себе жилье в центре Молбри — крошечную, пахнущую сыростью квартирку на четвертом этаже с гостиной-спальней, крошечной кухней и ванной, где стены были отделаны кафелем до середины. Каждую неделю я навещала отца, и он иногда даже понимал, кто я такая. И хотя некоторое время я была уверена, что все в городе меня узнают, до меня все-таки дошло: больше никому нет дела до Эмили Уайт, никто ее даже не помнит.

Ничто на свете не исчезает просто так, бесследно. Ничто никогда не кончается. И хотя Найджел действительно подарил мне ощущение безопасности и любви, теперь я пришла к выводу — хоть и несколько поздновато, — что, следуя за ним во всем, я лишь сменила одну золоченую клетку на другую, которая просто выглядела иначе.

Но теперь-то наконец я свободна от всех. Свободна от родителей, свободна от доктора Пикока, свободна от Найджела Итак, кто я теперь? Куда я иду? И сколько еще людей должно умереть, прежде чем я освобожусь от Эмили?

КОММЕНТАРИЙ В ИНТЕРНЕТЕ

blueeyedboy: Очень трогательно, Альбертина. Порой я задаю себе тот же вопрос…

Часть четвертая

Дым

1

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ BLUEEYEDBOY

Время: 15.06, среда, 13 февраля

Статус: ограниченный

Настроение: спокойное

Музыка: Voltaire, Blue-eyed Matador

Сегодня я проспал гораздо дольше полудня. Соврал матери, что взял несколько дней отгула. Обычно я сплю мало, а с недавних пор вообще максимум два-три часа, да и quid pro quo[36] с Альбертиной явно отняло у меня куда больше сил, чем я думал. И все-таки решение этой задачи того стоило, вам не кажется? После двадцати лет молчания она вдруг заговорила.

Не могу сказать, что в чем-то ее обвиняю. Ведь, как известно, оживление мертвецов всегда имело очень серьезные последствия. А уж в ее случае неизбежно явились бы целые стада таблоидов. Деньги, убийство и безумие — всегда отличный материал для прессы. Сможет ли она пережить «явление миру»? Или так и будет прятаться, молчаливо и настороженно относясь к тому прошлому, которого у нее никогда не было?

Приняв душ и переодевшись, я отправился искать Альбертину на Милл-роуд в кафе «Розовая зебра». Именно туда она ходит, когда ей хочется быть кем-то иным, а не самой собой. Было уже шесть часов, близилось время закрытия. Она сидела одна у стойки с чашкой горячего шоколада и булочкой с корицей. Я заметил, что под красным пальто у нее небесно-голубое платье.

«Альбертина в голубых тонах, — подумал я. — Возможно, сегодня у меня будет удачный день».

— Можно к тебе присоединиться?

От моего голоса она вздрогнула.

— Если у тебя нет желания общаться, клянусь, что не пророню ни слова. Но этот горячий шоколад выглядит чудесно, и я…

— Нет. Пожалуйста. Я не против, если ты останешься.

Печаль всегда придает ее лицу выражение эмоциональной незащищенности. Она протянула мне руку. Я взял ее, и меня охватил трепет, дрожь пробежала по всему моему телу от подошв ног до корней волос.

«Интересно, — мелькнула у меня мысль, — она тоже испытывает волнение?» Кончики ее пальцев были прохладными, маленькая ручка слегка подрагивала в моей руке. В Альбертине вообще есть что-то детское, пассивная готовность со всем на свете соглашаться, которую Найджел, по всей вероятности, принял за уязвимость. Я-то лучше знаю, с чем это связано, но ведь я — совсем другое дело, и она, должно быть, это прекрасно понимает.

— Спасибо.

Сев на табурет рядом с ней, я заказал «Эрл грей» и самый что ни на есть калорийный пирог. Я уже сутки ничего не ел и вдруг почувствовал, что страшно голоден.

— Лимонный пирог-безе? — Она улыбнулась. — Он, судя по всему, твой любимый.

Я ел пирог, а она пила шоколад; булочка с корицей так и осталась нетронутой. Процесс поглощения пищи отчего-то придает мужчинам странно безобидный вид, словно все оружие сложено во имя самых обычных, повседневных целей.

— Как ты справилась с тем, что произошло? — спросил я, покончив с пирогом.

— Не хочу говорить об этом, — отозвалась она.

По крайней мере, она не притворялась, не делала вид, что не поняла вопроса. Еще несколько дней — и выбора у нее уже не будет. Нужно лишь шепнуть словечко газетчикам, и вся история выплывет наружу, нравится это Альбертине или нет.

— Мне искренне жаль… — начал было я.

— Все кончено, Би-Би. Проехали.

Ну, это ложь. Ничто никогда не кончается. Просто колесо вращается, вот и все, создавая иллюзию момента. А внутри этого колеса мы, охваченные усиливающимся отчаянием, точно крысы бежим к нарисованному голубому горизонту, который никак не приблизится.

— Я рад, что ты так настроена. По крайней мере, смерть закрывает дверь в прошлое.

— И что это значит? — поинтересовалась она.

— Ну, все находятся на стороне покойного. Заслуживает он того или нет. И каждый начинает его оплакивать, стоит ему благополучно отправиться на тот свет. Но как же все те, кто остался один на один с собственными проблемами? Стать мертвым довольно просто. Это даже моим братьям удалось. А вот жить с чувством вины куда труднее. Быть плохим парнем вообще нелегко…

— Так ты именно такой? — мягко промолвила она.

— Полагаю, мы оба уже знаем ответ.

Призрак улыбки скользнул по ее лицу, подобно клочку облака на летнем небе.

— Что произошло у вас с Найджелом? — задала она новый вопрос. — Он никогда ничего о тебе не рассказывал.

Вот как? Хорошо.

— Разве сейчас это имеет какое-то значение?

— Просто хочу понять. Между вами была какая-то ссора?

— Да нет, — пожал я плечами. — У нас были лишь некоторые разногласия.

— А у кого их нет?

— Наши разногласия были иного рода, — рассмеялся я. — У нас вообще семья не такая, как у всех.

В ее глазах на мгновение мелькнула тревога. У нее удивительно красивые глаза: синие, сказочные, с золотыми искорками. Рядом с ней я кажусь сероглазым; у меня вообще, как мне не раз говорили, глаза переменчивые и довольно холодные.

Она взяла чашку с шоколадом и осторожно поднесла к губам.

— Найджел и о семье почти ничего не рассказывал.

— Мы никогда не были близки.

— Дело не в этом. Так бывает во многих семьях. Дело в том, что он отчего-то не мог оставаться в стороне от своей семьи. Что-то словно удерживало его там…

— Наверное, наша мать, — предположил я.

— Но Найджел ненавидел мать… — Она осеклась. — Извини. Ты настолько ей предан!

— Да? — Мой голос звучал сухо. — Это Найджел так думал?

— Я просто решила… ты же до сих пор живешь с матерью…

— Ну, некоторые живут и с раковой опухолью, — отозвался я.

Альбертина почти никогда не улыбается. Мне кажется, ей весьма трудно разобраться во всех этих крошечных мимических движениях и изменениях выражения лица, определить разницу между улыбкой, хмурой гримасой и искаженным от боли лицом. Хотя ее внешность не назовешь невыразительной. Однако общественные условности не для нее; ее лицо не демонстрирует того, чего она не чувствует на самом деле.

— Так зачем ты продолжаешь жить с ней? — после паузы спросила она. — Почему не переедешь на другую квартиру? Как Найджел?

— Уехать от нее? — Мой смех прозвучал неожиданно резко. — Да и Найджел никуда от нее не делся. Он погиб в полумиле от родного дома. И девушку выбрал из ближайших соседей. Полагаешь, это означает уехать от нее? Нет, это означает одно: ты просто ничего не поняла. Вы оба кончились в одной и той же сточной канаве, но Найджел при этом, по крайней мере, смотрел вверх, на звезды.

Воцарилось очень долгое молчание, и я решил, что зашел слишком далеко. А она, однако, гораздо крепче, чем кажется!

— Извини, — добавил я. — Наверное, я слишком прямолинеен.

— Тебе сейчас лучше уйти.

Она поставила чашку, и я отчетливо уловил в ее голосе напряжение. Пока она полностью держала себя в руках, но готова была взорваться.

Оставшись, разумеется, на прежнем месте, я сказал:

— Еще раз прошу меня извинить. Но дело в том, что Найджел отнюдь не был невинным младенцем. Он просто играл с тобой, прекрасно зная, кто ты и кем была раньше. Найджел надеялся, что, как только доктор Пикок умрет, он сможет наконец купить заветный билет и убраться отсюда подальше.

— Ты врешь! — возмутилась она.

— Нет, на этот раз не вру.

— Найджел ненавидел лжецов. Именно поэтому и тебя терпеть не мог.

Ого! Как жестоко, Альбертина.

— Нет, меня он терпеть не мог, потому что именно я был любимчиком матери. Он всегда мне завидовал. Чего бы я ни захотел, это сразу же требовалось и ему. Возможно, именно поэтому ему потребовалась и ты. А также денежки доктора Пикока, конечно. — Я посмотрел на нетронутую булочку с корицей. — Ты не будешь булочку?

Она помолчала, будто не слышала, затем ответила:

— Я не верю тебе. Найджел никогда не стал бы мне врать. Он был самым честным и прямым человеком из всех моих знакомых. Именно за это я и любила его.

— Любила его? — повторил я. — Никогда ты его не любила. Больше всего ты любила изображать из себя кого-то другого. — Я взял булочку с корицей и надкусил ее. — Ну а Найджел… кто его знает? Может, он действительно собирался открыть тебе всю правду. А может, считал, что тебе нужно время. Или просто наслаждался тем ощущением власти над тобой, которое обрел в результате…

— В результате чего?

— Ох, пожалуйста, только не надо хитрить! Некоторым нравится управлять. Так вот, мой братец был прямо-таки помешан на этом — и у него, кстати, вполне хватало для этого темперамента. Причем темперамента, абсолютно не поддающегося контролю. Не сомневаюсь, ты наверняка сразу это почувствовала.

— Найджел был хорошим человеком, — очень тихо произнесла она.

— Такого явления в нашей жизни не существует, — возразил я.

— А он был хорошим! Был!

Теперь отчаяние в ее голосе как бы раскололо воздух на множество мелких колючих кусочков зеленого и серого цветов. И я понимал, что вскоре они принесут и тот самый запах, но все же позволил повисшей тишине клубиться и звенеть вокруг нас.

— Успокойся. Хотя бы на минутку, — промолвил я.

Взял ее руки и поднес к своему лицу.

Сначала она невольно попыталась их выдернуть. Возможно, мой жест показался ей чересчур интимным. Но потом, закрыв глаза, сама дотронулась холодными кончиками пальцев до моих щек, провела ими от лба до подбородка, нежно касаясь шрама у меня под левым глазом, вспухшей ссадины на скуле, рассеченной губы, сломанного носа…

— Это все Найджел сделал? — спросила она тоненьким, детским голоском.

— А ты как думаешь?

Она снова открыла глаза. Боже мой, как они были прекрасны! Теперь в них уже не было ни печали, ни гнева, ни любви. Только красота, чистая и безупречная.

— Найджел всегда был неуравновешенным, — заметил я. — Наверное, он и сам говорил тебе об этом. Он говорил, что склонен к насилию? Говорил, что прикончил собственного братца? Да-да, ни больше ни меньше.

Альбертина вздрогнула.

— Ну конечно, он рассказывал… Но это просто несчастный случай…

— Все ли он рассказал тебе?

— По его словам, случилась какая-то драка. Давно. Более двадцати лет назад. Но участие в драке вовсе не делает его убийцей!

— Ох, пожалуйста, не надо, — отозвался я. — Какое имеет значение, сколько лет назад это случилось? Люди никогда не меняются. Это миф. Невозможно войти в Дамаск.[37] Как нет пути к искуплению. И даже любовь хорошей женщины — если предположить, что подобное вообще существует на свете, — не смоет кровь с рук убийцы.

— Прекрати! — Руки у нее тряслись. — Неужели нельзя наконец оставить прошлое в покое?

Прошлое. Не упоминала бы ты о прошлом, Альбертина. Уж ты-то как никто должна знать, что прошлое никогда не кончается. Мы тащим его за собой повсюду, точно бродячая собака консервную банку, привязанную к ее хвосту хулиганами. И если попытаться убежать от прошлого, оно загремит еще сильнее. И будет греметь, пока не сведет тебя с ума.

— Так он никогда не рассказывал тебе, верно? — уточнил я. — О том, что случилось в тот день?

— Не надо. Пожалуйста. Оставь меня в покое.

По ее тону я чувствовал: сегодня она выдала мне все, что могла. И если честно, гораздо больше, чем я ожидал. Как известно, основа всякой игры — уметь вовремя остановиться и бросить карты на стол. Я встал и положил под тарелку двадцатифунтовую купюру в счет оплаты. Она никак на это не отреагировала, даже глаз не подняла, когда я попрощался с ней и направился к двери. Последнее, что я успел увидеть, уже выходя на темную улицу, это летучий промельк красного цвета, когда она потянулась за своим пальтишком из бобрика, которое висело на вешалке рядом со стойкой, затем ее лунный профиль исчез, потому что она снова села и закрыла лицо руками…

Правда причиняет боль, не так ли, Альбертина? Ложь намного безопаснее. Но убийцы, к сожалению, то и дело встречаются в нашей семье; Найджел отнюдь не был исключением. Хотя кто бы мог подумать, что этот милый молодой человек способен на такой ужасный поступок? Кто бы мог подумать, что маленькая ложь способна превратиться в убийство, подобно тому как маленький белый снежок превращается в огромный ком, грозящий лавиной?

2

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ BLUEEYEDBOY

Время: 23.25, среда, 13 февраля

Статус: ограниченный

Настроение: грустное

Музыка: Queen, The Great Pretender

Якобы с доктором произошел несчастный случай. А расколотый череп — результат падения с лестницы. Причем даже не с главной лестницы в доме, а с высоты крыльца, тех шести каменных ступеней, что ведут к парадной двери. Каким-то образом он не удержался на пандусе, который сделал я, а может, просто попытался встать, как это порой случалось. Встать и чудом заставить себя пройти по белой туманной лужайке, точно Иисус по воде.

С тех пор прошло уже больше трех недель. За это время много чего изменилось. Погиб мой брат, я потерял работу, состоялась моя беседа с Альбертиной. Только не думайте, что мне удалось что-то забыть. Я никогда не забывал о докторе Пикоке. Хотя он был уже достаточно стар, чтобы о нем забыли почти все прежние знакомые, достаточно стар, чтобы пережить не только былую известность, но и свою дурную славу. Это был жалкий трогательный старик, полуслепой и немного не в своем уме; он снова и снова рассказывал мне одни и те же истории, но вряд ли узнавал меня в лицо…

Представьте себе: он ведь и меня вписал в свое завещание! Как вам подобная шутка? Однако это так, вы найдете меня в самом конце списка, там, где «все остальные». Конечно, человек, который оставил тридцать тысяч фунтов приюту для животных, взявшему на себя заботу о его собаках, вполне может позволить себе оставить и парочку тысчонок тому парню, который убирал у него в доме, готовил ему не очень-то вкусную стариковскую еду и возил по саду в инвалидном кресле.

Парочку тысчонок. А с учетом налогов получается еще меньше. Маловато, такие деньги вряд ли можно рассматривать в качестве мотива. Но впрочем, довольно приятно получить если и не признание, то хотя бы признательность за всю мою заботу о нем, за мое неизменно доброе к нему отношение, за мою честность…

Интересно, а он помнил, как мы праздновали мой день рождения? Когда мне исполнилось десять лет? И ту одинокую свечку на замороженной булочке? Вряд ли. Да и какое ему до этого дело? Я был для него никем и ничем. И если какая-то зарубка, какая-то память о том дне сохранилась на дне его ущербной памяти, то только потому, что именно в тот день он похоронил своего бедного старого пса, этого Ровера, или Баузера, или Джока — не помню, как его звали. Было бы смешно притворяться перед самим собой, что я, Голубоглазый, был ему небезразличен. Я был просто материалом для очередного опыта, даже не главным действующим лицом задуманного им шоу. И все-таки мне хотелось бы знать…

Догадался ли он, кто его убийца? Пытался ли позвать на помощь? Или же пребывал в тумане, окруженный толпой невнятных образов? Лично мне приятней думать, что под конец он догадался. Что перед смертью разум вернулся к нему — ровно настолько, насколько требовалось, чтобы понять, как он умирает и почему. Не каждому это удается. Не каждому даруется такая привилегия. Но я надеюсь, ему все-таки была дарована, и последнее, что он увидел в своей жизни и унес с собой в вечность, — это знакомое лицо и более чем хорошо знакомая пара глаз…

Полиция приехала к нам сразу. Благодаря Элеоноре Вайн, хотя мне до сих пор непонятно, как ей удалось установить, что я работаю в Особняке. Для женщины, большую часть времени сидящей безвылазно в собственном доме и без конца моющей там полы, она обладает прямо-таки сверхъестественным чутьем на чужие, порой ошеломляющие тайны. Впрочем, я с некоторым облегчением понял: у нее получилось лишь слегка приподнять завесу. То есть она пронюхала, что я работаю у доктора Пикока, но о том, чем я занимаюсь в больнице, понятия не имеет, хотя, возможно, уже кое-что подозревает, и это лишь дело времени, когда она выяснит все до конца.

Казалось ли ей, что в смерти доктора повинен я? Если да, то ее ждало разочарование. Не было ни наручников, ни допросов, ни поездки в полицейский участок. И даже те вопросы, которые мне задавали следователи, носили какой-то формальный характер, точно им давно уже вся эта возня наскучила. Ведь, в конце концов, не наблюдалось ни малейших признаков насилия. Фатальное увечье было получено в результате падения с крыльца. А смерть — причем смерть в результате несчастного случая — какого-то старика (даже если он когда-то и был знаменит) вряд ли могла служить причиной для особого беспокойства.

Впрочем, моя мать очень плохо все это восприняла. И дело даже не в том, что в голову ей закралась мысль о моей причастности к убийству; самое главное — это то, что я целых полтора года работал в доме доктора Пикока, а она об этом даже не подозревала! И что еще хуже, об этом давно знала Элеонора Вайн…

— Как ты мог? — накинулась на меня мать, когда полицейские ушли. — Как ты мог снова войти в тот дом после всего, что с тобой случилось?

Не было ни малейшего смысла возражать. Но как известно любому опытному лжецу, полуправда способна скрыть тысячу обманов. И я признался, что у меня не было выбора. Что мне пришлось взять дополнительную работу. А внебольничное обслуживание пациентов — это нормальная практика. В том числе и в нашей больнице. И то, что мне достался именно доктор Пикок, было простым совпадением.

— Ты мог отказаться. Ведь с помощью языка и из запертой комнаты выход найдешь…

— В данном случае это было не так просто, мама.

И тут она ударила меня, и одно из ее колец рассекло мне губу. Возможно, кольцо с турмалином. Во всяком случае, у камня был вкус «Кампари» с содовой, смешанный с противным, каким-то алюминиевым привкусом крови.

Турмалин. Tour Malign.[38] Звучит как название страшной башни из какой-нибудь волшебной сказки — например, Перро, — куда злой волшебник заключил главную героиню, а запах там, как в школе Сент-Освальдс, такая же противная вонючая смесь дезинфекции, пыли, полироли, вареной капусты, мела и мальчишеского пота.

— Не смей обращаться со мной свысока, — прошипела мать. — Мне ведь отлично известно, что у тебя на уме!

Мать и впрямь обладает шестым чувством. Она всегда знает, когда я сделал что-то не то, она знает даже, когда я только собираюсь сделать что-то не то.

— Ты ведь хотел его увидеть, верно? После всего, что он сделал с нами, тебе все равно требовалось его проклятое одобрение!

Ее маленькая, с высоким подъемом нога, выгнутая, как спина верблюда, была обута в босоножку на высоченном каблуке с одним ремешком на пятке. Этой босоножкой она выстукивала по ножке дивана что-то быстрое и абсолютно неритмичное. И от этого у меня моментально пересохло в горле, а накатившая одновременно овощная вонь витаминного напитка оказалась столь сильной, что меня чуть не стошнило.

— Мама, пожалуйста…

— Это ведь так?

— Прошу тебя, мама! Я ни в чем не виноват…

Она умеет на редкость быстро нанести удар. Я ожидал второго удара, и все-таки он застиг меня врасплох. Она нанесла его сбоку, и я отлетел к стене, врезался в горку с фарфоровыми собачками. Горка задрожала, но все уцелело. Ничего даже не упало.

— А кто же тогда в этом виноват? Ах ты, маленький говнюк!

Я прикоснулся к рассеченной губе, понимая, что мать еще толком и не начинала. Лицо у нее было совершенно бесстрастным, но голос уже напрягся. Чувствовалось, что она, как хорошо заряженная батарея, готова действовать. Я придвинулся еще ближе к горке с собачками, зная, что мать вряд ли рискнет меня бить, пока я нахожусь в такой близости от ее драгоценной коллекции.

«Когда она умрет, — думал я, — отнесу всех этих распроклятых собачек на задний двор и с наслаждением растопчу сапогами».

Она, видно, заметила, как я посмотрел на фарфоровых тварей, и потребовала:

— Би-Би, подойди сюда!

Ну точно. Ей хочется, чтобы я отошел подальше от ее драгоценного буфета. Недавно она пополнила свою гнусную коллекцию; в новой собачке имелось что-то восточное. Я протянул руку и слегка оперся о стеклянную дверцу.

— Не смей этого делать! — рявкнула мать. — Тебе же прекрасно известно, что на стекле останутся отпечатки.

Я не сомневался: ей не терпится снова меня ударить. И в тот момент она не била меня исключительно из-за того, что опасалась за сохранность собачек. Однако невозможно было торчать там весь день. Я осторожно повернулся к двери, надеясь одним прыжком добраться до лестницы, взлететь по ней и запереться в своей комнате, но мать, успев одной рукой ухватиться за ручку двери, а второй вцепиться мне в пояс брюк, с силой рванула дверь на себя, и я получил страшный удар прямо в лицо…

После этого ей было уже совсем легко. Когда я, оглушенный, упал на пол, ее ногам осталось лишь довершить начатое. Она била меня ногами в своих чертовых босоножках на высоких острых каблуках, пока не выдохлась. К тому времени я был уже весь в соплях и слезах, а лицо мое сплошь покрылось ссадинами, царапинами, порезами и синяками.

— Нет, ты только посмотри на себя! — вдруг воскликнула мать.

Приступ бешеной ярости прошел, но в голосе еще слышалось нетерпение — словно это я сам по неловкости что-то с собой сделал, словно со мной произошел какой-то дурацкий несчастный случай.

— В каком ты виде! И что у вас, мальчишек, за нелепые игры?

Мне было ясно: объясняться не имеет смысла. Опыт научил меня в таких ситуациях помалкивать и надеяться на лучшее. Впоследствии она заполнит все пустоты в своей голове чем-нибудь подходящим: моим падением с лестницы или тем же несчастным случаем. Или историей о том, что меня ограбили и избили, пока я шел с работы домой. Мне следовало бы знать. Это ведь уже случалось. Подобные маленькие провалы в ее памяти наблюдались все чаще — особенно с тех пор, как погиб мой брат.

Я ощупал ребра. Вроде ни одно не сломано. Но спина, куда она била меня ногой в босоножке, сильно болела, и бровь здорово рассекло острым ребром двери. Рубашка спереди насквозь пропиталась кровью, и я чувствовал приближение знакомой головной боли: перед глазами, мешая нормально видеть, мелькали вспышки цветных огней.

— По-моему, придется зашивать в больнице, — заметила мать. — Будто мне и без твоих ссадин заняться нечем! Ну да ладно. — Она вздохнула. — Мальчишки всегда остаются мальчишками. Вечно с вами что-то происходит. Тебе еще повезло, что я оказалась дома, правда? А теперь давай-ка поедем к врачу.

Ладно, я соврал. И вовсе не горжусь этим. Это действительно мать, а вовсе не Найджел, поработала над моей физиономией. Глория Грин, пять футов четыре дюйма в туфлях на высоком каблуке, шестидесяти девяти лет от роду, с виду хрупкая, как птичка…

«Ничего страшного, у тебя быстренько все заживет, мой милый», — сказала медсестра с розовыми волосами, приводя меня в порядок. Глупая сука. Словно ей есть какое-то дело до меня, обычного пациента. Пациент. Patient. Penitent.[39] Слова, пахнущие зеленым лимоном, от которых рот щиплет так, будто набрал туда иголок. Мама, я был так ужасно терпелив, я так долго терпел…

После этого мне пришлось бросить работу. Слишком много вопросов, слишком много лжи, слишком много расставленных для меня силков. Раскрыв хотя бы одну мою уловку, мать запросто могла бы докопаться до всего остального и извлечь наружу весь обман, все притворство последних двадцати лет…

И все же с моей стороны это лишь кратковременное отступление. Тот давнишний план остается неизменным. Радуйся своим фарфоровым собачкам, мама. Радуйся, пока можешь.

Наверное, мне следует быть довольным собой. Тем, что я совершил убийство и благополучно избежал наказания. Улыбка, поцелуй и — упс! Все кончено! Напоминает фокус злого чародея. Вы не верите мне? А вы проверьте. Обыщите, изучите мои действия со всех сторон. Попробуйте найти потайные зеркала и ящички, карты, спрятанные в рукаве. Гарантирую, что совершенно чист перед вами. И все же это непременно свершится, мама. И ты еще успеешь увидеть, как удар будет направлен прямо тебе в рожу…

Таковы были мои мысли на больничной каталке; я думал о том, как стану топтать этих фарфоровых собачек, как в одну минуту превращу их в пыль — да нет, в одну секунду! — едва будет покончено с матерью. Но как только я позволил этим планам обрести форму, не обеспечив их предохранительной оберткой вымысла, у меня сразу возникло ощущение, будто в череп мой проникла атомная бомба, которая вот-вот превратит меня в мелкие осколки; эта бомба мотала меня из стороны в сторону, точно мокрую тряпку, и рот мой невольно приоткрылся в безмолвном крике…

— Извини, миленький, но неужели так больно?

Медсестра с розовыми волосами — точнее, ее тройное изображение — возникла на мгновение перед моими почти ничего не видящими от боли глазами и куда-то уплыла, точно стайка тропических рыбок.

— У него случаются ужасные головные боли, — пояснила мать. — Не беспокойтесь. Это просто последствия стресса.

— Если хотите, я могу позвать доктора, он выпишет что-нибудь болеутоляющее…

— Нет. Не беспокойтесь. Скоро пройдет.

С тех пор миновало три недели, и все было почти забыто, хотя и не до конца прощено; швы удалили, синяки изменили цвет, превратившись из красно-фиолетовых в маслянисто-желтые и зеленые. Головная боль, правда, не утихала целых три дня, и все это время мать кормила меня домашними супчиками и сидела у моей постели, наблюдая, как я дрожу и стенаю. Надеюсь, в бреду я ничего не произнес вслух. Надеюсь, у меня хватило на это ума. В общем, к концу недели жизнь вошла в свое обычное русло, а Голубоглазый, которому так и не удалось сорваться с крючка, вновь, по крайней мере на какое-то время, угодил в сеть.

Но было в жизни и кое-что приятное…

Элеонора Вайн чувствовала себя чрезвычайно плохо. Она заболела в прошлую субботу и по-прежнему находилась в больнице, подключенная к дыхательному аппарату. Токсический шок, по словам Терри, или какая-то жуткая аллергия. Не сказать, что я был так уж удивлен; если учесть, сколько всевозможных пилюль принимала Элеонора, причем явно как придется, то нечто подобное должно было когда-нибудь случиться. И все же странное совпадение: выдуманная история, которую я выложил в веб-журнал, вдруг зажила собственной жизнью. Между прочим, такое случается не впервые; порой мне кажется, что я благодаря усилиям какого-то колдуна вуду обрел способность удалять из этого мира всех, кто причиняет мне боль или чем-то угрожает. Одно прикосновение к клавиатуре — и пфф! Delete…

Ах, если б это было так легко! Если б достаточно было только пожелать! Тогда мои беды закончились бы двадцать лет назад. Все началось с Синей книги — каталога моих надежд и мечтаний — и перенеслось в киберпространство, в блог, на badguysrock. Но конечно, это всего лишь вымысел. И хотя в моих фантазиях вполне могли появляться Кэтрин Уайт, Элеонора Вайн, Грэм Пикок или любой другой из этих паразитов, но передо мной всегда стояло только одно лицо — избитое, окровавленное, до смерти перепуганное, лицо человека, задушенного рояльной струной или утопленного в ванне с помощью короткого замыкания, лишенного головы или умерщвленного тысячами иных способов…

Одно-единственное лицо. Одно-единственное имя.

Я знаю. Это непростительно. Так сильно желать смерти собственной матери, с такой страстью мечтать об этом. Так мечтают в жаркий день напиться холодной воды, изнывая от жажды; так с мучительным сердцебиением ждут, когда в замке входной двери повернется ключ; так верят, что сегодня как раз и случится то самое…

Ведь несчастному случаю произойти ничего не стоит. Наезд на проезжей части, водитель скрывается с места преступления. Или падение с лестницы. Или внезапная встреча с насильником. Есть еще проблемы со здоровьем. В шестьдесят девять она, можно сказать, уже старуха. С опухшими от артрита руками и очень высоким кровяным давлением. В ее семье случались и заболевания раком; кстати, ее мать в пятьдесят пять лет умерла от рака. И вообще, в доме полно потенциальных опасностей: перегруженные электрические розетки, незакрепленные ковровые дорожки, цветочные горшки, ненадежно установленные на подоконнике в спальне. Несчастные случаи происходят постоянно, но, судя по всему, только не с Глорией Грин. Вполне достаточно для доведения человека до отчаяния.

И все же я продолжаю жить надеждой. Надежда — вот самый злобный из тех демонов, что скрываются среди прочих неожиданных вещей в маленьком ящичке Пандоры…

3

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ BLUEEYEDBOY

Время: 09.55, четверг, 14 февраля

Статус: ограниченный

Настроение: романтическое

Музыка: Boomtown Rats, I Never Loved Eva Braun

Сегодня 14 февраля, Валентинов день, и любовь, чистая, искренняя любовь прямо-таки витает в воздухе. Именно поэтому я оставил конверт с поздравлением вместе с шоколадкой и цветами на уголке горки с фарфоровыми собачками. Это, слава богу, не розы и даже не орхидеи, а самый обычный букет, достаточно яркий, чтобы выглядеть дорогим, но не слишком яркий, чтобы казаться вульгарным.

Открытка тоже выбрана весьма тщательно, никаких шутливых мультипликационных персонажей, никаких сексуальных намеков, никаких клятв в вечной любви и преданности. Мать достаточно хорошо меня знает и этим клятвам не поверит. Самый обыкновенный ритуальный жест, но весьма для нее важный: ведь теперь во время следующего выхода в свет она сможет победоносно поглядывать на своих приятельниц — на Морин, Элеонору или Адель, сын которой и вовсе живет в Лондоне и даже звонит ей достаточно редко.

Нет, мы с мамой не обманываем себя, но все-таки продолжаем игру. Мы играем очень-очень давно; это игра тайных действий и стратегических планов. У каждого из нас имеются свои победы и поражения. Но теперь возникла возможность полностью разгромить и уничтожить противника — именно потому я не могу позволить себе рисковать понапрасну. Мать и без того относится ко мне с подозрением. Да и характер у нее неуравновешенный, как был у Найджела, и становится все более нестабильным. Она еще как-то крепилась, пока были живы братья, но теперь я остался один, и она бережет меня, как своих фарфоровых собачек, и всегда старается не упустить из виду…

Увидев подарки и поздравительную открытку, мать, естественно, выражает удивление. Это тоже часть игры. Если бы валентинки не было, она бы промолчала, но через несколько дней непременно бы отомстила. Уж лучше соблюдать правила и всегда помнить, что поставлено на кон. Я только потому так долго продержатся, что всегда отдавал дьяволу причитающуюся ему долю.

Мои френды в Сети обо мне не забыли. Там целых шесть виртуальных валентинок, множество всевозможных картинок и баннеров, включая один от Клэр, которая надеется вскоре меня увидеть и желает мне в этом году непременно найти свою любовь…

Ну до чего мило с твоей стороны, ClairDeLune! Если честно, я тоже хочу этого и очень на это надеюсь. Но у тебя-то пока другие заботы, и одна из главных — то электронное письмо, которое ты додумалась отправить Голубому Ангелу и в котором рассказала о своей неумирающей любви к нему. Я уж не говорю о тех маленьких сюрпризах, которые ты послала на его нью-йоркский адрес…

Я знал, что пароль Клэр когда-нибудь да пригодится. И теперь я переменил его с clairlovesangel на clairhatesangie,[40] где angie — это миссис Голубой Ангел. Я понимаю, что поступил жестоко. И мой поступок принесет Клэр немалое огорчение. Но поскольку обстоятельства переменились, я все сильнее проявляю нетерпение из-за того, что меня постоянно отвлекают от моей главной цели. Мне больше не нужна армия мышей. Их писк стал меня утомлять. Какое-то время они вносили в мою жизнь приятное разнообразие. И были нужны мне, чтобы построить виртуальную ловушку и засунуть туда наживку; вырастить насекомоядное растение для моих личных целей.

Но теперь, когда мы с Альбертиной вступили в финальный этап игры, ей не стоит даром тратить время в Интернете. Пора ей сосредоточиться на том, что действительно имеет значение, и перейти к стадии tête-a-tête…

Отныне весь badguysrock превратился в наше личное поле сражений. «Сайт на реконструкции» — это сообщение должно удержать большую часть обычных посетителей от вторжения, пока я рассылаю валентинки наиболее упорным.

Ну, о Клэр вам уже известно. У Крисси новый приступ диетической борьбы с собой, она бросила своему организму настоящий вызов. «Потеряйте 10 фунтов за каких-то 3 дня!» Для Крисси 10 фунтов — капля в море, но все же подобное обещание на какое-то время прервет ее непрерывное общение со мной в Сети.

Что касается Кэпа — неосторожное слово в его адрес на одном бандитском форуме, последовавшее за этим приглашение по электронной почте встретиться с этим «френдом» в условленном месте в условленное время, причем в одном из наименее приятных районов Манхэттена…

Но как быть с Альбертиной? Надеюсь, я не слишком ее расстроил. Она, конечно, особа весьма чувствительная, да и недавние события наверняка выбили ее из колеи. Она не отвечает на телефонные звонки, скорее всего, это означает, что она выводит их на экран компьютера. И возможно, сейчас у нее просто ни на что нет сил, а сегодня особенно — ведь вся страна празднует, и праздник этот, хоть и подпорченный оспой торговли, посвящен прославлению истинной и чистой любви…

Но я отчего-то не вижу Найджела в роли ее возлюбленного. С другой стороны, я бы никогда и не смог увидеть его в этой роли. Очень трудно представить, как тот, кто тебя мучил в детстве, покупает букет красных роз, составляет для своей девушки подборку любовных песен или посылает ей открытку-валентинку.

Хотя, может, он все-таки был на это способен? Кто теперь скажет наверняка? Может, он скрывал что-то в тайных глубинах своей души? Ребенком он, безусловно, был замкнутым, мог часами сидеть один в своей комнате и разглядывать карты звездного неба, или писать стихи, или слушать рок-музыку, гремевшую на весь дом.

Найджел Уинтер, поэт. Ну… с первого взгляда вам бы это точно не пришло в голову. Но я наткнулся на некоторые его стихи — тетрадка с ними лежала на самом дне гардероба под кипой одежды черного и антрацитового цвета. Довольно толстая и чуть потрепанная тетрадь в молескиновом переплете, конечно, тоже черном.

Я ничего не мог с собой поделать. Я выкрал эту тетрадку и быстренько покинул место преступления, чтобы потом неторопливо ее изучить. Найджел сначала ничего не заметил, а потом, обнаружив пропажу, решил, что сам ее куда-то засунул. Таких мест ведь сколько угодно — под матрасом, под кроватью, под ковром, — а тетрадка маленькая, неприметная. Я с невинным видом наблюдал, как он рыщет по всему дому в поисках тетрадки, но та была спрятана в надежном месте — в ящике у дальней стенки гаража; Найджел так никому и не признался, что именно ищет. Лицо у него было мрачным и подозрительным, когда он спросил нас, хотя и весьма сдержанно:

— Вы у меня в вещах не рылись?

— С какой стати? А что, ты что-то потерял?

Найджел молча уставился на меня.

— Ну? Так потерял или нет?

Он поколебался, затем ответил:

— Нет.

Я лишь пожал плечами, злорадно про себя ухмыляясь. В этой тетрадке явно что-то для него очень важно, что-то такое, к чему он не хочет привлекать внимание, что желает от всех скрыть. Поэтому он так старательно изображает полное равнодушие, надеясь, наверное, что заветная «потерянная» тетрадка будет спокойно лежать где-то, никем не потревоженная, пока он сам…

Если бы! При первой же возможности я извлек ее из тайника и внимательно рассмотрел. Сначала мне показалось, что это как будто дневник астрономических наблюдений, но потом между столбцами цифр, рисунками планет, комет и лунных затмений я обнаружил и кое-что еще: дневник вроде моей Синей книги, только поэтический…

Нежный изгиб спины,

Ваша шея… Мои пальцы подходят

К опасной черте.

Поэзия? У Найджела? Ликуя, я читал дальше. Найджел — поэт? Что за шутки? Впрочем, брат всегда казался мне полным противоречий и почти таким же осторожным, как и я сам. Мне было ясно: за его вечно хмурым выражением лица скрыто немало сюрпризов.

Первой неожиданностью было то, что ему, оказывается, нравились японские хайку. Обманчиво простые маленькие нерифмованные стихи. Я бы, скорее, решил, что ему придутся по душе звучные сонеты с четким ритмом и выраженной рифмой, которая гремит и звенит, затмевая порой бессодержательность строк…

Второй сюрприз — это его влюбленность. Найджел, оказывается, был давно влюблен, влюблен отчаянно и страстно. Это продолжалось много месяцев — с тех пор, как он купил себе телескоп, и увлечение звездами дало ему идеальный предлог и право приходить и уходить по ночам, когда вздумается.

Все это было довольно забавно. Я никогда не видел в Найджеле романтика. Но третий сюрприз оказался посильнее двух первых — он сразу же убил в моей душе всякое умиление, и сердце мое забилось в ожидании чего-то ужасного.

Я снова стал перелистывать тетрадь, чувствуя, как похолодели пальцы, а во рту появился какой-то ватный, химический привкус. Конечно, я понимал, что, если Найджел поймает меня за чтением своего дневника, это будет иметь самые серьезные последствия. Но, изучая его записи, я не зря так рисковал, ведь в них содержалось нечто куда более обличающее, чем несколько любовных стихотворений и рисунков. Если бы Найджел заподозрил, что вор — это я, мне достались бы не только тумаки. И если бы кто-то еще узнал то, что теперь знал я…

Только за это брат запросто убил бы меня.

4

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ BLUEEYEDBOY

Время: 21.30, четверг, 14 февраля

Статус: ограниченный

Настроение: разочарованное

Музыка: Blondie, Picture This

От Альбертины по-прежнему ни одной валентинки. Интересно, а он действительно по-настоящему любил ее? Неужели они и впрямь лежали рядышком в кровати, и он небрежно обнимал ее за плечи, а она, уютно устроившись у него под боком, утыкалась лицом ему в шею? Просыпались ли они вместе утром, удивляясь тому, как им обоим повезло? Забывал ли Найджел порой, кто он такой? Надеялся ли он, что ее любовь когда-нибудь сделает его хорошим человеком?

Но любовь — предательский зверек, хамелеон по природе: она способна на один день превратить бедняка в короля, человека переменчивого в образец стабильности, она может стать опорой для слабого и щитом для малодушного и трусливого — по крайней мере, пока не утихнет голос чувства.

Ему непросто это далось. Хотя я подозревал, что так и будет. Мучитель моего детства, заставлявший меня есть пауков, наконец-то фатально влюбился. Причем в такую женщину, которая менее всего могла прийти в голову тем, кто его знал; и во время столь неожиданной встречи, что даже я не мог этого предвидеть.

Нежный изгиб спины,

Ваша шея…

Полагаю, ее можно было назвать привлекательной. Хотя она совсем не в моем вкусе, но у Найджела вкус всегда был несколько извращенный, вот наш мальчик, всю жизнь, с раннего детства, пытавшийся спастись от одной стареющей женщины, и угодил прямо в цепкие объятия другой. Триция Голдблюм, одна из бывших хозяек нашей матери. Элегантная, лет пятидесяти с хвостиком, блондинка, волосы с несколько голубоватым, как лед, отливом, а на лице выражение такой абсолютной беспомощности, которое делает некоторых блондинок поистине неотразимыми. Короче, миссис Электрик собственной персоной. В ту пору она была уже разведена с мужем, получила полную свободу и ничуть не стеснялась своей склонности к милым молодым людям…

Что, звучит знакомо? Но ведь недаром говорят: пиши о том, что хорошо знаешь. А художественный вымысел подобен башне из стекла, выплавленной из миллионов крохотных песчинок правды, слитых воедино, дабы создать одну-единственную прекрасную, сверкающую ложь…

Пока мать работала в доме миссис Электрик, Найджел почти не знал ее. Возможно, он встречал ее раз или два в центре города — каком-нибудь кафе или магазине, — но никогда с ней не общался. Да и зачем? Так что у него не было никакой возможности понять ее так, как понимал я. Что же касается того дня на рынке, который столь ярко запечатлен в моей памяти…

Хотя, насколько я могу судить, у Найджела о том дне никаких воспоминаний не сохранилось. Возможно, именно поэтому он и выбрал ее — этакую битловскую миссис Робинсон родом из Молбри, чья тайная коллекция молодых людей давно уже придала ее репутации соответствующую окраску — только не голубую, а ярко-алую — в глазах таких людей, как Кэтрин Уайт, Элеонора Вайн и, естественно, Глория Грин, самый грозный судья из всех возможных.

В те времена Найджела это как-то не особенно заботило. Он пребывал под воздействием чар миссис Электрик, она же миссис Голдблюм, и был словно одурманен. Но эта дама весьма ценила осторожность и благоразумие, так что сначала их любовная история развивалась в глубокой тайне, и тут уж все решала и за все платила она сама. Лично мне записей в дневнике Найджела вполне хватило, чтобы сразу понять, как ловко она заманила его в свои сети; он описал там даже ее пристрастие к секс-игрушкам — эти заметки перемежались его собственными утонченными хайку и картами звездного неба.

Первым моим побуждением было рассказать все матери, возненавидевшей миссис Голдблюм с тех пор, как та отказала ей от места; материнский яд, так долго невостребованный, оставался по-прежнему смертоносным. Но тогда я всерьез был уверен: Найджел непременно убьет меня, если выяснит, что это я стащил его дневник. Зная его нрав, я догадывался, что в любви, как и на войне, он способен на все.

Так что я приберегал сделанное мною открытие до той поры, когда оно действительно мне пригодится. Матери я так ничего и не сказал и никогда даже косвенно, даже намеком не упоминал в ее или Найджела присутствии, что мне кое-что известно. Я оставался наедине со своей тайной, точно с кучей украденных банкнот, ни одной из которых не мог потратить, не выдав себя.

Но пока довольно об этом. К этой истории мы еще вернемся. Достаточно добавить, что со временем тетрадь в черном молескиновом переплете действительно оказалась для меня весьма полезной. И я понял, как легко с помощью нескольких продуманных действий установить ловушку, которая может сделать меня свободным…

5

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ BLUEEYEDBOY

Время: 22.15, четверг, 14 февраля

Статус: ограниченный

Настроение: злобное

Музыка: Pulp, I Spy

Когда Найджела выпустили из тюрьмы, я ожидал, что теперь, на свободе, он предпримет новую попытку как-то перестроить свою жизнь, сделает то, чего всегда хотел, воспользуется возможностью и сбежит отсюда. Но Найджел никогда не был предсказуемым; можно было предположить, что он, став еще упрямее, совершит нечто абсолютно противоположное тому, чего от него ожидают. К тому же в моем брате что-то явно изменилось. Это, пожалуй, невозможно было определить ни количественно, ни по каким-то конкретным признакам, но я чувствовал, что это так. Он казался мне кораблем, обвитым водорослями, намертво застрявшим в Саргассовом море; запутавшись в себе самом, он был проглочен тем хищным растением, которое являли собой Молбри и наша мать.

Да, да! Наша мать. Ведь, несмотря на трагедию, Найджел все-таки вернулся домой — нет, не буквально в наш дом, но в Молбри. Вернулся к матери. Ну конечно, у него ведь больше никого не было. Его друзья — какие там у него были — давно оттуда уехали. Единственное, что у него осталось, это семья.

К тому времени моему брату исполнилось двадцать пять лет. У него не было ни денег, ни перспектив, ни работы. Он принимал какие-то лекарства, стабилизирующие психику, но состояние его было весьма далеким от стабильного. И во всем, что с ним случилось, он обвинял меня — обвинял несправедливо, но упорно, — хотя даже такому непробиваемому упрямцу, как Найджел, следовало понять, что я вовсе не виноват в совершенном им убийстве…

Его неприязнь не сразу выплыла наружу. Но Найджел и раньше меня недолюбливал, а теперь стал совсем плохо ко мне относиться. Думаю, у него имелись на то серьезные причины. Наверняка я казался ему очень успешным. Ведь к тому времени я уже учился — во всяком случае, он так считал — в Политехническом колледже Молбри, поступив туда исключительно из-за матери, а через год статус этого колледжа существенно повысили, приравняв к университетскому. К тому же я по-прежнему подрабатывал, трудился неполный день в мастерской электрооборудования, и мать, поскольку теперь я стал студентом, позволила мне брать весь заработок себе — на карманные расходы. История с Эмили Уайт осталась далеко позади, и мы с матерью благополучно двигались дальше по жизненному пути.

С первого взгляда казалось, что чисто внешне Найджел не слишком изменился. Разве только волосы стали длиннее и чаще бывали грязными, да на плече появилась новая татуировка — одинокий китайский иероглиф, символ мужества, выполненный, естественно, в черном цвете. Он несколько похудел и от этого стал будто меньше ростом, словно немного сточился, как стачивается лезвие в точилке для карандашей. Но он по-прежнему постоянно носил черное, и ему по-прежнему нравились девушки, хотя, насколько мне известно, он, как и раньше, ни с одной из них дольше двух-трех недель не встречался, словно постоянно хранил бдительность и чего-то опасался. Возможно, он опасался, что та его ярость, которая однажды уже убила человека, в один прекрасный день снова вырвется наружу и еще кого-то убьет.

Контакта с матерью у него поначалу не получилось. Ничего удивительного — после того, что он совершил. Он перебрался в квартирку в центре города, нашел там же поблизости работу и в течение нескольких последующих лет жил один — и был не то чтобы счастлив, но свободен.

А потом матери каким-то образом удалось снова заманить его в свои сети. И вся его свобода оказалась просто иллюзией. Однажды, вернувшись домой, я с удивлением обнаружил там Найджела — они с матерью сидели в гостиной, и у него был вид совершенно мертвого человека; одновременно с тайным злорадством я ощутил внезапное дыхание смерти.

Невозможно спастись, если ты угодил в силки хищного растения. Не спаслись ни Найджел, ни я, ни кто-либо другой.

Это было не настоящее воссоединение. Но в течение последующих лет восемнадцати Найджел бывал у нас регулярно, раза три-четыре в год: на Рождество, на материн день рождения, на Пасху и на мой день рождения. И каждый раз непременно садился на одно и то же место в гостиной и смотрел на горку с фарфоровыми собачками — у собачки Малькольма уже появилась пара, тоже в виде спящего щенка.

И каждый раз во время визитов к нам Найджел терпеливо пялился на этих чертовых собачек, пил чай из материных парадных чашек и слушал, как она несет всякий вздор о повышении церковных взносов или о том, что зеленую изгородь давно бы пора подстричь. А каждое воскресенье он непременно звонил матери, причем всегда в восемь тридцать (к этому времени мать уже кончала свою стирку-уборку), и не вешал трубку, пока она сама не закончит разговор. В остальное время он тщетно пытался найти какой-то смысл в том, что осталось от его жизни, — с помощью врачей и успокоительных средств. Целый день он работал, а ночью наблюдал за звездами с чердака своей квартирки, и каждую ночь звезды казались ему все более далекими, а порой он рассекал по улицам на своей черной «тойоте» и все ждал кого-то или чего-то…

Вот тут и появилась Альбертина. Хотя ей вообще-то вовсе не следовало появляться на его пути. Она резко отличалась от той публики, которая посещала новое кафе со странным названием «Розовая зебра», где царил запах газа, дезинфекции и наркотиков, а стены были разрисованы, как в детском саду. И от Найджела Альбертина совершенно определенно резко отличалась; ему вообще к тому времени пора было уже исчезнуть со сцены, но он не исчез и тем самым лишил себя шанса на спасение.

Возможно, мне надо было сразу все это остановить. Я ведь знал, что она опасна. Но Найджел уже привез ее домой — подобрал на холодной улице, как маленькую бродячую кошку. Да еще и влюбился в нее, он сам признавался в этом. Нечего и говорить, что он должен был уйти…

И хотя это действительно выглядело как несчастный случай, мы-то с вами знаем, что это не так. Я просто проглотил его, как проглотил Малькольма, как проглотил другого брата. Проглотил, как глотал материн витаминный напиток, раз — и готово! Привкус, возможно, остался не самый приятный, зато аромат победы был прекрасней аромата цветущей розы…

6

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ BLUEEYEDBOY

Размещено в сообществе: badguysrock@webjournal.com

Время: 23.25, четверг, 14 февраля

Статус: публичный

Настроение: странное

Музыка: The Rolling Stones, Paint It Black

Давайте назовем его мистер Миднайт-Блю,[41] это так красиво звучит. Он человек настроения, он полон тайн. По ее мнению, истинный поэт и любовник, человек тихий и добрый, у которого одни звезды на уме. Но все дело в том, что это не он, а она живет в мире фантазий. И вполне может нафантазировать, что две заблудшие души, случайно встретившись, теперь спасутся от самих себя благодаря возникшей меж ними истинной и чистой любви…

Какая жестокая шутка! Бедная девочка. На самом деле ее возлюбленный — жуткий упрямец и самоуверенный головорез, у которого все руки в крови, да к тому же лжец и трус. Но этого мало. Хоть она и думает, что он сам ее выбрал, истина в том, что ее выбрал для него кто-то другой.

Полагаете, это невозможно? Видите ли, люди — все равно что карты. Тяните карту. Любую. Фокус состоит в том, чтобы доверчивый простак поверил: та карта, которую он вытащил из колоды, действительно его выбор, его собственная, личная пиковая дама…

Он ездит на черной «тойоте». Как и прежде, гоняет на ней по улицам, разделяя свою жизнь на до и после — словно трагедия, случившаяся с ним, способна изменить предначертанную орбиту человеческой жизни, как это бывает, например, если столкнутся две планеты, а затем разлетятся в стороны, сбившись с прежнего пути.

Но это невозможно. Не существует способов обмануть судьбу. Совершенное братом преступление стало его неотъемлемой частью, как форма лица или шрам у него на ладони, пересекающий линию сердца, — единственное физическое напоминание о той отвратительной интерлюдии. Шрам от неглубокого, быстро зажившего пореза, не нанесшего ему особого ущерба, тогда как тот бедняга, которому он раскроил череп, скончался двумя неделями позже.

Конечно, Миднайт-Блю убийцей себя не считает. По его словам, это был просто несчастный случай, элементарная ссора, слегка вышедшая из-под контроля. Он твердит, что у него и в мыслях не было никого убивать, словно эта фраза способна оживить мертвого, словно кому-то не все равно, что он поступил так, будучи в состоянии аффекта, что его нарочно ввели в заблуждение, что ему тогда только-только исполнился двадцать один год…

Его адвокат воспользовался этими доводами. Он рассуждал о тяжелом душевном состоянии своего подопечного, о каких-то особых обстоятельствах и в итоге попытался свести обвинение к статье «непреднамеренное убийство» — этакое пегое выражение, наполовину красное, наполовину черное, пахнущее, во всяком случае для меня, весьма сомнительно. По-английски оно звучит почти как чье-то имя — Miss Adventure, misadventure[42] — и очень похоже на словосочетание «мальчик Игрек». Словно его взяли из книжки комиксов о какой-то авантюристке…

Можно ли приговором компенсировать человеческую жизнь? «Извините. Я не хотел». Все эти сопли-вопли, все эти лживые извинения!.. Пять лет тюремного заключения, по большей части проведенные в обитых ватой стенах психиатрической лечебницы, сняли с Миднайт-Блю долг перед обществом, но это отнюдь не означало, что он излечился от своего недуга, не означало, что он сам не заслуживает смерти…

Читатель, я убил его. У меня не было выбора. Та черная «тойота» была слишком соблазнительна. А мне в тот раз хотелось чего-то поэтического, такого, что отметило бы гибель моей жертвы торжествующим пением фанфар.

В «тойоте» под приборной доской есть CD-проигрыватель — за рулем Миднайт-Блю любил послушать музыку. Он предпочитал громкие джазовые композиции, рок, который гремит и грохочет. Он любил, когда музыка производит много шума — что-то орут хриплыми голосами, визжат гитары. Ему нравилось низкое гудение контрабаса, резонирующее в барабанных перепонках и вызывающее у него немного болезненный отклик в самом низу живота, словно там при подобном грохоте еще способно было остаться что-то живое.

Некоторые полагают, что в его возрасте следует уменьшать громкость, но Миднайт-Блю знал: мятеж — это нечто, рождающееся из опыта, это урок, полученный благодаря тяжелому труду и зря потраченной юности. Миднайт-Блю всегда был этаким экзистенциалистом, размышлял о роде человеческом, о жизни и смерти, стремясь довести до сознания всех остальных мысль о том, что он вскоре умрет.

Маленькая стеклянная банка под сиденьем — вот и все, что сделал Голубоглазый. Остальное — дело рук Миднайт-Блю. Это ведь он сам прибавил громкость, сам включил обогреватель, сам, как обычно, поехал домой привычным путем и, как всегда, на огромной скорости. А между тем заключенная в банку оса, одна-единственная, медленно выбралась наружу и поползла по полу.

Как вы сказали? Оса? Но ведь в такое время года их невозможно найти! Под крышей, правда, остаются с лета осиные гнезда, где их обитатели спят, дожидаясь, когда снова потеплеет. Не так уж трудно забраться на чердак и осторожно вытащить одну осу из ее уютного гнездышка, затем поместить в стеклянную банку и немного подождать…

В машине становится теплее. Насекомое постепенно оживает под рев синтезаторов и гитар, усиленный динамиками, и выползает из банки к источнику тепла. Жало осы как бы раскачивается в такт басам и барабанам. Слабого осиного жужжания Миднайт-Блю не слышит. И не видит, как оса ползет по спинке сиденья к окну, а потом, оказавшись на стекле, медленно разворачивает крылышки и начинает о него биться…

Через две минуты оса окончательно взбодрилась. Сочетание музыки, тепла и света полностью пробудило ее от сна. Она пробует летать, стукается о стекло, всползает повыше и снова упрямо взлетает, перемещаясь на ветровое стекло — как раз в этот момент Миднайт-Блю приближается к перекрестку. Проявляя свое обычное нетерпение и проклиная всех водителей и пешеходов, которые мешают проехать его машине, а заодно и сам перекресток, он в раздражении барабанит пальцами по приборной доске…

И вдруг замечает осу. Действуя инстинктивно, он подносит руку к лицу, и насекомое, почувствовав это движение, подлетает чуть ближе. Миднайт-Блю энергично отмахивается, держа руль одной рукой. Но деваться осе некуда, и она снова перелетает на ветровое стекло. Она так зловеще гудит, что Миднайт-Блю, распсиховавшись, на ощупь ищет кнопку, чтобы открыть окно, но вместо этого с силой нажимает на клавишу громкости звука, и из проигрывателя доносится оглушительный рев…

Хоп! Готово! Децибелы словно вышибают у него последние мозги; столь внезапный звуковой удар вырывает руль у него из рук, и машина резко виляет. Тщетно пытаясь выправить положение, Миднайт-Блю на полной скорости пересекает дорожку между двумя зелеными изгородями, шины негромко взвизгивают, наткнувшись на бордюрный камень, а дальше — он летит прямиком в ад под завывание гитар…

Мне нравится думать, что в тот миг он вспомнил обо мне. Прямо в тот самый, когда его шарахнуло головой о ветровое стекло. Мне нравится думать, что увидел он нечто большее, чем примитивный, точно из мультфильма, светящийся след падающей звезды или тень Смерти. Надеюсь, в ту минуту перед ним мелькнуло знакомое лицо, и он успел понять, кто его убил и почему.

С другой стороны, не исключено, что он не успел ничего понять и увидеть. Все произошло так быстро. Миднайт-Блю умер мгновенно, во всяком случае, в течение первых секунд после того, как врезался в стену, поскольку машина тут же вспыхнула, превратившись в огненный шар, и пламя пожрало все, что было внутри.

Хотя, возможно, осе удалось выбраться оттуда живой.

Она ведь этого парня даже не ужалила.

КОММЕНТАРИИ В ИНТЕРНЕТЕ

Captainbunnykiller: Ура! Он вернулся!!!

Toxic69: Жжешь!

Chrysalisbaby: круто круто

JennyTricks: (сообщение удалено).

JennyTricks: (сообщение удалено).

JennyTricks: (сообщение удалено).

JennyTricks: (сообщение удалено).

blueeyedboy: Альбертина, это ты?

JennyTricks: (сообщение удалено).

blueeyedboy: Это ты, Альбертина?

7

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ ALBERTINE

Время: 22.46, пятница, 15 февраля

Статус: ограниченный

Настроение: бдительное

«Это же просто вымысел, — протестует он, — на самом деле я никого не убивал». Однако вот они — его признания, хотя и в виде выдуманной истории. Слишком уж они близки к истинному положению дел, чтобы быть ложью, но и слишком отвратительны, чтобы быть правдой; этакие валентинки с того света, цветные открытки из мира мертвых.

Значит, вымысел? Конечно, разве это может быть чем-то иным? Ведь виртуальная жизнь так очаровательно безопасна, так чудесно защищена от реальности. Да и виртуальные френды, наши друзья в Сети, тоже безопасности ради скрываются за экраном монитора, под ковриком для мыши. В виртуальном мире, который мы создаем для самих себя, никто и не надеется встретиться с правдой, никто не ждет, что ощутит сквозь стекло ее мрачное прикосновение.

Но Голубоглазый умеет придать правде ту форму, которая соответствует его целям. Он и с людьми делает то же самое: заводит их, точно механические игрушки, и посылает навстречу друг другу — на верную погибель…

Или направляет в стену. Или под колеса вполне конкретного грузовика на оживленном перекрестке.

«Читатель, я убил его». Какие опасные слова! И как мне быть с ними? Неужели он сам верит в то, что говорит? А может, он просто пытается сбить меня с толку? Найджел действительно ездил на черной «тойоте». И я прекрасно знаю о его манере вождения, и о том, как он боялся ос, я тоже знаю, и какие записи он любил слушать, и о CD-проигрывателе под приборной доской. Но сильнее всего в мою память врезалось то, как он был встревожен, получив злополучное письмо, как сразу же поехал к матери, чтобы раз и навсегда разобраться со своим братцем…

Голубоглазый весь день пытался связаться со мной. У меня висит пять его неоткрытых писем. Интересно, чего он хочет от меня? Исповеди? Лжи? Признания в любви?

Ну что ж, на этот раз я просто буду его игнорировать. Отказываюсь общаться, и все. Ведь ему именно общение и нужно. Ему нужен диалог со мной. Столько раз он играл в эту игру! Он сам откровенно признается, что ему нравится манипулировать людьми. Я видела, как он манипулировал Крисси и Клэр. Вовлекал их в интеллектуальные игры, всячески подталкивая к тому, чтобы они раскрылись. И Крисси уже без ума от него, Клэр уверена, что способна его исцелить, даже Кэп мечтает стать таким, как он, ну а я…

И все-таки что тебе от меня нужно, Голубоглазый? Какой реакции ты ожидаешь? Гнева? Презрения? Смущения? Страданий? Или, может, у тебя есть другая цель? Может, ты сам желаешь сделать торжественное заявление? Неужели после стольких лет наблюдения за миром сквозь стекло ты все-таки отчаянно захотел, чтобы увидели тебя самого?

В десять «Зебра» закрывается. Я всегда выхожу последней. На этот раз Голубоглазый уже ждал меня снаружи, укрывшись в тени деревьев.

— Проводить тебя домой? — предложил он.

Я не ответила. И он двинулся за мной следом. Я отчетливо слышала у себя за спиной его шаги, как слышала их и прежде много-много раз.

— Ты прости меня, Альбертина, — попросил он. — Мне, видимо, не следовало публиковать ту вымышленную историю. Но ты не отвечала на мои послания, вот я и…

— Мне совершенно безразлично, что ты там пишешь, — отрезала я.

— В том-то все и дело, Альбертина.

На некоторое время повисла пауза.

— Я говорил тебе, что коллекционирую орхидеи?

— Нет.

— Я бы с удовольствием познакомил тебя с моими цветами. Самый чудесный аромат у Zygopetala. На всю комнату. Может, ты позволишь мне подарить тебе одну? Просто в порядке извинения…

— У меня комнатные растения всегда погибают, — заметила я.

— Как и твои друзья, — добавил он.

— Смерть Найджела — несчастный случай.

— Конечно, конечно. Как и смерть доктора Пикока, Элеоноры Вайн…

Я почувствовала, как у меня противно екнуло сердце.

— Неужели ты не знала? — Судя по всему, он был искренне удивлен. — Она умерла прошлой ночью. Отправилась на тот свет. Какое странное выражение, правда? Словно она какая-то посылка, которую куда-то отправили. В общем, она скончалась. И бедная Терри теперь неутешна.

После этого мы долго шли молча. Пересекли у светофора Милл-роуд, слушая, как над головой под порывами ветра оживают деревья. В этом году снега совсем нет, да и вообще необычайно тепло, воздух как парное молоко; такое ощущение, будто вот-вот разразится гроза. Мы миновали притихший детский сад, опустевшую булочную со спущенными металлическими жалюзи, закусочную «Джакадис-хаус», окутанную ароматами жареного чеснока, ямса и перца чили…

Наконец у садовой калитки мы остановились. Теперь наше молчание выглядело почти общением: жертва и хищник рядышком, можно рукой дотянуться.

— А ты по-прежнему можешь это делать? — поинтересовалась я. — Ну, это… ты понял, о чем я… тот фокус с запахами?

Он коротко, как-то отрывисто рассмеялся.

— Это умение невозможно утратить. Вообще-то со временем делать это становится легче, все само собой происходит.

— Как убийство, — заявила я.

Он снова рассмеялся.

Я пошарила по калитке в поисках щеколды. Молочно-туманный, наполненный тревогой воздух вокруг меня пах свежей землей и гниющей листвой. Я боролась с собой, стараясь хоть с виду сохранять спокойствие, но все равно словно ускользала, превращалась в кого-то другого; так происходит всегда, когда он смотрит на меня…

— Не желаешь пригласить меня в гости? Что ж, весьма разумно. Еще сплетни пойдут.

— Возможно, в другой раз, — пообещала я.

— Когда захочешь, Альбертина.

Уже направляясь к дому, я все еще ощущала спиной его взгляд, просто физически чувствовала его взгляд у себя на шее, лихорадочно пытаясь найти ключ от входной двери. Мне всегда известно, когда за мной наблюдают. Так или иначе, а люди себя выдают. Но он был слишком молчалив и слишком неподвижен, он мог только смотреть мне вслед.

— Я знаю, ты все еще там, — сказала я, не оборачиваясь.

В ответ ни словечка.

И тут я испытала сильное искушение пригласить Голубоглазого войти и чуть было действительно не пригласила — мне было ужасно любопытно, как он прореагирует на это. Он думает, что я боюсь его. На самом деле правда заключена в обратном. Он — точно маленький мальчик, играющий с осой, которую поймал, держит в бутылке и как зачарованный следит за ней, испытывая смертельный страх, что в какой-то момент опасное насекомое выберется из ловушки и отомстит. Трудно поверить, что столь крохотная тварь способна внушать такой ужас. Но Найджел тоже очень боялся ос. Такая маленькая, казалось бы, а взрослый мужчина впадает в панику! Это ведь лишь громкое жужжание да дрожание крылышек, и вооружена-то она только жалом да небольшим количеством едкого вещества…

По-твоему, я не замечаю, что ты играешь со мной? Ну возможно, я и впрямь вижу больше, чем ты думаешь. Например, я вижу, как ты себя ненавидишь. И вижу твой страх. Но лучше всего я вижу твое самое сокровенное желание. Однако то, чего ты хочешь, и то, что тебе действительно нужно, — это вовсе не обязательно одно и то же. Страсть и принуждение — совершенно разные вещи.

Знаю, ты все еще там и по-прежнему наблюдаешь за мной. Я почти чувствую, как бьется твое сердце, и уверена: сейчас оно бьется очень быстро, точно у пойманного в ловушку зверька. Ну что ж, мне-то хорошо известно, каково это. Каково притворяться кем-то другим, каково жить и каждую минуту бояться собственного прошлого. Я прожила так двадцать лет, надеясь, что когда-нибудь меня оставят в покое…

Но теперь я готова показать, на что способна. Наконец-то из засохшей куколки готово вылупиться что-то новое. Если ты действительно так виноват, как утверждаешь, то лучше беги от меня подальше, пока не поздно. Беги, как та жалкая, беспомощная крыса, каковой ты, собственно, и являешься. Беги как можно дальше и как можно быстрее…

Беги, Голубоглазый, спасай свою жизнь!

8

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ BLUEEYEDBOY

Время: 23.18, суббота, 16 февраля

Статус: ограниченный

Настроение: циничное

Музыка: Wheatus, Teenage Dirtbag

Я уже говорил: ничто никогда не кончается. А по-настоящему ничто и не начинается, за исключением таких историй, где первые слова: «Давным-давно жили-были…», а последние — вот уж вопиющее презрение к человеческой жизни! — «…и потом они жили долго и счастливо». Мои вкусы несколько более скромны. Я буду вполне удовлетворен, если просто переживу свою любимую мамочку. Ах да! И еще растопчу наконец в пыль этих фарфоровых собачек! Больше мне, пожалуй, ничего не надо. Все прочие персонажи — мои братья, семейство Уайт и даже доктор Пикок — это просто глазурь на пирожном с давным-давно истекшим сроком годности, и под этой глазурью — прокисший крем.

Но прежде чем надеяться на прощение, я должен сделать признание. Возможно, именно поэтому я здесь, на этом сайте. Экран монитора, подобно экрану в исповедальне, служит двойной цели. И я отлично понимаю: недостатком почти всех нас, вымышленных плохих парней, является наше общее желание исповедаться, обрести опору, раскрыть генеральный план героя, чтобы сорвать его в последний момент…

Именно поэтому я и ограничил доступ к своим постам. Пока, во всяком случае. А доступ к ограниченным постам возможен только при предъявлении пароля. Но когда-нибудь, когда все будет кончено, когда я буду сидеть на берегу моря, попивая «Маргариту» и глядя на проходящих мимо хорошеньких девушек, я пришлю тебе письмо с этим паролем и выдам всю правду. Возможно, я обязан сделать это, Альбертина. И возможно, однажды ты простишь меня. Хотя, скорее всего, не простишь. Но это ничего. Я так долго прожил с чувством вины, что проживу и еще немного. И явно не умру от этого.

В то лето все действительно как-то сразу начало рушиться. Первые признаки появились после гибели брата. Лето было теплым, долгим и неспокойным, сплошные стрекозы и грозы. Мне тогда оставался месяц до восемнадцати лет, и тяжкое бремя пристального материнского внимания я ощущал как грозовую тучу, навечно нависшую над моей жизнью. Мать всегда была требовательной. Но теперь, когда мои братья убрались с дороги, она стала особенно зло и критично воспринимать все мои поступки, и я уже мечтал, что когда-нибудь тоже убегу из дома, как отец…

У матери в жизни тогда и впрямь наступила тяжелая полоса. История с Найджелом явно что-то сдвинула в ее душе. С первого взгляда ничего такого заметно не было, но мне, общавшемуся с ней изо дня в день, было ясно: да, с Глорией Грин творится что-то неладное. Сначала у нее возникло подобие странной летаргии, похожей на крайне медленное выздоровление. Мать могла часами сидеть, тупо уставившись в пространство, могла съесть несколько пакетов печенья зараз, могла вслух разговаривать с людьми, которых не было рядом, могла проспать до ужина, а потом часов в восемь или девять вечера снова улечься в постель…

Морин Пайк объяснила мне, что от горя люди порой действительно впадают в состояние полного отупения. Тут Морин оказалась в своей стихии; каждый день она приходила нас проведать, приносила домашнее печенье и давала разумные наставления. Элеонора тоже предлагала поддержку, советовала зверобой и групповую терапию. Адель снабжала нас всевозможными сплетнями и изрекала пошлости типа «время лечит» и «надо жить дальше».

Сказала бы она такое раковому больному у нас в больнице!

Затем, когда лето пошло на убыль, душевный недуг матери вступил в новую фазу. Ее сонливость уступила место какой-то маниакальной активности. Морин говорила, что это называется «вытеснением» и она очень рада наступлению этого этапа, поскольку он необходим для окончательного выздоровления. Дочь Морин как раз готовилась к защите диссертации по психологии, и Морин тоже с головой погрузилась в мир психоанализа, предаваясь изучению этой сложной дисциплины с той же самоуверенностью и безудержным рвением, с каким относилась к подготовке церковных или детских праздников, к благотворительным сборам в пользу стариков, к своей «библиотечной группе», к своей работе в кофейне и к очистке Молбри от педофилов.

Так или иначе, а в тот месяц мать вдруг оказалась страшно занятой. Пять дней в неделю она трудилась за рыночным прилавком, а в доме готовила обеды, наводила порядок и строила всевозможные планы, ставя галочки у выполненных пунктов и отсчитывая время, точно нетерпеливая школьная учительница; ну и конечно, она глаз не спускала с вашего покорного слуги.

Теперь мне казалось, что жить с ней прежде было гораздо легче. Почти целый месяц она, придавленная горем, едва замечала меня, зато теперь наверстывала упущенное семимильными шагами. Она прямо-таки землю рыла в своем усердии, расспрашивала меня буквально о каждом шаге, дважды в день готовила мне витаминный напиток, и каждый мой чих вызывал ее беспокойство. Если я кашлял, она решала, что я уже на пороге смерти. Если я опаздывал, мне грозило если не убийство, то уж оплеухи наверняка. А если она не суетилась как наседка из-за всех опасностей, которые могут меня подстерегать, то застывала от страха при мысли о том, что я сам могу натворить. Она была совершенно уверена: без надлежащего присмотра я непременно попаду в беду и она потеряет меня, я стану пьяницей или наркоманом, увлекусь какой-нибудь недостойной девицей…

В общем, спасения Голубоглазому не было нигде. Три месяца миновало с тех пор, как мамуля врезала мне тарелкой в лицо, но после того, как Найджел столь сильно ее разочаровал, ее одержимость, ее неукротимое желание во что бы то ни стало добиться успеха достигли поистине чудовищных размеров. Школьные экзамены я провалил, но апелляция матери (она взывала к сочувствию) позволила мне пересдать их. Колледж Молбри она сочла единственным местом, где, с ее точки зрения, мне следовало продолжить образование. Она давно уже все за меня спланировала. «Год на пересдачу школьных экзаменов, и можно начать заново», — говорила она. Мать всегда мечтала, чтобы кто-то из ее мальчиков стал медиком, и теперь я был ее единственной надеждой. С безжалостным пренебрежением к моим собственным желаниям — и к моим способностям — она продолжала намечать мою будущую карьеру.

Сначала я пытался с ней спорить. У меня не было ни оценок по соответствующим предметам, ни аттестата об окончании школы. И самое главное — у меня не было ни малейшей склонности к медицине. Мать загрустила, но в целом восприняла мои доводы неплохо — во всяком случае, так показалось мне, невинному дурачку. Я-то ожидал как минимум взрыва негодования или даже очередного приступа насилия. А получил неделю удвоенной любви, внимания и изысканных домашних обедов; она готовила мои самые любимые блюда и подавала их на стол с добродетельным видом измученного страданиями ангела-хранителя.

А примерно через неделю я вдруг сильно заболел, меня мучили резкие боли в животе, я валялся в кровати с высокой температурой. Мне даже сесть в постели было трудно, настолько сильны были эти спазматические боли, сопровождавшиеся приступами рвоты, а уж стоять — и тем более ходить — я совершенно не мог. Мать заботилась обо мне с нежностью, которая могла бы меня насторожить, если бы я не страдал так жестоко. А еще примерно через неделю она вдруг обрела свое прежнее обличье.

Я поправлялся. Правда, похудел на несколько фунтов и был еще слаб, но боль почти прошла. Я уже мог понемножку есть самую простую пищу: тарелочку вермишелевого супа, ломтик хлеба, ложку вареного риса, кусочек копченой селедки, обмакнув его в яичный желток.

Мать, видимо, уже достаточно к этому времени переволновалась. Она совершенно не разбиралась в медицине и понятия не имела о дозировке, так что столь бурная реакция с моей стороны напугала ее. Когда я болел, мой сон, больше напоминавший лихорадочный бред, несколько раз прерывали звуки ее голоса, причем разговаривала она сама с собой, но при этом явно с кем-то яростно спорила: «Это пойдет ему на пользу. Он же должен наконец понять… Но ведь он страдает! Ему больно! Он совсем разболелся… Ничего, выздоровеет. Надо было меня слушаться!..»

Что же такое она положила в свое щедрое угощение? Толченое стекло? Крысиный яд? Что бы это ни было, а подействовало оно, безусловно, весьма быстро. И в тот день, когда я наконец сел в постели, мать вошла ко мне не с тарелкой еды, а с анкетой абитуриента колледжа Молбри, которую она сама уже практически заполнила.

— Надеюсь, тебе хватило времени для размышлений, — произнесла она подозрительно радостным тоном. — Еще бы, целыми днями валяться в постели, ничем не занимаясь, а мать только и знай, что подай-принеси! Теперь ты, надеюсь, понимаешь, сколько я сделала для тебя и чем ты мне обязан…

— Пожалуйста, мама, давай не сейчас, а? У меня очень болит живот…

— Ничего он у тебя не болит! — воскликнула она. — А через день-два ты и вовсе будешь как новенький. И мне придется постоянно бегать в магазин, чтобы тебя прокормить, неблагодарного маленького мерзавца. Вот, взгляни на эти бумаги. — На ее уже несколько помрачневшем лице вновь появилось выражение какого-то безжалостного веселья. — Я еще раз хорошенько выяснила, что у них там преподают, и тебе, по-моему, тоже нужно ознакомиться с этим списком.

Я молча посмотрел на нее. Она улыбалась, и я вдруг ощутил острый укол вины из-за того, что именно ее посчитал причиной моей болезни…

— Что со мной было? — спросил я.

Мне показалось, она смущенно отвела глаза. Но быстро взяла себя в руки и изобразила недоумение.

— Ты о чем?

— Может, я съел что-то просроченное? — предположил я. — Но с тобой-то ведь ничего не случилось?

— Я не могу позволить себе болеть, — заявила она. — Мне ведь еще и о тебе нужно заботиться. — Придвинувшись ко мне вплотную, мать уставилась на меня своими темными, как черный кофе, глазами. — Хотя, по-моему, тебе давно пора подниматься. — Она сунула мне в руки анкету. — У тебя полно всяких дел.

На этот раз было ясно: лучше не возражать ей. И я подписал анкету не глядя, даже не поинтересовавшись тремя основными предметами, которые мне предстояло сдавать и о которых я практически не имел понятия. Мне было известно, что впоследствии я легко смогу выбрать совсем другие профилирующие предметы. К тому времени я стал уже законченным лжецом, и вместо того, чтобы сразу начать занятия, не оттягивая до момента, когда я провалюсь на экзаменах и мать все равно узнает правду, я подождал начала семестра и втайне от нее стал посещать другие лекции, куда больше соответствовавшие моим личным талантам и пристрастиям. Затем я подыскал себе работу на неполный день в мастерской электрооборудования, находившейся на расстоянии нескольких миль от нашего дома, и позволил матери думать, что я усердно учусь.

Теперь оставалось только подделать свидетельство об окончании школы — на компьютере это было совсем нетрудно. Потом я влез в базу данных экзаменационной комиссии, нашел нужный файл и вставил туда одно-единственное имя — свое собственное, — прибавив его к уже опубликованному списку выпускников.

Теперь я стараюсь сам готовить себе еду. Но от витаминного напитка мне все равно никуда не деться, мать по-прежнему собственноручно его смешивает; считается, что он укрепляет мое здоровье — во всяком случае, она каждый раз это повторяет, и в ее голосе слышится странный намек. Примерно раз в полтора года меня поражает какой-то необычный и довольно свирепый недуг, который характеризуется ужасными коликами в животе, и мать любовно за мной ухаживает; и хотя эти приступы болезни почти всегда совпадают с теми периодами, когда наши с ней отношения особенно напряженны, я предпочитаю думать, что мне это просто кажется — и впрямь я слишком уж чувствителен, это и сказывается на моем здоровье.

Конечно, я так и не переехал от нее. Ведь от некоторых вещей спастись невозможно. Даже Лондон представляется мне слишком далеким, а уж Гавайи — и вовсе несбыточной мечтой.

Однако, возможно, не такая уж эта мечта и несбыточная. Старая синяя лампа в моей мастерской все еще горит. И хотя на претворение моих планов в жизнь потребовалось несколько больше времени, чем я предполагал, я уже чувствую, что вскоре мое терпение будет вознаграждено.

Терпение — это тоже игра, тренировка мастерства и стойкости. «Солитер» — так у американцев называется пасьянс для одного человека; это слово звучит не слишком оптимистично и обладает зеленовато-серым оттенком меланхолии. Ну возможно, я тоже играю в одиночку, но для меня это в любом случае сущее блаженство. И потом, когда человек играет с самим собой, разве можно кого-то назвать проигравшим?

9

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ BLUEEYEDBOY

Время: 23.49, суббота, 16 февраля

Статус: ограниченный

Настроение: как у пойманного в ловушку

Музыка: Boomtown Rats, Rat Trap

«У тебя полно всяких дел».

Сначала я решил, что она имеет в виду школу. На самом деле школа — это далеко не единственное, что входило в планы моей матери, куда более широкие и глубокие, которые она начала строить в последние дни сентября сразу после своей — и моей — болезни. То время я вспоминаю в серых и синих тонах, с грозовыми проблесками зарниц, такими яркими, что было больно глазам. И еще я помню страшную жару, от которой постоянно ломило виски, и эта непреходящая боль заставляла меня сутулиться и ходить шаркающей походкой грешника, от которой я так и не избавился.

Когда полиция заглянула к нам в первый раз, я решил, что это из-за каких-то моих правонарушений. Может, из-за украденной камеры, или из-за надписи на дверях доктора Пикока, или, может, кто-то наконец выяснил, как я избавился от своего братца.

Но никто не собирался меня арестовывать. Я потел от страха, прячась за дверью, пока мать в гостиной развлекала полицейских, угощала вкусным печеньем — для гостей! — и чаем из парадных чашек, которые занимали самое лучшее место в буфете, сразу под полкой с фарфоровыми собачками. Затем, когда напряженное ожидание стало казаться мне нескончаемым, полицейские — как всегда, мужчина и женщина — подошли ко мне, и женщина-полицейский с самым серьезным видом произнесла: «Нам надо поговорить». Я чуть не умер от ужаса и ощущения собственной вины, но мать смотрела на меня с гордостью, и я догадался: дело вовсе не в моих преступлениях, она ждет от меня другого.

Вы, конечно, уже догадались, чего именно она ждала. Ведь она никогда ничего не забывает. Мой рассказ об Эмили после того, как мать швырнула в меня тарелкой, не только пустил корни в ее мозгу, но уже и дал плоды, которые теперь созрели и были вполне готовы к употреблению.

Мать пристально смотрела на меня своими черными, смородиновыми глазами.

— Я знаю, тебе не хочется это обсуждать. — Ее голос звучал как острое бритвенное лезвие, спрятанное внутри марципанового яблока. — Но я вырастила тебя в уважении к закону, и, потом, всем известно, что ты ни в чем не виноват…

Сначала я ничего не понял и выглядел, должно быть, довольно испуганным, потому что женщина-полицейский обняла меня за плечи и шепнула:

— Все в порядке, сынок. Ты тут совершенно ни при чем…

Тут я вдруг вспомнил, что написал в ту ночь на двери доктора Пикока, и все части пазла моментально сложились, как это бывает, когда играют в «Мышеловку»; наконец я понял, что имела в виду моя мать…

«У тебя полно всяких дел».

— Ох, пожалуйста, — прошептал я. — Пожалуйста, не надо…

— Понимаю, ты боишься, — продолжила мать, и голос ее звучал сладко, хотя на самом деле сладости в нем не было ни капли. — Но все на твоей стороне. И обвинять тебя никто не собирается. Нам просто нужна правда, Би-Би. Только правда. Ну что в этом такого страшного?

Ее глаза буравили меня, точно стальные булавки. А ее рука, вроде бы нежно сжимавшая мое плечо, стиснула его так, что можно было не сомневаться: завтра там будут синяки.

Что мне оставалось делать? Я был совершенно одинок. Один на один с матерью, пойманный ею в ловушку, запуганный, я отдавал себе отчет, что если сейчас назову ее вруньей, если осмелюсь прилюдно ее опозорить, она непременно заставит меня заплатить. Поэтому я принял условия игры, утешая себя тем, что в той моей лжи ничего преступного не было, что их ложь куда хуже, что у меня, так или иначе, попросту нет выбора…

Женщина-полицейский представилась именем Люси. По-моему, она была еще совсем молодая, наверное, только окончила школу полиции, и верила во всякие прекрасные идеалы вроде того, что у детей нет причин обманывать. Мужчина был постарше, более осторожный, и проявлял куда меньше сочувствия, хотя и он был со мной достаточно мягок. Например, позволил своей напарнице задавать мне вопросы, а сам лишь делал пометки в ноутбуке.

— Твоя мать утверждает, что ты был болен, — начала Люси.

Я кивнул, не решаясь произнести это вслух. Рядом со мной, точно гранитный утес, стояла мать, одной рукой по-прежнему обнимавшая меня за плечи.

— По ее словам, ты бредил. Бормотал что-то и кричал во сне.

— Может, и кричал, — кивнул я. — Но вообще-то я не так уж сильно болел.

И я тут же почувствовал, как пальцы матери сильнее впились в мое плечо, и она вмешалась:

— Это ты сейчас так говоришь, когда тебе стало гораздо лучше, а сам и половины всего не знаешь! Пока у тебя нет своих детей, тебе не представить, каково это — когда у тебя болеет ребенок. — Она по-прежнему не отпускала мое плечо. — Как тяжело видеть, когда твой почти уже взрослый сын плачет, точно младенец… — Мать метнула в мою сторону беспокойный взгляд, потом улыбнулась и обратилась к Люси: — Вам же известно, я недавно потеряла сына. Если бы что-то случилось с Би-Би, я бы, наверное, просто сошла с ума!

Я заметил, как полицейские переглянулись.

— Да, миссис Уинтер. Понимаю. Это, должно быть, ужасно — пережить такое.

Мать нахмурилась.

— Да вам-то откуда знать? Ведь вы ненамного старше Би-Би. У вас самой есть дети?

Люси отрицательно покачала головой.

— В таком случае не позволяйте себе подчеркивать, будто разбираетесь во всем на свете!

— Извините меня, миссис Уинтер.

Некоторое время мать упрямо молчала, с бессмысленным видом уставившись в пространство. Она выглядела как соковыжималка, из которой вовремя не вытащили затычку; на секунду мне даже почудилось, что она вот-вот взорвется или ее сразит апоплексический удар. Но тут она снова подала голос, причем совершенно нормальный, во всяком случае, такой голос она считает вполне нормальным.

— Только мать способна понять такое, — промолвила она. — Только мать способна почувствовать все, что происходит с ее ребенком. Я знала: с мальчиком что-то не так. Он вдруг начал ходить во сне, плакать, и я сразу подумала, что это неспроста.

О да, она умна! Она все-таки заставила их проглотить крючок. Скормила меня, точно отравленную наживку, преспокойно наблюдая, как я корчусь и извиваюсь. И факты были неоспоримы. С семи до тринадцати лет ее младший сын Бенджамин пребывал в особых отношениях с доктором Грэмом Пикоком, помогая тому в научных исследованиях. Доктор Пикок подружился с мальчиком, уплатил за его обучение в школе и даже предлагал определенную финансовую помощь его матери, то есть ей, поскольку она одна растила троих сыновей…

Затем, никого не предупредив, Бен вдруг перестал общаться с доктором. Стал замкнутым и необщительным, в школе дела у него пошли плохо, он стал отбиваться от рук, мало того, категорически отказывался посещать Особняк, однако никаких разумных причин своего отказа не называл. В итоге доктор Пикок перестал поддерживать их, и ей пришлось самой решать многочисленные сложные проблемы, которые на нее свалились.

Тут-то ей и следовало заподозрить, что дело весьма серьезное, но гнев ослепил ее, и это оказалось для доктора весьма кстати, а когда на дверях Особняка появилась та надпись, она просто восприняла ее как еще одно доказательство безобразного поведения Бена, хотя тот и отрицал свое участие в этом варварском поступке. Но она не поверила ему. А недавно она поняла, что, собственно, означал тот поступок: это была попытка позвать на помощь, попытка предупредить…

— Би-Би, что ты написал на двери Особняка? — спросила мать.

Услышав в ее голосе одновременно и любовь, и откровенную угрозу, я отвернулся.

— Пожалуйста, мама… Эт-то же так д-давно было… Я вовсе н-не д-думаю…

— Би-Би.

Только я один расслышал ту незначительную перемену в ее голосе, ту уксуснокислую интонацию с запахом прокисших фруктов, которая тут же вызвала у меня во рту мерзкий привкус витаминного напитка. В висках застучала боль, и я тщетно пытался найти какое-нибудь подходящее слово, способное эту боль отогнать. Заветное слово, которое звучит немного по-французски и отчего-то заставляет меня думать о зеленых лужайках и запахе скошенного сена на лугу…

— Извращенец, — пробормотал я.

— Что? — уточнила мать.

И я повторил это слово, а она улыбнулась мне и задала новый вопрос:

— Почему же ты написал именно это слово, Би-Би?

— Потому что он и есть извращенец. Извращенец!

Я все еще чувствовал себя попавшим в ловушку, но за страхом и виной в моей душе таилось и кое-что почти приятное: ощущение собственной довольно опасной власти.

Мне вспомнилась миссис Уайт, как она выглядела в тот день, когда стояла на ступеньках крыльца, не пуская меня в Особняк. Я вспомнил, с какой откровенной жалостью смотрел на меня мистер Уайт во дворе школы Сент-Освальдс после моего признания. Я вспомнил, как доктор Пикок подглядывал в щель между занавесками, с какой жалкой, овечьей улыбкой он наблюдал, как я, раздавленный, уползаю прочь от его дома. Я вспомнил материных хозяек, которые всячески баловали меня, пока я был малышом, но стоило мне чуточку подрасти, они не только утратили ко мне интерес, но и каждый раз обливали меня презрением. Я вспомнил учителей в школе и своих братьев — те и другие тоже всегда относились ко мне презрительно. А потом я вспомнил Эмили…

И понял, как легко мог бы отомстить всем этим людям, заставить их обратить на себя внимание, заставить страдать так, как страдал я. И впервые со времен далекого детства меня охватило пьянящее ощущение собственного могущества, я испытал мощный прилив сил, словно перед решающей атакой.

Атака. В английском языке слово charge, атака, имеет и множество других значений и оттенков — и мощи, и вины, и нападения, и задержки, и платы, и цены. И пахнет это слово обожженной проволокой и припоем, а его цвет напоминает цвет летнего грозового неба, освещенного вспышками молний.

Не думайте, что я пытаюсь снять с себя ответственность за свой поступок. Вы ведь знаете, я причисляю себя к плохим парням. И никто меня не заставлял делать то, что я сделал. В тот день я действовал совершенно сознательно. Хотя мог бы поступить иначе — хорошо и правильно. Мог бы вставить затычку в эту бочку с дерьмом. Мог бы открыть правду. И признаться во лжи. Выбор у меня был. Я мог бы уйти из дома. Мог бы сбежать подальше от этого хищного растения…

Но мать смотрела на меня, и я понимал: никогда ничего из перечисленного я не сделаю. И даже не потому, что я боялся ее — хотя да, боялся, очень боялся! Я просто не устоял перед возможной властью, перед соблазном превратиться в того, на кого обращены все взоры…

Конечно, мне тут нечем гордиться. Я и не горжусь. Это отнюдь не самое великое мгновение моей жизни. Преступления вообще по большей части до отвращения банальны; боюсь, и мое не явилось исключением. Но я был молод, слишком молод, и не мог догадаться, что мать попросту очень ловко мной манипулирует, что она умело провела меня сквозь череду испытаний навстречу вознаграждению, которое на самом деле окажется жутчайшим наказанием на свете…

Зато теперь она улыбалась — самой искренней улыбкой, прямо-таки излучавшей одобрение. А я в тот момент только и жаждал одобрения, мне хотелось услышать слова: «Отлично, сынок!», хоть я и ненавидел ее…

— А теперь расскажи им, Би-Би, — велела мне мать, по-прежнему сияя улыбкой, — расскажи, что он делал с тобой.

10

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ BLUEEYEDBOY

Время: 03.58, воскресенье, 17 февраля

Статус: ограниченный

Настроение: упрямое

Музыка: 10сс, I'm Not in Love

После этого Эмили первым делом взяли под особую опеку. В качестве превентивной меры. Просто с целью обеспечить безопасность. Нежелание девочки в чем-то обвинять доктора Пикока восприняли скорее как доказательство долговременного насилия, чем простой невинности, а ярость и растерянность Кэтрин, когда она столкнулась с обвинениями, выдвинутыми против доктора, сочли еще одним свидетельством ее тайного сговора с обвиняемым. Всем было ясно: в доме доктора творилось что-то весьма подозрительное. В лучшем случае — циничный обман, в худшем — широкомасштабное, хорошо законспирированное преступление…

И тут на сцене появился ваш покорный слуга со своими показаниями. Из моей речи следовало, что все началось так невинно! Доктор Пикок был очень добр ко мне. Частные уроки, время от времени деньги на карманные расходы — именно так он нас всех и заманивал. Именно так он и к Кэтрин Уайт подобрался. А ведь эта женщина имеет в своем анамнезе затяжную депрессию, женщина весьма честолюбивая, падкая на лесть, которой безумно хотелось верить, что ее дочь — ребенок особенный, она настолько жаждала этого, что ухитрилась буквально ослепнуть — то есть не видеть правды, даже глядя на нее в упор…

Книги из библиотеки доктора Пикока мне тоже весьма помогли в обвинениях. Биографии наиболее известных литераторов-синестетов — Набокова, Рембо, Бодлера, Де Квинси, добровольные исповеди наркоманов, гомосексуалистов, педофилов, для которых погоня за Возвышенным была первоочередной задачей, не шедшей ни в какое сравнение с мелочной моралью той эпохи. Материал, представленный в качестве улик, не носил непосредственно подсудного характера, но полицейские, не такие уж большие знатоки искусства, сочли, что количество подобных произведений в библиотеке доктора Пикока убеждает кого угодно: перед ними действительно преступник! Сюда же были приобщены и выпускные фотографии учеников школы Сент-Освальдс, сделанные, когда Грэм Пикок заведовал этим учебным заведением для мальчиков, альбомы по древнегреческому и древнеримскому искусству, а также гравюры с изображением статуй обнаженных юношей. Первое издание «Желтой книги» Бёрдсли, собрание иллюстраций Овендена к «Лолите» Набокова, знаменитый карандашный рисунок обнаженного юноши (приписываемый Караваджо) и роскошно иллюстрированное издание «Душистый сад» — книга эротической поэзии Верлена, Суинберна, Рембо и Маркиза де Сада…

— И все это вы показывали семилетнему мальчику?

Доктор Пикок попытался оправдаться.

— Это же часть образовательного процесса, — заявил он. — И Бенджамину было очень интересно; ему хотелось понять, кто он…

— И кто же он, по-вашему?

Доктор Пикок снова предпринял попытку просветить аудиторию. Но если мальчик Икс восторженно слушал о различных случаях синестезии, о том, как музыка, мигрени и оргазмы проявляются в различных цветах и оттенках, то полиции более всего хотелось услышать о том, что конкретно доктор и мальчик Икс обсуждали в течение этих бесчисленных «частных уроков», и выяснить, не пытался ли доктор соблазнить мальчика, потрогать его, не давал ли ему наркотики, не проводил ли время наедине с Бенджамином или с кем-то из его братьев.

И когда доктор Пикок в итоге не выдержал и дал волю своему гневу и отчаянию, полицейские посмотрели друг на друга и дружно воскликнули:

— Какой, однако, у вас несносный характер! А вы, случайно, никогда этого мальчика не били? Не давали ему пощечин, не пытались подобным образом направить его на путь истинный?

Онемев от этой тирады, доктор молча помотал головой.

— А что вы можете сказать о той маленькой девочке? Ведь, должно быть, сущее наказание — заниматься с такой крошкой. Особенно если привык учить исключительно мальчиков. Она когда-либо отказывалась выполнять ваши задания?

— Никогда! — заверил доктор Пикок. — Эмили — очень славная маленькая девочка.

— И обычно стремится всем угодить?

Доктор кивнул.

— И для нее это так важно, что она даже готова притворяться, лишь бы все были довольны?

Это предположение доктор решительно отмел. Но дело было сделано: я успел нарисовать более чем правдоподобную картину. А Эмили не удалось подтвердить свои слова — в основном потому, что она была слишком мала, смущалась и отказалась воспользоваться представившимся шансом…

От прессы, правда, скандал пытались скрыть. Но с тем же успехом можно попробовать остановить морской прилив. Сразу после выхода того фильма волна сплетен разнеслась повсюду. К концу года Эмили Уайт стала центральной фигурой в официальных сводках новостей, а потом, столь же быстро, имя ее покрылось позором.

Таблоиды печатали материалы под броскими заголовками. «Мейл»: «Обвинен в насилии над девочкой-экстрасенсом»; «Сан»: «Спектакль „Эмили“. Какая чудная игра!» Но самый лучший был в «Миррор»: «Так Эмили — фальшивка?»

Джеффри Стюартс, тот журналист, который постоянно писал о девочке Игрек, жил у нее в доме, часто посещал Особняк, присутствовал на ее занятиях с доктором Пикоком и всегда возражал скептикам с пылом истинного фанатика, быстро понял, что происходит, и моментально сменил курс. Он поспешно переписал свою книгу и назвал ее теперь «Опыты с Эмили», включив туда не только слухи об аморальности Особняка, но и весьма прозрачные намеки на неприглядную правду о феномене Эмили Уайт.

Жестокая и честолюбивая мать, слабовольный, не имеющий никакого влияния в семье отец, активная подруга, обладающая весьма современными взглядами на жизнь, несчастное дитя, которое заставили играть определенную роль, хищный старик, находящийся во власти собственной одержимости. И конечно, мальчик Икс. Полностью очищенный от грехов теми страданиями, что выпали на его долю. Уж он-то был замешан в эту малоприятную историю с начала и до конца. Увяз в ней, что называется, по уши. Бедная простодушная жертва. Невинный агнец. Снова чистый голубоглазый мальчик-незабудка.

До суда дело так и не дошло. Оно даже магистрату не было передано. Находясь под следствием, доктор Пикок заработал инфаркт и оказался в отделении интенсивной терапии. А рассмотрение дела было отложено на неопределенное время.

Но как известно, дыма без огня не бывает, и только публика слегка почуяла запах дыма, как уже была убеждена в виновности доктора. Журналисты быстро и уверенно провели собственное расследование. И через три месяца все было кончено. Книжка «Опыты с Эмили» стала бестселлером, взлетев на вершину продаж. Патрик и Кэтрин Уайт согласились на то, чтобы следствие вели раздельно и поэтапно. Инвесторы моментально изъяли средства, вложенные в раскрутку Эмили; галереи перестали выставлять ее работы. Фезер переехала к Кэтрин, а Патрик перебрался в гостиницу в пригороде Молбри.

«Это не навсегда, — говорил он. — Нам просто надо пока пожить отдельно и отдохнуть друг от друга». У Особняка после нескольких попыток поджога выставили круглосуточный полицейский пост. Стаи газетчиков кружили возле дома Кэтрин. Фотографы рядами стояли у ее дверей, щелкая любого, кто пересекал порог.

На парадной двери стали появляться оскорбительные надписи и рисунки. Пропитанные ненавистью послания сыпались мешками. «Ньюс оф зе уорлд» поместила фотографию Кэтрин, которая в слезах признавалась (это было подтверждено Фезер, которой газета заплатила пять тысяч фунтов), что ей был нанесен тяжелейший удар и теперь она совершенно сломлена.

Рождество тоже ничего хорошего не принесло; впрочем, Эмили разрешили на денек вернуться домой. До этого девочка оставалась под присмотром сотрудников социальных служб, которые, так и не сумев обнаружить признаков насилия, продолжали допрашивать ее ласково, но безжалостно до тех пор, пока она и сама не стала сомневаться в сохранности собственного разума…

— Постарайся вспомнить, Эмили.

Я хорошо знаю, как это делается. Очень хорошо знаю. Доброта — это ведь тоже оружие. Книжка-раскраска, какая-нибудь дурацкая наклейка, черт из табакерки — все это заслоняет истинные воспоминания, окутывая их сладкой сахарной ватой сиюминутных удовольствий.

— Ничего страшного. Ты ни в чем не виновата.

— Ты только открой нам правду, Эмили.

Представьте, каково ей пришлось. Привычная жизнь вдруг круто переменилась. Доктор Пикок оказался под следствием, родители стали жить порознь, люди постоянно задавали ей вопросы, и, хотя все твердили о ее невиновности, она постоянно думала: «А что, если я все-таки в чем-то виновата?» Ведь маленький белоснежный комок ее лжи вызвал настоящую лавину…

— Послушай цвета…

Ей хотелось сказать, что все было ошибкой, но она, понятно, уже опоздала. Им нужно было, чтобы она продемонстрировала свои способности в отсутствие доктора Пикока и своей матери, Кэтрин Уайт; они хотели раз и навсегда понять, ложь это или правда, подтвердить или опровергнуть заявление о том, что Эмили — фальшивка, жалкая пешка в игре лживых и алчных взрослых…

Именно поэтому снежным январским утром Эмили оказалась в Манчестере вместе со своим мольбертом и красками. Ее поставили в центре просторной сцены, под жаркий свет софитов, лупивший ей прямо в макушку, ее окружила толпа фотографов, а из динамиков полились звуки «Фантастической симфонии» Берлиоза. И в это мгновение случилось чудо: Эмили услышала цвета…

Это, безусловно, самая известная ее работа. «Фантастическая симфония в двадцати четырех конфликтующих тонах», отчасти напоминающая творения Джексона Поллока или Мондриана[43] своей мрачностью и той огромной серой тенью, что наползает на освещенную середину холста подобно руке Смерти, занесенной над ярким цветущим лугом…

Во всяком случае, примерно так писал Джеффри Стюартс в послесловии к своей следующей книге-бестселлеру «Загадка Эмили». Эта книжка тоже имела невероятно высокий рейтинг, хоть и представляла собой очередную мешанину из уже изложенных в первой книге фактов. Зато она была снабжена послесловием, где были описаны события, случившиеся после публикации. Благодаря выходу книги эксперты вновь проявили активность и продолжили обсуждение этой занимательной истории, привлекая специалистов из всех смежных областей — от искусствоведения до детской психологии, — которые яростно сражались друг с другом, желая доказать правоту своей теории, противоречащей всем остальным.

У каждого лагеря имелись приверженцы, среди которых встречались как циники, так и истинно верующие. Детские психологи восприняли упомянутую работу Эмили как символическое выражение ее страхов, исследователи паранормальных явлений — как предвестник смерти, искусствоведы увидели в изменении ее художественного стиля то, что многие из них уже тайно подозревали: сначала синестезия Эмили была чистым притворством, и в таких работах, как «Ноктюрн в алых и охряных тонах» и «Лунная соната под звездами», проявилось творческое влияние ее матери Кэтрин Уайт, а отнюдь не самой Эмили.

Однако «Фантастическая симфония» — совсем другое дело. Она была создана на глазах у многочисленной аудитории на куске холста в восемь квадратных футов и прямо-таки источала энергию; даже такой непробиваемый тупица, как Джеффри Стюартс, сумел почувствовать, что от картины веет чем-то зловещим. Если у страха имеются свои цвета, то они, возможно, именно таковы: угрожающие всплески красного, коричневого и черного, как бы подсвеченные случайными яростными пятнами света, а этот прямо-таки лязгающий металлом сине-серый квадрат — точно крышка люка, ведущего в потайную подземную темницу…

Для меня, например, от этой картины прямо-таки несет пирсом в Блэкпуле, моей матерью и ее витаминным напитком. А для Эмили, наверное, это был первый шаг в зазеркалье, в мир, где нет ничего разумного и определенного…

Они пытались скрыть от нее правду, мотивируя это состраданием к ребенку. Если бы Эмили в столь юном возрасте, да еще и при подобных обстоятельствах узнала правду, это могло бы нанести ей непоправимую травму. Но нам-то благодаря слухам все стало известно очень скоро — гораздо раньше, чем появилось в прессе. Кэтрин Уайт угодила в больницу после неудавшейся попытки самоубийства. Казалось, все репортеры мира ринулись в наш Молбри, в наш маленький сонный северный городок, вдруг превратившийся в эпицентр событий. Но тучи все продолжали сгущаться, грозя нам очередной бурей поистине космического масштаба…

11

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ BLUEEYEDBOY

Время: 20.55, понедельник, 18 февраля

Статус: ограниченный

Настроение: опустошенное

Музыка: Johnny Nash, I Can See Clearly Now

Сегодня я снова получил письмо от Клэр. Она явно по мне скучает. А тот пост, который я выложил в День святого Валентина, вызвал у нее прямо-таки невероятную озабоченность моим душевным состоянием. Она настаивает, чтобы я как можно скорее вернулся к своей пастве, «обсудил с друзьями свои странные чувства и свое отчуждение» и «вспомнил о своих обязанностях». Тон послания Клэр, впрочем, вполне нейтрален, но я отчетливо чувствую ее неодобрение. Возможно, сейчас она как-то особенно восприимчива или же ей кажется, что мои истории провоцируют неадекватную реакцию таких типов, как Токсик и Кэп, чья предрасположенность к насилию явно не нуждается в дополнительной стимуляции.

«Тебе надо снова начать посещать наш семинар, — пишет Клэр. — Разговоры онлайн никогда не смогут заменить живое общение. Еще я бы хотела встретиться с тобой лично. И потом, я совсем не уверена, что эти посты так уж помогают тебе облегчить душу. По-моему, тебе стоит противиться подобным эксгибиционистским тенденциям и повернуться лицом к реальности…»

Delete! Сообщение удалено.

Отлично, ее больше нет.

Вот ведь в чем прелесть переписки по Интернету, Клэр. Вот почему я предпочитаю болтать с тобой и тебе подобными онлайн, а не у тебя дома, в твоей маленькой гостиной с милыми, безобидными гравюрами на стенах и запахом дешевой ароматической смеси. На этом нелепом семинаре графоманов ты главная, тогда как badguysrock принадлежит мне. Здесь я задаю вопросы, здесь я полностью контролирую ситуацию.

Нет уж, пожалуй, я лучше останусь в тишине и комфорте своей комнаты. Так мне легче преследовать собственные интересы, и, потом, онлайн я нравлюсь себе гораздо больше. И в своих постах я могу выразить значительно больше, чем устно. Ведь классическое образование я получил именно здесь, а не в распроклятой школе. Кроме того, отсюда я могу заползти и к тебе в душу, узнать твои мысли, разнюхать твои маленькие секреты и выставить на обозрение все твои маленькие слабости — точно так же, как ты сейчас пытаешься выяснить кое-что обо мне.

Расскажи мне… ну, допустим, как поживает Голубой Ангел? Не сомневаюсь, ты наверняка получила какую-то весточку от него. А как дела у Крисси? Она по-прежнему плохо себя чувствует? Это уж совсем никуда не годится! Разве тебе не кажется, Клэр, что надо бы в первую очередь побеседовать с ней, а не пытаться устроить мне перекрестный допрос на семинаре?

Снова пищит электронная почта. Новое послание от Клэр.

«Я действительно считаю, что нам в ближайшее время следует поговорить тет-а-тет. Знаю, ты находишь наши семинарские дискуссии не слишком для себя приятными, но, честное слово, я все сильнее беспокоюсь о тебе. Пожалуйста, сразу ответь мне и подтверди свое согласие на личную встречу!»

Delete! Сообщение удалено.

Упс — и готово!

Эх, если бы стереть саму Клэр было так же легко!

Однако в настоящее время у меня хватает других забот, и не последняя из них — наши отношения с Альбертиной. Нет, на прощение я даже не надеюсь. Для этого мы оба слишком далеко зашли. Однако ее молчание начинает меня тревожить, и я с трудом сдерживаю желание сегодня же к ней заехать. Впрочем, вряд ли это разумно. Уж больно много там потенциальных свидетелей. Я и так подозреваю, что за нами вовсю наблюдают. И достаточно этим наблюдателям шепнуть моей матери словечко, как весь мой карточный домик тут же рухнет.

А потому примерно за полчаса до закрытия «Зебры» я опять иду туда. Мое мазохистское «я» слишком часто, пожалуй, приводит меня в это кафе, в этот маленький безопасный мирок, где ваш покорный слуга явно чужой. Мимоходом я заметил — к своему неудовольствию, — что Терри уселась у самой двери и, стоило мне появиться, тут же с надеждой вскинула на меня глаза. Естественно, я старательно проигнорировал ее призывный взгляд. Довольно с меня благоразумия. Терри, как и ее тетка, обожает следить за всеми; при всей своей скромности и неуверенности она отъявленная сплетница; она принадлежит к тому типу людей, которые непременно остановятся у автомобильной аварии, но не для оказания конкретной помощи, а чтобы поучаствовать в коллективном несчастье.

Саксофонист в роскошных дредах, сидевший рядом со мной с кофейником, полным кофе, лишь мельком на меня посмотрел, словно давая понять, что таких, как я, презирает и в упор не замечает. Возможно, это Бетан соответствующим образом упомянула обо мне в разговоре с ним. Время от времени она строит подобные козни в тщетных попытках доказать самой себе, что теперь она ненавидит меня. Змей ползучий — так, кажется, она меня называет? Вообще-то я надеялся, что воображение у нее побогаче.

Устроившись на своем обычном месте, я заказал «Эрл грей» без лимона и без молока. Чай она принесла на расписанном цветами подносе и даже немного задержалась у моего столика — я тут же насторожился и подумал: у нее явно что-то на уме. И вдруг она, словно решившись, села напротив, посмотрела мне прямо в глаза и спросила:

— Ну и какого черта тебе от меня надо?

Я спокойно налил себе чаю. Вкусного, душистого. Потом ответил:

— Понятия не имею, о чем ты.

— Зачем ты постоянно тут околачиваешься? И с какой стати публикуешь эти дурацкие истории? Только людей с толку сбиваешь…

— Я? Сбиваю с толку людей? — Я делано рассмеялся. — Извини, но после того, как всплыли подробности завещания доктора Пикока, каждый твой шаг воспринимается как очередная новость. И я тут совершенно ни при чем, Альбертина.

— Не называй меня так.

— Ты же сама выбрала этот ник, — возразил я.

— Тебе все равно не понять, — заметила она, пожав плечами.

Вот тут-то ты ошибаешься, Альбертина. Я очень даже хорошо тебя понимаю. Отлично понимаю твое заветное желание — стать кем-то другим, в очередной раз сменить обличье. До некоторой степени я и сам поступил так же…

— Мне не нужны его деньги, — заявила она. — Я хочу одного: чтобы меня наконец оставили в покое.

Я усмехнулся.

— И ты надеешься, что тогда разом решатся все проблемы?

— Это ведь ты убедил доктора Пикока так поступить, верно? — Теперь глаза ее потемнели от гнева. — Работая у него, ты вполне мог это сделать. Он был старый, внушаемый. Ничего не стоило уговорить его на что угодно.

— Послушай, Бетан, если бы я и вздумал его уговаривать, то в первую очередь позаботился бы о собственной пользе, тебе не кажется? — Я позволил этой мысли немного укорениться в ее мозгах и продолжил: — Бедный, милый старина Пикок! После стольких лет он все пытался что-то исправить. Еще надеялся, что способен оживлять мертвых. Ведь после смерти Патрика только ты и осталась. Найджел был бы на седьмом небе…

Она выразительно на меня посмотрела.

— Только не начинай снова. Заруби себе на носу: Найджелу было на это наплевать.

— Ой, не надо, — усмехнулся я. — Любовь, может, и слепа, но ты полная дура, если решила, что такому, как Найджел, не было дела до того, что его подружка вот-вот унаследует целое состояние…

— Так это ты сообщил ему о завещании доктора?

— Кто его знает? Может, случайно и обмолвился.

— Когда?

Голос у нее стал тонким, как бумажный лист.

— Года полтора назад. Или даже больше.

После долгой паузы она злобно прошипела:

— Ах ты, мерзавец. Ты что же, пытаешься заставить меня поверить, что он с самого начала все подстроил?

— Мне без разницы, во что ты веришь, — ответил я. — Однако я вполне могу предположить, что Найджел вел себя по отношению к тебе покровительственно. Ему, например, не нравилось, что ты живешь одна. О браке он, правда, пока не заикался, но если б эта тема поднялась, ты бы наверняка сказала «да». Ну что, я все правильно излагаю?

Бетан смотрела на меня в упор, и глаза у нее были цвета убийства.

— Ты пойми, это же совершенно бессмысленно, — наконец отозвалась она. — Тебе никогда не удастся заставить меня поверить твоим словам. Найджелу деньги были безразличны.

— Правда? Как романтично! Однако, судя по тем кредитным картам, на которые я наткнулся, когда разгребал мусор в его жилище, к моменту гибели он был в жутких долгах. На общую сумму около десяти тысяч фунтов — наверное, в такой ситуации нелегко сводить концы с концами. И вполне возможно, он просто потерял терпение. Или даже пришел в отчаяние. А доктор Пикок был стар и болен, но смертельной его болезнь назвать было нельзя. Он запросто мог бы прожить еще лет десять…

Теперь Бетан побледнела как смерть, но упрямо настаивала на своем.

— Найджел не убивал доктора Пикока! Скорее ты сам это сделал. А Найджел на такое никогда бы не пошел…

Голос у нее дрожал, и мне, если честно, очень неприятно было так ее мучить, однако ей пора было обо всем узнать. И все понять.

— Почему ты так уверена, Бетан? Почему он не пошел бы на это? Он ведь уже совершал подобное.

Она покачала головой.

— Нет. Тогда все было иначе.

— Это он тебе сказал?

— Конечно же, все было иначе!

Я усмехнулся. А она вдруг вскочила так резко, что стул с грохотом отлетел в сторону, и выкрикнула:

— Да какое, бога ради, это теперь имеет значение? Все произошло так давно! И мне совершенно непонятно, зачем ты постоянно копаешься в прошлом и вытаскиваешь наружу всякие подробности! Найджел мертв! Все кончено! Неужели ты не можешь просто взять и оставить меня в покое?

А я вдруг подумал: до чего странно трогательным кажется ее отчаяние. И до чего сейчас прекрасно ее бледное лицо. Пирсинг с маленьким изумрудом, торчавший у нее в брови, подмигивал мне, точно третий глаз. И вдруг мне больше всего на свете захотелось, чтобы она просто обняла меня, просто утешила, просто произнесла те лживые слова, которые каждый втайне надеется услышать.

Но я был обязан завершить начатое. Я был вынужден продолжить, исполнить свой долг перед ней.

— Ничто никогда не кончается, Бетан, — заметил я. — От убийства никуда не уйдешь. Особенно если убил своего родственника… И кстати, вспомни: Бенджамину ведь было всего шестнадцать…

Она глянула на меня с ненавистью, и теперь я впервые почти поверил, что она действительно способна сделать то, в результате чего два сына Глории Уинтер оказались навсегда стерты из жизни.

— Найджел был прав, — наконец произнесла она. — Ты изрядная сволочь, Брендан.

— Обижаешь, Альбертина.

Она лишь пожала плечами.

— Ты несправедлива, — добавил я. — Это ведь Найджел убил Бенджамина. И мне еще повезло, что и я заодно не попался ему под руку. Если бы все повернулось иначе, на месте Бена мог бы оказаться я.

Часть пятая

Зеркала

1

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ BLUEEYEDBOY

Время: 23.40, вторник, 19 февраля

Статус: ограниченный

Настроение: усталое

Музыка: Cyndi Lauper, True Colours

Хорошо. Можешь теперь называть меня Бренданом. Тебе это доставляет удовольствие? Теперь тебе кажется, что ты знаешь меня? Мы сами выбираем себе имена и личины, как выбираем ту жизнь, которую потом проживаем. И я, Альбертина, вынужден этому верить. Альтернатива — мнение о том, что судьба дается нам с рождения или даже раньше, в утробе, — слишком отвратительна, чтобы я принял ее.

Я как-то слышал, что семьдесят процентов всех комплиментов, в среднем полученных человеком в течение жизни, относятся к периоду его раннего детства, то есть к возрасту до пяти лет. В пять лет еще можно почти все: неаккуратно, но с аппетитом есть, набивая полный рот, кое-как одеваться, рисовать карандашами где попало; все это вполне может заслужить самые щедрые похвалы. Но вскоре этому приходит конец. Для меня, во всяком случае, все кончилось с рождением младшего брата — того, что носил синее, то есть Бенджамина.

Клэр, обожающая поболтать на темы психоанализа, порой упоминает о том, что, по ее словам, называется «обратный эффект ореола»; согласно этой теории, за каждым из нас закрепляются определенные «цвета злодейства», причем порой на основании одного-единственного поступка или недостатка: например, взял человек да и проглотил невольно, еще в животе матери, своего брата-близнеца или набрал полное ведерко всяких морских тварей, а потом оставил их умирать на палящем солнце. Когда родился Бен, мой ореол как бы перевернулся; с тех пор Голубоглазый был лишен всех прошлых привилегий.

Я предчувствовал неприятности. В три года я уже вполне понимал, что от верещащего голубого свертка, который мать принесла домой, ничего, кроме бед и несчастий, ждать не приходится. Сначала у нее возникло желание присвоить особый цвет каждому из сыновей. С этого-то все и началось, как я понял впоследствии, хотя сама она тогда, видимо, этого не осознавала. Но именно так я превратился в Брендана Брауна,[44] скучного и неприметного, ни рыба ни мясо; с одной стороны меня затмевал Черный Найджел, а с другой — Синий Бенджамин. Теперь меня попросту не замечали — до тех пор, пока я не совершал какого-нибудь проступка, и тогда на свет моментально извлекался кусок электрического провода. И никто не считал меня не только особенным, но и вообще достойным хоть какого-то внимания.

Тем не менее я сумел переломить подобное к себе отношение. Я вернул свой ореол — в глазах матери, по крайней мере. Что же касается тебя, Альбертина, — или теперь я должен называть тебя Бетан? — то ты всегда замечала больше других. И всегда меня понимала. И ни капельки не сомневалась, что я тоже в своем роде особенный и замечательный, и догадывалась, что под моей чувствительностью скрывается сердце будущего убийцы. Но все же…

Все знают: это не моя вина. Я никогда и пальцем его не тронул. А там меня и вовсе не было. В тот момент я следил за Эмили. Да, я постоянно следил за ней, таскался за ней в Особняк и обратно, вместе с ней ощущал приветственное объятие доктора Пикока, вместе с ней взлетал на качелях, вместе с ней держался за руку ее матери, слушая, как та повторяет: «Отлично, дорогая…»

Мой брат никогда ничего подобного не делал. Возможно, ему это было не нужно. Бен был слишком занят и слишком жалел себя, чтобы заинтересоваться Эмили. А вот мне она была далеко не безразлична; я фотографировал ее из-за живой изгороди, как бы разделяя с ней фрагменты ее странной маленькой жизни.

Возможно, именно поэтому я тогда и полюбил ее, полюбил за то, что она украла жизнь Бенджамина, как в свое время он украл мою жизнь. Украл любовь матери, мой талант, мою фортуну. Все перешло к Бену, словно когда-то мне это просто передали на хранение до тех пор, пока не появится другой, получше.

Бен, голубоглазый мальчик, невинный как незабудка. Голубоглазый вор. Которому невероятно повезло. И как он поступил с выпавшей удачей? Да просто профукал, злясь на того, кому обломилось больше. Все, что было ему дано: природный ум, обучение в Сент-Освальдс, шанс обрести истинную славу, возможность часто бывать в Особняке, — все было пущено на ветер, потому что Бенджамину, видите ли, мало было просто получить свой законный кусок пирога, ему хотелось стать хозяином всей треклятой кондитерской. Так, во всяком случае, казалось Брендану Брауну, которому досталось всего несколько сладких крошек, и те он ухитрился украсть с тарелки своего братца…

Но теперь этот пирог целиком принадлежит мне. И пирог, и сама кондитерская. Как сказал бы Кэп: «Жжешь, чувак…»

Да, я совершил убийство, но вышел сухим из воды.

2

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ BLUEEYEDBOY

Размещено в сообществе: badguysrock@webjournal.com

Время: 23.47, понедельник, 18 января

Статус: публичный

Настроение: уязвимое

Музыка: Johnny Cash, Hurt

Его зовут мистер Брендан Браун. Он слишком бесцветен, чтобы быть одаренным, слишком невыразителен, чтобы на него хоть иногда обращали внимание, слишком вял даже для убийства. Коричневый — цвет дерьма, цвет ослиной шкуры; вот и он — скучный, упрямый мрачно-коричневый тупица. Всю жизнь он старался на все закрывать глаза, оставаясь тем не менее невольным очевидцем всех событий, наблюдал за происходящим вокруг, жмурясь от ужаса, вздрагивая от любого, даже самого слабого удара, от малейшего намека на насилие…

Да, Брендан Браун чувствителен. Фильмы в жанре экшн его пугают. Документальные фильмы о жизни дикой природы ему вообще противопоказаны, как и «ужастики», как и видеоигры, как и вестерны, как и любые батальные сцены. Он сочувствует даже самым плохим парням. Спорт также не доставляет ему никакого удовольствия, поскольку тренировки грозят увечьем или стычкой с соперником. Вместо этого он смотрит кулинарные шоу, передачи о садоводстве, рассказы о путешествиях или порно. Он мечтает об иных местах, ощущая на лице лучи солнца, светящего с телеэкрана или с фотографии в каком-нибудь журнале…

«Уж больно он привередливый, — говорит мать. — Уж больно чувствительный, не такой, как другие».

Возможно, она права. Возможно, он действительно все чувствует иначе, острее, чем другие. Ведь если он, например, видит чьи-то физические страдания, ему и самому становится настолько не по себе, что он почти заболевает: его начинает тошнить, он плачет от испуга, испытывая страшное смятение перед теми воображаемыми образами, которые возникают в его голове…

Братец в синем, отлично зная об этом, заставляет его смотреть на свои варварские опыты с мухами и осами, а затем и с мышами и нарочно демонстрирует Брену такие картинки, от которых тот корчится от страха. Доктор Пикок называет это зеркальной синестезией, полагая, что она проявляется — в случае Брендана, по крайней мере — в определенной патологической чувствительности, вызванной тем, что оптический отдел мозга оказывается до некоторой степени способен воспринимать, а точнее, отражать то, что обычно воспринимается иными органами чувств. Именно поэтому такой синестет испытывает почти те же физические ощущения, что и другие люди, одновременно с ними чувствует чье-то прикосновение, удар или определенный вкус, причем не менее ярко, чем они сами.

Второй брат, тот, что в черном, презирает и дразнит его за слабость. Даже мать теперь почти перестала обращать на Брендана внимание. Он — средний ребенок в семье, тихий, словно случайно затесавшийся между Найджелом, типичной черной овцой, и Бенджамином, голубоглазым мальчиком-незабудкой…

Брендан ненавидит своих братьев. Он ненавидит их за то, что они заставляют его ощущать себя таким жалким. Кроме того, один из них все время на всех злится, а второй, страшно самодовольный, вечно исполнен презрения. И Брендан вынужден постоянно чувствовать то же, что и они, чувствовать вместе с ними — желает он этого или нет. У кого-то из них что-то чешется — и ему хочется почесаться. Кто-то из них порезался до крови — и Брендан покорно истекает кровью. Если честно, это вызвано отнюдь не сопереживанием, его нет и в помине. Это абсолютно непроизвольная, чисто физическая реакция на череду визуальных стимулов. Да ему, Брендану, плевать, даже если б они оба взяли и умерли! Только лучше бы они сделали это где-нибудь подальше — тогда ему не придется на это смотреть.

Иногда, оставшись один, он читает. Медленно, опасаясь, как бы никто не застал его за этим занятием. Чаще всего книги о путешествиях, о фотоискусстве, а также стихи и пьесы, но он любит и художественную прозу, рассказы и романы, и особенно — словари. Печатное слово Брендан воспринимает совершенно иначе, чем то, что видит вокруг. При чтении действие разворачивается без участия его тела. Читает он обычно у себя в подвале при свете голой электрической лампочки; читает допоздна. Этот подвал, поскольку ему не хватает собственной комнаты, он тайком превратил сначала в темную комнату для проявки пленок, а потом и в свое основное убежище. Это его любимое место; здесь он штудирует такие книги, понять которые, по глубокому убеждению его учителей, у него попросту не хватит ума. А уж если бы одноклассники застигли его за подобными книгами, то наверняка превратили бы в мишень для самых жестоких шуток или даже отвратительного хулиганства.

Но здесь, в своей темной комнатке, Брендан чувствует себя в полной безопасности; здесь нет никого, кто посмеется над ним, увидев, как он водит пальцем по строчкам. Здесь никто не назовет его умственно отсталым, когда он, читая, произносит слова вслух. Здесь его личная территория. Только здесь он волен заниматься чем пожелает. Порой, когда он один, он мечтает. Мечтает сменить цвет одежды — ему осточертел коричневый; мечтает быть замеченным; мечтает предстать перед людьми в истинном обличье…

Но в том-то и проблема! Ведь всю жизнь он был Бренданом Брауном, был обречен казаться глупым и бесцветным. На самом же деле глупым он никогда не был. Он просто очень хорошо скрывал свой ум. В школе все делал по минимуму, защищая себя от насмешек. Дома притворялся флегматичным и начисто лишенным воображения. Он отлично понимает: так безопаснее. Особенно теперь, когда его место занял Бен, лишив тем самым маминой любви, словно проглотив его — в точности как он сам, Брендан, проглотил когда-то брата-близнеца Малькольма в отчаянной внутриутробной борьбе за выживание…

«Это несправедливо, — мысленно возмущается Брендан Браун. — У меня ведь тоже голубые глаза! У меня ведь тоже есть способности!» Его застенчивость и заикание заставляют всех думать, что у него проблемы с речью. Но он понимает, какая огромная сила заключена в словах, и хочет непременно научиться управлять ими. А в компьютерах он и вовсе отлично разбирается, знает, как принимать и обрабатывать информацию. А со своей дислексией он сражается с помощью специальной программы. И несколько позже, прикрываясь тем, что неполный день работает в закусочной, присоединяется к группе по литературному мастерству. Сначала успехи у него не очень, но он много работает, он хочет научиться. Слова и их значения прямо-таки завораживают его. Он стремится узнать о них как можно больше, докопаться до самых глубин родного языка, до самой материнской платы…

Но пожалуй, гораздо важнее то, что он очень осторожен. Осторожен и терпелив. Прибить свой флажок к мачте — это все равно что в открытую заявить о своих намерениях. А Брендан Браун отлично знает: как раз этого делать не следует. Он вообще очень ценит всяческий камуфляж. Именно поэтому ему и удалось прожить так долго. Он растворялся где-то на заднем плане, позволяя другим сиять и сверкать в центре или у рампы, а сам тем временем отступал в сторонку и смотрел, как его противники сами себя уничтожают…

Сунь Цзы[45] писал в трактате «Искусство войны»: «Все ведение боя основано на обмане». Ну если наш мальчик что-то и умеет, так это обманывать и сбивать с толку.

«Когда мы способны пойти в атаку, — пишет Сунь Цзы, — противнику должно казаться, что мы на это неспособны. Максимально используя свои силы, мы должны казаться слабыми и пассивными; находясь совсем близко от врага, мы должны заставить его поверить, что мы еще очень далеко; а когда мы находимся очень далеко, он должен быть уверен, что мы уже рядом».

Брендан тщательно выбирал подходящий момент. Импульсивность никогда не была ему свойственна. В отличие от Найджела, который сначала действовал, а уж потом обдумывал свои поступки (если ему вообще приходило в голову задуматься); Найджел моментально отвечал на столь очевидные провокации, что даже ребенок, наверное, сумел бы заставить его плясать под свою дудку…

«Если ваш противник обладает холерическим темпераментом, постарайтесь сначала его раззадорить».

Легче легкого, если речь идет о Найджеле. Уместно ввернутого слова вполне достаточно. В данном случае это приводит к насилию, к цепной реакции, которую никому не под силу остановить и которая завершается смертью того брата, что в голубом, и арестом того, что в черном. А негодяй Брендан освобождается от них обоих, но перед законом остается чист, как нетронутый снег…

Объект первый: толстая тетрадь в черном молескиновом переплете.

Объект второй: несколько фотографий Найджела, его черного брата, сделанные в те моменты, когда Найджел кувыркался с Трицией Голдблюм, она же миссис Электрик. Некоторые из этих фотографии, надо заметить, весьма интимного свойства; снимки сделаны с помощью телевика из дальнего угла сада упомянутой дамы и проявлены тайком в темной комнате, и об этом никто не знает, даже мать…

Соединим два объекта вместе, подобно азоту и глицерину, и тогда…

Бабах!

На самом деле это оказалось даже слишком легко. Люди ведь так предсказуемы. А Найджел особенно — с его вечно мрачным настроением и яростным темпераментом. Благодаря «обратному эффекту ореола» (Найджел всегда ненавидел Бена) нашему герою пришлось сделать всего одно усилие: должным образом завести Найджела и направить его куда нужно — остальное было предрешено. Мимоходом шепнуть на ухо несколько слов — предположение, что Бен шпионит за ним, — и упомянуть о тайнике, где были заботливо припасены соответствующие улики (дневник Найджела, который Брендан засунул Бену под матрас). Затем просто убраться подальше от театра военных действий, чтобы не стать свидетелем такого мрачного дела, как убийство.

Бен все отрицал. Это и стало его фатальной ошибкой. Брендану по опыту было известно, что единственный способ избежать серьезных увечий — это немедленно признаться в преступлении, даже если ты невиновен. Он очень рано постиг эту премудрость — тем самым, правда, заслужив себе весьма удобную репутацию безнадежного лжеца, поскольку брал на себя вину за то, к чему не имел ни малейшего отношения, за что даже никакой ответственности нести не мог. В общем, на подробные объяснения Бену попросту не хватило времени. Первым же ударом Найджел раскроил ему череп. После чего… ну, достаточно сказать, что у Бена не было ни малейшего шанса на спасение.

Наш герой при этом не присутствовал. Подобно волшебному коту Макавити,[46] он в совершенстве овладел сложным умением уходить от любых неприятностей. Первой Бена обнаружила мать; она вызвала полицию и «скорую помощь», а потом дежурила в больнице, но ни разу так и не заплакала, даже когда ей сообщили, что травмы, полученные ее сыном, несовместимы с жизнью и Бенджамин уже не очнется…

Макавити — волшебный кот. У нас его зовут

Незримой Лапой, потому что он великий плут.

В тупик он ставит Скотленд-Ярд, любой патруль, пикет…

Где был он миг тому назад — его и духу нет![47]

В общем, это назвали убийством.

Интересное слово — manslaughter. Звучит как man's laughter.[48] И оба выражения окрашены в одинаковые оттенки синего, точнее, голубого, словно молния, и у обоих запах шалфея и фиалок. Теперь и он, как Бен, тоже видит слова в цвете. В конце концов, он ведь занял его место. И отныне все — дар Бена, его будущее и его цвета — принадлежит ему, Брендану.

Правда, некоторое время он к этому приспосабливался. Сначала его целыми днями тошнило. Собственный живот казался ему какой-то бездонной ямой, а голова болела так, словно он вот-вот умрет. Он понимал, конечно, что в известной степени заслужил это. Но с другой стороны, часть его «я» злорадно ухмылялась, затаившись глубоко внутри. Это напоминало трюк злого волшебника. Брендан ни в каком преступлении повинен не был и все же втайне был виновен в убийстве.

Но и теперь ему чего-то не хватает. Насилие по-прежнему ему недоступно, что несколько нечестно, учитывая степень его гнева. Без ядовитого дара зеркальной синестезии все было бы возможно. Мыслит он ясно и объективно. У него нет совести, которая тревожила бы его. Самое страшное таится в его мыслях — стоит глазом моргнуть, и он воплотит их в жизнь. Но тело отказывается ему повиноваться. И лишь в своих придуманных историях он действует поистине безнаказанно. Только в них он по-настоящему свободен. В жизни же за это сладостное ощущение победы ему всегда приходится расплачиваться — тошнотой и жестокими страданиями; недаром ведь и за дурные мысли приходится платить сполна…

Мать по-прежнему держит наготове кусок электрического провода. Теперь, конечно, она не пользуется им. Предпочитает действовать кулаками, зная, что сын никогда не даст сдачи. Но он мечтает об этом куске электропровода и о тех фарфоровых собачках, которые так тоскливо пялятся на него со своей стеклянной полки. Провод можно аккуратно обвить вокруг ее шеи раз шесть или семь, после чего придет очередь и стеклянной полки с фарфоровыми собачками, и уж у них-то, черт бы их побрал, не будет ни малейшего шанса уцелеть…

Эта фантазия вдруг снова вызывает в нем раздражение, и в горле моментально возникает знакомый привкус. Тот самый, который теперь и ему пора бы узнавать сразу: солоноватый, тошнотворный, от которого пересыхает во рту, как от страха, а сердце начинает биться и метаться, точно выброшенная на берег рыба.

Снизу доносится голос матери:

— Кто там?

Вздохнув, он откликается:

— Это я, мам!

— Что ты там делаешь? Тебе пора пить свой напиток.

Выключив компьютер, он тянется к наушникам. Он любит музыку. Музыка для всего на свете создает особый контекст. Он постоянно носит айпод и давно уже научился делать вид, что внимательно слушает мать, однако думает при этом о своем, уносясь мыслями в неведомую даль под аккомпанемент тайного саундтрека к его собственной жизни…

Он спускается вниз.

— В чем дело, ма?

Он видит, как бесшумно двигается ее рот. В ушах у него поет Человек в черном, Джонни Кэш, голос у которого такой старый и надтреснутый, словно он уже умер…

Ты можешь забрать ее всю, мою империю грязи,

Я не подведу тебя, я сделаю тебе больно…

И Брендан чувствует внутри чудовищную пустоту, эта пустота поглощает его целиком, и остается лишь одно мучительное и страстное желание, удовлетворить которое не может ничто — ни еда, ни любовь, ни убийство; оно подобно той змее, что намеревалась проглотить весь мир, но в итоге проглотила собственный хвост.

И он знает — понимает в глубине души, — что его время настало. Время прибегнуть к своему целительному средству. Время совершить наконец то, о чем он так страстно мечтал в течение последних сорока лет — практически всю жизнь: прибить к мачте свой флажок и повернуться к врагу лицом. Что ему, собственно, терять? Очередную порцию витаминного напитка? Или свою империю грязи?

КОММЕНТАРИЙ В ИНТЕРНЕТЕ

JennyTricks: (сообщение удалено).

Albertine: (сообщение удалено).

JennyTricks: (сообщение удалено).

blueeyedboy: Альбертина, это ты?

3

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ BLUEEYEDBOY

Время: 00.15, вторник, 19 февраля

Статус: ограниченный

Настроение: мятежное

Музыка: Cher, Just Like Jesse James

Вот так зеркальный синестет вышел сухим из воды после совершенного им убийства. Ловкий трюк, согласитесь, и я выполнил его со свойственным мне мастерством. Зеркала ведь чрезвычайно изменчивы. С помощью зеркал можно левитировать, можно заставить исчезнуть тот или иной предмет, можно проткнуть шпагами обнаженную даму. Да, у меня порой бывают головные боли. Но Голубоглазый помог мне и в этом отношении. Разве я не говорил, что предпочитаю описывать себя самого, даже когда пишу от третьего лица? Голубоглазый не способен проникать в чувства других людей, он вообще редко кому-то сопереживает. Его холодное, бесстрастное отношение к окружающему миру отлично оттеняет мою нежность.

Нежность? Вы, судя по всему, удивлены? Ну да. Я ведь очень чувствителен. Зеркальный синестет способен именно чувствовать все, чему становится свидетелем. В детстве мне потребовалось некоторое время, чтобы понять: другие устроены иначе. Пока на сцене не появился доктор Пикок, я считал, что совершенно нормален. Такие, как у меня, способности, по его словам, порой отмечаются в некоторых семьях и являются наследственными, хотя даже у однояйцовых близнецов зачастую проявляются по-разному.

Так или иначе, у моего брата Бена с самого начала не было ни малейшего желания делить со мной свет рампы и всеобщее внимание. Когда мы с ним впервые отправились в Особняк, он предупредил меня: если я хоть намекну доктору Пикоку на свою необычность, если только дам знать, что я вовсе не то «ванильное мороженое», каким кажусь, то последствия для меня будут самые неприятные. Сначала я пренебрег его предупреждением. И только из-за той гравюры с Гавайями, выполненной сепией, а также из-за того, как доктор Пикок со мной обращался, пробуждая в моей душе надежду, что и я мог бы стать по-своему выдающимся…

В общем, три недели я стоял на своем. Найджел откровенно насмехался — не верил, что Брендан Браун на что-то способен; Бенджамин настороженно и с раздражением наблюдал за мной, выжидая удобного момента подставить мне подножку. Он уже тогда был сущим дьяволом. То мимоходом обмолвится при матери, что я завидую ему, то шепнет, что я попросту притворяюсь, копируя его, родного брата, а собственного дара у меня нет и в помине.

Согласитесь, вряд ли у меня имелся шанс на успех. Толстый, неуклюжий, страдающий дислексией, да еще и заика — постоянный объект шуток и издевательств для одноклассников и кошмар для учителей. Даже глаза у меня не голубые, а туманного, серо-синего оттенка, тогда как глаза Бена так и сияли, точно летнее небо; уже одно это располагало к нему людей, да что там, многие его просто обожали. И верили ему. А почему бы, собственно, им не верить такому голубоглазому?

Прибегнув к электропроводу, мать вытянула-таки из меня чистосердечное признание. И мне даже показалось, что мы оба испытали облегчение. Я понимал: соревноваться с Беном мне не под силу. Ну а мать и так с самого начала все знала; знала, что я никак не могу быть особенным. Как же я посмел дискредитировать Бена? Как посмел вешать ей лапшу на уши? Я выл, извивался и просил прощения, а мой братец смотрел на это и улыбался. Ну а потом ему достаточно было пригрозить мне, что он пожалуется маме, и я превращался в его покорного раба.

Тогда я в последний раз предпринял попытку рассказать о своем даре. И в очередной раз Бен полностью затмил меня. Затем я попытался снова вернуться в шкуру Брендана Брауна, к прежнему безопасному состоянию самой-что-ни-на-есть-посредственности. Но в душе матери тоже произошел сдвиг. Возможно, сказался «обратный эффект ореола». А возможно, это было связано с феноменом Эмили Уайт. Как бы там ни было, с тех пор я окончательно превратился в мальчика для битья, на которого мать всегда могла излить разочарование. Когда доктор Пикок перестал работать с Беном, тут же оказалось, что, на ее взгляд, в этом есть и моя вина. И когда Бен провалился на экзаменах в школу Сент-Освальдс, наказали именно меня — да, я действительно намеревался тогда слинять из школы, но мы оба понимали: если бы Бен хорошо сдал экзамен, обо мне никто бы даже не вспомнил.

Настоящим спасением для меня стала еда — еда и, несколько позже, Эмили. Я ел не потому, что был голоден, и не из жадности, а из желания спрятаться от мира, где полно опасностей, где любое слово фальшиво, где даже смотреть телевизор нельзя без риска, поскольку каждая сцена таит острый угол, только и ждущий, когда я налечу на него.

Теперь-то я научился с этим справляться. Немного помогают музыка и художественная литература; к тому же благодаря Интернету я нашел способ наслаждаться собственными способностями. Виртуальный мир — это поистине питательная среда для самых разнообразных порнофильмов. А для зеркального синестета виртуальный мир ничуть не хуже реального. Прикосновение, поцелуй — и порой я почти забываю, что на экране вовсе не я, что я только зритель, шпион, и что реальное действо происходит где-то в другом месте…

Среда, посредник. Какое интересное слово: посредник. Им можно описать одновременно и того весьма средненького, самого обыкновенного мальчишку, каким я был, и того человека, которым я являюсь сейчас: умного, ироничного, служащего настоящим рупором для мертвых.

Говорят, у человека только одна жизнь. Загляните в Сеть и поймете, что это неправда. Попытайтесь поместить туда свое имя и увидите, у скольких людей такое же; и все эти люди могли бы быть вами: нищий, живущий за счет чужого милосердия; спортсмен; актер, почти уже ставший звездой; старик, одной ногой стоящий в могиле; всенародная знаменитость; просто парень, родившийся с тобой в один день, — все они лишь тени того, как могло бы быть, если бы жизнь сложилась чуточку иначе.

В общем, мне представилась возможность стать кем-то иным. Перешагнуть пределы собственной жизни и занять место одной из моих теней. Да разве любой из вас не сделал бы то же? Вы сами разве так не поступили бы, если бы получили шанс?

4

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ BLUEEYEDBOY

Время: 01.04, вторник, 19 февраля

Статус: ограниченный

Настроение: задумчивое

Музыка: Sally Oldfield, Mirrors

Конечно, мать оплакивала Бенджамина. Сначала молча — и это ее грозное спокойствие я даже принял за смирение. Но затем появились другие симптомы: вспышки гнева, а порой и приступы безумия. Иногда среди ночи я слышал, как она внизу вытирает пыль с фарфоровых собачек или просто бродит по дому.

Порой она принималась рыдать, причитая: «Ты ни в чем не виноват!» Бывало, принимала меня за брата или бранила за мои неудачи. Иногда пронзительно вскрикивала: «Это должен был быть ты!» Или будила меня среди ночи вся в слезах: «О, Би-Би, мне приснилось, что ты умер!» Мне потребовалось определенное время, чтобы понять: мы с ним взаимозаменяемы, я и Бен, тот Синий Бенджамин и нынешний Голубоглазый — для нашей матери зачастую одно лицо…

Затем она совсем вышла из строя. Впрочем, это было неизбежно. После сильного удара образовался некий люфт, и я вдруг снова превратился в объект самых разнообразных ожиданий. Когда оба моих брата сошли со сцены, моя роль ужасающим образом переменилась. Теперь я стал для матери голубоглазым мальчиком-незабудкой, ее единственной надеждой. И она не сомневалась, что я обязан — ей обязан! — снова вернуться в школу и далее, возможно, заняться медициной; в общем, обязан делать все то, что следовало делать Бену и чего теперь только я мог достигнуть.

Я пробовал отбиваться, возражать, что совершенно не гожусь для занятий медициной. Я провалил все естественно-научные предметы в школе Саннибэнк-Парк и с огромным трудом перебрался через нулевой уровень по математике. Но мать ничего не желала слышать. В конце концов, на меня возложена определенная ответственность, говорила она. Я и так слишком долго вел себя как последний лентяй и размазня, так что теперь мне пора перемениться…

Ну, вам уже известно, что из этого вышло. Я загадочным образом заболел. Казалось, живот мой полон извивающихся змей, которые кусают внутренности ядовитыми клыками. К концу этой болезни я так похудел, что в своей старой одежде напоминал жалкого клоуна. Я вздрагивал от каждого громкого звука, а при слишком ярком освещении у меня чуть ли не судороги начинались. И порой я едва мог вспомнить свой чудовищный — и такой чудесный! — поступок, которым закончился Бен и начался Брендан…

Впрочем, это ведь вполне естественно, не правда ли? Мои воспоминания так туманны, что в этой игре зеркал вполне заменяют уже использованный ранее дым. У меня был сильный жар, я страдал от боли и не знаю, что говорил матери. Я вообще ничего не помню — ложь то была, признания или обещания, — но когда я окончательно выздоровел и впервые встал с постели, то понял: в моей душе что-то переменилось. Я больше не был Бренданом Брауном, я стал кем-то совершенно иным. И если честно, я уже не мог с полной уверенностью сказать, то ли я проглотил Бена, то ли он проглотил меня…

Конечно, я не верю в привидения. Я и в живых-то людей верю с трудом. И все же именно в привидение я превратился, в тень собственного брата. Когда разразился скандал с Эмили, я воспроизвел эту историю. Тогда я уже обладал и даром Бена — благодаря тому, что было заложено во мне самом. Так оказалось гораздо легче заставить всех поверить в то, что я не вру.

Я взял себе цвета Бена и начал носить его вещи. Сначала просто из соображений практичности — после болезни моя одежда стала мне слишком велика. Но я не постоянно ходил в голубом или синем. Надевал что-то одно — то джемпер, то майку. И мать ничего не замечала. Скандал вокруг Эмили Уайт превратил меня в героя; в пабах люди угощали меня выпивкой; девушки внезапно обнаружили, что я весьма привлекателен. В ту осень начались мои занятия в колледже Молбри. И мать по-прежнему верила, что я изучаю медицину. Мои юношеские прыщи прошли, кожа стала чистой, я даже почти перестал заикаться. Но самое главное — я продолжал худеть. Когда не стало братьев, я утратил прежнюю склонность к обжорству, эту жуткую потребность набивать брюхо чем придется, запихивать в глотку все, что попадется на глаза. То, что началось с Малькольма, завершилось Беном. Наконец-то мой ненасытный, мой чудовищный голод был утолен.

5

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ BLUEEYEDBOY

Время: 21.56, вторник, 19 февраля

Статус: ограниченный

Настроение: тоскливое

Музыка: Judy Garland, Over the Rainbow

Ну, Клэр, ты своего добилась! Сегодня я таки вернулся в семинарскую группу. Учитывая, что все распрекрасным образом идет в точности по плану, я решил позволить себе вполне невинно развлечься. Кроме того, возможно, в последний раз…

Мы занимаемся в маленькой гостиной Клэр, напоминающей коробку, со стенами цвета бежевой пудры и огромным растением-пауком на полке у двери. На стене — портрет Голубого Ангела. Оранжевые стулья заботливо расставлены кружком, чтобы никто не чувствовал себя в стороне. В центре кружка маленький столик, на нем — расписанный цветами поднос с чайником и чашками, затем тарелочка с печеньем (между прочим, «Бурбон-крем», которое я ненавижу), стопка линованной бумаги А4, пучок карандашей в стакане и обязательная упаковка с бумажными носовыми платками.

Ну, от меня никаких слез не ждите. Голубоглазый никогда не плачет.

— Привет! Ужасно рада, что ты пришел! — воскликнула Клэр. (Она с каждым так здоровается.) — Как ты себя чувствуешь?

— По-моему, я в порядке.

В реальной жизни я куда менее красноречив, чем в Сети. Это одна из тех многочисленных причин, по которым я более всего люблю сидеть дома.

— Господи, что у тебя с лицом? — спросила Клэр.

Она явно позабыла ту мою историю — а может, решила, что я все выдумал от начала и до конца.

Я пожал плечами.

— Несчастный случай.

Она одарила меня взглядом, полным притворного сочувствия. Клэр похожа на свою мать, Морин Пайк, особенно теперь, когда приближается к ее тогдашнему возрасту. Ей где-то сорок один или сорок два. И вдруг я словно перемещаюсь на юг, нет, не на Гавайи, а в какое-то менее интересное место, где повсюду ущелья с пересохшими реками, скатившиеся по склонам валуны и в окружающей природе чувствуется святая пустошь. Все это — точно отдаленный призыв ClairDeLune, которая размещает в моем сообществе придуманные эротические истории и утверждает, что ей только тридцать пять. И все же, как вы уже наверняка догадались, те мы, что публикуемся на badguysrock, весьма сильно отличаемся от нас в реальной жизни. Пока все ограничено рамками фантазии, никому нет дело до ролей, которые мы себе выбрали. Можно изображать ковбоя или индейца, надеть черную шляпу или белую, и никто никогда тебя не осудит.

И все же игры, которые нам так нравятся, связаны с глубоко залегающим слоем правды — с неиспользованным пластом наших желаний. Мы есть то, о чем мы мечтаем. Мы знаем, чего хотим. Мы знаем, что мы этого достойны…

А если мы хотим злодейства? Если хотим беззакония или несправедливости?

Ну возможно, мы и этого достойны. А плата за грех — это…

Клэр указала на цветастый поднос.

— Чаю?

Чай. Успокоительное для бедняков.

— Нет, спасибо.

Терри, которая пьет почти одну заварку, а от печенья всегда отказывается — хотя потом, дома, наверняка съедает целую упаковку мороженого с кусочками хрустящего печенья, — похлопала ладошкой по стулу рядом с собой и пропищала:

— Привет, Брен.

— Отстань, — буркнул я, оглядывая остальных членов нашего семинара.

Да, собрались все. Полдюжины самых разнообразных тупиц плюс будущие «великие писатели», мыльные королевы, поэты-неудачники (а разве бывают другие поэты?) — и каждый отчаянно жаждет быть услышанным. Но лишь одна из всех имеет для меня значение: Бетан с ее ирландскими глазами, которые так жадно следят за мной…

Сегодня она надела серый топ без рукавов, благодаря чему стали видны звезды, вытатуированные на руке. «Та ирландская девчонка Найджела» — так называет ее наша мать, даже имя отказываясь произносить вслух. «Та девчонка с мерзкими татуировками».

«Мерзкий» — этим словечком мать пользуется для обозначения всего, над чем не властна. Например, над моим увлечением фотографией. Или над орхидеями. А мне, если честно, татуировка Бетан даже нравится; она, кстати, немного скрывает те серебристые шрамы, что остались у нее с детских лет и расчерчивают ее руки. Уж не это ли увидел в ней Найджел? Выразившуюся в татуировке любовь к звездам, эхом вторившую его собственной страсти? Или, может, тайное чувство постоянной тревоги?

Несмотря на несколько вызывающий вид, Бетан терпеть не может, когда на нее глазеют. Возможно, именно поэтому она окутывает себя столькими слоями обмана: татуировки, пирсинг, своеобразие. А ведь в детстве она была послушной и застенчивой, мышкой, боящейся быть на виду. «Ну, это все твоя католическая вера, — думаю я. — Постоянная внутренняя борьба между необходимостью сдерживать свои чувства и природной невоздержанностью». Ничего удивительного, что Найджел запал на нее. Она обладает редкой индивидуальностью и, пожалуй, является в чем-то более ущербной, чем он сам.

— Перестань пялиться на меня, Брендан, — заявила она.

Я бы предпочел, чтобы она называла меня иначе. Брендан — у этого имени кислый запах, запах подвальной сырости. От него у меня во рту сразу появляется странное ощущение сухости. А цвет у этого имени… впрочем, вы и сами знаете, какой у него цвет. Хотя имя Бетан ничуть не лучше — у него противный запах церковного ладана. Пожалуй, я все-таки стану называть ее Альбертиной — вот имя, лишенное цвета, безупречно чистое, незапятнанное…

Клэр тут же влезла в наш разговор:

— Уймись, Бетан! Пожалуйста! Вспомни, что мы обсуждали. Я совершенно уверена: Брен вовсе не собирался на тебя пялиться. — И Клэр одарила меня одним из своих ласковых, сладких, как сироп, взглядов. — Знаешь, Брен, раз уж ты сегодня с нами, может, с тебя и начнем? Я слышала, теперь ты гораздо чаще выходишь из дому. Это просто здорово!

Я только плечами пожал.

— И куда же ты ходишь, Брен?

— Да так, все брожу по округе. По улицам. По городу.

Клэр широко, одобрительно улыбнулась.

— Очень приятно слышать. И я страшно рада, что ты снова начал писать. А нет ли у тебя чего-нибудь, что ты хотел бы нам прочесть?

Я снова пожал плечами.

— Да ладно, не стесняйся. Ты же прекрасно знаешь: мы собрались здесь помочь тебе. — Клэр повернулась к остальным присутствующим. — Может, мы все вместе покажем Брену, как он дорог нам, как мы ценим его? Как сильно хотим ему помочь?

Ох, нет. Только не эти коллективные объятия! Все, что угодно, только, пожалуйста, не это.

— У меня и впрямь есть одна маленькая вещица… — сообщил я скорее для того, чтобы хоть чем-то отвлечь их, а вовсе не из желания исповедаться.

Клэр так и впилась в меня глазами, голодными, полными надежды. Точно с таким же выражением лица она порой рассказывает о Голубом Ангеле. А я действительно чем-то похож на него, именно поэтому Клэр и питает ко мне слабость, именно поэтому готова верить всем моим словам.

— Правда? — радостно воскликнула она. — А можно нам послушать?

Я снова посмотрел на Бетан. Я привык думать, что она ненавидит меня, и все же, пожалуй, она единственная, кто действительно понимает, каково это — каждое мгновение своей жизни проживать с мертвым, разговаривать с мертвым, спать с мертвым…

— Нам бы очень этого хотелось, — донесся до меня голос Клэр.

— Ты уверена, что хочешь именно этого? — уточнил я, по-прежнему в упор глядя на Бетан.

Она, чуть прищурившись, тоже не сводила с меня своих голубых глаз, полыхавших, как пламя газовой горелки.

— Конечно, — подтвердила Клэр и обвела взглядом комнату. — Разве не этого хотят присутствующие?

Все дружно закивали. Однако я заметил, что Бетан даже не пошевелилась.

— Боюсь, кое-кому это покажется… чересчур острым, — предостерег я. — Все-таки очередное убийство…

Я улыбнулся, заметив, как у Клэр изменилось лицо. Зато все остальные тут же подались вперед, точно мопсы, ожидающие, когда им в миску положат корм.

— Так что, друзья, — добавил я, — сразу прошу меня простить. А то вы еще подумаете, что я только подобными вещами и занимаюсь.

6

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ BLUEEYEDBOY

Размещено в сообществе: badguysrock@webjournal.com

Время: 22.31, вторник, 19 февраля

Статус: публичный

Настроение: ровное

Музыка: The Four Seasons, Bye Bye Baby

Он называет ее миссис Беби-Блю. Она считает себя художницей. Выглядит она действительно как художница: белокурые, несколько мышиного оттенка волосы артистично взъерошены, джемперы вечно заляпаны краской; она любит носить длинные нитки бус и зажигать ароматизированные свечи — по ее мнению, это способствует творческому процессу (к тому же спасает от запаха красок).

Ну, успехи-то у нее не то чтобы очень. Всю свою творческую страсть и активность она вложила в воспитание дочери. Ребенок — это ведь тоже произведение искусства, а ее ребенок, по ее мнению, поистине идеален; идеален, талантлив и добр…

Уже давно Голубоглазый издали наблюдает за этой девочкой. И думает: как же она красива со своей аккуратной короткой стрижкой, со своей белой кожей — белой, как очищенные ядра миндаля, — как ей идет это маленькое красное пальтишко с остроконечным капюшоном. И она совсем не похожа на мать. Все в ней особенное. И вообще — у нее даже имя красивое. Ее имя пахнет розами.

А вот ее мать как раз воплощает все то, чего он больше всего не любит. Непостоянная, претенциозная. Типичная паразитка, выжимающая все соки из собственной дочери. Она и существует-то исключительно благодаря ей, крадет ее жизнь, съедает ее, вынашивая честолюбивые планы…

Голубоглазый презирает эту женщину. Сколько же зла она совершила, сколько горя принесла ему, им обоим! Интересно, будет ли кто-нибудь горевать о ней, если она исчезнет?

Учитывая все случившееся, видимо, нет. Да и мир без нее стал бы чище.

Чище. Чистильщик. Какое чудесное слово. В голубых тонах. Оно раскрывает смысл того, что он, Голубоглазый, делает, что он собой представляет и чего в скором будущем достигнет. И все это заключено в одном понятии: он — чистильщик этого мира.

Идеальное убийство совершается в четыре стадии. Стадия первая очевидна. Стадия вторая требует времени. Стадия третья вызывает определенные затруднения, но он уже к этому привык. Все-таки пять убийств, считая Дизеля-Блю. И он думает: можно ли меня называть серийным убийцей или еще нужно отточить свой стиль?

Стиль для Голубоглазого очень важен. Ему надо чувствовать, что в его действиях есть поэзия, есть великая цель. Ему бы хотелось совершить что-нибудь более сложное, даже прихотливое, может, расчленить труп или отсечь голову — что-нибудь драматичное, эксцентричное и странное. Чтобы заставить их всех дрожать от ужаса, чтобы сразу выделиться на общем сером фоне. А впрочем, гораздо важнее другое его желание — желание смотреть, как она умирает, видеть выражение ее лица, заставить ее хотя бы перед смертью понять, кто он…

Благодаря своим постоянным наблюдениям он знает, что, оставаясь дома одна, миссис Беби-Блю любит подолгу принимать ванну. Она не меньше часа мокнет в ванне, читая журналы — он видел оставшиеся от воды пятна на стопках макулатуры, которую она выносит на помойку. Он видел мерцание ароматических свечей в окне ванной, покрытом морозными узорами, чуял запах ее геля для душа и увлажняющего молочка для тела в той воде, что из ванны устремлялась в сливную решетку. Время, когда Беби-Блю принимает ванну, для нее священно. Она не отвечает на телефонные звонки и не открывает дверь, даже если упорно звонят. Это ему точно известно — он попробовал ей звонить. И дверь оказалась незапертой…

Итак, он ждет в саду. Наблюдает за домом, зная, что вскоре засияют свечи и зашумит вода в трубах. Дождавшись, когда миссис Беби-Блю опустится в теплую воду, он совершенно неслышно входит в дом.

Интерьер там полностью изменен. На стенах новые картины, в основном абстракции, в холле на полу — аксминстерский ковер в алых и коричневых тонах.

Аксминстер. Акс. Минстер. Красное слово. Интересно, что оно означает? Если «акс» (axe) — «топор», то, может, это «тот, кто убивает топором»? Но «минстер» (minster) — «церковь». Значит, убийство в церкви? Эти мысли на какое-то время отвлекают его, вызывая внезапное головокружение и слабость, и сразу же во рту появляется тот жуткий вкус — фруктовый, сладкий, чуть гнилостный, возвещающий приближение знакомых головных болей. Голубоглазый старается сосредоточиться на синем цвете — только он способен его утешить и успокоить. Синий цвет — точно уютный спасительный плед, за которым он каждый раз тянется, если чувствует себя одиноким или испуганным. И он закрывает глаза, стискивает кулаки и думает: «Я ни в чем не виноват».

Когда же он снова открывает глаза, то обнаруживает, что противный вкус и головная боль исчезли. Он снова озирается, оглядывая безмолвный дом. Да нет, в основном все так, как ему и помнилось. Тот же резкий запах скипидара, те же фарфоровые куколки, так и не выброшенные, сидят за стеклом в гостиной, изумленно тараща глаза, и выглядят в своих поблекших браслетах и кружевах довольно зловеще.

Ванная комната выложена плиткой. Цвета — аквамарин и белый. Миссис Б. сидит в воде с закрытыми глазами, расслабившись и откинув назад голову. Но лицо у нее почему-то бирюзового цвета — понятно, какая-то маска красоты. На полу валяется журнал «Вог». Пахнет земляникой. Миссис Б. любит всякие отдушки для ванны, от которых у нее на коже остается странный блестящий слой вроде звездной пыли.

Stellatio — акт непреднамеренного нанесения такой сияющей звездной пыли на тело другого человека без его ведома и согласия.

Stellata — крошечные блестки, которые прилипают к волосам и коже, так что и через три месяца он еще обнаруживает их у себя в доме, азбукой Морзе отстукивающих информацию о его виновности.

Он безмолвно созерцает миссис Б. «Сейчас можно», — говорит он себе. Но порой потребность оказаться замеченным так сильна, что он не выдерживает, и, потом, ему действительно хочется увидеть ее глаза. И то, с каким выражением она посмотрит на него. Он еще мгновение медлит, и тут, словно что-то почувствовав, она оживает и поворачивается к нему. В ее широко открытых глазах сначала нет ни капли испуга, только безмерное удивление, такое же, как и в глазах фарфоровых кукол, сидящих на полке в гостиной; затем она резко садится, и волны, поднявшиеся в ванне от этого рывка, сбивают ее, делая тяжелой, медлительной, неповоротливой, и запах земляники внезапно становится ошеломляюще сильным. Сверкающая вода плещет Голубоглазому прямо в лицо; он наклоняется, почти ныряя в ванну, а она беспомощно отталкивает его, бьет кулаками, и тогда он хватает ее за покрытые мыльной пеной волосы и толкает под воду…

Оказывается, это совсем нетрудно. И все-таки ему неприятно, что в ванной такой беспорядок, а эта женщина вся покрыта какой-то сияющей дрянью, от которой теперь и у него блестит кожа. Аромат синтетической земляники усиливается. Миссис Б. хрипит и сопротивляется, придавленная его весом, но сила тяжести действует против нее, и масса воды удерживает ее на дне.

Голубоглазый выжидает несколько минут, вспоминая розовые вафли из жестяной банки с надписью «Фэмили секл», и еще один запах всплывает в памяти голубоватым светом молнии — запах череды слов: вафли, причастие, Святой Дух. Только после этого он позволяет себе расслабиться, ждет, когда успокоится дыхание, и аккуратно, методично принимается за уборку.

Никаких отпечатков пальцев не будет — на нем резиновые перчатки, а башмаки свои он снял еще в прихожей, как и полагается хорошему мальчику, пришедшему в гости. Он проверяет, не осталось ли следов на теле; нет, оно выглядит вполне нормально. Он вытирает разбрызганную по всей ванной воду, но свечи не гасит.

Затем стаскивает с себя мокрую рубашку и джинсы, складывает их, сует в спортивную сумку и переодевается в чистую одежду, предусмотрительно принесенную с собой. Дом он оставляет точно таким, каким застал его.

А мокрую одежду уносит с собой и потом сразу сует в стиральную машину.

«Ну вот, — думает он. — И никаких следов».

Он ждет разоблачения — но к ним даже никто не приходит. Ему снова все отлично удалось. Однако на этот раз никакой эйфории не возникает. Скорее он испытывает утрату; и резкий медно-кислый вкус мертвых овощей, так сильно напоминающий вкус проклятого витаминного напитка, потихоньку прокрадывается в глотку, и рот наполняется слюной, и Голубоглазый, морщась, содрогается в рвотных позывах…

Почему же на этот раз все иначе? Почему теперь он должен чувствовать утрату, когда все так близко к завершению? И откуда это ужасное ощущение, что он, как часто говорит его мать, вместе с водой выплеснул и ребенка?

КОММЕНТАРИЙ В ИНТЕРНЕТЕ

ClairDeLune: Спасибо за эту историю, Голубоглазый. Здорово, что ты прочел ее на семинаре! Надеюсь, в следующий раз ты появишься довольно скоро. Помни, мы всегда с тобой!

Chrysalisbaby: хотелось бы послушать как ты сам читаешь J

Captainbunnykiller: Круто! ЛОЛ!

Toxic69: Знаешь, приятель, это даже лучше, чем секс. Но если ты сумеешь когда-нибудь написать сразу и о том и о другом…

7

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ BLUEEYEDBOY

Время: 23.59, вторник, 19 февраля

Статус: ограниченный

Настроение: одинокое

Музыка: Motorhead, The Асе of Spades

Конечно, нужно делать скидку на поэтические вольности. Хотя порой вымысел куда лучше реальной жизни. Возможно, это и правильно. Убийство — это убийство, осуществляется ли оно с помощью яда или утопления в ванне, своими руками или чужими, по чьему-то наущению или по собственной воле, путем подкладывания бесконечных газетных вырезок или… В общем, убийство есть убийство, а вина есть вина, и в глубине любого художественного произведения бьется та или иная правда, такая же красная и кровавая, как живое сердце. Потому что убийство меняет всех — и жертву, и преступника, и свидетеля, и подозреваемого, — причем многократно и совершенно непредсказуемым образом. Убийство действует подобно троянскому коню — проникает в душу и дремлет там несколько месяцев, а то и лет, тайком собираясь с силами, выведывая секреты, разрушая связи и невообразимо искажая воспоминания, а потом наконец выныривает на поверхность и учиняет широкомасштабную оргию разрушения.

Нет, я не испытываю никаких угрызений совести. Во всяком случае, по поводу смерти Кэтрин. Тогда я действовал инстинктивно; это был тот самый инстинкт птенца, который борется за выживание в родном гнезде. И реакция моей матери тоже была инстинктивной. В конце концов, я остался ее единственным ребенком. И обязан был не только преуспеть, но и стать лучше всех. О благоразумии и осторожности речи не шло. Я принял наследие Бена. Я читал его книги. Носил его одежду. И когда разразился скандал вокруг Грэма Пикока, я рассказал историю Бена. Не то, что было на самом деле, а то, что вообразила моя мать, постаравшаяся раз и навсегда внушить людям, что мой брат — святой, невинная жертва и настоящая звезда нашего шоу…

Да, вот об этом я действительно жалею. Доктор Пикок был добр ко мне, но у меня не оставалось выбора. Ты-то понимаешь меня? Отказаться было немыслимо; я уже угодил в ловушку, мною же и поставленную, и теперь боролся за собственную жизнь — за ту жизнь, которую украл у Бенджамина.

Ты должна понять меня, Альбертина. Ты ведь тоже отняла жизнь у Эмили. Нет, я ничуть не упрекаю тебя! Как раз наоборот! Вообще-то человек, знающий, как отнять у кого-то жизнь, всегда может отнять и еще одну. Я упоминал как-то, что, по-моему, самое главное в подобных делах — не только в убийстве, но и во всех сердечных делах, — отнюдь не знания и умения, а страстное желание.

Можно, я буду называть тебя Альбертиной? Имя Бетан тебе никогда не шло. Да и розы, что перевешиваются через изгородь в твоем саду — этот сорт с печальным ароматом называется «Альбертина», — точно такие же, как те, что росли у Особняка. Мне кажется, я должен сказать тебе это. Ты всегда была ко мне неравнодушна, маленькая Бетан Бранниган с коротко стриженными каштановыми волосами и серо-голубыми глазами, цвета слюдяного пласта. Ты жила по соседству с Эмили и при определенном освещении вполне сошла бы за ее родную сестру. Ты могла бы даже стать ее закадычной подружкой, вы ведь были примерно одного возраста и могли бы играть вместе…

Но миссис Уайт отличалась снобизмом. Она презирала миссис Бранниган с ее арендованным домиком, ирландским произношением и подозрительным отсутствием мужа. Миссис Бранниган работала в местной начальной школе и когда-то учила моего брата, который прозвал ее миссис Католик-Блю и презирал за приверженность к католической вере. И хотя Патрик Уайт относился к своей соседке куда более терпимо, чем наша мать или Бенджамин, Кэтрин Уайт старалась держать свою дочь Эмили подальше от этой ирландской девчонки и ее семейства.

А тебе ведь очень нравилось наблюдать за ней из-за забора, правда? За маленькой слепой девочкой, которая так чудесно играла на пианино. Она имела все то, чего не имела ты, у нее были и наставники, и подарки, и гости, и ей не нужно было ходить в школу… Когда я впервые заговорил с тобой, ты очень стеснялась и посматривала на меня недоверчиво, во всяком случае сначала, но потом тебе явно стало льстить, что на тебя обращают внимание. И подарки мои ты принимала сперва с изумлением, а потом — с благодарностью.

Но самое главное — ты никогда не осуждала меня. Для тебя никогда не имело значения, что я толстый и сильно заикаюсь. Ты никогда не считала меня второсортным. Ты никогда ничего у меня не просила. И не выражала надежды, что я изменюсь. Я стал тебе братом, которого у тебя никогда не было. А ты стала мне младшей сестренкой. И тебе ни разу даже в голову не пришло, что я искал в тебе лишь предлог, что главное мое внимание принадлежало не тебе, что ты была только ширмой…

Ну вот, теперь тебе известно, каковы были мои чувства. Мы не всегда получаем от жизни желаемое. У меня был Бен, у тебя — Эмили, и оба мы были сбоку припека, запасные игроки, заменители чего-то настоящего. И все-таки в итоге я даже полюбил тебя. О нет, конечно, не так сильно, как я любил Эмили, ту младшую сестренку, которая у меня должна была быть. Но твоя невинная преданность поразила меня, я никогда прежде не сталкивался с подобным. Конечно, я был почти в два раза старше, но и у тебя имелись вполне определенные достоинства. Ты была обаятельна, послушна. И необычайно умна И отчаянно мечтала стать именно такой, какой хотелось бы мне…

Ох, пожалуйста! Не надо гадких мыслей. За какого извращенца ты меня принимаешь? Мне просто нравилось быть с тобой, вот и все, точно так же, как нравилось быть рядом с Эмили, точнее, поблизости от нее. Твоя мать вообще не замечала меня, а миссис Уайт, которая прекрасно знала, кто я такой, никогда не пыталась вмешиваться. По будням я заходил к тебе сразу после школы, до того, как возвращалась с работы твоя мать, а по выходным мы встречались с тобой где-нибудь еще — то на площадке для игр на Эбби-роуд, то в дальнем конце вашего сада, где нас почти невозможно было заметить. Мы болтали, делились друг с другом впечатлениями, и я дарил тебе шоколадки и прочие сласти; я много чего говорил тебе — о матери, о братьях, о себе и об Эмили.

Ты была превосходной слушательницей. Если честно, порой я забывал, сколько тебе лет, и обращался с тобой как с ровесницей. Я открыл тебе свои особенности — свой дар. Я демонстрировал свои порезы и синяки. Я рассказывал о докторе Пикоке и о тех тестах, которым он меня подверг, прежде чем остановил выбор на моем брате. Я продемонстрировал тебе кое-что из сделанных мною снимков и признался в том, в чем даже матери не мог признаться: что единственная моя мечта и цель жизни — улететь отсюда далеко-далеко, на Гавайи…

Бедная маленькая одинокая девочка! Разве у тебя был еще кто-то, кроме меня? Целыми днями работавшая мать, отец отсутствует, ни бабушек, ни дедушек, ни соседей, ни друзей. Да, пожалуй, и впрямь никого, кроме меня, у тебя не было. По-моему, ты была готова сделать для меня буквально все.

И пусть никто даже не заикается о том, что восьмилетний ребенок не способен испытывать столь сильные чувства. В подростковый период почти каждый ощущает неясную тоску и стремление к мятежу. А взрослые стараются позабыть об этом, пытаются обмануть себя, внушить себе мысль, что дети чувствуют всё слабее, что любовь приходит позже, вместе с половой зрелостью, являясь как бы компенсацией за потерю благодати…

Любовь? Ну да. Ведь существует столько ее разновидностей. Есть eros — самая простая и скоротечная форма любви. Есть philia — дружба, верность. Есть storge — привязанность, как у ребенка к родителям. Есть thelema — любовь в соответствии с волей. И наконец, agape — любовь платоническая, к другу, к миру, к незнакомцу, которого видишь впервые, ко всему человечеству.

Но всего о любви не знали даже древние греки. Любовь — как снег, слов о ней так же много, как снежинок, каждое уникально и, по сути, непереводимо. Разве существует конкретное название любви, испытываемой к человеку, которого всю жизнь ненавидел? Или любви к чему-то, отчего тебя тошнит? Или той сладостной, болезненной нежности, которую испытываешь к своей будущей жертве?

Пожалуйста, поверь мне, Альбертина. И прости за все, что с тобой случилось. Мне не хотелось причинить тебе боль. Но ведь безумие заразительно, не правда ли? Как и любовь, безумие помогает поверить в невозможное. Оно сдвигает с места горы, оно осмеливается иметь дело с вечностью, а порой даже заставляет мертвых восстать из гроба…

Ты спрашивала, чего мне нужно от тебя и почему я просто не оставлю тебя в покое. Ну что ж, Альбертина, объясняю: ты должна сделать для меня то, чего сам я никогда сделать не смогу. Ты совершишь тот единственный акт, который наконец освободит меня. Этот план зрел у меня двадцать лет. Сам я никогда не осуществил бы его, но тебе это будет чрезвычайно легко…

Тяни карту. Любую.

Фокус состоит в том, чтобы заставить простака поверить: карта, которую он выбрал, действительно выбрана им самим, а не за него. Бери любую карту. Например, мою. Которая чисто случайно окажется…

Неужели не догадалась?

Тогда тяни карту, Альбертина.

8

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ ALBERTINE

Время: 23.32, вторник, 19 февраля

Статус: ограниченный

Настроение: напряженное

Он играет со мной. Это у Голубоглазого получается просто отлично. Раньше мы без конца баловались разными играми, так что граница между правдой и вымыслом почти всегда казалась какой-то размытой. Мне бы следовало его ненавидеть, и все же я понимаю: кем бы он ни был, что бы ни делал, я всегда отчасти за это в ответе.

Почему он так поступает со мной? Чего хочет добиться на этот раз? Все герои истории мертвы: Кэтрин, папа, доктор Пикок, Бен, Найджел и, самое главное, Эмили. И все же, когда Брен на семинаре читал свой рассказ, мне вдруг стало трудно дышать, у меня шумело в ушах, голова кружилась, и я понимала: вскоре меня опять начнет преследовать знакомая музыка Берлиоза, и аккорды будут звучать все громче и громче…

— Что с тобой, Бетан? Ты здорова?

Голос его звучал участливо, но все же я услышала в нем легкую насмешку.

— Извините. — Я встала. — Мне, пожалуй, лучше уйти.

Клэр несколько раздраженно на меня взглянула, но уже в следующую минуту выразила мне полное сочувствие. Притворное, конечно. Ну еще бы: ведь я не только прервала столь интересную историю, но и привлекла всеобщее внимание!

— Ты что-то не слишком хорошо выглядишь, — прошептал Брендан, наклоняясь ко мне. — Надеюсь, это не из-за моего рассказа…

— Да пошел ты… — прошипела я и направилась к двери.

Он лишь печально пожал плечами. Странно, но после всего, что он натворил, я каждый раз чувствую, как екает мое сердце и наполняется грустью душа, стоит ему посмотреть на меня. Он сумасшедший. Лживый. Безусловно заслуживает смерти. Но порой я невольно подыскиваю для него извинения. Хотя все случилось очень, очень давно. И мы тогда были совсем другими. И оба уже уплатили за содеянное назначенную цену, оба оставили часть себя там, в прошлом, так что теперь ни он, ни я не можем вновь обрести целостность, как не можем и спастись от преследующего нас призрака Эмили.

Одно время мне казалось, что я все-таки спаслась. Возможно, мне бы это удалось, если бы Голубоглазый постоянно не тревожил меня воспоминаниями. Если бы он каждый день всеми способами не изводил меня. Он изводил меня даже своим присутствием, и в итоге все вдруг выплыло наружу, волшебная шкатулка наслаждений оказалась сломанной, и демоны прошлого, вырвавшись на волю, закружили в воздухе, наполняя душу образами былого…

Забавно, какие зигзаги выделывает судьба. Если бы Эмили была жива, остались бы мы друзьями? Носила бы она красное пальто? Жила бы в моем доме? Влюбился бы Найджел в тот вечер в «Зебре» в нее, а не в меня? Порой у меня такое ощущение, словно я в Зазеркалье и проживаю жизнь, которая не совсем моя, а чья-то чужая, уже однажды прожитая, и потому никогда по-настоящему мне не подойдет.

Жизнь Эмили. Стульчик Эмили. Кроватка Эмили. Дом Эмили.

Но мне там нравится, там я отчего-то чувствую себя в своей тарелке. Не так, как в старом доме из той, давней жизни, где теперь обитает множество попугайчиков, так что весь дом звенит от их веселого шума, и где вкусно пахнет разными специями. Я не смогла бы там остаться. Нет, дом Эмили — вот самое место для меня; я и менять-то в нем почти ничего не позволила, словно в один прекрасный день она вернется туда и потребует назад свою законную собственность.

Возможно, именно поэтому Найджел наотрез отказался там жить, предпочитая однокомнатную квартирку в городе. Он не так уж хорошо помнил Эмили, поскольку полностью пропустил всю ее историю; по-моему, просто Глория весьма неодобрительно отнеслась к его переселению в этот дом, как и ко всему, что было связано со мной. Ей не нравились мои волосы, мой акцент, моя татуировка, но больше всего то, что я имею самое непосредственное отношение к случившемуся с Эмили Уайт. Это была тайна, которую удалось раскрыть лишь наполовину, тайна, в которую замешан и ее сын…

Я не верю в привидения. И я абсолютно точно не сумасшедшая. Но я постоянно вижу ее здесь; она ощупью, слегка касаясь стен, бредет по улицам Молбри, гуляет в парке или возле церкви — такая живая в своем ярком красном пальтишке… Замечая ее, в душе я становлюсь ею. А разве могло быть иначе? Я ведь жила ее жизнью гораздо дольше, чем своей собственной. Я слушала музыку Эмили. Выращивала ее любимые цветы. Днем по воскресеньям навещала ее отца, и он вплоть до кончины почти всегда называл меня Эмили.

Однако пора ностальгических воспоминаний давно миновала. Мой веб-журнал теперь служит совсем иной цели. Говорят, что исповедь лечит душу, и с течением времени я приобрела привычку исповедоваться. Конечно, онлайн гораздо проще: нет ни священника, ни наказания, есть только экран компьютера и абсолют той клавиши с названием Delete. Благодаря ей написанное можно уничтожить одним легким прикосновением; можно удалить прошлое, удалить все обвинения, и тогда грязное вновь станет безупречно чистым…

Голубоглазый бы понял меня. Он любит такие сетевые игры. Зачем он занимается ими? Потому что умеет. А также в равной степени — потому что не умеет ничего другого. Ну и еще потому, что Крисси верит в концовку «С тех пор они жили долго и счастливо», потому что Клэр покупает печенье «Бурбон», а не «Фэмили секл» и потому что Кэп — вот уж полный говнюк! — не способен распознать головореза, даже если тот набросится на него и выпотрошит все внутренности…

Я-то понимаю Голубоглазого. Уже и говорить начинаю, как он. Наверное, это приходит, когда долго живешь с кем-то рядом. И потом, я всегда отлично умела подражать другим. Это, пожалуй, мой единственный настоящий талант. Та единственная удачная роль, которую мне довелось сыграть в жизни. Но сейчас не время для самодовольства. Сейчас главное — соблюдать осторожность. Даже в самом уязвимом состоянии Голубоглазый чрезвычайно опасен. Он далеко не глуп и отлично умеет давать сдачи. И пример тому — Найджел, бедный Найджел, которого запросто стерли из жизни, стоило Голубоглазому коснуться клавиши Delete…

Да, именно так он и делает. Именно так и справляется со всеми. Он ведь довольно ясно пишет об этом в своих рассказах. Именно так его зеркальный синестет организовал смерть одного брата, используя второго как подставу. Именно так ему удалось убить Найджела — с помощью насекомого, посаженного в банку. И если верить ему, то именно так он устроил и прочие смерти, словно надежным щитом заслонив себя от последствий вымышленными историями, в которых как бы ретроспективно переживает все заново; именно так и Персей обманул горгону, глядя на ее отражение в щите…

Я даже думала обратиться в полицию. Хотя, согласитесь, это звучит довольно абсурдно. Я легко представляю себе их лица, их сочувственные улыбки. Я могла бы продемонстрировать им его признания в Сети — если это действительно признания, — но в глазах полиции именно я, а отнюдь не он выглядела бы сумасшедшей особой, заблудившейся в мире фантазий. И я не смогла бы убедить их, что он ведет себя как ярмарочный фокусник, который, готовясь показать зрителям, как он будет пилить пополам ассистентку, всегда старательно приглашает всех проверить, что никакого подвоха нет.

Взгляните, никаких уловок. Никакого потайного люка. И в рукаве ничего не спрятано. Его преступления совершаются публично, у всех на виду. Для меня открыть рот сейчас означало бы просто повернуть свет прожектора на себя, то есть прибавить еще один скандал к истории, которая и так уже обросла всевозможной ложью. Я легко могу представить, как мои отношения с Найджелом окажутся под лупой. Я прямо-таки вижу, как газетчики сбегаются со всех сторон, вылезают из своих нор, точно изголодавшиеся крысы, набрасываются на клочки моей жизни, и без того уже разорванной и разгрызенной, и уносят их, чтобы выстлать дно своих вонючих нор…

Я шла мимо Дома с камином. Благодаря рассказам Голубоглазого я хорошо знала этот дом. На самом деле я видела его лишь однажды, да и то тайно, когда мне было лет десять, но прекрасно помню сад — сплошные розы и ярко-зеленые лужайки, — большую парадную дверь и рыбный пруд с фонтаном. Внутри я никогда не была, хотя папа часто описывал мне то, что там таится. И вот через двадцать лет мне наконец удалось с фантастической легкостью, ничуть, впрочем, меня не удивившей, отыскать путь к этому дому. Уроки закончились в восемь часов, уже опускались мутные сумерки, пахнувшие дымом и кислой землей, и туман, окутывая здания и машины, светился возле уличных фонарей оранжевым нимбом.

Дом оказался заперт, как я и предполагала, но передняя калитка легко открылась; дорожка, ведущая к крыльцу, недавно была прополота и вычищена. Я догадалась, что это дело рук Брендана, он всегда ненавидел беспорядок.

Огни полицейской машины вспыхнули и проплыли мимо, отбрасывая на зелень белые пятна света. На стене розария на несколько секунд застыла моя гигантская тень, словно указывавшая вниз, на тропинку, которая пересекает лужайку.

Я попыталась представить себе этот дом как свой собственный. Этот добрый, радушный дом и сад. Если бы Эмили была жива, дом и сад теперь принадлежали бы ей. Но она умерла, и все богатство досталось ее семье, точнее, тому, что от семьи осталось: ее отцу, Патрику Уайту, а потом наконец от папочки перешло ко мне. Жаль, что я не смогла отказаться от такого подарка. Но теперь слишком поздно; и куда бы я ни пошла, Эмили Уайт следует за мной. Эмили Уайт и ее цирк ужасов: все эти злорадные ненавистники, сплетники, газетчики…

Окна верхнего этажа были закрыты дощатыми щитами. На поблекшей от дождей и ветров входной двери кто-то недавно написал черной краской из пульверизатора: «ГНИТЬ ТЕБЕ В АДУ, ИЗВРАЩЕНЕЦ».

Найджел? Нет, конечно нет. Я не верю, что Найджел, как бы его ни старались спровоцировать, причинил бы вред старику. А что касается второго предположения Брендана — насчет того, что Найджел якобы никогда меня не любил, что он затеял все это исключительно ради денег…

Нет. Это игры Голубоглазого, это он старается отравить все вокруг. Если бы Найджел обманывал меня, я бы догадалась. И все же я не могу выбросить из головы то письмо, из-за которого он пришел в бешенство и как угорелый выскочил из дома. Что там было? Может, Брендан шантажировал его? Угрожал раскрыть его планы? Или Найджел действительно был в чем-то замешан? В чем-то таком, что вело к убийству.

Щелк.

Негромкий, но такой знакомый звук. Несколько мгновений я стояла, прислушиваясь; кровь, точно волны прибоя, гудела у меня в ушах, кожу покалывало от нервного жара. Мелькнула мысль: неужели меня нашли? Может, это именно то, чего я так боялась?

— Есть тут кто-нибудь?

Ответа не последовало. Лишь деревья шелестели, перешептываясь с ветром.

— Брендан! — крикнула я. — Брен? Это ты?

По-прежнему никакого движения. Наступила полная тишина. Но я понимала: он наблюдает за мной, я ведь столько раз ощущала это прежде. У меня даже волосы на затылке зашевелились от нехорошего предчувствия, по спине поползли мурашки, во рту вдруг пересохло и появился какой-то кислый привкус…

Тут я снова услышала тот же щелчок.

Щелчок затвора фотообъектива. Такой вроде безобидный, но полный ужасных угроз и воспоминаний. Затем раздались его крадущиеся шаги — отступая, он почти бесшумно пробирался сквозь кусты. Он всегда действует очень тихо. Но я всегда его слышу.

Я направилась в ту сторону, откуда донесся шелест, и раздвинула кусты руками.

— Почему ты преследуешь меня? — спросила я. — Чего тебе надо, Брен?

И тут мне показалось, что его шаги звучат теперь у меня за спиной — в зарослях что-то тихо шуршало. Теперь в моем голосе появились соблазнительные нотки — этакая бархатная кошачья лапка, готовая цапнуть ничего не подозревающую крысу.

— Брендан? Пожалуйста, выйди. Нам надо поговорить.

Ногой я нащупала на краю дорожки какой-то камень. И подняла его. Приятно было ощущать в руке что-то тяжелое. Я представила, как с силой опускаю этот камень ему на голову. Пусть себе прячется в кустах…

Я стояла, держа в руке камень, и внимательно оглядывалась, ожидая, что он все-таки чем-нибудь выдаст себя.

— Брен, ты там? — опять попробовала я. — Выходи. Я хочу поговорить с тобой…

И снова шуршание в кустах, но на этот раз я успела вовремя отреагировать. Сделав шаг в ту сторону, я резко повернулась и изо всех сил метнула камень в том направлении, откуда исходили эти осторожные звуки. Послышался глухой удар, сдавленный крик — и наступила жуткая тишина.

«Ну вот. Ты все и сделала», — подумала я.

Это казалось нереальным; у меня даже руки онемели. В ушах стоял странный белый шум. Это все, что я должна была совершить? Неужели так легко убить человека?

И тут на меня обрушился весь ужас, вся правда случившегося. Убить человека действительно очень легко, так же легко, как мимоходом кого-то ударить, так же легко, как поднять с земли камень. Я чувствовала внутри пустоту, удивлявшую меня. Неужели это действительно все?

Затем раздались первые аккорды печали; волной поднялась со дна души любовь и… тошнота. Я слышала ужасные крики раненого и некоторое время считала, что это кричит он, но потом поняла: это мой собственный голос. Я подошла к тому месту, куда бросила камень, и окликнула Брендана по имени. Он не отозвался. «Он, наверное, ранен, — предположила я. — Скорее всего, жив, просто без сознания». Конечно, он мог и притворяться — лежать и ждать, когда я приближусь. Но мне уже было все равно. Я хотела знать. Вон он там, за изгородью из диких роз — шипы до крови исцарапали мне руки…

И вдруг позади меня возникло какое-то движение. Все-таки здорово он затаился, да и двигался совершенно бесшумно. Он, должно быть, успел проползти на четвереньках вдоль края дорожки, сильно заросшего травой. Обернувшись, я мельком заметила его лицо, его взгляд, полный боли и неверия…

— Брен? — крикнула я. — Я не нарочно…

И тут он бросился бежать. В зелени деревьев мелькнула знакомая голубая куртка. Мне было слышно, как он поскользнулся на опавшей листве, потом зайцем метнулся по гравиевой дорожке, перебрался через садовую ограду и спрыгнул в переулок. Сердце мое бешено билось. Меня трясло — слишком много адреналина в крови. Облегчение и горечь утраты яростно сражались в моей душе. Но все же ту границу я не пересекла. Я не стала убийцей. Или, может, линия судьбы у меня на ладони свидетельствует не о действии, а о намерении?

Теперь это чисто теоретический вопрос. Я же показывала свою руку. Так что игра продолжается. И нравится мне или нет, я знаю: если ему представится такая возможность, он попытается меня убить.

9

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ BLUEEYEDBOY

Время: 00.07, среда, 20 февраля

Статус: ограниченный

Настроение: обиженное

Музыка: Pink Floyd, Run Like Hell

Сука. Ты меня достала. Угодила прямо в запястье — хорошо еще, не сломала. А если б ты мне в голову попала — как, несомненно, и намеревалась, — то все, спокойной ночи, милый принц, или кто-там-вам-больше-нравится?

Признаться, я немного удивлен. Я ведь ничего плохого против тебя не замышлял. Я просто фотографировал. И безусловно, никак не ожидал, что ты отреагируешь так агрессивно. К счастью, этот сад очень хорошо мне знаком. Я могу проползти там между клумбами в такое место, откуда незаметно можно сколь угодно долго вести наблюдение. При опасности я могу оттуда быстренько смыться — я и раньше это проделывал множество раз. Вот и теперь я моментально перебрался через стену и спрыгнул на улицу, прижимая к животу ушибленное твоим камнем запястье и почти ослепнув от боли и слез; перед глазами так и мелькали радуги грязно-оранжевого цвета.

Я поспешил домой, пытаясь внушить себе, что бегу не домой, не к маме, и вошел как раз в тот момент, когда она заканчивала возиться на кухне.

— Как занятия? — крикнула она, выглядывая из кухонной двери.

— Отлично, ма, — ответил я, надеясь прошмыгнуть наверх, прежде чем она заметит руку.

Кроссовки и джинсы были все в грязи; запястье опухло и очень болело — я ведь до сих пор стучу по клавишам одной рукой, — а на лице грязными разводами была прямо-таки нарисована карта тех мест, куда мать запрещает мне ходить…

— Ты поговорил с Терри? — спросила она. — Не сомневаюсь, она ужасно расстроена тем, что случилось с Элеонорой.

Удивительно, но мать восприняла историю с Элеонорой очень даже неплохо. Гораздо лучше, чем я предполагал. Большую часть сегодняшнего дня она посвятила выбору шляпки и гимна для похорон. Похороны она любит. Подобные драматические ситуации доставляют ей удовольствие. Дрожащая рука, улыбка с полными слез глазами, носовой платок, прижатый к напомаженным губам. Отличная актерская работа. И Адель с Морин заботливо поддерживают ее с обеих сторон под локотки…

В Глории так сильна жажда жизни.

Я уже поднимался по лестнице, когда мать остановила меня. Посмотрев вниз, я увидел ее макушку: пробор в черных волосах, который с течением времени из узенькой тропинки превратился в четырехполосное шоссе. Мать давно уже красит волосы, но это одна из тех вещей, о которых мне знать не полагается, как и об «игрушках», спрятанных в ванной, как и о том, что случилось с моим отцом. Однако мне не разрешается иметь от нее секреты. Вот и сейчас она пытливым взором впилась в мой виноватый профиль, а я стоял на лестнице, точно косуля в свете фар, и ждал, когда на мою бедную голову обрушится удар молота.

Наконец она открыла рот, и голос ее, к моему удивлению, звучал почти весело.

— По-моему, тебе бы неплохо как следует вымыться. Твой обед в духовке. Кусок цыпленка с перцем чили, как ты любишь. А еще я испекла лимонный пирог.

И ни слова о грязи на лестнице или о том, что я на полчаса опоздал!..

Иногда, кстати, такое вступление хуже всего. Я вполне могу сосуществовать с ней, когда она злая. Но когда она нормальная, у меня начинает болеть душа, потому что именно в такие дни внутри вновь просыпается чувство вины, а вместе с ним приходят головная боль и тошнота. Тогда я особенно остро ощущаю, какие мучения доставляют матери распухшие от артрита суставы, как у нее болит спина, как тяжело ей бывает встать; в такие дни я чаще вспоминаю, как мы жили когда-то, еще до того, как родился мой брат и я был ее Голубоглазым…

— Да я пока вроде не голоден, мам.

Я ожидал, что уж на это-то она прореагирует. Однако она с улыбкой сказала:

— Ладно, Би-Би, отдохни немного.

И вернулась на кухню. Меня это удивило и как-то странно встревожило. Больно уж легко на этот раз мне удалось сорваться с крючка. И все-таки хорошо было снова оказаться в своей комнате и спокойно усесться в кресло с бокалом вина и бутербродом, а к поврежденной руке приложить компресс со льдом.

Чуть передохнув, я первым делом включил компьютер и заглянул в веб-журнал. На badguysrock ничего интересного не было, зато мне пришла целая куча писем, главным образом от Клэр и Крисси. И ни одного от Альбертины. Ну и ладно! Может, она до сих пор переживает. Это ведь настоящее потрясение — вдруг убедиться, что ты способен на убийство. Ей всегда так хотелось верить в идеалы. Хотя в реальности граница между добром и злом настолько размыта, что ее и разглядеть-то почти невозможно; и лишь очень не скоро после того, как вы эту границу пересечете, вам становится ясно, что она вообще существует.

Альбертина, о Альбертина. Сегодня я особенно сильно чувствую, как мы с тобой близки. Благодаря этой непрерывной боли в запястье я ощущаю, как бьется твое сердце. А ведь я желаю тебе всего наилучшего, и ты прекрасно это знаешь. Надеюсь, ты найдешь то, что ищешь. А когда твоя цель будет достигнута, ты, возможно, сумеешь отыскать в сердце маленький уголок и для меня, для того Голубоглазого, который понимает тебя гораздо лучше, чем ты можешь себе представить…

10

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ ALBERTINE

Время: 23.32, среда, 20 февраля

Статус: ограниченный

Настроение: нетерпеливое

Ни словечка от Голубоглазого. Впрочем, я и не ожидала послания от него, а если и ожидала, то не так скоро. Я догадываюсь, что сейчас он на время заляжет, точно зверь в своем логове. И снова выползет наружу не раньше чем дня через три. Сначала проверить, что творится вокруг. Затем выработать план действий. И только тогда сделает первый шаг. Именно поэтому я свой шаг сделала сегодня — сняла с банковского счета все деньги, привела в порядок все дела и сложила вещи, готовясь к неизбежному.

Я не надеюсь, что у меня все легко получится, не в этом случае. А уж у него — тем более. Он выбирает такие способы действий, которые обманывают его собственный мозг, состоящий из перепутанных проволочек, заставляют этот мозг думать, что он, Голубоглазый, не виноват в собственных поступках, а тем временем жертва попадет в ловушку, которую он искусно для нее установил.

Интересно, какой план он разработает на этот раз? Столь ясно обозначив свои намерения, я никак не могу ожидать, что для меня он сделает исключение. Он обязательно попытается меня убить. У него просто нет выбора. А его чувства ко мне — каковы бы они ни были — порождены собственной виной и ностальгией. Я всегда отдавала себе отчет, кто я для него. Тень, призрак, отражение. Суррогат Эмили. Я понимала это, но мне было все равно — вот как много он для меня значил.

Но люди словно костяшки домино: одна упадет — и за ней повалятся остальные. Эмили и Кэтрин, папочка, доктор Пикок и я, Найджел, и Брен, и Бенджамин. И редко бывает ясно, с чего все начинается; мы ведь владеем лишь частью своей личной истории.

Но это несправедливо, вам не кажется? Мы представляем собственную жизнь как некую историю, где сами играем главную роль. Но как же все прочие? Как же второй состав актеров? Ведь у исполнителя главной роли всегда масса заместителей, которые служат фоном, почти никогда не попадая в лучи прожектора, почти никогда не участвуя в основных диалогах, порой даже не участвуя в финальной коллизии, и в итоге завершают свое существование, точно пустая рамка, брошенная на пол в мастерской резчика. Кому есть дело до этого хлама? Кто хозяин их жизненных историй?

Для меня эта история начинается в Сент-Освальдс. В то время мне вряд ли было больше семи лет, но я хорошо помню, что тогда произошло, помню удивительно живо и подробно. Каждый год мы с мамой обязательно ходили в капеллу школы Сент-Освальдс на рождественский концерт, который давали в конце длинного зимнего семестра. Мне нравилась музыка, нравились хоралы и рождественские гимны, нравился орган, похожий на гидру с множеством высунутых сверкающих медных языков. А матери нравились торжественные, важные преподаватели в черных мантиях, очаровательные хористы в беленьких, как у ангелочков, рубашках и горящие свечи.

Тогда я все видела так ясно! Провалы в памяти начались потом. И мне казалось, что я то окунаюсь в яркий солнечный свет, то брожу среди переменчивых теней, где от света осталось лишь несколько солнечных зайчиков. Тот день я помню абсолютно отчетливо. Помню все, что тогда происходило.

Сначала заплакала маленькая девочка, сидевшая в одном со мной ряду. Ее звали Эмили Уайт. Она была на два года младше меня, но уже успела перехватить и главную роль, и весь свет прожекторов на сцене. Был там и доктор Пикок, большой добродушный бородатый человек с приветливым голосом, похожим на французский рожок; он суетился возле ревущей девочки, тогда как в другом месте разыгрывалась еще одна маленькая драма, невидимая для основных актеров этого спектакля.

Да, собственно, не такая уж и драма. Просто один из хористов, голубоглазый мальчик, вдруг упал ничком и разбил голову. Однако особых замешательств это не вызвало, разве что музыка чуть поплыла, но не смолкла, да какая-то женщина — я догадалась, что это мать рухнувшего без чувств мальчика, — ринулась вперед, на сцену, скользя высокими каблуками по полированному полу. Меня поразило ее лицо: белая маска с размазанной кроваво-красной помадой на губах…

Моя мать смотрела на это неодобрительно. Уж она-то никогда бы вот так не побежала на сцену! И никогда бы не стала устраивать такую шумиху из-за плачущей девчонки — тем более здесь, в капелле, где каждый готов осудить тебя, распустить о тебе всякие мерзкие слухи…

— Глория Уинтер! Ну как же! Я так и знала…

Это имя я слышала и раньше. Мать говорила, что сын этой Глории Уинтер — настоящий шалопай, и в школе от него одни неприятности. Да и вообще, они та еще семейка: гадкие, невежественные безбожники…

Неисправимые — так называла их моя мать. Это слово она приберегала для самых худших грешников: насильников, клеветников и матереубийц…

А Глория Уинтер обнимала своего сына. Он рассек голову о край передней скамьи, и кровь — какое-то невероятное количество — забрызгала его стихарь. За спиной у Глории торчали двое мальчишек, один в черном, второй в коричневом — точно запасные игроки на поле. Тот, что в черном, на что-то явно дулся, во всяком случае, вид у него был сердитый. Второй мальчик, в коричневом, казался весьма неуклюжим, у него были длинные прямые волосы, то и дело падавшие на глаза, он был в каком-то слишком просторном для него джемпере, который нисколько не скрывал, даже наоборот, подчеркивал его уже наметившееся брюшко. Этот мальчишка выглядел огорченным, даже каким-то ошарашенным.

Он вдруг поднес к виску дрожащую руку, и я подумала: «А вдруг он тоже упадет?»

— Вы что, оба развлекаетесь? Неужели не видите, что мне нужна помощь? — Голос Глории Уинтер звучал резко. — Би-Би, принеси полотенце или какую-нибудь тряпку. А ты, Найджел, вызови «скорую».

Найджел в шестнадцать лет был совершенно невинным подростком. Я бы и хотела сказать, что хорошо его помню, но на самом деле тогда я почти не заметила его, все мое внимание было сосредоточено на Брене. Возможно, из-за того выражения, которое промелькнуло в его глазах, — это был исполненный ненависти взгляд зверька, пойманного в ловушку и совершенно беспомощного. Может, именно поэтому я уже тогда почувствовала между нами связь. Ведь первые впечатления так много значат, они словно готовят нас к тому, что произойдет потом.

Он снова поднес руку к голове. Я видела, какое у него лицо — сплошной крик боли, казалось, его ударило нечто, прилетевшее с неба; потом он и сам рухнул на колени, споткнувшись о ступеньку. Упал прямо к моим ногам.

Моя мать бросилась на помощь, помогая Глории пробираться сквозь толпу.

Я посмотрела вниз, на мальчика в коричневом.

— Ты не ушибся?

Он уставился на меня с явным удивлением. Если честно, я и сама себе удивлялась. Он ведь был намного старше меня. И вообще, я редко разговаривала с незнакомцами. Но было в нем что-то, странным образом тронувшее меня, какая-то детскость, что ли…

— Ты не ушибся? — снова спросила я.

Ответить он не успел. Глория нетерпеливо обернулась, одной рукой по-прежнему поддерживая Бенджамина, и меня поразило, до чего же она маленькая и хрупкая! Талия тонкая, как у осы, особенно в этой юбке-карандаше, острые высоченные каблуки легко касаются пола. Моя мать такие каблуки терпеть не могла, она называла их непристойными и утверждала, что подобная обувь является причиной многочисленных неприятностей, начиная от хронических болей в спине до расплющенных пальцев и артрита. Но Глория двигалась как танцовщица. А вот голос у нее чем-то напоминал эти шестидюймовые каблуки — такой же острый и пронзительный.

— Брендан! — рявкнула она, глядя на своего неловкого сына. — Сейчас же вставай и иди сюда! Или, господи помилуй, я сверну твою чертову шею…

Я заметила, как вздрогнула моя мать. Бранные слова, строго запрещенные у нас дома, в устах матери этого мальчика звучали особенно гадко. И я ничего не могла с собой поделать — сердце мое исполнилось горячего сострадания к нему. Он с трудом поднялся; лицо его пылало пунцовым румянцем. Я видела, что ему не по себе, что он испуган, но одновременно он был как-то внутренне уверен в себе и полон ненависти…

«Он хочет, чтобы его мать умерла», — подумала я с внезапной ясностью.

Это была опасная, очень мощная мысль. Она зажглась в моем мозгу, точно маяк. То, что этот мальчик может желать смерти собственной матери, было почти запредельно для моего воображения. Я понимала — это страшный грех. А значит, ему суждено гореть в аду и быть навеки проклятым. И все же меня отчего-то тянуло к нему. Он выглядел таким потерянным и несчастным. Возможно, я могла бы спасти его. Возможно, он еще успеет искупить свои грехи…

11

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ ALBERTINE

Время: 02.04, четверг, 21 февраля.

Статус: ограниченный

Настроение: тревожное

Позвольте мне объяснить. Хотя это и нелегко. Ребенком я была крайне застенчивым. Меня изводили в школе. У меня не было друзей. Мать моя была чрезвычайно религиозной, и ее неодобрение тяжким бременем ложилось на все мои поступки. Меня она любила мало; с самого начала она ясно дала понять, что ее любви заслуживает лишь Иисус Христос. Я же стала ее даром Ему; моей душой она пополнила Его коллекцию человеческих душ. И хотя я, по ее словам, была весьма далека от идеала, но благодаря Его милости и собственным усилиям еще могла стать достаточно хорошей и полностью соответствовать стандартам, установленным Спасителем.

Отца своего я совсем не помню. Мать никогда о нем не говорила, хоть и носила обручальное кольцо; у меня осталось смутное впечатление, что когда-то он сильно ее разочаровал, и она прогнала его, как прогонит и меня, если мне так и не удастся стать по-настоящему хорошей.

Я очень старалась. Молилась. Все делала по дому. Ходила на исповедь. И с незнакомцами никогда не общалась, и голос никогда не повышала, и комиксов не читала, и не брала второй ломтик пирога, если мать приглашала к чаю кого-то из своих приятельниц. Однако ей и этого было мало. Я почему-то никак не дотягивала до идеала. В той упрямой глине, из которой я была сделана, неизменно проявлялся какой-нибудь недостаток. Порой виновата была моя неаккуратность: оторванный подол школьной юбки или грязное пятно на белых носочках. Порой — мои дурные мысли. А порой — и вовсе какая-то песня по радио. Мать ненавидела рок-музыку и называла ее «сатанинским метеоризмом». Или же ее возмущал абзац в книге, которую я читала. Мать полагала, что вокруг слишком много опасностей, слишком много рытвин на пути в ад. Она старалась эти рытвины обойти — по-своему, конечно, но всегда очень старалась. И не ее вина, что я стала такой.

В моей комнате не было ни игрушек, ни кукол, только голубоглазый Иисус на кресте и слегка треснувший пластмассовый ангел, который предназначался для того, чтобы отгонять дурные мысли и чтобы ночью я чувствовала себя в безопасности.

На самом деле этот ангел жутко меня раздражал, заставлял нервничать; его лицо, ни женское, ни мужское, казалось мне личиком мертвого ребенка. А что касается голубоглазого Иисуса с откинутой назад головой и окровавленными ребрами, то он отнюдь не представлялся мне ни добрым, ни исполненным сострадания к людям, как раз наоборот — он выглядел сердитым, измученным и пугающим. Я все думала: «А как же еще ему выглядеть? Если Иисус принял смерть, спасая всех людей, то имеет полное право выглядеть сердитым. Разве не мог Он разгневаться из-за того, что Ему пришлось ради нас вытерпеть? Разве не могло в Нем проснуться желание как-то отомстить — за гвозди, которыми прибили Его руки, за тот удар копьем, за терновый венец?»

«Если я умру прежде, чем проснусь, молю, Господи, не оставь мою душу…»

И вот ночью я лежала без сна часами, до ужаса боясь закрыть глаза: вдруг прилетят ангелы и заберут мою душу? Или случится еще что похуже: сам Иисус явится за мной из мира мертвых, холодный как лед и пахнущий могилой, и прошипит мне в ухо: «Нужно забрать тебя».

Брен старался разогнать мои страхи и негодовал по поводу того, что главным их источником является моя мать.

— Я-то думал, что хуже нашей матери нет на свете. Но твоя, черт бы ее побрал, оказалась той еще штучкой, старая сука!

Я хихикнула. Бранные слова. Я-то никогда не осмеливалась ими пользоваться. Но Брен был значительно старше и значительно смелее. И все те истории, которые он о себе рассказывал, — вымышленные истории о хитроумном и тайном мщении — меня ничуть не ужасали, а, напротив, восхищали. Слушая его, я испытывала подленький, тайный восторг. Моя мать верила в смирение, а Брен — в сведение счетов. Это было совершенно новое для меня восприятие мира; к тому времени я настолько привыкла к определенной системе верований и правил, что не могла не восторгаться, слушая это «Евангелие от Брендана» и ужасаясь тому, что слышала.

Собственно, его «евангелие» сводилось к очень простым постулатам. Если тебя ударили — дай сдачи, бей со всей силы и по возможности ниже пояса. Забудь о том, чтобы подставлять вторую щеку, просто врежь хорошенько и убегай. Если сомневаешься, обвиняй кого-то другого. И сам никогда ни в чем не признавайся…

Конечно, я обожала его. Я восхищалась им. Да и как было не восхищаться? Для меня в его словах таился огромный смысл. Правда, я немного беспокоилась о сохранности его души, но втайне считала, что если бы Создатель вовремя воспользовался некоторыми идеями Брендана, а не проявлял свое пресловутое смирение, всем, возможно, было бы только лучше. Брендан Уинтер своим обидчикам давал пинок под зад. Брендан Уинтер никогда бы не позволил себе оказаться в числе тех, кого в школе изводят или запугивают. Брендан Уинтер никогда часами не лежал в постели, оцепенев от страха, не в силах заснуть. Брендан Уинтер сражался с врагами с мужеством и силой ангела…

Строго говоря, ничто из перечисленного нельзя было назвать правдой. Это я поняла довольно скоро. Брен, скорее, рассуждал о том, каким должен быть порядок вещей, а не о том, каков он на самом деле. Но все равно мне нравился он именно таким. Казался мне если и не невинным, то, по крайней мере, достойным отпущения грехов. Чего я, собственно, и хотела — вернее, думала, что хочу. Я хотела спасти его. Исправить те перекосы, которые образовались в его душе. Придать ему форму и, точно из комка глины, вылепить невинный лик…

А еще я очень любила его слушать. Мне нравился его голос. Когда он читал свои истории, он никогда не заикался. И голос у него звучал иначе — спокойно, чуть цинично, чуть насмешливо, как у деревянного cor anglais.[49] То, что в этих рассказах было много насилия, меня не слишком тревожило, и, потом, было ясно, что они выдуманы. Что же в них плохого? Братья Гримм наверняка писали истории и похуже: у них там и младенцы, сожранные великанами или волками, и матери, бросающие своих детей в лесу, и сыновья, изгнанные из родного дома, или убитые, или проклятые злыми ведьмами…

Чуть ли не в первое мгновение, когда я увидела Брена, я поняла: у них с матерью отношения не ладятся. Глорию я и раньше встречала у нас в Деревне, но у нашей семьи с ней никаких отношений не было. Однако потом я хорошо узнала ее благодаря Брену и от всего сердца ее возненавидела — не из-за себя, а из-за него.

Постепенно мне стало известно и о витаминном напитке, и о фарфоровых собачках, и о куске электрического провода. Иногда Брен показывал оставленные матерью отметины: царапины, опухоли и синяки. Он был намного старше меня, но в таких случаях я чувствовала себя куда более взрослой, чем он. Я утешала его, сочувственно выслушивала. Дарила самую искреннюю любовь и восхищение. И мне ни разу не пришло в голову, что пока я — как мне казалось — формирую его душу, на самом деле это он придает моей душе соответствующую форму…

12

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ ALBERTINE

Время: 13.57, четверг, 21 февраля

Статус: ограниченный

Настроение: меланхоличное

Через пять месяцев после того концерта мы с Бренданом Уинтером стали друзьями. Я переживала трудный период: мать вечно была занята, много работала, а в школе меня стали изводить сильнее, чем прежде. И я никак не могла понять: за что? В Молбри и помимо меня хватало детей, которые росли без отца. Почему же выделяли именно меня? Я даже стала подозревать, что, может, отец нас бросил по моей вине? Может, он с самого начала не хотел моего рождения? А может, они оба не хотели…

Вот тут-то возле нашего дома и появился Брендан. Хотя уже прошло время, но я сразу его узнала. Мать как всегда была чем-то занята, и я в одиночестве торчала у нас в саду, слушая, как Эмили у себя дома играет на пианино — она играла Рахманинова, что-то очень нежное и немного меланхоличное. Окна были открыты, и я все отлично слышала. Под ее окном было полно роз, которые как раз расцвели, и для меня это было подобно окну в волшебную сказку. Я все ждала, когда же появится принцесса — Спящая красавица, Белоснежка или, может, Волшебница Шалот…

Конечно, Брендан был никакой не Ланселот. Он носил коричневые джинсы и легкую бежевую ветровку из плащовки, в которой выглядел как запечатанный конверт. А еще при нем всегда была сумка с книгами. Волосы у него теперь были еще длиннее, чем раньше, и вечно падали ему на лицо. Проходя мимо, он услышал музыку и остановился шагах в пяти от садовой калитки. Меня он не заметил: я сидела на качелях под плакучей ивой. Но я хорошо видела, с каким выражением лица он внимает игре Эмили, видела ту легкую улыбку, что блуждала у него на губах. Вдруг он вытащил из сумки фотоаппарат с телеобъективом и с какой-то совершенно невероятной ловкостью сделал несколько десятков снимков — щелк-щелк-щелк, точно падающие костяшки домино, — потом снова сунул камеру в сумку и собрался идти дальше…

Но тут я слезла с качелей и направилась к нему.

— Эй!

Он обернулся; вид у него был затравленный, словно его поймали на месте преступления; увидев меня, он, судя по всему, немного расслабился.

— Привет, я Бетан! — представилась я.

— Б-Брендан.

Я оперлась локтями о калитку.

— А ответь-ка мне, Брендан, зачем ты фотографировал дом Уайтов?

Он явно встревожился.

— Прошу тебя… Если т-ты кому-нибудь с-скажешь, у меня будут большие неприятности. Я же… п-просто фотографировал, и все.

— Сфотографируй меня, — предложила я, улыбаясь, как Чеширский кот.

Брен огляделся, усмехнулся и кивнул.

— Ладно. Но только если ты пообещаешь никому об этом не говорить, Б-Бетан. Никому ни слова, хорошо?

— Даже маме?

— Маме тем более.

— Хорошо, я обещаю, — согласилась я. — А почему ты так любишь фотографировать?

Он посмотрел на меня и улыбнулся. За неопрятной завесой волос его глаза оказались на редкость хороши — с длинными, густыми, как у девочки, ресницами.

— Это не простая камера, — сообщил он, на этот раз ничуть не заикаясь. — Благодаря ей я могу заглянуть тебе прямо в душу и увидеть там все, что ты скрываешь. Могу понять, хорошая ты или плохая, молилась ли ты накануне, любишь ли ты свою маму…

Глаза мои невольно раскрылись от удивления.

— Неужели ты все это можешь увидеть?

— Конечно могу.

И он улыбнулся уже во весь рот…

Вот так он и покорил меня.

Конечно, по-настоящему я разглядела его значительно позже. А в тот момент я про себя решила, что Брендан Уинтер непременно станет моим другом. Тот Брендан, который никому не нужен, тот, который попросил меня соврать и уберечь его от беды.

С этого все и началось: с маленькой, вроде бы незначительной лжи. И с моего любопытства, вызванного поведением человека, столь сильно от меня отличавшегося. Затем пришла осторожная любовь — примерно такую любовь ребенок может испытывать к опасной собаке. Несколько позже, несмотря на наши многочисленные различия, возникло ощущение родства, которое наконец расцвело пышным цветом, превратившись почти в одержимость…

Правда, я никогда не считала, что так уж сильно нужна ему, что он питает ко мне какие-то чувства. С самого начала мне стало понятно, кто в действительности его интересует. Но миссис Уайт проявляла прямо-таки невероятную предусмотрительность. Эмили никогда не оставалась одна и никогда не беседовала с незнакомцами. Взгляд через садовую решетку, фотография, в лучшем случае целомудренное прикосновение — вот и все, на что мог надеяться Брен. Короче, Эмили, его основная цель, с тем же успехом могла бы находиться на Марсе.

Зато все остальное время Брендана принадлежало мне, и меня это вполне устраивало. Она ведь ему совсем не нравится, уверяла я себя. Я думала даже, что он ненавидит ее. Ах, какая наивность! Но я была еще так мала и бесконечно верила ему. Верила в него, в его дар. Маминого идеала мне так и не удалось достичь, и я надеялась, что в отношениях с Бренданом, возможно, все-таки добьюсь успеха. Ведь я была его ангелом-хранителем, он сам так говорил. Я следила за ним. Всячески оберегала. Таким образом, невольно перешагнув через раму и оказавшись в Зазеркалье, я вошла в мир Голубоглазого, где все было наоборот, где каждое ощущение было искажено и перевернуто, где ничто никогда по-настоящему не начиналось и никогда по-настоящему не заканчивалось…

Тем летом, в день, когда умер брат Брендана, мне не хватало трех месяцев до двенадцати лет, и никто не стал мне объяснять, что с ним случилось. Хотя слухи, порой совершенно дикие, бродили по Молбри в течение нескольких недель. Но жители Деревни всегда считали себя выше того, что происходит в Белом городе. Брендан сильно болел, и я даже решила, что Бен умер, заразившись от него. А потом разразилось «дело Эмили», и в нем словно растворилась большая часть подробностей предыдущей истории. Громкий скандал, нервный припадок, случившийся на публике, — все это достаточно долго будоражило и занимало прессу, так что трагическая гибель сына какой-то жалкой домработницы быстро отступила на задний план и вскоре совершенно перестала интересовать газетчиков.

Между тем именно Дом с камином был средоточием всех основных событий. Кратковременная слава Эмили Уайт давно бы потихоньку сошла на нет, если бы не та порция кислорода, которую вдохнул в ее историю Брендан Уинтер, давая свои показания. Выдвинутые им обвинения в мошенничестве и изнасиловании гораздо больше способствовали вознесению Эмили на недосягаемую высоту, чем все то, что делала для этого Кэтрин Уайт. Хотя к тому времени Кэтрин все стало почти безразлично: ее семья распалась, а свою дочь она не видела уже несколько недель — с тех пор, как органы общественной опеки решили, что девочка находится в опасности. Теперь Эмили жила не дома, а в Деревне вместе с мистером Уайтом, в гостинице «В & Bs»; два раза в неделю их посещал член местного совета. Так должно было продолжаться до тех пор, пока в деле окончательно не поставят точку. Пребывая в одиночестве, Кэтрин занималась самолечением — принимала адскую смесь из алкоголя и антидепрессантов, а Фезер, которая никогда не оказывала на свою подругу стабилизирующего воздействия, дополняла эти «лекарства» всевозможными травками, как разрешенными законом, так и запрещенными.

Но кто-то же должен был заметить, что происходит? Ведь все признаки были налицо. Удивительно, но никто ничего не замечал! И когда наконец произошел взрыв, всех нас точно осколками накрыло.

Хоть мы и были ближайшими соседями Уайтов, о Патрике я мало что знала. Знала, что это очень тихий человек, любит слушать музыку, порой и сам играет на фортепиано, но только если миссис Уайт нет поблизости, иногда курит трубку (опять же когда его жены нет поблизости и она не может его отругать), носит маленькие очки в железной оправе и пальто, в котором напоминает шпиона. Я слышала, как он играл на органе в церкви и дирижировал хором в Сент-Освальдс. Я часто смотрела из-за забора, как они с Эмили сидят в саду. Она любила, когда отец читал ей вслух. И он, видя, что я тоже с удовольствием слушаю, специально устраивался поближе к изгороди и читал достаточно громко, чтобы и мне было слышно. Но миссис Уайт по какой-то причине эти посиделки в саду не одобряла и всегда звала их в дом, особенно если замечала, что я тоже слушаю Патрика. В общем, у меня не было особых возможностей познакомиться с кем-то из них получше.

После того как мистер Уайт переехал в гостиницу, я видела его лишь однажды, вскоре после смерти Бенджамина. Стояла осень, наступил не сезон туманов, а сезон яростных ветров, которые срывали с деревьев последние листья и засыпали тротуары песком. Я возвращалась домой из школы через парк, отделявший собственно Молбри от нашей Деревни; погода была жуткая, собирался снег, и даже в теплом пальто я совершенно продрогла.

Я уже знала: мистер Уайт оставил работу, чтобы все свое время посвящать заботам об Эмили. Это решение публика встретила со смешанными чувствами: одни восхваляли его за преданность дочери, другие (например, Элеонора Вайн) считали, что мужчине не подобает одному воспитывать девочку такого возраста, как Эмили.

— Вы только подумайте, ему же придется купать ее и все такое, — заявляла она с явным неодобрением. — Ничего удивительного, что уже пошли всякие разговоры.

Ну, если разговоры и пошли, то голову можно было дать на отсечение, что за ними, так или иначе, стоит сама миссис Вайн. Она уже тогда была особой весьма ядовитой и разбрызгивала свой яд повсюду, где только могла. Моя мать именно ее обвиняла в том, что она распространяет «грязные слухи» о моем отце, а когда я пару раз прогуляла уроки, именно Элеонора Вайн доложила об этом прямиком в школу, вместо того чтобы сначала сообщить моей матери.

Возможно, поэтому я и чувствовала некое родство между собой и мистером Уайтом и, увидев их с Эмили в парке, остановилась на минутку посмотреть на них. Мистер Уайт был в своем пальто, делавшем его похожим на русского шпиона; он раскачивал Эмили на качелях, и оба выглядели такими счастливыми, словно во всем мире существовали только они одни…

Именно это и врезалось мне в память. То, какими они оба были счастливыми.

Я постояла на тропинке минуту или две. Эмили была в красном пальтишке, теплых перчатках и вязаной шапочке. Сухие листья с шуршанием взлетали у нее из-под ног каждый раз, когда качели устремлялись вниз и она нарочно поддевала башмачком кучу листьев. Мистер Уайт весело смеялся, повернувшись ко мне в профиль, так что у меня вполне хватило времени рассмотреть его, так сказать, с поднятым забралом.

Мне раньше казалось, что он уже довольно пожилой. Гораздо старше, чем Кэтрин с ее длинными, спадающими по спине волосами и девчоночьей манерой себя вести. Но теперь я поняла, что ошибалась. Просто мне еще никогда не доводилось слышать его смех, очень молодой, теплый и какой-то летний; голосок Эмили звучал на его фоне точно крик чайки, летящей по безоблачному небосклону. Я видела, что разразившийся скандал не только не разлучил отца и дочь, но даже укрепил связь между ними, и теперь они вдвоем, плечом к плечу, противостоят всему свету и счастливы тем, что вместе…

За окном идет снег. Желтовато-серые хлопья дико мечутся и кружат в конусе света, который отбрасывает уличный фонарь. Позднее, если снегопад прекратится, на Молбри, возможно, снизойдет покой. Все грехи останутся позади, и жизнь хотя бы на день получит передышку, укрытая этим милосердным, легким, белым покрывалом.

Снег шел и в ту ночь, когда умерла Эмили. Возможно, если бы не снег, она бы осталась жива. Кто знает? Ничто никогда не кончается. История каждого из нас начинается где-то посредине истории кого-то другого, и множество таких вот историй, точно спутанные мотки шерсти, попросту ждут, когда их распутают. Кстати, а это-то чья история? Моя или Эмили?

13

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ BLUEEYEDBOY

Время: 23.14, четверг, 21 февраля

Статус: ограниченный

Настроение: бдительное

Музыка: Phil Collins, In the Air Tonight

Им бы следовало заметить приближение бури. Кэтрин Уайт была нестабильна. Вот-вот слетит с катушек, так исстрадалась — в общем, почти как я, если хорошенько подумать. И когда Патрик Уайт привез Эмили домой после того представления…

Короче, разразилась жуткая ссора.

Полагаю, они могли бы к этому подготовиться. Ведь напряжение у них в семье нагнеталось несколько месяцев, так что в тот вечер эмоции били через край. К тому же в отсутствие супруга миссис Уайт постоянно находилась с Фезер, которая своей альтернативной медициной, таинственными теориями, всеведущими знакомыми, говорящими призраками и идеями о «детях завтрашнего дня» как раз и подтолкнула свою весьма неуравновешенную подругу к полноценному неврозу.

Но я тогда, конечно, ничего этого не знал. Эмили уехала из дома в конце сентября, а теперь была середина января, уже и зеленые ростки подснежников начинали пробиваться из замерзшей земли. В течение всех этих месяцев я, следя за их домом, почти не видел миссис Уайт. Раза два, правда, я замечал ее у окна, все еще украшенного рождественской гирляндой из лампочек, хотя Двенадцатая ночь[50] давно уже миновала и обсыпавшаяся елка, опутанная неснятой мишурой, валялась на заднем дворе. Я наблюдал, как Кэтрин стоит у окна и курит, и сигарета дрожит у нее во рту, и смотрит она словно в никуда — просто на снег и на серое небо.

Зато Фезер постоянно там околачивалась. Появлялась возле дома Уайтов почти каждый день; покупала продукты, приносила почту, общалась с репортерами, которые время от времени еще приезжали в надежде на интервью, или хотя бы на пару слов, или на фотографию Эмили…

А вот Эмили почти никто не видел. Как только органы опеки отпустили ее — после того, как у доктора Пикока случился удар, — они с отцом сразу перебрались в гостиницу, и Патрик каждые две недели по выходным привозил Эмили повидаться с матерью. При этом всегда присутствовал социальный работник, который в течение всего свидания матери с дочерью старательно делал пометки, а потом писал отчет — наверное, вкратце излагал свое заключение, что миссис Уайт по-прежнему никак нельзя оставлять наедине с девочкой.

В тот вечер, однако, все было иначе. Мистер Уайт, видимо, мыслил не слишком ясно. Дело в том, что Кэтрин уже не раз угрожала самоубийством. Но настоящую попытку предприняла впервые, и ее гибельные последствия удалось предотвратить только благодаря вмешательству Фезер и быстрым действиям врача и фельдшера из «скорой помощи», которые успели вытащить ее из остывающей ванны и перевязать порезанные запястья.

По словам врача, все могло кончиться гораздо хуже. Вообще-то нужно принять уж очень много аспирина, чтобы он сразу подействовал, да и вены все-таки задеты не были, хотя порезы на запястьях Кэтрин оказались довольно глубокими. И все же это была серьезная попытка самоубийства, достаточная для опасений, и уже на следующее утро — то есть утром того дня, когда состоялось последнее выступление Эмили, — эта история достигла таких гигантских масштабов, что удержать ее внутри узкого круга свидетелей оказалось невозможно.

Как все же малы те кирпичики, из которых строится наша судьба! Как прихотлив создаваемый с их помощью орнамент! Удалите только один кирпичик, и все здание моментально рухнет. Если бы Кэтрин не выбрала именно этот день для суицида — а кто знает, какая последовательность событий привела ее к подобному решению, неудачно столкнув некие фигуры А, В и С; если бы выступление Эмили в тот день не произвело такого фурора; если бы Патрик Уайт проявил силу воли и не поддался на уговоры дочери, не нарушил бы постановление суда и не повез Эмили на свидание с матерью; если бы миссис Уайт пребывала в менее подавленном состоянии; если бы Фезер не оставила их наедине; если бы я надел более теплую куртку; если бы Бетан не вышла из дома полюбоваться только что выпавшим снежком…

Если бы. Если бы. Если бы. Такое мило-обманчивое словосочетание, легкое, словно упавшая на язык снежинка. Эти два словечка как будто слишком малы, чтобы заключать в себе целый мир сожалений. Во французском языке слово if значит «тис»; как известно, тисовое дерево — символ могилы и похорон. Если в лесу упадет тисовое дерево…

Полагаю, мистер Уайт хотел как лучше. Понимаете, он ведь еще любил Кэтрин. И прекрасно знал, как много для Эмили значит мать. И хотя они разъехались и жили теперь порознь, он надеялся вернуться домой, надеялся, что влияние Фезер как-то ослабеет, что Эмили, когда затихнет скандал, опять станет для них нормальной дочкой, а не каким-то «феноменом».

Примерно с полудня я наблюдал за их домом, сидя в кофейне на другой стороне улицы, и все снимал на фотоаппарат. Но в пять часов кофейня закрылась, и мне пришлось прятаться в саду, где огромный куст кипарисовика, росший прямо под окном гостиной, обеспечивал вполне сносное прикрытие. От его веток исходил какой-то странный кисловатый, овощной запах, и там, где ветки касались моей кожи, оставались красные отметины, которые жгло, как при крапивнице. Зато снаружи заметить меня было практически невозможно. Шторы за окном гостиной были спущены, но между ними осталась узенькая щелочка, поэтому я видел почти все, что происходило внутри.

Вот как это случилось. Клянусь, что не имею ни малейшего намерения вредить кому бы то ни было. Но, стоя снаружи, я действительно все слышал: все их взаимные обвинения, все попытки мистера Уайта успокоить Кэтрин, истерический плач миссис Уайт и неуверенные протесты Эмили; видел, как Фезер пробует вмешаться. А может, мне просто показалось, что я был свидетелем? Теперь голос миссис Уайт в моих воспоминаниях очень похож на голос моей матери, да и остальные голоса звучат как-то странно — резонируют, словно доносятся из цистерны с водой для перевозки живой рыбы, и гулкие пузырьки звука лопаются в воде, за замазанным белой краской стеклом, превращаясь в бессмысленные, неслышные слоги.

Щелк-щелк. Это моя камера. Телевик пристроен на подоконник, выдержка самая короткая. Мне известно, что при этих условиях фотографии будут нечеткими, зернистыми, цвета расплывутся подобно свечению вокруг косяка тропических рыб.

Щелк-щелк.

— Она должна вернуться! Ты не можешь держать ее вдали от меня! Нет, только не сейчас! — восклицала миссис Уайт.

Она нервно металась по комнате, держа в руке сигарету; ее непричесанные волосы, точно грязный флаг, свисали вдоль спины. А бинты на изуродованных запястьях выглядели какими-то призрачными и неестественно белыми.

Щелк-щелк. У этого звука вкус Рождества с его сочным голубым запахом кипарисовика и анестезирующим холодом падающего снега. «Погода как раз для Снежной королевы», — подумал я и вспомнил миссис Электрик, а также вонь гнилой капусты в тот день на рынке и стук ее каблучков по дорожке — цок-цок-цок, в точности как у моей матери.

— Кэти, прошу тебя, — сказал мистер Уайт. — В первую очередь я должен думать об Эмили. Все это для нее крайне вредно. И потом, тебе нужно было отдохнуть, и я…

— Да как ты, черт возьми, смеешь так со мной разговаривать! Я тебе не малышка Эмили! — кричала Кэтрин все громче. — Знаю, что у тебя на уме! Ты решил сбежать отсюда подальше. От меня сбежать. Воспользоваться скандалом и свалить всю вину на меня. А когда тебе это удастся, тут-то ты и развернешься, да и остальные тоже…

— Никто не пытается ни в чем тебя обвинять.

Патрик хотел дотронуться до жены, но та дернулась и резко отстранилась. И я под подоконником тоже дернулся, а Эмили, зажав ручонкой рот, стояла беспомощно в сторонке и тщетно размахивала красным флагом своего отчаянного горя, который, увы, был виден лишь мне одному.

Щелк-щелк. Я отчетливо ощущал, как ее пальчики касаются моих губ. Они трепетали, словно крылышки мотыльков. Осознав интимность этого жеста, я вздрогнул от переполнявшей меня нежности.

Эмили. Э-ми-ли. И меня тут же окутал аромат роз. И пятнышки света, просачиваясь сквозь шторы, рассыпались на снегу звездами.

Э-ми-ли. A million lei.[51]

Щелк-щелк. Теперь я почти физически чувствовал, как моя душа покидает тело. Миллион крошечных световых точек, устремившихся в небытие…

К сцене в гостиной присоединилась Фезер; ее резкий голос был отчетливо слышен сквозь оконное стекло. И я снова почему-то вспомнил мать и тот запах, который всегда сопровождал ее. Запах сигаретного дыма, приторный аромат духов «L'Heure Bleue» и тошнотворная вонь витаминного напитка.

Щелк-щелк. Вот и Фезер уже попалась в ловушку моей камеры.

Я представил себе, что она, точно оса, угодила в бутылку со сладкой приманкой и тонет в ней.

— Никто не просил тебя приезжать сюда, — заявила она Патрику Уайту. — Неужели ты не догадываешься, что и так уже достаточно натворил?

На секунду мне показалось, что она обращается ко мне. Я уже ждал такого продолжения: «Ах ты, маленький говнюк! Разве не догадываешься, что ты во всем виноват?» Я подумал, что, возможно, на этот раз так и есть. И возможно, Фезер тоже это понимает.

— Неужели не догадываешься, что уже достаточно унизил Кэти хотя бы тем, что нагулял дочурку в соседнем доме?

Воцарилось молчание, холодное, как снег, выпадающий слой за слоем.

— Что ты такое говоришь? — вымолвил наконец мистер Уайт.

— А то! Да-да, Кэти все знает! — победоносно сообщила Фезер. — И все знают! Неужели ты надеялся скрыть?

— Но я ничего не скрывал, — возразил мистер Уайт, глядя на свою супругу. — Я же сразу все тебе рассказал. О той единственной ошибке, за которую расплачиваюсь вот уже двенадцать лет…

— Ты уверял, что там все кончено! — выкрикнула Кэтрин. — Что это была какая-то учительница, временно преподававшая в вашей школе, что потом она уехала отсюда.

Несколько секунд Патрик молча смотрел на нее, и меня потрясло, каким спокойным было его лицо.

— Да, это ложь, — подтвердил он. — Но все остальное — правда.

Я пришел в страшное волнение и даже чуточку отступил от окна. Мне казалось, что сердце у меня останавливается, а дыхание, напротив, с невероятным шумом вырывается из груди. Я понимал, что мне не следовало там находиться, что теперь, наверное, уже и мать беспокоится, недоумевая, куда я подевался. Однако на меня эта сцена произвела слишком большое впечатление. И уйти я уже не мог. «Нагулял дочурку!» Господи, каким же я был дураком!

— Что значит «все знают»? — спросила миссис Уайт у Фезер. — Все — это сколько? Скольких людей повеселило это известие? Многие ли от души смеялись надо мной, пока эта ирландская сука и ее проклятое отродье…

Я снова придвинулся ближе к окну и даже к стеклу прижался, ощущая у себя на щеке руку Эмили. Рука была очень холодной, но ее сердечко билось, как выброшенная на берег рыбка.

«Мама, пожалуйста, не надо! Папочка, пожалуйста…»

Никто, кроме меня, не мог ее слышать. Никто, кроме меня, не мог разделить с ней чувств. Я вытянул ладонь, растопырив пальцы, точно лучи морской звезды, и приложил к стеклу.

— От кого ты узнала, Кэти? — обратился к жене мистер Уайт.

Та выдохнула облачко сигаретного дыма.

— Тебе действительно интересно, Пат? — У нее уже не просто тряслись руки, ее всю колотило. — Тебе интересно, кто тебя выдал?

Скорчившись под окном, я только головой покачал. Я-то сразу смекнул, от кого она узнала. До меня дошло, почему мистер Уайт дал тогда моей матери денег, я понял, почему он с такой искренней жалостью смотрел на меня, когда я задал вопрос, не он ли мой отец…

— Ты лицемер, — прошипела Кэтрин. — Ты только притворялся, что любишь Эмили. Да ты никогда по-настоящему не хотел, чтобы она родилась. И никогда по-настоящему не понимал, какая она особенная, какая одаренная девочка…

— О нет, это я прекрасно понимал, — перебил мистер Уайт; теперь голос его звучал как обычно, то есть совершенно спокойно. — Но из-за того, что случилось двенадцать лет назад, я слишком много тебе позволил. Позволил прибрать нашу дочь к рукам, а ты превратила ее в какого-то фрика. Впрочем, после сегодняшнего представления я намерен раз и навсегда положить этому конец. Больше никаких интервью. Никакого телевидения. Девочке пора жить нормальной жизнью, а тебе пора научиться смотреть правде в глаза. Эмили — просто маленькая слепая девочка, которой очень хотелось угодить своей маме…

— Она не «просто»! Она не такая, как все! — дрожащим голосом воскликнула миссис Уайт. — Она особенная! Она одаренная! Я знаю, что это так! И пусть она лучше умрет, чем станет одной из них, из этих жалких детей-инвалидов…

Она не закончила: услышав эти слова, та, вокруг которой и разгорелся скандал, вскочила и закричала; это был отчаянный, пронзительный то ли крик, то ли плач, превращавшийся порой в оглушительный визг; этот вопль точно лазерным лучом взрезал действительность, придав ей вкус меди и гниющих фруктов…

Я даже камеру выронил.

— Мааааа-ааааа-ааааааа!

На какое-то время мы с Эмили стали единым целым. Близнецами. Двумя сердцами, бьющимися, как одно; я полностью слился с ней, а она — со мной. И мы узнали друг друга. А потом вдруг наступила оглушительная тишина. Словно резко выключили звук. И я отчетливо ощутил, что совершенно окоченел на этом морозе; я ведь простоял там уже час, если не больше. Ноги и руки онемели; по щекам текли слезы, но я почти не чувствовал их.

Мне было тяжело дышать. Я хотел уйти и попытался хотя бы сдвинуться с места, но оказалось, что уже слишком поздно: тело мое превратилось в застывший бетон. Тот недуг, которой обрушился на меня после смерти Бена, оставил меня совершенно без сил. Видимо, я стал слишком уязвимым — ведь я очень похудел за те дни и сильно ослаб физически.

Мне стало по-настоящему страшно. «Так ведь можно и умереть здесь, — подумал я. — И никому даже не известно, где я нахожусь». Я пытался позвать на помощь, но с моих губ не слетело ни звука; мои уста были словно парализованы ужасом. Я задыхался, все плыло у меня перед глазами… «Надо было слушаться маму, Брен. Мама всегда заранее знает, что у тебя ничего не выйдет. Мама знает, что ты заслуживаешь смерти…»

«Пожалуйста, ма», — шелестят мои губы, застывшие от холода, сухие как бумага.

Снег выпадает,

Ложится на землю

Слой за слоем,

Слой за слоем…

Тишина полностью окутала меня. Снег заглушил звуки, свет, ощущения…

«Хорошо, тогда позвольте мне умереть, — пронеслось у меня в голове. — Позвольте мне умереть здесь, под окном. По крайней мере, тогда я буду свободен. Свободен от той…»

Эта мысль всегда как-то странно возбуждает меня. Стать наконец свободным от матери и от всего, что с ней связано, — вот предел моих мечтаний. Я готов даже о Гавайях забыть. Итак, единственное, что мне нужно, это еще некоторое время провести здесь, в снегу. Совсем недолго, а потом я усну. И буду спать, спать без надежды и без воспоминаний…

Тут у меня за спиной раздался голос:

— Брендан?

Я открыл глаза и с трудом повернул голову. Это была маленькая Бетан Бранниган в красном пальто и шапке с помпоном. Она смотрела на меня из-за ограды, словно какое-то существо из волшебной сказки. Маленькая Бетан, также известная как проклятое отродье Патрика, как нагулянная дочурка, живущая в соседнем доме. Маленькая Бетан, тайну происхождения которой — многие годы тщательно хранимую — моя мать, должно быть, пригрозила Патрику раскрыть всем…

Бетан вскарабкалась на садовую ограду и заявила:

— Брен, ты просто ужасно выглядишь.

Снег совершенно лишил меня голоса. Я снова попытался шевельнуться и обнаружил, что ноги примерзли к земле.

— Погоди, я сейчас. Ты не бойся, все будет хорошо.

Бетан даже в свои двенадцать лет знала, как помочь человеку, попавшему в трудное положение. Мне было слышно, как она подбежала к входной двери и трезвонила до тех пор, пока из дому кто-то не вышел. Хлопнула дверь; снег со скрипом съехал с крыши и глухо упал на крыльцо.

Ночную тьму разрезал голос мистера Уайта:

— Что случилось, Бетан? Какая беда стряслась?

— Там мой друг, — взволнованно ответила Бетан. — Ему срочно нужна помощь.

Затем раздался истерический вопль миссис Уайт:

— Патрик! Не смей впускать ее в мой дом!

— Кэти, там кто-то попал в беду…

— Я предупреждаю тебя, Патрик!

— Кэти, перестань…

Вдруг ноги подо мной подломились, и я упал на четвереньки. Приподняв голову, я увидел Эмили — у двери, чуть под углом. Густой, как сироп, свет лениво изливался на белый, безупречно чистый снег. Эмили была в голубом платье, небесно-голубом, как одеяние Девы Марии; в тот миг я так сильно любил ее, что был бы рад даже умереть вместо нее…

— Эмили, — с трудом пробормотал я замерзшими губами.

И тут мир съежился до одной-единственной искорки; тяжелая волна холода полностью поглотила меня, но я еще успел услышать чьи-то торопливые шаги, кто-то бежал ко мне, и…

Все, пустота.

Больше я ничего не помню. Совсем ничего.

14

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ ALBERTINE

Время: 00.23, пятница, 22 февраля

Статус: ограниченный

Настроение: опустошенное

У газетчиков весьма скудный лексикон. И правила его использования довольно строгие. Если пожар, то это всегда «багровое зарево», если светлые волосы, то «цвета шампанского», ну а блондинка заведомо глуповата. Убийства в газетных текстах неизменно «жестокие», словно есть убийства, совершаемые с состраданием. А смерть ребенка (лучше даже малыша) «трагична», без вариантов…

В данном случае написанное в газетах почти соответствовало истине; материнская любовь действительно была подвергнута жестокому испытанию; друзьям не удалось заметить признаков надвигающейся беды; муж не пожелал идти на уступки жене — в общем, нелепое стечение обстоятельств.

Как и с гибелью принцессы Дианы, в тот раз тоже обвиняли прессу. Впрочем, в мире таблоидов опубликовать статью на одну из подобных тем — все равно что пройти посвящение в рыцари; после этого тебя всюду приветствуют и называют по имени. Самый шик — когда в материале затронуты вопросы, связанные с Иисусом Христом, членами королевской семьи, рок-звездами, супермоделями и маленькими девочками, которых похитили или убили. В заголовках обычно используются безликие имена, лишенные фамилий: Хейли, Мэдди, Джессика; считается, что в этом есть определенная интимность, то есть автор как бы лично приглашает каждого выразить свое горе или негодование. Венки и ангелы, игрушечные мишки и груды цветов, в которых нога утопает по колено; слава Эмили переросла в ужасную трагедию, потрясшую Молбри.

Трагедию? Ну, в общем, да. У той девочки было все, ради чего стоило жить. У нее был талант. Красота. Деньга. Слава. С ее юной личностью уже было связано так много всяких легенд. Впоследствии они переросли в нечто, весьма близкое к настоящему культу. А волна всеобщего сострадания, вызванная ее смертью, выражалась в громогласных, без конца повторявшихся восклицаниях: «Почему именно Эмили? Почему не какая-нибудь другая девочка?»

Ну я, например, никогда не оплакивала ее. Как сказал бы Голубоглазый, в жизни бывает и похуже. Да и не было в ней ничего особенного, ничего из ряда вон выходящего. Голубоглазый ведь сам говорил, что она притвора — впрочем, слух об этом похоронили вместе с ней под белым надгробным камнем; смерть сделала ее неприкасаемой и всего лишь на шаг отстоящей от истинной святой. Разве можно сомневаться в чистоте ангела? А статус ангела Эмили был гарантирован.

Официальная легенда известна всем и почти не нуждается в приукрашивании. В тот вечер после своего триумфального выступления, устроенного телевизионщиками, Эмили с отцом отправилась навестить мать. И между ее родителями, которые временно разъехались и пребывали на грани развода, вспыхнула ссора; причина до сих пор никому не известна. А затем случилось то, что предугадать было невозможно. Молодой человек — почти мальчик, один из соседей Уайтов — свалился без чувств под окном их дома. Ночь была холодная, на земле толстым слоем лежал снег. Парнишка мог бы запросто замерзнуть до смерти, если бы его случайно не обнаружила одна маленькая девочка, его подружка, и не позвала бы на помощь. Видя, что мальчик совершенно окоченел и явно слишком долго пролежал в снегу на морозе, Патрик Уайт забрал обоих детей в дом и стал поить горячим чаем, а Фезер все пыталась выяснить, с какой стати эти дети вообще оказались у них в саду. Тем временем Кэтрин Уайт осталась наедине с Эмили — впервые за несколько месяцев.

Последующие события очевидцы описывают по-разному, так что истину вряд ли когда-нибудь удастся установить. Фезер Данн утверждала, что в последний раз видела Эмили около шести часов, однако судебные медики установили, что и час спустя ребенок был жив. А Брендан Уинтер, который был всему свидетелем, клянется, что ничего не помнит…

Так или иначе, а факты таковы. В шесть или, может, в шесть тридцать, пока все хлопотали вокруг Брендана, Кэтрин Уайт напустила полную ванну воды, где и утопила свою девятилетнюю дочь Эмили, а потом сама забралась в ту же ванну, предварительно проглотив целую бутылочку снотворных пилюль. Патрик встревожился не сразу. А когда пошел их искать, то и обнаружил обеих в ванне — они лежали в остывающей воде тесным клубком, а вода так и сияла блестками геля, любимого геля Кэтрин…

О да! Я тоже была там. Я не захотела оставлять Брендана одного. Когда нашли Эмили, мы с ним подглядывали тайком через щель — дверь в ванную осталась приоткрытой, — и нас так никто и не заметил; дети очень хорошо умеют прятаться в особо сложных обстоятельствах…

Мне понадобилось некоторое время, чтобы все осознать. Во-первых, что Эмили умерла, во-вторых, что ее смерть отнюдь не была случайной. Моя память выдает образы, связанные друг с другом общим прошлым: это земляничный запах пены для ванны, промельки обнаженной плоти в зеркале на стене, бесполезные, пронзительные, какие-то павлиньи вопли Фезер и то, как Патрик повторяет:

— Дыши, детка, дыши!

И еще глаза Брендана, который молча наблюдает за происходящим. Его глаза, в которых отражается все, все…

А тем временем в ванной Патрик Уайт пытался оживить свою дочь.

— Дыши, детка! Дыши, черт побери!

Он как бы подчеркивал каждое слово нажатием на грудную клетку мертвой девочки, тщетно надеясь запустить ее сердечко, хотя одного его страстного желания было уже маловато. В его усилиях все больше чувствовалось отчаяние, и в итоге эти нажатия стали напоминать удары. Затем Патрик Уайт, окончательно потеряв самообладание, стал бить мертвую девочку в грудь кулаками, взбивая ее, как подушку…

И Брендан невольно прижал руки к груди, словно защищаясь.

— Дыши, детка! Дыши!

Брендан начал хватать ртом воздух, он явно задыхался.

— Патрик! — кричала Фезер. — Довольно! Хватит! Она умерла!

— Нет! Я спасу ее! Эмили! Дыши, детка!

В изнеможении Брендан прислонился к двери. Он смертельно побледнел, лицо его блестело от пота, дыхание стало быстрым и поверхностным. Я отлично понимала его состояние — это было то самое зеркальное отражение чувств, которое заставляло его вздрагивать и морщиться, стоило ему увидеть ссадину у меня на коленке, которое причинило ему столько страданий, когда его братец рухнул без сознания в капелле Сент-Освальдс, — но прежде я не видела его таким. Это же просто колдовство вуду какое-то; мне казалось, что Эмили, будучи уже мертвой, убивает и его…

И я поняла, что мне нужно сделать. Это как в той волшебной сказке, где мальчику в глаз попадает осколок колдовского зеркала и все предстает перед ним в искаженном, уродливом виде. «Снежная королева» — вот как называется сказка. Девочка, ее главная героиня, должна была спасти мальчика…

Я решительно шагнула вперед, загораживая собой вход в ванную, скрывая от Брендана мертвую Эмили. Теперь в его глазах, в их зимней голубизне отражалась только я. Мое лицо, мое красное пальтишко, мои коротко подстриженные волосы, так похожие на волосы Эмили.

— Брен, успокойся, ты ни в чем не виноват, — произнесла я.

Он как автомат выбросил вперед руку и отодвинул меня. Казалось, сейчас он потеряет сознание.

— Брендан, посмотри на меня, — велела я.

Но он закрыл глаза.

— Прошу, посмотри на меня!

Схватив его за плечи, я тряхнула изо всех сил. Было слышно, как он старается набрать в легкие воздуха…

— Пожалуйста! Просто смотри на меня и дыши!

На мгновение мне показалось, что я потеряла его. Опущенные веки затрепетали, ноги подкосились, и он вместе со мной рухнул на пол. И почти сразу снова открыл глаза; Эмили в них больше не было. Вместо нее там снова была я — миниатюрное отражение моего лица. Да, в его глазах было мое лицо! В бездонной глубине его голубых глаз.

И я, глядя ему прямо в глаза и удерживая от себя на расстоянии вытянутой руки, стала старательно дышать вместе с ним, просто дышать, равномерно вдыхая и выдыхая. Постепенно его поверхностное, короткое дыхание стало глубже, замедлилось, подчиняясь заданному мной ритму; кровь стала понемногу приливать к его щекам; и тут уж я не выдержала: из глаз у меня хлынули слезы — из его глаз, впрочем, тоже, — и я снова вспомнила ту сказку, где горячие слезы девочки вымыли из глаза ее друга тот проклятый осколок зеркала и сняли с него проклятие Снежной королевы. И безумная радость охватила меня.

Я спасла Брендана! Я спасла ему жизнь!

Теперь там, в его глазах, была я.

Несколько секунд я видела себя там, точно мошку в упавшей слезинке. Потом он оттолкнул меня и сказал:

— Эмили умерла. Лучше бы ты умерла вместо нее!

15

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ ALBERTINE

Время: 00.40, пятница, 22 февраля

Статус: ограниченный

Настроение: напряженное

Я действительно плохо помню, чем закончился тот вечер. Помню, как выбежала из дома, а снег все валил. Я упала на колени возле дорожки, затем увидела «снежного ангела», которого Брендан оставил у входа в дом, и бросилась к себе домой. Там я сразу поднялась в свою спальню и рухнула на кровать, над которой висел распятый голубоглазый Христос. Не знаю, долго ли я так пролежала. Как мертвая. Лишившись всех чувств, лишившись голоса. Живы были только мысли, и они постоянно возвращались к одному и тому же: Брен все-таки выбрал ее, а не меня, несмотря на то что я сделала для него; Эмили меня победила.

И тут я услышала музыку…

Возможно, именно поэтому я сейчас избегаю ее. Музыка приносит с собой слишком много воспоминаний. Некоторые из них принадлежат Эмили, некоторые — мне, некоторые — нам обеим. Возможно, именно музыка в тот день и вернула меня к жизни. Это были первые такты «Фантастической симфонии» Берлиоза; они звучали очень громко и доносились из машины — темно-синей четырехдверной «тойоты»-седан, припаркованной на подъездной дорожке перед домом Уайтов; звук был такой мощности, что стекла в окне дрожали и звенели, точно сердце, готовое разорваться.

К тому времени «скорая помощь» уже уехала. Вместе с врачами, должно быть, уехала и Фезер. Моя мать в тот вечер работала допоздна, вроде выполняла какие-то свои церковные обязанности. Брена нигде не было; в доме у Эмили погасили огни. И тут я услышала эту невероятно громкую музыку, налетевшую, как черный ветер, призванный раскрыть все двери на свете, даже запертые на замок. Музыка заставила меня встать, надеть свое красное пальто и выйти наружу. Приблизившись к припаркованной машине, я заметила, что мотор работает вовсю, а резиновая трубка, прикрепленная к выхлопной трубе, просунута в щель над окном возле водительского кресла, на котором отец Эмили спокойно слушает музыку. Нет, он не плакал, не причитал, а просто сидел, слушал и смотрел, как наступает ночь.

Окошко запотело, и за этой влажной пеленой он немного походил на привидение. Наверное, я тоже выглядела не лучше; мое бледное лицо, прижавшееся к окну с другой стороны, словно служило отражением его лица. А вокруг гремела музыка. Это я помню особенно хорошо; эта симфония Берлиоза преследует меня до сих пор. И еще в памяти остался снег, густым слоем покрывавший землю.

И тут я догадалась: он ведь тоже во всем винит себя, думает, что, если бы поступил иначе, Эмили, возможно, жила бы. Если бы он не впустил меня в дом; если бы оставил Брендана лежать на снегу; если бы в ту страшную минуту там был кто-то другой, а не его дочь…

«Эмили умерла. Лучше бы ты умерла вместо нее».

Мне казалось, что теперь я поняла. Поняла, как спасти нас обоих. Я подумала, что мне, возможно, удастся превратить историю Эмили в свою. В историю умершей девочки, которая каким-то образом ожила и вернулась из страны мертвых. Мыслей о мести у меня и в помине не было — тогда еще не было. Мне вовсе не хотелось отнимать у нее судьбу. Я желала лишь начать все сначала, перевернуть страницу и начать с чистого листа и никогда больше не вспоминать о той девочке, которая слишком много видела и слышала…

Патрик Уайт смотрел на меня. Он снял очки и без них вдруг показался мне каким-то потерянным и смущенным. Без очков его глаза были яркого — странно знакомого — голубого цвета. Еще вчера он был папой, читал сказки, играл, целовал дочку перед сном; она очень нуждалась в нем и очень его любила. А кем он стал теперь? Никем. И ничем. Отвергнутый, ненужный — в точности как я. Мы были свалены в кучу за ненадобностью, а жизнь все продолжалась где-то в другом месте, уже без нас.

Я распахнула дверцу возле пассажирского сиденья. Воздух внутри был теплый; там пахло шоссейными дорогами и автомобилями. Когда я открыла дверцу, шланг, присоединенный к выхлопной трубе, от сотрясения упал на землю.

Музыка тут же смолкла. Мотор тоже. Патрик по-прежнему смотрел на меня. Говорить он, судя по всему, не мог, но его голубые глаза сообщили все, что мне следовало знать.

Я захлопнула дверцу и произнесла:

— Поехали, пап.

И мы в полном молчании двинулись прочь.

16

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ BLUEEYEDBOY

Время: 01.09, пятница, 22 февраля

Статус: ограниченный

Настроение: покаянное

Музыка: Pink Floyd, The Final Cut

Нет, это был далеко не мой звездный час. И я нисколько не горжусь своим поведением. Но позвольте мне вставить слово в собственную защиту. В тот день я и без того достаточно настрадался, страдания эти еще отходили от меня широкими кругами, в точности как блины на воде от брошенного вскользь камня…

«Лучше бы ты умерла вместо нее». Да, именно так я и сказал. В ту минуту я именно так и думал. Ну кто будет печалиться о какой-то Бетан Бранниган? Какое место она занимает в системе мироздания? Вот Эмили Уайт, безусловно, была уникальна, у нее имелся настоящий дар Божий. А Бетан… так, никто и ничто. Именно поэтому, когда Бетан внезапно потерялась, ее имя почти не упоминалось ни в печатных изданиях, ни на интернет-сайтах; ее исчезновение было почти полностью заслонено всенародным горем — плачем по Эмили.

Газеты на первых полосах прямо-таки вопили: «ЭМИЛИ УТОНУЛА!», «ТАИНСТВЕННАЯ СМЕРТЬ РЕБЕНКА-ВУНДЕРКИНДА!»

После таких потрясающих заголовков все остальное кажется тусклым и неинтересным. А название «Исчезновение маленькой местной жительницы» в лучшем случае печатали на шестой странице. Даже мать Бетан лишь утром заявила в полицию о пропаже дочери…

Я плохо помню, что происходило потом. Помню только, что долгое время провалялся дома в постели. Мать, заметив у меня высокую температуру, уложила меня в кровать и категорически запретила вставать. Затем начались знакомые головные боли, сильные рези в животе, жар. Полицейские вскоре заехали и к нам, но в таком состоянии я мало что мог сообщить. Что же касается мистера Уайта, то полицейские лишь через двое суток пришли к выводу: он тоже таинственным образом исчез…

К этому времени беглецов и след простыл. Да и с какой стати, решили в полиции, Патрику Уайту похищать соседскую девчонку, с которой он был едва знаком? Фезер, правда, открыла им возможный мотив похищения, и ее показания подтвердила миссис Бранниган. Новость о том, что Бетан — дочь Патрика, обеспечила этой истории новый прилив кислорода, и опять началась охота, искали уже не только пропавшую девочку, но и ее отца.

Автомобиль Патрика был найден на обочине дороги в пятидесяти милях к северу от Халла.

Несколько каштановых волосков на заднем сиденье свидетельствовали о том, что Бетан, скорее всего, была в этой машине, а вот давно ли, узнать было невозможно. Между тем, судя по банковским распискам, стало ясно: Патрик Уайт постепенно снимает деньги со своего счета. Затем, когда он три раза подряд взял наличными по десять тысяч фунтов, этот след внезапно оборвался. Видимо, теперь Патрик старался платить исключительно наличными, и выследить его стало гораздо труднее. Из полиции Бата поступили сведения о том, что там видели какого-то мужчину с девочкой, но через две недели — после объявления общегородских поисков — эта информация не подтвердилась. Затем появилась новая информация, на этот раз из Лондона, но и ее сочли ненадежной. На заявление миссис Бранниган ответили, что поиски ведутся, однако результаты пока неудовлетворительные.

Так прошло месяца три; не получая никаких солидных доказательств вины Патрика Уайта, люди стали подумывать, уж не совершил ли он, окончательно слетев с катушек после пережитой трагедии, двойное убийство-самоубийство? Исследовали все пруды и озера, все крутые утесы и скалы. Бетан наконец в газетах стали называть по имени, а подобный «высокий статус», как известно, зачастую предшествует весьма скверным открытиям. В церкви Молбри зажгли свечи по «АНГЕЛЬСКИ НЕВИННОЙ БЕТ, ВОЗЛЮБЛЕННОЙ ДОЧЕРИ ГОСПОДА НАШЕГО». Собственно, миссис Бранниган инициировала не одно, а целую череду богослужений. А Морин Пайк устроила благотворительную распродажу. Но Всевышний по-прежнему хранил молчание. Теперь эту историю поддерживали на плаву только всевозможные спекуляции в прессе; порой такая поддержка жизненно необходима, ведь эта машина может или крутиться без конца (как в случае с принцессой Дианой, которой вот уже двенадцать лет как нет на белом свете, но имя ее по-прежнему часто упоминается в газетах), или выключиться в один миг — стоит только публике пожелать.

Интерес людей к Бетан падал довольно быстро. Ведь срезанная роза вскоре утрачивает аромат. «БЕТ ПО-ПРЕЖНЕМУ НЕ НАЙДЕНА» — ну кому это интересно? Ведь прошло уже несколько месяцев. Потом год. В церкви Молбри годовщину отметили молитвами, бдениями и свечами. Вскоре у миссис Бранниган обнаружилась лимфома Ходжкина, словно Господь и так недостаточно ее мучил. Пресса несколько оживилась, но ненадолго. «ТРАГИЧЕСКАЯ РАЗВЯЗКА: МАТЬ ПРОПАВШЕЙ БЕТ СМЕРТЕЛЬНО БОЛЬНА РАКОМ». Однако всем было ясно: история давно протухла, покрылась пролежнями и умерла, и теперь нужно лишь, чтобы кто-то набрался смелости и выключил наконец эту адскую машину…

И тут их нашли. Случайно, ведь они забрались бог знает в какое захолустье. Один мужчина, попав в местную больницу с инсультом, отказался сообщать свое имя, но вызвавшая врача девочка сказала, что его зовут Патрик Уайт, а она — его дочь Эмили.

«КАКОЕ СЧАСТЬЕ!» — во все горло вопили газеты, как всегда удачно воспользовавшись подходящим клише. Однако распутать историю оказалось отнюдь не просто. С тех пор как исчезла Бетан Бранниган, прошло уже полтора года. Большую часть этого времени они с Патриком Уайтом провели в заброшенной шотландской деревушке. Патрик сам учил девочку школьной премудрости, и никто даже не заподозрил, что этот чудак, настоящий книжный червь, и его маленькая дочь могут оказаться совсем не теми, за кого себя выдавали.

Да и сама девочка — застенчивый и довольно замкнутый четырнадцатилетний подросток — настаивала на том, что ее имя Эмили, и была настолько не похожа на Бетан Бранниган, что даже ее мать, прикованная к постели последней стадией страшного недуга, стала колебаться и призналась, что не уверена, ее это дочь или нет.

Да, некоторое сходство с Бетан у девочки определенно имелось. Например, цвет волос и глаз. Однако она прекрасно играла на фортепиано, чего прежняя Бетан не умела, а Патрика Уайта называла исключительно «папочка» и упорно твердила, что совершенно ничего не помнит о той жизни, которую вела полтора года назад…

Для газетчиков день был поистине урожайным. Наибольшее распространение получили слухи о сексуальном насилии, хоть не было ни малейших причин подозревать Патрика Уайта в чем-то подобном. Затем наступило время всевозможных теорий о тайном сговоре, упрощенные варианты которых были щедро рассыпаны по наиболее популярным изданиям. После чего начался настоящий потоп: дождем посыпались невнятные медицинские диагнозы от реакции переноса до шизофрении и Стокгольмского синдрома.

Наша таблоидная культура предпочитает простые решения, быстрый и несложный вымысел, вовремя открытые и вовремя закрытые судебные дела. А этот случай был каким-то невнятным, запутанным и, что самое главное, необъяснимым. Шесть недель непрерывных допросов, однако Бетан — эту поистине волшебную шкатулку! — отпереть так и не удалось. А Патрик Уайт находился в больнице и был не в состоянии — а может, просто не хотел — общаться со следователями.

Между тем миссис Бранниган — которую журналисты продолжали именовать «мама Бет» — испустила дух, дав газетам еще одну возможность, вполне оправданную, применить слово «трагедия». Теперь бедняжка Бетан и вовсе осталась на свете одна-одинешенька, если не считать того человека, которого она называла «папочкой»…

Наверное, она была просто потрясена, когда узнала, что Патрик Уайт — действительно ее настоящий отец. Сообщили ей об этом совершенно несуразным образом, и лишь доктор Пикок отчасти сгладил нанесенный девочке удар, переписав свое завещание в ее пользу, словно это могло стереть из ее памяти страшное прошлое, заставить призрак Эмили навсегда исчезнуть из ее жизни…

Да уж, бедняжке Бетан и впрямь пришлось нелегко. Ей потребовалось несколько лет, чтобы хоть немного прийти в себя и оправиться. Сначала о ней заботились работники социальных служб, затем ее определили в приемную семью, и она постепенно научилась изображать те чувства, которых от нее ждали, но которых на самом деле она не испытывала. Ее приемные родители, Джефф и Трейси Джонс, жили в Белом городе в собственном доме и всегда хотели дочку. Но добродушный весельчак Джефф теперь отчего-то скисал, стоило ему хорошенько выпить, а Трейси, мечтавшая о маленькой девочке, которую можно будет одевать как куклу, не находила в доставшейся ей молчаливой и мрачной девочке-подростке ни капли сходства с собой. Однако Бетан, подавляя собственные эмоции, научилась сосуществовать даже с этими людьми. И сейчас еще можно разглядеть шрамы у нее на руках, полученные в те юные годы, эти серебристые следы прошлого, отчасти скрытые тонким рисунком тату.

Когда с ней общаешься, когда даже просто на нее смотришь, возникает ощущение, что она играет какую-то роль, что Бетан, как и Альбертина, — это лишь одна из ее аватарок, щит, которым она решительно загораживается от того мира, где нет и не может быть определенности. Она так ничего и не рассказала следователям, и те решили, что у нее заблокирована память. Но мне-то известно, что это не так. И ее недавние посты подтверждают мое мнение. Однако ее упорное молчание дало мистеру Уайту возможность не только выйти из больницы, но и потихоньку избавиться от предъявленных ему обвинений. И хотя всевозможные слухи и сплетни в Молбри по-прежнему циркулировали и многие продолжали верить в самое худшее, но все же отца и дочь постепенно оставили в покое, и они зажили дальше, как умели и как могли.

Прошло много лет, прежде чем я снова увидел ее. К тому времени мы оба стали другими людьми. Мы тогда встретились почти как чужие и ни словом не обмолвились о прошлом. А потом мы каждую неделю пересекались на занятиях нашего литературного семинара. И вот недавно с помощью лести ей удалось проникнуть в мою жизнь и найти подходящее место для нанесения удара…

Думаете, ей грозила опасность с моей стороны? Как раз наоборот! Я ведь уже говорил, что и волоска бы на ее голове не тронул. В своих вымышленных историях я могу действовать как угодно, но в реальной жизни, увы, обречен пресмыкаться перед теми людьми, которых более всего ненавижу и презираю.

Хотя теперь, надеюсь, это уже недолго будет продолжаться. Мой список смертников становится день ото дня все короче. Триция Голдблюм, Элеонора Вайн, Грэм Пикок, Фезер Данн. Соперники, враги, паразиты — всех их настигла дружественная рука Судьбы. Ну, Судьбы или Рока, называйте как угодно. Главное — я никогда ни в чем не виноват. Разве что в написанных историях.

Написав, переместим курсор вправо…

Но ведь это не совсем одно и то же, верно? Ведь пожелать смерти врагу даже в самой распрекрасной фантазии — вовсе не то же самое, что по-настоящему отнять у кого-то жизнь. Возможно, в этом и заключается мой истинный дар — не синестезия, которая причинила мне столько страданий, а способность вовремя спустить с поводка слово, направленное против того, кто меня обидел…

Ты еще не догадалась, чего я хочу от тебя, Альбертина? А ведь отгадка очень проста. Как я уже говорил, тебе и раньше приходилось это делать. Граница между словом и поступком связана с воплощением слова в жизнь. С экзекуцией.[52]

Экзекуция. Интересное слово, с такими остроконечными, холодными, зелеными, как лед, слогами. Но вторая его половина, созвучная слову cute,[53] делает его странно привлекательным; словно приговор предстоит привести в исполнение не человеку в черном капюшоне, а целой армии очаровательных, милых щенков…

Неужели ты и в самом деле не догадываешься, что тебе придется для меня сделать? Ах, Альбертина! Сказать тебе? После всего, что ты уже сделала, после всего, что мы с тобой пережили вместе… Ладно, тяни карту, любую…

Ты должна будешь убить мою мать.

Часть шестая

Зеленая

1

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ BLUEEYEDBOY

Размещено в сообществе: badguysrock@webjournal.com

Время: 01.39, пятница, 22 февраля

Статус: публичный

Настроение: отвратительное

Музыка: Gloria Gaynor, I Will Survive

Она меняла свое имя не раз, но ее по-прежнему называют Глорией Грин. «Имя — это все равно что дорожный ярлык на чемодане, — думает она, — или карта, которая поможет людям выяснить, где ты была и куда направляешься». А она никогда нигде не была. Все крутилась где-то здесь, поблизости, по соседству, точно собака, ловящая собственный хвост, которая, даже осознав, что поймала сама себя, все равно вскоре снова начинает эту свистопляску.

Имена, кстати, бывают даже зловещими. Слова вообще обладают удивительной, поистине огромной силой. Катаются во рту, как леденцы, но в каждом свой тайный и важный смысл. Она всегда очень хорошо разгадывала кроссворды, акростихи и прочие словесные головоломки. Этот талант она передала и сыновьям, хотя лишь один из них знает о своих способностях и умеет ими пользоваться. Она всегда очень уважала книги, хотя художественную литературу никогда не читала, оставляя «всю эту чепуху» своему среднему сыну, который хоть и заика, а куда умнее ее — пожалуй, даже слишком умен, чтобы стать счастливым.

Его типичное англосаксонское имя означает «пылающий», и она, хоть и ужасно гордится сыном, все же знает: он очень опасен. Что-то такое сидит у него внутри, чего она совершенно не понимает. И это что-то не дает ему быть обычным человеком, а мир принимать таким, какой он есть. Миссис Бранниган, учительница с Эбби-роуд, пообещала, что он все это перерастет, и осторожно намекнула, что если бы Глория ходила по воскресеньям в церковь, то, возможно, и сын доставлял бы ей гораздо меньше неприятностей. Но сама-то она, мать Голубоглазого, считает, что миссис Бранниган ей не указ, что эта училка — полное дерьмо. Глория не сомневается: ее Голубоглазому просто нужно поменьше фантазировать.

А интересно, размышляет она, как бы все сложилось, если бы Питер Уинтер не умер? Сказывалось бы отцовское влияние на неправедной жизни Голубоглазого и его братьев? Было бы для них важно, что он вместе с ними ходит на футбол — чего им всегда так не хватало, — или играет с ними в парке в крикет, или мастерит модели аэропланов, или строит детскую железную дорогу, или вместе с ними завтракает по утрам, стряхивая с шипящей сковородки оладьи?

Но какой смысл плакать по убежавшему молоку? Питер был типичным паразитом, толстым и ленивым, только и знал, что есть и пить за чужой счет да еще тратить денежки, которые заработала она, Глория; больше он ни на что не годился. Разве только в постели был ничего, да и то ему требовалась кое-какая помощь. А в итоге даже его смерть легла ей на плечи, хотя с ней, Глорией Грин, справиться не так-то легко. Но как ни удивительно, а страховку ей выплатили вовремя; да и все остальное было не так уж и трудно провернуть — всего-то пережать трубочку большим и указательным пальцами, когда они с Питером остались одни в больничной палате…

«А что, если это было ошибкой?» — думает она теперь. Все-таки Голубоглазому нужен был отец. Отец, который объяснит, что к чему в жизни. Научит правильно понимать, как важна дисциплина. Вот только Питеру с тремя мальчишками было бы не справиться, не говоря уж о том, что один из них оказался особо одаренным. И Патрик Уайт — который во всех отношениях, кроме одного, смог бы стать идеальным отцом — был, как это ни печально, уже сброшен со счетов; нежная, артистичная душа, совершившая проступок и запутавшаяся…

Чувство вины сделало Патрика уязвимым. А шантаж щедрым. Благодаря тому, что Глория разумно манипулировала этими качествами, он долгие годы служил ей отличным источником дохода. Он нашел ей работу, помогал выпутываться из долгов. И Глория не обвиняла его ни в чем даже тогда, когда он позволил миссис Уайт ее выгнать. Нет, за это она всегда винила только Кэтрин с ее дурацкими ароматическими свечами и фарфоровыми куколками. И когда у Глории наконец появилась возможность нанести миссис Уайт ответный удар, она и раскрыла ей ту тайну, которую так долго хранила, в результате чего последовала череда ужасных событий, завершившихся убийством и самоубийством…

Но каковы бы ни были родители Голубоглазого, сам он абсолютно другой человек. Возможно, потому что чувствует все гораздо сильнее. Может, именно поэтому он так часто видит сны наяву. Господь свидетель: она не раз пыталась его защитить, убеждая всех, что он слишком туп, чтобы чувствовать страдания. Так ведь Голубоглазый сам эти страдания всюду ищет, точно свинья трюфели! И ей остается как-то ладить с ним, стараться исправлять сделанные им ошибки и устранять созданный им беспорядок.

Она хорошо помнит день, который они провели на берегу моря; ее мальчики были еще совсем малышами. Найджел, старший, естественно, сразу куда-то смылся. Бенджамину было года четыре, а Голубоглазому — почти семь. Они оба ели мороженое, и Голубоглазый заявил, что у его мороженого какой-то не такой вкус, словно даже вкус мороженого, которое ел его брат, влиял на его ощущения.

Голубоглазый всегда был чрезвычайно чувствителен. Теперь-то она это даже слишком хорошо понимает. Шлепнешь, бывало, по руке другого мальчишку, а сын вздрагивает; или плачет навзрыд, увидев в детском ведерке дохлого краба. Просто колдовство какое-то. Шаманство. Эти особенности Голубоглазого пробуждали в ее душе одновременно и странную жестокость, и острую жалость. Как он будет дальше-то жить, если у него не получается примириться с действительностью?

— Раз и навсегда запомни: этот краб просто притворяется мертвым, — произнесла она куда более резко, чем хотелось бы, обнимая за плечи его младшего братишку.

Он уставился на нее своими круглыми голубыми глазами, и она, почуяв, что синее ведерко у ее ног уже начинает пованивать, добавила:

— Не надо играть с этим! Гадость какая.

Голубоглазый молча посмотрел на краба, размазывая по губам подтаявшее мороженое. Он знал, что все мертвое — это гадость, но никак не мог отвести глаз от дохлого животного. Ее постепенно охватывало раздражение. Он ведь сам насобирал этих чертовых тварей! И что ей теперь с ними делать?

— Не надо было ловить их, если боялся, что они погибнут. Ну вот, теперь ты еще и братишку расстроил!

На самом деле маленький Бен был полностью поглощен остатками мороженого, отчего Глория еще сильнее разозлилась (хоть и понимала, что это совершенно бессмысленно); ведь именно Бену следовало быть наиболее впечатлительным — в конце концов, это он самый младший. А Голубоглазому полагалось приглядывать за братом, а не устраивать переполох по пустякам.

Но Голубоглазый — мальчик особенный, патологически чувствительный, и, несмотря на все ее попытки как-то укрепить и закалить его, приучить о себе заботиться, он ничуть не менялся, так что в конце концов заботиться о нем всегда приходилось ей самой.

Морин была уверена, что он прикидывается. «Типичный среднестатистический ребенок, — говорила она, как всегда несколько надменным тоном. — Завистливый, мрачный, жаждущий всеобщего внимания». Даже Элеонора так думала. А вот Кэтрин Уайт считала, что в Голубоглазом что-то есть; она любила его приободрить. Именно поэтому Глория и перестала брать его с собой на работу, заменив Бенджамином, который так хорошо играл один со своими машинками и никогда не путался под ногами…

— Я не виноват, — дрожащим голосом пробормотал Голубоглазый. — Я же не знал, что они возьмут и умрут…

— Все когда-нибудь умирают, — сердито буркнула Глория.

Глаза ее сынишки моментально наполнились слезами, а лицо так побледнело, словно он вот-вот собирался упасть в обморок.

В глубине души Глории хотелось его утешить, но она понимала: подобное потворство опасно. Уделять Голубоглазому на данном этапе особое внимание — это потакать его слабостям. А ее сыновья непременно должны стать сильными! Как иначе потом они будут о ней заботиться?

— А теперь избавься от этой мерзости, — велела она сыну, мотнув головой в сторону синего ведерка. — Ступай, выброси обратно в море или сделай еще что-нибудь.

Он помотал головой.

— Я н-не х-хочу. Оно пахнет!

— Давай-давай! И побыстрее. Иначе, ей-богу, ты у меня получишь!

Голубоглазый с ужасом взглянул на ведерко; пять часов на солнце произвели с его содержимым существенные перемены. Рыбный, морской, овощной запах превратился в отвратительную, удушливую вонь. Мальчика затошнило, и он беспомощно захныкал:

— Мам, ну пожалуйста…

— Прекрати немедленно!

Теперь уже расплакался и его младший братишка. Точнее, завыл — высоким, испуганным, леденящим душу воем. Глория в бешенстве набросилась на среднего сына.

— Ну вот, добился своего? Ты только посмотри, что ты наделал! Как будто у меня и без ваших слез хлопот мало!

Не удержавшись, она отвесила ему звонкую пощечину. Но, собираясь еще раз его ударить, случайно задела босоножкой на пробковой подошве пресловутое ведерко, и его отвратительное содержимое выплеснулось прямо ей на ногу.

Для Глории это стало последней каплей. Отшвырнув Бенджамина, она обеими руками вцепилась в Голубоглазого. Тот пытался вырваться, но мать была слишком сильной; казалось, она вся состоит из проволоки и кабеля. Запустив пальцы ему в волосы, она заставила его наклоняться все ниже, ниже, пока он не ткнулся лицом в песок, прямо в ту ужасную, пенящуюся, как дрожжи, массу из мертвых рыб, крабов и гнилых кокосов. Мороженое таяло и текло у него по руке, капая в коричневый песок, но он так и не осмелился его выкинуть, ведь если бы он бросил мороженое, мать наверняка бы его убила, как он убил всех этих тварей, оставив их в ведерке на берегу, — и этих крабов, и маленькую камбалу с открытым ротиком, напоминавшим щель почтового ящика. Голубоглазый очень старался не дышать, но в рот и в глаза все время попадал песок; он и плакал, и пукал, и ничего не мог с собой поделать, а мать все сильнее злилась и в итоге заорала:

— А ну глотай это, маленький говнюк, как ты проглотил своего братика!

И вдруг все кончилось. Она вдруг умолкла и остановилась, удивляясь сама себе. Господи, да что с ней такое? Дети, конечно, кого угодно могут свести с ума, и все-таки о чем она только думала, боже мой!

— Вставай, — скомандовала она.

Мальчик рывком поднялся, все еще держа в руке растаявший рожок с мороженым. Лицо у него было перепачкано песком и той морской дрянью. Из носа шла кровь, хотя и не очень сильно. Свободной рукой он вытер кровь, размазав ее по лицу, и уставился на мать полными слез глазами. А она уже более спокойным тоном произнесла:

— Хватит реветь как младенец. Никто ведь не умер. Доедай лучше свое чертово мороженое.

КОММЕНТАРИЙ В ИНТЕРНЕТЕ

Albertine: (сообщение удалено).

blueeyedboy: Знаю. Мне тоже чаще всего не хватает слов…

2

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ ALBERTINE

Время: 01.45, пятница, 22 февраля

Статус: ограниченный

Настроение: неуверенное

Ну хоть какая-то версия правды! Да и о чем беспокоиться — на этой-то стадии игры? Он наверняка понимает, что отступать слишком поздно. Мы оба успели показать, на что способны. Или он все-таки снова пытается меня спровоцировать? А может, это мольба о сочувствии?

Последние два дня мы оба торчали дома, якобы болели гриппом. Клэр сообщила мне по электронной почте, что Брендана не было на работе. «Зебра» тоже целых два дня была закрыта. Мне не хотелось, чтобы он туда приходил. Во всяком случае, пока я сама не буду к этому готова.

Сегодня вечером я заглянула в кафе в последний раз. Дома, в собственной постели, я спать не могла; дом слишком незащищен, там запросто можно организовать пожар, или утечку газа, или еще какой-нибудь «несчастный случай». Ему даже не надо будет задерживаться, чтобы посмотреть, осуществился ли его план. В «Зебре» гораздо труднее что-то подстроить, она, по крайней мере, находится на одной из центральных улиц, а на крыше — камеры слежения. Хотя это не так уж и важно. Автомобиль заправлен. Вещи упакованы. Я могу выехать в любой момент.

А вы думали, я останусь и буду с ним сражаться? Боюсь, воин из меня никудышный. Я всю жизнь только и делаю, что от кого-то убегаю, поздно менять свои привычки. И все-таки странно — вдруг взять и бросить «Зебру». Странно и печально — после стольких-то лет. Я буду скучать по ней, мало того, буду скучать по тому человеку, которым была, пока там работала, по человеку, которого даже Найджел понимал лишь отчасти; он думал, что настоящая Бетан — другая…

Настоящая Бетан? Не смешите меня. Внутри этих русских матрешек нет ничего настоящего — там только раскрашенные маски. И все-таки «Зебра» — хорошее место. И там до поры до времени было безопасно. Я припарковала машину рядом с церковью и пешком прошла по пустынной улице. Большая часть домов была погружена во тьму; дома ведь закрываются на ночь как цветы. Однако неоновая вывеска «Зебры» так и сияла, отбрасывая на снег лепестки света; было приятно снова вернуться, хотя бы совсем ненадолго…

Меня ожидал подарочек. Маленькая орхидея в горшке с вложенной визитной карточкой, на которой написано: «Альбертине». Он сам выращивает эти орхидеи, он говорил мне. Почему-то мне кажется, что это очень даже в его духе.

Переступив порог, я сразу включила компьютер. Почти наверняка он еще в Сети.

«Надеюсь, орхидея тебе понравилась?» — прочла я.

Я не собиралась вступать с ним в беседы. Я обещала себе, что ни в коем случае не стану этого делать. Но потом решила: а что в этом, собственно, такого плохого? Вряд ли сейчас это что-то изменит.

«Она прекрасна», — быстро написала я.

Чистая правда; сам цветок зеленый, горлышко у него фиолетовое, точно у какой-то ядовитой птички, а запах как у гиацинта, только слаще и чуточку напоминает пудру.

Ну вот, теперь он знает, что я здесь. Наверное, именно поэтому и прислал мне сюда орхидею. Но мне известно, что из дома он не может уйти раньше обычного, то есть до четверти пятого. Иначе его мать непременно встревожится, станет задавать вопросы, а Голубоглазый готов на что угодно, лишь бы избежать подозрений с ее стороны. Значит, до половины пятого я в полной безопасности, могу расслабиться и немного поболтать с ним онлайн.

«Это Zygopetalum „Голубой бриллиант“. Из тех, что обладают неплохим ароматом. Постарайся не убивать ее, ладно? Да, кстати, как тебе моя последняя история?»

«По-моему, ты был пьян или под кайфом», — огрызнулась я.

Он прислал маленький желтый смайлик.

«Зачем ты вообще выдумываешь эти рассказы?» — спросила я.

«Просто хочу, чтобы ты поняла меня. — Голос Брена так ясно звучал у меня в ушах, словно он находился рядом. — От убийства никуда не уйдешь, Бет».

«Тебе ли не знать этого», — быстро напечатала я.

Снова тот же смайлик и ответ:

«Полагаю, я должен чувствовать себя польщенным. Но ты же прекрасно понимаешь, что я все выдумал. Ничего подобного я бы никогда не смог совершить. Как не смог бы — в отличие от тебя — кинуть тот камень; между прочим, запястье болит до сих пор. Наверное, мне еще повезло: слава богу, ты не попала мне в голову».

«Интересно, во что я должна поверить? В то, что все это простые совпадения? Что Элеонора, доктор Пикок, Найджел — все твои враги — были стерты с доски лишь удачным стечением обстоятельств?»

«Ну нет, не совсем так, конечно, — отозвался он. — Кое-кто делал это от моего лица».

«Кто?»

Он долгое время молчал. На экране было пусто, лишь маленький синенький курсор терпеливо мигал возле «почтового ящика». Я даже подумала, что он отключился. Потом решила обновить страницу, и, когда уже собиралась нажать на кнопку, от него пришел вопрос:

«Ты действительно не догадываешься, кого я имею в виду?»

«Даже не представляю».

Еще одна затяжная пауза. Затем появилось автоматическое письмо от сервера:

«Получено сообщение на badguysrock!»

И два слова от него:

«Прочти это».

3

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ BLUEEYEDBOY

Размещено в сообществе: badguysrock@webjournal.com

Время: 01.53, пятница, 22 февраля

Статус: публичный

Настроение: страждущее

Музыка: The Zombies, She's Not There

Он называет ее мисс Хамелеон-Блю. Вы можете называть ее Альбертиной. Или Бетан. Или даже Эмили. Как бы вы ни решили ее называть, она лишена собственной окраски. Словно хамелеон, она приспосабливается к любым условиям. Для мужчин она жаждет быть всем на свете: спасительницей, любовницей, вечным соперником. Она дает им все, чего, как ей кажется, они хотят. Дает все, что, по ее мнению, им нужно. Она любит готовить, и ей просто необходимо кого-то кормить. Она легко выясняет их вкусы и предпочтения, знает, когда добавить сливок, а когда нет, предвосхищает любые их желания прежде, чем они успеют пожелать.

Именно по этой причине Голубоглазый избегает ее. Он с детства был полноват, и хотя с тех пор минуло уже лет двадцать, он прекрасно понимает, что легко может снова превратиться в того толстого мальчика, каким был когда-то. А Хамелеон-Блю хорошо изучила его, даже слишком хорошо. Ей известны все его страхи и мечты, а также его аппетит и любимые блюда. Ему же известно, что некоторые заветные желания и не надо удовлетворять. Воспринимать их как призыв к действию, пытаться воплотить в жизнь — значит рисковать, нагнетая самые ужасные последствия. Так что Голубоглазый использует ряд зеркал, как Персей использовал щит в сражении с горгоной. Спрятавшись за затемненным стеклом и чувствуя себя в безопасности, он спокойно наблюдает и выжидает, когда настанет его время.

Некоторые люди рождены быть наблюдателями, и он это прекрасно знает.

Некоторые люди — это зеркала, они рождены отражать.

Некоторые — это оружие, и лучше всего они умеют убивать.

Разве зеркало выбирает, что ему отражать? Разве оружие выбирает свою жертву? Мисс Хамелеон ничего в этом не смыслит. У нее никогда, даже в детстве, не было ни собственных идей, ни собственных целей. И давайте посмотрим правде в глаза: у нее и собственных воспоминаний почти нет. Она понятия не имеет о том, кто она на самом деле; каждый день она исполняет новую роль, но при этом всегда старается произвести впечатление. Уж об этом-то ему известно, она ведь и на нем хочет оставить свой след.

Впечатлить. Впечатление. Импрессионисты. Какие интересные слова. To impress означает «произвести впечатление; вызвать восхищение; сделать заявление; оставить отпечаток». То есть речь идет о ком-то, кто лишь притворяется, пускает пыль в глаза. О художнике, рисующем картину маленькими мазками света. О фокуснике, создающем иллюзию с помощью дыма и зеркал, предзнаменований и снов.

Да, снов. Вот там-то все и начинается — в мире снов, вымысла и фантазий. А фантазии для Голубоглазого — его законная территория, его киберпространство. В них есть место для всех времен года, для всех приправ, для всех оттенков вкуса и страсти. Ведь страсть создает собственную вселенную, во всяком случае, здесь, на badguysrock; уже в самом этом названии заключена очаровательная двусмысленность — то ли это подобие скалистого острова, на который ссылаются грешники, то ли рай для негодяев со всего света, где им разрешено удовлетворять любые извращенные потребности.

Здесь каждому есть что скрывать. Для одного это его беспомощность, трусость, страх перед окружающим миром. Для второго, гражданина достойного, уверенного в себе, с ответственной работой и чудесным домом, где он всего лишь муж, мягкий, как масло с пониженным содержанием жира, — это тайная любовь к «темным лошадкам», проблемным, безнравственным и опасным. Для третьей, которая все старается похудеть, это правда о том, что ее излишний вес — просто предлог, извинение, нечто вроде толстого одеяла, под которым она прячется от мира, считая, что мир непременно съест ее. Для четвертого — это девочка, которую он убил в тот день, когда попал в аварию на мотоцикле; ей было всего восемь, она шла в школу, и тут на «слепом» повороте вдруг появился он, летевший со скоростью пятьдесят миль в час и еще не совсем протрезвевший после вчерашней попойки. Когда его занесло и он ударился о стену дома, то успел подумать: «Вот так, игра-то закончена, чувак…» Однако игра продолжалась, и как раз когда он почувствовал, что его позвоночник лопнул, словно натянутая струна, перед глазами мелькнул одинокий башмачок на обочине дороги, и он еще смутно удивился: кто это, черт побери, бросил такой хороший башмачок прямо в придорожную канаву? А потом он увидел и все остальное — то, что от этой девчушки осталось. И теперь, даже двадцать лет спустя, это единственное, что ему приходит во сне, эти сны продолжают его преследовать, снова и снова прошлое предстает с невероятной отчетливостью, и он ненавидит себя, ненавидит весь мир, но больше всего, пожалуй, ненавидит это ужасное, треклятое всеобщее сочувствие…

А как дела обстоят с Голубоглазым? Ну и он, как и все прочие представители рода человеческого, не совсем тот, кем кажется. И говорит о себе не совсем правду; но чем больше небылиц он сочиняет, тем скорее люди готовы поверить любой его лжи.

«Я никогда никого не убивал». Разумеется, правду он никогда не скажет. Именно поэтому он так старательно выставляет напоказ свои дурные стороны — онлайн, конечно; именно поэтому он держится так важно и демонстрирует свои основные инстинкты, точно павлин свой хвост во время брачного периода. А френды восхищаются его цельностью, обожают за искренность и прямоту. Голубоглазый вслух рассуждает о таких вещах, о которых другие едва ли осмеливаются мечтать; для них он — икона заблудшего племени, от которого отвернулся даже Господь…

«А как же Хамелеон-Блю?» — спросите вы. Она отнюдь не принадлежит к числу его постоянных друзей, но время от времени он все же встречается с ней. У них даже есть общая история, в которой, увы, не осталось уже почти ничего, что способно его тронуть, почти ничего, что могло бы привлечь его внимание. И все же он открывает ее заново, и она начинает казаться ему все более и более интересной. Он привык думать, что она лишена собственного цвета. На самом деле она просто легко приспосабливается, легко меняет окраску. Всю жизнь она была последователем: шла за чужим мнением, а сама так и не породила ни одной собственной идеи. Но дай ей конкретную цель и флаг в руки — и в ответ она подарит всю свою преданность.

Сначала она была последовательницей Иисуса и молилась о том, чтобы Он забрал во сне ее душу, если она умрет. Потом превратилась в последовательницу одного подростка, который исповедовал совсем другое евангелие. Затем — ей тогда было двенадцать лет — она без оглядки последовала в снежную круговерть за одним сумасшедшим. И вот теперь она следует за Голубоглазым вместе с его маленькой армией покорных мышек и не хочет ничего иного, кроме как до конца жизни до полного забвения танцевать под его дудку…

Они снова встретились на занятиях литературного семинара, когда ей уже исполнилось пятнадцать. Это был, конечно, не настоящий семинар, скорее занятия группы мягкой терапии, которые ей посоветовали посещать, чтобы научиться лучше выражать свои мысли и чувства. Голубоглазый тоже ходил на эти занятия, прежде всего в надежде исправить свой стиль, которого он всегда стыдился, а также потому, что его уже тянуло описывать вымышленные убийства.

В Деревне у него есть одна знакомая, он называет ее миссис Электрик. По возрасту она вполне годится ему в матери, что делает эту историю еще более отвратительной. Нет, он не знает все ее тайные мысли, просто эта миссис Электрик славится своей тягой к милым молодым людям. А Голубоглазый совершенно невинен — во всяком случае, в вопросах любви. И он действительно милый молодой человек лет двадцати. Он работает в магазине электротоваров, чтобы оплачивать свою учебу в колледже, и в джинсовом рабочем комбинезоне выглядит весьма стройным и привлекательным. Впрочем, пока никаких девушек у него нет, поскольку порой он все еще чувствует себя тем толстым мальчишкой, каким был всего пару лет назад.

А мисс Хамелеон, несмотря на свой юный возраст, обладает куда большим жизненным опытом. В конце концов, ей слишком многое пришлось пережить: смерть матери, инсульт отца, дьявольское зарево всеобщего внимания. Ее взяли под опеку; она живет в какой-то чужой семье в Белом городе. Ее приемный отец и хозяин дома работает слесарем-водопроводчиком; его уродливая жена раз сто, наверное, пыталась забеременеть, но всегда неудачно. Они оба яростные роялисты; их дом полон изображений принцессы Уэльской, одни выполнены на ткани, другие нарисованы акриловыми красками на дешевом холсте. Мисс Хамелеон эти картинки не нравятся, но она молчит; она вообще говорит очень мало, поскольку давно усвоила: лучше помолчать, пусть говорят другие. Данную семейку это полностью устраивает. Да и героиня наша — девочка хорошая. Хотя им бы следовало знать, что именно за хорошими девочками надо следить в оба.

Человек, которого я называю Дизель-Блю и который вместе со своей женой погибнет при пожаре, когда лет через пять или шесть его дом неожиданно вспыхнет, любит, когда его воспринимают как мужчину семейного; он называет мисс Хамелеон принцессой и по выходным берет ее с собой на работу. Он дает ей подержать большую коробку с инструментами, и она послушно ждет, пока он болтает с очередной заезженной клячей, изнуренной домашними проблемами, или с мужем очередной клячи, который всегда смутно агрессивен, ведь все эти мужья убеждены, что любой водопроводчик — просто торговец-неудачник, и они сами, стоит только захотеть, запросто смогли бы и прокладку, и кран сменить и подключить новый бойлер.

Да, Министерство здравоохранения и безопасности окончательно спятило, раз запрещает подобную самостоятельность. Так что мужья настроены весьма кисло и с презрением смотрят, как их жены готовят чай, угощают слесаря печеньем и беседуют с мрачноватой необщительной девчонкой, которая очень редко что-то отвечает или хотя бы улыбается. Обычно она одета в слишком просторный пуловер, скрывающий почти все тело, ее маленькие ручки торчат из широких рукавов, как бледные поникшие розовые бутоны, а лицо, скрытое густой завесой темных волос, кажется пустым и невыразительным, точно у фарфоровой куклы.

Как раз во время одного из таких визитов — это был особняк в Деревне — наша героиня впервые испытала живую радость от предвкушения убийства. Понятно, что то была не ее идея, она почерпнула ее у Голубоглазого на литературном семинаре. У мисс Хамелеон нет собственного стиля, ее потребность в творчестве основана на имитации; она ходит на занятия группы только потому, что там появляется он. Она не оставляет надежды, что когда-нибудь он снова заметит ее, что глаза их встретятся, и он уже не сможет оторваться от нее, очарованный ее красотой, и в его голубых глазах больше не будет отражаться никто, кроме нее, и больше никто не нарушит его творческой сосредоточенности.

Он называет ее миссис Электрик-Блю…

Отличный ход, Голубоглазый! Все имена и признаки должны быть изменены, дабы не пострадали невинные. Однако героиню тут же узнает мисс Хамелеон; ей отлично известен этот дом, поскольку она бывала там с приемным отцом. И она прекрасно знает, какой репутацией пользуется миссис Электрик, знает о ее пристрастии к молодым людям и о ее недавней связи со старшим братом Голубоглазого. Она считает эту пожилую особу довольно жалкой и презренной. И когда миссис Электрик через несколько дней находят погибшей, сгоревшей при пожаре, случившемся у нее в доме, у Хамелеон-Блю нет ни сил, ни желания печалиться по поводу кончины этой женщины; ей, в общем, безразлично.

Некоторые любят играть с огнем. И некоторые, безусловно, заслуживают смерти. Но какое отношение этот трагический несчастный случай имеет к такой хорошей девочке, которая спокойно сидит у камина и терпеливо ждет, пока ее приемный отец-слесарь закончит работу?

Сначала даже Голубоглазый ни о чем не догадывался, он думал, что просто вступил в действие закон кармы. Но со временем, когда его враги один за другим начинали шататься и падать, стоит ему прикоснуться к клавиатуре компьютера, перед ним все отчетливей вырисовывалась вполне определенная картина, теперь он видел ее отдельные детали так же явно, как цветочки на обоях в гостиной его матери.

Электрик-Блю. Дизель-Блю. Даже бедная миссис Химик-Блю, которая собственной рукой поставила печать на смертном приговоре, слишком сильно радея за чистоту и красоту вокруг, начиная с того милого чистенького мальчика, который ходит на ту же групповую терапию, что и ее толстуха племянница.

И еще доктор Пикок, чье единственное преступление состояло в том, что он поручил себя заботам Голубоглазого. К тому времени разум доктора уже наполовину угас, а его инвалидное кресло ничего не стоило столкнуть с невысокого самодельного пандуса; там, у крыльца, его на следующее утро и нашли: глаза широко открыты, рот искажен гримасой. И если Голубоглазый что-либо и почувствовал, то только разгоравшуюся зарю надежды…

«Возможно, она мой ангел-хранитель? — размышлял он. — Или это все-таки просто совпадение?»

Но почему она делала это? — вот вопрос, не оставляющий его. Пыталась сохранить его невинность? Принимала на себя его вину? Просто стремилась привлечь его внимание? А может, она видит себя палачом мира? Или все связано с одной маленькой девочкой, жизнь которой она так быстро и охотно присвоила? Или быть кем-то иным — это единственная форма ее существования? Возможно, впрочем, что у нее, как и у самого Голубоглазого, просто нет выбора и она обречена лишь отражать чувства тех, кто ее окружает.

Так или иначе, это не его вина. Он просто дает ей то, чего она хочет, вот и все. И если ей нравится ощущать вину, что тут поделаешь? Что поделаешь, если ее влекут преступления?

Поэтому он не намерен отвечать за ее желания и стремления. Он никогда не говорил ей, как поступить и что сделать. Однако он чувствует: она хочет от него большего. Он чувствует ее нетерпение. Вечно одно и то же, ох уж эти женщины! Женщины и их неоправданные ожидания! По прошлому опыту он знает: все это завершится слезами…

Хотя Голубоглазый не может винить ее за то, что она такой стала. Ведь именно он и создал ее, слепил из этой убийственной глины. Много лет она была его послушным големом, и теперь глиняный раб жаждет обрести свободу.

Но как она это сделает? Впрочем, несчастные случаи происходят так легко. Будет ли это яд, украдкой брошенный ему в питье? Или банальная утечка газа? Или автомобильная авария? Или пожар? А может, что-то эзотерическое? Или экзотическое — допустим, игла, смоченная ядом редкой южноамериканской орхидеи, или скорпион, спрятанный в корзине с фруктами? Так или иначе, Голубоглазый уверен: это будет нечто особенное.

Интересно, он почувствует приближение смерти? Успеет увидеть ее глаза? И что она, заглянув в эту бездну, там увидит? Что посмотрит на нее оттуда?

КОММЕНТАРИЙ В ИНТЕРНЕТЕ

JennyTricks: ДУМАЕШЬ, ТЫ ТАКОЙ УМНЫЙ, ДА?

blueeyedboy: Тебе не понравилась моя маленькая история? Интересно, почему я ничуть не удивлен?

JennyTricks: МАЛЬЧИКИ ИГРАЮЩИЕ С ОГНЕМ МОГУТ ОБЖЕЧЬСЯ.

blueeyedboy: Спасибо, Дженни. Буду иметь в виду…

4

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ ALBERTINE

Время: 02.37, пятница, 22 февраля

Статус: ограниченный

Настроение: гневное

Он называет меня големом. Как отвратительно точно! Голем, согласно легенде, существо, сделанное из слова и глины; безгласный раб, не имеющий иной цели, кроме исполнения любых требований хозяина. Но в одной из историй голем восстает — знал ли ты, Голубоглазый, что твой раб может восстать? — и выступает против своего создателя. Что там потом? Не помню. Но знаю, что кончилось плохо.

Неужели он действительно так думает обо мне? Он всегда был слишком самонадеянным. Даже в детстве, когда его чуть ли не все на свете презирали, в нем сквозило высокомерие, прочная вера в то, что он особенный, что таких больше нет, что ему на роду написано в один прекрасный день стать кем-то весьма значительным. Возможно, впрочем, это дело рук его матери. Ох уж эта Глория Грин и выдуманные ею цвета! Нет, его я, конечно, не защищаю, но все-таки с ее стороны совершенно дикая идея — распределять сыновей по цветам, как белье перед стиркой! Словно цвет может сделать тебя хорошим или плохим, словно любое преступление можно отстирать и вывесить на просушку…

Смешно, не так ли? Он ведь ненавидит ее, но не способен просто взять и уйти. Вместо этого, оставаясь с ней, он практикует собственные формы эскапизма. Уже несколько лет вся его жизнь протекает только в его голове. А для поручений у него есть голем, отлитый соответствующим образом и снабженный множеством различных функций…

Он лжет. Это всего лишь вымысел. Просто пытается пробить брешь в моей обороне. Ему известно, что память у меня «заедает», как сломанный проектор, который больше одного слайда подряд показать не способен. Да и рассказы Голубоглазого о тех или иных событиях всегда намного лучше моих — это все равно что фотографии высокого разрешения в сравнении с жалкими черно-белыми «зернистыми» снимками. Это правда, душа моя была исполнена смятения и раздражения. Но я никогда не была убийцей.

И он знает это. Он просто надо мной издевается. Хотя, конечно, он может быть очень убедительным. Ему и прежде приходилось лгать полиции, приписывая другим то, в чем виноват он сам. Интересно, а на этот раз он станет меня обвинять или нет? Удалось ли ему найти в квартире Найджела или в Доме с камином что-нибудь такое, что можно представить как основную улику? Или он просто пытается втянуть меня в диалог и выиграть время? А может, он изображает пикадора, старается раззадорить меня, точно быка, вынуждает первой сделать следующий шаг?

«Мальчики, играющие с огнем, могут обжечься».

Я бы не сумела выразиться точнее. Если он пытается как-то меня дезориентировать, то он ступил на опасную тропу. Теперь мне следовало бы, не обращая на него внимания, просто сесть в машину и уехать отсюда, но меня прямо-таки пожирает гнев. Слишком долго я играла в его заумные игры; мы все играли в них и этим совершенно его испортили и избаловали. Для него невыносимы чужие физические страдания, однако от чужих душевных страданий он расцветает. Так с какой стати мы позволяем ему это? И почему, интересно, никто до сих пор против этого не взбунтовался?

Ага, секунду назад пришло сообщение по электронной почте; я прочитала его с мобильного телефона.

«Напоминаю: каждый день поливай орхидею и ухаживай за ней.

А если бы ты в мое отсутствие стала ухаживать за всей моей коллекцией, я был бы тебе очень благодарен. Орхидеям комфортно в теплой влажной атмосфере, подальше от прямых солнечных лучей. Поливай умеренно. Не допускай, чтобы корни мокли. Спасибо. Пока.

Голубоглазый».

Не представляю, что он имеет в виду. Неужели подозревает, что я сбегу? Нет, скорее, он просто играет со мной, пытается заставить забыть об осторожности. Его орхидея стоит на заднем сиденье моего автомобиля, прочно закрепленная между двумя тяжелыми коробками. Почему-то мне не хочется оставлять ее здесь. Она выглядит такой безобидной со своим пучком крошечных цветочков.

И тут вдруг меня осеняет. Эта мысль появляется вместе с воспоминанием о запахе той орхидеи. И кажется такой ясной, такой прекрасной, точно свет маяка в тумане.

Должно же это когда-то кончиться, разве не понятно? Я слишком долго тащилась за ним следом, точно тот хромой мальчик из Гаммельна за Крысоловом. Это он сделал меня такой. Я плясала под его дудку. Моя кожа, точно карта, покрыта шрамами и отметинами того, что он сделал со мной. Но теперь я вижу его таким, какой он есть на самом деле: мальчишкой, который столько раз кричал «убийство», что наконец кто-то ему поверил…

Я изучила его повседневную жизнь, словно свою собственную. Из дома он выйдет без четверти пять, притворяясь, как обычно, что отправляется на работу. Не сомневаюсь, как раз тогда он и сделает свой первый ход. Вряд ли он будет в состоянии сопротивляться такому искушению, как «Розовая зебра» с ее теплыми манящими огнями, зная, что внутри нахожусь я, такая одинокая, уязвимая и беззащитная, точно мотылек, попавший внутрь светильника.

Он проедет на своем синем «пежо» по Милл-роуд и припаркуется на углу возле церкви Всех Святых, где снег всегда убран. На всякий случай проверит улицу — сейчас она совершенно пустынна — и пешком дойдет до «Зебры», стараясь держаться теневой стороны. Внутри кафе радио играет достаточно громко, что заглушит его шаги. Сегодня не классическая музыка, хотя я уже не боюсь ее — этот страх принадлежал Эмили; теперь надо мной не властна даже «Фантастическая симфония» Берлиоза.

Дверь на кухню заперта на щеколду. Ее довольно легко открыть — но сначала он обязательно поднимет глаза на неоновую вывеску, на эти мерцающие слова «Розовая зебра», от которых исходит едва ощутимый, призрачный запах газа…

Вот видите? Мне известны все его привычки. Теперь я использую его дар против него самого — тот самый дар, который он взял у своего брата. И когда реальный запах газа достигнет его ноздрей, он просто прогонит эту иллюзию прочь, как делал множество раз, и не станет обращать на нее внимание, по крайней мере, пока не войдет и дверь за ним тихонько не затворится.

Я особым образом переделала эту дверь; теперь повернуть ручку изнутри невозможно. К тому времени газ будет включен уже несколько часов. И к пяти часам будет достаточно любой искры, чтобы все вспыхнуло — щелкнет ли он выключателем или зажигалкой или включит мобильный телефон…

Меня там уже не будет, я давно уже оттуда уеду, так что ничего не увижу. Но мой мобильник имеет выход в Интернет, и у меня есть номер Голубоглазого. Он, конечно, должен еще сделать выбор — войти или не войти. Ведь жертва сама выбирает собственную судьбу. Никто не заставляет его входить, значит, некого и винить за то…

Возможно, когда он исчезнет, я снова стану свободной. Свободной от его желаний, зеркально отражающих мои собственные. Интересно, а куда девается отражение после того, как зеркало разбито? Что происходит с молнией, когда заканчивается гроза? В реальной жизни так мало смысла, смысл есть только в фантазиях. Я так долго была вымышленным персонажем, героиней одной из его многочисленных историй! Интересно, вымышленные персонажи когда-нибудь восстают против своих создателей?

Хочу думать, что все произойдет не слишком быстро. Что у него хватит времени понять. Когда он слепо сунет голову прямо в смертельную ловушку, надеюсь, у него останется несколько секунд, чтобы крикнуть, попытаться вырваться и спастись. Он будет с отчаянием барабанить кулаками в запертую дверь и наконец вспомнит обо мне, о том големе, что восстал против хозяина…

5

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ BLUEEYEDBOY

Время: 04.16, пятница, 22 февраля

Статус: ограниченный

Настроение: оптимистичное

Музыка: Supertramp, Breakfast in America

Сегодня я постоянно просыпаюсь. Слишком много снов. У некоторых людей сны цветные, точно снятые на пленку «Техниколор», у некоторых — только черно-белые. А у меня сны полного погружения — звуки, запахи и все такое. Иногда среди ночи я вскакиваю в ужасе, весь мокрый от пота, а порой и вовсе не могу уснуть. Тогда единственное мое утешение — это Сеть; в онлайне всегда кто-нибудь бодрствует. Можно поболтать в чате, посетить фан-сайты, посмотреть порно. Сегодня у меня слишком унылое настроение для моего маленького писклявого хора мышек. Сейчас мне больше всего нужно услышать, как кто-то скажет: «Ты, Голубоглазый, самый лучший из всех».

И вот я снова на badguysrock — слежу за вероломной Альбертиной. Она зашла очень далеко, я даже горжусь ею, однако по-прежнему испытывает потребность в исповеди, точно та девочка-католичка из прошлого. Какое-то время мне был известен ее пароль. Правда, и теперь его нетрудно выяснить. Всего-то и требуется небрежным жестом бросить на конторку заполненный чек и, наливая себе чашку чая, подсмотреть, как она заходит на нужную страницу, — вот и все, можно сколько угодно читать любые ее посты…

Ты проверяешь свою почту, Альбертина? Моя, например, забита всевозможными письмами: жалобным хныканьем Кэпа и осторожными намеками Крисси; Токсик присылает порно, скачанное с сайта Bigjugs.com. От Клэр — очередное напоминание о семинаре в сопровождении совершенно идиотского, тупого поста, посвященного Голубому Ангелу и его суке-жене, а также какие-то нелепые рассуждения о душевном здоровье моей матери и о том, какой чудесный прогресс она, Клэр, усматривает в моей последней публичной исповеди.

Ну, есть там и всякий хлам вроде совершенно неграмотных посланий из Нигерии, в которых мне обещают незамедлительно выслать миллион фунтов в обмен на мои банковские реквизиты. Также мне предлагают запастись «Виагрой», развлечься сексом или пикантным видео с участием знаменитых тинейджерок — короче, там, как всегда, полно разнообразного, плавающего на поверхности мусора, который волны Интернета заносят в мой компьютер; на этот раз я рад даже спаму, ведь он означает, что я в своей стихии, это мой мир, и если меня лишить всего этого, я просто погибну, задохнусь, точно выброшенная на берег рыба…

В четыре я слышал, как встала мать. В последнее время она тоже плохо спит. Порой допоздна сидит в гостиной и смотрит программы спутникового телевидения, или возится на кухне, или идет прогуляться вокруг дома. Ей нравится быть уже на ногах, когда я ухожу на работу. Ей хочется приготовить мне завтрак и накормить меня.

Я выбираю в гардеробе чистую рубашку — сегодня это белая в голубую полоску — и тщательно одеваюсь. Я горжусь своим внешним видом. Так оно безопаснее, особенно когда мать глаз с тебя не спускает. Хотя надевать чистую сорочку нет ни малейшей необходимости — рабочая форма сантехника в больнице состоит из довольно грязного темно-синего комбинезона, военных ботинок со стальными набойками на носках и грубых перчаток для особых работ. Но матери вовсе не нужно об этом знать, ведь она так гордится своим Голубоглазым. И если она когда-нибудь раскопает правду…

— Би-Би! Это ты? — окликает она.

А кто же еще, мама?

— Поторопись! Я приготовила завтрак.

Сегодня, должно быть, я у нее на хорошем счету. Бекон, яйца, тосты с корицей. В общем-то, я совсем не голоден, но мне необходимо ее ублажить. Ведь завтра в это же время я буду уже в Америке.

Она смотрит, как я заправляюсь.

— Вот и молодец. Силы тебе еще понадобятся, мой мальчик.

Меня что-то смутно тревожит: уж больно приподнятое у нее настроение. Начну с того, что она, несмотря на раннее утро, полностью одета, сменила привычный халат на твидовую юбку и туфли из крокодиловой кожи. И даже подушилась своими излюбленными «L'Heure Bleue» — за ней так и тянется липкий аромат флердоранжа и гвоздики, который перекрывает пресловутая «дрожащая серебристая верхняя нота». Но самое интересное, она — я даже не знаю, как это назвать, — счастлива, что ли. Учитывая характер моей матери, можно твердо сказать: подобные мимолетные мгновения легко пересчитать по пальцам одной руки. А сегодня в ее повадке сквозит какая-то необычайная приветливость, что-то такое, чего я не видел с тех пор, как умер Бен. Вот уж действительно ирония судьбы. Ну да ладно, скоро все будет кончено.

— Не забудь напиток, — говорит она.

Но сегодня и это почти удовольствие. Даже вкус вполне терпимый, возможно потому, что фрукты свежие и что-то, кажется, добавлено новое — то ли черника, то ли черная смородина, — с привкусом танина.

— Я несколько изменила привычный рецепт, — поясняет мать.

— Ммм. Вкусно, — хвалю я.

— Ты сегодня лучше себя чувствуешь?

— Да я совершенно здоров, мам!

Отлично я себя чувствую! У меня даже голова не болит.

— Хорошо, что тебе дали отгулы.

— Ну мам, это же больница. Туда нельзя приносить гриппозные бациллы.

С этим мать полностью согласна. Считается, что в течение последних нескольких дней я «болел гриппом». Это официально. На самом деле я просто был занят — уверен, вы и сами догадаетесь, чем именно.

— Ты точно вполне здоров? По-моему, ты несколько бледноват.

— Зимой все бледные, мама.

6

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ BLUEEYEDBOY

Время: 04.33, пятница, 22 февраля

Статус: ограниченный

Настроение: взволнованное

Музыка: The Beatles, Here Comes the Sun

Билеты я купил по Интернету. Приобретая их онлайн, вы получаете скидку. И можете заранее выбрать, где сидеть, заранее заказать еду, даже распечатать свой посадочный талон. Я предпочел место у окна, где можно смотреть, как удаляется земля. Никогда еще я не летал на самолете. Я и на поезде-то ни разу не ездил. Билеты, на мой взгляд, оказались довольно дорогими, но кредитка Альбертины вполне выдержит и не такие расходы. Я выкрал ее данные еще год назад, когда она заказывала книги на amazon.com. Тогда денег у нее на счету было не так много, зато теперь, когда она получила наследство доктора Пикока, мне этих средств хватит, наверное, на несколько месяцев. К тому времени, как она обнаружит, что кто-то снимает деньга у нее со счета — если она вообще когда-нибудь обратит на это внимание, — я прекрасно замету все следы.

Вещей я взял минимум. Только кейс с документами, немного наличных, айпод, смену белья и рубашку. Нет, мама, на этот раз не голубую! Рубашка яркая, оранжево-розовая и вся в пальмах. Не очень-то подходит для конспирации, но погодите, вот я доберусь до места и сразу выберу подходящие цвета.

Я в последний раз включаю компьютер — просто потехи ради, прежде чем навсегда его выключить. Решаю еще разок проверить почту, посмотреть, кому сегодня не спалось и нет ли неприятных сюрпризов; ну и заодно выяснить, кто меня любит, а кто желает моей смерти.

Ну вот, никаких сюрпризов.

— Что ты там возишься? — спрашивает снизу мать.

— Выключаю компьютер, мам. Спущусь через минуту.

Теперь надо только отправить одно крошечное послание на адрес: albertine@yahoo.com — и я буду готов выйти из дома, а в полдень я уже буду сидеть в самолетном кресле, смотреть телевизор и пить шампанское…

Шампанское. Champagne. Sham pain.[54] Хотя любое ощущение может быть только реальным, а не притворным. У меня даже живот заболел от волнения. Мне даже дышать больно. И я решил помедлить еще несколько секунд, чтобы немного расслабиться, и постарался сосредоточиться на синем цвете. Лунно-голубой цвет; голубой, как вода в лагуне; синий, как океан; сине-зеленый, как морская волна; нежно-голубой, как Гавайи. Голубой — цвет невинности, синий — цвет моих снов…

7

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ BLUEEYEDBOY

Размещено в сообществе: badguysrock@webjournal.com

Время: 04.45, пятница, 22 февраля

Статус: публичный

Настроение: встревоженное

Музыка: Queen, Don't Stop Me Now

Кажется, она сняла туфли. Он даже шагов ее не услышал. Услышал только, как захлопнулась дверь комнаты и повернулся ключ в замке.

Щелк.

— Мам, ты чего?

Никакой реакции. Он подходит к двери. Так, ключи лежали у него в кармане куртки, должно быть, она взяла их оттуда, когда он снова поднялся к себе. Дверь из смолистой сосны, замок американский, цилиндрический. Он всегда очень ценил личную неприкосновенность.

— Ма, пожалуйста! Скажи что-нибудь!

Но в ответ только тяжелая тишина; он словно похоронен под снегом. Затем звук ее шагов, почти неслышно удаляющихся по застланной ковром лестнице.

Неужели она догадалась? Что же ей известно? У него такое чувство, что кто-то проводит ледяным пальцем по позвоночнику. Голос невольно начинает дрожать — отдаленный призрак того заикания, с которым, как ему казалось, он навсегда расстался.

— Мам, пожалуйста!

В любой его вымышленной истории главный герой непременно выломал бы дверь, а если бы не удалось, выбил бы окно и, не получив ни малейших повреждений, благополучно спрыгнул бы на землю. Но эту дверь так просто не выломаешь, и потом, он, Голубоглазый, может здорово разбиться, если прыгнет из окна, и почти наверняка будет потом валяться на обледенелой бетонной дорожке, корчась от боли.

Нет, он в ловушке. Теперь это окончательно ясно. Что бы там ни задумала мать, он бессилен предотвратить ее планы. Он слышит ее шаги в холле, шарканье ее домашних туфель по полированному паркетному полу. Позвякивание ключей. Она явно собирается куда-то уходить.

— Ма! — Его голос звенит от отчаяния. — Мама! Только, пожалуйста, не бери машину! Очень тебя прошу!

Вообще-то она почти никогда не берет его машину. Но сегодня он почти не сомневается: она возьмет ее. Даже если ехать всего ничего — на угол Милл-роуд и улицы Всех Святых. Но мать порой бывает ужасно нетерпеливой; к тому же ей известно, что та девушка ждет его, та самая ирландская девица с тату, та самая, что разбила сердце ее мальчику…

Откуда она узнала о его намерениях? Возможно, проверила его мобильный телефон, непредусмотрительно оставленный на столике в холле. Да, это была непростительная глупость с его стороны — бросить там телефон, словно приглашая ее заглянуть в память. И ей, конечно, ничего не стоило открыть его электронную почту и отыскать там их недавнюю переписку с Альбертиной.

«Альбертина, — наверняка подумала она с усмешкой. — Тоже мне роза!» Мать прекрасно поняла: это та самая ирландская девчонка, которая уже виновата в смерти одного ее сына и теперь имеет наглость запугивать другого. Может, Найджел и умер из-за той осы в банке, но она, Глория, совершенно уверена: этого не произошло бы, если б не та девица. Глупый, ревнивый Найджел сперва в нее втрескался, затем узнал, что его братец давно уже следит за ней и без конца ее фотографирует, и для начала пригрозил Голубоглазому, а потом и кулаки в ход пустил. Да так налетел на бедного беспомощного мальчика, что матери пришлось его оттаскивать, а потом и прикончить, как бешеного пса, чтобы ничего подобного не повторилось…

Дорогая Бетан (можно мне так называть Вас?)!

Вы, должно быть, уже слышали новость? Вчера ночью в своем Особняке умер доктор Пикок. Упал вместе с инвалидным креслом с крыльца. И все свое имущество — в последний раз его оценили в три миллиона фунтов — оставил Вам. Поздравляю. Полагаю, старик чувствовал, что должен Вам что-то — из-за того дела Эмили Уайт.

Впрочем, должна заметить, я удивлена. Брендан не говорил мне ни слова, а оказалось, все это время он работал у доктора Пикока; странно, что ему и в голову не пришло со мной поделиться. Возможно, впрочем, он упоминал об этом при Вас? В конце концов, вы с ним старые добрые друзья.

Понимаю, у моей и Вашей семьи имелись в прошлом некоторые разногласия. Однако теперь, когда Вы встречаетесь с обоими моими сыновьями, мы могли бы зарыть топор войны. Все просто потрясены тем, что случилось с доктором. И будет особенным шоком, если слухи, которые донеслись до меня, окажутся правдой; эта смерть, кстати, многим кажется весьма подозрительной.

И все же я бы не стала особенно тревожиться. Вы ведь понимаете: подобные истории со временем совершенно стираются из человеческой памяти.

Искренне Ваша,

Глория.

Вот письмо матери. Она всегда прямо следует к намеченной цели. И она прекрасно знала, что конверт откроет именно Найджел, что он проглотит эту наживку. И когда в тот день Найджел влетел в дом и заявил, что ему нужно немедленно переговорить с Голубоглазым, именно она отвлекла старшего сына, отослала прочь с пощечиной, горящей на щеке, или подбросила осу в банке…

И теперь ее единственный оставшийся в живых сын в таком долгу перед ней, что ему вовек не расплатиться. Он никогда уже не сможет ее покинуть. И никогда не сможет принадлежать кому-то другому. А если он попробует сбежать…

КОММЕНТАРИЙ В ИНТЕРНЕТЕ

blueeyedboy: Эй, кто-нибудь откликнется? Здесь есть кто-нибудь?

8

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ BLUEEYEDBOY

Размещено в сообществе: badguysrock@webjournal.com

Время: 04.47, пятница, 22 февраля

Статус: публичный

Настроение: отрезанное от мира

Музыка: My Chemical Romance, Mama

Ей бы следовало давно догадаться, что именно грядет. Ей бы следовало давно понять, что он кончит именно так. Но Глория не специалист по выявлению детских пороков. Для нее что выявление, что проявление, что проявка — в общем, какие-то очередные глупости, которыми Голубоглазый занимается в своей темной комнате в полном одиночестве. Ей даже думать об этом не хочется. Как и о той отвратительной Синей книге или о тех играх, в которые он так любит играть онлайн с этими своими невидимыми френдами. Пару раз она заглянула в его блог — с тем же смешанным чувством долга и отвращения, с каким раньше стирала его простыни, — но сделала это исключительно ради его же блага, желая уберечь. Ведь люди совершенно не понимают, насколько Голубоглазый чувствителен, да и откуда им знать, что он и постоять-то за себя не в силах…

Когда она вспоминает об этом, ее глаза слегка затуманиваются слезой. При всем своем стальном упорстве Глория порой бывает до странности сентиментальной; вот и сейчас, когда она очень на него сердита, ее бесконечно трогает мысль о его беспомощности. «Именно в такие моменты, — думает она, — я больше всего и любила его: когда он болел, или плакал от обиды, или ему казалось, что весь мир настроен враждебно и никто, кроме мамы, его не любит. И еще — когда все вокруг считали его виноватым».

Она-то знает, что он неповинен. Ну, во всяком случае, в убийстве. А если он и виноват в чем-то — например, в воображаемых преступлениях, — то это останется между ними и об этом будет известно лишь самому Голубоглазому и его маме, которая всю жизнь только и делала, что защищала его даже в ущерб себе самой. Но таким уж он, ее сын, уродился, так и сидит в построенном ею гнезде, точно толстый, не умеющий летать кукушонок с вечно раскрытым ртом.

Нет, он не был ее любимчиком. Но именно он оказался самым везучим из всех ее троих невезучих сыновей; природа подарила ему способность выживать, несмотря на весьма специфический, доставшийся от той же природы дар. «Вот уж точно, — размышляет Глория, — яблоко от яблони недалеко падает; он весь в отца».

Но она, мать, обязана оберегать сына, что бы ни случилось. Хотя порой прекрасно осознает, что надо бы наказать его, но это тоже только между ними, между Голубоглазым и его мамой. Никто чужой не смеет поднять руку на ее мальчика. И никто — ни школьные учителя, ни представители закона — не имеет права вмешиваться. Разве не она всегда его защищала? От тех, кто над ним издевался, от всяких головорезов и хищников?

Взять, к примеру, Трицию Голдблюм, ту суку, что соблазнила старшего мальчика — и стала причиной смерти младшего. Ей, Глории, было даже приятно заняться этой особой. Да и получилось все очень легко: пожар, вызванный замыканием, — вещь в высшей степени надежная.

Затем эта хиппи, подружка миссис Уайт, которая считала, что им далеко до нее. Да и сама Кэтрин Уайт, которую можно было запросто заставить слететь с катушек. А еще Джефф Джонс, тип, что удочерил ту ирландскую девчонку, а потом, через несколько лет, осмелился в пабе поднять руку на ее сына. Ну и конечно, Элеонора Вайн, проныра, шпионившая за Бренданом в Особняке; и Грэм Пикок, так жестоко их обманувший, к которому ее мальчик был по-настоящему привязан…

Пожалуй, наибольшее удовлетворение она получила от происшедшего с доктором Пикоком. Перевернувшийся в инвалидном кресле, оставленный умирать в одиночестве на тропинке, он напоминал черепаху, наполовину вылезшую из своего панциря. А она тем временем поднялась наверх и забрала ту статуэтку эпохи Тан, которой он изводил ее все эти годы и которую она затем аккуратно поставила в свой шкафчик рядом с фарфоровыми собачками. На ее взгляд, это никакое не воровство. Старик был кое-чем ей обязан за все беды, которые по его вине случились с Голубоглазым.

И вот, она столько сделала для сына, и где благодарность? Вместо того чтобы любить и всячески поддерживать мать, он осмелился перенести свою любовь на ирландскую девчонку из Деревни! Мало того, он еще и пытался внушить этой девчонке, что именно она может стать его защитницей…

«Ничего, он мне заплатит за это, — думает Глория. — Но дело прежде всего».

И тут сверху доносится яростный стук в дверь спальни и его голос:

— Ма! Пожалуйста! Открой дверь!

— Перестань вести себя как ребенок, — спокойно отвечает она. — Вот я вернусь, тогда и поговорим.

— Мама! Прошу тебя!

— Не выводи меня из себя…

Стук наверху мгновенно смолкает.

— Так-то лучше, — замечает Глория. — Нам с тобой действительно нужно многое обсудить. Например, твою работу в больнице. И то, как ты постоянно врал мне. И то, чем вы занимались с этой девицей. С ирландской девицей, покрытой татуировками.

Голубоглазый так и застывает за дверью. Он прямо-таки чувствует, как у него на голове замер каждый волосок. Он отлично понимает, что на чаше весов его мечта, и невольно боится. Да, естественно, ему страшно. А кому на его месте было бы не страшно? Его поймали в точно такую же бутылку-ловушку; хуже всего то, что ему необходимо чувствовать себя пойманным, ему необходимо это ощущение полной беспомощности. Но она-то там, по ту сторону двери, сторожит выход из ловушки, точно паук, готовый в любую секунду нанести ядовитый укус; и если хоть какая-то часть его плана пойдет не так, если ему не удастся компенсировать хотя бы малейшую из этих переменных, тогда…

Если. Если.

Зловещее слово с оттенком легкого серо-зеленого аромата деревьев и пыли, которая скопилась у него под кроватью. И он думает, что там, под кроватью, был бы в безопасности, там спокойно, темно и ничем не пахнет. Ему слышно, как мать внизу обувается, ищет ключи от входной двери и запирает ее за собой. Затем раздается хруст ее сапожек по снегу и звук открываемой дверцы автомобиля.

Она берет его машину, он так и знал! То, что он умолял ее этого не делать, как раз и заставило ее поступить именно так. Он закрывает глаза и слышит, как мать заводит автомобиль. Мотор оживает. Хороша будет ирония судьбы, если она попадет в аварию. И уж в таком случае его вины точно не будет. И тогда наконец он станет свободным…

КОММЕНТАРИЙ В ИНТЕРНЕТЕ

blueeyedboy: Что, по-прежнему никого? Ну ладно. Значит, я совершенно спокойно могу перейти к сцене четвертой…

9

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ BLUEEYEDBOY

Размещено в сообществе: badguysrock@webjournal.com

Время: 04.56, пятница, 22 февраля

Статус: публичный

Настроение: настороженное

Музыка: The Rubettes, Sugar Baby Love

Полагаю, вы уже догадались, что это не совсем обычный рассказ. Остальные мои рассказы повествовали о том, что уже произошло, — хотя правдивы ли мои сюжеты, решать вам. Но эта небольшая историйка посвящена одному действу, которое совершается сейчас. Это, если угодно, некий проект, осуществляемый в настоящее время. Концептуальный прорыв, как выразилась бы Клэр. И как всякое концептуальное действо, он совершенно лишен риска. Хотя я почти убежден, что все это вот-вот закончится слезами.

Пять минут, чтобы доехать до «Зебры». Еще пять минут, чтобы позаботиться о деле. И после этого — упс! всему конец! — вот вам и оглушительный финал.

Надеюсь, о моих орхидеях позаботятся. Орхидеи — единственное, о чем я буду скучать, покинув дом. Остальное пусть горит синим пламенем, мне все равно. Разве что относительно фарфоровых собачек у меня особые планы.

Но прежде нужно отсюда выбраться. Дверь сосновая и сделана на совесть. В каком-нибудь фильме я, возможно, и сумел бы ее выбить, но реальная жизнь требует более разумного подхода. Набор инструментов, где есть и отвертка, и напильник, и перочинный ножик с коротким лезвием, поможет мне справиться с дверными петлями, после чего, надеюсь, я смогу беспрепятственно выйти.

В последний раз я осматриваю свои орхидеи. И замечаю, что Phalaenopsis, более известная как орхидея «Бабочка», нуждается в пересадке. Я совершенно точно знаю, как она себя чувствует; я, который прожил все эти годы в таком же крохотном, лишенном воздуха, ядовитом пространстве. Настало время изучать мир. Пора покинуть кокон и улететь…

Пока я тружусь над дверью, я начинаю понимать, что испытываю странные ощущения. В животе у меня какой-то переполох, словно там полно мотыльков. И меня, пожалуй, немного подташнивает. Айпод упакован в дорожную сумку, так что вместо него я включаю радио. Из усилителей, имеющих привкус жести, доносится пение, вкусом и цветом напоминающее розовую жевательную резинку: это «Рабиттс» поют «Sugar Baby Love».

Когда я был маленьким, то ошибочно принимал слово «беби» за свое прозвище Би-Би и всегда думал, что эти песенки написаны специально для меня, что даже там, на радио, все откуда-то знают: я особенный. Однако сегодня это пение кажется даже пугающим; тревожный фальцет перекрывает толстый слой басовых аккордов под мистический аккомпанемент дуп-шувадди, буп-шувадди. Вместе это звучит кисло-сладко, как витаминки-горошинки с капелькой аскорбиновой кислоты, которые ты в детстве долго катал во рту, и твои вкусовые рецепторы содрогались и корчились, если ты не был достаточно осторожен; кончик языка скользил по сахарной глазури, задевая за ее острые края, нащупывал ту пронзительно-кислую капельку внутри, и рот твой наполнялся сладостью и кровью; вот это-то и было вкусом детства…

Ньяааа-хаааа-хаааа-ооооооооох…

Но сегодня определенно есть что-то зловещее в этих расплывающихся, как туман, гласных, что-то, раздирающее внутренности, точно остренький камешек, случайно попавший в шелковый кошелек. Слово «сахар» совсем не сладкое, у него довольно противный розовый запах, напоминающий запах газа, которым иногда пользуются стоматологи для обезболивания; этот запах вызывает у меня головокружение и упорно проникает внутрь черепной коробки, и я почти вижу ее там — одновременно и здесь, и там, в крошечной кухоньке «Зебры». Там тоже «Рабиттс» орут так, что моментально вызывают мигрень; и еще там тошнотворно-сладкий запах газа, который отчетливо ощущается, несмотря на благоухание только что смолотого кофе. Но мать не замечает ни того ни другого, потому что вот уже пятьдесят лет курит «Мальборо» и из-за этого ее обонятельные рецепторы давным-давно атрофировались к чертям собачьим; только аромат «L'Heure Bleue» она еще чувствует. Она открывает дверь на кухню и…

Конечно, я не могу быть полностью уверен. Я могу ошибаться, например, насчет радиостанции. И насчет времени — она, возможно, еще на парковке, а может, как раз наоборот — все уже кончено. Однако интуиция подсказывает мне, что я абсолютно точен.

Sugar baby love

Sugar baby love

I didn't mean to make you blue…[55]

Возможно, в фантазиях Фезер о всяких случайных гостях, о духах и призраках, об астральных проекциях и было что-то, потому что сейчас, например, я отчетливо ощущаю, что стал легче воздуха и словно наблюдаю за происходящим из-под потолка. «Рабиттс» тянут свое ааах-ооп, шувадди-вадди, дуп-шувадди-вадди; мне хорошо видна макушка матери, пробор в ее редеющих волосах, пачка «Мальборо» у нее в руке и зажигалка, поднесенная к концу сигареты. Потом я вижу, как перегретый воздух дрожит и вздувается, точно воздушный шарик, который надули сверх всякой меры; мать спрашивает: «Эй, тут есть кто-нибудь?» — и в последний раз щелкает зажигалкой, раскуривая свою последнюю сигарету…

У нее не остается времени, чтобы понять. Да у меня и намерения такого не было. Глория Грин — это вам не оса в банке, которую можно поймать и использовать по своему желанию. Глория Грин — это вам не жалкий морской краб, оставленный умирать на палящем солнце. Ее уход из жизни мгновенен, раскаленный вихрь сметает ее как мотылька. Пффф! — и она превращается в ничто, даже фаланги пальца не остается, чтобы Голубоглазый мог идентифицировать останки, не остается даже сколько-нибудь заметной косточки, которая потом могла бы греметь внутри одной из ее фарфоровых собачек.

Находясь у себя в комнате, я почти слышу глухое бабах! Взрывается с таким сухим треском, словно с силой ударили палкой о скалу в Блэкпуле; сплошные острые края и зубная боль. И я, хотя никак не могу знать наверняка, вдруг испытываю полную уверенность, смешанную с изумлением и неописуемым облегчением: наконец мне это удалось. Я свободен от нее. Я избавился от своей матери…

Только не надо про удивление, Альбертина. Разве я не говорил тебе, что умею ждать? Неужели ты верила — после всего, что было, — в случайности? И неужели ты, мама, действительно считала, что я не замечаю твоей слежки? Что я не засек тебя сразу же, стоило тебе зарегистрироваться на badguysrock?

Она появилась на сцене несколько месяцев назад, прокомментировав один из моих публичных постов. Мать вряд ли можно было назвать грамотным пользователем, но кое-что она все же умела — например, подключаться к Сети с помощью мобильника. Ну и вскоре, видимо, кто-то намекнул ей, что стоит обратить внимание на сообщество badguysrock; наверное, это была Морин, которая действовала через Клэр, а может, даже Элеонора. Так или иначе, я этого ожидал, как и расплаты, хоть понимал, что мать никогда напрямик не скажет ни слова о моих контактах онлайн. Порой мать бывала до странности щепетильной и о некоторых вещах никогда не упоминала вслух. «Весь твой непристойный хлам наверху» — вот, пожалуй, самая откровенная ее фраза по поводу того, что обсуждается на сайте; я даже не помню, были то порнофильмы, или фотографии, или мои вымышленные истории.

Признаюсь, игра мне нравилась, это была игра с огнем, игра весьма рискованная; я дразнил ее, вынуждая раскрыться. Пожалуй, иногда я заходил слишком далеко, даже обжигал пальцы, но все же пытался держаться в рамках. Я старался четко просчитать, насколько сильно могу подтолкнуть их обеих; старался очень точно вычислить, какое давление могу оказать на механизм, чтобы он все-таки не сломался. Художник обязан хорошо изучить и понимать ту среду, в которой работает. Ну а потом стало уже совсем легко…

Ты не должна чувствовать себя виноватой, Альбертина. Ну откуда ты могла знать? И потом, иначе моя мать начала бы охоту на тебя, как было со всеми остальными. Если хочешь, можешь назвать это самозащитой. Или актом отмщения за грехи. Так или иначе, но теперь-то все кончено. Ты свободна. Прощай, и спасибо тебе. Если будешь на Гавайях — позвони. И пожалуйста, заботься о моей орхидее.

КОММЕНТАРИИ В ИНТЕРНЕТЕ

10

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ BLUEEYEDBOY

Время: 05.17, пятница, 22 февраля

Статус: ограниченный

Настроение: болезненное

Музыка: Voltaire, Snakes

Наконец-то. Дверь слетает с петель. Я свободен и могу идти. Я беру свою дорожную сумку. Но боль в животе усилилась, такое ощущение, словно туда засунули пучок колючих веток, который обдирает мне всю слизистую. Я направляюсь в ванную, умываюсь, выпиваю стакан воды.

Господи, как больно! Что со мной? Я весь в поту. И выгляжу просто ужасно. В зеркале я напоминаю труп: глаза провалились, на губах остатки рвотных масс. Да что, черт возьми, это такое? За завтраком я хорошо себя чувствовал.

Завтрак. Вот оно! Мне бы следовало догадаться. Но я слишком поздно вспомнил то особенное выражение ее лица, тот почти счастливый взгляд. Сегодня она изъявила желание приготовить мне завтрак. И приготовила мое самое любимое. И стояла рядом, пока я ел. И даже витаминный напиток был вполне приемлемым, правда, другого вкуса. И она сообщила, что несколько изменила рецепт…

Боже мой, совершенно очевидно! Как я мог не обратить на это внимания? Значит, мамуля взялась за старые фокусы. Но я-то, как же я мог проявить подобную беспечность?

Теперь мне так больно, словно осколки стекла прогрызают себе путь сквозь мои внутренности. Я пытаюсь встать, но мучительная резь в животе заставляет меня сложиться пополам, точно перочинный ножик. Я вывожу на экран список френдов. Пора бы уже кому-нибудь и проснуться. Хоть кому-нибудь из тех, кто может помочь мне.

Посылаю сигнал в веб-журнал — должен же хоть кто-то откликнуться? Мать прихватила с собой мой мобильный телефон. Я печатаю «SOS» и жду. Неужели в Сети никого нет?

Captainbunnykiller в порядке.

Да, все правильно. На месте только этот отморозок. Но он теперь даже из дома не выходит, боится встретиться с мальчишками из предместий. Мимоходом я замечаю, что kidcobalt — «кобальтовый, водящий всех за нос» — удален из френдов Кэпа. Ну и ладно. Но цвет меня поразил.

ClairDeLune ощущает себя отвергнутой. Да, наверное, так и есть. Голубому Ангелу наконец все это осточертело, и он написал ей лично. Его тон, холодный и весьма профессиональный, не оставил Клэр никаких иллюзий. Быть отвергнутым — это больно в любом возрасте, но для Клэр подобное унижение оказывается непосильным ударом. Hawaiianblue исчез из ее списка. А также, насколько я вижу, и blueeyedboy.

Ну а Крисси? Она в очередной раз сообщает, что плохо себя чувствует. На этот раз я практически исполнен сострадания. Но, просмотрев список ее френдов, замечаю — уже почти ничему не удивляясь, — что azurechild там больше нет. Я, конечно, сразу проверяю, есть ли там blueeyedboy. И меня там тоже нет.

Три удара сразу? Это не просто совпадение. Я быстро просматриваю ленту друзей, проверяя аккаунты и аватары. BombNumber20. Purepwnage9. Toxic69. И только. Похоже, все как один решили меня покинуть и больше на badguysrock не появляться…

Ничего нет и от Альбертины. И мейл ее спит, а все посты в веб-журнале удалены. Конечно, я могу прочитать ее старые посты — в онлайне ничего не пропадает навсегда, каждое словечко спрятано в кэше или в зашифрованных файлах, этих компьютерных призраках. Но самой Альбертины больше нет. Впервые за двадцать лет — возможно, впервые в жизни — Голубоглазый остался совершенно один.

Один. Горькое, коричневое слово, точно опавший лист, подхваченный ветром; у этого слова вкус молотого кофе и земли, а пахнет оно сигаретным пеплом. Мне вдруг становится страшно. И боюсь я не столько самого одиночества, сколько отсутствия этих негромких голосов, уверяющих меня, что я настоящий, твердящих, что они видят меня…

Вы же понимаете, что я все выдумал? Вы же прекрасно знаете, что я никого не убивал! Да, у некоторых моих историй был несколько неприятный привкус, даже, пожалуй, тошнотворный, но ведь вы же не верите, что я действительно способен совершить нечто подобное?..

Ты веришь, Крисси?

А ты, Клэр?

Я серьезно. Ведь все это неправда. Просто художественный вымысел. Художественная вольность, точнее, распущенность. Если это и впрямь звучало для вас как реальность, если вы были почти убеждены, тогда… конечно, это своего рода комплимент, доказательство, что Голубоглазый пишет круто…

Верно, ребята? Токсик? Кэп?

Я снова пытаюсь спуститься по лестнице. Мне нужно вызвать такси. Я должен выйти отсюда. Должен бежать, спасаться. В полдень мне надо уже сидеть в самолете. Но такое ощущение, будто меня разрезали пополам, да и ноги почти не держат. Я снова тащусь в ванную, где меня выворачивает наизнанку.

Но мне по опыту известно, что это не поможет. Чем бы мать ни воспользовалась, теперь яд уже во мне, распространяется с кровотоком, отключая все системы организма. Иногда это продолжается несколько дней, иногда недель, в зависимости от дозы. Чем же она все-таки пользуется? Не имею представления. Но такси вызвать нужно. Ползком я, наверное, как-то доберусь до телефона. Он там, в гостиной, рядом с фарфоровыми собачками. Но мои истерзанные нервы не выдерживают даже мысли о том, что я упаду в беспомощности, а эти фарфоровые твари будут на меня смотреть. И змеи в животе окончательно вырываются на свободу, теперь их ничем не удержишь…

Проклятье, как меня тошнит! Как кружится голова! Комната так и вертится; перед глазами расцветают огромные черные цветы. Если я буду просто лежать тут, просто тихонько лежать, тогда, может, все обойдется. Может, со временем я сумею собраться с силами и как-то доехать до аэропорта…

Бип! Ага, наконец-то сообщение по электронной почте! Кисло-сладкий электронный сигнал. Кто-то из моих френдов все-таки откликнулся. Я знал, что они не оставят меня. Я знал, что они вскоре появятся.

Я ползу назад и нажимаю на кнопку message.

«Получен комментарий на ваш предыдущий пост».

Я отыскиваю этот пост; возле него появилась всего одна строчка. Без аватара, только картинка, принятая по умолчанию: синий силуэт внутри квадратика.

КОММЕНТАРИЙ В ИНТЕРНЕТЕ

JennyTricks: СОВСЕМ НЕПЛОХО ДЛЯ ЛЮБИТЕЛЯ. ХОТЯ НЕ СЛИШКОМ РЕАЛИСТИЧНО.

И после этих слов маленький подмигивающий смайлик.

Выхода нет. Нет выхода! По позвоночнику у меня стекает ручеек пота. В животе как будто полно битого стекла. Это ведь шутка, верно? Всего лишь дурная шутка. С того самого момента, когда она впервые зарегистрировалась на моем сайте, полагая, что умнее всех.

Ой, только не надо! Словно я мог не заметить пользователя с таким странным ником!..

JennyTricks.

Genitrix. Родительница, мать, праматерь.

И цвет у этого слова то голубой, как одеяние Девы Марии, то зеленый, как тот прилавок на рынке, а пахнет от него духами «L'Heure Bleue», сигаретами «Мальборо», капустным листом и морской водой…

КОММЕНТАРИЙ В ИНТЕРНЕТЕ

blueeyedboy: Мама?

Нет. Нет. Конечно нет. Боже мой, я же слышал взрыв! Мама не вернется — ни сегодня, ни когда-либо еще. И даже если ей каким-то образом удалось спастись, то с какой стати ей сидеть в Сети, а не вернуться домой, чтобы встретиться со мной лицом к лицу?

Нет, кто-то явно морочит мне голову. Полагаю, это Альбертина. Отличная попытка, Альбертина. Но я слишком давно играю в эти игры, так что вряд ли простому любителю удастся легко меня одурачить.

Бип! «Получен комментарий на ваш предыдущий пост».

Может, лучше стереть сообщение, не читая? А впрочем…

КОММЕНТАРИИ В ИНТЕРНЕТЕ

JennyTricks: НУ И КАК ТЫ СЕБЯ ЧУВСТВУЕШЬ, ГОЛУБОГЛАЗЫЙ?

blueeyedboy: Лучше не бывает, Дженни, спасибо.

JennyTricks: ТЫ НИКОГДА НЕ УМЕЛ ОБМАНЫВАТЬ, ДАЖЕ РАДИ СПАСЕНИЯ СОБСТВЕННОЙ ЖИЗНИ.

Ну, это вопрос спорный, JennyTricks. На самом деле именно благодаря лжи я сумел не только выжить, но и протянуть так долго. Подобно знаменитой Шахерезаде, я врал постоянно и последовательно, врал, спасая свою жизнь, врал гораздо дольше, чем тысячу и одну ночь. Итак, Дженни, кем бы ты ни была…

КОММЕНТАРИИ В ИНТЕРНЕТЕ

blueeyedboy: Скажи, я знаю тебя?

JennyTricks: НЕ ТАК ХОРОШО, КАК Я ЗНАЮ ТЕБЯ.

Если честно, сомневаюсь в этом. Но теперь я заинтригован, хотя боль так и не прошла; она то немного отступает, то снова усиливается, точно волны под пирсом в Блэкпуле. Жизнь в страданиях… Какое выражение! Похоже на «мышь в бутылке». В общем, я по-прежнему в ловушке, и лучше, пожалуй, не размышлять горестно о том, в каких обстоятельствах я оказался — а обстоятельства эти далеко не блестящие, — а поступить гораздо проще: остаться здесь и, ухватившись за протянутую спасительную леску, продолжить диалог. Это, во всяком случае, предпочтительнее молчания.

КОММЕНТАРИИ В ИНТЕРНЕТЕ

blueeyedboy: Ты уверена, что хорошо меня знаешь?

JennyTricks: О ДА! Я ОТЛИЧНО ТЕБЯ ЗНАЮ.

blueeyedboy: Это ты, Альбертина?

В ответ — еще один смайлик; желтое личико напоминает физиономию ухмыляющегося гоблина. Мне больно печатать, но молчание страшнее боли.

КОММЕНТАРИИ В ИНТЕРНЕТЕ

blueeyedboy: Альбертина, это ты?

JennyTricks: НЕТ, ЭТА СУКА ОТЧАЛИЛА НАВСЕГДА.

Теперь я убежден — точно Бетан. Но как она раздобыла пароль матери? И откуда подключается? Хорошо, что ей неизвестно, как плохо я себя чувствую. Возможно, она не знает даже, что я еще дома. Скорее всего, думает, что сейчас я в аэропорту, прохожу регистрацию в бизнес-зале.

КОММЕНТАРИИ В ИНТЕРНЕТЕ

blueeyedboy: Ладно, здорово было еще разок с тобой поболтать, но мне пора.

JennyTricks: НИКУДА ТЫ НЕ ПОЙДЕШЬ.

blueeyedboy: Как это? Обязательно пойду! Я улетаю на юг.

JennyTricks: НЕ В ЭТОЙ ЖИЗНИ, МАЛЕНЬКИЙ ТЫ ГОВНЮК. НАМ ЕЩЕ О МНОГОМ НУЖНО ПОГОВОРИТЬ.

Сука, я не боюсь тебя! Мне и впрямь немного лучше. Через минуту я поднимусь на ноги, возьму сумку, вызову такси и направлюсь в аэропорт. Кто знает, возможно, у меня еще хватит времени расквитаться с фарфоровыми собачками. Но пока я лучше полежу здесь, скрючившись, как человек-змея, и с помощью слов постараюсь не подпустить к себе боль, когда она, свирепо разинув пасть, приготовится проглотить меня целиком…

КОММЕНТАРИЙ В ИНТЕРНЕТЕ

JennyTricks: ОСТАВАЙСЯ НА МЕСТЕ. Я УЖ ЕДУ ДОМОЙ. СКОРО О ТЕБЕ ПОЗАБОЧУСЬ.

Да нет, она просто блефует! Ничего она не знает! Хотя, если бы сейчас я думал иначе, я, пожалуй, немного бы испугался. У нее настолько материны интонации, что у меня просто волосы встают дыбом, а спина становится липкой от пота. И все-таки это очередной блеф, основанный на том, что Альбертине известно о моих намерениях. Она изучила мои слабости, вот и стреляет наугад. Но я уже победил, и с этим она ничего не поделает…

КОММЕНТАРИЙ В ИНТЕРНЕТЕ

JennyTricks: ДУМАЕШЬ, ТЫ ТАКОЙ УМНЫЙ? НЕ СТОИЛО ДАЖЕ ПЫТАТЬСЯ МЕНЯ ОБМАНУТЬ. А ЕСЛИ Я УВИЖУ, ЧТО ТЫ ХОТЬ ПАЛЬЦЕМ ДОТРОНУЛСЯ ДО МОИХ ФИГУРОК, Я СЛОМАЮ ТВОЮ ГРЕБАНУЮ ШЕЮ, ЯСНО?

Ясно, игра закончена, JennyTricks. И терпение мое, судя по всему, исчерпано. Полно мест, где можно путешествовать, и людей, которых стоит повидать, и преступлений, которые можно совершить, и так далее. На Гавайях для человека с моими талантами существует сколько угодно возможностей. И масса объектов для изучения. Может, я пришлю тебе весточку оттуда. А пока, Дженни, кем бы ты ни была…

11

ВЫ ЧИТАЕТЕ ВЕБ-ЖУРНАЛ BLUEEYEDBOY

Размещено в сообществе: badguysrock@webjournal.com

Время: 05.32, пятница, 22 февраля

Статус: публичный

Настроение: испуганное

Музыка: ABBA, The Winner Takes It All

Ясно. Шутки в сторону. Это уже не смешно. Пожалуй, она слишком много о нем знает, и этим почти достала его. Он встает, хотя ему по-прежнему ужасно больно. И комната снова начинает крутиться как бешеная, и от этого чертова мелькания он едва не теряет равновесие и хватается за край компьютерного стола.

Бип! Пришло новое сообщение. На этот раз он решает не обращать на него внимания и вешает на плечо дорожную сумку, все еще опираясь на стол.

Бип! Еще одно сообщение. «Опубликован пост на badguysrock!»

Но он уже прошел полпролета, крепко держась за перила. Теперь badguysrock кажется ему островом, с которого вдруг отчаянно захотелось сбежать. Каждый шаг дается с трудом, но он решает: «Я непременно выйду отсюда, даже если это меня убьет! И я не поползу — Голубоглазому это не к лицу. Я непременно доберусь до чертова самолета…»

Он настолько сосредоточен, что едва замечает звук подъехавшего автомобиля, и когда тот останавливается на дорожке у дома, ему все еще требуется несколько секунд, чтобы это осознать.

«Полиция? Уже успели приехать?» — недоумевает он.

Хлопает дверца машины. Раздается хруст шагов по снегу. Шаги приближаются. Поворачивается ключ в замке, отпирая входную дверь, и та тихо отворяется. Голубоглазый слышит, как кто-то вытирает ноги о коврик. Затем раздается двойной глухой стук — это упали на пол сброшенные башмаки. Затем чьи-то босые ноги прошлепали по паркету в холле.

«Они нашли ключи, только и всего», — думает Голубоглазый. Два детектива. Он легко может их представить: мужчина и женщина (в такой паре один полицейский всегда женщина), мужчина недалек и деловит, женщина добрее и чувствительнее. Но… зачем они сняли обувь? И почему не позвонили в дверь?

— Эй! — окликает он скрипящим голосом. — Я здесь, наверху!

Никто не отвечает. Вместо этого по лестнице поднимается запах сигаретного дыма. Затем раздается негромкий скользящий звук, словно проползла змея — или, может, это длинный кусок электрического провода тянут по полированному полу?

И тут его охватывает паника. Он падает, прижавшись к перилам. Пробует подняться, но ноги отказываются ему служить. Проклиная все на свете, он ползет назад, в свою комнату. Только вряд ли это поможет — ведь дверь-то он снял с петель! Однако там есть его компьютер, его остров, его тайное убежище.

Он снова поспешно заходит на badguysrock. Там его ждут два сообщения.

Он читает их, чувствуя, как усиливается головокружение, как с тошнотворной быстротой вращается комната. Глаза слезятся, в висках стучит боль, живот полон бритвенных лезвий…

А на лестнице слышится безжалостный стук шагов.

— Кто там? — Голос его звучит хрипло. — Мама, пожалуйста, отзовись! Это ты?

Но тишину прорезают только шаги на лестнице, которые медленно приближаются. Дрожащие пальцы Голубоглазого начинают бегать по клавиатуре. Шаги замирают; шуршит ковер. Голубоглазый лихорадочно печатает. Он не может, не осмеливается перестать печатать. Потому что если он прервется, ему придется обернуться и посмотреть на нее…

Ну конечно, это всего лишь вымысел. А в привидения Голубоглазый не верит. И, даже не набрав полностью текст послания, он понимает: это Альбертина. В конце концов она не смогла его бросить; она задержалась, прочитала свою почту и поспешила назад, поняв, что ему нужна ее помощь. А эту фантомную вонь «Мальборо» он просто себе вообразил, да и аромат «L'Heure Bleue», пожалуй, чересчур силен для реального. Нет, это точно Альбертина, она пришла спасти его…

— Я знал, что ты не оставишь меня, Бет.

Голос его звучит слабо и благодарно.

Но Альбертина молчит.

— Хотя ты ужасно меня напугала. Я ведь решил, что это не ты, а моя мать.

Он пробует рассмеяться, однако его смех куда больше похож на вопль боли. А тот плавный звук все приближается.

— Думаю, теперь мы с тобой на равных. И я даже готов признаться, что получил по заслугам.

От Альбертины по-прежнему ни словечка. Шаги у него за спиной останавливаются. И теперь он отчетливо чувствует ее запах: запах розы, окутанной дымом.

— Я принесла тебе лекарство, — говорит она.

— Мама? — шепчет он. — Мама? Мама!

Примечания

1

Голубоглазого мальчика (англ.). (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

Вариант написания «Oh, My God!» (англ.) — Ах боже мой!

3

«Буря и натиск» (нем.) — литературное движение в Германии 1870-х гг.

4

Hiya! (англ.) — сленг, означающий «Привет!».

5

Род бархатного ковра с большими вытисненными цветами; первоначально такие ковры производились в г. Аксминстер, графство Девоншир.

6

Латинское выражение, обычно переводится как «образ действия»; в юриспруденции используется для описания способа совершения преступления.

7

Матереубийство.

8

«ОКСФАМ» — Оксфордский комитет помощи голодающим, благотворительная организация с центром в Оксфорде; занимается оказанием помощи голодающим и пострадавшим от стихийных бедствий в различных странах.

9

Рыба с картошкой во фритюре; популярное дешевое блюдо, которое покупатели часто берут с собой, и тогда оно по традиции заворачивается в газетную бумагу.

10

Интернет-мем — информация или фраза, часто бессмысленная, спонтанно приобретшая популярность в интернет-среде путем распространения всеми возможными способами; мемами могут считаться как слова, так и изображения.

11

Blue (англ.) — синий, голубой.

12

Pink (англ.) — розовый.

13

Peacock (англ.) — павлин.

14

Несколько издевательская аллюзия на название рок-оперы Эндрю Ллойда Уэббера «Jesus Christ Superstar» («Иисус Христос — суперзвезда», 1970). Superstore (англ.) — супермаркет.

15

Snooty (англ.) — высокомерный.

16

Герой сказки Л. Кэрролла «Алиса в Стране чудес».

17

Китайская императорская династия, 618–907 гг.

18

Главный герой романов Томаса Харриса «Молчание ягнят», «Ганнибал» и др.

19

Слова, звучащие практически одинаково: watt и what (англ.) — «ватт» и «что»; witch и which (англ.) — «ведьма» и «который».

20

Ежедневная газета леволиберального направления.

21

Термин для описания проявления слепой непреклонной силы. В индуизме Джаггернаут — одно из имен Кришны.

22

Feather (англ.) — перышко.

23

Market (англ.) — рынок; murder (англ.) — убийство. По-английски слово «добыча» (prey) звучит так же, как глагол «молиться» (pray).

24

Stonewash Blue (англ.) — вываренный синий.

25

Patch (англ.) — «пятно, заплатка», что соответствует окрасу этих терьеров.

26

Тип католического храма, домашняя церковь в замках и дворцах для частных богослужений или отдельная молельня для молитв какого-либо знатного семейства.

27

Фамилия Devine звучит как слово «divine» (англ.) — духовное лицо; нечто божественное.

28

Андре Жид (1869–1951) — французский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе; «Пасторальная симфония» написана в 1919 г.

29

Имеется в виду церковь Сент-Мэри-ле-Боу, одна из самых известных церквей Лондона, возведена в XVII в., славится своими колоколами. Название (bow — арка) возникло оттого, что церковь была построена над нормандской подземной часовней с каменным арочным сводом.

30

Porte Cochère (фр.) — ворота.

31

Сокращенное «Advanced Levels», то есть экзамены по программе средней школы на повышенном уровне (в английской школе сдаются по окончании шестого класса) для получения аттестата о среднем образовании.

32

Пол Джексон Поллок (1912–1956) — американский художник, идеолог и лидер абстрактного импрессионизма.

33

«Кэрри» (1976) — фильм по произведению С. Кинга, поставленный известным режиссером Брайаном Де Пальма, который прославился своими фильмами ужасов с элементами фантастики и детектива.

34

Дело Эмили (фр.).

35

Гостиницы или съемные квартиры типа «Bed and Breakfast», т. е. «постель и завтрак».

36

Букв.: кто вместо кого (лат.); недоразумение, заключающееся в том, что одно лицо, понятие или вещь принято за другое.

37

Согласно легенде, пророк Мухаммед, впервые увидев, сколь прекрасен и богат Дамаск, был так восхищен, что не захотел войти туда, говоря, что для человека существует лишь одно небо, надземное, и он, Магомет, не желает иметь другое небо на земле.

38

Tour (фр.) — башня; malign (англ.) — пагубный, злой.

39

Patient (англ.) — не только «пациент», но и «терпеливый». Penitent (англ.) — кающийся грешник.

40

Клэр любит Ангела… Клэр ненавидит ангелиху (лат.).

41

Midnight Blue (англ.) — синий, как полуночное небо.

42

Adventure (англ.) — приключение, авантюра; misadventure (англ.) — здесь: непреднамеренное убийство, несчастный случай.

43

Пит Корнелис Мондриан (1872–1944) — нидерландский художник, одновременно с Малевичем и Кандинским положил начало абстрактной живописи.

44

Brown (англ.) — коричневый.

45

Сунь Цзы — китайский военный теоретик и полководец, предположительно жил в VI, по другим источникам, в IV в. до н. э. Автор трактата о военном искусстве, о связи войны и политики, о факторе победы, о стратегии и тактике.

46

Стихотворение «Макавити» принадлежит Томасу Стернзу Элиоту (1888–1965), знаменитому англо-американскому поэту, лауреату Нобелевской премии 1948 г.

47

Перевод С. Я. Маршака.

48

Здесь у автора непереводимая игра слов: manslaughter (англ.) — «непредумышленное убийство» и man's laughter (англ.) — «человеческий смех» в устной речи звучат одинаково.

49

Cor anglais (фр.) — английский рожок.

50

Двенадцатая ночь — 6 января, двенадцатый день после Рождества и последний день рождественских святок.

51

Миллион леев (англ.).

52

Execution (англ.) — это и «экзекуция, казнь», и «исполнение или выполнение чего-либо».

53

Cute (англ.) — прелестный, привлекательный, миловидный.

54

Sham pain (англ.) — здесь это выражение можно перевести как «симуляция боли».

55

Моя сладкая любимая детка, я вовсе не хотел огорчать тебя (англ.).

Content

Джоанн Харрис
Мальчик с голубыми глазами

Часть первая Синяя

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Часть вторая Черная

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Часть третья Белая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Часть четвертая Дым

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Часть пятая Зеркала

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Часть шестая Зеленая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Примечания